Наталья Солнцева

Портрет кавалера в голубом камзоле

Дорогой читатель!

Книга рождается в тот момент, когда Вы ее открываете. Это и есть акт творения, моего и Вашего.

Жизнь – это тайнопись, которую так интересно разгадывать. Любое событие в ней предопределено. Каждое обстоятельство имеет скрытую причину.

Быть может, на этих страницах Вы узнаете себя. И переживете приключение, после которого Вы не останетесь прежним…

С любовью, ваша

Наталья Солнцева

Все события и персонажи вымышлены автором. Все совпадения случайны и непреднамеренны.

Глава 1

«…любое из движений,

Которые снуются в полумраке,

Подчинено таинственной игре

Какого – то неведомого бога…»

(Хорхе Луис Борхес)

Конец XIX века. Усадьба Останкино.

Рабочий Иван Тюнин, предки которого были крепостными у графов Шереметевых, ненавидел это поместье. Должно быть, еще его деды и прадеды гнули тут спину на господ, а теперь и ему приходится. Хотя и не рабская у него доля, все же живет он в жестокой бедности, трудится с утра до вечера, потом соленым обливается…

Иван копал землю лопатой, – размеренно, привычно, отбрасывая грунт в сторону и углубляя яму рядом с фундаментом восточного флигеля, который требовалось укрепить. В перерывах бегал с жестяным ведром по воду к колодцу позади двора, пил, отдуваясь, плескал в серое от пыли лицо.

Копать было тяжело. Лезвие лопаты натыкалось то на камни, то на ржавые железки, то на гнилые доски…

– Мать честная! – воскликнул Иван, заглядывая в раскоп. – Кажись, могилка…

Он отпрянул и перекрестился. Орудие его в самом деле разрушило трухлявый гробик, годящийся разве только для малолетнего ребеночка. В земле, между обломками гроба, желтели крохотные косточки.

– Мать честная… – шепотом повторил рабочий и наклонился ниже.

Среди косточек что-то блеснуло. Может, нательный крестик? Иван сунул заскорузлые пальцы в могилу, нащупал твердую круглую штуковину, достал и очистил от темного налета.

– Кольцо… небось дорогущее…

Кольцо было массивным, с каким-то знаком и гладким красным камнем в середине. Кто и зачем положил его в детский гробик? Вероятно, безутешная мать или скорбящий отец…

Иван воровато оглянулся – нет ли кого поблизости – и сунул перстень в карман грязных холщовых штанов. Схватил лопату, поспешно зарыл косточки поглубже, бормоча под нос слова молитвы… словно прося прощения у маленького покойника.

Вечером по дороге домой подошла к нему горбатая нищенка в жалких лохмотьях.

– Тебе чего, старая? – окрысился Иван. – Копеечку подать? Нету… не заработал еще! Сам гол да бос…

– Выбрось кольцо, Ванька! – злобно прошипела горбунья и погрозила ему клюкой.

– Тю-ю… ты кто такая, чтобы мне указывать?

– Выбрось кольцо в колодец позади усадьбы! Иначе сам туда нырнешь…

– Пошла прочь!

Только он замахнулся на нищенку, а ее уж и след простыл. Исчезла, будто растворилась в воздухе. Боязно стало Ивану, по телу дрожь прокатилась, аж зубы застучали. Откуда горбунья про кольцо узнала? Никак, подглядывала за ним, старая кляча?

Всю ночь он ворочался на лежанке за печью, ломал голову, как бы повыгоднее сбыть драгоценную находку. А поутру отправился в Москву, к знаменитому скупщику краденого на Хитровом рынке.

Тот долго вертел в руках кольцо, потирал затылок, думал.

– Ладно, беру. Сколько просишь?

Иван назвал баснословную, по его разумению, сумму. На удивление, скупщик не торговался и сразу выложил денежки. Не веря своему счастью, рабочий поспешил в трактир, – пить, закусывать, хвалиться неслыханной удачей.

На следующий день перстень был продан почтенному господину по имени Максим Карлович Геппенер. У того глаза загорелись при виде вещицы…

– Слыхал я, вы такими штуками интересуетесь. Решил шепнуть знакомому человечку.

– Где взял? – спросил Геппенер у скупщика.

– Один мужичонка в Останкине откопал. Там фундамент господской усадьбы укрепляют, он и нашел. Темный мужик, невежда…

– Беру. Сколько?

Барыга запросил втрое больше того, что заплатил Тюнину. Господин кивнул, рассчитался и, довольный, похлопал его по плечу.

– Ты помалкивай, милейший, какую вещь в руках держал и кому продал. Понял?

– Как не понять? Моя коммерция огласки не любит…

– Вот и хорошо.

Максим Геппенер был известным в Москве архитектором, выполнял муниципальные городские заказы. Тем же вечером, сидя в своем кабинете, он пристально рассматривал в лупу купленный перстень…

Ночью ему не спалось. Он оделся и вышел прогуляться по пустынным улицам, освещенным газовыми фонарями. Из темной подворотни ему под ноги метнулась косматая старуха в лохмотьях, похожая на ведьму. И предупредила, чтобы он как можно скорее избавился от нового приобретения.

Через пару дней на заднем дворе Останкинской усадьбы, в колодце, землекопы обнаружили труп Ивана Тюнина…

* * *

Подмосковье. Деревня Черный Лог. Наше время.

В январе, несмотря на холода и снежные заносы, Глория решилась на переезд в купленный накануне Нового года дом.

Купчая была оформлена нотариусом фирмы «Зебрович и партнеры», которую основал ее покойный муж. Глория настояла, чтобы продавец получил полную стоимость дома, определенную экспертами по оценке недвижимости.

– Ты должен взять эти деньги, Санта, – потребовала она. – Иначе сделка не состоится.

Великан горячо протестовал, но Глория осталась неумолима.

– Или ты берешь деньги, или… ищи себе другого покупателя.

Предыдущий хозяин приучил Санту к беспрекословному повиновению. Поэтому тот смирился.

– Знай, что ты в любой момент сможешь расторгнуть наше соглашение, – втолковывала ему Глория. – Ты не раб и не обязан работать на меня. Если наше сотрудничество не придется тебе по душе, ты волен будешь уйти, переехать куда угодно… и сумма, вырученная за дом, послужит своего рода страховкой. Эти деньги поддержат тебя на первых порах, и если ты станешь распоряжаться ими экономно, то…

Санта не мог этого вынести.

– Ваши слова ранят больнее, чем ругательства и проклятия, – обиженно бубнил он. – Вы хотите прогнать меня? Лишить последней опоры в жизни? Отнять все, что придавало смысл моему существованию?

– Не говори глупости…

– Лучше убейте! – не унимался седовласый верзила. – Хозяин приказал мне служить вам, как я служил ему. Я не смею его ослушаться…

– Только-то? В таком случае я освобождаю тебя от всех обязательств и данных обещаний.

– Я ничего ему не обещал… Таково было его желание, которое я прочитал между строк завещания.

– Ты умеешь читать между строк?

– Пожили бы вы с мое рядом с таким человеком, как Агафон, и не тому бы научились.

– Пойми, – терпеливо объясняла Глория. – Я не собираюсь нарушать нашу договоренность. Ты останешься в доме на прежних правах… и будешь делать все то же, что и делал. Однако если вдруг тебе надоест твоя роль и твое положение, – ты сможешь беспрепятственно покинуть Черный Лог и жить так, как захочешь.

Санта чуть не плакал, готовый любыми способами доказывать свою преданность.

– Женщине нельзя одной в глуши! Разве вы управитесь с хозяйством? Отопление, сантехника… водяной насос… электричество… – заунывно перечислял великан. – А кто будет смотреть за машиной? Привозить продукты? Работать в саду?

– В конце концов, найму кого-нибудь.

– Из местных вы сюда никого калачом не заманите. Они этот дом за версту обходят. Хозяина все уважали… и боялись. Страх сильнее желания заработать!

– Ну, так в Москве желающие найдутся.

– Посторонних людей к себе приближать опасно, – возразил Санта. – Тем паче в дом пускать. Нынче каждый… себе на уме. В деревне хоть все на виду, а городские – темные лошадки…

Глория закатила глаза и развела руками. Видит бог, она сделала все, чтобы Санта не чувствовал себя обязанным прислуживать ей, как прислуживал Агафону. Тот имел физические изъяны, которых у нее, к счастью, нет. Она сама в состоянии о себе позаботиться. И денег у нее достаточно. За полгода после гибели мужа она сумела вернуть фирме «Зебрович и партнеры» прежнее финансовое благополучие. Теперь Колбин доверяет ей, как когда-то доверял покойному Анатолию[1], – их отношения потеплели и стали почти дружескими. Она ясно дала понять Колбину, что не претендует на руководство компанией. Бразды правления останутся у него, а Глория будет помогать советами. Такой опыт уже принес неожиданно хорошие результаты, и Колбин с радостью согласился. Разумеется, он постарался скрыть эту свою радость. Чтобы вдова бывшего компаньона не слишком задирала нос.

– Агафон посторонних не нанимал, – гнул свое великан. – Мы с ним обходились своими силами. Если что-то починить требовалось, я сам это делал. У меня же золотые руки! Водка-злодейка мою душу чуть не сгубила, а хозяин меня спас. Не позволил на дно жизни скатиться… Вы с него пример берите, Глория Артуровна! Он не зря в захолустье поселился, от людей подальше, к природе поближе. Здесь красота, покой… и тишина…

Великан разошелся: то Агафона превозносил, то себя расхваливал, пока Глория не потеряла терпение.

– А как же клиенты? Как же те люди, что приезжали сюда? Зачем Агафон с ними встречался? Жил бы себе припеваючи в тишине и покое.

Санта смущенно отвел глаза. Упоминание о странных занятиях Агафона до сих пор повергало его в растерянность.

– Будто вы не знаете, – сердито буркнул он, отворачиваясь в сторону и разглядывая узоры на обоях. – У хозяина планида такая была…

– Судьба, что ли?

– Ну да… судьба… Вот и вас она почему-то в Черный Лог забросила из столицы. Разве вы собирались в деревню переезжать?

– Нет… – честно призналась Глория. – Такого у меня и в мыслях не было.

– То-то!..

При этих словах Санта поднял вверх указательный палец и загадочно улыбнулся. А Глории стало невесело. Разве она думала когда-нибудь, что в двадцать восемь лет овдовеет?.. Что сама чудом избежит смерти?.. Что произойдет с ней нечто совершенно дикое, невероятное… о чем никому не расскажешь?..

Должно быть, это плата за чудесное спасение, которую взимают с нее ангелы-хранители. Или новый плен! Попала она, как в народе говорят, из огня да в полымя…

– Ладно… иди, Санта, – устало вымолвила она, опускаясь в мягкое кресло с высокой фигурной спинкой и гнутыми ножками, похожее на царский трон.

Глория сразу облюбовала его, и оно, кажется, тоже с радостью приняло ее в свои ласковые объятия. Для прежнего хозяина кресло было неудобным, – слишком громоздким. А для Глории – в самый раз. Она всегда мечтала о таком. Не зря же Агафон называл ее «моя царица»…

Образ карлика здесь в доме стал являться ей гораздо чаще. Этот странный человек с лицом принца и уродливым телом не успокоился, не угомонился в небытии… а продолжал докучать новой хозяйке своими саркастическими комментариями и зловредными фокусами. Он и после смерти продолжал довлеть над ее волей. Ему все удалось! Он навязал ей свое жилище, своего слугу, свои колдовские чары… и свою «планиду»…

– Тьфу ты! – тряхнула головой Глория. – Прочь! Сгинь…

В ту же секунду в проеме двери показалось румяное бородатое лицо Санты в обрамлении белоснежной шевелюры, подстриженной в скобку.

– Звали, хозяйка?

– О боже! – простонала она, прижимая ладони к горящим щекам. – За что на меня свалилась такая напасть?

Вечером прикатил из Москвы Роман Лавров – начальник охраны компании «Зебрович и партнеры». Поздравить с новосельем, поужинать вместе.

– Колбина не узнать, – сообщил он, внося в дом пакеты с продуктами. – Посвежел, помолодел и воспрянул духом. Понял, что без Зебровича бизнес не накроется. Кстати… как тебе удалось заслужить его доверие?

– Я просто делала то, что на моем месте делал бы любой толковый менеджер.

– Но ты никогда…

– Да, раньше я не интересовалась ни финансами, ни бухгалтерией фирмы, – не было нужды. Этим занимался мой муж. Теперь кое-что изменилось, если ты помнишь…

Глории не хотелось обсуждать ни отношения с Колбиным, ни свои деловые успехи. Она сама не могла объяснить, как сумела не только удержать компанию на плаву, но и добиться получения прибыли. Откуда ни возьмись, ей в голову приходили идея за идеей. Она отправилась к Колбину, – сначала тот и слушать не желал вдову. Но Глория преодолела его скепсис. Он рискнул запустить предложенный ею проект и… о чудо! Все прошло как по маслу…

«Деньги не любят суеты и натужных усилий, – неустанно повторяла она. – Отпустите ситуацию и пожинайте плоды».

«Легко у вас получается, Глория Артуровна!» – сомневался бывший заместитель ее мужа, а ныне глава компании.

«Вы предпочитаете трудности, Петр Ильич?»

Разумеется, он желал бы зарабатывать много и без лишних усилий. Но разве это возможно? Разве не упорный труд – основа жизненного благополучия?

Невольно вспоминая покойного компаньона, Петр Ильич вынужден был признать, что тому все давалось играючи. Бывают же везунчики?! Баловни фортуны!

В ответ на это перед его глазами вставала картина страшной гибели Зебровича, – искореженный «мерс», окровавленное тело, – и Колбин тут же корил себя за неуместную зависть. Стыдно…

Компаньон, который заправлял бизнесом, умер в результате аварии, и Колбин остался один на один с банками, партнерами и непредсказуемым кризис – ным рынком. Не ощути он себя утопающим, ни за что не схватился бы за соломинку в лице вдовы Зебровича. А так… обстоятельства вынудили.

Надо признать, после случившейся трагедии Глория стала другой. В ней изменилось все, – от манеры одеваться до фамилии. Она прекратила флиртовать со всеми подряд, транжирить деньги и глупо хихикать.

Но человек не в состоянии полностью перекроить себя. Должно быть, Колбин был несправедлив к Глории. Он имел о ней предвзятое мнение. Пришло время пересмотреть старые подходы.

Из яростных противников они постепенно превратились в добрых приятелей.

Она обезоруживала Колбина своей невозмутимой доброжелательностью и дельными советами. Где та капризная избалованная гламурная дамочка, бесившая его своими дурацкими выходками? Глория, которая недавно путала дебет с кредитом, вдруг обнаружила недюжинные способности к бизнесу. Правда, это были чисто интуитивные подсказки… но игра стоила свеч. Колбин отважился на эксперимент и не пожалел.

Временами его посещала смутная догадка, что не все чисто с этой «прекрасной вдовой». Однако в чем именно закавыка, он понять не мог. Может, вся хитрость в перемене фамилии?

Тот же вопрос волновал и Лаврова. Он даже заинтересовался генеалогическим древом Голицыных. Неужто Глория в самом деле княжеского роду-племени?..

Подтвердить это, равно как и опровергнуть, оказалось не просто. Голицыны дали многочисленное разветвленное потомство, и проследить все линии рода не представлялось возможным. Не хватало сведений о десятках представителей княжеской фамилии, которые ведь тоже сочетались браком, рожали детей…

Кроме того, появились однофамильцы, которые вообще не имели отношения к родословной Голицыных. Разбираться в сей путанице Лавров не стал. Лень, да и времени жалко. Какая ему разница, из тех самых Голицыных отец Глории или нет? Главное, она больше не Зебрович. Она вернула себе девичью фамилию и этим поступком как бы отмежевалась от своего прошлого.

Лавров ревновал ее к мужу, когда тот был жив, а теперь, когда она овдовела, продолжал ревновать к кому-то неведомому… кто мог появиться на ее пути и кем она могла увлечься. По сути, ревность к несуществующему мужчине – фантому, созданному воображением Лаврова, – казалась сумасшествием. Но тем не менее…

Смешно сказать, он ревновал Глорию даже к бывшему хозяину дома, в котором она поселилась! В доме витал дух чертова карлика, – то ли колдуна, то ли безумца, выдававшего себя за мага и прорицателя. Хотя… после мучительного самокопания Лавров пришел к выводу, что каждый человек по-своему безумен. Он тоже не исключение. Разве его отношения с Глорией нормальны? Вернее, никаких отношений еще и в помине нет, а ревность уже гложет. Закрутить с хозяйкой служебный роман было бы дурным тоном. А иного не получится. Она – совладелица фирмы, он – подчиненный. Правда, между ними завязалась взаимная симпатия… даже дружба. Опять-таки – странная дружба. Он любит Глорию… она позволяет ему проявлять свои чувства. Умеренно. Чуть только у Лаврова закружится голова, ему тут же укажут его место. Тактично, корректно… и оттого еще более оскорбительно.

Он не понимал ее. Она не искала взаимопонимания. Принимала нелепые решения. Совершала несуразные поступки. Каким ветром Глорию занесло в Черный Лог? Променять светскую жизнь на прозябание в деревенской глуши… Да она здесь засохнет от скуки!

Лавров до последнего наделся, что Колбин не даст ей денег на покупку дома. Однако полученные благодаря вдове дивиденды вынудили его раскошелиться.

– Ты не будешь бояться жить здесь? – спросил начальник охраны, разглядывая гобелены со сценами королевской охоты.

– Санта не даст меня в обиду.

– Я не это имел в виду. Сама атмосфера тебя не гнетет? Ты почти ничего не поменяла, – ни мебели, ни обоев… ни люстр…

– Зачем? Меня все устраивает.

– По комнатам не бродит тень карлика?

– Пока видеть не доводилось, – солгала она.

Глория собиралась сегодня заночевать в доме первый раз, и Лаврову было это известно. Он нарочно пугал ее. Вдруг попросит остаться?

Она не попросила.

На ужин великан запек гуся с яблоками и подал красное вино из запасов Агафона. Молчаливый и насупленный, он с проворством вышколенного официанта накрыл на стол.

– Ты сносно готовишь… – похвалил его стряпню Лавров.

Слуга не удостоил гостя даже взглядом. Он старался угодить хозяйке, а на Лаврова ему было наплевать.

– Я не считаю Санту надежным охранником, – заявил Лавров, когда тот удалился. – И вообще, зря ты отказалась от камер наружного наблюдения.

– Мне не нужны камеры. Агафон как-то обходился без них! И я обойдусь.

– Ну-ну…

Лаврова все раздражало. Вкусный ужин, отменное вино, отсутствие страха в глазах Глории и, главное, то, что она не просила его провести с ней первую ночь под крышей мрачноватого дома.

– Ей-богу, здесь свили себе гнездо призраки, – сказал он, поеживаясь. – Именно в таких жилищах они и селятся.

Глория пожала плечами.

– Решила похоронить себя в этом медвежьем углу?

– Наоборот, начинаю новую жизнь, – возразила она.

– Неуютно мне тут, – признался Лавров. – Поеду, пожалуй… Спасибо за угощение.

Хозяйка не стала его задерживать…

Глава 2

Москва.

Господин Зубов, глава инвестиционной компании «Крез», изучал рейтинги ценных бумаг. В его кабинете на седьмом этаже офисной высотки все напоминало контору старого английского банка, – чопорность и умеренный комфорт. Строгая мебель, минимум технических средств, темные кожаные диваны, мягкие шторы вместо новомодных жалюзи. Из окна открывался живописный вид на Замоскворечье.

Зубов устало потер переносицу и откинулся на спинку кресла. Он прикинул, сколько денег нужно изъять из оборота, чтобы достроить наконец свое загородное поместье, и ужаснулся. Сумма вышла приличная. Наверное, он слишком размахнулся. Надо бы пересмотреть смету, ужаться. А не хочется! Приятно чувствовать себя барином… покровительствовать искусству, жертвовать на благотворительность, пополнять коллекцию живописи…

– Ох-хо-хо… удовольствия нынче недешевы… особенно интеллектуальные, – пробормотал он и погрузился в размышления.

Было слышно, как тикают подаренные на юбилей часы с алмазной россыпью вокруг циферблата. Эти часы, сделанные на заказ, преподнесли ему сотрудники компании вскладчину. Неужели ему стукнуло сорок пять? Уже сорок пять! Время неумолимо…

Кажется, только вчера он окончил университет, работал инженером на подмосковном заводе… попал под сокращение, махнул в столицу, увлекся биржевой игрой. Ему везло. Первые деньги прокутил, – снял деревянный дом в деревне и неделю пьянствовал с друзьями. Дом был просторный, из крепких бревен, с настоящей русской печью. Стол ломился от деликатесов. Французский коньяк закусывали черной икрой, шампанское плескали в парной бане на каменку вместо травяного отвара, потом выскакивали голые на мороз, катались в снегу… Привезенные из города «девочки по вызову» развлекали хмельную компанию стриптизом и интимными услугами за счет Зубова, пока тот не остался без копейки. Было не жаль бездарно потраченных баксов. Легко пришли, легко ушли…

Именно с той ошалелой попойки и началась его коллекция. Хозяин, у которого Зубов снимал дом, предложил купить у него картину. Старинное полотно, работу крепостного художника…

«Мы из потомственных купцов будем, – хвалился старик. – После войны от всего нажитого добра осталась только эта картина. Чудом уцелела. Восемнадцатый век! Истинно говорю! Гляди, какие трещинки по краске пошли… За нее знаешь, какие деньжищи в антикварном магазине отвалят?»

«Так и неси ее в антикварный магазин… – едва ворочая языком, отвечал Зубов. – У меня, папаша, карманы пустые! Раньше надо было предлагать…»

«Не… – упрямо качал головой тот. – В магазин не понесу. Тебе хочу продать! Приглянулся ты мне…»

«Тогда даром давай картину, старик…»

«Даром не получишь, – рассердился хозяин. – Ишь, губу раскатал! Даром ему подавай…»

«Ну, нет так нет…»

Зубов во хмелю даже не разглядел толком полотно и почти сразу забыл о нем. Однако хозяин на прощанье напомнил ему о своем предложении.

«Когда опять разбогатеешь, сынок, приезжай, – со слезами в голосе вымолвил он. – Картина тебя ждать будет. Не собирайся долго. Боюсь, помру… и не увидимся боле. А картину кто-нибудь чужой к рукам приберет. Не простая она… не тут ее место…»

После того кутежа Зубова от спиртного отвернуло. Перебрал сильно, месяц даже запаха алкоголя не переносил. Потом попустило.

Мысли о «картине крепостного художника» крепко засели у него в голове. Вдруг и правда антикварное полотно? Находят же картины баснословной стоимости на чердаках и в кладовках, среди никчемной рухляди? А он свое счастье сдуру проворонил!..

Очередная успешная биржевая операция принесла Зубову немалую прибыль, и первое, что он сделал, – отправился в ту самую деревню. Страшился, опоздает, не застанет старика в живых. Но тот сидел во дворе, словно поджидая дорогого гостя… Кинулся навстречу, лобызаться. Прослезился от радости.

«Это ты, сынок! Я знал, что приедешь…»

«Давай картину, папаша. Не передумал еще продавать? Я деньги привез».

«Деньги… хорошо… – кивал седой головой хозяин. – На похороны мне хватит?»

«Хватит и еще останется. Я нынче щедрый!»

Старик метнулся в дом и вынес замотанное в чистую холстину полотно.

«Бери, сынок… Увидишь, она тебе службу сослужит! Береги ее… никому не показывай…»

«Это почему?»

«Сам поймешь…»

«Хитришь, папаша? Зря! Я к тебе со всей душой…»

Дед спрятал деньги в карман широких штанов и сразу потерял к гостю интерес. Заскучал, пригорюнился.

Зубов стоял посреди двора, переминаясь с ноги на ногу. Ждал, что старик его в дом пригласит, медом угостит, чаем из родниковой воды. Но тот сел на скамейку и застыл, словно истукан. Иди, мол, мил человек, откуда пришел.

Зубов вздохнул, взял картину под мышку и зашагал к своей подержанной иномарке. В ту пору он только такую машину мог приобрести. И на нее все косились с завистью…

Теперь-то он на роскошном внедорожнике разъезжает, – серебристом «лексусе». А былого счастья уже не испытывает. Годы, возраст… привычный достаток. Ничем его не удивишь, ничто ему не в диковинку.

Зубов встал из-за стола и подошел к окну, залюбовался белыми крышами домов, церковными маковками, облитыми закатным солнцем.

А ведь та картина всю его жизнь перевернула, исковеркала. Или, наоборот, одарила невероятно…

Зубов вспомнил, как дома развернул полотно, водрузил на письменный стол и долго смотрел на него в недоумении. Портрет и портрет… видно, что давний, – верхний слой краски потрескался от ненадлежащего хранения или просто от времени. На обратной стороне холста, – подпись автора, неразборчивая, размашистая. Не прочитаешь.

«Надул меня старый хрыч, – беззлобно подумал Зубов. – Всучил задорого обычную мазню. Не всякая живопись ценится, пусть даже и восемнадцатого века».

Поскольку тогда еще он был полным профаном в искусстве, то решил обратиться к музейному реставратору. Из любопытства. Благо, тот проживал по соседству и нередко перехватывал у Зубова деньжат до зарплаты. Семья у реставратора – семеро по лавкам, а государственное жалованье мизерное.

«Хоть плачь! – жаловался он Зубову. – Я бы кооперативную палатку открыл, да капитала нету. Вот, вынужден перебиваться… детишкам на молочишко. Стыдно просить, а что делать?»

«Ты бы, Аполлинарий Акимыч, с частными коллекционерами пообщался. Руки у тебя золотые, опыт накоплен, – спрос на твой труд непременно появится».

«Нет во мне коммерческой жилки, – сокрушался реставратор. – Не умею я себя рекламировать… А без этого нынче беда!»

«Как же ты собрался палатку открывать? Прогоришь ведь…»

«Прогорю, – понуро кивал незадачливый отец семейства. – Видно, судьба моя такая: влачить дни свои в нужде и бедности. Детишек только жалко…»

«Зачем же ты наплодил их, Акимыч?»

«На то не моя воля, – Божья! Сколько Бог дал нам с женой приплоду, столько мы и растим. Супруга моя – верующая, на грех не способная. И я с ней в том солидарен. Дети – наш крест. Господь терпел и нам велел…»

Такие весомые аргументы ставили Зубова в тупик. Он терялся и смущенно отводил глаза.

«Хочешь, я тебе работенку подкину?» – однажды предложил он реставратору.

«Какую? – нахмурился тот. – Грузчиком, ящики таскать? Не пойду. Мне руки беречь надо».

«Помилуй, брат, зачем же сразу грузчиком? У меня магазинов нет, и палаток я не держу. Мне тут картину подкинули старинную… в порядок ее привести требуется. Сможешь?»

«Попробую…»

«Ну так зайди ко мне в свободное время. Поглядишь, консультацию дашь… не обманул ли продавец. Правда ли, что полотно художник восемнадцатого века написал?»

«Ого! – загорелся Акимыч. – Восемнадцатый век? И сколько же с тебя взяли?»

Зубов, поколебавшись, назвал сумму. Не хотелось глупо выглядеть перед соседом, но выяснить истинную стоимость картины было интересно.

Реставратор его обнадежил.

«Если полотно не подделка, то почти даром тебе досталось, – заявил он. – Сегодня вечером приду. Ты когда дома будешь?»

«После девяти…»

На том и постановили.

К вечеру Зубов закрутился с делами, засиделся за биржевыми отчетами, и опомнился, когда совсем стемнело.

Сосед не забыл о своем обещании и поджидал его на лестничной площадке.

«Слушай, Акимыч, у меня из головы вылетело, что мы с тобой договорились встретиться, – извинился Зубов. – Может, наутро экспертизу отложим? Устал я. Мозги плавятся за целый день…»

«Утром я на работу иду. Это ты – вольная птица. А я, брат, служивый человек!»

«Давно ты тут стоишь?»

«Минут двадцать… Я тебе в дверь звонил, звонил, решил, что ты уснул. Хотел домой возвращаться…»

Зубову стало неловко за свою забывчивость.

«Ладно, заходи, Акимыч, – сказал он, пропуская соседа в квартиру. – Чаю хочешь?»

«Нет… меня жена ужином накормила. Давай сразу к делу. Где картина?»

Зубов провел его в гостиную и показал закрытое куском материи полотно.

«Вот…»

Странное волнение охватило его, когда Акимыч подошел к портрету и снял с него покров, – будто сию минуту на его глазах свершалось некое таинство.

Реставратор молча рассматривал картину, сначала просто так, а затем через лупу, которую принес с собой. Зубов с нетерпением ожидал вердикта.

«Тебя не обманули, – наконец изрек сосед. – Кажется, это действительно восемнадцатый век…»

«А что за художник? Известный?»

«Я бы не сказал…»

«Но ты можешь прочитать его фамилию?»

«Написано неразборчиво, – покачал головой Акимыч. – И главная ценность портрета не в этом…»

«А в чем?»

«Не торопи меня…»

Он долго и тщательно изучал картину с обеих сторон, и его глаза все больше разгорались.

«Кто изображен на портрете? – не выдержал Зубов. – Ты знаешь?»

«Полагаю, это старинная копия одного необычного полотна…»

«Копия?!! Я так и думал! О черт! – разозлился вдруг Зубов. – Копия! Меня надули!»

Реставратор не обратил на его возмущение внимания.

«Сомневаюсь, чтобы это был подлинник… слишком невероятно…» – бормотал он.

«Невероятно? Почему?»

Сосед оторвался от картины и поднял глаза на Зубова.

«Каким образом он попал к тебе? Где ты приобрел этот портрет?»

«Коммерческая тайна…»

«Вряд ли он уцелел после… после…»

«После чего? Не беси меня, Акимыч… говори толком!»

«Думаю, это все-таки копия… Подлинника никто не видел после войны с Наполеоном…»

Глава 3

Черный Лог.

Глории снова приснился сон, преследующий ее с детства, – бесконечная анфилада комнат, сияние люстр, распахнутые окна, темный сад… по аллеям прогуливаются короли и оборванцы, принцессы и простолюдинки… нагие влюбленные обнимаются в увитых плющом беседках… за ними подглядывает угрюмая смерть с косой…

– А-а! – Глория с криком проснулась и села на постели.

Она поселилась в той самой комнате, где когда-то ее держали пленницей[2]. У кровати на стене – тот же гобелен «Русалочья охота», как называл его предыдущий хозяин дома, карлик Агафон. Здесь, в этой комнате, она впервые его увидела. И поразилась вопиющему контрасту между красотой его лица, изысканностью манер и отталкивающим безобразием фигуры. Могучие плечи и короткие кривые ножки, длинные обезьяньи руки, висящие вдоль непомерно массивного туловища. Поначалу она приняла его за горбуна. Ее ввели в заблуждение бугры мышц на спине уродца.

Глория вздохнула и вспомнила слова карлика о мудрости. Женщины не умеют любить мудрость, они непременно влюбляются в мудреца…

– Ты был прав, тролль… – прошептала она, прижимая ладони к горячим со сна щекам. – О, как прав!..

Напротив кровати украшал стену другой гобелен, – «Встреча царя Соломона с царицей Савской», – пышная придворная сцена, где мужчина и женщина застыли в преддверии чего-то куда более значительного, чем обыкновенный прием во дворце владыки Иерусалима.

Распущенные локоны царицы позолотил рассветный луч, мазнул розовыми отблесками драгоценную корону царя. Глория поняла, что наступило утро… и солнце светит не в знойном Израиле, а за окнами ее спальни.

– О-о-ооо! – простонала она, падая обратно на подушки. – Ужасный сон… Смерть с косой… Надеюсь, меня это не касается…

Она вспомнила, как умирающий карлик схватил ее за руку и вместе с последним пожатием передал ей свою колдовскую силу. Теперь она – сосуд, наполненный черт знает каким содержанием…

«Ты понятия не имеешь, чего от себя ожидать! – захихикал карлик прямо ей в ухо. – С тобой начнут твориться невообразимые вещи!»

– Бред, – выдохнула Глория. – Сущий вздор! В наше время такие штуки откалывают только в книжках по магии и фильмах на ту же тему. Я осталась прежней Глорией, несмотря на зловещие фокусы Агафона.

«Что же ты здесь делаешь? – язвительно осведомился он. – Почему взяла в услужение Санту? Почему обитаешь в жилище колдуна? Каким образом мы с тобой беседуем? А? Это уже явные признаки твоего нового состояния… Ты перерождаешься, моя царица!»

– Какие еще признаки? – возмутилась Глория. – Что ты несешь?

Вместо ответа в дверь кто-то поскребся.

– Кто там?

– Санта… – раздалось из коридора. – Можно мне войти?

– Я не одета.

– Тогда одевайтесь поскорее, госпожа Глория. К вам едут.

– Час от часу не легче. Кто едет?

– Не знаю, – откликнулся из-за двери великан. – Я видел машину из окна. Красный внедорожник. В деревне таких ни у кого нет.

– Ладно, если это ко мне…

Она не договорила, поспешно закрывшись в ванной. В доме Агафона было три спальни, и все с примыкающими к ним ванными комнатами. Очень удобно.

Стоя под душем, Глория лихорадочно размышляла, кто к ней пожаловал.

Ее утренний туалет раньше, в бытность женой бизнесмена, занимал не менее часа. Теперь она управилась за двадцать минут. Подсушила волосы, привела в порядок лицо, надела строгое платье черного шелка и вышла в коридор.

Санта уже поджидал ее там в своем неизменном спортивном костюме. С видом заговорщика он сообщил:

– К вам дама!.. Вернее, она приехала к моему хозяину… бывшему…

– Это знакомая Агафона? – удивилась Глория.

«Почему бы и нет? – ответила она себе. – Разве у Агафона не могло быть знакомых женщин? Возможно, не просто знакомых… Уродство одного из партнеров придает отношениям особый привкус. Извращенным людям для возбуждения порой требуется такое, что на трезвую голову не придумаешь…»

Ей стало стыдно за свои мысли, едва Санта заявил, что видит посетительницу в первый раз.

– В самом деле?

– У меня хорошая память на лица, – серьезно подтвердил тот.

– Где она?

– Я проводил ее в каминный зал… так было заведено при Агафоне. Но если вы прикажете…

– Не будем нарушать традиции. Она представилась?

– Нет…

С легким волнением Глория переступила порог зала. Он был обставлен в красных тонах. Вишневые шторы, такая же обивка мебели, розовый хрусталь люстр. В кресле напротив восьмиугольного столика сидела миловидная худощавая женщина лет тридцати. Увидев Глорию, она привстала…

– Простите, я… мне сказали…

Она смешалась и уронила на пол белые перчатки из тонкой кожи. Санта – неуклюжий увалень – с неожиданным проворством поднял перчатки и с поклоном подал даме. Агафон сумел привить ему галантные манеры.

– Спасибо… – еще сильнее смутилась та.

Она была одета с подчеркнутой элегантностью: белый шерстяной костюм, белые сапожки, белый шарф с длинными кистями. Волосы, забранные назад в аккуратный пучок, на лбу и висках выбивались из прически, вились маленькими темными колечками.

– Могу ли я видеть… Агафона? – выдавила она.

Очевидно, этот визит дался ей с трудом. Она не знала, как называть человека, к которому приехала за важной услугой. Что иное могло заставить ее ехать зимой по ужасным дорогам в такую глушь, как Черный Лог?

– Агафон умер, – сказала Глория.

– Как… умер? Что же мне теперь… Я так надеялась на его помощь…

Дама стиснула руки с красивыми длинными пальцами и перламутровым маникюром. На запястье сверкнул увесистый золотой браслет. Судя по внешнему виду, она явно принадлежала к обеспеченному сословию… хотя ее робость и замешательство выдавали в ней человека неуверенного в себе. Это была не бизнес-леди и не супруга новоиспеченного буржуа. Скорее, содержанка какого-нибудь богатея…

«Актриса! – вспыхнуло в сознании Глории помимо ее воли. – Которая сделала карьеру на деньги спонсора… и делит с ним не только славу, но и постель…»

Однако ей не доводилось видеть сидящую перед ней женщину на большом экране или в телевизионных сериалах. Наверное, та блистает в театре. На звезду эстрады она не похожа…

Поскольку Глория не относилась к заядлым театралкам, то не знала в лицо ведущих артисток. Несколько всплывших в памяти фамилий она отбросила.

В работу включился ум и сразу завел Глорию в дебри. Она решила положить этому конец самым простым способом и попросила гостью представиться.

– Полина Жемчужная, – неохотно вымолвила та.

– Ваш сценический псевдоним?

– Вы меня знаете? – изумилась дама. – А я вас, признаться, не припоминаю. Да, Жемчужная – мой псевдоним. Но имя настоящее.

Она нервно улыбнулась уголками губ. Вероятно, впечатлительная натура с неустойчивой психикой. Под ломаной линией бровей – темные печальные глаза. На скулах – пятна лихорадочного румянца.

– Какое у вас дело к Агафону? – мягко спросила Глория.

– Глубоко личное…

– Не могу ли я заменить его?

– Разве вы… впрочем, что я спрашиваю? Мне рекомендовали Агафона как… предсказателя. Он составлял гороскопы и… Скажите, это ведь грешно, обращаться к таким людям? Ну, в общем…

Глория обратила на гостью исполненный терпения взгляд.

– Вы набожны?

– Не очень… как все, наверное. Бегу в церковь, когда гром грянет…

– У вас неприятности?

– Не надо быть ясновидящим, чтобы догадаться, – с горечью сказала посетительница. – Сюда приходят не счастья пытать! Верно?

Глория кивнула.

– Если вы боитесь греха, вам не стоило приезжать к Агафону.

– Я боюсь греха! Да, боюсь наказания Божьего! – пылко, словно на театральной репетиции, воскликнула Жемчужная. – Но еще больше меня страшит неизвестность…

– Вы хотите узнать свою судьбу?

– Не свою… ребенка!

– У вас есть ребенок?

Никакого ребенка рядом с этой молодой женщиной Глория не видела. Жемчужная взяла себя в руки и подняла на нее измученные душевными терзаниями глаза.

– Если вы можете заменить Агафона, то не должны задавать мне вопросов.

Она была права. Вряд ли карлик черпал сведения из разговоров со своими клиентами. Они приезжали, чтобы найти у него ответы на наболевшие вопросы…

– Конечно.

– Пожалуй, я доверюсь вам, – решилась гостья. – У меня нет другого выхода. Я должна знать, иначе…

* * *

Москва.

Лавров отдавал себе отчет, что, когда Глория переедет в Черный Лог, они будут видеться реже. Она не нуждалась в его постоянной опеке, как раньше.

В течение полугода после смерти ее мужа они находились бок о бок, – Глория спасала бизнес от банкротства, Лавров обеспечивал ее безопасность. Теперь нужда в его услугах и присутствии отпала. То есть он продолжал исполнять обязанности начальника охраны компании «Зебрович и партнеры», но перестал быть личным телохранителем вдовы.

«Ты перестала мне доверять? – однажды спросил он. – Я больше не нужен?»

«Только тебе известно о золотом диске[3]… – потупившись, обронила она. – О месте его хранения. Я рассчитываю на твою помощь, в случае чего…»

«Издеваешься?! Где я, а где ты? – взвился Лавров. – Из Москвы до твоей деревни два часа езды… при благоприятных обстоятельствах. Пока я доберусь, может произойти все, что угодно! В таком захолустье даже сотовая связь не берет!»

«Со мной же Санта…»

Она полагалась на бестолкового увальня, словно тот был специально обученным охранником. Впрочем, надо отдать должное покойному Агафону, – он основательно натаскал Санту. Но сможет ли слуга действовать в непредвиденной ситуации?

Всю критику Лаврова Глория если не отметала, то выслушивала с изрядной долей скепсиса.

«Мной никто не интересуется, и слава Богу! – повторяла она. – Надеюсь, дом Агафона послужит мне хорошим убежищем. Он предвидел, что я поселюсь здесь».

Лавров только сопел, подавляя приступ справедливого, по его мнению, гнева. Чертов карлик и с того света диктовал условия. А они, живые люди, вынуждены ему подчиняться. Абсурд!

В такие минуты его захлестывала бессильная ярость. Глория продолжает водить его за нос. При жизни ее мужа у Лаврова не было никаких шансов на взаимность. Когда она овдовела, у него появилась надежда. Но с каждым днем эта надежда таяла.

«Я столько сделал для нее, а она… – сокрушался начальник охраны. – Без меня ей пришлось бы туго. Я спас ее! Помог выпутаться, избежать опасности. Где же заслуженная благодарность?..»

На самом деле ему не нужна была ее благодарность. Он хотел любви. Лишившись мужа, Глория оплакала потерю и как будто успокоилась. Однако женщине – тем более такой красивой и умной – нельзя без спутника. Ей необходима поддержка, верный человек рядом. Должна же она оценить его преданность и старания.

«Наверное, я тороплюсь, – осаживал он себя. – Пусть пройдет время. Рано или поздно загородная жизнь наскучит Глории. Чем ей развлекаться в деревне? Читать? Флиртовать с местным мужичьем?»

– Э, э, э, друг, – вырвалось у Лаврова. – Притормози. Не впадай в снобизм, который так тебя раздражает в других…

Он сообразил, что говорит сам с собой, и осекся. Навестить Глорию, что ли? Узнать, как дела? Как ей живется на новом месте? В чужом доме, полном странных вещей странного хозяина…

Лавров вспомнил трехглавого пса Цербера в подвальном помещении, где карлик держал свои колдовские атрибуты, и содрогнулся. Фигурка злобного стража адских врат словно пронзила его насквозь красными глазками. Бр-ррр…

Проблемы потусторонней жизни раньше не занимали начальника охраны, но с некоторых пор…

– Так, все! Хватит! – буркнул он, вставая из-за стола и разминая затекшие мышцы. – Лучше найду обыкновенную покладистую деваху, женюсь, начну семейную жизнь… ребенка заведу, как все нормальные люди…

Поток его сумбурных мыслей прервал Колбин. Он бесцеремонно ввалился в кабинет и с ходу ошарашил Лаврова заявлением:

– Хочу проведать нашу безутешную вдовушку. Отвезешь меня? Взгляну на ее загородный коттедж, с новосельем поздравлю! Я и подарочек приготовил… Ты чего вытаращился, Рома? Я что-нибудь не то говорю?

– Да нет…

– Тогда жду тебя внизу. Возьми служебный джип. Я слышал, госпожа Голицына чуть ли не в лесную чащобу забралась. Голицына! – фыркнул он. – Каково?! Едва муж преставился, она фамилию сменила. Вот бабы! Не женись, Рома…

Сам Колбин был убежденным холостяком. По слухам, предпочитал менять молоденьких любовниц и жить в свое удовольствие. Начальник охраны подозревал, что бывший заместитель Зебровича неравнодушен к Глории. Иначе откуда такая непримиримая вражда? Которая нынче сменилась приятельскими отношениями.

Лавров не верил в искренность Колбина. Глория, кажется, тоже не принимала его «симпатию» всерьез. Примириться с вдовой компаньона Колбина заставила жестокая конкуренция на рынке и собственная несостоятельность. Полное отсутствие креативных идей поставило его перед выбором: крах фирмы или оправданный риск. Он решился на второе и не прогадал.

«Я хороший скакун, – признавал Колбин. – Мне нужен грамотный жокей, и я приду к финишу в числе первых».

Самолюбие не затмевало Колбину разум, поэтому с ним можно было иметь дело. Неудачная попытка применить в бизнесе каббалу[4] сделала его зависимым от начальника охраны. Между ним и Лавровым возникла постыдная тайна, которую первый старался забыть, а второй делал вид, что забыл.

Колбин с удовольствием уволил бы Лаврова к чертовой матери. Однако он понимал две вещи. Вряд ли ему удастся добиться на это согласия Глории, которая владела половиной бизнеса. И сор из избы выносить не стоит. Обиженный Лавров распустит про него идиотские слухи, опозорит и превратит в посмешище. Попробуй потом отмойся.

Вот и сейчас он скрепя сердце смотрел на начальника охраны, который не спешил вскакивать и исполнять поручение, а чего-то выжидал.

– Давай, Рома, иди за машиной, – не повышая голоса, произнес Колбин, проклиная про себя наглого молодого человека.

Рослый подтянутый Лавров имел приятную внешность и явно выигрывал в сравнении с Колбиным. Тот при субтильном телосложении умудрился обзавестись брюшком, а яйцеобразная голова и лысина на макушке не добавляли ему шарма.

– Иду, иду, – фамильярно отозвался начальник охраны.

В его глазах читался язвительный вопрос: «А не подбиваешь ли ты клинья к вдове, дражайший Петр Ильич? Это будет выгодный брак. Ведь в случае смерти Глории ты сможешь наложить лапу на все ее имущество!»

Колбин почувствовал, что потеет от скрытого негодования, и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь…

Глава 4

Черный Лог.

Обстановка каминного зала произвела на посетительницу ожидаемое впечатление. Солнечные лучи преломлялись сквозь розовый хрусталь люстры и отбрасывали сияющие блики на бархатную мебель, бронзовые канделябры и пестрые гобелены. В нефритовой курильнице тлел сандал…

Глория не знала, каким образом должно было прийти к ней прозрение, и притворилась задумчивой. Ее мозг работал в усиленном режиме, но никаких данных по поводу ребенка сидящей напротив Полины Жемчужной в голову не приходило.

Похоже, дар предвидения ей от Агафона не передался. И что теперь? Извиниться перед актрисой и…

Внезапно в ее сознании возникла кровь… много крови… бледное запрокинутое лицо… белые стены…

– Вы… убили своего ребенка, – вырвалось у Глории прежде, чем она успела прикусить язык. – Убили его…

Дама отшатнулась, ее щеки побелели, а пальцы судорожно стиснули сумочку цвета слоновой кости.

– Нет… вы не можете…

– У вас были на то основания, – уже спокойнее добавила Глория. – С тех пор вас гложет раскаяние. Чувство вины. Но… вы поступили правильно. Вам не за что корить себя…

Откуда у нее брались эти невообразимые выводы, эти страшные слова? Словно внутри нее прятался невидимый подсказчик, который вкладывал фразу за фразой в ее уста, а она лишь послушно их озвучивала…

– Отец ребенка знает?

– Нет, – мотнула головой актриса. – Я скрыла от него свою беременность… Я хотела проверить! Видите ли… у плода выявили патологию. Мне предложили аборт, и я… согласилась. А как бы вы поступили на моем месте?

В ее голосе сквозило отчаяние. Глория обратила внимание, что на безымянном пальце ее правой руки нет обручального кольца. Жемчужная не замужем.

– Это был аборт, – с горечью произнесла она. – Но вы правы. Я убила своего ребенка…

Глория попыталась смягчить жестокий вердикт.

– Возможно, я неправильно выразилась… я имела в виду…

– Не утешайте меня. Убийство ничем нельзя оправдать! Бог дает жизнь, и только Он ее отбирает. Я совершила ужасный грех…

– Мужчина, от которого вы…

– Я не смогла ему признаться! В нашем роду уже случалось подобное…

– Синдром Дауна? – догадалась Глория.

Посетительница подавленно кивнула. Она не знала, что перед ней сидит врач, и приняла слова Глории за новое доказательство ее магических способностей.

– Мне следовало заранее обратиться за генетической консультацией… еще до зачатия. Почему я не сделала этого?! У меня случилось затмение ума! Вы понимаете? Я потеряла голову… обо всем забыла!

Глория старалась вызвать в сознании образ отца ребенка, однако безуспешно. Очевидно, процесс ясновидения не поддается контролю. Или она пока что не умеет им управлять.

– Мое положение тогда было двусмысленным… впрочем, оно и сейчас такое же…

– Отец ребенка не собирается жениться на вас?

– Вероятно, он бы сделал мне предложение, если бы… Нет… думаю, нет.

Госпожа Жемчужная обрывала фразы, предполагая, что собеседница понимает, о чем идет речь. Или же у нее была такая манера общения.

– Вам нужно выговориться, облегчить душу, – сказала Глория. – Вы ходите на исповедь?

– Я не смею… Кроме того, разве между человеком и Богом нужен посредник?

– Иногда да.

– Я не верю священникам! – запальчиво воскликнула актриса. – Где гарантия, что они… Не могу же я требовать от них конфиденциальности?

«Она боится шантажа, – догадалась Глория. – Значит, уже был прецедент».

– Вообще-то тайна исповеди существует априори…

– Скажите еще о врачебной тайне!

«Ее шантажирует… или шантажировал доктор, – констатировала Глория. – Бедная женщина. Мечется, словно птица в силках… Интересно, где она берет деньги, чтобы платить вымогателю? У своего покровителя?»

– Сколько вы заплатили доктору за молчание?

Актриса вспыхнула, – первым ее побуждением было все отрицать. Однако, осознав нелепость подобного поведения, она смирилась с неизбежным. Ей придется рассказывать обо всем. Ведь Глория сразу изобличит ее во лжи.

– Много…

– А требуется еще и еще?

– Я не знаю, что мне делать!

– Сначала вы отдали собственные сбережения, а потом… попросили взаймы?

– Да. Ненавижу просить, но… – Она расплакалась. – Какой стыд! Я не собиралась говорить об этом…

– Исповедь нужна не мне, а вам, – располагающе улыбнулась Глория. – Нельзя носить в себе горечь и боль.

Жемчужная пользовалась дорогой тушью, но слезы размыли тщательно нанесенную краску, и на щеках образовались темные потеки.

– У меня нет актерского образования, – начала она. – Зато есть природный талант. Моя бабушка окончила консерваторию, она сама ставила мне голос. Мне очень хотелось петь, но меня никуда не брали. Даже в рестораны. Кого сейчас прельстишь драматическим сопрано[5]?

«Вот оно что, – мысленно отметила Глория. – Она поет. Вероятно, оперетту… или кое-какие оперные партии. Ясно, почему о ней мало известно. Нынче широкая публика серьезной музыкой не увлекается. То ли дело „попса“ или „шансон“».

– Вы родом…

– Из Ярославля, – ответила Жемчужная. – У нас много церквей. После школы я стала певчей в соборном хоре. Наш регент[6] посоветовал мне выставить в Интернет ролик с исполнением оперной партии. Тогда это было в новинку. Я стеснялась, но он уговорил меня. Нашел человека, который помог сделать запись. Ролик вызвал неожиданный интерес. Меня пригласили на кастинг в Москву.

– Какой-нибудь музыкальный театр?

– Нет… частное лицо…

Она достала из сумочки носовой платок и промокнула глаза. На платке остались черные следы от туши.

– Он меценат? Покровительствует актерам?

– Да… это богатый предприниматель, тонкий ценитель искусства. Образованный, великодушный… Он решил создать собственный камерный театр и как раз набирал актрис для музыкальной труппы. Мое исполнение ему понравилось… Он предложил обучение за границей, в Италии. За его счет, разумеется. Для меня это был единственный шанс выйти на сцену… пусть маленькую, частную… выступать в концертах…

– И вы согласились.

– Могла ли я отказаться? Моя мечта осуществилась самым волшебным образом. Я была на седьмом небе от счастья! Родители предостерегали меня, но я их не слушала. Они боялись, что вместо выступлений я попаду в постель к своему спонсору, а потом – в заграничный бордель. Стану продажной девицей с оперным голосом. Пикантное дополнение к интимным услугам. Знаете, у обеспеченных мужчин – изощренные вкусы. Они уже не хотят платить за обычный секс.

– Такого с вами не случилось?

– Нет… конечно нет. Я на полгода уехала в Милан, брать уроки вокала. Со мной работали опытные педагоги. Они хвалили мой диапазон, тембр, но заявили, что оперной дивы из меня не получится. Я ведь окончила только музыкальную школу в Ярославле. Денег на продолжение образования не было. Бабушка занималась со мной дома, пока была жива. Мой удел – концертное исполнение. Об оперной сцене нечего и думать.

– Ваш покровитель был разочарован?

Актриса пожала плечами:

– Он оплатил мое обучение, и результат его удовлетворил. Я подавала надежды, а его маленький частный театр не шел в сравнение с настоящим храмом искусства. Мы оба поумерили свои амбиции.

«Он все-таки стал ее любовником, – подумала Глория. – Госпожа Жемчужная весьма дипломатично обходит вопросы о нем. Не хочет признаваться, что без постели не обошлось. Это от его ребенка она избавилась…»

– Что вы на меня так смотрите? – не выдержала посетительница. – Да, мы… полюбили друг друга! Это ведь не зазорно? Мое чувство благодарности переросло в привязанность, потом в страсть. Я выросла в деревянном домишке на окраине, с печным отоплением и без водопровода. А он показал мне, какой может быть жизнь! Все самое лучшее и приятное мне довелось испытать с ним. Что я видела до переезда в Москву? Нищету, вечные долги… В моей семье приходилось считать каждую копейку. Отец не пьет, но зарабатывает мало. Мама привыкла экономить на всем, – на еде, на одежде. Только здесь, в столице, я научилась носить красивые вещи, причесываться в салоне… у меня появились золотые украшения…

– Его подарки?

– Не без того. Разумеется, я сама зарабатываю. Мне платят приличное жалованье в театре. На все необходимое хватает.

– А на роскошь?

Жемчужная смутилась и залилась краской. Разговор давался ей тяжело. Хотелось бы сгладить кое-какие углы, но лукавить она не умела.

– Я принимаю его презенты… однако никогда ничего не прошу.

– Он старше вас…

– На пятнадцать лет, – кивнула она. – Для мужчины это зрелость.

Глория не то чтобы угадывала, – история провинциалки, которая приехала покорять Москву, была ей знакома. Похожий путь проделали многие.

– Вы меня осуждаете?

– Разве я имею право? – улыбнулась Глория. – Каждый сам строит свою судьбу.

– По крайней мере, я не лезу в чужую семью. Ни у кого ничего не отбираю.

– Он не женат?

Актриса покачала головой. Несмотря на нескромные признания, она держалась горделиво. Ее повадки отличались порывистой грациозностью, а осанка оставалась прямой, как у балерины. Очевидно, ее обучали не только пению, но и танцам.

– Его любили многие женщины, – уклончиво ответила она. – Но ни одна не завладела его сердцем. Он даже не разведен.

– Бережет свою холостяцкую свободу?

– Женитьба ничего не значит. Главное – искренние чувства, а не штамп в паспорте.

– Не спорю, – согласилась Глория. – Вы живете вместе?

– Он снимает для меня квартиру…

– В театре знают о ваших отношениях.

– Этого невозможно скрыть. Он очень увлечен сценой… зачастую присутствует на репетициях. Сам пробует играть.

– Лучшие роли, конечно, достаются вам.

– Да, – просто, без жеманства, подтвердила Жемчужная. – Он, как хозяин театра, имеет решающее слово. Хотя роли распределяет режиссер. Кроме концертов, мы ставим водевили, отрывки из пьес… а сейчас репетируем Шекспира.

– Ого! Что именно? – заинтересовалась Глория.

– «Антония и Клеопатру»…

– Но ведь там нет вокальных партий.

– Зато есть над чем работать. Я имею в виду играть. Мы все учимся актерскому мастерству.

– Царица Клеопатра досталась вам, не так ли? Другие актрисы, вероятно, завидуют.

Жемчужная не стала этого отрицать. Зависть царит в любом коллективе, а в театральном – особенно.

– И вы подозреваете, что ваши товарки прибегают к черной магии, дабы навредить вам.

– Раньше мне такое и в голову бы не пришло… но в последнее время…

Посетительница смешалась и замолчала, нервно комкая носовой платок.

– …с вами происходит нечто из ряда вон выходящее, – продолжила за нее Глория.

– Вот именно! Из ряда вон… Понимаете, дело не столько в шантаже… хотя и это ужасно. Мне напророчили смерть! Если я не уберусь из Москвы… то умру…

– За этим вы и пришли, сударыня. А как же ребенок?

– Шантажистка угрожает мне разоблачением. Она обещает рассказать отцу ребенка… что я… убила его. То есть… сделала аборт.

– У нее есть доказательства? Видеозапись?

– Естественно! – всплеснула руками Жемчужная. – Раз она решилась на такое! Но дело даже не в ней. Что меня ждет? Неужели пророчество сбудется?

Она умоляюще прижала ладони к груди. Вероятно, похожими жестами сопровождались ее реплики на сцене.

Глория понимала: ей устраивают проверку.

– Я заплачу вам! – пообещала актриса. – Мне сказали, сколько стоит сеанс у Агафона.

– Моя э-э… квалификация несколько уступает его мастерству. Но я попробую…

Глория прикинула, связаны ли между собой шантаж и угроза смерти. Ничего толкового в голову не пришло.

– Врач, который вымогает у вас деньги, – женщина… близкая к вам, – брякнула она наобум.

Посетительница вздрогнула и прикусила губу.

– Знакомая врачиха, – утвердительно кивнула Глория. – Враги обычно находятся в ближайшем окружении.

– Это… моя подруга… вернее, бывшая подруга. Зоя Шанкина…

– Вы делились с ней личными тайнами, а она предала вас?

– Мне не с кем больше было поделиться… во всей Москве. Я доверяла ей. Когда забеременела, обратилась к Зое. Она посоветовала сделать анализы и сказала мне, что ребенок родится дауном. Она гинеколог. Очень хороший специалист. Я решилась на аборт…

– Аборт делали у нее?

– Да… Господи! Зачем ей шантажировать меня? До сих пор не могу понять…

– Вероятно, она нуждается в деньгах…

– Мы познакомились в Италии, на экскурсии. Она отдыхала там, а я училась. Разговорились. Приятно было услышать родную речь в чужой стране. Оказалось, Зоя из Москвы. Не замужем… У нас оказалось много общих интересов, – любовь к музыке, к искусству древнего Рима… Казалось, мы искренне привязались друг к другу. Казалось… – повторила Жемчужная. – Я часто принимаю желаемое за действительное.

Она почти убедилась в способностях провидицы, каковой считала хозяйку этого дома. Ведь Агафон слыл настоящим магом: он умел проделывать такое… о чем человек, давший актрисе его адрес, говорил потупившись и шепотом. Преемница Агафона должна обладать недюжинным даром. Иначе не вызвалась бы помочь.

Полине, при ее набожности, было трудно решиться на визит в Черный Лог. Но ситуация не оставила ей выбора. Ее загнали в угол, довели до отчаяния…

«Проверку я выдержала, – сообразила между тем Глория. – Однако настоящее испытание для меня впереди…»

– Деньги, которые вы платили Шанкиной, дал ваш покровитель?

Жемчужная кивнула. К чему лукавить? Кто же, кроме него, располагал подобной суммой?

– Я не сказала ему, зачем мне столько денег…

– И он не спросил?

– Он благородный человек.

– Но в следующий раз вам будет сложно обращаться к нему за очередной ссудой.

– Да… я понимаю…

– Шантажисты не останавливаются на достигнутом. Им всегда мало. Легкий заработок – словно наркотик. Попробовал, и хочется еще.

Глория изрекала прописные истины. Вряд ли Жемчужная настолько наивна, что думает иначе. Она попала в капкан, из которого не вырваться.

– Огласка неприемлема?

– Я не уверена в его чувствах… – призналась актриса. – Достаточно ли сильно он любит, чтобы простить обман? Я должна была сразу предупредить его… сказать о дурной наследственности. Но я не собиралась рожать! Не думала, что забеременею… О боже! Я совсем запуталась… Я могу лишиться всего, чего добивалась! Остаться без работы, без жилья… Скажите, у меня будут еще дети?

Глория слегка растерялась. Как Агафон заглядывал в будущее? У нее нет ни малейшего понятия об этом.

Она вспомнила о хрустальном шаре из его мастерской в цокольном этаже. Может, предложить гостье спуститься туда?

«Опрометчиво, – предостерег ее внутренний голос. – Тамошняя обстановка совершенно обескуражит суеверную дамочку. Не стоит торопиться…»

Глория закрыла глаза и представила себе прозрачный шар, отливающий серебром. Внутри шара что-то клубилось, но никакой четкой картины не возникало.

Жемчужная, затаив дыхание, наблюдала за процессом. Перед поездкой она сняла золотой нательный крестик, освященный в обители, и теперь чувствовала себя беззащитной. Но с крестиком соваться в логово колдуна было еще страшнее.

«Господи! Прости мои прегрешения! – мысленно взмолилась она. – Я не ведаю, что творю!»

– Вы мне мешаете, – сказала Глория.

– Извините…

Перед Глорией вдруг промелькнули образы Клеопатры в золоченой короне и Антония с коротким римским мечом в руках…

«Игра воображения, – отмахнулась она. – Жемчужная упоминала о пьесе Шекспира… вот и…»

Мертвое тело в одеянии египетской царицы распростерлось на досках сцены и не желало исчезать… Антоний наклонился, вскрикнул и бросился за кулисы…

Глория открыла глаза. Гостья, с лицом белее своего костюма, в ужасе уставилась на нее.

– Что?.. – сдавленно спросила она.

– Не пугайтесь…

– Я никогда не стану матерью?

«Хуже, – едва не вырвалось у Глории. – Тебе грозит смерть!»

– Вам нельзя играть Клеопатру. Ни в коем случае…

Глава 5

Подмосковный поселок Летники.

Картинная галерея Зубова располагалась на втором этаже его большого загородного дома, – там поддерживался определенный температурный режим и влажность. Он старался приобретать подлинники. Выискивал по маленьким городкам и поселкам владельцев живописных полотен, которые не знали им цены. По дешевке Зубов не покупал, – считал обман ниже своего достоинства. Но и заоблачных сумм не предлагал. Картины из частных рук всегда нуждались в реставрации и редко принадлежали кисти знаменитых мастеров.

У одной дряхлой старушки, вдовы местного гравировщика, он купил изрядно попорченный портрет семейной четы, – помещика и его жены. Эксперты признали авторство крепостного живописца Аргунова[7]. Этим полотном Зубов особенно гордился.

Ему удалось собрать скромную, но интересную коллекцию, составленную преимущественно из работ русских художников восемнадцатого – девятнадцатого веков. Первый купленный у деревенского старика портрет занимал центральное место в галерее. Он помещался в специальном углублении в стене и был снабжен деревянными резными «ставнями». Зубов запирал их на замок и любовался картиной исключительно в одиночестве.

Он вообще редко водил своих гостей в галерею. Этой чести удостаивались немногие. О таинственном полотне ходили самые разнообразные и порой нелепые слухи. Зубов их не поддерживал, но и не опровергал. Говорили, что картина оказывает опасное влияние на владельца и каждый, кто на нее долго смотрит, становится чуточку не в себе. Сам Зубов якобы слегка тронулся умом… и на этой почве пустился в непомерные траты. Чего стоит его идея создать собственный театр. Затея дорогая, а необходимыми средствами господин Зубов не располагает. Хоть и назвал свою компанию «Крез[8]», но до богатств истинного Креза ему пока что далеко.

Завистники сплетничали за спиной Зубова, посмеивались и осуждали его. Однако с удовольствием посещали устраиваемые им спектакли и аплодировали голосу и таланту ведущей актрисы Жемчужной.

Ей приписывали роман с хозяином театра, что было в порядке вещей и никого не удивляло. До Жемчужной Зубов водил интрижки то с одной, то с другой танцовщицей или певичкой. Однако с появлением Полины присмирел и всецело отдался в ее изящные ручки.

Зубову было плевать на общественное мнение, – тем более, что жениться он до сих пор не удосужился и мог проводить время где угодно и с кем угодно. Он любил женщин, и те отвечали ему взаимностью. С Полиной поначалу тоже завязалась обычная интрижка, которая исподволь переросла в серьезные отношения. Зубов поклонялся ее таланту, хотя и не особо выдающемуся, но яркому, самобытному. Полина была не похожа на других актрис и украсила его театр своей драматической игрой и чистым, приятного тембра сопрано. Он придумал ей псевдоним с намеком, – Жемчужная. Она действительно, без преувеличения, являлась жемчужиной его труппы.

Его не смущали аналогии, проводимые придирчивыми интеллектуалами и саркастическими критиками.

«Что, возомнил себя этаким графом Шереметевым? – не преминул съязвить знакомый банкир. – Решил поиграть в мецената? Тебе, дружище, до Шереметева далеко, как и твоей певичке до знаменитой Жемчуговой. Чужую судьбу пытаешься на себя примерить? Рискованно, сударь. Шереметев был истинный барин, вельможа золотого екатерининского века. Богат несметно, блестяще образован. Не гнушался садиться в оркестр вместе со своими крепостными, исполнять партию на виолончели… сам репетировал с актерами. Роскошь у себя в поместьях завел невиданную, принимал коронованных особ. Празднества закатывал такие, что иностранные гости только глазами хлопали. Не обижайся, Валера, но твои потуги смешны! Картинную галерею вздумал завести… Три десятка полотен сомнительного качества, приобретенные у сумасшедших старух. Небось торговался с ними, как купец на ярмарке!..»

Банкир этот уже несколько лет сотрудничал с инвестиционной компанией Зубова: оформлял для него кредиты, когда не хватало денег для быстрых и финансово емких сделок. Зубову претила его неприличная прямота. Но терять надежного партнера было не выгодно. И он терпел, добродушно посмеиваясь…

В чем-то банкир был прав. История крепостной актрисы Прасковьи Жемчуговой и графа Шереметева запала ему в душу. Сильные натуры и сильные страсти всегда вызывали у него желание подражать, хоть в малом приобщиться к великому. Разве он, Зубов, не достоин пережить нечто подобное? Возвысить талант? Пробудить в сердце женщины неугасимую любовь? Самому загореться от ее пламени?

Он признавал, что если бы не портрет, быть ему обычным бизнесменом, – без всяких там театров, актеров и иже с ними. Старинное полотно пробудило в Зубове смутные грезы, погружая его в атмосферу безвозвратно ушедшего восемнадцатого века с его романтикой, блеском господ, нищетой рабов, с дворцовыми интригами и народными бунтами…

Должно быть, им руководило неосознанное стремление повторить неповторимое, когда он, в память о несравненной Жемчуговой, предложил Полине взять созвучный псевдоним. Он все-таки попал под влияние портрета.

Предположительно полотно принадлежало кисти крепостного, который был взят в Останкинское имение Шереметевых расписывать декорации к театральным постановкам. Молодому художнику, очевидно, разрешали посещать картинную галерею в большой зале дворца, где он мог часами сидеть и копировать работы прославленных живописцев. Вечером, когда всходила луна, юноша гулял по разбитым вокруг господского дома садам, вынашивая сюжеты будущих картин… или подглядывал за балетными девушками и певицами из хора. Их нежная красота возбуждала огонь в его крови, заставляла переносить на холст свое восхищение и желание… которые он не смел выразить иначе.

На заходе солнца в галерее становилось сумрачно. Темные портреты императоров в массивных золоченых рамах наводили на юношу почтительный страх. Дамы в шелку и кружевах с томной негой взирали на него… в их полуулыбках таилась печаль.

Случайно или преднамеренно выбрал он для копирования портрет кавалера в голубом камзоле? Или же написал его с натуры? Что было ему известно о тайнах этого места и этого дома, с невообразимой пышностью украшенного резчиками из Шереметевских вотчин? Позолоченная резьба веселила глаз: цветочные гирлянды, венки и чудесный орнамент. В анфиладе комнат повсюду – мраморные бюсты и фигуры богов и сатиров… бронза, хрусталь, фарфор, драгоценные вазы…

Слуги шептались, что вечерами по роскошным залам дворца бродит призрак горбатой старухи. Она предрекает смерть… Кто с ней встретится, тому конец. Говорят, сама Прасковья Ивановна видела вещунью в галерее. Та предупредила, чтобы она не играла сразу двух покойниц… не то станет третьей. Актриса ее не послушала. Она собиралась в Петербург, ведь Шереметеву пожаловали чин обер-гофмаршала, который обязывал его присутствовать при дворе…

Стоя за мольбертом, молодой художник вздрагивал от каждого шороха в тишине галереи, от каждого стука за спиной. Вдруг из густой тени вынырнет фигура косматой горбуньи, которая появлялась ниоткуда и так же загадочно исчезала?..

Зубов ясно представлял все это, как будто сам был тем крепостным живописцем. Он мог поклясться, что предметы хранят информацию о том времени, в котором они были созданы. Особенно предметы искусства.

Под воздействием ли портрета или по собственной склонности, он внезапно сделался заядлым театралом и решил создать свою труппу, – пусть маленькую, – чтобы ставить если не пьесы целиком, то наиболее выразительные отрывки из них. То же касалось и музыкальных спектаклей.

Театр его представлял собой арендованное помещение в Останкинском районе, где сцену от зрительного зала отделяла условная черта, а занавес и кулисы были сделаны по специальному заказу. Зубов не поскупился на декорации и гардероб, компенсируя таким образом скудость репертуара и непрофессионализм актеров. Опытные мастера сцены не шли к нему, а новички не обладали достаточными навыками. Правда, музыканты подобрались отменные. Хорошая живая музыка скрашивала посредственные постановки, и скоро небольшой зал стала заполнять публика. Зубов сам не ожидал, что в его театре будут аншлаги, – он занимался этим скорее для развлечения.

Его затея нашла и горячих поклонников, и безжалостных противников. Предназначенные для узкого круга концерты и представления одних восхищали, других возмущали. Как и в любом творческом коллективе, в театре Зубова появились таланты и завистники, начались склоки и борьба за первенство. Режиссер вынужден был считаться с пожеланиями хозяина, а тот отдавал предпочтение своей любимице Полине Жемчужной.

Зубов мечтал выстроить специальное здание для театра, но, подсчитав затраты, отказался от этой идеи. Одному ему проект не осилить, а искать инвесторов придется долго. Кого убедишь вкладывать в современное искусство? Прибыль под вопросом, зато хлопот хоть отбавляй.

«Думаешь, я не понимаю, почему ты выбрал Останкино? – подтрунивал над ним банкир. – Там все еще витает дух бессмертной любви! Останкинский дворец и театр были освящены чувствами графа к своей крепостной актрисе. Они оба были неординарными личностями, хотя и разделенными сословными предрассудками, но равными по внутренней силе. Однако Шереметев сумел преодолеть все барьеры. Тебе такие подвиги не по зубам, дорогой Зубов!»

Довольный каламбуром, финансист рассмеялся.

Его колкости заронили в сердце Зубова стремление доказать, что он не лыком шит, и если уж не графских кровей, то сыграть Гамлета или короля Лира ему по плечу. Не боги горшки обжигают.

Под страдальческим взглядом режиссера он попробовал себя в роли датского принца. Актеры отворачивались, хихикая. Даже осветитель не выдержал и прыснул при какой-то из реплик новоиспеченного Гамлета.

«Я вам лучше что-нибудь попроще подберу для начала», – деликатно предложил режиссер.

Зубов согласился. Посещая репетиции, он прикидывал, в какой роли не оконфузится… и остановился на Антонии. Побежденный римский полководец вызвал его сочувствие и понимание. Лучше покончить с собой, чем позор и насмешки. Он бы поступил так же.

«Я вам не советую браться за Антония…» – робко возразил режиссер.

«Что же мне, лакея играть прикажешь? – вспылил Зубов. – Или солдата, который всю пьесу молча стоит истуканом?»

Он добросовестно выучил текст и явился на репетицию. Клеопатру должна была играть его обожаемая Полина. Но та приболела. Вместо нее слова египетской царицы произносила другая актриса.

Зубов приосанился и с пафосом начал:

– Разлучены с тобой мы ненадолго, Клеопатра.

Я вслед спешу, чтоб выплакать прощенье…

При этих словах режиссер разрыдался, – лишь спустя минуту Зубов сообразил, что тот истерически хохочет…

* * *

Черный Лог.

Проводив гостью, Санта вернулся и доложил:

– Она уехала.

– Я беспокоюсь за нее… – задумчиво произнесла Глория.

Великан истолковал ее слова по-своему.

– У дамы внедорожник, – напомнил он. – Снега не так много. Проселок разъездили. Доберется.

Глория смотрела из окна и обратила внимание на марку и цвет машины. Вероятно, красный «мицубиши» – подарок покровителя госпожи Жемчужной.

Такой автомобиль стоит не дешево.

– Она сама за рулем. Без водителя.

– Зачем ей тащить сюда водителя? – пробурчал Санта. – Никто не афиширует визиты в наше тихое местечко.

Он скривился, и эта гримаса, должно быть, имитировала улыбку.

– Обед подавать? У меня жаркое поспело… и суп-пюре из тыквы.

– Как? – всполошилась Глория. – Уже обед?

– Хозяин всегда обедал рано. В полдень…

Глория привезла из своей московской квартиры несколько дорогих ее сердцу вещей, и среди них – часы с бронзовыми амурами. Они стояли на каминной доске. Ажурные стрелки действительно приближались к двенадцати. Неужели они с Жемчужной говорили так долго?

Санта перехватил ее взгляд.

– Время здесь течет иначе…

– В каком смысле?

Слуга пожал могучими плечами.

– Иначе и все. Оно то бежит… то едва тянется, а может вовсе остановиться. Агафон пользовался только песочными часами. Он говорил, что в их шуршании слышен голос вечности…

С этими словами великан неодобрительно покосился на толстощеких амуров.

– У Агафона был тонкий слух, – усмехнулась она. – Ладно, неси обед.

Глория с удивлением обнаружила, что проголодалась. Кажется, все в доме, включая распорядок дня, останется так, как было заведено карликом.

Суп-пюре из тыквы она пробовала в первый раз и пришла в восторг:

– А ты вкусно готовишь!

Санта расцвел, порозовел и стал точной копией Деда Мороза за трапезой. Глория настояла, чтобы они обедали вместе. Великан сначала упирался, но потом уступил. Женщина есть женщина… ей нужна компания.

– Жаркое тебе тоже удалось, – искренне восхитилась она кулинарными способностями слуги. – Если когда-нибудь тебе захочется от меня уйти, я дам тебе рекомендацию как искусному повару. Стряпня тебя прокормит.

– Не захочется.

– Не клянись! Не зарекайся!

Остаток дня она провела в мастерской Агафона. Изучала его бумаги, в которых черт ногу сломит… и любовалась коллекцией минералов. У стола поблескивал золоченой земной осью старинный глобус, куда Глория запрятала «формулу творения»[9]. По примеру покойного мужа. Анатолий был кем угодно, но только не дураком.

Глория с суеверным страхом обходила бархатный диван, на котором испустил дух бывший хозяин мастерской. Она не решилась бы на него сесть ни при каких обстоятельствах. Слишком свежи были в памяти те жуткие мгновения, когда он умирал, вцепившись в ее руку… а она дрожала как осиновый лист и истошно звала Санту…

Время в этом доме в самом деле то пускалось в галоп… то останавливалось. Она не заметила, как задремала в кресле. Сон длился несколько минут, а когда она проснулась и поднялась наверх, за окнами уже сгустилась тьма.

Что она пыталась понять, прикасаясь к предметам, собранным прежним хозяином? Хотела проникнуть в его мир? Зачем?..

– Вам звонили, – невозмутимо доложил Санта.

– Кто, Жемчужная?

– Ваш телохранитель, Лавров…

После стычки с начальником охраны великан упорно называл того «телохранителем». В этом прозвище проскальзывала издевка. По мнению Санты, Лавров не годился в охранники. Хлипок больно… жидковат. Разумеется, в сравнении с его собственными габаритами. Громадная фигура увальня и белоснежная седина делали его неким сказочным персонажем, который на деле вполне реально заботился о безопасности новой хозяйки.

– Что-то случилось?

– Они едут сюда. Лавров и еще один… э-э…

– Колбин! – сообразила Глория.

– Ага, он… Хорошо, что в кои-то веки связь сработала. А то бы нагрянули некстати. Вина достать из подвала?

– Непременно. У нас есть ужин?

– К даме полагается со своим угощением приезжать, – назидательно произнес Санта.

Он с достоинством удалился, а Глория отправилась «чистить перышки». Привела в порядок волосы, подкрасилась. Все-таки партнер по бизнесу в гости пожалует, надо принять…

Она переоделась в мягкие брюки и тунику. Санта в кухне гремел посудой. Глория сама порывалась приготовить маленькие бутерброды для шведского стола. Но слуга решительно воспротивился:

– Не женское это дело, кухня!

Такой подход пришелся ей по душе.

Санта отверг легкие закуски и предложил накормить мужчин как положено: мясом, картошкой и пирожными на десерт.

«Все происходит само собой… – напевал ей в уши карлик. – Пользуйся тем, что идет к тебе в руки…»

– А что ко мне идет?

«Не что, а кто! – хихикал над ней карлик. – Привыкай к своему новому статусу колдуньи и ясновидящей!»

– Ты издеваешься надо мной…

Глория опять поймала себя на том, что беседует с пустотой. Притом вслух. Этак Колбин примет ее за сумасшедшую и затеет процесс о недееспособности. Отберет бизнес!

«Куда ему без тебя? – нашептывал карлик. – Он же пойдет ко дну вместе с фирмой. Он собирается на тебе жениться, моя царица!»

– Жениться?

Санта вырос на пороге гостиной и громогласно изрек, подражая дворецкому:

– Приехали!.. Изволите звать?..

Глава 6

Колбин был здесь в первый раз. Дом произвел на него двоякое впечатление, – снаружи простой, внутри обставленный без всякого стиля, но с определенной направленностью, призванной ласкать глаз и будить воображение. Человек, устроивший свое жилище подобным образом, имел творческую натуру и… тугой кошелек. Это явно не Глория. Ее квартира на Шаболовке походила на сотни таких же квартир, принадлежащих среднему классу, – с евроремонтом и безликим дизайном.

– Без излишеств, но со вкусом, – одобрил Колбин интерьер приобретенного ею дома.

Глория не собиралась присваивать себе чужие лавры.

– Заслуга прежнего хозяина, – объяснила она. – Я почти ничего не меняла.

Глория не стала показывать постороннему мастерскую. Лавров уже все видел, а Колбина туда вести не обязательно.

За ужином, сервированным Сантой, разговор не клеился. Лавров отмалчивался, Колбин рассыпался в комплиментах хозяйке. Его поведение до того выходило за рамки обычного, что она с трудом сохраняла радушие и невозмутимость.

«Он заигрывает со мной! – поразилась Глория. – Ей-богу, заигрывает! Ай да Петр Ильич! Чем не жених для одинокой вдовы?»

– Ну и забрались вы, Глория Артуровна, в чащу лесную, – пытался острить глава компании. – Теперь к вам на санях ездить надобно. Или вездеходом обзаводиться.

– Неужто у вас во мне такая потребность возникла? Раньше-то вы меня своим вниманием не жаловали.

– Все течет, все меняется. Нам, мужчинам, для работы стимул требуется… правда, Рома?

Лавров на правах близкого знакомца разливал коньяк и предлагал начальнику то одно блюдо, то другое. Зато беседу поддерживал вяло… исключительно из вежливости. Не помогать же боссу обхаживать женщину, на которую он сам виды имел?

– М-мм… а этот ваш белый медведь прилично готовит, – одобрил Колбин котлеты с грибным соусом.

– Я люблю вкусно поесть…

Разговор крутился около пустяков, перескакивая с одной темы на другую. Колбин хотел понравиться хозяйке и этим все портил. Его шутки не вызывали смеха, а похвалы выглядели нарочитыми. Неловкий от несвойственной ему роли, он задел локтем соусник, и тот перевернулся… потом опрокинул на скатерть бокал с вином.

– Меня извиняет только количество выпитого за ваше здоровье! – неуклюже оправдывался он.

Глава компании был голоден и быстро захмелел. Лавров специально подливал ему порцию за порцией, чтобы выставить соперника в дурном свете. Колбин не привык к большим дозам крепких напитков, тем более после напряженного рабочего дня. Он и без того клевал носом в машине, а тут и вовсе расклеился.

– Прекрати его спаивать, – сердито шепнула Глория начальнику охраны. – Еще свалится… потом возись с ним!

– Я его привез, я его и увезу…

Колбин не слышал, что о нем говорят, – он попробовал встать из-за стола, покачнулся и едва не упал.

– Я… мне… нехорошо…

Вездесущий Санта помог гостю добраться до туалета, умыться и привел его обратно. Однако принятые меры ситуацию не исправили. Колбин тщетно боролся с опьянением…

– Ему не мешало бы прилечь, – съязвил начальник охраны.

– Это твоя работа!

– Я ему в няньки не нанимался, – огрызнулся Лавров.

Глории не терпелось поговорить с ним о сегодняшней посетительнице, госпоже Жемчужной. Этому мешало присутствие Колбина.

Глава компании, не дождавшись десерта, задремал в кресле, и Глория пригласила Лаврова в соседнюю комнату, убранную по-восточному. Ковры, длинный диван с подушками, светильники из цветного стекла и несколько чудесных кальянов на деревянной подставке. В воздухе пахло фруктовым табаком.

– Покурим?

– Не сейчас, – улыбнулась Глория.

Ее волосы были распущены и вились по плечам, губы соблазнительно приоткрылись…

«Она меня дразнит, – напрягся Лавров. – В отместку за то, что я привез этого индюка Колбина. Да еще и напоил…»

Глория прислушалась к шагам Санты в столовой. Тот убирал посуду. Звенели тарелки, похрапывал уснувший гость.

– Колбин решил приударить за тобой, – сказал Лавров. – Ты в курсе?

– Допустим…

– От ненависти до любви один шаг! И он его сделал.

– Ты можешь мне помочь?

– Отвезти его домой? С радостью.

– Да нет. Я не про то… Понимаешь, ко мне утром приезжала женщина… актриса из частного театра. В общем, ее хотят убить.

Начальник охраны молча уставился на Глорию в ожидании какого-нибудь подвоха. Она уже использовала его вслепую. Почему бы не повторить удачный опыт?

– Это твоя подруга? Не помню, чтобы ты дружила с актрисами.

– Я видела ее в первый раз. Она приезжала к Агафону, а не ко мне…

– Он же умер!

– Она не знала… Так ты поможешь?

Лаврову ужасно хотелось послать ее ко всем чертям. Отказаться. Заявить, что он не мальчик на побегушках. Что ему плевать на ее капризы и прихоти. Что…

– Кому нужна помощь? Ей… или тебе? – вместо этого выдавил он, проклиная себя за мягкотелость.

Он опять дал слабину, не устоял.

– Нам обеим. Видишь ли, она обратилась ко мне за услугой… весьма щекотливого свойства…

– Погоди… – растерялся Лавров. До него начал доходить смысл сказанного. – Агафон был колдун! Значит…

– Не важно. Женщина в опасности… ей осталось жить…

Глория склонила голову на бок, будто бы ей было известно, сколько отмерено судьбой какой-то там актрисе.

– …день или два, – заключила она. – Я ее предупредила. Но чувствую, что этого недостаточно. Над ней тяготеет рок! Ей нельзя было брать псевдоним Жемчужная… нельзя играть Клеопатру… Надо что-то делать, Рома.

Лаврову казалось, он слушает горячечный бред. Хотя внешне Глория выглядела вполне нормально.

– Тебе-то откуда знать, сколько кому осталось? За кого ты меня принимаешь? – вспылил он. – За идиота, который поверит любой выдумке? Ты что, возомнила себя…

У него не хватало слов. Глория свихнулась на почве проклятого дома и его бывшего хозяина. Призрак карлика наверняка бродит по этому жутковатому жилищу… и воздействует на окружающих. Санта тоже с приветом. Нормальные люди тут жить не станут.

– Я видела ее смерть…

– Возвращайся в свою квартиру, – посоветовал ей Лавров. – Иначе я за тебя не ручаюсь.

– Я видела!.. Она лежала на полу… в костюме египетской царицы…

– Послушай, Глория… в этом доме еще и не такое померещится. Здесь же все стены пропитаны… пропитаны… чертовщиной! Добром это не кончится. Беги отсюда, пока не поздно.

– Поздно… Я сделала свой выбор. Если тебе со мной не по пути, я не обижусь…

Лавров скрипнул зубами от досады. Он допустил промах. Непозволительную ошибку. Чего он испугался? Колдовства? Глория на колдунью не похожа. Откуда бы у нее вдруг взялись пророческие видения? Она просто не в меру впечатлительна. Насмотрелась здесь на всякие сомнительные атрибуты, которыми пользовался карлик, дабы опустошать карманы своих клиентов… и вздумала себе попробовать…

Он улыбнулся собственным мыслям:

– Я тоже сделал выбор, если ты помнишь. Встал на твою сторону и готов идти до конца.

«Что ты мелешь? – вскричал его внутренний критик. – Опомнись, парень. Эта женщина – опасная авантюристка. Ты до сих пор не знаешь, какая связь существует между ней и карликом! Почему она поселилась в его доме! Неужели ты ей веришь? Взгляни на нее беспристрастно. Она же насквозь лживая, изворотливая штучка, от которой следует держаться подальше. Где твое благоразумие? Она снова подставит тебя под удар, и даже глазом не моргнет…»

– Значит, ты согласен мне помочь? – спросила Глория. – Ты же не бросишь двух беззащитных женщин на произвол судьбы?

О, как невинны, как смиренны были ее глаза. Как сладок голос! Голос сирены, завлекающей моряков в гиблое место…

– Конечно же я тебя не брошу, – сдался Лавров.

«Твой корабль вот-вот сядет на мель, – напрасно предостерегал его критик, не поддающийся чарам прелестной вдовы. – Или разобьется о рифы. А она будет наблюдать за катастрофой с торжествующей усмешкой. Спасайся, безумец!»

– Весь фокус в псевдониме, – перешла к делу Глория. – Артисты, переживая чужие трагедии, рискуют подхватить смертоносный вирус…

– Что ты имеешь в виду?

– Двойную игру. Нельзя одновременно играть в жизни и на сцене. История, рассказанная госпожой Жемчужной, навела меня на одну мысль. После ее отъезда я полистала пару книг. Благо, Агафон собрал недурную библиотеку. И вот что я обнаружила! Псевдоним Жемчугова носила знаменитая Прасковья Ковалева, крепостная актриса графа Шереметева. Ни слава, ни любовь хозяина не принесли ей счастья. Шереметев отважился жениться на ней… но даже это не спасло бедную Парашу от смерти. Исторические источники сообщают, что у нее внезапно обострился туберкулез, который унес ее в могилу…

– Судя по твоему тону, ты не согласна?

– Мне видится другая причина ее гибели, – заявила Глория. – Жемчугову отравили… Яд проник в организм и вызвал кровохарканье, которое по ошибке приняли за чахотку. Симптомы могут быть очень похожи. Говорю тебе это как врач. Очевидно, у талантливой актрисы и певицы нашлась завистница, решившаяся отомстить ей столь жестоким способом. Возможно, они были соперницами не только на сцене…

– Ревность?

– Граф Шереметев не был монахом и нередко посещал по ночам спальни своих дансерок[10] и певичек. Беспорядочные связи с подневольными девицами ему легко прощали. Но истинной любви простить не смогли, – ни аристократы, ни крепостные, ни домочадцы.

– То есть… одна из бывших любовниц графа посягнула на жизнь его фаворитки?

– Чем не мотив для убийства? Жемчугова внезапно тяжело заболела… и если бы не отчаянные усилия графа и лучших докторов, то умерла бы. Она оправилась и снова вышла на сцену, но ее здоровье сильно пошатнулось. Шли годы. По долгу службы Шереметеву пришлось переехать в Петербург… естественно, жену он взял с собой. Там, в суровом климате северной столицы, болезнь начала прогрессировать, и Жемчугова, тогда уже графиня Шереметева, скончалась. Ей не исполнилось и тридцати шести…

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – удивился Лавров.

– Ты еще не понял?

– Намекаешь, что актрису, которая к тебе приезжала, тоже хотят отравить?

– Вроде того…

– Домыслы чистой воды!

– Прасковья Жемчугова – Полина Жемчужная… улавливаешь сходство?

– Ну…

– Видишь ли… существует легенда, что перед отъездом в Петербург Прасковья гуляла по дворцу, прощаясь со своим любимым Останкиным… и в галерее ей привиделась вещунья – горбатая старуха в темной одежде и с клюкой, которая предрекла ей смерть от двух ролей, Офелии и Клеопатры. Дескать, «если будешь играть сразу двух покойниц, то сама станешь третьей…» Жемчугова, как известно, в то время разучивала именно эти две роли. Голос у нее ослаб из-за болезни, и она перешла к драматическим пьесам.

– Что за вещунья? – переспросил Лавров. – Разве во дворец пускали кого попало?

– Нет, конечно. Речь идет о так называемой «останкинской вещунье», которая появляется перед каким-нибудь значительным событием и предостерегает. Не всех подряд, а по своему выбору… Говорят, еще в шестнадцатом веке она явилась владельцу Останкина боярину Сатину и запретила ему распахивать тамошнюю пустошь. В земле, мол, находятся древние погребения… и если их потревожить, беды не миновать. Сатин горбунью не послушал, и вскоре был казнен по приказу Ивана Грозного…

– Иван Грозный стольких казнил, что не перечтешь.

– Может, и так, – согласилась Глория. – Но Полина Жемчужная тоже видела горбатую старуху, которая напророчила ей смерть. Та подошла к ней у выхода из театра и пригрозила, что актриса погибнет, если не уедет из Москвы. Жемчужная ахнуть не успела, как горбунья исчезла, оставив ее в ужасе и недоумении…

– А при чем тут Останкино?

– Оказывается, владелец театра арендует помещение в Останкинском районе.

– Мне все ясно, – усмехнулся Лавров. – Эта Жемчужная крутит роман со спонсором… тот дает ей главные роли и вообще… обеспечивает материально. Подруги – коллеги исходят черной завистью и задумали погубить удачливую конкурентку. Подсыпать ей отравы в кофе или чай. Верно?

Глория промолчала.

– А горбатой старухой мог переодеться и загримироваться кто угодно из артистов, – продолжил он. – Даже мужчина. Пощекотать нервишки ненавистной приме! Напугать, выбить из колеи. Вдруг та провалит роль? Опозорится и лишится завидного покровительства? Кстати! Может, Жемчужную ревнуют к спонсору не только актрисы, но и актеры? Эту версию тоже не мешало бы отработать…

В словах начальника охраны слышалась неприкрытая ирония.

– Дело в том, что Жемчужная репетирует как раз Клеопатру, – дождавшись паузы, вставила Глория.

– И Офелию?

– Нет… Офелию нет.

– Тогда не сходится. Нужные две роли покой – ниц.

– Их и есть две. Полина в жизни, – вольно или невольно, – играет Прасковью Жемчугову. Вернее, ее бледную тень… Судьбы не повторяются, даже трагические. Но погубить могут. А в театре ей дали роль Клеопатры!

– И теперь она на волосок от смерти. Отлично! Что же от меня требуется?

– Зря ты так… – огорчилась Глория. – Женщина попала в беду, это не смешно. Я помню, как сама чудом осталась жива.

– По-моему, ты драматизируешь. С чего бы этой Жемчужной играть роль Прасковьи Жемчуговой? Из-за созвучных псевдонимов? Всего-то?

– Она же актриса. Значит, у нее развито свойство воплощать чужие характеры… проживать чужие судьбы, испытывать чужие страсти, наконец. Без этого незачем выходить на сцену. Публика жаждет видеть Клеопатру или Гамлета, которые истинно любят и страдают, а не изображают любовь и страдания. Акт любви и страдания осуществляется на глазах у зрителей, – здесь и сию минуту. В этом и заключается магия театрального действа! Иначе этот вид искусства давно приказал бы долго жить…

Лавров немного опешил.

– Чем же я-то могу помочь? Установить круглосуточное наблюдение за Жемчужной? Или приставить к ней телохранителя? От яда уберечься не просто.

Из столовой раздался заливистый храп Колбина, который вызвал улыбку Глории и внес разрядку в напряженный разговор.

– Ты нарочно напоил его…

– Я просто наливал… а пил он сам.

– Ревнуешь, Рома?

– Вот еще! – разозлился тот. – Кто я и кто ты? Мне не по рангу заглядываться на тебя.

– Смущает сословный барьер? Так я не барыня, а ты не холоп…

Лавров с трудом подавил желание нагрубить ей.

– Вернемся к нашим баранам, – процедил он. – Что от меня требуется?

– Не мешало бы выяснить, прислушалась Жемчужная к моему предостережению или продолжает репетировать Клеопатру.

Глория не посвящала начальника охраны во все тонкости дела. За ужином ее преследовала навязчивая картина гибели египетской царицы. У нее разыгралось воображение. Впрочем, у Жемчужной вряд ли хватит благоразумия отказаться от роли. Она влюблена… а любовь сродни душевной болезни.

– И еще одно: актрису шантажируют, – добавила Глория.

– Кто?

Лавров вздохнул с облегчением. Шантаж был ему ближе и понятнее роковых пророчеств.

– Ее приятельница… врачиха, к которой она обращалась по поводу аборта.

– Моя задача?

– Побеседовать с вымогательницей. Нащупать слабое место. Каждый человек уязвим.

– Попахивает частным сыском, – брякнул Лавров. – Хочешь взглянуть на меня в роли детектива?

– Женщину шантажируют, она вне себя от страха… мечется… ждет помощи.

– Я понял.

– Твоя работа будет достойно оплачена. Не мной! – предвосхитила его вопрос Глория. – Клиенткой. Вот аванс…

Она положила на столик конверт с вознаграждением и подняла на Лаврова невинный взгляд:

– Хочешь пересчитать.

Глава 7

Останкино. XVI век.

Молодой боярин Юрий Сашин разыскивал свою суженую, Ольгу.

Зря привез он ее в родовое гнездо, – надеялся спрятать, укрыть от всесильных «государевых людей», которые чинили разбой хуже лесных татей. Зря оставил боярышню в светлице, а сам отправился на охоту. Это его и спасло. Налетели тучей «черные вороны», перебили слуг… разорили дом, выгребли все, что нашли ценного. Дядьку Алексея пытали и мучили, а потом привязали к лошади и протащили по селу в назидание и устрашение всем непокорным.

Пришлось Юрию скрываться от неминуемой смерти в окрестных чащах. Иначе сам бы погиб и другим не помог. Питался со своими егерями дичью, спал под открытым небом, грелся у костра…

Вотчина дядьки, казненного по приказу царя-душегуба, перешла во владение иноземного опричника[11]. Орн, лютый язычник, безжалостный вояка, не щадил ни старых, ни малых. Из всех домочадцев новый хозяин оставил в живых только юную красавицу Оленьку… дабы услаждала она ело в опочивальне, пока не надоест жестокому зверю терзать ее нежное тело.

– Тогда конец девке, – нашептывал боярину верный товарищ. – Свезет ее Орн проклятый в мертвую пустошь, отдаст бесам на поругание.

– Каким бесам? Разве есть худшая нечисть, нежели эти псы в человеческом обличье?

– Есть… Землица-то здешняя не простая. Под ней «великая тьма» покоится. И если ее потревожить, быть мору или пожарищу… или еще какому бесчинству. Старуха предупреждала, а дядька ваш посмеялся над ней и прогнал со двора…

– Что за «великая тьма»? – недоумевал Юрий.

Товарищ опасливо оглядывался, осеняя себя крестом.

– Того никто не ведает. Еще моя бабка говаривала, будто схоронили там волхвы идолище Черного Бога…

При этих словах по лесу пронесся ветер, закричала выпь на болотах. Запахло стоячей водой, тиной и гнилыми мхами.

– Землю-то пахать надо было, – выступил в защиту дядьки Юрий. – Возделывать, хлеб сеять. Алексей Сатин хозяйствовал исправно, холопов не обижал, в голоде не держал…

– А старуху горбатую он почто прогнал?

Молодой боярин не успел ответить, – раздался топот копыт, из-за поворота вынырнули несколько всадников. Облитые луной, на черных конях, в черных кафтанах и шапках, они казались подручными самого дьявола. По притороченным к седлам собачьим головам Юрий узнал царских опричников во главе с Орном.

– Девку везут! – вырвалось у главного егеря.

– Не отобьем, много их…

– Попробовать-то можно…

– Погодите, – остановил своих людей Юрий. – Надобно убедиться, Ольга ли это?

Женщину, закутанную в монашеский плащ с капюшоном, везли, словно тюк, перекинув поперек лошади. Из-под темной хламиды белели ее голые ноги.

«Жива ли? – гадал боярин, вглядываясь в сию бесформенную поклажу. – Была бы мертва, закопали бы где-нибудь поближе к усадьбе, в лес бы не потащили…»

– Ах, псы! Яко ночные звери рыщут…

Между тем всадники остановились на небольшой поляне, поросшей редким кустарником, спешились.

– Что они задумали?

– Я слышал, «государевы люди» с демонами якшаются…

– Сами они демоны… под личиной монахов, – зло сплюнул егерь. – В грубые рясы да скуфейки[12] рядятся. А под рясами-то платье тонкого сукна, шитое золотом, на куньем меху, и нож на поясе. Кого хотят, режут, пытают, женок и девиц бесчестят! Нету на них ни закона, ни управы…

Словно в подтверждение его слов опричники затеяли нечистую забаву. Развели костер, разделись до пояса, принялись прыгать козлами, орать на все лады, выть и размахивать руками. Они были пьяны.

– Положить бы их всех тут, – нетерпеливо прошептал егерь. – Дозволь, боярин!

– Нельзя… – покачал головой Юрий. – Спугнем, а Ольгушку не выручим. Не ее привезли, сердцем чую! Другая несчастная ждет своей участи…

– И то правда.

Разогретые вином и дикими плясками опричники с гиканьем притащили к костру живую поклажу, сорвали с жертвы плащ… и глазам изумленных наблюдателей предстала совершенно нагая девушка со спутанными волосами. Она отчаянно брыкалась и кричала от страха.

«Это не Ольга, – удостоверился молодой Сатин. – Господь милостив!»

– Хорош ли выкуп? – на ломаном русском обратился Орн к кому-то невидимому. – Берешь ли?

– Берет! Берет! – вразнобой отозвалась хмельная братия.

Один из опричников выхватил длинный блестящий нож и быстрым резким движением перерезал жертве горло. Хлынула кровь, черная в призрачном свете луны. Крики разом смолкли, белое тело девушки затихло на пожухлой траве.

– Пейте, братья! – провозгласил Орн. – Кто не выпьет, тому лучше за лопаты не браться!

Участники жуткого ритуала наперебой кинулись набирать кровь в серебряные чаши, разводить вином, глотать… Кровь, перемешанная с вином, текла по бородатым лицам, капала на грудь… Опричники, и без того возбужденные, совсем обезумели: разобрали заступы и принялись остервенело рыть землю там, где указал Орн.

– Что они делают? – удивился Юрий.

– Древние могилы раскапывают… На этой пустоши, близ лесу, издавна мертвяков хоронили, – объяснил один из егерей. – Еще при пращурах! Говорят, кто слуг Черного Бога потревожит, тому не жить…

У костра, откуда ни возьмись, появилась сгорбленная старуха, погрозила Орну клюкой, прокаркала:

– Не балуй, иноземец! Не пляши на чужих костях. Не буди тьму-тьмущую! Не то сгинешь в гнилой топи…

– Прочь, ведьма! – вскричал предводитель опричников, замахиваясь на горбунью лопатой. – З-зарублю!..

Просвистело железо в воздухе, разрезая пустоту. Старуха исчезла, как не бывало, а на месте, где она стояла, трава занялась пламенем. Попятились «государевы люди», оторопь их взяла.

– Чело рты разинули? – вызверился на них Орн. – Копайте! Или я вас здесь же зарою!

– Г-горит…

– Головешка из костра выкатилась! Эка невидаль!

– Костер далеко…

– Тьма тьмы да не убоится!

С этим истошным кличем схватился Орн за плеть и давай свое воинство охаживать, с руганью, с проклятиями. Те опомнились, вернулись к яме. Слышно было, как вгрызаются в почву заступы, гулко ухает в лесу филин.

– Пусто, хозяин… – выбрасывая из раскопа трухлявые доски и обломки костей, сообщил один из мигом протрезвевших опричников.

– Пусто, говоришь? Пусто-о-о! – бесновался иноземец. – Где же колдовские сокровища зарыты?

– Может, нету здесь никаких сокровищ?

– Малую жертву принесли, – сообразил Орн. – Поскупились! Вот и не указал нам Дух Болот верного места… Ну, не беда! Скоро царское посольство по тракту возвращаться станет из заморских земель. Уж мы его встретим… до самой слободы[13] супроводим в целости и сохранности. Чтоб ни с одного купчины, ни с одного дьяка[14] приказного даже волоска не упало!

В сих словах Юрию почудился лживый и зловещий смысл…

* * *

Москва. Наше время.

Зубов вынужден был отказаться от роли Антония… но не мог отказать себе в удовольствии присутствовать на репетициях. Клеопатра была великолепна. Он не поскупился, и костюмы получились потрясающие. Режиссер предложил не тратиться на реквизит, а взять напрокат в киностудии. Зубов согласился, но Клеопатра должна выйти на сцену в платье и головном уборе, сделанных специально для нее.

Римский полководец и возлюбленный гордой царицы в исполнении актера Митина оставлял желать лучшего. Однако Зубов не стал подвергать его уничижительной критике. Глядя на Митина и сравнивая себя с ним, он не так расстраивался по поводу собственной неудачи. Будь Митин более талантлив, это нанесло бы сильный удар по самолюбию Зубова. А так… все обошлось легким разочарованием.

«Не огорчайся, – утешала его Полина. – Тебя привыкли видеть в зрительном зале, а не на подмостках. Актеры терялись бы и забывали слова. Я сама чувствовала бы себя неловко. Все к лучшему! Митин звезд с неба не хватает, зато старается…»

«На его фоне ты будешь ослепительна!»

Он не кривил душой. У Полины словно открылось второе дыхание. Кроме голоса, у нее обнаружилась дивная способность к перевоплощению. Когда ее Клеопатра гневно сверкала черными очами, всех охватывал трепет… а когда она, «умирая», прощалась с верными служанками, на глаза присутствующих наворачивались слезы.

Режиссер боялся сказать лишнее слово, упиваясь потрясающим зрелищем. Завистницы злобно перешептывались, а Митин-Антоний, заражаясь от Полины куражом, превосходил самое себя.

«Она вытащит всю финальную сцену, – внутренне ликовал режиссер. – Это будет ее и мой триумф!»

Перед генеральной репетицией он подошел к Полине и с чувством произнес:

– Жемчужная! Ты настоящая жемчужина нашей труппы!

Она милостиво кивнула ему головой, увенчанной короной правительницы Египта, и протянула руку для поцелуя. Режиссер послушно приложился губами к тыльной стороне ее ладони, пахнущей пудрой и гримом, и, покачиваясь, как пьяный, вышел в коридор. Только теперь, увидев Клеопатру, он осознал, что неравнодушен к ней… вернее, к актрисе, которая никогда не ответит ему взаимностью…

– Она играет восхитительно. С невероятным вдохновением, – пробормотал он, не замечая идущего навстречу Зубова. – Как в последний раз!

Владелец театра на ходу поймал его за рукав и развернул к себе.

– Я ослышался? Что ты там буркнул насчет последнего раза?

– Простите, Валерий Яковлевич… – испугался режиссер. – Я вас не увидел… З-здравствуйте…

– И тебе не хворать, милейший.

– Я… я чрезвычайно доволен Полиной… она… превосходна в роли Клеопатры. Никто не сыграл бы лучше… Сегодня вы в этом убедитесь. Жаль, что наш зал может вместить так мало зрителей…

Зубов и без него знал, что Полина еще покажет себя, ее талант еще заставит скептиков устыдиться и кричать: «Браво!» Он верил в нее, когда остальные пожимали плечами и отводили глаза. Фактически это он создал ее… огранил этот алмаз, придав ему форму и блеск…

– Я мечтаю выхлопотать для Полины главную роль в кино, – сказал он режиссеру, не отпуская его рукава. – А ты сомневаешься, что мне удастся.

– Не-е-ет… я просто…

– Ты Фома неверующий, – перебил его Зубов. – Ладно, иди… Пора начинать.

Он вошел в женскую гримерную, где было шумно и людно… замешкался, выпил воды, перебросился несколькими словами с присутствующими и приблизился к ведущей актрисе, уже в полном облачении и готовой к выходу. Жемчужная волновалась, ее бледность проступала даже сквозь густой слой краски.

– Я боюсь… – прошептала она.

Две артистки, играющие служанок египетской царицы – Ираду и Хармиану, – затихли в своем углу, навострив уши.

– Это ведь репетиция, – мягко произнес Зубов. – В зале будет всего несколько человек.

– Ты не понял…

Он покосился в сторону «служанок» и поджал губы.

– Не сейчас, прошу тебя. Поговорим после.

– Да…

Зубов приписал ее страх не предстоящему выходу, а проблемам, которые она скрывала от него.

Он давно ломал себе голову, зачем она просила в долг довольно крупную сумму. Сказала, что на лечение матери. Он не поленился послать в Ярославль своего человека, дабы тот навел справки. Выяснилось, что родители Полины хоть и не блещут здоровьем, но с серьезными заболеваниями в больницу не обращались. Значит, она солгала. Деньги нужны ей для чего-то другого…

Зубов не был скупым и, если бы Полина попросила еще, дал бы без вопросов. Она не отличалась расточительностью, не позволяла себе больших трат, а дорогие подарки принимала без алчного огонька в глазах. Даже смущалась… до сих пор, после шести лет связи. Эта женщина пробудила в нем нежную привязанность, переросшую в искреннее чувство. Он уверил себя, что любит ее. А она?

Полина весь свой темперамент, казалось, выплескивала на сцене. В личных отношениях она вела себя безупречно. Не донимала Зубова упреками, не закатывала истерик, не капризничала, ничего не требовала и не намекала на женитьбу. Жили они врозь, – Зубов снимал ей квартиру неподалеку от театра, а сам разрывался между Москвой и загородным домом. Мысль о том, чтобы жениться на Полине, все чаще приходила ему в голову. Но ей он об этом и словом не обмолвился.

В конце концов, она заслуживала счастья. Именно такую женщину он мог бы сделать своей женой, – кроткую, чистую, без барских замашек, идиотского снобизма и притом талантливую актрису. Полине исполнилось тридцать. Возраст для замужества критический…

Сегодняшний день был для Зубова решающим. Он загадал: как пройдет генеральная репетиция, так и сложится их с Полиной судьба. Не потому ли сковал ее суеверный ужас, что она чувствовала всю значительность момента?

Зубов жалел об одном: не он сыграет с ней Антония. Находясь в отдалении, в пустом зрительном зале, он не вкусит сполна триумфа и трагедии Клеопатры. Не дано ему испить с ней эту чашу вдохновения…

Он прошел между пустых стульев с откидными сиденьями, сел и осмотрелся. В третьем ряду занял свое место режиссер Канавкин, справа от него расположился ассистент, чуть подальше шепотом переговаривались не занятые в постановке артисты. Они пришли из любопытства и желания посудачить. Вдруг несравненная Жемчужная провалится? Претендентка на роль Клеопатры, которую не утвердили, – актриса Наримова, – кусала губы от обиды. Какая-то провинциальная выскочка оттеснила ее на задний план не только на сцене, но и в сердце импозантного состоятельного мужчины. И первое, и второе простить было невозможно. «Ну, ничего… поглядим, чья возьмет! – мстительно думала Наримова, желая сопернице всяческих неприятностей, начиная от острого расстройства желудка до внезапной потери памяти. – Я еще посмеюсь!»

Всю пьесу Шекспира маленькому частному театру было не потянуть, и режиссер выбрал несколько сцен, объединив их музыкальными фрагментами. Получился весьма оригинальный коллаж из драматических отрывков на фоне старинной музыки.

«Не волнуйтесь, Валерий Яковлевич, – накануне успокаивал он Зубова. – Публика оценит мой новаторский подход. Вот увидите!»

Когда запустили фонограмму и тяжелые половинки занавеса медленно поползли в разные стороны, в зале появился молодой человек в свитере и джинсах. На него оглядывались. Незваный гость уселся позади всех и достал фотоаппарат.

«Наверное, пресса, – сообразил Зубов. – Канавкин постарался. Не терпится ему раструбить о своем современном прочтении классики…»

Глава 8

Молодой человек, которого приняли за корреспондента, в самом деле представился таковым и попросил допустить его на генеральную репетицию.

Билетерша придирчиво разглядывала предъявлен – ную корочку, но не решилась отказать представителю известного издания. Пресса и так не баловала своим вниманием театр господина Зубова.

Этим «корреспондентом» был Лавров. Как иначе он мог проникнуть в зал, не вызвав подозрений? Драма Антония и Клеопатры не интересовала его. Он сдерживал зевки, глядя на затылки актеров, которые притихли и наблюдали за работой своих коллег. Кто-то из них настолько ненавидел Жемчужную, что переоделся «останкинской вещуньей» и заронил в душу примы страх смерти. Кто же это?

Представление сопровождалось музыкой, – от этого Лаврова еще сильнее клонило в сон. Арфа и флейта действовали как снотворное. Чтобы не впасть в дрему, он пустился в мысленные рассуждения.

«Без завистницы здесь не обошлось, – думал он, глядя на стройную пластичную актрису. – Нельзя исключить и ревность, и отвергнутую страсть. Женщина хороша собой, это заметно даже в парике и гриме. Кто-нибудь из актеров-мужчин мог воспылать к ней любовными чувствами. А она делит постель с хозяином, который не собирается на ней жениться. Вероятно, их роман длится не один год, и Зубов порядком надоел ей… Вдобавок к этому коктейлю ее шантажирует врачиха. Грозится рассказать Зубову, что его любовница несет на себе проклятие: гены с изъяном, – и не способна родить полноценного ребенка…»

Между тем на сцене действие развивалось согласно Шекспиру. Клеопатре подали корзину с винными ягодами, где сидели ядовитые змеи.

– Бессмертие зовет меня к себе, – взывала со сцены царица Египта. – Итак, вовеки виноградный сок не смочит этих губ…

В голосе Клеопатры не хватало твердости. Казалось, она держится из последних сил. Зрители в зале зашушукались. Зубов беспокойно заерзал. Перед началом репетиции он позвонил в цветочный магазин и заказал огромный букет роз для исполнительницы главной роли. Посыльный должен был доставить цветы как раз к финалу.

– Что с ней? – донеслось до Лаврова.

– Она явно переигрывает…

Клеопатра пошатнулась, но устояла на ногах и продолжала:

– Яд сладок-сладок. Он как успокоительный бальзам… Как нежный ветерок…

Актриса слишком срослась с ролью. Слишком правдоподобно изображала она дурноту, вызванную действием змеиного укуса.

– Зачем мне жить?

С этим возгласом Клеопатра упала на пышное ложе и более не двигалась…

Зубов привстал со своего места, напряженно вытягивая шею. В зале раздались робкие хлопки. Лавров с нарочитым восторгом крикнул «Браво!» и защелкал фотоаппаратом.

Антоний, «умерший» раньше своей венценосной возлюбленной, вышел вперед для поклонов. Проходя мимо убранного золотой парчой ложа, он тревожно покосился на лежащую навзничь Клеопатру. Та не подавала признаков жизни…

– О, черт! – вырвалось у Лаврова.

Антоний кинулся к ложу и склонился над бездыханной «царицей». Две бутафорских змейки, поразительно похожие на настоящих, застыли рядом с ее телом. В открытой корзине вместо винных ягод зияло плетеное дно.

«Глория ошиблась только в одном, – вспыхнуло в уме Лаврова. – Клеопатра лежит не на полу… А в остальном все сходится».

Происходящее выглядело абсурдно и немного смешно. Казалось, актриса вот-вот поднимется, поправит сбившийся набок роскошный головной убор и начнет кланяться.

– Ей плохо! – крикнул со сцены актер Митин, который сразу потерял величественную осанку и выражение лица римского полководца. – Надо врача…

Зубов в мгновение ока подскочил к нему, оттолкнул и принялся щупать пульс на запястье Жемчужной, потом на шее.

– «Скорую»! Быстро! – обернулся он к Митину, и тот побежал за кулисы.

Сам Зубов зачем-то схватил корзину, заглянул внутрь, отшвырнул… потом добрался до змеек. Те оказались искусственными, следовательно, никак не могли укусить актрису.

– Да что же это… – простонал он, опустился на пол у ног Клеопатры, обутых в золоченые сандалии, и уронил голову на руки.

Две «служанки» в углу сцены испуганно жались друг к другу, не смея приблизиться. Режиссер искал по карманам валидол, актеры в зале приросли к своим местам.

Лавров, не поддавшийся всеобщему замешательству, достал мобильный, хотел набрать номер милиции, передумал и двинулся к трупу. То, что Жемчужная мертва, не вызывало у него сомнений. Зубов продолжал сидеть в той же позе, ничего не замечая вокруг себя.

«Корреспондент» внимательно осмотрел тело. Никаких признаков насильственной смерти, – ни следов от укола, ни от змеиных зубов. Актриса могла пораниться об острый прут, когда по сценарию сунула руку в корзину «с винными ягодами». Однако ее пальцы остались невредимыми, – ни царапинки.

Внутри корзины тоже не было обломанных или лопнувших прутьев, – все гладко, без сучка и задоринки.

«Если две покойницы на сцене, то третьей быть наяву! – звучало у Лаврова в ушах. – А на сцене их было как раз двое: Прасковья Жемчугова и Клеопатра. Значит, Полина – третья. Сбылось пророчество горбатой вещуньи…»

– Господин Зубов! К вам посыльный! Ой…

Слова билетерши заставили всех вздрогнуть и повернуться в ее сторону. По проходу между стульев шагал паренек в синей униформе с букетом белых роз в руках…

Врачи «скорой» констатировали смерть «Клеопатры» от остановки сердца.

– Чем она была вызвана, покажет вскрытие, – устало сообщил пожилой доктор. – Похоже на переутомление. Хотя… женщина молодая, по виду здоровая. Не знаю! Посмотрим…

– Она много работала в последнее время, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказал режиссер. – У меня самого сердце прихватывает. Таблетки ношу с собой в кармане.

В подтверждение своих слов он положил под язык очередную пилюлю.

– Может, кардиограмму сделаем, пока мы здесь? – предложил врач. – Давление измерим?

– Нет-нет! – решительно отказался тот. – Сейчас не до меня!

– Как хотите…

Вызванная на место происшествия следственная бригада сделала все необходимое. Криминалисты ходили по сцене, наступая на рассыпанные по полу белые розы.

Артисты и прочие сотрудники театра собрались в комнате отдыха.

Зубов был не в себе, – бледный, растерянный, с пустыми глазами. На вопросы не отвечал, ни на что не реагировал. Врачи определили его состояние как шоковое, укололи успокоительное и отвезли домой.

Опрос присутствующих длился дотемна. Оперативники допустили промах, не разделив свидетелей, и те наперебой строили собственные предположения. Митин твердил, что Жемчужную отравили. Она-де в перерывах между эпизодами привыкла пить холодный чай, и все были в курсе. У нее в гримерке всегда устраивались чаепития. Вот и сегодня перед выходом для Полины, как обычно, заварили чаю…

После того как тело актрисы увезли, Лавров вышел в вестибюль и попытался дозвониться до Глории. Увы, сотовая связь в Черном Логе работала из рук вон плохо. Вернувшись в комнату отдыха, он застал настоящую словесную баталию. Мнения коллег покойной не совпадали. Одни считали смерть Полины естественной, другие настаивали на том, что ее убили.

– Вспомните о Моцарте и Сальери! – патетически восклицала «служанка» Клеопатры Хармиана, которая все еще оставалась в сценическом костюме.

При этом она бросила недвусмысленный взгляд на жгучую брюнетку Тамару Наримову.

– Я никого не убивала! – вспыхнула та.

– Кто, по-вашему, Моцарт? Жемчужная? – возмутилась ее приятельница. – Я вас умоляю… О мертвых плохо не говорят, но…

– Тамара подходила к столику, где стоял заварочный чайник с чаем…

– К нему все подходили! В гримерной перед началом репетиции было столпотворение! – защищалась Наримова. – Каждый торопился поздравить Полину… выразить восхищение ее талантом…

– И ты в том числе!

– По крайней мере я не корчила фальшивой улыбки…

Она нервничала, комкая пальцами с ярко-красным маникюром кисти своего шарфа.

– Жемчужная брала чашку с чаем за кулисы… – вмешался Митин. – А ты ей наливала!

Он показал на молодую артистку, которая играла Ираду, вторую служанку египетской царицы.

– Ну и что? Мне не трудно… У нее браслеты на руках, корона тяжелая…

– Малышка просто угождала нашей приме, – съязвила Наримова. – Выслуживалась! Думала, за это и ей приличную роль дадут.

– Может, их связывало нечто большее? – поддержала брюнетку приятельница. – Все заметили, какие взгляды Ирада бросала на свою госпожу!

Девушка в костюме Ирады расплакалась от обиды.

– Прекратите, – вступился за нее Митин-Антоний. – Мы здесь не одни. Что о нас подумает… пресса?

Лавров невозмутимо забросил ногу на ногу и слушал, как гудит этот растревоженный улей.

– Он не похож на корреспондента, – подметила Наримова. – Вы кто, молодой человек?

Тот решил, что маску снимать еще рановато, и сфотографировал разъяренную брюнетку.

– Не смейте! – взвизгнула она. – Не хватало, чтобы завтра в газетах появились мои снимки вкупе со всякими грязными намеками!

– Вы же мне не верите, – обронил Лавров и щелкнул ее второй раз.

– Перестань, Тома, – осадила брюнетку приятельница. – Вдруг он и правда корреспондент…

Только маленькая хрупкая гримерша с обесцвеченными перекисью кудряшками не принимала участия в этом споре.

– Что же теперь будет с театром? – прошептала она, когда следователь вызвал на беседу Тамару Наримову, и та, надменно выпрямившись, удалилась.

* * *

Черный Лог.

Глория изводила себя запоздалыми сожалениями. Если бы она предупредила Жемчужную, что ей реально грозит смерть… та бы, возможно, отнеслась к ее словам серьезнее. А так… «Вам нельзя играть Клеопатру!» Какая актриса послушается?

Жемчужная, надо отдать ей должное, рассказала про «останкинскую вещунью», – рискнула показаться неадекватной. У актеров психика устроена особым образом. Иногда они теряют грань между сценой и жизнью. И существует ли эта грань? Полина могла настолько проникнуться личностью Прасковьи Жемчуговой, что начала видеть ее глазами, чувствовать, как ее давняя предшественница.

Глория ждала вестей от Лаврова. Но телефон молчал. Не было связи.

«Я неправильно поступила, – раскаивалась она. – Мне следовало сказать ей… Ведь именно за этим она сюда и приезжала! Узнать, что ее ждет».

«Вдруг ты ошиблась? – возражал Глории внутренний голос. – У тебя нет никакого опыта в ясновидении. Ты можешь принимать за «прозрения» игру собственного ума. Ассоциации, вызванные созвучием псевдонимов Жемчужная – Жемчугова, всколыхнули целый пласт исторической памяти. Прошлое порой дразнит нас, пугает и преследует воображаемыми ужасами. Послушав тебя, тридцатилетняя актриса могла загубить карьеру! Она бы тебе этого не простила…»

Дар ясновидения оказался не сладок. Как ни твердила Глория, что ни в чем не виновата… на душе кошки скребли.

Санта с сочувствием наблюдал за ее терзаниями. Он заварил чаю с лавандой и принес новой хозяйке.

– Скажи, Агафон когда-нибудь переживал из-за… из-за…

Великан догадался, о чем она, и покачал седой головой.

– Нет. Он забывал о клиентах, едва за ними закрывалась дверь. Я ни разу не видел его удрученным.

«Ты не в силах повлиять на судьбу людей, – незримо утешал ее карлик. – Ты всего лишь эхо их будущего. Они хотят знать то, к чему не готовы…»

– Значит, я что-то нарушаю? – вырвалось у Глории. – Какие-то законы, которые…

– Выпейте чаю, – предложил Санта. – И не ломайте голову зря.

Глория спохватилась: она опять беседует с пустотой. Пожалуй, Санта – единственный подходящий ей помощник. Любой другой уже сбежал бы от нее.

Решив отвлечься от дурных мыслей, она спустилась в мастерскую. Здесь каждая вещь хранила отпечаток повадок и привычек бывшего хозяина. Взять хоть джиннов. Глория ни разу не обращалась к ним, с опаской изучая семь пузатых медных кувшинов. Каждый стоял на отдельном постаменте в виде колонны и заключал в себе неведомые силы. Ее пугала тайна этих запечатанных сургучом кувшинов. Расхожее мнение о том, как просто выпустить джинна… и как сложно потом загнать его обратно, смущало Глорию.

Кувшины казались ей живыми существами, которые могли выйти из повиновения и доставить много хлопот. Спрашивать совета у Санты она считала зазор – ным. Наверняка Агафон такого не практиковал.

Она подошла к кувшину с эмалевой вставкой в виде птицы, протянула руку и легонько коснулась пальцами узкого горлышка. Почудилось, что внутри раздался недовольный клекот. Глория отдернула руку. Медь была теплой и мягкой на ощупь, словно птичьи перья.

– О, нет… Только не это!

Остальные кувшины источали напряженное ожидание. У Глории ладони взмокли от волнения. На втором кувшине был изображен то ли пес, то ли волк. Притрагиваться к нему не хотелось…

Она засела за древние книги по приготовлению лекарственных препаратов из растений и увлеклась. Время летело незаметно. В промежутках между чтением Глорию посещали невеселые догадки. Вряд ли Жемчужная вняла ее предостережению… вряд ли отказалась от роли египетской царицы. В таком случае… она уже мертва…

Странная, не подкрепленная фактами уверенность в трагическом исходе завладела Глорией.

Когда Санта постучал в дверь, она не сомневалась, что тот сообщит о приезде Лаврова. Кто еще мог нагрянуть с визитом в столь поздний час?

– Ваш… телохранитель прибыл… Ужин накрывать на двоих?

Она поднялась наверх и увидела Романа, – уставшего и вместе с тем возбужденного.

– Я не голоден, – отказался он от еды. – Сначала поговорим.

– Что-то срочное?

– Да… иначе я бы не тащился в твою Тьмутаракань на ночь глядя.

– Останешься до утра?

Этот вопрос-предложение вознаградило Лаврова за все вчерашние и нынешние мытарства.

– Пожалуй, – старательно скрывая радость, кивнул он. – Я не любитель ездить в темноте. А до Москвы пилить и пилить.

Они опять расположились в восточной комнате. Мягкие диваны, горы подушек, приглушенный свет. Запах вяленых бананов и сладкого заморского табака. Хозяйка дома, одетая в пестрые шелковые шаровары и облегающую атласную блузку. В глубоком вырезе видны округлости груди, под блузкой нет бюстгальтера…

Глория перехватила его жадный взгляд:

– Я никого не ждала…

– Прости. Я пытался дозвониться, но…

– Попросить Санту раскурить кальян? – спросила она.

– Нет, спасибо…

Она подсознательно оттягивала «момент истины». Лучше бы ей ошибиться, обмануться в своих предсказаниях.

– Ты угадала, – мрачно изрек Лавров. – Клеопатра скончалась… прямо на сцене.

– Ее… отравили?

– Похоже на то. Следствие отрабатывает эту версию.

– Когда?

– Сегодня около полудня, на генеральной репетиции. В моем присутствии. Я поверить не мог! До последнего надеялся, что все обойдется. Как ты узнала?

Глория развела руками. Лавров скептически хмыкнул и подложил под спину бархатную подушку с кисточками по углам. Он зверски устал. С утра набегался в офисе, вместо обеда отправился в театр, потом несколько часов провел в обществе свидетелей трагического происшествия, пытаясь за что-нибудь зацепиться… потом, как все, отвечал на вопросы. Потом… Колбин устроил ему головомойку. А он выкручивался, юлил и придумывал оправдания. Каким ветром его занесло в рабочее время в частный театришко? Да любопытство одолело, решил на репетицию поглазеть…

– Ты все видел?

– Все… и ничего. Там была куча людей. И никто ни черта не заметил!

– Тебе удалось осмотреть тело?

– Бегло… под шумок. Пока никто не успел опомниться. Если Жемчужная умерла от яда… то выпила она его перед последним актом. По моим прикидкам, вместе с чаем. Она очень трепетно заботилась о своем голосе… и привыкла пить чай в перерывах между выходами на сцену. Все знали об этой ее привычке. Чай ей заваривали заранее…

– Где?

– В гримерной… где же еще? Там околачивались все, кому не лень. Любой мог сыпануть отраву в ее чашку.

– Не любой… – задумчиво вымолвила Глория.

– Конечно. Тот, у кого был мотив. А у кого он был? Да практически у каждого! Жемчужную в труппе недолюбливали… завидовали ей, ревновали… добивались ее внимания и получали от ворот поворот. Я пока сидел с ее коллегами в ожидании беседы со следователем, всякого наслушался. Чуть уши не увяли! В общем, чашку из-под чая, воду из чайника, сухую заварку – все забрали на экспертизу. Только без толку! Попомнишь мои слова.

– Ядов, которые не оставляют следов, не так уж много.

– Я не о том, – раздраженно возразил Лавров. – Ну, обнаружится в чае какое-нибудь ядовитое вещество. И что из того? Не чем отравили Жемчужную, а кто это сделал – вот вопрос.

Он привычным жестом потер виски, – от обилия противоречивых мыслей разболелась голова.

– Хотя нам-то, по большому счету, какая разница? Есть компетентные органы, пусть они и разбираются. Или ты против? – начальник охраны с воинственным видом уставился на Глорию. – Может, мы подрядились искать убийцу?

– Я чувствую себя виноватой, – призналась она. – Надо было сказать Полине, что ее хотят убить. А я промолчала… вернее, отделалась общими фразами… Мы обе избегали правды. Она задавала фальшивые вопросы о ребенке, я делала вид, что верю ей. Она была на грани срыва…

– Если ты знала о готовящемся убийстве, то тебе должен быть известен и убийца!

В голосе Лаврова звучал саркастический подтекст: мол, зачем лишние хлопоты, когда все ясно наперед.

Глория молча изучала прихотливый рисунок обоев, – растительный орнамент по малиновому фону. Наверное, похожей тканью драпировали стены во дворцах арабских владык. Трубки кальянов змеями обвивали разноцветные колбы. Змеями…

– Клеопатра, согласно Шекспиру, умерла от укуса змей, которых ей принесли в корзине с винными ягодами. Вряд ли это соответствует действительности.

– Змеи были бутафорскими, – объяснил Лавров. – Я проверил. Сначала я тоже поддался этой безумной мысли. Нет! Никаких следов укуса, укола или пореза на теле актрисы я не заметил. По крайней мере на руках и на шее… Под одежду я не заглядывал.

– Египетская царица не стала бы подвергать себя такому испытанию, как укус змеи. Клеопатра занималась алхимией и знала толк в изготовлении ядов. Скорее всего, она приняла раствор аконита[15] с примесью еще какого-нибудь зелья, которое делает смерть легкой и безболезненной.

Лавров хлопнул себя по лбу:

– Я забыл, что ты врач!

– Лекарственное растение…

Глории казалось, что она тянет за ниточку, разматывая клубок.

– Ты намекаешь… Нет. Жемчужная не могла покончить с собой. Во всяком случае, она не стала бы делать этого на сцене. Самоубийство очень интимно…

– Только не для артиста. Эти люди привыкли «умирать» на публике. Жизнь в их понимании – такая же пьеса. Почему бы не закончить ее эффектно?

– Не путай меня, – покачал головой Лавров. – Сначала ты говорила об убийстве, а теперь…

– Я перебираю варианты. Убийца мог подстроить все так, чтобы смерть Полины выглядела делом ее собственных рук. Бьюсь об заклад, ядом послужило именно лекарство. То, что в маленьких дозах лечит, в больших – убивает. Соблюдайте меру! Этот девиз я бы посоветовала взять на вооружение каждому.

«Она уходит от ответа, не хочет попадать впросак, – подумал начальник охраны. – Кто убийца, ей неведомо… как и мне».

Он обвел взглядом восточную комнату, где все располагало к праздной неге, и вымолвил:

– Агафон слыл колдуном! Его жилище смахивает на пещеру Али-Бабы и наверняка напичкано атрибутами черного мага. Ты позволила вещам воздействовать на себя. Вещи хранят память о своих хозяевах… особенно разные ритуальные штуковины.

– Для телохранителя ты неплохо подкован, – усмехнулась Глория. – Чем еще можешь похвастаться? В смысле ассоциаций…

Лавров почесал затылок, совсем как обескураженный мальчишка.

– У меня паршиво развито ассоциативное мышление. Сдаюсь! – Он комично поднял руки ладонями вперед. – Направь мое внимание в нужное русло.

– Вместе с Клеопатрой умерли и ее верные служанки.

– Ну…

– Это еще не все. Прасковья Жемчугова тоже умерла…

– Две покойницы на сцене… значит, жди третьей наяву! – эхом подхватил Лавров. – Так говорила горбатая «вещунья».

– Правильно. Смерть Прасковьи Жемчуговой вызвала волну самоубийств среди актрис Шереметевского театра. Молодые женщины начали топиться в Останкинских прудах. Одна за другой.

– Откуда ты знаешь?

– Сорока на хвосте принесла.

– Я забыл, что ты не только врач, но и провидица!

– Зря иронизируешь. Лучше бы поинтересовался у людей, что они думают об «останкинской вещунье».

– Я, пока сидел с работниками театра в преддверии дознания, всякого наслушался. И про «вещунью» в том числе. Оказывается, Жемчужная поделилась с гримершей, что недавно видела старуху с клюкой. Та и разболтала всем. Большинство склоняется к мнению, что у ведущей актрисы перед смертью крыша поехала.

– Кто сильнее других ненавидит погибшую?

– Тамара Наримова, – без запинки выпалил начальник охраны. – Самая бойкая и терпеть не может Жемчужную. Раньше главные роли доставались ей, а с приходом соперницы она вынуждена была играть второстепенных героинь. Похоже, Наримова положила глаз на Зубова… а тот увлекся новенькой.

– Зубов – это хозяин театра?

– Да. И любовник Полины. Это не являлось секретом для труппы. Он впал в ступор, когда понял, что актриса мертва. Даже показаний не давал…

– Наримова, конечно, все отрицает?

– Естественно. В ее жилах течет южная кровь… она непомерно горда, амбициозна… неукротима как в любви, так и в гневе. Кстати, судя по разговорам театрального люда, горбатая старуха с белыми глазами вовсе не вымысел, а реальный призрак!

Последнее словосочетание рассмешило Глорию. Лавров сначала нахмурился, потом сообразил, что ляпнул глупость, и тоже улыбнулся.

– Ну да, смешно звучит, – кивнул он. – Помнишь пожар на Останкинской телебашне в 2000 году? По слухам, «вещунью» видел кто-то из журналистов перед тем, как башня загорелась. Старуха якобы бродила вокруг, махала клюкой и твердила: «Дымом, гарью пахнет…» Так что призрак являлся не только Жемчужной. О нем знали многие. И кто-то поддался соблазну выступить в его роли.

– Может, к Полине подходил не переодетый и загримированный человек, а настоящая горбунья?

– Я подозреваю Наримову.

Они замолчали, думая каждый о своем. Лавров гадал, какую комнату отведет ему хозяйка и где спит Санта. На первом этаже или во времянке? Времянка во дворе была построена добротно и оборудована всеми удобствами. В отличие от Колбина, он здесь все осмотрел перед тем, как Глория решилась на переезд.

Это входило в его обязанности. Угрюмый Санта молча сопровождал его, сложив руки на могучей груди и протяжно вздыхая. Перечить великан не смел, но не одобрял подобного неуместного любопытства.

– Служанки Клеопатры… актрисы крепостного театра… – вымолвила Глория. – Я не хочу, чтобы еще кто-то погиб!

Начальник охраны моргнул и ощутил холодок в груди.

– Есть предпосылки? – выдавил он.

– Все повторяется…

Лавров вскочил и сделал круг по мягкому ворсистому ковру. За окном шел снег. Пожалуй, к утру проселок переметет. Удастся ли завтра выбраться из Черного Лога?

– Ты меня пугаешь, – сказал он, останавливаясь напротив Глории. – Будут еще жертвы?

Она огорченно всплеснула руками:

– Если бы знать! Я вижу только… утопленника… вернее, утопленницу…

– А лицо? Лицо можешь разглядеть?

– Нет…

Лавров угрожающе навис над ней, всем своим видом призывая осознать меру ответственности.

– Мы имеем дело с маньяком?

Глория растерянно дернула подбородком. Она не могла ответить на этот вопрос.

– Скорее нет, чем да…

– Что же его заставляет убивать? Зависть? Но Жемчужная уже мертва. Ревность? Зубов теперь свободен…

– Не знаю! Не знаю! Сядь, пожалуйста… ты меня сбиваешь с мысли.

Лавров послушно опустился на диван рядом с ней. Они оба свихнулись. Глория несет полную чушь, а он поддакивает…

– Ты уверена, что актрисы бросались в пруд под воздействием смерти Прасковьи Жемчуговой? Может, все обстояло иначе? Граф потерял любимую женщину… охладел к театру. Труппу распустили, актеры остались неприкаянными, без работы, что и повергло их в депрессию. Отчаявшись, мужчины спивались, а женщины прыгали в пруд. С тех пор минуло двести лет! Я уже не говорю о Клеопатре…

Глория его не слушала.

– Кажется, месть тут ни при чем… и ревность тоже, – робко предположила она. – Всему виной страх…

Глава 9

Останкино. XVI век.

Дождавшись, когда Орн и его опричники ускачут на тракт встречать государево посольство, Юрий приказал своим людям перебить охрану и проникнуть в дом.

Прислуга Сатиных, замордованная новыми хозяевами, не чинила препятствий. Двух пьяных стражей в черных кафтанах прикончили без шума. Старая ключница охотно провела боярина в покои Орна, где заперли Ольгу.

– Истинно зверье бешеное! Нелюди! – причитала она. – Растерзали голубку чистую, яко коршуны. От ее криков сердце кровью обливается. А что сделаешь? Надысь Фролка, что за лошадьми ходит, косо поглядел… так Орн бердышем[16] махнул, да и снес ему головушку-то… самого на куски порубал, разбросал и не велел хоронить. Пусть-де собаки съедят, птицы склюют. Одно слово – нехристь!

Юрий боялся думать о том, что ему предстоит увидеть. Молча застыл у дверей, пока старуха возилась с замком. Из покоев не доносилось ни звука, ни стона.

– Боюсь я за тебя, боярин, – бормотала ключница. – Дядьку твоего уж и мучили, и позорили по-всякому. Мочи не было глядеть! И тебя не пощадят.

– Мне бы только Оленьку вызволить… увезти ее подальше от проклятого места. Спрятать!

– Куда повезешь-то? На тракте догонят, в лесу найдут. Вокруг топи… ни пройти, ни проехать…

– Орн не скоро вернется, – успокоил ее Юрий. – Его отряд государево посольство сопровождать должен. До самой Александровской слободы.

– Ох, чует сердце беду…

Молодой боярин нетерпеливо толкнул дверь и ужаснулся. На смятой постели, лицом вниз, лежала девушка в разорванной белой сорочке, коса петлей обвилась вокруг шеи, на спине вспухли багровые рубцы.

– Ольга?..

– Это Орн ее, – ахнула ключница. – Кнутом приласкал. Видать, покорности учил. Больно норовистая девка-то, нипочем не смирялась…

– Жива?

– Жива, жива… сомлела только… Сейчас водичкой сбрызну…

От сего зрелища у Юрия подогнулись колени, и он опустился на лавку, застеленную медвежьей шкурой. В покоях пахло свечным чадом и кровью. На столе сохли остатки трапезы, – куски зажаренной дичи, обглоданные кости, хлебные крошки.

Из перевернутого кувшина вытекло немного вина. В сладкой лужице трепыхалась муха…

– Поторопись, боярин. Не ровен час, Орн нагрянет. Тогда всех порешит, и тебя, и нас…

«Не нагрянет», – хотел сказать Юрий, но слова застряли у него в горле. Ольга очнулась и застонала. Он кинулся помогать ключнице приводить девушку в чувство.

– Эти нехристи всех девок и молодых баб в деревне попортили, – бормотала старуха. – Кто брыкался, тех резали, яко овец. Иных возили на пустошь… бесам скармливать.

Юрий вспомнил кровавый обряд и содрогнулся.

– Умереть хочу… – простонала Ольга. Она не узнавала ни ключницы, ни жениха. – Убейте, люди добрые… избавьте от мук…

– Умом тронулась, бедняжка.

– Оленька… это я, Юрий…

В тусклых глазах несчастной не промелькнуло ни искорки. Она не плакала, – только стонала и кривила искусанные до синевы губы. На ее груди и плечах багровели свежие ссадины, коса растрепалась, на запястьях виднелись следы от веревки, которой Орн связывал ее, чтобы не отбивалась.

Ключница мигом обернулась, притащила новую сорочку, юбку, душегрею на меху, пеструю царьградскую шаль. Однако Ольга наотрез отказывалась одеваться и куда-то бежать. Она обессилела, ее избитое тело болело, рубцы на спине нестерпимо саднили… а душа желала одного, – спасительного забытья.

Юрий вдруг ясно осознал, что его свадьбе с юной боярышней уже не бывать, что жизнь его безнадежно разбита, любовь поругана, а счастье утеряно безвозвратно, бесповоротно. Навеки.

– Оставь… – с мрачной решимостью сказал он ключнице. – Не надо более мучить Оленьку. Позаботься о ней. Вот тебе золотой крест с каменья ми… поступай, как сердце подскажет…

Он снял дорогое украшение, подаренное ему матерью, и протянул старухе.

– Как же быть-то, боярин? – испугалась та. – Ежели хозяин прогневается, нам не жить!

– Орна не бойтесь. Я убью его.

Скрипнув зубами, Юрий резко повернулся и выбежал из дядькиных покоев, где теперь вместо беззаботного веселья поселились ужас и смерть.

Его люди ждали в холодных сенях с полными котомками съестных припасов. Лошадям во дворе насыпали овса, и те жевали, опустив головы с нечесаными гривами.

– Едем за Орном! – скомандовал боярин, ни на кого не глядя.

– Так он вроде… на тракт подался, царский обоз оборонять от татей…

Юрию было известно, что в окрестных лесах промышляют разбойничьи шайки и не только одинокий путешественник, но и большой купеческий обоз может подвергнуться нападению.

– За мной! – взревел он, толкая ногой дверь. – Настигну зверя, сам порешу! Орна не трогать!.. Он мой!..

До тракта добрались уже в сумерках. По бокам угрюмо шумели темные ели, над кромкой леса догорал закат. Из облаков вышел бледный месяц рогами вверх.

– Никаких следов обоза… – доложил старший егерь.

– Быть того не может! На крыльях они улетели, что ли? Вместе с бесовской братией?

На дорогу опустился туман. Всадники вглядывались в сизую мглу, суеверно крестились, переговаривались вполголоса.

– Чу! Воронье каркает…

– Нечистый нас путает, со следу сбивает…

– Ехать надо, боярин!.. Не то уйдет Орн, не догоним.

– Не уйдет. Обоз груженый, ползет медленно. – Юрий махнул рукой в туман. – Едем туда…

Маленький отряд Сатина двинулся вперед. Все были уверены, что скачут навстречу смерти. Сражаться с вооруженными до зубов опричниками вкупе с посольской охраной было безумием. Но боярин оставался непреклонным. Жажда лютой мести затмила его рассудок.

Где-то совсем рядом заржала лошадь…

– Стой! Тихо…

Из мглы показалось нечто бесформенное.

– Гляди-ко… конь…Что за оказия?

Животное приближалось. Уже заметна была богатая сбруя, пустое седло… Один из егерей спешился и взял коня под уздцы.

– Седло в крови… – доложил он.

– Это не опричный. У тех сбруя черная и собачья голова приторочена…

– Беда, боярин. Кто-то обоз разорил…

Юрий без колебаний поскакал прямо в густой туман, за ним потянулись остальные. За поворотом перед ними предстала картина ужасного побоища. Перевернутые возки, телеги, мертвые лошади… и окровавленные трупы в самых разных позах…

Почуяв падаль, птицы уже слетелись и хозяйничали на месте гибели обоза. Они нехотя взлетали, садились на ближайшие ветки и пристально наблюдали за незваными гостями, которые помешали их пиршеству.

– Кыш!.. Кыш, окаянные!..

– Ни одного опричника! – воскликнул товарищ Юрия. – Где же был Орн со своими стервятниками? Почто не оборонял государево посольство?

– Не успел, видать…

– Не-е-ет… тут другое… измена…

– Их же врасплох застали…

Положение убитых и то, что многие из них расстались с жизнью прежде, чем выхватили оружие, говорило о внезапной молниеносной атаке. Должно быть, посольские не ожидали нападения или… приняли разбойников за своих. Потому и не собирались драться.

Страшная догадка пронзила Юрия. Государевых людей побили государевы же люди! Опричники Орна! Они устроили эту кровавую расправу.

– Ищите живых, – приказал он. – Может, хоть кто-то уцелел.

– Где там? После такой рубки…

Тихий, едва слышный стон обнадежил Юрия. Только очевидец сей жуткой бойни сможет пролить свет на случившееся. Боярин торопливо, переступая через убитых, пошел на голос. Молодой купец, чудом уклонившийся от удара острого бердыша, истекал кровью внутри опрокинутого возка. Лезвие рассекло ему голову, но не убило. Однако жизнь быстро покидала его.

– Эй, тряпки сюда! – крикнул Юрий. – Перевязать, скорее!

Умирающий пошевелил пальцем, делая ему знак наклониться. Рядом с ним валялся ларец с разбитой крышкой, полный бумаг. Похоже, бумаги грабителей не интересовали.

– Перстень… – вымолвил он немеющими губами. – Перстень похищен…

– Какой перстень?

– Из-за моря… царю везли… тайно…

– Кто напал на вас? Опричники? Орн?

Купец не ответил. Его веки сомкнулись, лицо исказила судорога. Но Юрий и без него все понял…

* * *

Москва. Наше время.

К Зубову приходили из прокуратуры, и он вынужден был отвечать на самые идиотские вопросы. Кто мог желать смерти Полине Жемчужной? Были ли у нее враги? Не собиралась ли она свести счеты с жизнью?

– Зачем ей было умирать? – с горечью удивлялся Зубов. – Она вошла в расцвет красоты и актерского таланта. У нее все счастливо складывалось.

На вопрос об отношениях, которые их связывали, Зубов долго молчал, потом признался, что любил Полину и намеревался сделать ей предложение.

Следствие склонялось к мнению, что актриса покончила с собой. Зубов решительно отвергал подобный вывод.

– На чашке с чаем найдены отпечатки только ее пальцев, – объяснили ему. – Остаток жидкости взяли на экспертизу и обнаружили там большую дозу препарата из наперстянки. Это лекарственное растение, которое применяют при болезнях сердца.

– Полина никогда не жаловалась на сердце.

– Лекарство из наперстянки можно приобрести в аптеке по рецепту. А заполучить рецепт – дело нехитрое. Время смерти зависит от дозы. Режиссер и присутствующие в зале зрители заметили, что актриса вдруг почувствовала себя плохо. Почему репетицию немедленно не прекратили и не вызвали врача?

– Полина играла Клеопатру… которая умирает от яда… Я тоже обратил внимание, что она слишком увлеклась, но… Боже! Я сидел и смотрел, как она умирает! И ничего не сделал, чтобы спасти ее! Ничего…

– Так почему все-таки не вызвали врача?

– Меня ввела в заблуждение ее роль… Понимаете, я, как и все остальные, решил, что это талантливая игра… Если бы хоть кто-нибудь спохватился раньше, Полину могли бы спасти!

– В ее крови обнаружилось большое содержание препарата. Почему Жемчужная не обратилась за помощью, как только ощутила дурноту?

– Не знаю… думаю, Полина сочла свои ощущения субъективными… а потом уже было поздно…

– Субъективными?

– Ну да… Творческое перевоплощение вообще загадка! Актер может испытывать не только эмоции своего героя, но и физические проявления, боль, психическое расстройство… что угодно.

– Мм-м… интересный подход, – скептически произнес следователь. – Хотя я полагаю, актриса понимала, что умирает. Ведь она сознательно приняла смертельную дозу яда… и до последней минуты маскировала симптомы отравления, делая вид, что погибает Клеопатра, а не она сама.

– В таком случае Полина могла принять яд дома, в своей квартире… где ей никто не помешал бы отойти в мир иной! – рассвирепел Зубов. – А не умирать на глазах у всех, рискуя оказаться в реанимации!

Но у следователя и на этот аргумент нашлось возражение:

– Возможно, Жемчужная подсознательно надеялась, что ей помешают, – возразил он. – Или хотела кого-то испугать. Например, вас… уважаемый господин Зубов.

– Меня? С какой стати?

– Должно быть, ее угнетало положение любовницы… каждая женщина стремится выйти замуж, обрести статус законной супруги…

– Из-за этого не убивают себя!

– Я говорю о том же, – терпеливо объяснял следователь. – Она не собиралась умирать. Надеялась, что ей вовремя окажут медицинскую помощь, и все обойдется. Зато вы получите урок! И, боясь повторения попытки суицида, предложите любовнице руку и сердце. Чем не мотив для столь отчаянного поступка? Актрисы весьма э-э… импульсивны…

Его доводы не возымели действия. Зубов еще сильнее разъярился.

– Чушь собачья! – рявкнул он. – Вы просто хотите квалифицировать убийство как суицид и умыть руки. Я угадал? Между прочим, Полина перед началом репетиции призналась мне, что ей страшно… Она что-то предчувствовала. Боялась!

– Конечно, боялась, – охотно согласился следователь. – Любой на ее месте испытывал бы мандраж. Ей предстояло принять яд, а это опасная процедура.

– Я буду настаивать на том, чтобы по факту ее смерти возбудили уголовное дело.

– Это ваше право, – со стоическим смирением промолвил следователь. – Только где же доказательства? Я их пока не вижу. Дело все равно закроют. Кому, по-вашему, понадобилось убивать актрису?

– Любой мог подсыпать в чай яд… еще в гримерной. Чтобы это сделать, не обязательно прикасаться к чашке. В гримерке толкутся все! Никто ни на кого не обращает внимания. Столик, где обычно заваривают чай или кофе, отгорожен ширмами, но чисто условно. Кстати, другие актрисы тоже любят выпить чаю в перерывах или после спектакля. А чашки у нас одинаковые, из одного сервиза.

– Вы намекаете, что яд предназначался не Жемчужной? Хм… Такого, разумеется, исключить нельзя, но…

Зубов мог бы поклясться: яд попал в чашку Полины не случайно… и выпила она его не по ошибке. Конечно, хлебнуть из ее чашки мог кто угодно, – однако судьба распорядилась иначе. Бедную Прасковью Жемчугову тоже отравили, и ни любовь графа, ни все его несметные богатства не спасли актрису от смерти…

– Это рок… – пробормотал он, не глядя на следователя. – Рок…

– Не спорю. Я бы хотел уточнить. Видите ли, следов препарата из наперстянки не нашли ни в чайнике, ни в заварке… только в чашке погибшей. По показаниям очевидцев, Жемчужная в тот день вела себя необыкновенно нервозно, рассеянно… Я полагаю, что она никак не решалась сделать непоправимый шаг. В перерыве перед последним актом она все же взяла со столика чашку с уже остывшим напитком и… выпила его. Никто, кроме нее, не пил чай. Одна актриса сделала себе кофе, другая принесла с собой апельсиновый сок… кто-то брал минералку из холодильника…

– Если бы Полина изменила своей привычке, она осталась бы жива!

– Все указывает на самоубийство, – гнул свою линию следователь. – Возможно, с целью напугать окружающих. Погибшая не оставила предсмертной записки, значит, не собиралась умирать по-настоящему. Допускаю, что она не рассчитала дозу… в общем, это уже детали…

– Вы нашли в гримерной упаковку от лекарства?

– Нет. Вероятно, погибшая выбросила ее в мусорную корзину. В вашем театре полно мусорных корзин! Не рыться же в каждой? А вечером того же дня уборщица вынесла мусор в контейнер…

Зубов понимал, как глупо выглядят его вопросы, но ничего не мог с собой поделать. Ему было отлично известно, что в корзинах никто не рылся и что уборщица, которую никто ни о чем не предупредил, навела повсюду порядок.

– Это не меняет дела, – добавил следователь. – Останкинский район считается неблагоприятной для психики зоной… и самоубийства у нас не редкость. Причем без всякой видимой причины. Еще шереметевские актрисы подали дурной пример. Взялись топиться в прудах! Раньше прудов на территории усадьбы Останкино было множество. Теперь на их месте стоят дома… и малое здание телецентра, между прочим. На людей что-то влияет. У них нервы и так не железные, а при нынешней жизни…

Он завзято рассуждал о влиянии геопатогенных зон на склонность жителей к суициду и сыпал статистическими данными. Напоследок он задал Зубову стандартный вопрос: не заметил ли тот чего-нибудь необычного в поведении Жемчужной.

– Она боялась…

По лицу следователя он понял, что ответ удовлетворил его.

Зубов умолчал о деньгах, которые актриса просила у него в долг. Это уже не важно. Какая разница, куда она их потратила?..

Похороны Полины были самыми скромными. По желанию ее родителей тело доставили в Ярославль. Сопровождали актрису в последний путь несколько человек. Зубов оплатил дорогой гроб, живые цветы, всю процедуру погребения и поминки в одном из лучших ресторанов.

Он все еще не осознавал в полной мере свою потерю. Жил по инерции, словно в бредовом сне. Интерес его к театру угас… и он перестал ходить на репетиции. Там каждая мелочь напоминала ему о Полине…

Из всей труппы искренне оплакивала покойную только актриса Лихвицкая, которая на злополучной генеральной репетиции играла Ираду, верную служанку Клеопатры. Злые языки приписывали сию безутешную скорбь нетрадиционным чувствам, которые девушка питала к Жемчужной. Лихвицкая даже попросила режиссера дать ей отпуск за свой счет. Глаза у нее при этом были мокры, нос покраснел, а губы дрожали.

– Иди, гуляй, – махнул рукой Канавкин. – Нам всем впору отпуска брать. Свалилась беда нежданно-негаданно! Упаси Бог от такой напасти.

Афиши с «Антонием и Клеопатрой» сняли, зрителям вернули деньги за проданные заранее билеты на премьеру. Наримова наотрез отказалась играть египетскую царицу и заявила, что лучше уволиться, чем оказаться на кладбище.

Жизнь в театре замерла…

Когда в вестибюле снова появился мнимый корреспондент, Канавкин, который в одиночестве курил у окна, несказанно обрадовался. Хоть какое-то оживление.

– Ах, это опять вы? Желаете очерк написать о нашей незабвенной Полинушке? О ее ярком, но коротком творческом пути? Милости прошу в мой кабинет. Может, по стопочке на помин ее души?

Время, проведенное вместе у двери следователя, необыкновенно сближает.

– Я не репортер, – признался Лавров. – Я… веду частное расследование. По поручению одного заинтересованного лица.

Это смелое заявление привело режиссера в восторг.

– Вы сыщик? Вот это да! Ни разу не видел настоящего частного детектива. Только в кино.

Начальник охраны компании «Зебрович и партнеры» скромно потупился. Не признаваться же, что он всего лишь подручный взбалмошной дамочки, которая с ума сходит от скуки? Сегодня ей взбрело в голову во что бы то ни стало разоблачить убийцу актрисы, пока еще кто-нибудь не отправился в мир иной. А что она придумает завтра, страшно вообразить.

– Кто вас нанял? – заинтересовался Канавкин. – Неужто сам…

– Вы поразительно догадливы, – не дал ему договорить Лавров. – Однако тс-ссс! Мой работодатель желает хранить инкогнито.

– Да-да… я понимаю…

Режиссер с видом заговорщика подмигнул визитеру, увлекая его по коридору к своему кабинету.

– Здесь нам никто не помешает!

– Надеюсь…

В кабинете было светло. Окна выходили на южную сторону, и все уголки маленькой комнаты заливало солнце. Канавкин расположился за своим столом, а гостю предложил на выбор стул или жесткий диванчик.

Лавров выбрал стул, – чем ближе к собеседнику, тем доверительнее разговор.

– Скажите, те девушки, которые играли служанок Клеопатры… где они?

– А что? – насторожился режиссер.

– С ними все в порядке?

Канавкин кашлянул и подозрительно уставился на Лаврова:

– Вроде бы здоровы… Одна в отпуске, другая репетирует новую роль…

– Можно с ними встретиться?

– Только с Хармианой, – кивнул режиссер. – То есть с Бузеевой. Она здесь, в соседней комнате. А к Лихвицкой вам придется домой идти. Адрес я дам.

Казалось, он был не на шутку огорчен, что к нему у сыщика пока нет вопросов…

Глава 10

Катенька Бузеева оказалась очень милой улыбчивой молодой женщиной. Лавров ей понравился еще в прошлый раз, когда она приняла его за журналиста.

Следователю Роман сразу признался, что служит начальником охраны в частной фирме, а на злополучную репетицию пришел как тайный поклонник Тамары Наримовой: надеялся-де завязать знакомство. Тот пообещал не выдавать его и сдержал слово. Так что теперь Лавров разоблачал себя сам. Туманными намеками, как в случае с режиссером, он подводил сотрудников к выводу, что действует по указанию Зубова. Это ни у кого не вызывало сомнений.

Неожиданная смерть ведущей актрисы все еще оставалась в театре темой номер один.

Глаза Бузеевой наполнились слезами, едва Лавров упомянул о Полине Жемчужной.

– Жалко ее, сил нет, – призналась «Хармиана». – Совсем молодая была…

– Могла она покончить с собой?

– В жизни всякое случается. В последнее время Полина выглядела удрученной. Часто задумывалась, даже здороваться забывала. Кое-кто из наших обвинял ее в зазнайстве. Но только не я! Чего ей зазнаваться? У нас ведь частный театр… зрительный зал маленький, и вообще… настоящей звездой здесь не станешь.

– У каждого свой путь к вершине…

– Да, конечно, – соглашалась Бузеева. – Думаю, Полина страдала. Ее жизнь не складывалась… я имею в виду личная. Наверное, она хотела иметь семью, детей, как любая женщина. Временные отношения не всех устраивают.

Она тактично обходила острые углы, избегая называть фамилию Зубова.

– Скажите, вы запомнили, кто в тот день… подходил к столику за ширмами, где Жемчужная готовила себе чай?

– Зачем мне было запоминать? Кто угодно мог подойти… В нашей гримерной постоянно проходной двор. Все снуют… включают чайник, пьют воду. Лихвицкая, например, пьет только кипяченую. А вы думаете, Полину отравили?

– Я должен убедиться, что это не так, – уклонился от прямого ответа Лавров.

– Некоторые актеры считают ее смерть насильственной. Но знаете… из ее чашки мог выпить любой. По ошибке… или назло. Тамара Наримова иногда это делала, нарочно, чтобы досадить Полине. Они не очень-то ладили. Тамара… ой, я, наверное, болтаю лишнее…

– Все, что вы скажете, останется между нами, – заверил ее Лавров. – Поверьте, Катя, любая мелочь может оказаться важной. Если Жемчужную отравили, убийца находится среди вас.

По лицу Бузеевой пошли красные пятна. Она занервничала:

– Я не хочу прослыть сплетницей…

– Ни в коем случае.

– В общем… Тамара ревновала Полину… вы понимаете к кому.

– Допустим, – кивнул Лавров. – И что же?

– Они соперничали. Из-за ролей, из-за мужчины… даже из-за внешности. Тамара болезненно воспринимала превосходство Полины, за которой ей было не угнаться. Понимаете, она все деньги тратила на одежду, но Полина все равно одевалась лучше. У нее вдруг появлялись то шубка, то новые сапожки, то золотой браслет.

«Еще бы, – отметил про себя Лавров. – Откуда Наримовой взять столько денег, чтобы перещеголять ненавистную конкурентку? Ведь той наряды и украшения дарил Зубов. Он ей и машину купил, а Тамара добиралась на работу и с работы в общественном транспорте…»

– Тамара горячая… – донеслось до него, и он снова включился в разговор. – У нее эмоции бьют через край. Вы слышали про горбатую старуху, которая напророчила Полине смерть? Так это был не призрак!

– Вот как?

Комната, в которой они с Бузеевой беседовали, напоминала нечто среднее между учебным классом и библиотекой. Застекленные стеллажи с книгами, портреты драматургов на стенах, столы, стулья и мягкий диван в углу. На этом диване Лавров и застал молодую актрису. Она перебирала листы бумаги, по-видимому, с распечатанной ролью. В комнате резко пахло ее сладкими духами.

– Это была Тамара! – выпалила Катенька. От смущения пятна на ее лице сделались еще ярче. – Она хотела запугать Полину, довести до нервного срыва. Отомстить за все свои душевные муки! Тамара ничем не рисковала. Если бы ее узнали, она бы выдала эту проделку за невинный розыгрыш… Дескать, хотела подшутить над коллегами, а Полина попалась навстречу случайно. На ее месте мог оказаться любой.

– Вы уверены?

– Я… в общем… я видела, как она переодевалась в туалете. Именно в тот вечер. У нас в женской уборной несколько закрытых кабинок. Тамара не подозревала, что в крайней кабинке кто-то есть. Она очень торопилась. Напялила лохмотья, парик, маску… и выскользнула в коридор. Мне стало любопытно, зачем ей понадобился этот маскарад. Потом я услышала от гримерши про «вещунью» и обо всем догадалась.

– Вы хорошо рассмотрели Наримову?

– Думаете, я обозналась? Когда Тамара ворвалась в туалет, я выглянула из кабинки. Она меня не заметила, потому что спешила и была занята своими мыслями.

– Вы кому-нибудь говорили об этом? Я имею в виду, что «вещуньей» прикинулась Наримова?

– Нет-нет! Что вы! Я не хочу нажить себе врага… К тому же я не могу утверждать с точностью. Это мои догадки, только и всего. Я только видела, как Тамара переодевалась…

– Неужели вы ни с кем не поделились своими предположениями?

– Я бы сразу оказалась в эпицентре скандала, – покачала головой Бузеева. – Тамара обвинила бы меня во лжи, а Полина пожаловалась бы… вы понимаете кому. Неизвестно, как отнеслись бы к моему поступку остальные актеры. Думаете, приятно, когда вас считают доносчицей? Нет, я решила промолчать. Никогда не знаешь, чем обернется опрометчивое слово. Особенно в нашем коллективе…

Лавров не стал убеждать ее в обратном. Он сюда пришел не воспитывать, а искать доказательства убийства… либо самоубийства Полины Жемчужной. И первое, и второе было трудной задачей. Официальное следствие выбрало первый вариант, тем самым избавив отдел от «висяка». Лавров это прекрасно понимал. Он пришел сюда убедиться, что «служанкам Клеопатры» не грозит участь их «госпожи». Бузеева, слава богу, жива и здорова. И на нее, похоже, никто не покушается.

– Катенька, вы мне очень помогли, – улыбнулся он.

– У нас все обсуждают ужасную смерть Полины, шушукаются, строят версии… Наша билетерша где-то вычитала, что раньше на месте Останкина была болотистая пустошь, примыкающая к лесу. И на этой пустоши хоронили самоубийц. Просто привозили и сбрасывали в яму со стоячей водой. Кошмар, правда?

– Вряд ли в городе с многовековой историей найдется место, где никогда никого не хоронили, – философски рассудил Лавров. – Давайте искать живого виновника убийства, если таковое состоялось, а не перекладывать ответственность на мертвых.

– Давайте…

Бузеева демонстрировала вялую покорность вместо ожидаемого воодушевления. Впрочем, с чего бы ей проявлять энтузиазм? Она чувствовала, что наговорила лишнего про Тамару, и ее грызла совесть.

– Простите за назойливость, но я бы хотел знать… что связывало Лихвицкую и Жемчужную, кроме сцены?

– Ничего интимного, если вы об этом!

– То есть Лихвицкая не питала к Полине э-э…

– Слухи о нетрадиционной ориентации артистов сильно преувеличены, – сухо вымолвила Катенька. – Лида была очень привязана к Полине чисто по-человечески. Они импонировали друг другу. Не скрою, Лида обожала Полину, боготворила! За ее талант…

– Да, разумеется.

Но Бузеева уже не могла остановиться. Она оскорбилась и за Лихвицкую, и за покойную Жемчужную.

– Не верьте досужим выдумкам! Теперь, когда Полина не способна защитить себя, на нее льют всякую грязь. Это отвратительно! Раньше ей в глаза льстили, а за глаза порочили. Хоть сейчас поимели бы стыд…

– Лихвицкая замужем? – спросил Лавров.

– Нет. Но это еще не говорит, что она… Я тоже не замужем.

– Вы еще молоды, у вас все впереди.

Она отвергла расхожий комплимент, продолжая сердиться. Каждый готов бросить камень в актрису. Нашли греховодниц! Посмотрели бы на офисных девчушек в юбках, которые больше открывают, чем прячут…

– Я не имел в виду ничего плохого, – примирительно улыбнулся Лавров.

Он разговаривал с Бузеевой исключительно ради того, чтобы отчитаться перед Глорией. Ему-то было заранее известно, что все эти вопросы-ответы – пустая трата времени. Обычные методы расследования здесь бессильны. Бесполезно проверять мобильный погибшей, распечатывать ее звонки… отрабатывать близкое окружение. Все потонет в противоречиях и путанице, погрязнет в субъективных показаниях свидетелей. Он сам свидетель… и что? Улик нет! Зато мотивов хоть отбавляй.

– Режиссер дал мне телефон Лихвицкой, – устало сказал он. – Она не берет трубку. Как мне с ней встретиться?

– Наверное, уехала куда-нибудь, сотовый отключила. Иначе покоя не дадут! Мобильная связь – проклятие современного человека.

Бузеева смотрела мимо собеседника, в окно, за которым серебрились на солнце деревья в инее. Давая понять, что тема исчерпана.

– Значит, свидание не состоится?

– Ждите! – отрезала молодая актриса. – Лида ведь не для того брала отпуск, чтобы ее постоянно дергали. Приедет, куда денется.

– Она живет одна?

– Одна. Снимает комнату в Свиблове. Малюсенькую конурку в обшарпанной двушке. За этакую дыру отдает половину зарплаты. Она ведь приехала из провинции, как большинство из нас.

– А вторую комнату кто занимает?

– Никто. Хозяева закрыли, когда уезжали на заработки. Там их вещи сложены.

Из театра он вышел недовольный собой и слегка встревоженный. Почему-то отсутствие второй «служанки» ему не понравилось. Хорошо, если дама действительно поехала отдохнуть от столичной суеты, сменить обстановку, отвлечься от печальных событий. А вдруг нет? Вдруг Глория права, и верная «Ирада» отправилась сопровождать «египетскую царицу» в Царство Мертвых?..

От этой мысли Лаврову стало дурно. Во-первых, такой поворот означал бы, что в театре Зубова орудует маньяк. Во-вторых, с Глорией происходит необъяснимая метаморфоза, – она предугадывает судьбы. Неужели чертов дом на нее повлиял?

– Не может быть…

* * *

Шагая по улице, Лавров ощутил голод и вспомнил, что не завтракал. Не мешало бы перекусить. Ближайшее к театру кафе называлось «Меломан». Здесь подавали блинчики с разными начинками, вареники, пельмени и запеканки, отведывать которые приходилось под старые песни: Утесов, Вертинский, Шульженко…

Лавров узнал об этом, когда расположился за столиком у окна и сделал заказ. После второй песни он жестом подозвал официанта и хмуро осведомился:

– Поновее чего-нибудь нельзя поставить?

– Нельзя, – не моргнув глазом, парировал парень. – У нас специфика. Сюда ходят слушать музыку.

Лавров стоически поглощал блинчики, разглядывая немногочисленных посетителей. Семья пенсионеров с внуком, одинокая дама преклонных лет, две девушки, по виду старшеклассницы.

– А тут прикольно! – захихикали они, с любопытством оглядываясь.

Стены были оформлены стилизованными афишами в духе послевоенного времени и черно-белыми фото бывших кумиров. На барной стойке красовался настоящий патефон.

Лавров чуть не поперхнулся, когда в зал, освещенный желтыми абажурами, вошла… Тамара Наримова. Вот это удача! Вероятно, она иногда обедала здесь… или ужинала, чтобы не сидеть дома в одиночестве.

Он, не раздумывая, схватил тарелку и двинулся к ней.

– Позвольте составить вам компанию?

– Вы? – непритворно удивилась она. – Откуда?

– Заходил в театр… встречался с вашим режиссером. А на обратном пути решил послушать Шульженко.

– Врете! Мужчины всегда врут.

Она улыбалась, и ее ослепительная улыбка не вязалась с грубыми словами. Однако именно на этот контраст она и делала ставку.

– Вру, вру… – сразу согласился Лавров. – Просто шел мимо, почувствовал, что голоден. Заглянул в кафе. И вот моя награда, – несравненная госпожа Наримова!

Официант знал ее и принес обычный заказ: картофельную запеканку с грибным соусом.

– Вы опасный ловелас, – засмеялась она, глядя на «журналиста». – Но меня вы не проведете. От вас за версту разит… милицией.

«Все хорошо, прекрасная маркиза, – доносился из динамиков голос Утесова. – За исключеньем пустяка…»

Слова песни казались двусмысленными, и Наримова это уловила. Она уступала покойной приме в красоте, но в ее внешности сквозил взрывной южный темперамент, – черные брови, которые, не будь выщипанными, срослись бы на переносице; густые и жесткие волосы; темные нервные губы; смуглый оттенок кожи.

Наримова была по-своему хороша и со вкусом одета. Интересно, теперь, когда соперница устранена, она попытается соблазнить Зубова или оставит того в покое? В любом случае должно пройти время.

Она, не стесняясь, принялась с аппетитом жевать запеканку. Лавров, который почти доел блинчики, попросил официанта подать творожную бабку к чаю.

– А мне кофе по-турецки, – добавила актриса.

– Я не мент, – заявил Лавров, доверительно наклоняясь к ней через столик.

– Мне все равно…

– Я ваш горячий поклонник!

– Врете.

Наримова не трудилась подбирать новые слова для беседы. Она хотела посмотреть, как будет выкручиваться лже-корреспондент. Лавров оказался не оригинален.

– Я стал вашим поклонником еще тогда… на той печальной репетиции…

– Ну, хватит, – засмеялась актриса. – Вы не умеете притворяться. Вас не взяли бы даже в уличный балаган.

– Не судите слишком сурово…

– Что вам нужно? – прямо спросила она. – Вы же не ради флирта подсели ко мне?

Лавров решил во всем признаться и даже покаяться. Это наверняка ее умилит.

– Меня наняли для расследования…

– Убийства? – перехватила инициативу Наримова. – Значит, вы заранее знали, что оно готовится? Вам, конечно, наплели про меня с три короба! Нашли Лукрецию Борджиа[17]! Решили, будто я собираюсь отравить несравненную Полину? Не развешивайте уши! В том, что Жемчужная умерла, моей вины нет.

– В общем-то я расследовал шантаж…

Наримова будто с размаху налетела на незримую преграду. Она застыла с открытым ртом, потом взяла себя в руки и ровным голосом спросила:

– Кто вас нанял?

– Сначала сама Полина, потом человек, которому не безразлично…

– Ясно! – не дослушала женщина. – Сразу бы так и сказали!

– Мне поручили действовать инкогнито… чтобы не будоражить коллектив, – напропалую сочинял Лавров. – И не вызывать кривотолков. Я был вынужден скрываться под личиной журналиста.

На сей раз актриса не сумела разоблачить его лжи. Она о чем-то напряженно размышляла, так что потеряла аппетит и отложила вилку.

– Я обязана отвечать на ваши вопросы? – холодно осведомилась она.

– Нет, но… кое-кому это не понравится. Более того, ваш отказ помогать в поисках убийцы… вызовет подозрения.

Он мог бы не намекать на Зубова, Тамара и без того сообразила, о ком идет речь.

– Убийцы?

– И шантажиста, разумеется, – кивнул Лавров. – Погибшую этим не вернешь, но зло должно быть наказано.

Из черных, опушенных длинными ресницами глаз Наримовой полетели искры.

– Зло! А вы конечно же эксперт по добру и злу! Вот так с ходу способны отличить одно от другого?!

– Я стараюсь, по крайней мере…

Глава 11

– Тогда мне нет смысла отпираться…

Лавров не понимал, чем он задел собеседницу. Актриса потемнела лицом, выпустила все свои шипы и вперилась в него сверкающими очами. Она была готова разорвать в клочья этого неотесанного мужлана, который всего четверть часа назад показался ей симпатичным галантным лгунишкой. Хитрым, но не настолько, чтобы всерьез его опасаться.

– Представляю, каким чудовищем она вам меня изобразила!

– Полина хотела оградить себя от вымогательства, это естественно…

Лавров говорил наобум, на ощупь пробуя почву. Малейшая оплошность, и птичка вырвется из силка.

– Я только восстановила справедливость! Один раз заставила ее заплатить. Деньги – ничтожная цена за душевные муки…

– Шантаж сродни наркотику, – возразил он. – Вымогатель хотел бы остановиться, да не может. У него начинается ломка. Хочется денег, еще и еще.

– Это не про меня…

– Вы грозились рассказать все Зубову?

– И показать! Если она не заплатит!

– Она заплатила.

– И я оставила ее в покое. Сумма была скромная. Мне просто хотелось проучить ее! Разбавить ее сладкий мед ложкой черного дегтя. У меня получилось… и я осталась довольна. Чего она боялась? Что я потребую еще денег?

– Да…

– Жадная тварь! – криво усмехнулась Наримова. – После того, что я узнала о ней… она уже не могла жить без страха.

«Как же врач-гинеколог? – недоумевал Лавров. – Выходит, Полина сказала неправду?»

– Вы в любой момент могли осуществить свою угрозу, – рассудил он. – Это дамоклов меч, висящий над головой. Согласитесь, находиться в постоянном напряжении утомительно.

– В чем же заключалась ваша задача? Припугнуть меня? Избить? Заставить уехать?

– У вас есть дети?

– При чем здесь дети? – взвилась Наримова.

Лавров чувствовал себя, как на минном поле. Один неверный шаг, и…

– Вы надеялись, что Зубов порвет с Полиной, когда узнает?

– Я не собиралась пускать в ход компромат против нее. Из-за Зубова. Он не простил бы в первую очередь мне, – прошептала актриса. – Я бы все испортила. Бесповоротно. Зубов не тот человек, который позволит унизить себя. Поэтому Полина могла не бояться. Она сама себя накручивала.

Что-то в ее словах сбивало Лаврова с толку. Он забросил следующий крючок:

– Вы не любили Жемчужную…

– Можно подумать, вы бы лобызались с субъектом, который увел у вас женщину. Я любила Зубова… до сих пор люблю. Наши отношения только-только завязывались… Она отбила его у меня! Ради денег, ради карьеры. А потом изменяла ему! Я не святая, признаю. И никогда не прикидывалась ангелом. На те деньги, которые Полина заплатила мне за молчание, я купила много одежды… чтобы… чтобы…

Из ее сверкающих глаз выкатились две медленные слезинки и поползли по щекам.

– Она как сыр в масле каталась… Охомутала сразу двоих. Вот я и… рискнула положить этому конец.

– Жемчужная изменяла Зубову? – не поверил Лавров.

– Она что, не призналась? Небось корчила из себя праведницу? Мол, с одним мужиком постель делила, а к другому питала платоническую любовь? Так нет же! Шиш! Видать, она между двух любовников так запуталась, что решила выпить яд. Лучшего выхода не нашла.

– Вы полагаете, Полина сама наложила на себя руки?

В глазах Наримовой мелькнула растерянность:

– А разве нет?..

– Вы лично в это верите?

Актриса передернула плечами. Ее оливковый джемпер плотно облегал грудь и оттенял цвет волос. Собранные в узел на макушке жесткие кудри выбивались из прически, – строптивые, как и их обладательница.

– Какая разница, во что я верю или не верю? – фыркнула она.

– И вы располагаете доказательствами?

– Ее самоубийства?

– Измены, – слегка повысил голос Лавров. – Чем-то вы шантажировали Жемчужную? Голословные угрозы не заставили бы ее платить.

Наримова смешалась. Если этого фрукта нанял Зубов, то своими откровениями она только навредит себе.

– Послушайте, я не намерен докладывать клиенту все подробности, – заявил тот. – Передо мной поставлена четкая задача: выяснить истинную причину смерти вашей товарки.

– Вы все время лжете!

– А вы подходили к столу, где готовился чай.

Лавров заготовил парочку провокаций, дабы сломить упорство собеседницы. Метод «тыка» был прост и эффективен. На сей раз он сработал безотказно.

– Мне захотелось пить… – выдавила Наримова. – За ширмами крутились все, кому не лень…

– Но именно вы привлекли внимание. То, о чем ваши коллеги умолчали на официальном дознании, они рассказали мне. Зачем вы явились в гримерную перед репетицией?

– Костюм Клеопатры привезли в тот самый день… Все знали, что платье шилось по особому заказу, и я не смогла устоять.

– Пришли взглянуть на роскошный наряд?

Наримова понуро кивнула.

– Теперь вы лжете, милая дама, – усмехнулся Лавров, используя против актрисы ее же оружие. – Со мной этот номер не пройдет.

– Я говорю правду!

– Не всю… Кое-кто заметил, как вы что-то доставали из сумочки… прямо за ширмами. Вам ничего не стоило добавить изрядную дозу яда в чашку счастливой соперницы.

Он блефовал, но Наримова об этом не догадывалась.

– За мной, видать, пристально следили, – съязвила она. – Кто же у нас такой зоркий? Ладно, ваша взяла… Допустим, я кое-что доставала. Не из сумочки, а из кармана. Только это был не яд!

– А что, позвольте спросить?

– Сильнодействующее слабительное. Не скрою, я хотела сорвать репетицию, испортить Жемчужной всю малину. Но в последний момент передумала.

– Сжалились?

– Я не так добра. Просто решила добавить слабительное в чай Полине перед премьерой. Вот бы все повеселились! Сорванная репетиция совсем не то, что проваленная премьера. Эта мысль вовремя пришла мне в голову.

– Вы чрезвычайно изобретательны. «Останкинская вещунья» – ваша идея? Или кто подсказал?

Лавров не давал собеседнице собраться с духом, обрушивая на нее одно обвинение за другим. Однако Тамара Наримова демонстрировала недюжинное самообладание.

– Вам Бузеева настучала? – презрительно скривилась она.

– С чего вы взяли?

– Хватит вам ее выгораживать! Мелкая интриганка! Дрянь! Все-таки чутье меня не подвело. Это она пряталась тогда в туалете! У меня мелькнуло подозрение… но я слишком торопилась. Ее вонючие духи сразу ударили мне в нос. Она покупает дешевые подделки вместо настоящей парфюмерии. Какая гадость эти ее сладкие пачули!

– Зачем вы пугали Жемчужную?

– Неужели не понятно?

Лавров опустил глаза. Ему вдруг стало неловко за красивую и неглупую женщину, которая использует недостойные приемы в извечном противостоянии амбиций, – профессиональных и любовных. Как шулер в азартной карточной игре, когда ставки достаточно высоки.

– Нельзя играть краплеными картами, – сказал он.

– Бросьте! – вспыхнула Наримова. – Я от всего откажусь! Меня стараются оговорить, оболгать. У нас в театре все друг друга подсиживают.

– Что, если я записал наш разговор на диктофон?

– Ха! И он еще говорит о «крапленых картах»! Где ваш диктофон? В кармане? Качество записи будет никудышным. К тому же здесь музыка громко играет.

– Техника не стоит на месте, – невозмутимо парировал Лавров. – Если вы мне не предоставите доказательства измены, которыми вы пугали Полину…

– Черт бы вас побрал! Никакого диктофона у вас нет… Вы обещали, что Зубов ничего не узнает.

– Так и будет, – искренне заверил ее «сыщик». – Отдайте мне второго любовника госпожи Жемчужной, и я вас больше не потревожу. Если вы не убийца, вам нечего бояться.

– В нашем гадюшнике ничего не утаишь, – проворчала Наримова. – Надо же, Катенька Бузеева меня выследила! Они с Лихвицкой два сапога – пара. Обе просто молились на Полину, выслуживались перед ней, пресмыкались, угождали. Им неспроста достались роли служанок Клеопатры. Они и в жизни были у нее на побегушках! Кстати, чай для Полины зачастую заваривала Лихвицкая, и не дай бог, чтобы кто-то выпил. Вероятно, она и засекла меня за ширмами. Счастье, что хоть следователю не сдала. Ума хватило. А то бы меня уже посадили. Ведь посадили бы?

– Косвенных улик маловато для серьезного обвинения. Кровь бы вам попортили, это факт. А если присовокупить еще и злонамеренный маскарад…

– Чем же вы лучше меня? – усмехнулась актриса. – Только что мораль читали, а сами вымогаете у меня информацию.

– Я работаю, госпожа Наримова. Ничего личного.

– Подлая у вас работа. Гадкая! Высматривать, вынюхивать… собирать сплетни…

– Кому что нравится.

Она полезла в сумочку, достала блокнот с ручкой и вопросительно уставилась на Лаврова:

– Диктуйте ваш электронный адрес.

– Зачем?

– Вы же требовали доказательств… Я вам их перешлю на е-мейл.

* * *

Москва. XVI век.

Юрий Сатин пробрался в Москву как вор, в чужом платье и без коня, пешком. Простолюдином быть спокойнее, чем опальным боярином, за которым охотятся «черные вороны», царские опричники. Всю фамилию Сатиных решил истребить лиходей Иван Васильевич, – даром, что верою и правдою служил ему Алексей Адашев, первый советник, глава Думного правительства. Казненный по приказу царя дядька Юрия приходился жене Адашева родным братом.

Не думал, не гадал молодой Сатин, что при таком покровительстве постигнет их род столь жалкая участь. Что придется ночью, украдкой разыскивать прежних знакомцев, дабы сообщить им о государственной измене. Не преданность царю двигала им, а единственно жажда мести. Пусть тяжкая кара обрушится на проклятого Орна, беса во плоти, посягнувшего на невинную девицу…ненаглядную Оленьку.

Не вынесла она позора и надругательства над собой, слегла в горячке и преставилась. Не помогли ни молитвы старой ключницы, ни отвары из заговоренных трав…

За Челобитенной Избой Юрий остановился, переводя дух и оглядываясь, потом свернул в грязную улочку, где в слюдяных окошках едва теплился свет. Ноги по щиколотки проваливались в грязь. Кое-где от дома к дому были проложены скользкие бревна, но в темноте их не разглядишь.

Добравшись до нужного дома, он трижды стукнул в окошко и затаился. Скоро открылась дверь, из сеней высунулся бородатый дьяк.

– Эй, кто там?

– Я, Сатин…

– Тише! Тише! – всполошился дьяк. – Соседи услышат, донесут. Тогда никому головы не сносить! Ни тебе, ни мне… У меня семья, жена снова брюхатая… Опричники нагрянут, никого не пощадят. Слыхал, всю родню Адашевскую под корень извели? Малых детей не пожалели!

– Мне уйти? – обиделся Юрий.

– Что ты? Бог с тобой… я не гоню. Заходи, только без шуму…

Дьяк посторонился, пропуская гостя в темные сени.

– Дальше не пойду, – сказал тот. – Разговор есть…

– Об чем? Я к вашей опале руки не прикладывал… нет на мне греха. Это все Захарьины, родственники покойной царицы Настасьи, – зашептал хозяин. – Царь шибко ее любил, до сей поры убивается. А Захарьины свою выгоду в том узрели, решили Адашева сковырнуть… вот и доложили, будто он задумал худое супротив царицы…

– Нешто и свидетели нашлись?

– Думаешь, мало у Адашева ненавистников? Он ведь мздоимцев-то сурово наказывал, волокитчиков разных не жаловал. Челобитные принимал от каждого, не глядел на знатность. Бояр прижимал… правда, по совести.

– Так то с царского же благословения!

– Многие на вас зло затаили. На царя не замахнешься… а друг дружке почему глаза не выклевать? Обвинили всех близких к Адашеву в «злом умысле», колдовстве… дескать, царица Настасья не своей смертью померла, помогли ей…

– Ложь сие! Наговоры!

– Теперь уж поздно, – дьяк схватил себя за бороду и сильно дернул с досады. – Поздно! Уезжай, Юрий… пока тебя не схватили.

– У меня дело к тебе.

– Давай, не тяни. Светает скоро!

– Слыхивал ли про нападение на купеческий обоз?

– Который из-за моря возвращался? Как не слыхать? Разбойнички, тати лесные, на торговых людишек напали, побили без разбору, ограбили. Казне урон нанесли. Царь лютует! Орна к себе требует! А тот не торопится ехать.

– Это его отряд купцов перебил, – с мстительным удовольствием вымолвил Юрий. – Опричники сами сие зло учинили и на разбойников указали. Не было там иных татей, окромя их бесовского племени.

– Да ну…

– Я сам видел! На тракте, неподалеку от дядькиной вотчины, на разоренный обоз наткнулся. Купцы не оказали сопротивления, потому как Орн должен был их охранять. Он со своими всадниками налетел вихрем, всех уложил и перстень украл! Волшебный, со знаком каким-то. Перстень купцы обманным путем добыли, из чужой страны вывезли… по государеву приказу. А Орн на царское добро позарился! Все сокровища из обоза он на мертвой пустоши зарыл, сам Дух Болот их теперь охраняет…

– Не врешь? – засомневался дьяк.

– Чем хочешь поклянусь! Хоть Богом, хоть матерью… хоть памятью Оленьки!

– Верю…

– Передай царю, что перстень у Орна. Пусть с него живого шкуру сдерут… или обольют горючей жидкостью, как других. Вот увидишь, паленой шерстью запахнет! Он дьявол! Дьявол!

Дьяк обмер, побледнел и судорожно сглотнул. По его тучному телу прокатилась волна дрожи.

– Боязно мне…

– А ты не сам… письмецо подметное сооруди…

Дьяк попытался что-то сказать, но от волнения не смог и рта раскрыть. Юрий выскользнул в холодный мрак ночи… а хозяин дома так и стоял в сенях, едва дыша, пока не смолкли во дворе шаги опасного гостя…

Глава 12

Подмосковный поселок Летники. Наше время.

После похорон Полины Зубов три дня беспробудно пил в своей загородной резиденции. На четвертый ему доложили, что пожаловал гость. Отказать банкиру в приеме он не мог. Тот сослался на неотложные финансовые вопросы, которые необходимо решить.

– Входи, Федор Петрович, только не пугайся, – равнодушно предупредил Зубов. – Видок у меня аховский. Настроение упадническое. Заливаю спиртом душевную рану.

Он не преувеличивал. Банкир ужаснулся, глядя на опухшее от водки лицо и мятую шелковую пижаму президента инвестиционной компании. Зубов сидел на диване, где до этого сутками валялся, и мутным взглядом блуждал по своему кабинету.

– Тебе надо встряхнуться, Валера, – сказал гость, опускаясь в кресло напротив. – Так нельзя.

– Теперь все можно…

– Кто же будет вести твои дела? Финансовый директор?

– К черту директора! Все к черту…

– Что-то я не понял… Ты сворачиваешь бизнес?

– К черту бизнес!..

Банкир недоуменно и брезгливо поморщился. Несколько пустых бутылок из-под коньяка и «Немировской» в беспорядке лежали под столом на светлом афганском ковре ручной работы. На тарелках сохли ветчина и лимон. В початой бутылке водки оставалось чуть меньше половины. Зубов потянулся за стаканом, однако гость решительно встал и убрал водку подальше.

– Так дела не делаются, Валера. У нас проекты… обязательства перед партнерами.

– К черту обязательства…

– Заладил, как попугай! – рассердился банкир. – «К черту» да «к черту»! А кредиты кто будет возвращать? Может, тебе врача привезти? Нарколога… или лучше психолога…

– Психиатра, – криво усмехнулся Зубов. – Объяви меня сумасшедшим, Федя…

– Прекрати. Что ты раскис, как чувствительная барышня? Возьми себя в руки.

– Ты ни черта не понимаешь… ни черта! Ты же сухой и полый… у тебя нет сердца. Души у тебя нет, Федя! Одни деньги на уме.

Гость раздраженно заерзал в кресле, ослабил узел галстука. В кабинете Зубова было жарко, душно и пахло перегаром.

– Давай я окно открою… воздуха впущу.

– Мне и так хорошо! – угрюмо возразил хозяин. – Не нравится… скатертью дорожка. Я тебя не звал.

– Послушай… – пошел на попятную банкир. – Если тебе сейчас невмоготу говорить о делах, – отложим. Я, собственно, поддержать тебя приехал. Помочь. Отвлечь от тяжелых переживаний. Полину этим не вернешь.

– Без тебя знаю…

– Работа – лучшее лекарство от стресса. У тебя горе, но ты не один такой. В церковь сходи, помолись… панихиду закажи… поговори с батюшкой. Хочешь, отвезу к отцу Герасиму? Он слывет великим целителем…

– Заткнись, Федя! Христом-богом прошу! Не доводи до греха!

– А то что? С кулаками на меня кинешься? Так я не боюсь. Не на того напал.

Федор Петрович смолоду занимался единоборствами, имел репутацию хорошего бойца. Зубову это было отлично известно. Банкир и его тянул в спортзал, но компаньон предавался другим увлечениям, – искусству, театру.

– Прости, Федя… оставь ты меня. Я никого не хочу видеть… потому что сорвусь, наговорю грубостей, обижу человека почем зря…

– Ладно, ладно, успокойся… я не гордый. Ты пьян, измучен, городишь чепуху. Я же все понимаю.

– Меня хмель не берет, – с горечью признался Зубов. – Пью, пью, а внутри жжет, болит… и не отпускает. Веришь, ночью лежу, а перед глазами Полина… как живая… в платье Клеопатры, в золотой короне…

Банкир с сочувствием покачал головой.

– Будет тебе, Валера… не трави душу. Забудь ее! Других женщин, что ли, нет?

– Эх, кабы забыть…

Федор Петрович проникся безутешным горем Зубова, сам уже был не прочь пропустить чарку. Но ему никто не предлагал. Хозяин и раньше не отличался гостеприимством и хлебосольством, а нынче совсем духом упал. Однако живому о живом думать следует.

– Покажи-ка мне свою картинную галерею, – попросил банкир. – Слышал, у тебя есть полотно Аргунова?

– С каких это пор тебя живопись интересует?

– Все когда-нибудь происходит в первый раз. Ты небось тоже не с пеленок картинами увлекся.

– У меня не выставочный зал…

– Сделай одолжение для старого друга.

– Не верю я тебе, Федя, – усмехнулся Зубов. – Ты без корысти и шагу не ступишь. Картины тебе вдруг понадобились! Говори, в чем твоя выгода. Тогда поглядим.

– Ну, допустим… есть у меня причина. Один человек, мой давний зарубежный клиент, француз, собирает работы крепостных художников. Такое у него хобби. Вроде кто-то из его предков жил в России, еще при царях. В общем, мне без разницы. Главное, человек деньги платит.

– За что же он тебе платит?

– Да не мне… – с легкой досадой произнес гость. – А за картины. Ты, вон, сколько средств на театр угрохал! Это страсть, Валера, болезнь своего рода.

– Я из своей коллекции ничего не продаю.

– Ого! Ты мне нравишься. Все «к черту», кроме картин?

– Угадал…

– Слава богу, есть надежда вернуть тебя к жизни.

– Ты за этим явился? Чтобы разорить мою коллекцию? Сам же говорил, что полотна плохонькие. Купленные у провинциальных старух.

Банкир сообразил, что совершил ошибку, слишком скоро взявшись за коммерцию. Надо было еще поболтать о том о сем. Оказывается, смерть Полины не совсем лишила Зубова рассудка. Он вполне в своем уме.

– Нужно же как-то расшевелить тебя? – схитрил он. – Пусть даже разозлить! Лучше гнев, чем слезы.

– Ловок ты, Федя, да жаден не в меру. Твой француз тебе большие комиссионные посулил?

Банкир решил не испытывать терпение Зубова и притворно раскаялся:

– Ну, грешен. Люблю заработать. Я ведь не жулик какой. Честно исполняю роль посредника. Ты сначала выслушай, потом делай выводы.

– Картины не продаются.

– Ты хоть бы спросил, сколько за них дадут…

– Как француз о моей коллекции пронюхал?

– Этого я не знаю, – развел руками банкир. – Москва слухами полнится. И потом, что за секреты? Ты картины собираешь, а не государственные тайны.

– Он ни одного полотна не видел, а покупать собирается. Вслепую, что ли? Выставок я не устраивал, каталогов не печатал, в Интернет не выкладывал. Экскурсий по дому не вожу…

– Меня бы хоть раз в галерею пригласил, – обиженно поджал губы Федор Петрович. – Мы ведь не чужие друг другу.

– Ты не интересовался. Да к тому же постоянно меня высмеивал.

– Я шутил. Где твое чувство юмора, Валера?

Неуклюжие попытки банкира оправдаться были шиты белыми нитками.

– У меня нет дорогостоящих полотен, – сказал Зубов. – Картины крепостных художников не котируются на рынке предметов искусства. Это не Ренуар, не Ван Гог, не Матисс. С чего бы твоему французу раскошеливаться? Ради копеечной прибыли ты бы утруждаться не стал.

– Конечно нет…

– Пустой у нас разговор получается.

– Неужели ты меня не проводишь в галерею? Хотя бы из приличия?

Хозяин дома задумался, поглядывая на недопитую бутылку водки. Какие-то мысли неторопливо ворочались в его тяжелой с похмелья голове.

– А ты не боишься, Федя?

– Чего бояться-то? Я человек трезвый, рассудительный… меня в омут собирательства не затянет.

– Ну, пойдем, коль не шутишь…

Глава 13

Черный Лог.

Глория все чаще засиживалась в мастерской, и Санта не мог дозваться ее то к обеду, то к ужину. Он старался не докучать хозяйке, а та – не обременять великана лишними просьбами. Впрочем, она училась обходиться малым, познавая прелести тихой уединенной жизни.

«Ты не скучаешь по Москве?» – как-то спросил ее Лавров.

«Нет. Абсолютно! – чистосердечно призналась она. – Кажется, я всегда мечтала именно о таком домике в глуши, где даже мобильная связь не работает. Сразу столько времени появилось. Я просто купаюсь в нем! Никогда раньше я не давала воли своим мыслям… не посвящала целые дни своему внутреннему миру. В суете, в вечной спешке, в расписанных по минутам днях есть нечто дьявольское. Человек перестает принадлежать себе и становится частью какой-то чудовищной машины, которая перемелет его в прах, если он не остановится. Ты не находишь?»

Лавров не знал, что отвечать на такое. Глория же как будто и не ждала от него ответов. Она изменилась и продолжала меняться. Переселение в Черный Лог еще больше усугубило разрыв между ее прошлым и настоящим. Лавров заметил, что она стала еще желаннее, еще соблазнительнее, чем прежде.

«Она приворожила меня, – думал он, пугаясь своей привязанности к ней. Теперь не один покойный карлик, но и Колбин казался ему соперником. Он ревновал уже к двоим, ужасаясь этому наваждению и будучи не в силах противостоять ему. – Она ведьма! Ведьма! Что-то же привело ее в этот чертов дом! Между ней и бывшим хозяином есть много общего. Просто я не умею уловить, определить это общее… то, что роднит их на невидимом уровне, недоступном моему пониманию. Я ей не нужен. Она пользуется мной, как пользуется Сантой. Я – Санта, только для внешнего мира, для Москвы, для поездок и встреч, на которые ей жаль тратить свое время».

Но он не помышлял освободиться от этой оскорбительной и сладкой зависимости. Он сознательно погружался все глубже и глубже в пучину, словно ныряльщик за раковинами, ловец жемчуга. Тот хотя бы знал, какая добыча его ждет. А Лавров действовал импульсивно, подвластный чужой воле и собственному вожделению.

По ночам ему снились эротические сны. Днем он едва успевал справляться с работой в компании и с поручениями Глории, отдавая предпочтение последним. Частный сыск оказался неожиданно захватывающим занятием. Лавров делал вид, что злится, тогда как на самом деле с удовольствием играл роль детектива. Всю добытую информацию он излагал в лаконичных письменных отчетах.

«Иначе забуду или упущу детали, – объяснил он Глории. – Мне так легче. Написал, и с плеч долой!»

Она не возражала.

Поселившись в Черном Логе, она узнавала жизнь с иной, непривычной стороны. Не снаружи, а изнутри.

В той глубине, куда она заглядывала, открывались тайные лабиринты, длинные, запутанные и темные. Она блуждала по этим бесконечным коридорам без смысла и цели… но постепенно то тут, то там брезжил свет, и появлялись и смысл, и цель. Она убедилась, насколько легко свернуть в ложный туннель, оказаться в тупике или бродить по кругу, возвращаясь на одно и то же место.

Глория перестала винить себя в смерти Полины Жемчужной. У каждого – своя судьба, и она за других не в ответе. Но освободиться от ответственности за тех, кого еще можно было спасти, она не могла. Да и деньги, уплаченные Жемчужной за предсказание, Глория посчитала авансом за разоблачение убийцы. Теперь это стало для нее не просто делом чести, но экзаменом на зрелость, на право занимать дом Агафона и называться его преемницей.

Она как бы проверяла, испытывала себя, желая убедиться, что действительно обладает неким даром, полученным в момент смерти карлика. Что это не мрачный и жестокий розыгрыш, а неоспоримый факт. Что она не тронулась умом и все ее прозрения не бред воспаленного мозга. Куда ее заведет сей дар, Глория старалась не думать.

Отчеты Лаврова были скупы, лишены эмоциональной окраски и тех неотъемлемых мелочей, которые порой красноречивее слов. Они давали общую картину, не позволяя проникнуть в область чувств и мыслей участников драмы. В конце каждого отчета Роман делал приписку с собственными выводами.

Эти выводы редко совпадали с выводами Глории.

«Забудь о заключениях ума, – вещал карлик, незримо наблюдая за ней и каким-то образом внедряясь в ее сознание. – Положись на чутье. Оно не подведет!»

Глория не обольщалась по поводу своего чутья. Эта способность, как и любая другая, требовала тренировки. Ум с его коварными подсказками весьма успешно вставлял палки в колеса ее интуиции. Как отрешиться от привычного и отдаться на волю неизведанного?

Читая отчеты начальника охраны, она попадала под влияние его логики, становилась пленницей чужих рассуждений. Отделить зерна от плевел оказалось нелегкой задачей.

Лавров постоянно подшучивал над ней и не упускал случая указать на огрехи. Являлись ли их разногласия «ошибками» Глории или, наоборот, правильной точкой зрения, судить было рано.

– Ты встречался с Шанкиной, врачихой, которая вымогала у Полины деньги? – спросила она Лаврова, когда тот привез ей очередной отчет.

Вопрос вызвал у него неудовольствие. Он опросил почти всех сотрудников театра, которые ничего не добавили к уже известным сведениям. А до Шанкиной руки не дошли.

– Во-первых, у меня есть основная работа, если ты помнишь. Я не могу целый день мотаться по городу по твоим нуждам. Во-вторых… я не уверен, что речь шла о ребенке, – заявил он, повторяя собственные же выводы. – Жемчужную шантажировала Наримова! Это установленный факт. Она сама призналась.

– По-твоему, Полина меня обманула?

– Ввела в заблуждение…

– Зачем?

– Не хотела признавать, что у самой рыльце в пушку. Она крутила роман сразу с двумя мужчинами. Кстати, если Зубов узнал об измене, он мог прикончить любовницу. Из ревности!

– Ты видел Зубова?

– Со стороны, на любительском видео. Канавкин показывал мне фильм, снятый во время открытия театрального сезона.

– Зубов производит впечатление человека, обуреваемого страстями?

– Вроде бы нет… но внешность бывает обманчива.

– Убийство – неадекватная мера наказания, к тому же и опасная. Ты бы стал убивать любовницу, которая тебе изменила?

– Я? Пф-ффф… Зачем мне проблемы с уголовным кодексом? Нашел бы другую… и дело с концом! Бабы вокруг ходят косяками, сами на шею вешаются!

Лавров осекся под насмешливым взглядом Глории. Кажется, он опять попал впросак. Ляпнул не то.

Он сделал вид, что задумался, припоминая внешний облик хозяина театра. Не похож тот на неврастеника или психопата. Мужик в жизни состоялся, умеет зарабатывать, знает себе цену. Солидный респектабельный господин… правда, малость повернутый на искусстве. Корчит из себя мецената. Но это не такой уж опасный порок…

– На Отелло Зубов не тянет, – признал начальник охраны. – Ему африканского темперамента не хватает, горячей крови. Вспыльчивости, бешенства…

– Вернемся к шантажу, – вздохнула Глория. – Я полагаю, Наримова, как она и утверждает, потребовала денег всего один раз. На фоне прочих неприятностей Полина выпустила это из виду. Зато врачиха собиралась подоить ее как следует.

Лавров раздраженно дернул плечом:

– Ладно. Завтра же съезжу в клинику, где она числится, и все выясню. Только зачем врачихе убивать источник дармового дохода?

– Из страха, что Жемчужная не выдержит и пожалуется Зубову. Тогда шантажистке не поздоровится.

– Значит, раньше не боялась, а тут вдруг испугалась?

– Скажи еще, «ее не было на той репетиции»!

– Но ведь не было?

Лавров, вопреки сомнениям, подумал, что врачиха могла подкупить кого-нибудь из сотрудников театра. Не исключено, что среди них есть ее сообщник. Они вместе разработали план добычи денег, а потом делились прибылью. В силу профессии Шанкина разбирается в лекарственных средствах и выбрала для убийства раствор наперстянки. Достать препарат для нее тоже не проблема…

Его мысли потекли в предсказуемом русле. Накануне поездки в Черный Лог он встретился с экспертом, и тот за вознаграждение посвятил Лаврова в подробности «суицида».

Глория пыталась отличить собственные фантазии от истинных догадок…

Просеивать множество вариантов, точно определяя единственно верный, – большое искусство.

– Узнав о расследовании, врачиха может убрать сообщника! – заявил Лавров.

Глория, очнувшись, подняла на него удивленные глаза. О чем он?

– Помнишь, ты говорила о «служанках Клеопатры»? Кому было проще всего добавить яду в чашку ведущей актрисы? Тому, кто готовил этот самый чай. В нашем случае чай заваривала… Лихвицкая. И теперь она пропала… не отвечает на звонки, не выходит из квартиры.

– Ты ездил к ней?

– Я ей звонил. Режиссер дал мне телефон и адрес. Потом, после беседы с Хармианой… тьфу… с Бузеевой, решил, что ехать бесполезно. Я писал в отчете…

– Да-да…

– Лихвицкая, вероятно, укатила за город, – продолжал оправдываться начальник охраны. – Отдыхает, нарочно отключила телефон, чтобы ей не трезвонили. Она очень горевала из-за смерти Жемчужной и…

Он запнулся, понимая, что несет чепуху.

У Глории испортилось настроение. Образ мертвой молодой женщины упорно стоял перед глазами.

– Где прикажешь искать эту дамочку? – разозлился Лавров, принимая ее молчание за немой упрек. – Я и так еле успеваю крутиться. Фигаро тут… Фигаро там! Колбин меня уволит к чертовой матери.

– Где-нибудь в пруду…

– В пруду? Намекаешь, Лихвицкая утопилась? Как одна из шереметевских актрис? Выгляни в окно, дорогая. На улице зима! Мороз. Водоемы, да будет тебе известно, покрыты льдом. Толстым слоем льда! – с сарказмом добавил он. – Разве только Лихвицкая – моржиха и ныряет в прорубь.

– Или посещает бассейн, например…

Глорию не смущала неуместная развязность начальника охраны, проистекающая из его двойственного положения. С одной стороны, он как бы заслужил право общаться с хозяйкой без церемоний, с другой – между ними сохранилась дистанция, некая грань, переступить которою он не решался. Эта неопределенность угнетала его. Язвительные шутки и едкие замечания служили защитной реакцией.

– Утопись она в бассейне, об этом уже трубили бы в новостях, – возразил он.

Глория вынуждена была признать его правоту. Но видение трупа в воде продолжало преследовать ее.

– Съезди к Лихвицкой еще раз. Вдруг застанешь?

– Угу…

– Ванна! – осенило Глорию. – В ванне тоже можно утонуть…

– А если Лихвицкая не откроет? Если ее нет дома? Прикажешь взломать дверь?

– Ты ведь умеешь пользоваться отмычками, – напомнила она.

Ее слова живо вернули Лаврова в прошлое, когда он из любопытства проник в жилище покойного Агафона. Полгода назад коттедж формально принадлежал Санте, согласно завещанию карлика.

– И чем это закончилось? Санта чуть не прибил меня.[18]

– Ты сам виноват. Надо было посоветоваться со мной.

– Надеюсь, Лихвицкая обитает в квартире одна… – сердито буркнул он. – И мне не придется отбиваться от ее сожителя.

– Санта – не сожитель.

– Ну друг… и слуга в одном лице. Странных друзей выбирают себе хозяева этого дома.

Глория пропустила его колкость мимо ушей. Сейчас важно установить, верны ли ее догадки.

– Сначала позвонишь в дверь, проверишь, есть ли кто в квартире. Я что, должна тебя учить? О трупе сообщишь в милицию, анонимно, разумеется.

– Спасибо за напутствие!

Лавров был уверен, что никакого трупа он в ванной не обнаружит, но спорить не стал. Молча достал из портфеля распечатанные листы с фотографиями, присланными на его электронный ящик актрисой Наримовой. Та выполнила свое обещание.

– Вот, взгляни сюда…

– Что это?

Глория внимательно рассмотрела несколько снимков и вопросительно уставилась на Лаврова.

– Где ты их взял?

– Тамара Наримова переслала. Я все написал в отчете. Прочитаешь на досуге. В двух словах: именно этими фото она шантажировала Жемчужную. Видишь, мужчина рядом с ней – вовсе не Зубов. Но тоже состоятельный господин. Ездит на новой модели «ауди»… и одет прилично.

– Наримова следила за соперницей?

– Возможно… или ей крупно повезло: случайно заметила Полину с другим. Какая разница? Главное – она сфотографировала парочку в интимный момент.

– Но они же не сексом занимаются…

– Они целуются. И далеко не по-дружески. По-моему, ты выгораживаешь Жемчужную. Нет?

Глория перебирала снимки и почти физически ощущала сквозящую в них фальшь. Кто-то из этих двоих, запечатленных беспристрастным фотообъективом, не разделял чувств другого. Здесь присутствовала плотская страсть, принуждение или расчет… что угодно, кроме любви. Но откровенный характер поцелуя не оставлял иллюзий, – о дружбе речь не идет.

– Ты узнаешь мужчину? – спросила она. – Кто-то из театралов? Фанат камерного пения? Поклонник шекспировской драмы?

– Я в этих кругах не вращаюсь. Могу сказать одно: в театре Зубова я его не видел. Но зацепка все-таки есть.

В кадр попали номера машины. Я уже попросил приятеля из ГИБДД пробить по их базе. Думаю, в ближайшее время мы будем знать, с кем погибшая изменяла Зубову…

* * *

Москва.

В клинике, где работала Шанкина, все было устроено по высшему разряду, – стильный интерьер, улыбчивый вежливый персонал, просторные холлы с мягкой мебелью и пальмами в больших горшках, комфортабельные кабинеты.

Лавров остановился перед дверью, на которой блестела белым металлом табличка З. М. Шанкина, вздохнул и толкнул дверь.

– Здравствуйте, Зоя Михайловна, это я вам звонил.

– Вы по поводу жены?

Из-за стола навстречу ему поднялась дама лет тридцати пяти с красивыми, но злыми чертами лица. Все остальное было упрятано под зеленый врачебный халат и шапочку.

Часть кабинета, где докторша осматривала пациенток, отделяли японские ширмы – цветущая сакура по красному фону. В клинике старались создать непринужденную обстановку, мало напоминающую лечебное учреждение.

– В некотором роде… – сказал Лавров, без приглашения присаживаясь на стул.

Брови Шанкиной дрогнули, она тоже села и машинально поправила выбившийся из-под шапочки рыжий локон.

– Давайте сразу к делу. Вы принесли ее карточку, анализы?

– Разумеется.

Лавров достал из портфеля большую фотографию Полины Жемчужной и протянул докторше:

– Она уже лечилась у вас. Помните?

Глава 14

Шанкиной не удалось скрыть минутной растерянности. Она взяла паузу, собралась с духом и кивнула:

– Да, кажется… припоминаю…

Дверь кабинета открылась, и заглянула медсестра.

– Я вам нужна, Зоя Михайловна?

– Нет, спасибо! – с излишней поспешностью отказалась докторша. – Идите, обедайте.

Это было хорошим знаком. Шанкина явно не желает, чтобы при их беседе присутствовали посторонние.

– Так-то лучше, – заговорщически подмигнул ей Лавров, давая понять, что подоплека этой скрытности ему известна.

Докторша вспыхнула и опустила глаза.

– Я веду расследование…

Она молчала, ожидая продолжения. Ее яркий макияж выдавал желание нравиться, а халат обтягивал высокую грудь, подчеркивая соблазнительные формы. Лавров выяснил, что она не замужем. И у нее нет постоянного мужчины… во всяком случае, в клинике об этом ни слухом ни духом. Личная жизнь Зои Михайловны, если таковая существует, – за семью печатями. Шанкина не из тех, кто выносит сердечные драмы на всеобщее обсуждение.

– …выясняю обстоятельства смерти вашей подруги, – закончил он заготовленную фразу.

– У меня нет подруг.

– Тогда, очевидно, актриса Жемчужная была вашей приятельницей.

– Она обращалась ко мне за медицинской помощью.

– Какого рода помощь вы ей оказывали?

– Это врачебная тайна.

Докторша выпрямилась и осмелилась посмотреть в лицо неприятному посетителю.

– Речь идет об убийстве!

Она дрогнула, но продолжала держать марку. В тишине кабинета было слышно, как тикают настенные часы и невнятно переговариваются в коридоре две женщины. Их каблуки гулко цокали в пустом пространстве. Наплыва пациентов в клинике не наблюдалось из-за высоких цен на услуги.

– Как?.. Разве…

– Вот именно, – многозначительно произнес Лавров. – Есть мнение, что госпожу Жемчужную убили. Если откроются новые факты, дело будет отправлено на доследование.

Шанкина бросила панический взгляд на графин с водой. У нее пересохло в горле, но налить себе воды она не решилась. Очевидно, полагая, что тем самым вызовет подозрения.

– А… вы… кто? – выдавила она.

– Частный детектив. Меня наняли для прояснения некоторых… щекотливых моментов. Видите ли, погибшую шантажировали. Это могло стать мотивом для убийства. Жертва не пожелала платить, и вымогатель разделался с ней. Полагаю, Жемчужная пригрозила преступнику разоблачением… и тот заставил ее замолчать.

Зоя Михайловна так испугалась, что не попросила «детектива» предъявить документ, подтверждающий его полномочия.

– Но… почему вы… пришли ко мне?

– Потерпевшая доверяла вам свои женские тайны…

– При чем тут… это?

– У Жемчужной были проблемы со здоровьем? – наседал Лавров.

– Я не имею права говорить об этом.

– Ваша пациентка мертва. Врачебная этика в данном случае неуместна. Будете упорствовать, я передам сведения, которыми располагаю, в прокуратуру. Там с вами церемониться не станут. Боюсь, в лучшем случае вам придется искать другое место работы! А в худшем…

Шанкина побледнела. Уголки ее накрашенных губ опустились.

– Полина… госпожа Кучкова, – поправилась она. – Серьезными заболеваниями не страдала. Обращалась по поводу аборта. Все прошло благополучно, без осложнений. Во всяком случае, с ее стороны претензий не было.

«Кучкова, – отметил про себя Лавров. – Точно. Это же настоящая фамилия покойной. Псевдоним так прирос к ней, что воспринимается более органично, чем родная фамилия. Полина Кучкова звучит куда прозаичнее, чем Полина Жемчужная…»

– Почему она не хотела оставлять ребенка? – спросил он. – Учитывая возраст, могла бы и родить. После тридцати, насколько мне известно, и беременность, и роды протекают тяжелее.

– Не обязательно…

Шанкина колебалась, говорить правду или нет. Отказываясь сотрудничать, она рисковала вызвать к себе недоверие и более пристальный интерес. К тому же неизвестно, на какие сведения намекает посетитель.

– Вы не советовали Кучковой рожать? Или она сама решила прервать беременность?

– Понимаете… бывает, что женщина вполне здорова, но… является носителем наследственной патологии. На генетическом уровне. Кучкова сообщила мне, что в их семье рождались дети с синдромом Дауна. Я предложила ей сдать специальный анализ. Результат оказался неутешительным. Вот и все…

– Печальная история.

Докторша пожала плечами. Она немного успокоилась, расслабилась. В сущности, Лавров этого и добивался.

– У меня сохранились анализы… и медицинская карточка Кучковой. Хотите проверить?

– Пожалуй, нет… – улыбнулся он. – Я же не специалист, вряд ли смогу разобраться в вашей латыни.

Шанкина заметно приободрилась. Сочла, что ее паника была преждевременной. Никто не собирается ее уличать. Ни в чем.

– Вы завидовали Полине?

– С какой стати? – растерялась она.

– Ну, как? У нее богатый поклонник, который обожает ее… боготворит, дарит подарки, оплачивает квартиру в Москве. Она раскатывает на новенькой машине, а вы вынуждены толкаться в метро и тереться локтями в переполненных маршрутках. Она блистает на сцене… а вы прозябаете в унылом кабинете, возитесь с чужими анализами, лечите чужие болезни, угождаете капризным пациенткам. У нее – перспектива удачного замужества, карьера, о которой заботится ее покровитель, обеспеченное будущее. А вы – рядовой доктор в платной клинике, где все должности распределяются согласно личным связям и денежным взносам. Вам не светит продвижение! Если вы не заплатите…

Докторша пыталась устоять под градом оскорби – тельных сравнений, которые попадали не в бровь, а в глаз. Ее лицо покрылось красными пятнами, губы сжались.

– Я прав? – усмехнулся Лавров. – Где же справедливость? Чем какая-то забитая провинциалка Кучкова лучше вас? Почему ей – все, а вам – ничего?

– Хватит…

– Я только начал, а вы мне уже рот затыкаете.

– Убирайтесь, – не выдержала Шанкина. – Вон отсюда!

Слезы готовы были хлынуть из ее глаз, смывая тщательно нанесенную краску. Она сломала карандаш, который крутила в руках, и в сердцах бросила обломки на стол. Один из обломков покатился и со стуком свалился на пол.

– И не подумаю, – развязно ухмыльнулся «детектив». – Попробуйте выгнать меня, и очень пожалеете! Вы боитесь огласки. А я молчать не стану. Всем расскажу, каким образом вы заставляли Полину Кучкову платить вам деньги. Причем вовсе не за врачебные услуги!

– У вас нет доказательств…

– Ну и что? Перед смертью Кучкова во всем мне призналась и попросила помочь ей избавиться от ваших неуемных требований. К сожалению, ее преждевременная кончина спутала мои планы.

– Это всего лишь слова.

– Для господина Зубова их будет достаточно. Он жаждет мести. Человек потерял любимую женщину, и ему не терпится наказать виновного. Он сам будет судить вас! И поверьте, испорченная репутация покажется вам мелочью по сравнению с тем, что он с вами сделает. Ему, в отличие от органов правопорядка, не нужны улики и убедительное подтверждение вашей вины. Он отыграется на вас, выместит свой гнев на злодейку-судьбу. Думаете, я просто так к вам пришел? От скуки? Поболтать? Я пришел дать вам шанс, Зоя Михайловна.

– Какой шанс? – подавленно обронила она.

Лавров сам не знал, чего он ждет от докторши. Раз Глория послала его сюда, ей виднее. Вдруг Шанкина все же замешана в гибели актрисы?

– Ваше спасение зависит только от вас… – с притворным сочувствием вымолвил он. – Я оставляю шантаж на вашей совести. Но убийство…

– Я Полину не убивала!

– Вот как?

– Я слышала… она покончила с собой…

– Есть такая формулировка: доведение человека до самоубийства.

– Я ее не доводила…

– Это решать господину Зубову. Если я расскажу ему о ваших… шалостях, вам не поздоровится.

– Хотите крови? – криво улыбнулась Зоя Михайловна. – Вам-то какая выгода от моего несчастья?

– Прямая. Мне деньги платят не за пустые разговоры.

– Чего же вы добиваетесь? Чтобы я во всем призналась? Не дождетесь!

– Вы требовали у Полины денег, а та брала их у Зубова. Фактически вы залезли к нему в карман! Самым подлым, наглым образом. Полина рассказывала вам о своих отношениях с этим человеком, и вы воспользовались ее откровенностью.

– Читайте мораль своей жене!

Лавров удивлялся ее упрямой злости. Сначала она испугалась, но сумела обуздать страх и не собиралась сдаваться.

– Черт с вами. Я протягиваю вам спасательный круг, а вы хотите утонуть.

Это слово навело его на мысль о «служанке Клеопатры», актрисе Лихвицкой. Неужели Глория была права и той уже нет в живых?

– Идите ко дну, если вам по душе смерть, – раздраженно заключил он. – Я умываю руки. Прощайте…

Лицо Шанкиной исказила нервная гримаса, она сорвала с головы шапочку и скомкала ее. Лавров встал, направляясь к двери.

– По… погодите…

Он обернулся, как будто нехотя.

– Что вам нужно? Денег? Я их уже потратила…

Лавров сел обратно на стул и заложил ногу на ногу.

Через окно лилось зимнее солнце, и в его свете рыжие локоны докторши казались огненным нимбом.

– Вы купили себе повышение? – осклабился он.

– Не ваше дело…

– Вы знакомы с кем-нибудь из сотрудников театра, где играла Жемчужная?

– Нет. Полина… предлагала мне билеты, раньше… но я ни разу не ходила на ее выступления. Я ненавижу театр! Раскрашенные маски вместо лиц, дурацкие ужимки, вопли и кривлянья – не для меня.

– За что вы так невзлюбили свою подругу?

– У меня нет подруг, – повторила она. – Женщины могут быть только соперницами.

– Что же вы не поделили с Полиной?

– А вы догадайтесь…

– Мужчину? – Лавров чуть не присвистнул в изумлении. – Неужто Зубова?

– Мыслите прямолинейно и тупо, как и положено сыщику.

– Не злите меня.

– Пошли вы… – Шанкина грубо, без стеснения, выругалась. – На Зубове свет клином не сошелся. Он давно мне безразличен! Но Кучкову я не простила… не смогла. Почему он предпочел ее?

– Она отбила у вас поклонника?

Докторша впилась пальцами в свою шапочку, – не будь та из крепкого материала, порвалась бы.

– Отбила… Она мне жизнь разбила! Походя… не из любви, а из корыстного интереса. Думаете, эта комедиантка любила Валеру? Черта с два! Я хотела выйти за него замуж, готова была стать домохозяйкой, родить ему детей. А он…

– Можно подробнее?

Зоя Михайловна метнула на Лаврова испепеляющий взгляд.

– Что, любопытно?

– Допустим…

– Сегодня вы заказываете музыку, – вздохнула она. – Ладно, слушайте. В общем, банальная история. Лет восемь назад мы с Зубовым познакомились на вечеринке… в ресторане. Мой коллега праздновал юбилей, а Валера сидел за соседним столиком с другой компанией. Я скучала, он пригласил меня на танец… Между нами сразу возникла симпатия, будто искра пробежала. Домой мы пошли вместе. На тот момент Зубов отвечал всем моим требованиям. Щедрый, элегантный, преуспевающий. Мы стали встречаться. Казалось, я вытянула счастливый билет. Не тут-то было! Постепенно я узнавала Валеру ближе и заметила его одержимое увлечение искусством. Он таскал меня в оперу, на выставки, в картинные галереи… Мне было неинтересно, но я делала вид, что разделяю его взгляды. В искусстве есть нечто разрушительное. Вы не находите?

– Я? Не знаю… – удивился Лавров. – Мне кажется, наоборот.

– Вот именно. Кажется! Когда бродишь по залам со всеми этими Мадоннами, Венерами и Аполлонами, ощущаешь себя ничтожеством! Бездарью, неспособной создать ничего подобного… уродиной, недостойной позировать Рафаэлю или Тициану. Я начала понимать, почему некоторые люди не выдерживают и обливают картины кислотой, набрасываются на статуи с молотками. У них начинается психоз от чужих шедевров. Красота вовсе не безобидна! После посещения очередного музея или вернисажа я погружалась в депрессию. Мне пришлось принимать транквилизаторы. Валера ничего не замечал, а я скрывала от него свое состояние. Я была уверена, что справлюсь, смогу преодолеть разделяющую нас стену непонимания. Но стена становилась все тверже и выше…

Шанкина закашлялась, налила себе воды и залпом выпила. На ее подбородок попало несколько капель, и она смахнула их тыльной стороной ладони.

– Как вы представляли себе брак с таким человеком?

– Я влюбилась в Зубова. Он воплощал в себе все качества, которыми я наделила своего будущего мужа. Кроме этой непомерной, болезненной тяги к искусству! Как врач, я верила, что сумею излечить его…

Перед Лавровым сидела амбициозная, самоуверенная дама, которая не умела проигрывать. Она просто не могла добровольно признать чье-либо преимущество. Даже Венера оскорбляла ее своей красотой и тем восхищением, которое дарили ей окружающие.

– Валеру заклинило, – продолжала докторша. – Он водил меня в Останкинский дворец, все уши прожужжал графами Шереметевыми, их крепостными художниками и актерами. Возомнил себя меценатом. Слово «театр» не сходило с его уст. Он бредил театром, – но не обыкновенным, куда можно пойти и посмотреть спектакль, а своим личным. Где он был бы царь и бог! Я не поддержала эту его идею… и в наших чувствах стало проскальзывать охлаждение. С его стороны.

«Вот почему она ненавидит театр, – подумал Лавров. – По сути, между ней и Зубовым встала не другая женщина, а театр… и актриса Жемчужная как продолжение театра».

– Мы все реже проводили время вместе. Зубов объяснял это своей занятостью. Он, словно фанатик, носился с идеей театра, а я ревновала его. Сначала он изменил мне с театром, а потом уже с актрисой… Но после года наших мучительных отношений я не собиралась отказываться от брака с Валерой. Я столько здоровья угробила, столько сил потратила, что потерять его означало для меня полный крах. Мне исполнилось двадцать восемь лет, – возраст для женщины критический. Я имею в виду для замужества… Остаться у разбитого корыта, когда тебе почти тридцатник! – простонала Шанкина.

– Все же Зубов воплотил свою идею.

– В настойчивости ему не откажешь. Да, он с маниакальным усердием создавал свой театр. Объявил всероссийский кастинг… и нашлись желающие попытать счастья на столичной сцене, пусть даже частной. Я боролась за наше общее будущее, а Валера отбирал актеров для своей труппы. У него появлялась любовная связь то с одной актрисой, то с другой. Он не скрывал от меня, что до нашей встречи спал со многими женщинами. Мы стали чужими… Однажды я трое суток ждала его звонка, а он просто-напросто забыл обо мне. Я начала принимать более сильные транквилизаторы, потому что прежние мне уже не помогали. Я не верила, что сражение за Валеру проиграно и что победила… Мельпомена[19]! Мне хотелось как-то встряхнуть его… заставить обратить на себя внимание. Честно признаться, в мою голову закрадывались мысли о самоубийстве. Я бы, разумеется, не покончила с собой, а надеялась только испугать Зубова. Казалось, он опомнится, и все у нас пойдет на лад. В отчаянии я сказала ему, что брошусь под поезд в метро… Он так беспощадно меня высмеял! Я ударила его по лицу. Он отшвырнул меня, и я упала на пол. Потом он наклонился и процедил: «С меня довольно твоих истерик. По-моему, нам пора расстаться!»

С тех пор я больше его не видела. Он с головой ушел в бизнес, чтобы заработать денег для театра. Мои попытки возобновить общение не имели успеха. Я несколько раз звонила ему, но он не отвечал, как будто вычеркнул меня из своей жизни. Я случайно узнала о его романе с третьесортной певичкой…

– Вы о Жемчужной?

– Тогда она еще была Кучковой. Зубов окончательно сбрендил, – решил слепить из посредственной певицы оперную диву! Даже псевдоним ей подобрал соответствующий, – Жемчужная. Чуть ли не Прасковья Жемчугова! Сколько я раньше наслушалась от него про эту Прасковью… Только он главного не учел.

– Чего же?

– Ему далеко до графа Шереметева, а Полине – до Прасковьи, – выразительно отчеканила докторша. – Что было, то прошло. В одну реку дважды не войдешь.

Она, похоже, выплеснула всю накопившуюся за долгие годы обиду и добавила уже спокойнее:

– Остальное вам, вероятно, известно. Судьба столкнула нас с новой пассией Зубова в Италии. Кто бы мог подумать, что мы сойдемся и станем приятельницами? Я не сразу сообразила, что смиренница Полина и есть та самая разлучница, которая увела у меня Зубова. К тому времени все во мне перегорело… один пепел остался. Но какая-то искорка под этим пеплом тлела и тлела. Когда новая знакомая упомянула Зубова, потухший костер неожиданно вспыхнул… Слово за слово, я вытянула из нее подробности. Она прикидывалась наивной дурочкой. Артистка!..

– И вы решили отомстить сопернице?

– Эта идея медленно вызревала в моем сердце… В Москве мы с Полиной виделись редко, и каждая наша встреча превращалась для меня в пытку. Она делилась со мной сердечными переживаниями, а я…

Лавров понимал, как нелегко Шанкиной было изображать дружеское расположение. При ее-то характере!

– …никак не могла придумать достойное наказание, – продолжала докторша. – Мне хотелось отомстить им обоим: и Кучковой, и Зубову. Но ничего толкового в голову не приходило.

– Как насчет убийства? Сначала она… потом он?

– Я еще не выжила из ума. За кого вы меня принимаете? Подвернулся удобный случай, я заставила эту самовлюбленную барышню понервничать. Она забеременела, прибежала ко мне в соплях и слезах… «Помоги! Подскажи! Что делать?» У нее оказались плохие гены. Тут уж я ни при чем. Сработал закон равновесия. Не одной же мне страдать? Но я не убийца!

– Значит, у Жемчужной действительно мог родиться ребенок с синдромом Дауна?

– Конечно. Анализы это подтвердили. Проверьте, если сомневаетесь. Я посоветовала ей то, что сделала бы сама. Она так убивалась! Это ее первая беременность. Должно быть, она надеялась женить на себе Зубова. У него ведь нет детей. И вдруг такой облом! Плод с генетической патологией. Аборт. В ее возрасте это чревато развитием бесплодия… а богатому мужчине нужен наследник. Причем отнюдь не умственно отсталый. Полина это понимала. Она ужасно боялась, что Валера порвет с ней. Если бы он женился на другой женщине, та вряд ли потерпела бы рядом с ним смазливую бабенку, тем более актрису…

– И вы воспользовались ее бедой.

– У каждого – своя беда, – отрезала Шанкина. – Она разбила мои мечты, я заставила ее любовника раскошелиться. По-моему, это не такая уж страшная плата. Что, побежите докладывать Зубову?

– Пока повременю…

Лавров колебался. С одной стороны, докторша не походила на организатора убийства. Вряд ли она доверила бы столь щекотливое дело постороннему человеку. Пусть даже хорошему знакомому. Она слишком умна, чтобы подставить себя под удар.

– Если у меня будут еще вопросы…

– …я отвечу на все, – заверила его Зоя Михайловна. – Мне нечего скрывать от вас. Но моя репутация… вы обещали.

– Посмотрим, – уклончиво ответил Лавров.

В дверь постучали.

– Простите… у меня начинается прием, – мгновенно преобразившись из просительницы в хозяйку положения, заявила Шанкина. – Ваше время истекло…

Глава 15

Из клиники Лавров отправился в Свиблово. Отмычки в кармане жгли ему пальцы. Если Лихвицкой нет дома, ему придется лезть в чужую квартиру. Не хватало только попасться на горячем! Бывают чрезмерно бдительные соседи и хроническое невезение.

К счастью, ему не пришлось пускать отмычки в ход.

У подъезда, куда он направился, стояла милицейская машина и фургон криминалистической лаборатории. Отчего-то Роман догадался, по какому поводу они здесь. Несколько любопытных пенсионерок и два долговязых подростка с собакой тусовались во дворе, поглядывая на окна второго этажа.

Лавров решил к ним присоединиться.

– Это у вас доберман? – вежливо осведомился он.

Пес был в наморднике. Он весь подобрался, зарычал с закрытой пастью.

– Помесь…

– Он или она?

– Кобель. Че, разве не видно? – гоняя во рту жвачку, отозвался хозяин собаки.

– Красавец! – искренне похвалил пса Лавров.

– Он хоть и полукровка, но нюх, что надо. Три дня выл, типа мертвечину чуял. Это деда моего пес. Короче, старикана в больницу положили, он меня попросил Джека взять на время. Как только приехали, блин, Джек давай метаться, полы в ванной нюхать. Я думал, ему типа новое место не нравится. Потом он достал всех своим воем… Предки взбеленились. Вези, говорят, его обратно! Живите там, короче, на пару в дедовой квартире. А мне оттуда до школы, блин, час добираться на метро…

Подросток оказался разговорчивым. Его приятель, одетый в кожаную куртку с заклепками и такие же штаны, посинел от холода, но уходить не собирался. Сунул руки в карманы и пританцовывал вокруг Джека. В его красных от мороза ушах блестели металлические серьги.

– Так это вы с Джеком труп обнаружили? – наобум брякнул Лавров.

– Мы, блин. Вернее Джек! – обрадовался подросток новому слушателю. – Короче, он воет и воет… аж мурашки по коже! И пол в ванной когтями царапает. Я принюхался, типа вонь какая-то. Вентиляция-то у нас общая. Предки, короче, отправили меня в квартиру, которая под нами… проверить, че там творится. Может, канализация забилась… Я звоню, звоню! Глухо как в танке! Вызвали сантехника. Он, короче, с участковым пришел… дверь вскрывать. Ну, поглядели, блин… а там… баба в ванной, мертвая…

– Утонула?

– По ходу, да. Пьяная небось в воду полезла…

– Или обкуренная, – ввернул приятель с красными ушами. – Уснула в кайфе, типа… и того… захлебнулась.

– В какой это квартире? – уточнил Лавров.

– В сто пятнадцатой…

«Опять Глория угадала, – подумал он. – Лихвицкая утонула, и не где-нибудь, а в ванной!»

Оставив подростков, он покрутился по двору и незаметно подошел к пожилым дамам. Те завзято обсуждали несчастный случай. До Романа доносились обрывки фраз и бурные восклицания.

– Эти артистки все наркоманки…

– Не скажи, Петровна, она тихая была… и всегда здоровалась…

– Что ж, наркоманы, по-твоему, здороваться не умеют?

– Нас ведь залить могло! Ну, как она кран бы открытый бросила? Плавать бы тебе, Маруся…

– Ой, – запричитала Маруся. – Я только ремонт закончила. Три года от пенсии откладывала…

– Может, она напилась да сдуру купаться полезла?

– Квартиру-то Дорофеевы зря сдали. Теперь они на заработках, а в ихних комнатах милиция шастает. Все приберут, что плохо лежит… и спросить будет не с кого…

– Да ну, Петровна! Это ж милиция, а не ворье какое…

– Может, она не сама утопла?

– Сама, не сама… разбираться не станут… Спишут дело в архив, и вся недолга…

Лавров отметил, что пенсионерки рассуждают довольно здраво. Если Лихвицкую нашли в ванной без явных признаков насильственной смерти, то дело закроют. Мало ли, каким образом она захлебнулась? Была пьяна, уснула… Судя по словам подростка, тело пролежало в воде несколько дней. Тогда… что же получается…

Как он выяснил, Лихвицкая ездила на похороны Полины в Ярославль. Значит… погибла она уже после. Время смерти точнее установит экспертиза. О, черт! Не исключено, что пример Жемчужной оказал дурное влияние на актрис. И одна из «служанок» решила тоже свести счеты с жизнью…

Но это в случае, если Полина сама покончила с собой.

Лавров прикинул, куда повезут труп, и решил не париться, а подождать выводов патологоанатома.

Неужели убийца убирает свидетелей? Если Лихвицкая видела, кто добавил в чашку с чаем яд, то…

Почему же она промолчала на дознании? Не была уверена? Боялась? Или не сразу вспомнила?..

* * *

Останкино. XVI век.

Молодой Сатин вернулся в бывшую дядькину вотчину раньше «волчьей стаи», царских опричников. Орн до сих пор не появлялся в своем имении. Почуял опасность и прятался в лесах под видом соколиной охоты.

Хотя Орн и обвинил в нападении на государево посольство лесных татей, но подозревал, что царь-батюшка вряд ли в сию байку поверит. А ежели поверит, то не спустит Орну иной оплошности: спросит, где его отряд спал-почивал, пока лихие людишки купцов били и разоряли. Спрос же у царя Ивана лютый, беспощадный, – голова с плеч слетит, моргнуть не успеешь. Кому, как не Орну с его приспешниками, о том ведомо?

Так или иначе, теперь ему конец. Дьяк из Челобитенной Избы непременно царю донесет про измену и разбой. Осталось Орну гулять на воле всего ничего…Тот уж и сам сообразил, какую участь себе уготовил. В дом нипочем не сунется, – не отважится. Опричникам только беззащитных убивать да кровь невинных пить сладко, яко упырям. Свои головы подставлять под топор сии стервятники не торопятся…

Тяжелораненый купец из обоза, которого Сатин обнаружил в опрокинутом возке, промаялся еще немного, мечась в бреду, пока не испустил дух. Странные слова слетали с его уст, – про колдовскую силу перстня, про знак, начертанный на камне…

Боярин толком не понял, где и каким образом лазутчикам, посланным под личиной торговцев, удалось раздобыть реликвию. Проскальзывали в невнятной речи умирающего иноземные имена… названия чужих городов. Только Сатин сим премудростям не был обучен. Толмача бы привести, да где его взять-то?

Побродив по окрестностям брошенной Орном усадьбы, боярин зорко поглядывал по сторонам: не виднеется ли где свежая землица, не нарушен ли дерн. Ему бы самому пригодились купеческие сокровища. Только Орн не дурак, умело скрыл следы своего злодейства.

Горько вздыхая, семенила за боярином ключница в старой душегрейке, в теплом платке.

– Ищешь чего?

– Орн никого сюда не присылал, пока меня не было? – спросил Сатин.

– Никого, боярин…

Они подошли к пологому холмику, где недавно похоронили Оленьку. Боярин молча стоял, глядя на еловые ветки, которыми забросали могилу.

– Уберите, – сказал он ключнице. – Я место и без того запомнил. А другим знать не надобно.

Она кивала головой, вытирая концом платка мелкие слезинки.

– Стара я стала. Скоро мне помирать… кости болят, в груди будто камень. А ей бы, лебедушке, жить и радоваться… детишек рожать…

– Замолчи, старуха! – стиснул зубы боярин. – Отольются Орну наши слезы… настигнет его жуткая кара. Попомнишь мои слова. Будь он проклят!..

Как в воду глядел молодой Сатин. Сам хотел убить коварного чужеземца, да судьба распорядилась иначе…

Разгневанный царь Иван Васильевич послал за Орном опричный отряд. Выкурили «государевы люди» злодея-изменника из лесной чащи, гнались за ним до самых останкинских топей. Лошади храпели, проваливаясь в черную жижу. Над болотами курился аспидный туман. Сумерки быстрее обычного заволокли пустынные окрестности. Зловеще вздыхала топь, из ее вязких глубин поднимались на поверхность и лопались пузыри смердящего газа.

– Назад! Назад! – кричали друг другу всадники.

Орн уводил свою «волчью стаю» все дальше, в самое сердце трясины. Казалось, рядом с кочки на кочку прыгали мохнатые лешие, хохотали и глумились над измученными беглецами. Желтая луна выкатила воспаленный глаз и тут же исчезла в тучах. Перед Орном вдруг возникла горбунья в лохмотьях и погрозила ему клюкой.

– Прочь! – рявкнул он, замахнулся на нее кнутовищем.

– Ха-ха-ха-ха! – раскатисто заливалась старуха. У нее было юное белое лицо Ольги с соболиными бровями, с нежным румянцем на щеках. – Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха…

– Сгинь! Пропади…

– Сам сгинешь… сам пропадешь… – прошипела горбунья, растворяясь в тумане.

Лошадей пришлось бросить, и те с испуганным ржанием разбрелись по мелколесью. Погоня отстала.

– Вперед… – не оборачиваясь, хрипел Орн. – Вперед…

Под ногами хлюпало и чавкало. В сапоги набралась ледяная вода. Запах торфа и гнили забивал дыхание. Кочки, покрытые обманчивой зеленью, проваливались под усталыми путниками. Черные коряги казались водяными, всплывшими, чтобы хватать их за мокрые полы кафтанов. Кто-то из беглецов оступался и с животным ужасом погружался в трясину. Истошные вопли тонущих, которых засасывала голодная топь, разносились далеко по болотам. Им никто не помогал, даже не оглядывался на их крики. Вокруг что-то ухало, фыркало, стенало и булькало…

Орн не заметил, как остался один. Непреодолимый страх гнал его вперед. Стемнело… Он обессилел и остановился передохнуть. Голова кружилась, рот пересох, сердце бешено билось о ребра, бока болели. Вокруг расстилалась бескрайняя топь. С шумом вырывался из ее нутра болотный газ. Кто-то нашептывал беглецу в уши:

– Сюда… сюда…

Орн молился Духу Болот, но тот отвернулся от него, как будто мало жертв приносил ему жестокий опричник. Вдруг впереди мелькнул свет… словно вышла из облаков луна и облила стройную женскую фигурку в белой рубашке с широкими рукавами, собранными на запястье, с серебряной обнизью по подолу…

«Неужто Ольга? – вспыхнуло в меркнущем сознании чужеземца. – Откуда она здесь?»

– Ольга… – сипло позвал он, но девушка молча поманила его за собой.

– Сюда… сюда… – пронеслось над трясиной.

Орн, шатаясь, двинулся следом за чудесным видением. Сжалился над ним Дух Болот, послал проводника… Вернее, прелестную проводницу. Она выведет его из гиблого места на твердую землю, где растут деревья и где он сможет вскочить на коня и умчаться на свою далекую полузабытую родину…

Шаг, еще шаг. Фр-рр-ррр! – возмутилась топь, не желая упускать добычу. Орн больше не глядел под ноги, устремившись к спасению в виде светящегося женского силуэта. Девушка будто порхала, легко и беззвучно мелькая перед его усталым взором.

– Ольга-а-а…

Проводница не оборачивалась. Ее рукава взмахивали, словно крылья ночной птицы, которая вот-вот оторвется от мшистых кочек и умчится в холодные небеса.

– Нет… нет… не оставляй меня, – шептал обветренными губами Орн. – Без тебя я пропаду…

– Пропадеш-шш-ш-ш… – змеей шипела мерзкая старуха с уродливым горбом на спине.

Ее седые космы развевались, белея в темноте. Ее клюка с хлюпаньем вгрызалась в черную жижу, и брызги летели Орну в лицо. Он не пытался закрыться, боясь потерять из виду девичью фигурку…

В какой-то момент он сообразил, что никакой девушки впереди нет, а вместо нее злобно хихикает отвратительная горбунья в жалких лохмотьях.

– Ольга-а-а-ааа!.. – завопил Орн, размахивая руками. – Ольга-а-а-а…

Он почувствовал, как его нога скользнула куда-то вниз, и в ужасе рванулся, еще глубже увязая в зыбучей трясине. Шапка свалилась с его головы, кафтан намок. Топь плотоядно причмокивала, увлекая его в свое гнилое чрево…

Последнее, что он услышал, было бульканье пузырьков газа и звонкий девичий хохот:

– Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха…

Глава 16

Поселок Летники. Наше время.

Банкир не оставлял надежды уговорить Зубова продать если не всю коллекцию, то хотя бы ее часть.

– Полотна у тебя, Валера, не ахти… Ни одной яркой звезды нет. Ни Боровиковского, ни Левицкого, ни Рокотова. Картины, прямо скажем, на любителя. Продавай, пока покупатель есть. А то получится, как с театром. Загорелся, остыл… рвение иссякло…

– Не надо меня учить, – огрызался тот.

– Слышал я, у тебя вторая актриса покончила с собой. Глядишь, так вся труппа перемрет…

– Хватит! – ударил кулаком по столу Зубов. – Раскаркался, ворон!

Рюмка с текилой подпрыгнула, жалобно звякнули ложки и вилки. Банкир брезгливо поморщился:

– Тише… посуду-то зачем бить…

Они сидели в неоконченном зимнем саду загородного дома Зубова, выпивали и закусывали. Федор Петрович приехал по делам, заодно решил снова прощупать почву. Не созрел ли партнер для выгодной сделки?

– Француз хорошую сумму дает. Готов хоть завтра перевести на счет.

– Плевать мне на твоего ф-француза…

– Грубый ты, Валера, невоспитанный. И пьешь много.

Смерть Полины Жемчужной в самом деле заставила Зубова изменить своему правилу не злоупотреблять спиртным.

– Чего ты пристал ко мне? Чего душу травишь? Без тебя тошно…

– В искусстве ты человек случайный, – вкрадчиво говорил банкир. – Это все импульсы. Вспыхнул, погас… опять вспыхнул. Ты ведь не истинный коллекционер. Любитель… аматер…

– Что ты понимаешь? Заладил, продай да продай…

Зубов проглотил текилу и раздраженно отодвинул рюмку. Та опрокинулась. Федор Петрович, не терпевший беспорядка, поставил ее и вытер салфеткой капли.

– Тебе-то самому приглянулось что-нибудь? – хмуро полюбопытствовал хозяин.

– Ничего.

– Я так и подумал…

Банкиру вспомнилось странное и волнующее ощущение, которое он испытал в галерее, куда Зубов после настойчивых просьб соизволил-таки привести его: внутренняя щекотка, одолевавшая его всякий раз перед рискованным предприятием. Федор Петрович не любил авантюры, но если выгода обещала с лихвой покрыть издержки, в том числе и моральные, иногда пускался во все тяжкие. Похожий зуд охватил его перед изображениями давно канувших в лету помещиков, их жен и дочерей в атласных лифах и с розами в напудренных волосах, знатных вельмож, крестьянок с ямочками на румяных щеках. Одна из картин была скрыта за резными деревянными ставнями, словно окно.

«Что это? – удивился банкир. – Особая ценность? Будь любезен, открой…»

«Еще чего!»

Зубов с непонятной жадностью во взоре следил за реакцией гостя. Банкир привык контролировать эмоции и сохранял невозмутимость.

«Верно, какая-нибудь деревенская Джоконда? – с издевкой осведомился он. – Мона Лиза провинциального разлива?»

«Угадал», – напряженно ответил Зубов.

«Так покажи мне ее!»

«Экскурсия окончена, – отрезал хозяин. – Идем…»

«Постой, – опешил Федор Петрович. – Ты меня заинтриговал. Я хочу взглянуть на то, что ты прячешь от чужих глаз! Если там действительно шедевр… неужто тебе неохота похвастаться?»

Зубов не поддался на провокацию. Казалось, он сделал некий вывод… убедился в чем-то и теперь спешил увести назойливого посетителя из своей галереи.

«Нет уж! Извини, друг, но я непременно должен увидеть эту таинственную картину… – сопротивлялся гость. – Это даже невежливо с твоей стороны. Ты отказываешь мне в сущей безделице?»

«Вот именно, отказываю».

Банкир сдался и покорно пошел за Зубовым обратно в гостиную. Но беседа не клеилась, и он, разочарованный и огорченный, откланялся.

Узнав из новостей об очередной смерти актрисы зубовского театра, он счел себя обязанным посетить партнера, заодно и совместить соболезнования, обсуждение дел и новую попытку склонить хозяина коллекции к продаже картин. Возможно, Зубов уже не станет упорствовать.

– Как идет следствие? – спросил он, нарушая затянувшееся молчание.

– По поводу смерти Лихвицкой? Да никак… Я встречался с двумя оперативниками, они полны пессимизма. Настаивают на том, что Лихвицкая стала жертвой несчастного случая. В комнате – только ее отпечатки. Накануне она много выпила, – на столе в кухне стояла наполовину опустошенная бутылка водки. А потом полезла в ванную и… Намекали на гнетущую атмосферу в труппе после самоубийства Полины. Дескать, наблюдается явление массового психоза… когда смерть одной женщины влечет за собой депрессию ее подруг. Особенно тех, кто был к ней сильно привязан. Бред, Федя! Эти люди просто не хотят утруждать себя поисками убийцы.

– Ты подозреваешь, что имело место убийство?

– Не знаю… Я уже сам себе кажусь безумным фантазером.

– В самоубийство Полины ты тоже не веришь?

Зубов отрицательно покачал головой:

– Не такой она была человек, чтобы убить себя. Она нервничала, чего-то боялась… Незадолго до… той репетиции… Полина попросила у меня крупную сумму денег. Якобы на лечение матери. Я не поверил, но дал. Теперь уж все равно…

Он махнул рукой и потянулся за бутылкой текилы.

– Валера, я прошу тебя, – мягко произнес Федор Петрович. – Хватит пить. Этим ты горю не поможешь.

– А чем? Чем я себе помогу?

– Ну… заплати сыщикам, в конце концов, пусть они почувствуют заинтересованность. Пусть ищут!

– Дело скоро закроют… Кого искать? Где? В моем театре? Чтобы еще кто-нибудь, не дай бог, повесился или застрелился? Уволь, Федя.

– Почему обязательно в театре? У этой… э-э…

– Лихвицкой…

– Да! – энергично кивнул Федор Петрович. – У нее могли быть знакомые в Москве. Любовник… сожитель. Мало ли, какие у нее «хвосты» там, откуда она прикатила в столицу? Может, бывший хахаль приехал и расправился с ней. Кстати, она ничего не употребляла?

– Наркотики? Нет… только снотворное. Криминалисты нашли в ее тумбочке упаковку снотворных таблеток. Там не хватало нескольких штук.

– Значит, она почувствовала себя невыносимо одинокой после смерти подруги. И решила свести счеты с жизнью. А ты казнишь себя, будто во всем виноват.

– Она ездила с нами в Ярославль на похороны. Как она рыдала, Федя…

– Вот видишь! Мегаполисы по-разному действуют на психику людей, особенно на женщин. Оторванные от родного дома, от близких, одни рвутся вперед, закусив удила, и покоряют вершины, а другие… изнашиваются и угасают. Скольких Москва пережевала и выплюнула? Не сосчитать.

– Наверное, ты прав…

Банкир задумчиво постукивал пальцами по столешнице.

– Слушай, я только сейчас сообразил. Полина-то родом из Ярославля?

– Угу… – Зубов внезапно оживился и просветлел лицом. – Знаменитая Прасковья Жемчугова тоже родилась в Ярославской губернии, в семье кузнеца: горбатого пьяницы, зато мастера на все руки. В семь лет ее взяли в барский дом на воспитание и обучение. Там-то и увидел ее вернувшийся из заграничного вояжа молодой Шереметев. Я когда все сопоставил…

– Валера, Валера… опомнись…

Ему не удалось прервать увлеченный монолог Зубова.

– Предки Полины могли быть из шереметевских крепостных, – продолжал тот. – Представляешь? Они могли выходить на сцену вместе с Парашей! Они…

– В Ярославской губернии проживала тьма народу. Но даже если и так, если твоя Полина имела корни из крепостных крестьян? Что с того? Таких много…

– Ты не понимаешь, – остывая, выдохнул хозяин. – Прасковья Жемчугова так и не сыграла Клеопатру! И Полина не сыграла…

– Роковое совпадение, не больше.

– Я похоронил ее в сценическом костюме. Чего мне стоило уговорить родственников! Пришлось дать денег. Много денег.

– Они, вероятно, приняли тебя за умалишенного. Покойница в облачении египетской царицы! – закатил глаза банкир. – Представляю, какое это было вопиющее зрелище для православного люда. Тебя не предали анафеме?

– Не знаю, мне было не до этого. Ладно, давай выпьем…

– Спасибо, не буду.

– Черт с тобой! – с этими словами Зубов налил себе рюмку текилы и с отвращением проглотил. – Фу, гадкое пойло! А граф Шереметев, между прочим, женился на своей крепостной… дал ей вольную и повел к венцу. Они в Москве венчались, в церкви Симеона Столпника на Поварской. Я бы тоже мог… Я собирался жениться на Полине. Венчаться в той же церкви…

– Куда тебя несет, Валера? Ты просто сходишь с ума.

– Уже сошел! Какой с меня спрос? А?

– Ты – другой человек, не граф. И Полина, – царствие ей небесное, – другая женщина. И Москва сейчас другая. И век не тот! Что с тобой, Зубов?

– Дурак ты, Федя…

– Не отрицаю, – примирительно сказал банкир. – Мы оба дураки. Раз сидим здесь и пьем, когда можно вызвать эксперта и обсудить стоимость картин.

– Опять ты за свое? Экий ты завзятый, ей-богу!

– Покупатель ждет. Он не будет торчать тут вечность. Найдет коллекционера посговорчивее, и плакали наши денежки.

– Фу-ты, ну-ты! Как твой француз вывезет полотна? – попытался вразумить его Зубов. – Как переправит через таможню?

– Это уже не наша забота… Думаю, больших проблем не возникнет. Будь у тебя Левицкий или Рокотов, тогда да…

* * *

Черный Лог.

Нынешней ночью Глория опять видела свой повторяющийся сон. Наборный паркет, сияние люстр, бесконечная анфилада комнат с колоннами, зеркалами и высокими полукруглыми окнами в сад… блестящие и нелепые пары, чинно танцующие полонез, – рыцарь с белым плюмажем на шлеме и девушка с кувшином, голый амур с игрушечным луком и нищий в рубище, надменная императрица и кривляка-шут…

Глория переходила из комнаты в комнату, и всюду зеркала многократно отражали ее мысли. В глубине коридоров, выстланных серебристой амальгамой, мелькали придворные и сенные девки, императоры и танцовщицы… Крепостной художник стоял у мольберта… над болотистой пустошью висел молодой месяц… черные всадники на черных конях скакали по перелеску…

«Дикая охота!» – прошептала Глория и… проснулась.

На тумбочке у кровати лежала раскрытая книга из библиотеки, доставшейся ей вместе с домом. Картинка на развороте как раз отражала последний образ из сновидения: группу несущихся призрачных всадников, сопровождаемых сворой собак. Эта черная свита скандинавского бога Одина предвещала несчастье…

Глория догадывалась какое.

Через полчаса Санта принес ей завтрак в столовую.

– Агафон никогда не ел на кухне, – отмел он ее возражения.

– Не будем нарушать традиций, – смирилась она.

Прогулявшись в заснеженном саду, Глория покормила синичек и вернулась в дом, неся за собою холод и запах дыма. В деревне вовсю топили печи. Ночью столбик термометра опустился до минус двадцати. Дыхание замерзало на лету.

– Я пойду вниз, – сказала Глория.

Санта знал, что это означает. Хозяйка закроется в мастерской и пробудет там одна до самого обеда. Ее нельзя тревожить по пустякам и отвлекать от размышлений.

– Хорошо, – кивнул он.

Бывает ли, что прошлое воплощается в настоящем в уродливой, извращенной форме? Или сам человек ныряет в бездну и тащит за собой других? Каким образом смерть завлекает пытливые души в глубины ада?

Глория кругами ходила по мастерской, задумчивая, озабоченная. Кувшины с «джиннами» будоражили ее воображение, лишали покоя. Печати с непонятными иероглифами на залитых сургучом горлышках отпугивали ее. Казалось святотатством взломать такую печать.

Неожиданный стук в дверь помешал ей сосредоточиться. Она рассердилась.

– Это я, – донесся до нее голос слуги. – К вам гость.

«Опять? – мысленно запротестовала Глория. – Я еще не разобралась со смертью Клеопатры и ее служанки. Я просто не осилю такую нагрузку!»

И тут же на смену возмущению пришло облегчение. Гость не является клиентом. Он приехал сюда из Москвы по личным мотивам.

– Неужели Колбин? – пробормотала она, поднимаясь по ступенькам.

Лавров запаздывал с отчетом, но у Глории почти не было сомнений в том, что по крайней мере одна из «служанок» отправилась вслед за «госпожой». Хармиана или Ирада? Пожалуй, Ирада…

– Жаль, у нас мобильная связь не берет, – оправдывался Санта. – Едут без звонка! Мы вынуждены принимать каждого, кому заблагорассудится заглянуть к нам на огонек. Он ждет в каминном зале…

– Кто?

– Господин Колбин.

Санте не нравился глава компании «Зебрович и партнеры». Но кого интересует его мнение?

– Чем он тебе не угодил? – засмеялась Глория. – Таких людей надо беречь. Кто бы занимался бизнесом, если не Петр Ильич?

И, не дожидаясь ответа, спросила:

– Что у нас с обедом?

– Поспевает…

– Накрой на двоих, пожалуйста.

Санта исчез, растворился в полумраке коридора, как он один умел это делать.

Глория приостановилась на пороге гостиной, где расположился гость, и обратила на него вопроси – тельный взор. Колбин был одет с иголочки, в своих излюбленных кофейных тонах. Светло-коричневый джемпер, полосатый шарф и брюки цвета черного шоколада. Волосы на его яйцеобразной голове, жесткие от геля для укладки, плотно облепили череп. В облике гостя проглядывал «молодежный стиль». Уже то, что он отказался от привычного костюма и галстука, говорило о революционных тенденциях в его вкусе.

– Чем обязана вашему визиту? – со скрытой улыбкой спросила хозяйка после обмена приветствиями.

– Я, собственно… решился навестить вас без делового повода. Это мой долг: опекать вдову покойного компаньона.

На бледных щеках Колбина играл румянец, над верхней губой выступили бисеринки пота. Глава компании достал носовой платок и вытер взмокшие ладони. Когда Петр Ильич волновался, он потел, – об этом знали все, кто часто с ним общался.

– Не стоило ехать в такую даль…

– Почему же? – округлил глаза гость. – Я счел необходимым нанести визит. Связь-то практически отсутствует. Я распорядился приобрести для вас спутниковый телефон. За счет компании.

– Это лишнее.

– Но… вы тут совершенно оторваны от… цивилизации. Так не годится.

– Я не хочу никаких телефонов, – отказалась Глория. – Наши предки обходились без них, и я обойдусь.

– Это создает… неудобства!

– Только не для меня.

Она села в кресло на гнутых ножках и развлекалась, наблюдая за смущением Колбина. В роли ухажера он был неловок и забавен. Неужели правда вознамерился жениться? Ей невольно пришла в голову мысль о его гомосексуальных наклонностях. Сплетни о нетрадиционной ориентации Колбина не находили подтверждения, хотя упорно муссировались сотрудниками компании. Петр Ильич в упор не замечал женщин, в том смысле, чтобы реагировать на их красоту и сексапильность. И вдруг – взялся оказывать знаки внимания вдове Зебровича!..

Законы гостеприимства заставляли Глорию воздерживаться от смеха, который рвался наружу.

– Прекрасно выглядите… – выдавил Колбин, глядя куда-то в сторону. – Вам очень идет это платье. Гм… хм-гм…

Прочистив горло, он сделал еще ряд тривиальных комплиментов. Глория вежливо кивнула в знак благодарности. Сцена напоминала встречу чопорных англичан Викторианской эпохи.

Раньше Петр Ильич активно не одобрял манеру Глории одеваться и те вещи, которые она выбирала. Вряд ли ему на самом деле нравилось ее пестрое красно-желтое платье до пят, сшитое балахоном.

Из столовой послышался звон посуды.

– Не желаете ли отобедать со мной? – предложила она, внутренне давясь от хохота.

– С удовольствием…

Преувеличенно-восторженная интонация в его голосе и соответствующее выражение лица были настолько комичны, что Глорию прорвало. Она не вытерпела и засмеялась, – до слез, не в силах остановиться.

– Ха-ха-ха! И-извините, Петр Ильич… Ах-ха-ха-ха! Простите… Ха-ха-ха!

На самой высокой ноте в гостиную бесшумно скользнул Санта, застыл на пороге, выпятив грудь, и громогласно доложил:

– К вам еще гость пожаловал!

Колбин побагровел. Не хватало, чтобы его визит стал достоянием общественности. Явиться сюда мог разве только вездесущий и наглый начальник охраны, то бишь господин Лавров. Черти его принесли…

Глава 17

Останкино, вотчина князей Черкасских. XVII век.

Двое баб в старых сермягах[20] и лаптях, подоткнув подолы, собирали клюкву. Молодуха[21] и баба постарше, раздобревшая, но все еще подвижная и бойкая, все дальше и дальше забирались в сырой от торфяной влаги лес, перелазили через поваленные замшелые стволы в поисках наливных ягод.

– Тань, а Тань, – окликнула молодуха свою спутницу. – Кажись, заблудили мы с тобой.

Та не отвечала, ползая по мягкому зеленому мху, бросая в корзину пригоршни крупной спелой клюквы.

– Тань, а Тань! Боязно мне чой-то…

Огромные грибы с детскую головку остро неприятно пахли. Брать их было нельзя, – поганые. В маленьких озерцах поблескивала черная жижа. К ним не подойдешь, – зеленая зыбь колышется под ногами, вздыхает и охает.

– Говорят, посреди болота живут русалки и водяные, кормятся тиной и заманивают в топь таких, как мы, – дрожащим голосом пробормотала молодуха. – Им радость, а нам – погибель. Знаешь, сколь там мертвяков? Тьма!..

– Не ной ты, Нюрка, гляди, какая ягода. Словно кровь!

Татьяна махнула рукой в сторону склона, густо поросшего клюквой.

– Че там? – вытянула шею испуганная Нюрка. – Ни в жисть я так далеко не заходила…

Склон полого спускался к оврагу, на дне которого журчал ручей и торчали перегнившие ветки. От оврага несло падалью.

– Фу-ууу… смердит…

– Небось зверь какой утоп…

– Бежим отсюда, – ойкнула молодуха, хватая корзину с клюквой. – Бежим!

– Куда-а? Дурья башка! Без меня не выберешься…

Старшая осторожно, пробуя ногами почву, – не соскользнуть бы, – стала спускаться по склону к красной россыпи ягод. Все же оступилась и поехала вниз, взвизгивая от ужаса. Внизу ее поджидал зловещий оскал черепа и скелет в истлевшей одежде. То, что бабы приняли за ветки, оказалось костлявыми руками со скрюченными пальцами.

– А-а-ааааа! – завопила доселе храбрившаяся Танька. – А-а-ааа!..

Молодуха, решив, что та тонет, выломала ветку подлиннее и потолще, торопливо перекрестилась и бочком, бочком принялась спускаться.

– А-а-ааа!

Татьяна схватилась за палку с такой силой, что едва не свалила с ног свою спасительницу. Выбравшись из оврага, она опрометью кинулась куда глаза глядят. Только лапти замелькали.

– Тань, а корзина-то? – крикнула ей вдогонку молодуха.

Но баба, не оборачиваясь, неслась вперед. Под ногами хрустел валежник, брызгала из-под лаптей студеная жижа.

Нюрка поспешала следом. Запыхавшись, простонала:

– Постой… погоди… мочи нет…

Татьяна бежала, пока не споткнулась о трухлявое бревно и не рухнула плашмя на ярко-зеленую лужайку, которая прогнулась под ней, ухнула, чмокнула и заходила ходуном. Баба замерла, боясь пошевелиться. Не дай бог, не выдержит верхний слой почвы и она увязнет в трясине… тогда конец. Медленно, затаив дыхание, баба ползком двинулась назад, к земной тверди.

Тут подоспела молодуха, сдавленно вскрикнула, схватила ее за ногу, подтаскивая к себе.

– Держись… осторожней, не то вместе утопнем…

Выбравшись из опасной «лужайки», Татьяна перевела дух и огляделась. Куда их занесло? Вокруг простиралась угрюмая болотистая пустошь, кое-где вздымались островки, заросшие травой и папоротником. Небо заволокли тучи. Пахло погаными грибами, мокрой корой… и падалью.

– Смрадно опять… – пробормотала Нюрка.

– Пропали мы с тобой! Мертвецы нас отсюда не выпустят…

– Какие м-мертвецы?

– Неужто не видела? Там, в овраге?

– Господи Иисусе…

Они закричали, призывая на помощь то ли таких же собирательниц ягод, то ли всемогущего Бога, который вызволил бы их из этих бескрайних топей. В ответ на их крики не раздалось ни человеческого голоса, ни собачьего лая. На болота опускалась мгла. В темной дали, там, где пустошь смыкалась с низким серым небом, протяжно и жутко завыл неведомый зверь.

– Помирать неохота, – заплакала молодуха, размазывая слезы по грязному лицу.

– Чу…идет кто-то…

Рядом тоскливо вздыхала топь и булькали пузырьки болотного газа. Эти звуки бабы приняли за шаги, но скоро поняли свою ошибку. Татьяна пригорюнилась.

– Пойду корзины поищу… Где мы их бросили?

Она встала и, опасливо щупая ногой почву, отправилась искать корзины с клюквой. Тропы здесь не было. Сюда, вероятно, даже дикие звери не забредали.

Татьяна пристально вглядывалась в траву… и вдруг заголосила. Уже не так истошно и отчаянно, как в первый раз. В траве белела человеческая кость…

– Ой! Мамочка!..

– Че там? – похолодела Нюрка.

– Мертвяки! Они всюду…

Молодуха испуганно и жалобно заскулила, боясь оглянуться. Из черных прогалин в столетнем мху тянулись вверх костлявые руки утопленников. Во всяком случае, ни о чем другом Нюрка не думала. Из-под каждого куста багульника смотрел на нее пустыми глазницами череп. За гнилыми корягами скрывались скелеты, обтянутые синей кожей…

Она закрылась от них рукавами и судорожно всхлипывала, трясясь от страха. Зря она пошла по ягоды с Танькой. Предупреждала же ее свекровь: «Не водись с вековухой. Ей пора покойников мыть, а она все гуляет! Раз никто замуж не взял, значит, порченая она или с дурным глазом…»

В деревне вековух недолюбливали, а Татьяну побаивались. Ходили слухи, что от злости на судьбу она в полнолуние распускала волосы, раздевалась, голая выходила в поле и делала заломы: надламывала пучок спелых колосьев и скручивала в жгут. Поэтому у нее закрома после жатвы были полны зерна, а жница, срезавшая серпом залом, погибала.

Нюрка в эти наговоры не верила, но прошлым летом у них в деревенском пруду утопилась девушка на выданье, и почти каждую осень кто-нибудь пропадал на болотах. Теперь, видать, ее очередь пришла.

Между тем Татьяна заметила в кустах что-то блестящее и присела на корточки.

– Я светляка нашла…

Молодуха в ужасе зажала уши. Лучше ей ничего не слышать и не видеть. Ежели начнет «старая девка» колдовать, мертвецов из болота вызывать… тут ей, Нюрке, конец. К Татьяне вместо законного мужа по ночам бес является, – прилетает огненным змеем, да через печную трубу – нырк в дом. Грянется об пол, встанет молодым красавцем – и прыг к вековухе в постель. До утра они целуются-милуются, а с рассветом черт в трубу же и вылетает…

«Светляк», которого обнаружила Татьяна, оказался вовсе не жуком с перламутровыми крылышками, а дивной красоты перстнем: сам в руку лег, на палец просится, – только велик больно. Свалится с пальца – и поминай, как звали.

«Это Дух Болотный со мной обручился! – обмерла бедная баба. – Или жених загробный!»

Смертельный холод сковал ее члены, волосы под платком зашевелились. Хотела она перстень бросить туда, где взяла. Не вышло! Словно прирос он к руке, огнем жжет ладонь, сил нет терпеть. Сжала кулачок, – сразу полегчало. Не желает болотный жених перстень назад брать…

– Ой-ей-ей! Беда! Молись, Нюрка…

– Че случилось-то? – дрожащим голоском отозвалась молодуха.

Вспомнила свекровкино наставление, что ведьму ни в коем разе злить нельзя, а делать вид, что во всем ей покоряешься. Самой же мысленно творить молитву. Но слова молитвы, как на грех, вылетели у Нюрки из непутевой головушки.

– Меня светляк укусил… – сообщила «старая дева».

А что еще она могла сказать? Другие слова в горле застряли.

– Светляки не кусаются…

– Это болотный. Кусучий, страсть!

Держа перстень в кулаке, Татьяна подошла к молодухе и села рядом, размышляя, как выбираться из топи. Они заблудились. Дороги не знают, а солнце уже садится. Корзины с клюквой не найти…

Перстень в руке придал ей храбрости и уверенности, что они благополучно вернутся домой. Каким путем, неведомо, – но вернутся.

– Вставай, Нюрка, – повернулась «старая дева» к молодой. – Идти надо. Ничего мы туточки не высидим.

Та молча повиновалась. Ведьме перечить – только себе хуже сделаешь. И то правда: вековуха ее сюда завела, она же и выведет. Кроме нее, никому такое не под силу…

Налетел ветер, едва не сорвал с баб платки. Из-за туч выглянула зловещая красная луна. Татьяна, ведомая самим Духом Болот, бесстрашно шагала впереди, Нюрка – за ней. Под ноги не глядела, боялась потерять во мгле залитую луной спину вековухи…

«Ужо как выберемся, по ягоды с Танькой больше ни-ни! – клялась и божилась она. – Ни по грибы, ни по орехи! Избу окурю пасхальной свечой… пол посыплю маком, в дверные наличники чертополоха натыкаю… Помоги, Боже!..»

Каким-то чудом они вышли из топкого места еще до ночи. В редком желтом осиннике стали попадаться ели, и вскоре баб обступил густой лес. Здесь они почувствовали, что беда миновала. Луна светила ярко, и Татьяна быстро нашла дорогу к деревенской околице.

– Слышь… ты не говори, что мы на болотах блудили, – попросила она молодуху. – Засмеют, задразнят!

Нюрка опустила голову, теребя концы платка.

– Мужик спросит, где клюква?

– Ну, как знаешь…

Татьяна поправила платок, вильнула крутыми бедрами и отправилась восвояси. Раньше она жила с больной матерью, а потом, когда та померла, осталась одна в покосившейся избенке на отшибе. Не перед кем ей ответ держать, оттого-то и не робеет.

Молодуха понуро побрела домой. Полы сермяги в грязи, лапти порваны, корзина загублена. Явившись в избу в неопрятном виде и без ягод, она боялась попасть на язык суровой свекрови. Та сперва сама отчитает, потом мужу пожалуется. Поди, оправ – дайся…

«А мой Филатушка на расправу ох, и скорый! – сокрушалась она. – Возьмет ременную плетку да проучит, чтобы мне впредь неповадно было…»

Прошел день, потом другой, третий. Нюрка с другой невесткой мыли и трепали лен во дворе. За работой она нет-нет да и возвращалась мыслями к вековухе. С тех пор как они пришли с болота, Татьяны никто из деревенских не видел. Однако поздно вечером, когда хозяйки топили печи и собирали на стол, из трубы на крыше ее избушки валил дым.

– Наша ведьма-то хлеб печет, дворовушку[22] в гости ждет, – ворчала свекровь. – Я давеча иду мимо, а из ее трубы – пых! пых! – огненный змей вылетел…

– Может, просто сноп искр вырвался? – робко возразила невестка.

– Цыц, Дуняша! Молода еще слово молвить! Твое дело – веретено крутить, кудель прясть…

– Так лен еще не высох…

– Цыц, говорю! – рассвирепела свекровь. – Мало тебя мужик уму-разуму учит! Больно остра на язык…

Дуняша смолчала и наклонила голову ниже. Испуганная Нюрка тоже притихла, боясь поднять глаза на грозную бабу. Ее плечи и спина хорошо запомнили мужнино ученье. За то, что цельный день по кустам шастала, ягод не набрала, а корзину потеряла, Филат ее побил, – правда, не сильно… так, для порядку.

– Я думала, как мать-то помрет, Танька побирушкой станет, – не унималась свекровь. – А она, гляди-ко… принарядится да глазами-то по сторонам зыркает, будто красна девица!

Дуняша крепилась, крепилась и фыркнула смехом. Закрыла рот рукавом, раскраснелась.

Во двор вышел свекор, пнул ногой косматого пса, прикрикнул на кур. В куче навоза копошились вороны. Он запустил в них поленом и, почесываясь, отправился к амбару.

– К вековухе надысь гость заходил, – шепотом сообщила Нюрке невестка. – Барского роду, по всему видать. У него лошадь охромела… он и завернул в деревню. Ее избенка-то крайняя, под лесом. Гость кузнеца спрашивал. Танька рада стараться, впустила его… Он вошел, не побоялся. И пропал…

– Как пропал?

– Видно, долго про кузнеца со «старой девкой» разговаривал… сама знаешь, об чем…

Нюрка захихикала.

– И че гость, так и не вышел?

– Вышел, вестимо… будто ошалелый. Про кузнеца забыл…вскочил на лошадь и поскакал прочь…

– Его дворовушко напугал. Приревновал Таньку к заезжему молодцу да лихоманку-то на него и напустил…

Теперь уже обе невестки хихикали в рукава, опустив головы.

– Теперя Таньке не жить, – шептала, задыхаясь от хохота, Дуняша. – Ежели она с бесом спуталась, то он ее приревнует и задавит. И гостю тому не поздоровится! Догонит его черт в лесу, намотает на девичью косу…

Смех смехом, а мысли о Татьяне не давали Нюрке покоя. Неужто гость на вековуху соблазнился? Или ведьма его приворожила? Заманила в избу, а там…

От сраму Нюрка покраснела до слез, и разобрало ее неуемное любопытство.

Едва дождалась утра, улучила момент, выскользнула со двора и бегом на край деревни. Прибежала, – в избе вековухи тихо, словно там не живет никто. Из трубы дыму не видать. Не топит Танька, что ли? Не стряпает?

Оглянувшись по сторонам, Нюрка шмыгнула в избу, через сени протопала в горницу и обомлела: на полу лежит хозяйка в простой рубахе, коса растрепана… лицо темное, шея в черных пятнах…

– Задави-и-и-ил! – заголосила она, выскочила и побежала по улице с криками. – Задави-и-ил, бес!.. Задави-и-и-л…

Сбежались мужики и бабы, ужаснулись, посудачили, поохали и пришли к выводу, что не простил дворовушко своей полюбовнице измены, не стерпел, придушил.

– Ей бы грехи замаливать, а она распутничала, – ворчали бабы.

О перстне, который вековуха нашла на болоте и коим нечистый Дух с нею обручился, никто не знал. Ничего ценного, кроме сундука с нетронутым «приданым невесты», в покосившейся избушке не нашли…

Глава 18

Черный Лог. Наше время.

Лавров, заприметив во дворе машину главы компании, сердито сплюнул. Принесла же того нелегкая!

В гостиной его ждала немая сцена: Петр Ильич, вне себя от скрытого негодования, и улыбающаяся во весь рот Глория.

Начальник охраны сдержанно поздоровался. Колбин процедил сквозь зубы:

– Виделись…

Положение спас Санта, торжественно провозгласивший:

– Пожалуйте к столу, господа!

Оба гостя пить отказались, так как были за рулем. А Глория с удовольствием отведала деревенской анисовки, которую великан готовил еще для своего обожаемого Агафона.

– Угощайтесь! – радушно потчевала мужчин хозяйка. – У нас тут здоровая натуральная пища – щи да каша.

Глория наслаждалась едой и зрелищем откровенного соперничества между гостями. Лавров и Колбин сидели набычившись, словно два разъяренных самца.

– Я полагал, у тебя работы невпроворот, Рома… – отодвинув почти нетронутое блюдо, процедил Петр Ильич. – Как ни позвоню, ты занят. С автоответчиком общаюсь чаще, чем с тобой.

На аппетит Лаврова досадная встреча не повлияла. Он за обе щеки уписывал наваристые щи со сметаной.

– Угу, – кивнул он, продолжая жевать.

– Что значит твое «угу»?

– Много работы…

– В таком случае позволь спросить, что ты здесь делаешь?

Обычно бесцеремонный и грубоватый с сотрудниками, при Глории Колбин обращался к начальнику охраны с «уважительным» сарказмом.

– Я его вызвала, – объяснила она, чтобы предотвратить назревающую перепалку. – Он мне очень нужен. Вы ведь не против, Петр Ильич?

– Нет-нет… разумеется… нет… если нужно, то…

Глава компании смешался и замолчал. Ну, Лавров!

Каков наглец! Он исподлобья косился на соперника, проклиная себя за непредусмотрительность. Мог бы дать начальнику охраны какое-нибудь неотложное задание в городе, а потом спокойно ехать к вдове с визитом. Он недоумевал, каким образом та связалась с Лавровым без телефона, но не решился спросить. Существуют же приличия…

«Они лгут, – накручивал себя Колбин. – Переглядываются, словно заговорщики. А я смешон! Да, смешон со своими неуклюжими попытками ухаживания. Вероятно, они догадались… и она, и он…»

Не в силах совладать с неловкостью и раздражением, Петр Ильич захотел откланяться, но понимал, что этим только подольет масла в огонь. И даст повод веселой вдовушке и этому красивому молодчику потешаться над ним.

Пара рюмок анисовки помогли бы Колбину расслабиться, но ему предстояло еще до сумерек возвращаться в Москву, а он никогда не садился за руль в подпитии. Черт! Зря он поехал один, без водителя. Боялся, чтобы не поползли слухи… а теперь они непременно поползут. Лавров нарочно постарается унизить начальника. Он не промолчит…

Второе блюдо вовсе не лезло в горло расстроенному Петру Ильичу. Он жевал кролика, не желая обидеть хозяйку, но совершенно не ощущал вкуса. Его ум усердно искал повод для немедленного отъезда и не находил.

Глория, как назло, не давала себе труда забавлять гостей приятной беседой. Атмосфера постепенно накалялась. Колбину казалось, что начальник охраны прячет улыбку, а Глория потакает ему. Они явно заодно! О, как они наслаждаются его унижением, его растерянным молчанием!

Петр Ильич сделал над собой усилие и посмотрел на часы.

– Торопитесь? – тут же ехидно осведомился Лавров.

– У меня время расписано по минутам, в отличие от некоторых…

– На кого вы намекаете?

– Господа, господа! – вмешалась дама. – Я вас умоляю!

В ее словах сквозила уничижительная ирония. «Так мне и надо! – корил себя Колбин. – Что я здесь делаю? Зачем мне эта фифа с ее капризами и выбрыками? Да, она каким-то непостижимым образом вытащила компанию из пропасти, куда та катилась после смерти Зебровича. Но это просто везение. Таким избалованным дамочкам порой удаются цирковые трюки. Это фокус, который не повторится во второй раз. Я ничем не рискую, послав сию эксцентричную вдовушку подальше…»

Однако его внутренний контролер не поддавался на уловки ума. Он-то не заблуждался насчет собственной способности достойно вести дела. Без Глории бизнес пойдет ко дну… это ясно как день. Муж и жена – одна сатана. Для бывшей семьи Зебровичей сия меткая пословица оказалась верной на сто процентов. Сам покойный Анатолий не гнушался применять каббалу для достижения успеха… и его вдовушка наверняка использует те же методы. Они – одна сатана… Сатана!

Колбин испугался, что слишком увлекся и произнес последнее слово вслух. Но, кажется, все обошлось.

Сатана. Вот, кто помогает Глории. Продолжает ей способствовать, как способствовал ее погибшему супругу. При Зебровиче фирма процветала. Он и его вдова – одного поля ягодки. То, что Глория сменила фамилию на девичью, ничего не значит. Она осталась той же, только более изощренной, скрытной и опасной. Должно быть, Глория пошла еще дальше Анатолия. Чего стоит покупка этого дивного дома и переезд из Москвы в лесную глушь…

«Она присушила меня, околдовала, – думал Петр Ильич, ковыряя вилкой кролика. – Скоро я стану такой же марионеткой в ее руках, как покойный Зебрович, как этот прощелыга Лавров. Сидит себе и ухмыляется, торжествует. Дескать, и вы попались, господин президент компании? Что за мука, терпеть подобное глумление и не сметь подняться из-за стола и уйти! Вероятно, я стал жертвой злых чар… жертвой эротических фантазий, которые вызывает во мне эта ужасная женщина…»

Внутренний контролер живо напомнил Колбину о половине акций, которыми по праву владела вдова его компаньона. Акции, акции! Деньги! Выгода… вот, что подкрепляло его пробудившуюся симпатию к Глории. Вынужденную симпатию. В тяжелую минуту вдова протянула Петру Ильичу спасательный круг, а долг, как известно, платежом красен.

Впрочем, если она вдруг ответит ему взаимностью, какую жизнь они будут вести? Этот вопрос пугал и одновременно возбуждал Колбина. В нем просыпалась страсть, как в душах отважных путешественников просыпается жажда открытий наряду с суеверным страхом перед неизведанным.

Колбин потупился, он готов был провалиться сквозь землю под взглядом Глории. Ей-богу, она догадывается, какие мысли крутятся в его лысеющей голове…

– Кхм-кхм… – кашлянул он.

– Простудились, Петр Ильич? – не преминул поддеть его Лавров. – Нынче грипп опасный гуляет. Вам бы поберечься… а вы в этакую даль отправились. Один, без водителя. Не ровен час, поломка приключится или дорогу переметет, – замерзнуть можно.

Петр Ильич набрал было воздуху, дабы указать хаму его место, как в столовую вплыл Санта с подносом, на котором благоухали блинчики с вареньем.

– Да у вас тут, как в ресторане! – восхитился начальник охраны, перебивая Колбину готовую отповедь.

Эта обыденная реплика разрядила грозовую тучу. Петру Ильичу не хватило духу испортить всеобщее ликование по поводу кулинарных талантов великана. Поглощенный своей неудачей, провалом визита, он с натянутой улыбкой попробовал блинчик и даже похвалил Санту.

Слуга расплылся от удовольствия. А Колбин в очередной раз задался вопросом, каким образом уживаются под одной крышей красивая женщина и далеко не старый, полный сил мужчина, который упивается ролью слуги? И какова на самом деле его роль?

– Не заходите так далеко… – обронила Глория.

Петра Ильича словно огнем обожгло. Что она сказала? Она… прочитала его мысли?

Он поперхнулся куском блинчика и раскашлялся, – красный, потный, раздираемый противоречивыми желаниями, стыдом и одержимый стремлением к запретному плоду.

– Водички, водички! – начальник охраны услужливо подал ему стакан с водой. – Не в то горло попало?

– Иди… к черту… – прохрипел Колбин, выскакивая из-за стола.

– Санта, проводи Петра Ильича в ванную, – распорядилась хозяйка. – Или вам в туалет?

Незадачливый гость, кашляя, не мог ответить и замахал рукой. Лавров подмигнул Глории. Она сделала строгое лицо:

– Санта!

– Я все понял…

Великан сгреб Колбина в охапку и потащил в ванную.

– Ты его сглазила, – прыснул Лавров, как только они удалились.

– Не говори чепуху! Привез новости?

– Неутешительные…

– Лихвицкая? Или Бузеева?

– Первая…

Ванная находилась в глубине коридора, оттуда был слышен кашель гостя, плеск воды и рокочущий басок Санты.

– Ты поэтому приехал? – спросила Глория.

– И поэтому тоже, – кивнул начальник охраны.

– Жизнь похожа на кинофильм… Знаешь, что герой погибнет, но ничего изменить нельзя. Остается просто смотреть.

Лавров отправил в рот полную ложку варенья и покачал головой:

– Зачем же я бегаю, пристаю к людям с дурацкими вопросами, нервничаю?

– Для самоуспокоения.

– Я и так был спокоен!

– Хорошо. Для моего успокоения, – улыбнулась Глория. – Ты доволен?

– Чему радоваться? Погибла молодая женщина… при странных обстоятельствах. Я бы на месте Зубова закрыл этот театр к чертовой матери.

– Лихвицкая умерла в театре?

– Нет… у себя дома. В съемной квартире. Утонула в ванной, как ты и предполагала. Роковое совпадение.

– Я не имею к этому отношения.

– Да знаю я, знаю! Вот скажи, если бы Жемчужная отказалась от роли Клеопатры, она бы осталась жива?

Глория развела руками. У нее не было ответа.

– Их кто-то убивает, или они…

Лавров запнулся, прислушиваясь к звукам в ванной. Петр Ильич перестал кашлять. Скоро он вернется за стол, а при нем поговорить не удастся.

– Что ты узнал про Лихвицкую?

– В общем, картина та же, что и в первом случае, – торопливо заговорил начальник охраны. – Подозреваемых нет, улик тоже. Вернее, подозревать можно кого угодно, а толку-то? Официальная версия – несчастный случай. Лихвицкая впала в депрессию после смерти Полины, принимала снотворное, злоупотребляла спиртным. Вообще-то она не пьющая, а тут… перебрала, видимо, полезла купаться, уснула и…

– Ты сам что думаешь? – перебила Глория.

– Эксперт поделился со мной результатами вскрытия. За деньги, разумеется. Лихвицкая захлебнулась в собственной ванне, – в ее легких была вода. То, что перед смертью она много выпила, подтвердилось. В ее крови обнаружился сильный транквилизатор. Из тех, что дают буйным сумасшедшим. В смеси с водкой это вызвало потерю сознания, а затем смерть. Опять лекарство! – подчеркнул Лавров.

Тень докторши Шанкиной появилась в столовой и темным облаком промелькнула перед глазами.

– Предположительно, погибшая сначала улеглась в теплую воду, потом приняла таблетку. На полочке у раковины стоял пустой стакан со следами ее губной помады. На полу валялся халат, который она сняла. Тело пролежало в воде несколько дней, пока соседский пес не почуял запах тления.

– И никаких намеков на убийство? – спросила Глория.

– В принципе никаких… У Лихвицкой наверняка был бойфренд. Стоило бы его допросить.

– Его нашли?

– Бойфренда? Быстрая ты очень! Во-первых, никому не интересно вешать на себя «глухарь». Во-вторых, Лихвицкая вела замкнутый образ жизни. Если с кем и делилась сердечными тайнами, то с Полиной. А та уже ничего не расскажет. Все концы оборваны. Пойми ты, следственный отдел завален куда более серьезными делами. В основном смерть Лихвицкой вписывается в несчастный случай.

– Откуда у нее взялся сильнодействующий препарат для буйных?

– Я сам над этим думал. Эксперт считает, что она могла попросить у кого-нибудь одну таблетку. Лихвицкая пила снотворное на ночь – обычное средство от бессонницы. Этого ей могло показаться мало, и она раздобыла препарат покруче. Чтоб уж наверняка успокоиться. Не будь она пьяна, с ней ничего страшного не случилось бы.

Глорию его доводы не убедили.

– Соседи не видели, приходил кто-нибудь к актрисе?

– Я забрасывал удочку… но ничего путного не поймал. Соседи никого не видели, ничего не слышали. В театре считали, что Лихвицкая уехала отдыхать. Ее недолюбливали за преданность Жемчужной, но явных врагов у нее не было.

Глория молчала, обдумывая сказанное. Тем временем в столовую вернулся Колбин, сел на свое место и взялся за блинчики. Он помешал голубкам ворковать и был счастлив. Ему не хотелось есть, но он запихивал в рот кусок за куском.

Начальник охраны со скрытой неприязнью наблюдал за ним. Глория решила проверить свои магические способности и мысленно приказала Петру Ильичу уезжать в Москву. Тот и бровью не повел. Желание досадить Лаврову оказалось сильнее внушения, сделанного начинающим магом. Вернее, магессой.

Карлик, прячась в углу за торшером, корчился от смеха. Никто, кроме Глории, его не видел.

«Смотри и учись», – беззвучно вымолвил он и направил на Колбина сосредоточенный взгляд.

Тот заерзал, отложил вилку и оттянул ворот джемпера.

– Фу-у-у-х… душно…

Колбиным вдруг овладело необъяснимое беспокойство. Он поглядывал на часы, потирал лоб, вздыхал… и в конце концов решил покинуть честную компанию.

– Прошу прощения… у меня дела. Да! Я и так… засиделся. Нельзя злоупотреблять гостеприимством. Благодарю за угощение…

Он встал, подошел к хозяйке, суетливо поклонился и, пробормотав «до свидания», почти бегом выкатился за порог. Будто у него пол горел под ногами.

– Что с ним? – фыркнул начальник охраны.

– Санта! Проводи гостя! – крикнула Глория.

Она тряхнула головой и потерла виски. Ей стало нехорошо.

«Видела, как он пулей вылетел из столовой? – ликовал карлик, потирая руки. – Это легко! Я тебя научу…»

– Нет уж… я сама…

Лавров нахмурился, не понимая, о чем она говорит. Карлик исчез, рассыпавшись на тысячи пылинок, которые закружились в луче закатного солнца.

– Я сама, – повторила Глория.

– Что «сама»?

– Провожу человека…

Сопровождаемая изумленным взглядом начальника охраны, она поднялась и поспешила вслед за Колбиным. Сердце неистово колотилось, в ушах стоял звон. Она выскочила на крыльцо в домашних тапочках, забыв накинуть теплую куртку. Морозный воздух привел ее в чувство. Она судорожно вздохнула, унимая сердцебиение, прижала ладонь к груди.

«Не шути больше так! – мысленно обратилась она к Агафону. – Ты меня пугаешь!»

Неужели она сумела воздействовать на Колбина? Или это сделал карлик? Но ведь он…

Слово «мертв» застыло у нее на губах. Она вся дрожала от холода.

Сад и лес вдали были розовыми от заката. На снегу лежали четкие тени. Красный шар солнца, казалось, вмерз в сумеречное небо.

Колбин сидел в своей машине и прогревал мотор. Санта уже открывал ворота. Снег скрипел под его валенками.

Лавров вышел из дому с пуховиком в руках.

– Ты в порядке? – спросил он Глорию, набрасывая пуховик ей на плечи. – Простудишься…

После отъезда Петра Ильича всем полегчало. Даже великан повеселел и, напевая что-то себе под нос, возился в кухне с чайником.

Глория согрелась и перестала волноваться. Карлик больше не показывался.

– Зачем кому-то убивать Лихвицкую? – рассуждал Лавров, уписывая вторую порцию блинчиков. – Разве что она видела, кто отравил Полину. Тогда понятно. Убийце свидетели ни к чему. Надеюсь, третьей жертвы не будет? – Он вспомнил милое улыбчивое лицо Бузеевой и приторный запах пачулей. – Послушай, по-моему, мы тормозим. Если женщин убивают, это надо… предотвратить.

– Может, посоветуешь как?

– Ну…

Лавров прожевал блинчик и сознался в полном отсутствии конкретных предложений.

– А ты… ничего не видишь? – поднял он глаза на Глорию. – Образ злодея не вырисовывается?

Она сочла намек неуместным. И притворилась, что это ее не задело. Не объяснять же Лаврову, что в ее сознании возникает скорее результат, нежели процесс.

Мертвое тело, а не момент смерти. И пока что преодолеть эту однобокость ей не удается.

– Судя по отчетам, ты встречался только с женщинами: Бузеева, Наримова, Шанкина… – после короткой паузы сказала она. – Мужчины не привлекли твоего внимания?

– Почему? Я беседовал с осветителями, с музыкантами, с режиссером Канавкиным… они ничего существенного не сообщили.

– Следовало бы расспросить актера Митина. Он репетировал Антония и мог что-нибудь заметить.

– Я не успел! Слыхала, какой выговор сделал мне господин Колбин? Я на службе, между прочим…

Лавров спохватился, – за пустой болтовней он совершенно забыл о главной новости.

– Мой приятель из ГИБДД позвонил и назвал человека, с которым целуется на фото Жемчужная. Это Сатин, банкир. Во всяком случае, серая «ауди», которая на снимке, принадлежит ему. Я кое-что разузнал о нем. Темная лошадка. Заправляет делами в банке «Альфус».

– Сможешь поговорить с ним?

– О чем? Предъявлю ему компрометирующее фото, он испугается и сознается в убийстве? Не смеши меня. У него была связь с Жемчужной… и что? Еще один ревнивый Отелло? Который подкупил Лихвицкую, и та за часть акций «Альфуса» сначала втерлась в доверие, а потом отравила коварную изменницу Полину?

– Правда смешно.

– По-моему, версия не выдерживает критики. Жемчужная, Лихвицкая – мелкие сошки для Сатина. Какой ему смысл убивать актрис?

– Их убили, – упрямо твердила Глория. – Обеих. Что бы там ни говорил следователь. Побеседуй с Зубовым. Может, он кого-нибудь подозревает?

– Зубов меня сразу пошлет…

– Ты прав, – согласилась Глория. – Значит, придется ехать мне.

– В Москву? К Зубову? Ты его не застанешь. Он заперся в своей загородной резиденции. Отгрохал себе домину в поселке Летники… и торчит там безвылазно.

– Вряд ли. Инвестиционная компания, которую он возглавляет, требует неусыпного контроля. Зубов наверняка регулярно мотается в Москву. Просто он избегает встреч с прессой и милицией, – вот и прикидывается затворником. Я его понимаю.

– А я – нет! – разгорячился Лавров. – Неужели ему не хочется наказать убийцу?

– Наверняка хочется. И мы должны ему в этом помочь…

Глава 19

Останкино, вотчина графов Шереметевых. XVIII век.

Крепостной живописец Тихон Лопатин, которого прислали на подмогу здешним мастерам художественной росписи, уже прошел школу в Кускове[23], – писал портреты кусковских актрис и принимал участие в изготовлении декораций для опер. Рука у него была набита. Но тут, в новом дворце, ко всему предъявлялись другие требования. Оно и понятно. Кусково обустраивал по своему вкусу покойный граф Петр Борисович, а уж в Останкине командовал его сын Николай Петрович.

Петр Борисович получил Останкино в числе прочих имений, которые принесла ему в качестве приданого единственная и любимая дочь князя Черкасского Варенька. Теперь же, по смерти родителей, все несметные богатства Черкасских и Шереметевых достались Николаю Петровичу.

«Крез меньшой», как в аристократических кругах прозвали наследника, привез из-за границы новые веяния. Увиденное во Франции и Голландии, в блестящих салонах европейской знати, побудило его воплотить в сооружении собственного дворца чистые линии классицизма и стройность античных форм. Для несравненной Прасковьи Жемчуговой возводил он роскошные апартаменты и театр, достойные ее красоты и таланта.

В Кускове Параша тяготилась своим прошлым, – там многие помнили, как она, босоногая, в замызганной рубахе, пасла коров на господских лугах. Ей завидовали, ее ненавидели. Ей мстили за нежную глубокую душу, за дивный голос и божественный актерский дар. Но более всего гневных гонений возбуждала пылкая любовь графа к «крепостной девке», которая посмела преступить сословные и христианские законы, живя в блуде с хозяином. Не венчанная, «погрязшая в грехе»… она выходила на сцену и срывала бурю аплодисментов, вызывала неудержимый восторг сановных зрителей. Но как только занавес закрывался, волшебная сказка сменялась суровой действительностью. Вслед царице кулис неслись оскорбительные намеки и унизительные реплики…

Это при том-то, что тогдашние помещики вовсю развлекались со своими крепостными и вряд ли хоть одна мало-мальски пригожая танцовщица или актерка избежала постели хозяина. Все обитатели кусковского дома, включая прислугу, знали, что молодой Шереметев имел обычай оставлять приглянувшейся девице кружевной платок с графским вензелем… таким образом уведомляя, что ночью посетит ее комнату. Подобные вольности не возбранялись и не осуждались, – напротив, были в порядке вещей.

Полюбив Прасковью и отказавшись от фривольных забав, граф нарушил незыблемое правило, перешел границу дозволенного и посягнул на вековые устои. Ни господа, ни холопы не одобрили этакого конфуза. Непримиримость общества в противовес поклонению богатого вельможи окружили молодую женщину романтической и чувственной дымкой. Ее образ приобрел черты трагические и оттого стал еще привлекательнее, порождая мучительное желание обладать сим «цветком страсти» – запретным и вожделенным, сулящим неслыханные наслаждения для тела и духа…

Тихон Лопатин, тайно и безответно влюбленный в Прасковью Ивановну, молча переживал свою личную драму. Всецело принадлежа графу, эта хрупкая и томная женщина, была недоступной мечтой… Шехерезадой из арабских ночей… которая рассказывала, вернее, пела свои истории о радости и страдании великих сердец…

Художник был счастлив уже тем, что мог видеть актрису, слышать ее неподражаемый голос, наблюдать, как она прогуливается по саду… или катается в лодке по неподвижной глади пруда…

Он был в отчаянии, когда управляющий объявил, что отправляет его вместе с другими живописцами, резчиками и мастеровыми в Останкино. Разлука с Кусковом, а главное – с Прасковьей, повергла художника в состояние безнадежного горя…

– Эй, Тихон! – окликнули его резчики по дереву. – Что бродишь, как неприкаянный? Опять нос повесил? Гляди, съест тебя хандра…

Печальный и растерянный вид Лопатина вызывал насмешки и подтрунивания. Он часами простаивал за мольбертом, делая эскизы росписи помпейских стен и египетских ваз. И неотлучно проступало сквозь линии и краски его рисунков нервное, страдальческое лицо Параши, осененное вдохновением и любовной мукой…

Не ровня она графу. Поиграет он с ней, да и бросит. Женится на какой-нибудь надутой высокомерной княжне или графине, себе под стать. Вечные слезы ждут покинутую актрису, вечное забвение…

Летними ночами, лежа без сна в своей каморке, Тихон воображал безрадостное угасание Прасковьи, и в голове его зрели безумные мысли. Добыть у графских егерей ружье… подкараулить Шереметева, когда тот приедет обсуждать разбивку английского сада, и застрелить его. Ценою собственной жизни спасти Парашу от ужасной участи…

Останавливало его одно: граф до сих пор не дал актрисе вольную. Бог знает, какая судьба ее ждет после смерти хозяина? Как распорядятся ее несвободой недруги, получившие власть над ней?..

Художник ворочался в холодном поту, не смыкая глаз до самого утра, пока в раскрытое настежь окошко не врывались стук топоров и визжание пил.

Почему он не наделен ни богатством, ни благородным происхождением? Почему не может предложить Параше руку и сердце? Увезти ее в не менее роскошный дом, подарить великолепный театр, где она царила бы безраздельно? И провести остаток жизни у ее ног, в плену ее смиренной красоты?..

Вместо этого он вынужден плестись на постылую работу, украшать золотую клетку, уготованную для нее другим мужчиной, – сластолюбцем и беспечным волокитой, который рано или поздно променяет ее на женщину знатную, способную продолжить его род и приумножить его состояние. Хотя… граф Шереметев и без того владеет всеми благами земными. А Параша тяжело больна. Коварный недуг подтачивает ее хрупкое тело, – по слухам, она так и не оправилась полностью от ужасного яда, который подмешала ей в питье бывшая фаворитка хозяина. Даже доктор не сумел отличить признаки отравления от чахотки… и лечил больную не теми средствами. Граф испугался. Он тут же прискакал из Петербурга и проводил дни и ночи у изголовья той, которую погубил…

О, какое лицемерие! Какая жалкая подделка! Фальшивая попытка раскаяния… На самом деле Шереметев боялся потерять одну из своих редкостей, которую тщеславно демонстрировал высоким гостям. Боялся лишиться бриллианта в тысячу карат. А бедная Прасковья поверила, ожила с его приездом…

Истерзанный ревнивой злобой, которую некуда было излить, Тихон уединялся в кедровой роще, высаженной прежним владельцем Останкина князем Черкасским, и предавался мучительному самоистязанию. Там, на посыпанной песком аллее, к нему неожиданно подошел молодой человек в голубом камзоле и спросил, не сможет ли художник написать его портрет.

– Я тебе заплачу, – пообещал незнакомец, однако не назвал ни своего имени, ни суммы вознаграждения.

Тихон не осмелился отказать. Он принял молодого человека за одного из гостей графа, которые зачастую посещали усадьбу с целью полюбоваться на разные выписанные из-за границы диковинки, на отделку дворца и даже с прозаическим намерением отобедать у хлебосольного хозяина… пусть и в его отсутствие.

Челядь не жаловала таких прихлебателей и порой чаще других обносила их блюдами. Бывало, что незваный гость вставал из-за стола голодным. Граф, разумеется, не допустил бы подобного обращения, но без его недремлющего ока прислуга позволяла себе некоторые вольности.

Молодой человек в голубом камзоле, однако же, не производил впечатления бедного родственника или неимущего дворянина. Просто, но опрятно одетый, причесанный по моде, с дерзким взглядом, он говорил и вел себя как вельможа, а не проситель. Выступающий из-под камзола воротник рубашки был безукоризненной белизны, пуговицы начищены, волосы и руки ухожены.

– Я, право… не лучший живописец, – в смятении признался Аопатин. – Не знаю, смогу ли я… угодить вашему вкусу.

– Сможешь, братец. Уж мне-то известно, к кому подойти.

– Ну… если так, то… извольте…

Тихон ощутил слабость в коленях. Он боялся людей властных, уверенных в себе и терялся при них. Все его планы раздобыть ружье и убить хозяина были не более чем болезненные фантазии. Прохожий, казалось, сразу понял его натуру. Кроме того, он отлично ориентировался в здешних окрестностях и, не раздумывая, зашагал к выходу из рощи. Тихон покорно поспешил следом.

Незнакомец не оборачивался. Он будто бы не сомневался, что художник идет за ним. Будто бы по-другому и быть не могло.

Тихон же забыл обо всем и не отрывал взгляда от широкой, обтянутой голубым камзолом спины прохожего. Так они добрались до левого, еще не оборудованного как следует крыла дворца. На пути им никто не встретился.

– Здесь ты хранишь мольберт и краски, братец? – вскользь осведомился заказчик.

– Да…

Живописец двигался и отвечал завороженно, словно сомнамбула. Молодой человек безошибочно привел Тихона именно туда, где тот работал над эскизом плафона для одного из залов дворца. Дело продвигалось медленно. Но художника не торопили. Мастеровые еще не закончили внутреннюю отделку.

В помещении пахло свежим деревом, штукатуркой и известкой. В раскрытые окна врывался теплый летний ветер, сушил стены. Две девки, сверкая голыми икрами, мыли стекла. Завидев Тихона с незнакомым господином, они побросали тряпки и убежали, хихикая.

– Давай-ка, братец, берись за кисти, – усмехнулся гость. – В твоих интересах побыстрее управиться. Да и мне некогда…

Тихон суетливо достал загрунтованный холст, уже натянутый на раму, и водрузил на мольберт. Идея портрета совершенно отсутствовала в его воображении. Молодого господина, похоже, ничего не заботило. Он привольно раскинулся в старом кресле и ждал указаний художника.

– Сядьте прямее… – робко попросил Тихон. – И повернитесь чуток вправо… или, пожалуй, откиньтесь назад. Свет падает неудачно…

Художник волновался, у него все валилось из рук. Уголек сломался, краски не ложились, как положено, на холст.

– Одного сеанса будет мало, – сообщил он заказчику. – Вам придется приехать еще раза два-три.

– Я не требую точного сходства, – заявил молодой господин. – Главное, чтобы все детали нашли отражение на портрете.

– Какие детали? – не понял Тихон.

– Все!

Художник не решился переспрашивать и тем более возражать. Он тщательно переносил на полотно каждую пуговку, каждую прядь волос, каждую складочку на камзоле позирующего человека. Сколько длился сеанс, Тихон потом не мог вспомнить, как ни старался. Заказчик, кажется, не испытывал неудобств от пребывания в одной и той же позе, не выказывал признаков усталости, скуки или недовольства. Он молчал и не тяготился этим молчанием. У Тихона дрожали пальцы. Он перестал слышать звуки, которые доносились со двора в открытое окно, перестал замечать комнату и все, что его окружало, сосредоточившись на работе. Незнакомец наводил на него необъяснимый страх.

– Ты не переживай, голубчик, – нарушил молчание тот. – Бог с ним, с лицом. Главное, детальки не пропусти.

Будь на молодом господине ордена или иные награды, Тихона не удивила бы его просьба. Впрочем, ему следует не рассуждать, а рисовать.

Утомившись, художник предложил сделать перерыв. Его лоб покрывала испарина, голова кружилась. Молчаливый заказчик только посмеивался и с видом заговорщика подмигивал ему желтым глазом. Тихону никогда не встречались такие глаза. Должно быть, это прямые солнечные лучи придавали карим глазам позирующего янтарный оттенок.

Господин поднялся на ноги, с хрустом потянулся и подошел к мольберту:

– Дай-ка взглянуть… Ну, что ж, весьма недурно… весьма! А ты молодец, Тихон!

«Откуда ему известно мое имя? – удивился художник. – Он меня не спрашивал, а сам я не назывался…»

Молодой человек в голубом камзоле постоял, любуясь своим изображением, еще раз похвалил Тихона и протянул ему горсть золотых монет:

– Это тебе за работу, братец. Бери, бери… не робей.

– Портрет еще не окончен… – смутился Тихон.

– Не беда. Закончишь.

– Нужны два или три сеанса, тогда…

– Мне все понравилось, – перебил незнакомец. – Главное ты уловил, а остальное по памяти допишешь. У тебя хорошая память?

– Не жалуюсь…

– Вот и отлично! – обрадовался господин. – Я знал, к кому обратиться. Мой портрет займет достойное место в галерее твоего хозяина.

Художник растерялся. Кто ж позволит вешать работу Тихона Лопатина рядом с полотнами признанных мастеров?

– Не сомневайся! – похлопал его по плечу заказчик. – Портрет будет висеть там, где ему положено. А сильные мира сего станут нарочно приходить в галерею, чтобы поглядеть на меня.

«Да он сумасшедший, – подумал Тихон, пряча золото в карман штанов. – Его слова нельзя принимать всерьез! В конце концов, какое мне дело до судьбы портрета? Это уж не моя забота…»

– Правильно, – кивнул господин и повторил: – Молодец, Тихон. Деньгами-то не обидел я тебя?

– Не обидели…

– Ну, бывай! Не поминай лихом…

Портрет щедрого и самоуверенного незнакомца Лопатин дописал по памяти, ибо заказчик позировать больше не являлся, вероятно, сочтя это излишним.

Полотно вышло на редкость удачное, – облик молодого господина удалось передать с живостью и сходством. Удлиненное бледное лицо, сжатые губы, упрямый подбородок, ускользающий взгляд янтарных глаз, вьющиеся темные волосы до плеч, сложенные на груди руки с изящными тонкими пальцами. Все детали – воротник, кружевное жабо, пуговицы кафтана, кольцо на руке – художник выписал с обещанной тщательностью. Он остался доволен плодом своего труда. Одного только Тихон сделать не решался, – повесить портрет на стену, как велел заказчик. Да и рамки достойной не оказалось.

Пришлось обратиться к резчикам по дереву. Те согласились сработать багет не хуже иноземного, покрыли позолотой – не отличишь от бронзы. В богатой раме портрет заиграл всеми красками, а зрачки изображенного на нем господина удовлетворенно заблестели. В какой-то момент Тихону показалось, что тот подмигивает ему желтым глазом, – словно их теперь связывала некая общая тайна…

Живописец перекрестился и по-крестьянски сплюнул на все четыре стороны. Так-то оно вернее будет. Он слышал, что порой бесы имеют привычку перескакивать от одного человека к другому, – безумие заразно. Так это или нет, Тихон не знал, но на всякий случай перестал заходить в комнату, где украдкой повесил портрет.

«В галерее ему все же не место, – подумал он. – А тут в самый раз будет».

Ни управляющий, ни отделочники, ни другие художники, расписывающие стены и потолки дворца, словно и не заметили появления безымянной картины. Никто Тихона ни о чем не спрашивал, – даже хозяин, который приезжал осматривать поместье и поторапливал работников. Ему не терпелось перебраться в новые хоромы вместе с ненаглядной Прасковьей, поскорее увезти ее из Кускова, где каждое воспоминание причиняло боль и тоску.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, – заискивающе семенил следом за барином управляющий. – Все стараются, поспешают…

Придирчивый Шереметев обошел все уголки дворца, отдавал указания, приказывал исправить недочеты, выбирал мебель, зеркала, гобелены и светильники для внутреннего убранства сих поистине царских чертогов… однако не обратил ни малейшего внимания на портрет кисти скромного Тихона Лопатина, который звезд с неба не хватал и служил подмастерьем у более известных живописцев.

После отъезда грозного и требовательного Николая Петровича художник успокоился. Он понял, что опасность миновала. Незнакомец как в воду глядел, – его портрет попал в коллекцию графа и не вызвал ни подозрений, ни протеста.

Зато у самого Лопатина начались неприятности. Он перестал спать, его одолевали ужасные видения. Особенно мучила его сцена смерти Параши… Раз за разом разворачивалась перед ним одна и та же картина: бледное лицо актрисы в гробу, плачущие подруги ее… почерневший от горя граф…

Говорят, что влюбленные становятся провидцами. Ежели так, то Тихону открылась и его собственная смерть. Не надолго переживет он возлюбленную, – повесится в останкинском саду от тяжкой безысходности, от бессмысленности существования без женщины, которую боготворил…

Золотые монеты, полученные от господина в голубом камзоле, Тихон ночью закопал на берегу пруда, – что-то подсказывало ему: от них лучше избавиться. Не принесут они счастья, как не принесло счастья Параше богатство и графская любовь…

Когда брел он обратно в свою каморку, дорогу преградила горбатая нищенка с клюкой.

– Чего тебе? – отпрянул Тихон. – Нищим утром подают… приходи завтра.

Засмеялась старуха молодым голосом, показала белые в лунном свете зубы. Оробел художник, онемел от страха, ноги к земле приросли.

– Ты меня не гони, – проворковала нищенка. – Я к тебе не со злом. Предупредить пришла. Уничтожь портрет, порежь на мелкие кусочки… не то беда случится… большая беда…

Сказала и пропала из виду. Только пыль закружилась столбом на том месте, где она стояла.

– Чур меня! – пробормотал Тихон непослушными губами. – Чур, чур!..

Кое-как дотащился он до постели, рухнул и забылся тревожным сном. А на утро вспомнил старухин совет. Да только рука у него на портрет не поднялась. Посмотрел в лицо господину в голубом камзоле, смешался. Не ровен час, завтра явится молодой барин, спросит, где полотно. Что тогда говорить? Как оправдываться?

«Может, и не было никакой нищенки, – нашептывал ему на ухо чей-то голос. – Показалось тебе, братец. Привиделось!»

– И то правда, – согласился художник. – Мне в последнее время всякие страсти в голову лезут. Небось бесы меня морочат, куражатся. Бесов слушать нельзя…

Глава 20

Москва. Наше время.

Лавров, как всегда, спешил. Сегодня ему нужно много успеть. А Колбин не дремлет, – засыпает поручениями: это сделай, туда съезди. Ни он, ни Петр Ильич не подавали виду, что соперничают и ревнуют Глорию друг к другу. Лавров считал смешным ревновать к Колбину. Петр Ильич желал быть выше подобных эмоций. Он решил попортить кровь начальнику охраны, загрузив его работой так, чтобы тот не мог отлучиться в Черный Лог. Колбин не догадывался, что между Глорией и Романом существуют деловые отношения. Тем более связанные с частным сыском.

Лаврову пришлось поворачиваться в два раза быстрее, чем раньше. Он поражался, сколько всего можно переделать за то же время. Оказывается, у него много скрытых резервов. И его график не так плотен, как казалось.

Вырвавшись на обед, он поехал на встречу с Митиным. Перед этим он созвонился с актером, и тот согласился перекусить вместе в кафе «Меломан».

Там все так же крутили Утесова и Шульженко. В зале было сумрачно, но тепло. В стекла окон бил снег. Ми тин сидел за столиком, над которым висело черно-белое фото Марка Бернеса с гитарой. Он заказал себе пельмени и томатный сок.

Официантка только-только принесла заказ. Пельмени дымились. Запах вареного мяса и перца вызвал у Лаврова приступ голода.

– Принесите мне то же самое, – попросил он, усаживаясь напротив. – Двойную порцию.

Митин привстал и протянул ему руку. Они поздоровались, как старые знакомые. Актер был одет в клетчатую рубашку и кожаную жилетку на пуговицах. Сейчас он ничем не походил на знаменитого римского полководца Антония. Обыкновенное лицо, светлые волосы, серые глаза. Интересно, по каким признакам режиссер подбирает артистов на главные роли?

– Вы детектив? – спросил Митин. – В театре ходят слухи, что вас нанял Зубов.

– Я гарантирую клиентам полную конфиденциальность, – выкрутился Лавров.

Актер воспринял его ответ как утвердительный и продолжил:

– Он не верит в самоубийство Полины Жемчужной. А теперь, когда и Лида ушла из жизни… это вовсе не укладывается в рамки здравого смысла.

– Лида Лихвицкая?

– Да…

– В смерти вообще нет смысла, – печально улыбнулся Лавров. – Вы кого-нибудь подозреваете?

– В чем?

– Ну… если люди умирают, это кому-нибудь нужно.

– Не представляю, кто мог настолько ненавидеть девочек, чтобы… Вряд ли! Мне кажется, всему виной – роковое стечение обстоятельств. Сначала я тоже сомневался. Потом сопоставил мелочи, на которые не обращаешь внимания в повседневной рутине. Полина ужасно нервничала в последние месяцы, ее что-то угнетало. Творческие люди отличаются тонкой чувствительной психикой, они очень уязвимы. Полина могла сорваться… не выдержать напряжения. Знаете, когда со всех сторон наваливаются проблемы, хочется освободиться от них одним махом. Это импульс! Неодолимое стремление к покою… Хотя бы раз в жизни мысль о самоубийстве посещает каждого. Разве не так?

– «На свете счастья нет, а есть покой и воля…» – продекламировал Роман.

– Величайшему гению, Пушкину, и то не чужды были подобные порывы. Дуэль – один из способов разорвать порочный круг.

– Значит, вы допускаете, что Полина покончила с собой?

– Я не исключаю этого…

– Но Зубов так не считает.

– У него горе. А страдания затмевают разум.

Официантка принесла Лаврову большую тарелку с пельменями, и он набросился на еду. Митин с завистью наблюдал на ним. Цветущий вид «детектива» и беззаботный тон выдавали здоровую во всех отношениях натуру. Актер не мог похвастаться тем же.

– Я подумываю о том, чтобы уйти из театра, – признался он. – Зубов совершенно потерял интерес к постановкам. Он не появляется на репетициях. Того и гляди, перестанет выделять деньги на содержание труппы. Без его финансовой поддержки нам не выжить. По-человечески его можно понять. С кончиной ведущей актрисы у Зубова пропал стимул к развитию нашего дела. Гастроли пришлось отменить.

Митин отложил вилку и вздохнул. Хотя он догадывался, в каком русле потечет беседа, тема смерти испортила ему аппетит. Он ведь тоже смертен, как и этот сидящий напротив спортивный мужчина с отменным аппетитом, как и прочие посетители кафе…

– Зубов любил Полину?

– Полагаю, да, – кивнул актер. – Во всяком случае, он вел себя соответственно. Полина всегда была хорошо одета, он купил ей машину, платил за квартиру, которую она снимала. Ей доставались лучшие роли. Из-за этого наши дамы ужасно злились.

– И больше других…

– Тамара Наримова, – опередил его вопрос Митин. – Она вообще обижена на судьбу! Считает, что Полине все доставалось легко и незаслуженно. А ей приходится трудиться не покладая рук и добывать хлеб насущный потом и кровью.

«Наримова предсказала Полине смерть, прикинувшись „останкинской вещуньей“, – подумал Лавров. – Она же могла и осуществить предсказание!»

– Почему Жемчужная сразу не выпила чай, если она сама добавила отраву в чашку?

– Откуда мне знать? – пожал плечами актер. – Не решалась. Думаете, просто принять яд? Потом, в процессе репетиции, она прониклась внутренней драмой Клеопатры, – та ведь тоже покончила с собой. Воображение влияет на действительность сильнее, чем кажется…

Какая-то мысль пришла ему в голову, и он запнулся. Потом воскликнул с несвойственной ему до сих пор горячностью:

– Кстати! Тамара Наримова серьезно рисковала жизнью из-за своей привычки досаждать Полине. Она частенько норовила выпить ее чай, чтобы таким образом насолить приме. Ее уберег случай!

– Или злой умысел.

– Не понял? – воззрился на Лаврова актер. – Вы подозреваете Тамару? Это нонсенс…

– Почему же? Именно в тот раз она не дотронулась до чая. Ей было известно, что он отравлен.

– Нонсенс… – без прежней уверенности повторил Митин.

«Детектив» предоставил ему возможность свыкнуться с этой идеей, а сам тем временем доел пельмени.

– Скажите, какие у вас складывались отношения с погибшей? – спросил он, отодвигая пустую тарелку.

– У меня? Обыкновенные. Сначала я увлекся Полиной… Каждый мужчина в театре, включая технических сотрудников, влюблялся в нее. Это своего рода ритуал, – усмехнулся актер. – Она была хороша собой, ее окружал ореол будущей славы. Впрочем, поработав с ней бок о бок пару лет, я остыл. Такая изысканная женщина не для меня. Я бы не смог достойно содержать ее, продвигать на театральный Олимп, выбивать для нее роли в кино. Боюсь, Зубов тоже переоценил свои силы. Полина обладала уникальным голосом, но ей не хватало харизмы, что ли… Она могла бы стать популярной исполнительницей романсов. А на оперную сцену ей путь был заказан. Не все покупается и продается за деньги. Вероятно, Зубов тоже это понял, потому мы и начали репетировать «Антония и Клеопатру». Он решил попробовать соединить музыку и драму без пения. Дать Полине попробовать себя в ипостаси драматической актрисы.

– Опыт не удался, – мрачно констатировал Лавров.

– Я бы так не сказал… Полина потрясающе играла, однако…

– В глубине души чувствовала, что не тянет?

– Вы не правы, – покачал головой Митин. – Хотя… в ней зрело недовольство. Она уже не представляла себя без сцены. С другой стороны, Полина давала себе отчет, что в Москве ей не пробиться на звездный небосклон. Зубов мог ее бросить, убедившись в тщетности своих надежд. Он амбициозен и самолюбив. В общем…

– …итог ее жизни закономерен?

– Нет! Что вы! Жизнь гораздо шире театра. Полина могла реализоваться в роли жены, матери, наконец.

– Чьей жены? Зубова?

– Не обязательно. Она многим нравилась. У нее были поклонники. Очевидно, Полина поддалась накатившему отчаянию… и в минуту слабости совершила непоправимое.

– Вот лично вы… женились бы на ней?

Митин смутился.

– Не корректный вопрос, – пробормотал он и потянулся за соком. Два-три глотка, и он обрел прежнее добродушие. – Полина никогда не вышла бы за меня. Скорее, осталась бы одна. Отношения с Зубовым наложили на нее неизгладимый отпечаток. Этакое тавро избранности.

– Вы ее осуждаете?

– Я ее понимаю. Вернее, понимал…

– Жемчужная не оставила предсмертной записки. Почему?

– «Безмолвно ты ушла, нам показав, что этот мир прощальных слов не стоит…» – напыщенно произнес Митин фразу из «Антония и Клеопатры».

Пожилая дама за соседним столиком с любопытством повернулась в его сторону.

– Тише, – предупредил актера Лавров. – Не пугайте посетителей.

Тот наколол на вилку остывший пельмень и отправил в рот. Ему потребовалась пауза, чтобы собраться с мыслями. Беседа принимала неожиданный оборот.

– Полина даже женщинам нравилась?

Митин жевал, обдумывая ответ.

– Представьте, да. Лихвицкая, например, ее обожала. Но это не то, что вы думаете.

– Никаких лесбийских наклонностей?

– Должно быть, неосознанная страсть толкала Лиду на чрезмерное восхищение Жемчужной. Это бросалось в глаза, раздражало… Однако ничего большего между ними не было. Полина относилась к типу женщин, которые ориентированы исключительно на сильный пол.

– Она приглашала вас к себе домой?

– Нет… с какой стати? У нас не принято ходить друг к другу в гости. Дни рождения и праздники мы традиционно отмечаем в театре. Заказываем угощение в пиццерии или приносим с собой.

– А Лихвицкая тоже вас не приглашала?

Лавров понимал, что если «служанку Клеопатры» убили, то она сама впустила убийцу в квартиру. Выходит, знала его. Либо имела привычку открывать дверь кому попало. Однако криминалисты не нашли на месте происшествия следов борьбы, а на теле – следов сопротивления. Получается, жертва не опасалась своего палача. Но как тот уговорил ее залезть в ванну?

«О чем я? – возразил себе Лавров. – Лихвицкая была пьяна… а пьяному, как известно, море по колено!»

– На что вы намекаете? – насторожился актер. – Я всегда питал к Лидочке дружеские чувства. Я…

– Не волнуйтесь. Никто вас не обвиняет.

– Мне вообще нравится Тамара! – выпалил Митин. – Наримова! Будь она не такой заносчивой, я бы рискнул приударить за ней. Но она в мою сторону не глядит. Ей богатого мужа подавай! В этом они с Полиной схожи. Красивые женщины любят шик. А на актерскую зарплату не разгонишься…

Он приуныл и опустил голову, ковыряя вилкой холодные пельмени.

– Кто-нибудь из сотрудников театра ухаживал за Жемчужной?

– Все… и никто. Каждый тайно вздыхал по ней… даже режиссер. Я уже говорил, – это ритуал: влюбляться в ведущую актрису. Полина всем улыбалась, позволяла себе невинный флирт, не больше. Сами понимаете, достойного конкурента Зубову среди нас не нашлось.

– Вы женаты?

– Был. Давно… Моя жена работала костюмершей в студии, где я проходил практику. Она была старше меня на пять лет. Этот брак лишил меня иллюзий. Любви, как таковой, не существует… женщины ищут хороший секс и большие деньги. К счастью, артист может пережить на сцене то, чего не обрел в жизни. В этом прелесть и проклятие нашей профессии. Когда познаешь великие страсти, размениваться на нечто мелкое уже не имеет смысла.

– Тот, кто хоть раз ощутил себя Антонием, – знатным римлянином, могучим воином и непревзойденным любовником, – уже не сможет стать обычным семьянином в пижаме и тапочках! – усмехнулся Лавров. – После блистательной Клеопатры ложиться в постель с костюмершей… дурной тон. Я угадал?

– Ваша ирония неуместна, – без обиды заявил Митин. – В принципе вы близки к истине.

И, выпрямившись, произнес нараспев: «Ведь счастье боги нам дают затем, чтобы низвергнуть после за гордыню[24]…»

* * *

Утром того же дня Санта привез Глорию в Москву, в ее квартиру на Шаболовке.

Новый консьерж не узнал жиличку. Пришлось назвать фамилию и показать ему ключи от квартиры.

– Голицына? – бестолково моргал он.

– Это моя девичья. По мужу я была Зебрович.

– А-а! Понял…

Вопреки его заявлению, было видно, что он ни черта не понял.

– Желаете подняться вместе со мной на седьмой этаж? – предложила она.

– Я вам верю, – сдался консьерж.

Санта остался ждать хозяйку в машине у подъезда. Глория сказала ему, что сама справится: хочет забрать кое-какую одежду. Будет всего одна сумка или того меньше.

В квартире, где все хранило память о ее недолгой супружеской жизни, Глорию объял трепет. Казалось, она каким-то чудом перенеслась в прошлое. Вот-вот из гостиной раздастся голос Толика, запахнет его туалетной водой и виски…

В баре все еще стояла батарея бутылок с разными сортами виски, собранных покойным мужем. Глория к ним не прикасалась.

Она, не снимая сапог, прошла к ореховому шкафу и распахнула створки. Мать честная, сколько же она накопила тряпья! На вешалках висели платья, костюмы, пиджаки, блузки, юбки и брюки всевозможных расцветок и фасонов.

– Так-с…

Глория деловито приступила к осмотру богатого гардероба. Она отобрала все светлое, – молочно-белый костюм джерси, шарф и пальто. Сапог и перчаток подходящего оттенка не нашлось. Придется купить…

Шляпные коробки лежали на антресолях. Без стремянки в них не заглянешь. Глория решила не тратить время и заехать за шляпой в магазин.

Примерила у зеркала костюм, – сидит как влитой, только в груди слегка тесен. Неужели у нее вырос бюст? Похоже, стряпня Санты и натуральные продукты идут ей на пользу. Белый шарф с кистями и короткое пальто «летучая мышь» придали ее облику утонченную элегантность.

– Хм… неплохо…

Санта ахнул, когда она выпорхнула из парадного, словно Снегурочка. Только обувь из коричневой замши и такая же сумочка портили картину.

– Жаль, что Рождество закончилось, – протянул он, подавая ей руку и помогая сесть в «аутлэндер». – Из нас получились бы потрясающие Дед Мороз и Снегурка.

– Да, жаль…

Он подвез хозяйку к магазину, где та выбрала себе высокие кремовые сапожки, перчатки из белой кожи, сумочку и шляпу с большими полями.

– Я почти готова, – радостно улыбалась Глория, вертясь перед большим зеркалом в торговом зале. – Не хватает золотого браслета… но это мелочь.

Она аккуратно собрала волосы в пучок и закрепила сзади перламутровой застежкой.

– Теперь то, что надо!

Санта встретил ее удивленным возгласом.

– Вы точь-в-точь та артистка, которая недавно приезжала к нам!

В машине Глория нанесла последние штрихи, – подкрасила глаза, губы и щеки.

– Поехали! – скомандовала она.

– Куда?

– В подмосковный поселок Летники. У тебя есть карта?

Запасливый великан обзавелся несколькими картами. Но мечтал о навигаторе.

– Карты пора списать в утиль… – буркнул он, прогревая мотор. – Кое в чем стоит идти в ногу с техническим прогрессом.

Глория промолчала. Она входила в образ, представляя себя Полиной Жемчужной…

Глава 21

Лавров вышел из кафе «Меломан», радуясь, что в свое время оставил службу в уголовном розыске. В ином деле сам черт ногу сломит. Чем больше информации поступало к нему из разных источников, тем меньше он понимал. История вековой давности переплеталась с современными реалиями так тесно, что он путал одно с другим.

Граф Шереметев, призрак «вещуньи», крепостная актриса Жемчугова, останкинские тайны отбрасывали тень на нынешние события. Клубок не собирался разматываться, сколько ни тянул за ниточки Лавров. Слава богу, он обязан отчитываться только перед Глорией, а не перед милицейским начальством. Его бы уже не раз вызвали «на ковер» и «сняли стружку».

Ему было ясно, почему «спецы» старались подогнать под суицид и несчастный случай смерть двух актрис зубовского театра, – никому не интересно копаться в интригах, сплетнях и дрязгах, по уши увязнуть в болоте домыслов при полном отсутствии улик. Куда ни ткнись, – тупик.

Впрочем, Лавров не исключал и того, что следствие сделало правильный вывод. Зачем искать убийцу там, где его нет? Будь его воля, он бы тоже бросил всю эту утомительную возню.

«Лукавишь, Рома, – поймал его на лжи внутренний критик. – Тебе не безразлична судьба Катеньки Бузеевой, третьей потенциальной жертвы. Если верить Шекспиру, то обе служанки Клеопатры умерли. Значит…»

– Ничего это не значит, – буркнул он, выруливая с парковки на шоссе. – С Бузеевой все в порядке.

Встроившись в плотный поток транспорта, он сбавил скорость. Из-под колес летели брызги мокрого снега. Впереди назревала пробка, о чем задорно сообщило «Авторадио». И правда, ехать приходилось все медленнее. Вскоре машины впереди остановились. Едва Лавров, чертыхаясь, достал мобильник, тот разразился оглушительной трелью.

Начальник охраны терпеливо выслушал претензии Колбина, которому он вдруг срочно понадобился.

– Ты где? – с подозрительными нотками в голосе осведомился Петр Ильич.

– В пробке торчу…

– Долго еще?

– Не знаю… час или два…

– Ты здесь нужен!

– Пока ничем помочь не могу…

Выругавшись, Колбин дал подчиненному кучу указаний, которые были заведомо невыполнимы из-за затора на дороге, и отключился.

Лавров с облегчением вздохнул. Первую атаку удалось отбить. Он надеялся, что пробка рассосется быстрее, чем обычно, он успеет махнуть в Бибирево и до конца рабочего дня вернуться в офис.

В Бибиреве, на улице Пришвина, проживала Катерина Бузеева. Она слегла с гриппом, но не отказалась еще раз встретиться с симпатичным «детективом».

– Не боитесь заразиться? – прохрипела она в трубку. – Предупреждаю, у меня высокая температура. Какой-то вирус подхватила.

– Я заговоренный… – пошутил Лавров.

– Тогда приезжайте. Когда вас ждать?

Она, разумеется, хочет почистить перышки. Привести себя в божеский вид. Помыть голову, накраситься… переодеться в нарядный халат.

– Через полтора часа, не раньше, – оптимистично заверил ее «детектив».

– Вы по поводу смерти Лиды?

– И поэтому тоже. Скажите, Лихвицкая обращалась к гинекологу?

– Понятия не имею… – опешила Катенька. – А что? Вы полагаете…

– Она не называла фамилию своего врача?

– Нет. Я вообще не слышала, чтобы она болела по-женски.

– А вы?

На том конце связи воцарилось недоуменное молчание.

– В чем, собственно, дело? – после паузы отозвалась Бузеева. – При чем здесь гинекология? Всем известно, что Лида напилась водки и приняла большую дозу успокоительного. Наверное, ей было совсем худо, раз она в таком состоянии полезла в ванну…

Лавров хотел предупредить Катеньку, чтобы та никому не открывала, кроме него. Но сдержался. Зачем пугать больную женщину?

– Через полтора часа я буду, – повторил он.

Длинная вереница автомобилей застыла в ожидании возобновления движения. Над городом плыли низкие рыхлые тучи. В воздухе кружились редкие снежинки. Лавров наблюдал, как они падают на лобовое стекло, и думал о Зубове.

То немногое, что ему удалось узнать о главе инвестиционной компании «Крез», не давало ответа на главный вопрос: согласится ли Зубов на разговор и с какой стороны к нему подступиться. Такие люди предпочитают не выносить сор из избы.

О Зубове отзывались по-разному. Одни называли его сумасшедшим меценатом, другие – прожженным дельцом, которому палец в рот не клади. Его капитал, по столичным меркам, считался средненьким. Убежденный холостяк, Зубов не торопился обзаводиться семьей, но и не гнушался женского общества. Он менял любовниц, и только в последние годы остепенился: сошелся с актрисой, которой покровительствовал. Трагическая кончина ее повергла Зубова в безутешную скорбь. Он уединился в загородном доме, где оплакивал свою потерю. В Москву наезжал по необходимости, когда бизнес требовал его личного присутствия. Он и раньше пренебрегал мерами предосторожности и зачастую обходился без охраны. А теперь вовсе как будто перестал дорожить жизнью.

Кое-кто осторожно намекнул, что Валерий Яковлевич отличается некоторой странностью характера и привычек. Он не является завзятым коллекционером, однако устроил у себя в доме маленькую картинную галерею, куда не допускает посторонних. И якобы среди принадлежащих ему картин есть одно загадочное полотно, всегда скрытое от чужих глаз. Зубову приписывали также склонность к безрассудным порывам, особенно в связи с его увлечением театром и актрисами. Поговаривали, что он ударился в мистику…

Словом – загадочный и противоречивый персонаж. Неожиданным для Лаврова оказался факт близкого знакомства Зубова с владельцем банка «Альфус», – мужчиной, запечатленным на фотографии вместе с покойной Жемчужной. Более того, Зубов и Сатин – не просто знакомые, но еще и партнеры. Инвестиционная компания «Крез» уже несколько лет является постоянным клиентом «Альфуса» и его заемщиком. Кредиты выплачиваются исправно, так что конфликтов по сему поводу между Зубовым и Сатиным не возникало.

Часть сведений Лавров почерпнул из прессы и компьютерной базы данных, часть – от осведомителей из охранных структур, где у него были налажены связи. В службе безопасности банка «Альфус» работал бывший сослуживец Лаврова. Он-то и поведал о взаимоотношениях банкира и коммерсанта.

Лавров тщетно пытался сопоставить полученную информацию со смертью молодых актрис. Одно с другим не складывалось, не лепилось.

Глория внимательно изучала его отчеты, но выводы оставляла при себе. Он подозревал, что никаких выводов она не делает. Прелестная вдовушка развлекается, а он исполняет роль пажа при скучающей повелительнице. Нелицеприятная оценка собственного амплуа заставила Лаврова сердито хмыкнуть.

Он приоткрыл дверцу и высунулся в сумерки и снег, расцвеченные бледными фонарями по обеим сторонам шоссе. Лента застрявшего транспорта тянулась далеко вперед, теряясь в сизой мгле. Крыши машин припорошило, и они сливались в одну сплошную массу, похожую на тело громадного удава. Этот удав разлегся посреди города, заглотив сотни водителей и пассажиров, и медленно переваривал свою живую пищу. Лавров почти физически ощущал, как его разъедает бессильное бешенство. Время, намерения и планы летят коту под хвост…

Он несколько раз глубоко вздохнул и медленно выдохнул, успокаиваясь. Откинулся на подголовник кресла и переключал радиоканалы в поисках приятной мелодии, благотворной для издерганных нервов. Выговор Колбина задел его сильнее, чем хотелось бы. Сегодня вечером у того появится еще один повод попенять начальнику охраны на нерадивость.

– О, черт! – процедил он.

Наконец «удав» вздрогнул, зашевелился, тронулся и с черепашьей скоростью пополз вперед. Лавров взглянул на часы. Пожалуй, он успевает в Бибирево. Если не попадет в новую пробку.

К счастью, поток машин набирал скорость, и Роман свернул с запруженного шоссе, как только появилась возможность объезда.

В половине пятого он припарковался у кирпичной высотки на улице Пришвина, где проживала Бузеева. Неопрятный лифт доставил его на восьмой этаж. Дверь нужной ему квартиры была железная, китайского производства. Прежде чем позвонить, он интуитивно дернул за ручку. Не заперто?

Громко спрашивать «Есть кто-нибудь дома?», как в американских фильмах, Лавров не стал. Вместо этого он осторожно потянул дверь на себя и скользнул в темное тепло прихожей. Пахло старыми коврами, кремом для обуви и сладкими духами. В квартире стояла тишина.

Подавив желание позвать хозяйку, Лавров бесшумно двинулся по коридору. Коридор заканчивался кухней. Справа располагалась открытая дверь в комнату, слева находились ванная и туалет.

В кухне тускло горела подсветка, в комнате было темно. Лавров не рискнул включать электричество. Вдруг больная уснула, а он врывается, устраивает переполох…

Он постоял, прислушиваясь. Казалось, совсем рядом кто-то дышит. Решившись, Лавров шагнул в комнату. Последнее, что он смутно увидел, был чуть более светлый, чем стены, четырехугольник окна…

Мгновение – и обрушившийся ему на голову удар затмил и это окно, и все остальное…

* * *

Поселок Летники.

– Поздно уже, – ворчал Санта, сбавляя скорость. – Здесь такая же темень по вечерам, как у нас в Черном Логе. Фонарей нет. И улицы не указаны. Нельзя было завтра приехать? Белым днем?

– Нельзя.

Великан насупился и замолчал. Его дело – крутить баранку, а не давать советы.

Глория не сомневалась, что узнает нужный ей дом по особым признакам, присущим его хозяину. Жилье, как любая вещь и предмет обихода, несет на себе отпечаток личности владельца. Ее представления о Зубове сформировались со слов актрисы Жемчужной и по отчетам Лаврова. Этой информации достаточно, чтобы не ошибиться. И она не ошиблась.

Вопреки скепсису Санты, улица, где выкупили участки богатые люди, была хоть скудно, да освещена. За заборами кое-где возвышались столбы с прожекторами, прорезающими морозную тьму.

Дом Зубова отличался от прочих строений на Тихой улице большими размерами и претенциозными колоннами в виде античного портика на фасаде. Здание напоминало уменьшенный вариант помещичьей усадьбы, – несколько комичный. Для тех, кто понимает, какую цель преследовал архитектор, пытаясь соединить черты классицизма и современного загородного дома. Хотя здесь, скорее всего, проектировщик пошел на поводу у заказчика.

– Притормози-ка, – сказала Глория, похлопав великана по руке. – Сдается, мне сюда!

Усадьбу окружал каменный забор. Ворота открывались автоматически, нажатием кнопки на пульте. И делал это, похоже, охранник. На столбике у калитки Санта увидел звонок с переговорным устройством.

– Одну я вас туда не пущу… – заявил он.

– Я только узнаю, примет ли меня господин Зубов.

Придерживая шляпу, Глория вышла и осмотрелась.

Дома нуворишей, соперничая друг с другом количеством этажей и вычурностью отделки, тянулись по обе стороны дороги, за ними шумел лес. Улица Тихая выглядела обжитой. По крайней мере, грунтовка была укатанной, – тут часто ездили. В подтверждение мимо Глории, ослепив ее фарами и обдав снежной пылью, промчался черный джип.

На затянутом облаками небе проступало пятно луны, окрашивая окрестности в бледный тон. Голубые крыши, голубые шапки снега на столбах…

Глория подошла к калитке и нажала кнопку звонка. Ей пришлось подождать, пока ленивый баритон произнес:

– Вам кого?

– Я к Валерию Яковлевичу…

– Его нет.

– Как нет? У нас назначена встреча. Позвоните ему!

Она не знала заранее, что будет говорить. Нужные и единственно правильные фразы сами приходили на ум. Как будто кто-то невидимый нашептывал ей слово за словом.

– Господин Зубов не берет трубку, когда работает, – ответил баритон.

– Так он в Москве?

– Хозяин передо мной не отчитывается.

Глория понимала, что охранник не лжет. Ей не повезло. Зубова действительно нет дома. Вероятно, неотложные дела заставили его уехать в город.

– Как же мне быть?

– Не знаю… – отозвался баритон.

– Можно, я подожду?

– Ждите…

– Надеюсь, господин Зубов сегодня вернется?

– Обычно он возвращается. Но… всякое бывает.

Охранник, явно не расположенный к болтовне, хотел поскорее закончить разговор. Он не собирался пускать гостью в дом, как та рассчитывала.

– Вы же не заставите меня мерзнуть за забором? – взмолилась она.

– Я не получал никаких распоряжений от хозяина.

– О боже! Сделайте же исключение для дамы!

В переговорном устройстве послышался досадливый вздох. Охранник, приученный повиноваться, а не принимать самостоятельные решения, начал злиться.

– А вы кто?

– Нескромный вопрос, – потупилась она, зная, что обладатель баритона видит ее на экране переговорного устройства.

Кроме того, где-то наверняка установлены видеокамеры для наружного наблюдения.

– Я бы позвонил хозяину… но он рассердится. Он запретил беспокоить его по пустякам.

– Вы новенький?

Глория попала в точку. Охранник действительно работал у Зубова всего две недели. Его предшественник уволился. Жена устраивала парню скандалы из-за того, что тот сутками не появлялся дома. На его место взяли холостяка.

– Да… а что?

– Вам положено знать, кого впускать, а кого нет…

Она почувствовала, как охранник напрягся. Он не мог ни впустить ее, ни отправить, не зная наверняка, какая реакция хозяина последует на его инициативу.

Глория не собиралась возвращаться домой несолоно хлебавши. В другой раз ее визит потеряет такое ценное качество, как внезапность. Охранник получит инструкции. Зубов будет предупрежден и, следовательно, «вооружен». Она не сможет застать его врасплох, и он вежливо откажет ей в беседе.

Ей необходимо прорваться в его крепость сегодня. Она не должна упустить этот шанс.

Словно в ответ на ее мысленные призывы, из темноты, вспыхнув фарами, вынырнул «лексус». Глория догадалась, кто за рулем, быстрее, чем разглядела машину. В мгновение ока она прижалась к калитке, утопленной между столбиками, и замерла. Водитель резко затормозил, остановился впритык к машине Санты и выскочил наружу.

«Пора! – сказала себе Глория, выходя из тени. – Только бы великан не испортил мне затею! Только бы не вмешался!»

Санта на лету схватил ситуацию и остался сидеть на месте. Зато водитель «лексуса», – высокий презентабельный господин, – завидев Глорию, вскрикнул и отшатнулся. Она и впрямь походила на призрак, – вся в белом на фоне темного забора, в шляпе с полями, которые закрывали ее лицо…

Из-за этих полей Глория не видела ни крайней растерянности господина Зубова, ни его безумных глаз. Впрочем, он быстро взял себя в руки. Тому немало поспособствовала машина С анты. Проявлять страх или малодушие в чьем-либо присутствии для Зубова было смерти подобно. Такие позорные эмоции мужчина должен подавлять.

Он усилием воли принудил себя шагнуть навстречу призраку. Тот, вопреки ожиданию, не исчез, а продолжал стоять…

– Господи! – вырвалось у Зубова. – Поля… ты? Пришла за мной?

Она безмолвно застыла, пугая его своим чрезмерно живым обликом. Он нащупал в кармане пульт и нажал, желая поскорее скрыться за воротами своего «поместья». Он забыл о машине, о том, что охранник может видеть его на экране наблюдения… и даже о чужом автомобиле, припаркованном у его забора. Вряд ли он был способен рассуждать здраво…

На столбе зажглась лампочка, и ворота бесшумно поехали в сторону.

– Идем… – обронил Зубов, не сводя глаз с призрака.

Он пропустил Глорию вперед, сам пошел следом, пошатываясь, словно пьяный. Быстро наклонившись, он взял пригоршню снега и прижал к пылающему лбу. Призрак не растворился в ночи, не провалился сквозь землю…

Так они подошли к двери в дом. Зубов достал из кармана ключ и вставил в замок. Глория молча стояла рядом, сдерживая дыхание. Призрак, который пыхтит, как паровоз, не произведет должного впечатления.

Зубов все еще пребывал в шоке. Он не сразу сумел открыть, судорожно вздрагивая всем телом…

Глория вошла первой, не оглядываясь и не поднимая полей шляпы. На полу прихожей оставались мокрые следы от ее сапожек. Вероятно, растаявший снег с ее подошв отрезвил Зубова.

– Ты… кто? – прохрипел он, хватаясь за сердце и оседая…

Глава 22

Москва. Сентябрь 1812 года.

Обедневший дворянин Николай Сашин на свой страх и риск пробрался в разоренную, занятую французами Москву. Город являл собой жалкое зрелище. Всюду пепел, черные печные трубы, уцелевшие после пожаров, серое небо и осенняя слякоть.

Солдаты Наполеона рыскали по дворам в поисках сокровищ. Перед тем как сжечь свои дома, жители прятали в погребах и подземельях накопленное добро. Кремлевские палаты и галереи Чудова монастыря были битком набиты драгоценной утварью, склады ломились от провианта. Мародерство приобрело невиданный размах.

Прямо посреди улиц горели костры, освещая косой моросящий дождь. Повозки с награбленным увязали в грязи. Воздух пропитался сажей и порохом.

В святых соборах наполеоновская гвардия устроила казармы. Под сводами древних храмов пахло не свечами и ладаном, а навозом и конским потом.

Мародеры выволакивали из подвалов не успевших убежать горожан и, угрожая смертью, требовали показать, где зарыто их золото. Бумажные ассигнации не имели цены. Маркитанты бойко торговали добытыми из-под пепла вещами, обменивая их на желтый металл.

Ужасаясь бесчинству и варварству «просвещенной европейской армии», Сатин под видом француза-гувернера, который остался в Москве поджидать императорское войско, беспрепятственно отыскал большой дом князя Гагарина на Тверской.

Здесь, по его сведениям, проживала труппа французских артистов под началом мадам Бюрсей.

Сперва Сатин решил, что ошибся адресом. Никого из артистов не было видно. Во дворе дома стояла повозка, нагруженная добротными сундуками. Несколько солдат под руководством коренастого капрала перетаскивали сундуки в дом. Сатин, поколебавшись, пошел за ними. Он заметно прихрамывал.

– Ты кто? – бесцеремонно дернул его за локоть капрал.

Сатин представился. Капрал окинул его цепким взглядом, – «гувернер» не вызывал у него подозрений. На поджигателя не похож, на лазутчика тоже. Тонкое лицо и нос с горбинкой, а главное, безукоризненный французский, произвели на капрала хорошее впечатление.

Неусыпными стараниями матушки, которая на последние деньги нанимала Николеньке учителей, он в совершенстве овладел французским, и теперь это ему пригодилось.

– Я ищу мадемуазель Арне, – объяснил Сатин. – Жюли Арне. Она модистка.

– Модистка? – сдвинул густые брови капрал.

– Да. Сооружает шляпы и костюмы для артистов.

– Иди, – коротко бросил капрал, отпуская его локоть.

Сатин неторопливо поднялся по лестнице. В холле уцелело большое зеркало, и он не преминул полюбоваться на свой маскарад. Ни дать ни взять, городской оборванец, который влачит нищенское существование в занятой неприятелем Москве. Широченная фризовая[25] шинель, надетая прямо на рубаху, растоптанные башмаки, мужицкая шапка и отросшая за неделю щетина делали его неузнаваемым.

– Забавно… – хмыкнул Сатин.

В огромных пустых комнатах гуляли сквозняки и раздавались гулкие шаги солдат, таскающих сундуки на второй этаж. Все двери были распахнуты. Сатин услышал быструю французскую речь, женские голоса и стук железа. Он прибавил шагу.

Представшая перед ним картина огорчила и одновременно не могла не рассмешить. Артисты выглядели ничем не лучше мнимого «гувернера», – на улице их легко можно было бы принять за шайку бродяг. Мужчины – в потертых сюртуках с дырявыми рукавами, коротких плащах, треуголках и лаптях. Некоторые были без панталон и босы. Женщины и того хуже.

Высокий худой артист в грязных обносках остервенело вскрывал один из сундуков, солдат помогал ему прикладом ружья. Дамы кучкой жались в углу, настороженно следя за их действиями. Поглощенные нетерпеливым ожиданием, они не обратили внимания на вошедшего. Солдаты же посчитали оборванца членом труппы.

– Его сиятельство граф Дюма прислал вам одежду, – объяснял второй солдат, сняв кивер[26] и отирая выступивший пот. – Эти сундуки хранились в подземельях Кремля. В них – придворные платья московских бояр.

Из угла выступила женщина в красной душегрейке и чалме с облезлым пером. По-видимому, сама мадам Бюрсей.

– Граф надеется, что вскорости вы порадуете императора увлекательным представлением, достойным победителей! – с фальшивым пафосом воскликнула она, обращаясь к труппе. – Да здравствует Наполеон!

Солдаты одобрительно заулыбались.

Сатин не поверил своим ушам. Придворные одежды бояр раздают лицедеям? Иноземцам без роду, без племени?

Между тем крышку сундука наконец открыли, и артисты, галдя и толкаясь, кинулись разбирать шитые серебром и золотом кафтаны и старинные роброны[27] боярских жен…

Завязалась драка. «Трагик» сцепился с «первым любовником», отнимая у того блестящий наряд. «Благородный отец» без сапог пытался их разнимать. Полуголые дамы визжали от жадности и восторга.

Солдаты хохотали с возгласами:

– Всем хватит! Всем хватит!

Внесли следующий сундук, и артисты бросились делить добычу.

Сатин, несмотря на двухлетнюю разлуку, сразу узнал госпожу Арне. Она держалась в стороне, так как не являлась артисткой и, следовательно, не имела прав на роскошные вещи.

Во всеобщем шуме и суете он подошел к ней, наклонился и прошептал:

– Жюли! Я по-прежнему твой! Выйдем в другую комнату…

Она испуганно уставилась на него. Помнила ли она ту холодную весну 1810 года, когда Сатин служил в Москве и у них с Жюли завязался бурный, страстный роман? Смерть маменьки и полное разорение имения вынудили его оставить службу и срочно вернуться домой. Жениться на модистке, лишившись места и возможности прилично содержать жену, Сатин не мог. Он пытался выбросить из головы черноволосую бестию, с которой они провели множество сладких ночей, но миловидное личико Жюли снилось ему едва ли не каждую ночь, вызывая дрожь плоти и неизбывную сердечную тоску. Он совсем было решился ехать к ней, упасть на колени, признаться в своем бедственном положении и отдать на ее суд судьбу свою… как тут же с ним приключилась неприятная оказия…

Отличный наездник, он свалился с лошади и повредил ногу. Доктор определил у него сложный перелом и предписал лежать. Кость срасталась медленно, и Сатин смирился с неизбежным, – видно, нет на то воли Божьей, чтобы им с Жюли соединиться.

Поднявшись с постели, он понемногу пробовал ходить и обнаружил у себя сильную хромоту. Минул год, потом другой… а летом 1812 войска Наполеона перешли Неман, и началась война.

О том, чтобы воевать, не могло быть и речи. Сатин научился обходиться без трости, но хромал, а поврежденная нога постоянно ныла.

– Николя? – сдавленно пискнула француженка и повисла у него на шее. – Я думала, ты умер!

– Слава Богу, мы оба живы…

– Но… каким образом ты здесь? Это опасно…

– Я «гувернер», такой же француз, как и ты! – усмехнулся он. – Остался в Москве, потому что мне нечего бояться. Мои соотечественники не могут причинить мне вреда.

Мадемуазель Арне закусила пухлую губку, старательно соображая. До нее дошло, о чем он говорит.

– Ах, да, да! – обрадовалась она. – Ты француз, Николя!

– Пойдем, подберем для тебя какую-нибудь одежду, – сказал он, разглядывая ее лохмотья. – Не то господа артисты все расхватают.

Они вернулись в комнату, где трагики, комики, певцы, любовницы и любовники, не стесняясь друг друга, примеряли богатые платья из кремлевских сундуков.

Мадам Бюрсей позаботилась о модистке, поделившись с ней частью завоеванного гардероба. Она отдала Жюли свою старую душегрейку на заячьем меху и атласный роброн, который никому не подошел.

Артисты косо поглядывали на Сатина, и мадемуазель Арне пришлось представить его.

– Это мой друг Николя, – сказала она. – Мы вместе выросли в предместье Парижа…

Молодым людям повезло, – их уберег от дальнейших расспросов капрал, который поднялся на второй этаж и объявил, что труппу приказано перевезти в театр Позднякова и что через три дня должен состояться первый спектакль. Сообщение было встречено всеобщим ликованием…

Домашний театр Позднякова на Большой Никитской до войны давал лучшие в Москве представления. Хозяин устроил свое дело с барским размахом. Здание чудом уцелело после пожара, и французы выставили вокруг него охрану. Кроме того, сюда притащили бочки и ведра с водой на случай поджога. Казни поджигателей не успокоили Наполеона, и тот приказал соблюдать строгие меры предосторожности. По всей улице, куда ни ткнись, стояли пикеты и кордоны.

Отчасти Сатину послужили на руку страхи французов перед огнем. Ведь его главное сокровище, которое он принес с собой в Москву под мятой шинелью, могло сгореть. Грабежи и огонь были врагами Сатина, заставляя его всюду носить драгоценную добычу с собой. Теперь же, поселившись с Жюли в дальнем закутке поздняковского дома, он чуточку успокоился. Сокровище, никем не замеченное, хранилось в специальном чехле, прикрепленном сбоку изнутри шинели. Этот чехол Николай в жуткой спешке прихватил там же, где и полотно, написанное крепостным художником Лопатиным: в останкинском дворце графа Шереметева. Сам хозяин поместья, «Крез меньшой», скончался в 1809 году, не дожив трех лет до вражеского нашествия. И, к счастью, если сие слово уместно будет употребить в связи со смертью, не увидел разорения своего любимого детища, – усадьбы Останкино.

По иронии судьбы либо по прихоти капризного провидения, крохотное имение Сатиных находилось неподалеку. Отец часто возил маленького Николеньку в окрестности шереметевской вотчины, рассказывал ему местные предания и напоминал, что во времена Ивана Грозного Останкино было пожаловано предку Сатиных – боярину Алексею, по навету зверски убитого опричной сворой царя-душегуба. Несправедливое злополучие на корню подкосило их боярский род, и с тех пор Сатины потеряли былое влияние, не смогли подняться и вернуться к достойному их происхождения существованию.

От отца же Николенька узнал о гибели царского обоза и похищенном волшебном перстне, который везли Ивану Васильевичу из-за моря служилые люди и след которого теряется где-то на останкинских землях.

Ложась вечерами в постель, мальчик уносился мечтами в будущее, когда он вырастет, отыщет чудесный перстень и обретет, благодаря его колдовской силе, утерянное богатство и положение семьи Сатиных. Эта мысль крепко засела в его голове и с годами не поблекла, как прочие детские фантазии, а наоборот, получила развитие…

Став отроком, затем юношей, Николай придумывал способы добраться до заветного сокровища, и среди скудных сведений и передающихся из уст в уста домыслов пытался нащупать нить, которая привела бы ело к вожделенной цели.

После смерти графа Николая Петровича, знаменитого тезки молодого Сатина, Останкино перешло в руки опекунов малолетнего наследника Дмитрия, – сына, рожденного Прасковьей Ивановной Жемчуговой, в замужестве графиней Шереметевой. Произведя на свет долгожданного младенца, графиня, прометавшись в бреду, прожила всего двадцать дней. Она унесла с собой не только свой незабвенный талант и редкостное обаяние, но и душу вельможного супруга.

Приживалки шептались, что перед отъездом из Останкина в Петербург Прасковья Ивановна прощалась с дворцом, где их с графом возвышенная и трагическая любовь достигла апогея, чтобы, вспыхнув неугасимым светом, истаять в холодных туманах северной столицы. Якобы в одном из залов останкинского дома актриса встретилась со своей смертью. То ли горбатая вещунья беду напророчила, то ли еще кто… однако ужасное предсказание сбылось.

Графиню похоронили в Александро-Невской лавре, в фамильной усыпальнице Шереметевых. Через шесть лет безутешный супруг последовал за нею.

Узнав о кончине графа, Сатин, влекомый странным и неодолимым любопытством, отправился в Петербург и долго бродил вокруг Фонтанного дома, где провели последние годы Николай Петрович и его прелестная жена. В саду он нашел мраморную тумбу, на которой была прикреплена бронзовая доска с надписью:

«Мне чудится блуждающая здесь

Ее легкая тень.

Я приближаюсь – и тотчас этот милый образ

Исчезает, возвращая меня моей скорби…»

Не трудно догадаться, о ком напоминали эти печальные поэтические строки. Сатин пришел в смятение, ело сердце взволнованно забилось. Должно быть, в тот пронзительный миг и зародилась в нем неистовая жажда любви…

Существуют вещи и явления, одна лишь тень которых производит в душе чувствительного человека переворот.

Вернувшись в Москву, Сатин встретил хрупкую темноглазую мадемуазель Арне и был очарован ею. То, что его возлюбленная – простая модистка, только разжигало его страсть. Он видел в этом некое мистические сходство с судьбой Шереметева и Прасковьи… самонадеянно полагая себя способным испытывать ту же силу чувств. Молодости свойственна склонность к опасным заблуждениям…

История любви Сатина и Жюли оказалась куда прозаичнее и тривиальнее. Всякая копия уступает оригиналу. Однако Николаю не суждено было осознать этого.

В том факте, что они с покойным графом Шереметевым носят одно имя, Сатин усматривал некий знак, – намек на свое право приобщиться к тайне этого человека и принадлежащих ему владений. Пылкий роман с француженкой отвлек его от поисков перстня. Но вскоре смерть маменьки, разорение и, наконец, падение с лошади внесли свои поправки в ход событий.

Дни и ночи, проведенные в постели из-за сломанной ноги, поневоле способствовали возвращению прежних мыслей. Теперь у Сатина появилось время подумать над тем, как проникнуть в останкинский дворец, побродить по анфиладам комнат и, возможно, увидеть то, что даст ему ответ на главный вопрос.

Кто бы мог предположить, что вторжение наполеоновской армии окажется тем самым ключиком, который откроет запретную дверь? Такого поворота Сатин не ожидал и едва не опоздал. Промедли он еще немного, и успел бы к шапочному разбору.

Тренируя больную ногу, Николай имел обыкновение совершать длительные прогулки. Он научился превозмогать страдания и порой уходил далеко, подолгу отдыхая, усевшись на поваленное бревно или прямо на землю. Вражеское нашествие отчего-то не пугало Сатина. Но когда он увидел на пыльной дороге угрюмую французскую кавалерию, то ощутил внутренний холодок. Неужели его могут убить?

Не то чтобы он слишком дорожил жизнью… однако смерть нарушила бы ело планы. Сей аргумент и еще, пожалуй, мысль о Жюли подвигли Сатина на безрассудный поступок. Вместо того чтобы бежать, спрятаться и переждать где-нибудь надвигающуюся опасность, он решил пробраться в Останкино.

Богатые помещики окрест спешно бросали свои дома, грузили на телеги и повозки скарб и уезжали подальше от свиста ядер, стрельбы и топота наполеоновской конницы. Подмосковные усадьбы стремительно пустели. Только вой ветра да зловещие крики галок раздавались там, где еще вчера гремела музыка, и рассыпались в воздухе праздничные фейерверки.

В сущности, особого выбора у Сатина не было. В армию его не возьмут, даже в ополчении он с его хромотой станет обузой товарищам по оружию. Или попадет в плен. Ни первое, ни второе его не устраивало. Фортуна сжалилась над ним и предоставила ему случай осуществить задуманное. Так почему бы не попытать счастья?..

Собравшись, Сатин, одетый простолюдином, чудом раздобыл лошадь и отправился в Останкино кружным путем. Французы уже вовсю хозяйничали в усадьбе. Они занимались заурядным грабежом. У стен Троицкой церкви солдаты с ружьями в руках допытывались у местных жителей, где спрятана драгоценная утварь. Во дворе графского дома царили шум, толкотня и неразбериха. В садовых аллеях валялись поваленные лавровые и померанцевые деревья в горшках. Ржали лошади, захлебывались лаем собаки, звенела в воздухе гортанная французская речь, пересыпанная ругательствами…

Сатину удалось подслушать разговор между старшим чином и его людьми.

«Генерал приказал копать…»

«Где? В саду?»

«И в саду, и вокруг дома, и на берегу пруда…»

«Все должны копать!»

«Где же взять столько лопат?»

«Он шутит, Флери!.. – бросил один солдат другому. – Нам одним не справиться!..»

«Дом тоже приказано обшарить…»

«Что искать-то?»

«Не твоего ума дело, Жан…»

«Как же я узнаю, что нашел то самое?»

«Ты сначала найди!..»

Из слов мародеров Николай понял, что Останкино заняли солдаты генерала Орнана. Это сразу воскресило в его памяти историю гибели бояр Сатиных, к истреблению которых приложил руку некий Орн, иноземный опричник, – нехристь и жестокий палач. А не потомок ли кровожадного Орна явился искать сокровища из расхищенного царского обоза? Всяческих дорогих вещей, которые не успели вывезти из дворца опекуны малолетнего графа Дмитрия, и без того пруд пруди. Зачем же копать?

«Значит, генерал Орнан ищет не что иное, как исчезнувший перстень! – догадался Сатин. – Возможно, он знает больше меня… и укажет мне путь к сокровищу!»

Однако этого не произошло. Поиски французов ни к чему не привели. Напрасно генерал с пеной у рта орал на своих солдат, напрасно осыпал их руганью и грозился оставить без трофеев. Сад и двор, обезображенные глубокими ямами, производили удручающее впечатление… Залы дворца, где все было перевернуто вверх дном, равнодушно блистали позолотой. От досады французы продырявили пулями портреты бывших владельцев усадьбы и разбили несколько мраморных бюстов, пока Орнан не остановил их.

Он прикрикнул на солдат, сказав, что ждет самого императора, который должен приехать с минуты на минуту.

Внезапно перед генералом выросла горбатая нищенка и погрозила ему клюкой: «Почто оскверняешь сию землицу? Почто тревожишь тьму-тьмущую? Погубит она и тебя, и твоих солдат, и твоего императора…»

Сказала, – и словно испарилась, только лохмотьями взмахнула. Орнан выхватил саблю, рубанул воздух, метнулся туда, сюда… но старухи и след простыл.

«Искать! – приказал он растерянному адъютанту. – Поймать и доставить ко мне! Марш!»

Тот побежал выполнять приказание.

Сатин, которого в пылу поисков и грабежа никто не заметил, проскользнул внутрь господского дома и спрятался за нагроможденной в углу мебелью. Он забыл о голоде и ноющей боли в ноге. К ночи все успокоилось. Наполеон так и не появился. Французы жгли во дворе костры и готовили себе пищу. Пахло кашей, палеными перьями и дымом. Набитые чужим добром мешки сложили на подводы. Лошади с хрустом жевали сено. Останкинский дом погрузился во тьму…

Дождавшись тишины, Сатин вынул из шандала наполовину оплывшую свечу, зажег и осторожно, крадучись переходил из комнаты в комнату. Неровный желтый свет выхватывал из темноты остатки былой роскоши, – рваную обивку, пустые рамы от картин, зашарканный паркет, поваленные стулья…

Сатин отпрянул, встретившись взглядом с молодым человеком… и тут же сообразил, что смотрит на портрет. Полотно уцелело, но завтра и его сорвут со стены, завернут в рогожу и увезут.

Сатин не мог двинуться с места, как будто его ноги приросли к полу. Должно быть, он наткнулся на тот самый портрет! Молодой человек снисходительно и властно взирал на него из рамы, усмехаясь уголками губ. В его глазах мерцали янтарные искры…

Сатин, подчиняясь некоему безмолвному приказу, выхватил из-за пазухи нож и резкими, сильными движениями вырезал портрет из рамы. Казалось, холст постанывает под острым лезвием, словно живой. Тяжелый багет остался на стене, зияя пустотой. Сатин свернул полотно в трубку и оглядывался, ища, во что бы ело спрятать. На полу валялся продолговатый чехол из плотной ткани. Не задумываясь, что в нем хранилось раньше, Николай сунул туда картину, которая отлично уместилась…

Глава 23

Москва. Наше время.

Тишина… темнота… запах пыли и старых вещей…

У Лаврова защекотало в носу, он чихнул и окончательно пришел в себя. Голова раскалывалась. Он приподнялся, сел и провел пальцами по затылку. Больно… Нащупал припухлость, но крови не было. Его пытались убить?

«Если бы хотели, то убили бы, – возразил он себе. – Что-то в глазах темно…»

«Может, ты уже в аду? – захихикал его внутренний критик. – Весьма некстати, Рома! Ты разочаруешь прелестную вдовушку… Зато осчастливишь Колбина. Он только и ждет, чтобы ты сломал шею!»

– О, черт…

Лавров ощущал спиной твердую поверхность. Стена? В его ушибленной голове смутно зашевелились воспоминания. Как он здесь оказался? Кажется, ехал на встречу… с актрисой Бузеевой. Неужели это она приласкала его поленом? Хотя откуда в современной квартире – полено? Значит, дама огрела его по башке иным твердым предметом… Негостеприимно. Невежливо. Просто садизм какой-то…

– Зачем же так жестоко? – пробормотал он. – Что я вам сделал, сударыня?

Лавров, кряхтя, поднялся на ноги и зашарил по стене в поисках выключателя. Его затошнило, бросило в пот, голова кружилась.

– Как на карусели…

Щелк! Видавшая виды люстра состояла из трех рожков, – загорелся один. Лавров со стоном прикрыл веки. Боль пульсировала в затылке, мешая сосредоточиться. Свет, проникая сквозь ресницы, иглами впивался в мозг. Но открывать глаза все же пришлось.

– Это не она меня…

К такому выводу пришел гость, таращась на лежащее на диване тело. Оно было укрыто пледом. Рука женщины свешивалась вниз, цвет кожи казался безжизненно бледным.

«Конечно, не она! – не унимался критик. – Скорее, ты ее! Вали отсюда, Рома, пока тебя не застукали в квартире с трупом…»

– Я ее не трогал…

Лавров очнулся и прикусил губу. Перед кем он оправдывается? Пока что перед воображаемым обвинителем. Однако обстоятельства в любой момент могут измениться не в его пользу.

Он подошел к дивану и наклонился над телом актрисы Бузеевой. Мертва… Вторая «служанка» последовала за своей «госпожой». Все, как у Шекспира…

– Сколько же я пролежал здесь?..

Он прикинул, что около двух часов. Труп уже остыл. Бузеева была одета в синий махровый халат, горло обмотано теплым шарфом. Будто она прилегла, задремала и больше не проснулась. На журнальном столике – чашка с чаем, градусник, упаковка антибиотиков и витамины.

На сей раз причиной смерти явился не чай. Рядом с телом валялся пустой шприц. На груди усопшей свернулась кольцом… змея. Лавров шарахнулся в сторону и выругался. Выровнял дыхание. Змея оказалась бутафорской, из тех, что принесли Клеопатре в «корзине с винными ягодами». Он вспомнил. На той последней для Полины Жемчужной репетиции он видел точно такую же рептилию.

– Дьявольщина…

Морщась от боли в затылке, он бегло осмотрел тело на предмет следов насилия. Их не было. Погибшая не сопротивлялась, похоже, она совершенно не опасалась убийцы. Бузеева, очевидно, сама открыла ему дверь, пригласила в квартиру… потом легла и укрылась пледом. У нее поднялась температура, ее знобило… Возможно, убийца сам предложил ей лечь. Ей было плохо, и она послушалась…

Воображение рисовало Лаврову картину за картиной. Актриса не ожидала, что ей будут делать укол. Все произошло молниеносно, – жертва ничего не успела сообразить. Убийца незаметно достал шприц, воткнул иглу, куда было удобнее… В конечном итоге смерть Бузеевой – не без натяжки – тоже можно будет списать на самоубийство. Сделать самой себе инъекцию не трудно, а при определенной сноровке очень даже просто. Лавров мог бы поклясться, что на шприце – отпечатки пальцев погибшей. Змея на груди, – символ «солидарности» с Клеопатрой и намек: Хармиана-де уходит по примеру своей госпожи… как в пьесе. Убийца действует по одной схеме, хотя и с разной атрибутикой. Кстати, где точка от укола?

Вероятно, укололи Бузееву прямо через халат… в плечо. «Я бы сам поступил именно так», – подумал Лавров. Кто мог это сделать? «Врач!» – вот, что первым пришло ему в голову. Тень Шанкиной продолжала преследовать его. Зое Михайловне ничего не стоило явиться к Катеньке под видом участкового врача и…

– Но зачем? Бог мой, зачем?

Должно быть, Шанкина действует не по своей инициативе… а выполняет чужую волю. Вопрос, чью?

Лавров старался ни к чему не прикасаться. Он вспомнил, что оставил перчатки в машине. Шанкина не дура… далеко не дура. Правда, она не ожидала визита «детектива» к больной актрисе, но не растерялась. С хозяйкой квартиры было покончено, и докторша готовилась уходить. А тут… незадача! Кто-то топает по коридору. Она спряталась у двери, прижавшись к стене… а когда гость сунулся в комнату, шарахнула его по голове тяжелым предметом. И убежала. Оставила визитера наедине с трупом.

Если бы Лавров не застрял в автомобильной пробке, то помешал бы убийце осуществить свой план. От каких безделиц порой зависит жизнь и смерть!..

Он покрутился, ища, чем его ударили. На серванте с облезлой лакировкой стоял массивный подсвечник. Вполне подходящее орудие. Докторше в хладнокровии не откажешь. Если она ударила гостя именно подсвечником, то не бросила его на пол в панике, а поставила на место.

«Ай да Зоя Михайловна! – мысленно восхитился Лавров. – Все рассчитала верно. И то, что я не стану звонить в милицию. И то, что мне непременно придется уничтожать следы моего пребывания в квартире Бузеевой, – протирать дверные ручки и тому подобное…»

Этим он и занялся, проклиная свое опоздание и заторы на дорогах. В то же время он понимал: Катенька была обречена. Помешай он убийце сегодня, тот пришел бы завтра…

* * *

Поселок Летники.

У Зубова дрожали руки. Он убрал их со стола, ощущая, как тяжелыми толчками бьется сердце и горло сводит спазм.

– Выпейте воды, – сказала незнакомка, подавая ему стакан с минералкой.

– Нет…

– У вас есть таблетки? Валидол? Нитроглицерин?

– К черту таблетки! Вы кто? – повторил он свой вопрос.

– Подруга Полины…

– Разве у нее были подруги?

– У каждой женщины есть подруги, хотя бы одна.

– Я вас вижу в первый раз…

– Я вас тоже.

Зубов отвел глаза. Он не знал, как себя вести. Выгнать женщину, которую он опрометчиво впустил в дом, ему не позволяло воспитание. Однако и она хороша! Явилась без звонка, без приглашения. Какую цель она преследует?

– Простите… я, вероятно, напугал вас. Вы так похожи. Она любила одеваться во все белое. Господи! – Зубов со свистом втянул в себя воздух. – Я до сих пор не могу поверить, что она… что ее больше нет…

– Мне не удалось прийти на ее похороны. Я была в отъезде. Вот, сочла своим долгом выразить вам соболезнования. Лично…

Глория сочиняла на ходу. С такими субъектами, как Зубов, домашние заготовки не проходят. Только импровизация способна сбить его с толку. Не прими он Глорию за Полину, вряд ли согласился бы на разговор.

– Полина действительно покончила с собой? – спросила она, не давая ему опомниться.

Едва к нему вернется самообладание, он укажет ей на дверь. А Глория расположилась надолго. Удобно устроилась в кресле и с любопытством разглядывала гостиную. Полосатые обои, лепной потолок, колонны, минимум мебели. На стенах – светильники и зеркала в бронзовых рамах.

– Зачем вы приехали? – спросил Зубов. – Уже поздно… я очень устал. Давайте к делу.

– Видите ли… я выполняю последнюю волю покойной. Это мой долг.

Хозяин дома не понимал, о чем идет речь.

– Полина выбрала вас своим душеприказчиком? Вернее… душеприказчицей?

– В некотором роде…

– Я не намерен говорить загадками.

Он все-таки выпил воды. Его пальцы крепко обхватили стакан, что выдавало властный и решительный характер.

«То, что он так долго терпит мое присутствие, – заслуга правильно выбранного образа! – констатировала Глория. – С одеждой я не промахнулась. Теперь главное – заинтересовать его…»

– Перед смертью Полина обратилась ко мне с просьбой, – заявила она, в упор глядя на Зубова.

– Да? И что же это была за просьба?

– Полина боялась смерти. Она хотела узнать… свое будущее.

Зубов нервно скривился, вскочил и сделал круг по гостиной. Ему стало жарко.

– С вашего позволения… – он снял пиджак и бросил его на спинку кресла. – Боялась, значит? Да… верно. Боялась. Она чувствовала угрозу… У нее была тонкая душевная организация. Но почему она пошла к вам, а не ко мне? Я мог защитить ее! Я видел, что ее гнетет беспокойство… Но она молчала! Молчала!..

С Зубовым нельзя было рубить с плеча. Поэтому Глория избрала тактику околичностей и намеков.

– Полину шантажировали.

– Кто?

– Она мне не призналась.

Глория помнила уговор с Лавровым, – не выдавать Шанкину, если та не замешана в убийствах.

– Теперь понятно, зачем Полина просила у меня денег, – сказал Зубов, опускаясь обратно в кресло напротив собеседницы. – Бедная девочка. Неужели она сомневалась в моем великодушии? Я бы ее понял. Она страдала… и прятала свои страдания.

– Вы не догадывались о шантаже?

– Догадывался. Я же не идиот. Но лезть женщине в душу – не в моих правилах. Тем более унижаться до слежки. Полине нужны были деньги, я ей дал. Меньше всего она хотела, чтобы я задавал ей вопросы. И я ни о чем ее не спрашивал. Я ждал, что она попросит меня о помощи. Не дождался… Я совершил много ошибок, – Зубов поднял на Глорию красные измученные глаза. – Какую же тайну скрывала Полина?

– Она сделала аборт. Убила вашего ребенка.

– Моего… ребенка?

Глория ожидала подобной реакции. Зубов не видел в аборте особой трагедии. Он не отказался бы от ребенка, но не ставил это во главу угла.

– Она боялась, что вы не сможете простить ее…

– Чепуха! Я никогда не настаивал на детях. Полина была актрисой, ее место – на сцене, а не у кроватки младенца. Разумеется, я не запрещал ей рожать. Она имела право выбирать: оставлять ребенка или…

Он запнулся, глядя мимо Глории и сквозь стену, словно видел там нечто важное, недоступное другим.

– Ребенок мог родиться неполноценным? Поэтому Полина избавилась от него?

– Да, – удивилась Глория. – Вы знали о…

– Каюсь! Не придал сему факту значения. Когда Поля сказала, что деньги нужны на лечение матери… я…

– Вы не поверили?

Зубов смутился. Недавно он утверждал, что не опустился бы до слежки.

– Я решил проверить. Мне хотелось оградить любимую женщину от всяческих неприятностей. Я боялся за нее, наконец!

– Вы ездили в Ярославль?

– Я послал туда своего человека. Он должен был разузнать, чем болеет мать Полины и какая нужна операция. Деликатно навести справки. Я не мог остаться в стороне! Как будто ее проблемы меня не касаются! Тогда и выяснилось, что с ее родителями все в порядке. То есть у них обычные возрастные недуги, не более. В то же время выяснилось и еще кое-что… о наследственной болезни, которая может передаваться генетически. Не понимаю, почему я говорю это вам… оправдываюсь?

– Вы чтите память Полины, – наверное, поэтому.

– Да…

– Мы с Полиной познакомились в Италии, – солгала Глория. – И с тех пор изредка встречались. Я живу за городом. Далеко. У меня мало свободного времени.

Зубов ее об этом не спрашивал, но недосказанность висела в воздухе, мешая разговору стать доверитель – ным.

– Я вас ни разу не видел в театре…

– Я не люблю театр. А по телевизору смотрю только новости. Так вы знали, что у Полины мог родиться ребенок с синдромом Дауна?

– Знал… и что с того? – равнодушно произнес Зубов. – Она желала сохранить это в тайне. Хотя зачем? Это ведь не приговор. У нас с Полиной могли родиться здоровые дети…

– Вполне здоровые, – кивнула Глория. – Главное – вовремя обследоваться и принять меры, если…

– Так что Полине не в чем было себя винить, – перебил он. – Зря она платила вымогателю! На деньги мне плевать… Но она страдала, мучилась унижалась. У нее слезы стояли на глазах, когда она просила у меня взаймы. Жаль, что Полина не сказала вам, кто посмел…

Его голос сорвался, и он замолчал, глядя на свои руки, сжатые в кулаки. Шантажисту не поздоровилось бы, пусти он их в ход.

«Зубов все знал! – подумала Глория, проникаясь сочувствием к этому сильному и одновременно слабому человеку. – Он попал под влияние своих фантазий. Вообразил невесть что. И теперь пожинает плоды собственных заблуждений. Полине нужно было во всем ему признаться. Впрочем, это вряд ли изменило бы ход событий…»

– Вам не нужно было позволять ей играть Клеопатру. Прасковья Жемчугова тоже собиралась играть египетскую царицу. И чем это кончилось?

– Но Полина не репетировала Офелию! – с горечью возразил Зубов.

– Зато она играла Жемчугову… каждый день и каждую ночь, которую вы проводили с ней. Вы видели в ней не Полину Кучкову, а крепостную актрису графа Шереметева. Вы погубили ее своей любовью!

Последняя фраза вырвалась у Глории помимо ее воли. Это было прозрение.

– Глупости… Я сделал для нее все, что мог. Я бы женился на ней! Но судьба распорядилась иначе…

– Вы бы простили ей измену?

– Что?

Эта мысль показалась ему дикой. Он пожирал гостью глазами, но гордость мешала ему засыпать ее вопросами. Все-таки он не выдержал.

– Полина мне… изменяла? Она… делилась с вами сердечными тайнами?

– Вы не ответили…

– Черт! А… она не могла бы мне изменить…

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– В чем? Кто мог быть ее любовником?

– Кто мог ее убить?

Зубов потянулся за бутылкой «Боржоми», налил полный стакан и залпом выпил. На его лбу выступили капли пота.

– Тот, кто это сделал, умрет!

– Вы сами будете вершить суд?

– Кроме меня, это никого не касается…

Он замолчал. Глория обдумывала, как бы ей перейти к основной цели своего визита. Стрелка на старинных напольных часах приближалась к девяти вечера. Дальше тянуть рискованно. Зубов вот-вот даст понять, что беседа окончена.

– А вы, собственно, кто? – спросил вдруг он, перехватив ее взгляд на часы. – Подруга Полины, которая… занимается частным сыском? Вы детектив, что ли? Сейчас эта зараза распространилась и на женщин?

– Почему «зараза»?

– Да потому, сударыня, что сунуть нос в чужую жизнь, подслушивать и подглядывать в замочную скважину становится модным. И приносит немалый доход. Но ведь это мерзко, грязно, если хотите…

– А людей убивать – чисто?

Зубов криво усмехнулся и всплеснул руками:

– Значит, я не ошибся. Вы – детектив. Начитались Агаты Кристи и возомнили себя этакой…

Он не нашел подходящего определения и сплюнул, – совсем не по-светски.

– Все мы время от времени играем чью-то роль, – невозмутимо изрекла Глория. – Вы – мецената, я – детектива. Хотя вы не угадали. У меня другая специализация.

– Какая, позвольте узнать?

– Я медиум! – выпалила она, спохватилась, но уже было поздно.

Зубов на миг застыл в недоумении… и разразился саркастическим хохотом.

– Ха-ха-ха! Медиум? Вы шутите, милая дама. Ах-ха-ха-ха-ха! Ей-богу, вы гениальны, раз уж сумели меня рассмешить. Ох-ха-ха-ха-ха!

Его смех походил на истерику. Это выплескивалась наружу зажатая внутри боль.

– Вы слышите голоса мертвых? – продолжая посмеиваться, осведомился он.

Глория вспомнила карлика, который то и дело подтрунивал над ней и давал советы, и утвердительно кивнула.

– Не всех… только некоторых.

Зубов тоже закивал, будто соглашаясь:

– Значит, вы можете спросить у Полины… каково ей там…

– Где?

– На небесах. Она была ангелом…

– Ангелы не живут на земле, не играют на сцене, не ложатся в постель с мужчиной…

Мерные удары напольных часов с боем словно проложили невидимую границу между миром мертвых и живых. Зубов не принадлежал ни к одному из них. Это показалось Глории таким странным, что она тряхнула волосами, сбрасывая наваждение.

Валерий Яковлевич посмотрел на гостью другими глазами. Что-то в ее облике, в интонации голоса смутило его.

– То есть… вы действительно медиум? Умеете говорить с мертвыми?

– Медиум не ведет репортажи с того света. Это посредник между людьми и духами… в случае необходимости.

– Вы ловко плетете свою интригу! – воскликнул Зубов. – Ради чего?

Она сама себе поражалась. Откуда только брались у нее такие слова?

– Меня привела к вам воля Полины… – продолжала Глория. – Она хочет, чтобы вы отомстили за ее раннюю смерть. Наказали обидчика.

– Клянусь, я сделаю это. Что еще она… передала вам?

– Я сказала достаточно.

Зубов с недоверием вглядывался в ее лицо, в выражение глаз. Он искал фальшь.

– Полина не совершала самоубийства, – добавила Глория.

– Я знаю…

– И служанки Клеопатры тоже не собирались умирать по-настоящему!

Зубов машинально кивнул, потом дрогнул и выпрямился. По его щекам разлилась молочная бледность…

Глава 24

– Служанки? Вы сказали – служанки?

– Именно так…

Глория мысленно призывала всю свою выдержку, чтобы не проявить сомнений. Она не имела понятия о судьбе второй актрисы. Лавров обещал встретиться с той и предостеречь. Вероятно, он еще не успел этого сделать.

– Обе? – переспросил Зубов. – Вы ничего не путаете? Постойте… про Лихвицкую мне известно, – ужасная, нелепая гибель. Но Бузеева… она репетировала Хармиану… Боже! Я сейчас же позвоню режиссеру… Хотя нет! Откуда ему знать?..

Казалось, Зубов забыл о присутствии «медиума» и разговаривал сам с собой.

– Лучше я позвоню… – он достал из кармана мобильный телефон и набрал номер Канавкина. – Черт! Не берет…

– Режиссер не берет трубку?

– Он отключает сотовый, когда работает. Дурацкая привычка! Вы уверены насчет…

– Я ни в чем не уверена…

– Так что же вы меня… пугаете? – напустился на нее Зубов. – Я бог знает что вообразил уже! Я…

Он осекся, виновато опустил голову и бросил телефон на стол.

– Я как в угаре… Простите. Я не имею права срываться…

– Вас можно понять.

– Да? – Его губы тронула странная улыбка. – Неужели в самом деле можно кого-то понять? Вы себя-то хотя бы понимаете?

Он нащупал слабое место. Глорию его последний вопрос поставил в тупик. Разве она не блуждает в собственных лабиринтах, откуда нет выхода? Или все-таки есть?

– Вы один живете?

– В каком смысле? – опешил Зубов.

– В прямом. В этом доме живет еще кто-нибудь, кроме вас?

– Нет… пока нет. Дом большой, он не достроен… Теперь уж нет нужды достраивать. Зачем мне такие хоромы? Я мечтал устроить домашний театр на втором этаже…

– Как у графа Шереметева? В Останкинском дворце?

– Уф-фф-ф… Сравнили! – выкрутился он. – Мне такое не по деньгам. Размах не тот! Ресурсы не те. И сам я не графских кровей, – мужицких. Закваска не та…

– Значит, без прислуги обходитесь? Без охраны?

– Почему? Охранника я нанял… только он во времянке живет. Не люблю посторонних в доме. Если вы имеете в виду помощницу по хозяйству, то она здешняя, из Летников. Приходит два раза в неделю, делает уборку, стряпает и прочее… Я неприхотлив. Мой бизнес в Москве, как вам, вероятно, известно. Там у меня есть квартира, так что в основном я обитаю в городе, а сюда наезжаю не часто. После того… после смерти Полины меня тянет к уединению и тишине. Природа умиротворяет… я успокаиваюсь среди бескрайних белых равнин и лесов, засыпанных снегом…

С этими словами он встал и подошел к большому окну, из которого открывался вид на поля. К ночи небо очистилось, и снежный покров искрился в лунном свете. Дом отбрасывал черную тень на это безмолвное великолепие. В стеклах гостиной отражалась сияющая люстра.

Глория вспомнила гобелены и картины с изображением премудрого Соломона и царицы Савской в доме Агафона. Они выдавали пристрастия хозяина, как и вся обстановка жилища. У вещей – свой собственный язык.

– Шереметев владел богатой картинной галере – ей, – сказала она.

Зубов продолжал смотреть в окно.

– Граф собирал не только живопись, – отозвался он, не оборачиваясь. – Но и мраморы, бронзу, драгоценные вазы, фарфор и светильники. А главную его коллекцию составляли собранные со всех вотчин таланты, – крепостные актеры, музыканты, художники. Граф поклонялся искусству.

– Искусство не должно превращаться в идола…

– Совершенно с вами согласен.

– У вас есть картинная галерея?

Зубов медленно повернулся и смерил гостью пристальным взглядом. Его мучили сомнения. Кто перед ним? Подруга, медиум или все же детектив? Полина не делилась с ним подробностями своей жизни. Он не придавал этому значения. Ему казалось, он достаточно проницателен и видит ее насквозь. Какие могли быть тайны у женщины, которую он практически содержал? Он ее создал, слепил из провинциальной глины, вывел на сцену, он был ее творцом, Богом…

А она умудрялась что-то скрывать от него. Оказывается, ее шантажировали… ребенком, который не родился. Какая низость! Неужели Полюшка так плохо о нем думала, что испугалась его гнева?

Зубов усилием воли вернулся к теме беседы:

– Полина и об этом рассказала? Хм! Представьте, я поддался сему искушению. Правда, моя галерея весьма скромна. Участвовать в аукционах, выкладывать сотни тысяч за полотна Крамского или Брюллова мне не по карману. Я собираю картины неизвестных мастеров восемнадцатого века. Такое хобби, знаете ли…

– Не смею напрашиваться, – потупилась Глория. – Но… если вам будет угодно показать коллекцию…

Зубов изменился в лице. До него начало доходить, зачем явилась эта красивая элегантная женщина. Оделась так же, как одевалась Полина. Чтобы сбить его с толку, вышибить из седла. Он увидел ее машину у забора и решил, что с подачи банкира прикатил француз за картинами.

– Я выскочил из «лексуса», вне себя от бешенства, – вслух продолжил он свою мысль. – А тут вы… вся в белом… в шляпе с полями… Подлый, гнусный прием! Вас прислал этот… проходимец?

– О чем вы?

– Не прикидывайтесь! – взвился Зубов. – Подруга… медиум… На деле все гораздо проще. Вам заплатил этот прохвост, Сатин! Чтобы вы пришли и склонили меня продать картины! Я прав?

– Сатин? Не знаю такого…

– Лжете… – устало выдохнул он. – Все вы лжете… Ах, банкир! Хитрая бестия. Каков плут, а?

Глория не лгала. Она действительно не успела лично познакомиться с Сатиным. Она только слышала о нем от Лаврова, читала в отчете и видела банкира на фотографии.

– Я не знаю Сатина, – повторила Глория. – Он что, тоже коллекционер?

– Какой, к черту, коллекционер? Делец до мозга костей. Вот он, в отличие от меня, молится другому идолу, – золотому тельцу.

Что-то мешало Зубову прекратить разговор и распрощаться с незваной гостьей. Мысли путались у него в голове, лихорадочно метались. В груди разлился жар. Руки взмокли, и он спрятал их в карманы брюк.

«А если она и вправду медиум? – спохватился он. – Не зря же дамочка брякнула про вторую „служанку Клеопатры“? Пока что мне никто не звонил… Но завтра утром… или этой ночью… Про смерть Лихвицкой мне сообщили через несколько дней, после того как… Все были уверены, что она уехала на отдых…»

Глория прервала поток его обрывочных размышлений неожиданным вопросом:

– Вам не приходило в голову, что в доме вы не один?

Зубов уставился на нее в полном недоумении. Возражения застряли у него в горле.

– Вы повторяетесь… – наконец выдавил он.

– Не отрицаю.

– По-вашему, в моем доме кто-то поселился, а я об этом ни сном ни духом?

– Примерно так…

Он понимал: ему отводят глаза. Госпожа Голицына, как представилась дама, просто не желает говорить о Сатине, который ее сюда прислал обманным путем. Иначе зачем ей понадобилась картинная галерея?

– Что вы имеете в виду? Неужели призраков? Может, вам лучше с ними побеседовать? Я не против. У вас это должно хорошо получаться. Вы же медиум! – с издевкой вымолвил Зубов. – Пусть они удовлетворят ваше пошлое любопытство. И передайте Сатину, что я разгадал его трюк.

– Вы кого-то прячете, – настойчиво твердила она. – Признайтесь!

– Вам удалось вывести меня из терпения. Мне не в чем признаваться. Картины не продаются! Я жалею, что впустил вас в свой дом. Вероятно, на меня нашло помрачение ума. Разговор окончен. Покорнейше прошу вас уйти.

Все это время Зубов стоял спиной к окну, опираясь на подоконник и держа руки в карманах, словно боясь дать им волю. Карманы оттопырились, потому что он сжал кулаки. Глорию не испугал его воинственный вид.

– Но вы же хотите наказать виновного в смерти Полины? – не сдавалась она.

– Не заставляйте меня применять силу.

– Хотите позвать охранника? Давайте, зовите. Или вы сами вытолкаете меня взашей? Я думала, что имею дело с воспитанным человеком. А вы дикарь! Только дотроньтесь до меня! Я буду сопротивляться и кричать.

– Здесь ваших воплей никто не услышит…

Зубов остыл. Устыдился своей грубости. В конце концов, перед ним всего лишь беззащитная женщина. Сатин, негодяй, отлично изучил его отходчивый нрав. Эта дама не сделала ничего плохого. Она просто пошла на поводу у пройдохи-банкира. Кстати, что она там сболтнула про наказание виновного?

– Какая связь между смертью Полины… и моей коллекцией?

– Полагаю, прямая.

Глория безотчетно говорила то, что приходило ей в голову. Она не задавалась мыслью, откуда приходят нужные слова.

– Вы бредите! – не выдержал Зубов. – Вам мерещатся призраки! Должно быть, вы больны… Как вы смеете растравлять мою рану?! Вы воспользовались моим отчаянием, чтобы проникнуть ко мне в дом. Изобретательно. Но довольно цинично. Кстати, передайте Сатину, что ему не видать коллекции! Я установил в галерее сигнализацию. Пусть даже не мечтает украсть то, что невозможно купить. Мой охранник предупрежден. После сегодняшнего я приму дополнительные меры безопасности.

– Разве я похожа на воровку? – усмехнулась Глория. – Ай-яй-яй, господин Зубов! Полина считала вас рыцарем, а вы… обыкновенный коммерсант. Неужели десяток картин вам дороже истины?

– Во-первых, не десяток. А во-вторых… я душу вложил в коллекцию! – горячо произнес он и, споткнувшись на полуслове, сердито засопел. – Душу… вложил…

Он не подозревал, насколько правдиво выразился. Глория молчала, и Зубов, метая исподлобья негодующие взоры, осведомился:

– О какой истине идет речь? Вы заговариваетесь, милая дама. Истина недоступна уму смертных… ее ведает один Господь Бог! Он и есть истина…

– Покажите мне коллекцию.

Глория поражалась своей наглости и бесстрашию. Сейчас этот взведенный, словно курок, господин вскочит и накинется на нее с кулаками, потом вышвырнет вон.

Зубов побагровел, казалось, он вот-вот взорвется. Его окружило облако клокочущей злости. Эта злость была так явно видна, что Глория удивилась, как она раньше не замечала подобных вещей. Она довела хозяина дома до исступления. Тот лишился любимой женщины, а теперь посягают на его картины, – единственное, что у него осталось…

Однако результат рискованной просьбы оказался тем самым, на который она рассчитывала. Зубов уступил.

– Черт с вами! – процедил он, вынимая руки из карманов и складывая их перед грудью. – Богу богово, а дьяволу дьяволово… Идите за мной. Медиум… Ха!

Галерея представляла собой вытянутый зал, стены которого занимали картины в старинном духе, – в большинстве своем портреты. Это были крестьянские девушки с пухлыми щеками, в кокошниках или с лентой на волосах… барышни с мечтательными глазами… вельможи золотого екатерининского века… их жены и дочери в напудренных париках… вальяжные помещики и румяные помещицы…

Глорию охватило непостижимое очарование этих безвозвратно канувших в лету людей, которые, словно живые, взирали на потомков с трепетным любопытством.

Зубов молча сопровождал гостью, переходя за ее спиной от портрета к портрету. Его тяжелое дыхание и звук шагов эхом отдавались под высоким потолком. Он сам не знал, почему сдался и привел ее сюда. Должно быть, устал от бессмысленного упрямства. Никто и ничто не заставит его продать полотна… но если на них посмотрят, от картин не убудет. Ведь они предназначены для созерцания…

– Вы собираете только портреты? – спросила Глория, поворачиваясь к хозяину.

– Да…

Она безошибочно нашла изображение графини Прасковьи Ивановны Шереметевой и надолго замерла перед ним. В чертах этой печальной и страстной женщины проступало неуловимое сходство с Полиной Жемчужной. Весьма и весьма отдаленное… Черные завитки волос надо лбом, тонкий овал лица, нервная линия бровей, чувственные губы…

– Это копия, – угрюмо сообщил Зубов. – Оригинал находится в музее. Прасковью писал крепостной художник Николай Аргунов, безответно влюбленный в нее… Только любящий человек способен передать кистью и красками не только внешний облик, но скрытую красоту души…

На последней фразе складки на его переносице разгладились, голос смягчился. Трагические нотки обрели поэтическое звучание. Он, несомненно, переживал глубочайшую внутреннюю драму, убедив себя, что Шереметев испытывал те же страдания… На самом деле между той и этой любовной историей лежала бездонная пропасть.

Глория разрушила магию момента безжалостными словами:

– Вы льстите себе, господин Зубов.

«Как она догадалась?» – вздрогнул он. И, не в силах остановиться, продолжал играть чужую, навязанную себе роль. У него не получился Антоний и не получался граф Шереметев… он запутался в образах, словно в тенетах. А быть просто Зубовым оказалось сложной задачей. Он не имел понятия, как это – «быть Зубовым».

– Ненавижу лесть, – вырвалось у него.

Между тем гостья обратилась к нему с неизбежным вопросом, который задавали ему все, кто удостоился чести посетить галерею:

– А что это за деревянные створки?

– Ставни…

– Почему они здесь? Вместо картины?

Он чуял в ее словах подвох, как зверь чует запах охотника. Сатин охотится именно за этим полотном, – ни за каким другим. Банкир врет! Он придумал покупателя-француза с одной целью, – обмануть Зубова. Плут готов выложить кругленькую сумму за картины, будто ему нужны все. Лукавый бес! Его происки видны невооруженным глазом…

– Разве Сатин не разъяснил вам суть дела?

– Повторяю вам, я не знакома с господином Сатиным…

– Пф-ффф-фф…

Глория вдруг поняла, что ее миссия провалилась. Хозяин показал ей все свои полотна, кроме одного, – ради которого она явилась сюда. Она сама только сейчас сообразила, в чем заключался смысл ее поездки в загородную резиденцию Зубова. В том, чтобы увидеть…

Но кто сказал, что для этого необходимы глаза?

Карлик, потирая ладони, маячил за ее спиной. Она выдержала очередной экзамен.

«Ну? И что теперь? – едва не вылетело из ее уст. – Как мне быть с этим человеком, с этой картиной… со всем, что за ними стоит?»

* * *

Черный Лог.

Глория ворочалась в своей мягкой постели с боку на бок, – сон не шел. Она все перебирала и перебирала в памяти мельчайшие подробности встречи с Зубовым.

Допустила ли она ошибку? Или беседа протекала в единственно верном русле?

Вероятно, Зубов так же лежит без сна в своей роскошной спальне, мучимый противоречивыми чувствами. Он откровенно обрадовался, когда она начала прощаться…

Санта молча привез хозяйку домой, но его молчание было красноречивее слов. Он извелся, пока Глория не вышла из калитки в сопровождении охранника. Какие только ужасы не посетили его седую голову. Еще полчаса, и он бы перелез через забор и отправился вызволять свою хозяйку. Он ощущал ответственность за нее перед Агафоном. Тот умер, но не освободил Санту от службы.

Великан тоже не спал, снедаемый горькими думами. Он тосковал по карлику. Помогая Глории, он будто продлевал прежнюю жизнь. Понимая, что возврата к прошлому быть не может, Санта цеплялся за свои воспоминания, как утопающий цепляется за соломинку. Удержать та не удержит, зато подарит иллюзию надежды…

Посреди ночи Санту разбудили настойчивые звонки в калитку. Кого это принесла нелегкая?

Он, кряхтя, встал и побрел к видеоустройству. Со светящегося экрана на слугу уставился… Лавров. Его лицо выражало усталость и нетерпение.

– Уже и ночью покоя нет, – проворчал великан, накидывая полушубок.

– Открывай, я с ног падаю…

Санта открыл ворота, и джип, на котором прикатил начальник охраны, зарулил во двор.

– Буди Глорию Артуровну, – приказал ночной гость. – У меня срочное дело. Давай, шевелись…

Он пошел следом за слугой, шумно топая и на ходу сбрасывая куртку.

– Тепло у вас… котел небось на всю катушку гоняете?

– Чего его жалеть?

– Ну да… сгорит, новый купите… Вы люди богатые! Денег не считаете…

– Вижу, вы не в духе, Роман, – заметил Санта.

– А ты бы побегал с мое! Без ужина, без нормального отдыха! Я два раза чуть не уснул за рулем. Радио орет, а я вырубаюсь. Хоть спички в глаза вставляй…

Лавров со стоном потер затылок. Припухлость увеличилась, голова нещадно болела и кружилась. Как бы опять сотрясения не было.

– Я пойду, доложу хозяйке, – невозмутимо произнес великан. – А вы посидите покуда в столовой. Потом я вам поесть соберу…

Лавров без сил плюхнулся в кресло, в глазах мелькали радужные пятна, к горлу подступала тошнота. От голода или переутомления. В столовой пахло ванильными сухарями и кофе. Проглотив слюну, начальник охраны выругался. Интересно, ему предложат принять душ и остаться до утра?

– Что с тобой? – донеслось до него сквозь дремотную пелену. – Ты бледный…

Оказывается, он моментально провалился в сон. Над ним сверкали серые с прозеленью глаза. Это была Глория, ее волосы рассыпались по плечам… В чем она одета? Длинный пестрый халат поверх пижамы. Он поднял ее с постели?

– Ох, прости… задремал, – встрепенулся он.

– Что-то случилось?

– Который час?

Она бросила взгляд на часы и снова наклонилась к нему:

– Половина третьего… Ты в порядке?

– Череп, кажется, цел…

Его скулы сводила зевота. Затылок болел. Глория вспомнила, что она врач, и поспешно осмотрела его, ощупала ушибленную голову.

– Тошнит?

– Немного…

– Ничего страшного. Просто большая шишка. Надеюсь, обойдется компрессом и болеутоляющими таблетками. Как тебя угораздило?

– Выполнял твое поручение.

Она села в кресло напротив, опустила руки. То, что она наугад ляпнула Зубову про гибель третьей актрисы, оказалось не досужей выдумкой, а жестокой и страшной правдой.

– Бузеева?

– Угадала. Мертва, как и ее коллега по сцене Лихвицкая. Убита! На сей раз сомнений быть не может. Я застал убийцу в квартире… и получил по голове. Он мог меня прикончить, между прочим.

– Когда это случилось?

Лавров назвал примерное время смерти Катеньки и рассказал подробности происшествия.

– Ты позвонил в милицию?

– Угу, – кивнул он, морщась от приступа боли. – Из таксофона на улице Пришвина. Я существенно осложнил сыщикам задачу: пришлось уничтожить отпечатки… протереть дверные ручки и все такое. Я два часа провалялся на полу без сознания. Вспоминать, к чему я притрагивался, было недосуг. Вытер все подряд. Хотя знаешь, убийца дьявольски умен и вряд ли оставил следы. На улице зима, перчатки на руках выглядят естественно, по погоде, и не вызывают подозрений.

– Бузеева… «вторая служанка»… – пробормотала Глория.

– Третья жертва маньяка, – добавил Лавров. – «Свела счеты с жизнью», уколов себе большую дозу наркотика. Я без анализа уверен, что в шприце найдутся его остатки. Все обставлено как суицид. Если бы я не заработал шишку, то мог бы поверить в самоубийство Катеньки. Клеопатра, Ирада… потом Хармиана. Дурной пример заразителен. А влияние творческого перевоплощения на неустойчивую психику не изучено.

– Скажи спасибо, что остался жив.

– Убийце нечего меня бояться. Я его не видел! Он не ожидал ничьего появления и оглушил меня, чтобы беспрепятственно скрыться. Впрочем, с таким же успехом это могла быть она. Шанкина!

– Докторша? С какой стати ей убивать актрис?

– Она завидовала Полине. Шантаж не принес ей удовлетворения, и она решилась отравить более удачливую подругу. При помощи подкупленной Лихвицкой. А Бузееву она прикончила, чтобы… запутать следы. Сам Шекспир подсказал ей развитие сюжета.

– Не слишком заумно? К тому же докторша не любит театр, если ты помнишь. Вряд ли она читала пьесы Шекспира.

Лавров осторожно потрогал затылок и вздохнул:

– Ну… шизофрению я бы тоже со счетов не сбрасывал. Шанкина питает болезненную ненависть к искусству… и может мстить актрисам за принадлежность к роду деятельности.

– Полагаешь, Шанкина шизофреничка?

– Не исключаю. И еще. Все три смерти так или иначе связаны с применением лекарственных средств. Препарат из наперстянки, успокоительное, наркотик…

– С наркотиками и лекарствами имеют дело не только врачи, – возразила Глория.

– Зато медики хорошо в них разбираются и знают действие препаратов.

– При наличии Интернета любой желающий…

– Короче, я подозреваю Шанкину! – не дослушал Лавров. – И предлагаю проверить, где она провела вторую половину вчерашнего дня.

– Бьешь на пресловутое алиби? Тогда подумай, где ты сам был вчера после обеда? И кто может подтвердить твои слова?

Лавров подумал о пробке на шоссе, о пребывании в квартире с трупом – и развел руками.

– Твоя взяла. Ладно… что ты предлагаешь?

– Побеседуй с банкиром Сатиным. Ты звонил ему?

– Не успел. Да он просто откажется от разговора. Кто я для него такой?

– У тебя есть веский аргумент, – фотография, компрометирующая банкира перед его партнером Зубовым. Кстати, я ездила к нему в Летники…

В столовую заглянул Санта со словами:

– Я принес лед для господина Лаврова.

– Давай сюда!

Великан завернул в целлофановый пакет несколько кусочков льда для коктейлей и подал хозяйке.

– Я заварил травяной чай и сделал бутерброды. Нести?

– Меня жутко мутит, – отозвался гость. – Но все равно есть хочется. Неси, Санта! А с чем бутерброды?

– С холодным мясом…

Дождавшись, пока слуга удалится на кухню, Лавров повернулся к Глории:

– Почему ты меня не предупредила, что едешь к Зубову?

– Зачем?

– Как это зачем? – разозлился он.

– На, приложи-ка лучше лед к своей шишке, – улыбнулась она. – Сразу полегчает.

Он последовал ее совету и скоро ощутил ледяное онемение в том месте, где пульсировали жар и боль.

«Она не обязана перед тобой отчитываться, Рома, – ехидно заметил внутренний критик. – Ты на нее работаешь, а не она на тебя! Сбавь обороты…»

– Зубов не разочаровал тебя? – спросил он, не глядя на Глорию.

– Импозантный мужчина. Этакий барин с запросами, превышающими возможности. Самое интересное у него в доме – картинная галерея. Одно полотно закрыто деревянными резными ставнями с позолотой. Видел такое когда-нибудь?

– Нет… я вообще не увлекаюсь живописью. Последний раз был в музее со школьной экскурсией.

– Стыдно, Рома!

– Что же там за полотно? – презрительно хмыкнул Лавров. – Обнаженная натура? Полина Жемчужная «в чем мать родила»?

– Слу-у-ушай… ты гигант мысли, – засмеялась она.

Великан принес поднос с дымящимся чайником, двумя чашками, лимоном на блюдечке и тарелкой бутербродов. Гость, несмотря на недомогание, ощутил зверский аппетит.

Глория решила составить ему компанию. Она бросила в чашку ломтик лимона и лениво помешивала, наблюдая за тем, как Лавров ест.

– Зубов принял меня за сообщницу Сатина…

– С чего вдруг? – с полным ртом осведомился начальник охраны.

– Банкир хочет приобрести его коллекцию полотен. А Зубов категорически отказывается продавать…

Глава 25

Москва. 1812 год.

Сожженная и покоренная, все еще полная сокровищ Москва разлагала французскую армию. Совсем недавно бодрое и боеспособное войско Наполеона неуклонно превращалось в сборище заурядных грабителей. Это уже были не солдаты, а разрозненные группы людей, которых занимали личные интересы. Общая идея завоевания России растворилась в улицах и переулках Москвы, рассеялась по брошенным хозяевами особнякам, магазинам, складам и трактирам…

Покинутый жителями город каким-то образом впитывал в себя силу «победителей» и перемалывал в своих невидимых жерновах. Сатина поражало, как никто из окружающих его людей не замечает сего несомненного развала и растления. Напротив, французы купались в довольстве и роскоши, не понимая, что сползают в пропасть… и что пропасть эта близка.

Не замечала ничего угрожающего и малютка Жюли. Каждую ночь они с Сатиным предавались бурным ненасытным ласкам. Но утром, очнувшись от наваждения, он с болью всматривался в ее черты, придумывая способ спасти возлюбленную. Ведь именно пылкое чувство к мадемуазель Арне привело его в Москву и заставило подвергать себя опасности. Как теперь осуществить то, для чего он отыскал ее?

Увезти ее сейчас не представлялось возможным. Французская труппа дала первый спектакль, принятый с восторгом. Зрители неистовствовали. Офицеры и штабные чиновники в ложах аплодировали стоя. Солдаты с крестами Почетного Легиона, заполнившие первые ряды, кричали «браво!».

Жюли Арне трудилась не покладая рук, выкраивая из парчи, бархата и кружев костюмы для артистов. Вся комнатка, где они с Николя предавались радостям любви, была усыпана обрезками и лоскутами, перьями и блестками.

Матерчатый чехол с портретом Сатин спрятал под досками пола, – под кроватью, немой свидетельницей плотских утех. С тех пор он не находил себе покоя. Насмешливый и высокомерный взгляд молодого человека, изображенного на полотне, преследовал его повсюду. Даже любовная лихорадка, сжигающая Сатина, не помогала ему полностью забыться.

– Давай уедем… – ночью после спектакля предложил он Жюли. – Тайком, ни с кем не прощаясь…

– Как можно? – взволнованно возразила она. – Мадам Бюрсей меня убьет! Кто станет шить для труппы? Модистки с Кузнецкого моста почти все разбежались…Что с тобой, Николя? Ты больше меня не любишь?

Ну, что он мог ей ответить? Как в момент триумфа убедить людей в скорой гибели? Сатина преследовали мысли о плачевной судьбе французских артистов.

Сам Наполеон еще ни разу не посетил театра. Для него по вечерам давались отдельные концерты из его любимых произведений. Итальянский певец Таркинио и госпожа Фюзи, исполнительница сентиментальных романсов, услаждали его слух.

Однажды концерт был прерван неожиданным сообщением: прискакал адъютант Мюрата[28]. Он привез печальное известие: король неаполитанский потерпел поражение под Тарутиным от войск Бенингсена…

Музыка смолкла. В зале, чадя, догорали свечи. Наполеон отказался от ужина и провел бессонную ночь. Наутро ударил мороз. Черные остовы сгоревших домов, голые деревья, дорожная грязь – все покрылось инеем, обрело твердость и четкость очертаний. Бледное небо дышало тревогой. Маркитанты подняли цены на теплые вещи.

Император отдал приказ о выступлении войск из Москвы. Артистов предоставили самим себе, и начал осуществляться тот самый кошмар, который предвидел Сатин, не смея заикнуться об ужасной участи подопечных госпожи Бюрсей.

Жюли рыдала. Ей не досталось места в лазаретном фургоне, где поместились трагики и комики. Кое-кто из актеров раздобыл себе лошадей, чтобы ехать верхом. Сатин наотрез отказывался следовать за армией французов.

– Это конец… – пытался втолковать он Жюли. – Ты же знаешь, какая у нас зима. Со дня на день пойдет снег. В лесах орудуют партизаны. Ты когда-нибудь слышала свист ядер?

Она плакала и трясла кудрявой головкой, в которой не укладывался безысходный трагизм ситуации. Сатин гладил ее по волосам и уговаривал довериться ему. Последнюю ночь в поздняковском доме Жюли провела в слезах, а ее любовник – в напряженных раздумьях.

После ухода французов в здании, где располагался театр, воцарились хаос и запустение. Драпировки в ложах были оборваны; парчовый занавес, закрывающий сцену, исчез. Коридоры, лестницы и зал загромождали декорации, мебель и то, что не прихватили в спешке отступающие. На улицах дымились забытые солдатами костры, валялись пустые ящики от снарядов. В воздухе пахло пригорелой кашей и конским навозом. В подворотнях прятались бородатые мужики в обносках: не то нищие, не то бандиты.

Сатин запретил Жюли выходить из комнаты, где оставалось его сокровище.

– Сиди здесь и жди меня, – наказал он. – Я попробую добыть для нас подводу. Возьмем с собой самое необходимое.

Она испугалась за рассудок Николя, когда тот полез под кровать и долго возился там, извлекая на свет божий продолговатый чехол с портретом.

– Что это?

– Величайшая ценность, – расплывчато ответил Сатин. – Фамильная реликвия.

– Покажи мне ее… – робко попросила Жюли.

– Потом, моя дорогая. Можешь спрятать чехол под юбкой?

– Разве нельзя положить его в мешок?

– Ладно, придумаем что-нибудь…

Сатин заранее запасся рукавицами и валенками для себя и мадемуазель Арне. Если резко похолодает, они могут замерзнуть в пути.

– О, Николя! Мне так страшно! Так страшно! Почему мы не пошли в Смоленск вместе с армией императора? Одни мы пропадем на этих ужасных диких дорогах… заблудимся, станем добычей разбойников!

– Ты хочешь умереть?

– Нет, нет! Я еще молода… я люблю тебя, Николя! Не уходи…

С этими словами Жюли бросилась к нему на грудь и прижалась, вздрагивая всем телом. Ее бил озноб.

– Оденься потеплее, – сказал Сатин, отстраняясь. – Я скоро вернусь, обещаю. Найду подводу и приеду за тобой. Не высовывай носа на улицу. Там опасно.

Они могли бы остаться в Москве, дожидаясь исхода военной кампании. Но Сатина гнала прочь нарастающая тревога. Похищенное из дворца Шереметевых полотно требовало более надежного убежища, чем разоренный неприятелем город.

Жюли забилась в угол и всхлипывала, вытирая слезы кружевной мантильей из театрального гардероба. У Сатина сердце разрывалось при взгляде на нее, но он вынужден был идти. Без подводы им не обойтись. Жюли не выдержит пешего перехода, а у него – больная нога.

– Я скоро вернусь, – повторил он. – Не бойся за меня. Со мной ничего не случится.

Он не был уверен в том, что говорил. Ему просто хотелось успокоить Жюли.

– Подожди!..

Она вскочила, подбежала к нему, сняла с шеи и вложила ему в руку маленький золотой медальон, хранящий ее тепло.

В этом жесте было столько трогательной заботы, что Сатин чуть не прослезился. Он спрятал медальон на груди и торопливо вышел из комнаты. Прихрамывая, он спустился во двор, в морозную свежесть и пустоту улицы. Солнце садилось, в его закатном свете тени казались багровыми. Лужи затянуло тонким ледком. Ветер нес по земле солому, обрывки лент и грязные бинты…

Сатин гнал от себя тяжелые мысли. Он достанет лошадей, подводу и увезет Жюли из этого мертвого города. Они благополучно доберутся до его дома, если тот уцелел… и заживут душа в душу, долго и счастливо. А портрет… Что портрет? Займет почетное место на стене в зале… или нет, лучше спрятать его от чужих глаз, где-нибудь в кабинете, подальше от любопытных…

Судьба портрета казалась расплывчатой, как очертания домов в наступающих сумерках. Сатин вспомнил заплаканное личико Жюли и решительно прибавил шагу. Под ногами похрустывало…

Молодой человек в голубом камзоле провожал его насмешливым взглядом. Словно он был не на холсте, а безмолвный и незримый, сопровождал Сатина. И в его присутствии иллюзии рассеивались, надежды таяли, в сердце рождалась неизбывная горечь…

Жюли никак не могла унять охватившее ее волнение. Она прислушивалась к каждому шороху, к каждому выстрелу за окнами. Пустой дом пугал ее темнотой и странными звуками. Казалось, по гулким залам бродят призраки то ли бывших хозяев, то ли театральных персонажей…

Она боялась, что Сатин не вернется. Его могли убить дезертиры или русские мужики, которые нападали на одиноких путников. Она представляла себе разные беды, подстерегающие человека во время беззакония и разрухи. Любой прохожий мог оказаться злоумышленником. Паника мало-помалу охватывала Жюли, которая устала ждать. Если Сатин не придет до утра, она отправится разыскивать его…

Когда на лестнице раздались крадущиеся шаги, француженка замерла и затаила дыхание.

Кто бы это мог быть? Николя? Она хотела позвать его, но одумалась. Шаги приближались. Поскрипывал рассохшийся паркет, хлопали двери…

Жюли не знала, куда ей спрятаться. Под кровать? Найдут. Забраться под ворох сценических костюмов? Тоже рискованно. Если в дом проникли грабители, то они непременно заинтересуются тряпками. Как же быть? Мысли мелькали с лихорадочной быстротой. Она поспешно задула свечу, схватила продолговатый чехол с «семейной реликвией» Сатина и юркнула за шкаф. Створки его были открыты, и внутри валялись только шляпные коробки…

Шаги стали громче, к ним прибавился невнятный говор. Жюли не могла разобрать, русские это или французы. В любом случае они дезертиры. Незваные гости, кем бы они ни были, безошибочно определили жилую комнату по теплу, исходящему от печи. Перед уходом Николя бросил туда последние дрова, чтобы Жюли не мерзла. Теперь предательское тепло выдало ее…

– Боже, спаси меня! – беззвучно взмолилась она, ощущая, как по спине бегут мурашки. – Николя! Где же ты? Почему не взял меня с собой?

– Здесь… – приглушенно вымолвил по-русски голос за дверью.

Кто-то осторожно, медленно приоткрыл дверь и, очевидно, просунул в щель голову, разглядывая погруженную во мрак комнату.

– Кто-то есть… – произнес хриплый басок. – Нюхом чую…

Жюли вспомнила, что Сатин держал под подушкой заряженный пистолет. Уходя, он оставил его… на всякий случай. Жюли не умела стрелять, но он сказал, что достаточно будет наставить оружие на грабителей, и те убегут.

Теперь взять пистолет было невозможно. Жюли похолодела от ужаса. Дезертиры, если это они, могут не просто отобрать у нее вещи, но и сделать с ней все, что угодно…

Ей стало дурно при мысли, на что способны изголодавшиеся по женскому обществу солдаты.

Один из «дезертиров», как она окрестила незваных визитеров, вошел в комнату, неся в руке свечу. Желтый огарок разливал вокруг себя мутный свет. Запахло потом, дегтем и немытым человеческим телом.

– Никого… – удивленно протянул басок.

Жюли старалась не дышать. Пульс барабанным боем стучал у нее в ушах, сердце выпрыгивало из груди.

– Зенки раскрой! – грубо произнес второй мужик и с шумом втянул носом воздух. – Ну-кось, посвети…

Жюли судорожно прижала к себе чехол с «семейной реликвией» Сатина. Она так и не удосужилась поглядеть, что там, внутри. Ей было не до того. Она поняла, что не сможет уберечь от грабителей дорогую для Николя вещь. Он поступил опрометчиво. Ему не нужно было заранее доставать чехол из тайника под кроватью. Запоздалые сожаления всколыхнулись в ней, сменившись страхом и отчаянием. Николя обещал скоро вернуться, но уже ночь, а его все нет и нет. Будь он жив, давно бы пришел. Значит, он убит… а раз так, не все ли равно, что с ней будет?..

Все эти мысли в долю секунды пронеслись в ее уме. На стенах комнаты колыхались длинные тени жутких косматых чудовищ, которые притворялись людьми. У Жюли зубы стучали от холода, пронизывающего ее до костей. То был холод смерти, – она ощущала это всем своим существом…

– Ты гляди, какая краля!

– Тю-у-у-у…

– Эй, девка! – приблизился к Жюли бородатый мужик в армяке, подпоясанном веревкой. – Выдь на свет, не бойся…

Мадемуазель Арне хотела бы вжаться в стену или провалиться сквозь пол. Бородач поднял огарок и выпучил глаза, разглядывая француженку.

– Тоща больно…

– Ниче, сойдет, – отозвался баском второй оборванец, вооруженный плотницким топором. Он шмыгал носом и облизывался.

– Тебя как звать-то?

Жюли стиснула зубы, чтобы не закричать. Животный ужас охватил ее. Она не сводила взгляда с топора, на котором ей чудились следы крови и прилипшие к лезвию волосы…

– Че там у тебя? – наклонился к ней бородач и протянул руку. – Дай-кось сюда…

Жюли замотала головой и замычала, будто немая, не выпуская чехла. Пальцы намертво, до побелевших суставов, вцепились в «реликвию», – единственное, что еще связывало ее с прежней жизнью, с Сатиным и их любовью. Эта любовь казалась последней спасительной соломинкой в пучине всеобщего бедствия, войны и разрухи…

– Дай! – разозлился бородатый мужик, и его рот перекосился. В углах губ выступила пена.

Он пытался вырвать у Жюли чехол со свернутой в трубочку картиной, принимая холст за что-то другое.

– Небось золото тама… – облизнулся второй, подступая ближе и поигрывая топором.

– А-ааа-ааа! – завопил бородач, брызгая слюной. – А-а-аааа! Отдай… отдай…

– Чертова баба…

– На тебе! На!.. На! Ах, ты…

Мешая друг другу, сопя и ругаясь, грабители набросились на бедную женщину. В пылу борьбы за чехол с неведомым содержимым они не услышали торопливых шагов по коридору, не заметили скользнувшего в комнату Сатина. Удар его сабли раскроил бородачу череп раньше, чем тот успел обернуться. Брызнула кровь. Пальцы мужика разжались, тело повалилось ничком и затихло. Огарок свечи выпал из ослабевшей руки, но не потух.

Жюли медленно сползала по стене, оседала на пол… из ее кудрей выкатилась черная капля, по виску побежал темный ручеек…

– Ты ранена? – забыв обо всем, Николай кинулся к ней, наклонился… – Жюли… Жюли! Все хорошо… Я пришел за тобой! Жюли… ты слышишь меня?..

Она не отвечала. Ее глаза остекленели и помутились. Желтый язычок пламени на полу мигнул, зашипел и погас.

– Жюли! – в наступившей темноте звал Сатин. – Жюли…

Второй грабитель, который в панике отпрянул, успел вырвать из ее рук «семейную реликвию» и, пряча чехол под армяк, попятился. Боясь нападения, он наугад махнул топором, попал во что-то мягкое и бросился вон из комнаты.

Николай не почувствовал боли, – только что-то горячее потекло по плечу, и правая рука безвольно повисла, выронив саблю. Грабитель уже опрометью несся по коридору, с шумом натыкаясь на мебель и музыкальные инструменты. Что-то разбилось… жалобно вскрикнули струны…

Сатин ничего этого не слышал. Он не собирался догонять разбойника и был озабочен только состоянием Жюли. Она почему-то не двигалась и не подавала признаков жизни.

По небритым щекам Сатина катились слезы. Плечо онемело, одна рука не слушалась. Он не мог поднять Жюли и перенести ее на кровать…

– Все будет хорошо, – словно в бреду шептал он. – Все будет хорошо… Я нашел подводу, Жюли! Мы выберемся отсюда… обещаю…

Она продолжала сидеть на полу, опираясь на стену. Ее руки похолодели. Сатин стоял на коленях и гладил Жюли по спутанным мокрым волосам. На его ладонях оставалась кровь, но он этого не видел.

– Как же так? – взывал он к далекому бесстрастному Богу. – Как же так?..

Он не понимал до конца того, что произошло. Ведь ему суждено умереть не здесь, в холодной опустевшей Москве, – а, дожив до глубокой старости, мирно окончить земной путь в собственной постели…

Глава 26

Черный Лог. Наше время.

Глории опять приснился ночной сад с павильоном в виде обрушенной башни. Романтический дух этого сооружения поддерживали рыцари в блестящих латах, с перьями на шлемах, их ловкие пажи и дамы в средневековых нарядах…

Необычная публика прогуливалась вокруг башни, вела неторопливые беседы, из которых нельзя было разобрать ни слова…

Глория наблюдала за ними из зарослей лавровишни, оставаясь незамеченной. Пышную процессию замыкала странная пара, – надменная императрица и уродливый карлик с лицом принца.

Карлик показался Глории знакомым. «Где я могла его видеть?» – гадала она, прислушиваясь, не долетит ли до нее хоть фраза из их разговора.

На императрице переливались всеми оттенками золота платье и головной убор царицы Верхнего и Нижнего Египта.

«Да это же Клеопатра!» – осенило Глорию. Она навострила уши и удвоила внимание. Любые слова из уст Клеопатры или ее безобразного спутника могли послужить для нее откровением.

– Ничего нельзя изменить… – донеслось до нее. – Даже когда знаешь…

– В этом весь фокус! – захихикал карлик.

Цветы лавровишни казались голубыми в свете луны.

Ночь рассыпалась над садом тысячей звезд. Вечный обман красок и химера времени…

Клеопатра смеялась, глядя на потешные ужимки карлика. Она купалась в бессмертии, как ночные цветы купались в лунных лучах…

– Ничего… нельзя… изменить… – повторяло за ней многоголосое эхо.

Глория зажала уши ладонями. Ей не хотелось этого слышать. Она побежала прочь от башни… камни с грохотом катились за ней по темным аллеям сада…

Рыцари, пажи и прекрасные дамы смеялись и показывали на нее пальцами… Они не должны были так себя вести!

Глория бежала все быстрее и быстрее, пока не выдохлась…

Открыв глаза, она очутилась в лесу. Дамы скакали верхом на лошадях… над зеленой рощей вставало солнце… свора гончих резвилась на поляне…

«Русалочья охота!» – узнала Глория и… окончательно проснулась. О-ооо! Как же саднит в груди… и не хватает дыхания…

Она вспомнила, что в гостевой комнате спит Роман. Теперь ей предстоит сложный разговор с Колбиным. Тому вряд ли понравится, что начальник охраны не вышел на работу.

Глория ощущала себя уставшей и разбитой. Она со стоном села и взглянула на часы. Ого! Десять утра. При всем желании Роман не успеет к началу рабочего дня. Потому что день уже в разгаре.

Санта, вероятно, заждался ее к завтраку. Но деликатно помалкивает, не тревожит сон хозяйки. Легли они с Лавровым под утро, – разошлись по комнатам и едва закрыли глаза, как за окнами забрезжил рассвет. Впрочем, чего вдруг она расписывается за начальника охраны? Может, он вообще глаз не сомкнул.

В голове у Глории полная сумятица: ни одной стоящей идеи по поводу дальнейшего расследования смерти актрис зубовского театра. Лавров тоже не дал толкового предложения. Он винит себя в том, что не смог предотвратить гибель Бузеевой. Совсем упал духом.

– Ничего нельзя изменить… – повторила она слова из сна.

Неужели все так безысходно? А в чем же тогда заключается ее миссия? В бесполезном наблюдении? В поисках убийцы? Должна ли она брать на себя роль судьи?..

Санта приготовил на завтрак яичницу и гренки с малиновым джемом. На столе дымились чашки с крепким кофе.

– Думаю, вам надо взбодриться, – позволил себе заметить великан.

Глория вяло жевала яичницу. Лавров сдерживал зевки.

– Ужасно болит голова, – пожаловался он, потирая затылок. – Но сегодня мне гораздо лучше.

– Прими еще таблетку после еды…

Он отхлебнул кофе и поморщился. Горько.

– Сахар и сливки на столе, – с сочувствием сказала она. – Сможешь сесть за руль? Или послать с тобой Санту?

– Сам справлюсь…

– Колбин тебе устроит разбор полетов.

– Не первый раз. Я привык.

Начальник охраны со вздохом откусил кусочек гренка.

– Что будем делать? – спросил он, жуя. – Как ловить преступника, если мы понятия не имеем, кто он? Это становится вопросом чести…

– Особенно для тебя, – усмехнулась Глория. – Ты же мне не верил!

– И за удар по голове не мешало бы поквитаться, – кивнул он. – Только вот с кем? Подозревать можно любого, начиная с Шанкиной, Наримовой и безответно влюбленного Митина. Я побеседовал почти со всеми, а толку ноль.

– У нас есть еще Сатин в запасе.

– Банкир? Хочешь надавить на него при помощи фотографии? А если ему плевать на Зубова?

– Не плевать. Я уже говорила: Сатин одержим желанием приобрести у партнера коллекцию живописи. В этом случае расположение Зубова играет не последнюю роль. Узнав, что любовница изменяла ему с банкиром, он взовьется на дыбы… и Сатину не видать картин, как своих ушей. Он согласится встретиться с тобой, вот увидишь.

– Да? Ну, черт с ним… попробую. Только отсюда не позвонишь.

– И не надо. Свяжешься с Сатиным в Москве. Хотя… возьмешь меня с собой?

Лавров поперхнулся и закашлялся.

– Вдвоем мы его быстрее дожмем, – невозмутимо добавила Глория. – И перед Колбиным я за тебя словечко замолвлю. Идет?

* * *

Москва.

Глория оказалась права. Услышав о снимке, на котором его запечатлели с покойной актрисой Жемчужной, банкир вынужден был согласиться на встречу.

– Это шантаж, – возмутился он. – Кто вы такой, господин Лавров? Мы с вами не знакомы.

– Есть повод познакомиться…

– Хорошо… приезжайте ко мне в офис, – неохотно сказал Сатин. – Я распоряжусь, чтобы вас проводили в мой кабинет.

На парковке у центрального отделения банка «Альфус» стояла та самая «ауди», по которой Лавров отыскал любовника Полины. Впрочем, на фотографии они всего лишь целуются.

– Думаешь, Сатин – маньяк? – спросил он, помогая Глории выйти из машины. – Осторожно! Гололед…

Она оделась как бизнес-леди, а не как провидица. Чтобы вызвать у коммерсанта доверие. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, она обернулась к Лаврову со словами:

– В определенном смысле он маньяк…

– Тс-сс… тихо… сотрудников испугаешь.

Мимо них вниз по ступенькам прошла девушка с гладко причесанными волосами, в темной юбке и белой блузке. Она с милой улыбкой поздоровалась.

– Персонал у Сатина подобран со вкусом, – заметил Лавров, глядя ей вслед. – Кстати, нас обещали проводить в кабинет босса.

– Тебе же было сказано, второй этаж, третья дверь слева. Да вот она…

Глория без церемоний открыла дверь и вошла. Сатин, не ожидавший увидеть женщину, удивленно привстал из-за своего стола. Кабинет, залитый светом, напоминал скорее библиотеку, нежели рабочее место финансиста. Шкафы темного дерева ломились от книг, мягкий диван располагал к приятному отдыху.

– Присаживайтесь… – буркнул хозяин, опускаясь в свое кресло.

Глория села на стул поближе к банкиру, Лавров поступил так же. Повисло молчание. Сатин изучал посетителей, они рассматривали обстановку кабинета. Выглядел банкир лет на сорок, крепкого телосложения, с правильными суховатыми чертами лица. Его волосы, кое-где тронутые сединой, были коротко подстрижены.

– Глория Голицына, – представилась дама.

– Известная фамилия… звучная. Моя поскромнее, хотя и не менее древняя, – без улыбки вымолвил Сатин. – Чем могу служить?

Он смерил неодобрительным взглядом Лаврова, который не предупредил, что приведет с собой кого-то еще.

– Мы расследуем обстоятельства смерти Полины Жемчужной, – объяснил тот. – Частным образом.

– По чьему поручению, позвольте узнать?

– По ее собственному, – вставила Глория. – Незадолго до своей кончины госпожа Жемчужная обратилась к нам с просьбой… несколько щекотливого свойства. Ей угрожали, и она просила о помощи. После ее гибели мы сочли своим долгом установить истину…

Глория говорила только то, что считала необходимым. Лишние подробности в данном случае были ни к чему.

Сатин в упор уставился на Лаврова и сердито произнес:

– Мы, кажется, договаривались побеседовать тет-а-тет. Я ошибся?

– Я гарантировал вам конфиденциальность и не отказываюсь от своих слов, – парировал начальник охраны.

Банкир нервно постукивал пальцами по столу:

– Ладно… покажите мне снимок!

– Разумеется, Федор Петрович.

Лавров достал из папки увеличенные и размноженные фотографии и протянул хозяину кабинета. Тот старался сохранить хладнокровие, но складка на его лбу и поджатые губы выдавали волнение. Ах, как некстати явились эти «пинкертоны», черт бы их побрал…

– Я не знаю, кто мог угрожать госпоже Жемчужной, – сухо ответил Сатин, с сердцем отодвигая снимки. – Я здесь ни при чем.

– Какие отношения вас с ней связывали?

– Это мое личное дело…

– Женщина мертва… а вы не хотите помочь разоблачению убийцы?

– Убийцы? – прищурился банкир. – Разве она не покончила с собой? По-моему, официальное следствие пришло именно к такому выводу. У вас есть основания думать иначе?

– Погибла еще одна молодая женщина, – сообщил Лавров. – Тоже актриса… того же театра.

– Скажу вам больше. Их уже три, – заявил Сатин. – Утром мне звонил Валера… Валерий Яковлевич Зубов. Третью актрису нашли мертвой в ее квартире.

– Тоже суицид?

– На что вы намекаете?

Глория слушала эту перепалку с тоскливым ощущением пустой траты времени. Как же вызвать Сатина на откровенность, заставить его открыть карты?

Применить мысленное воздействие?

Она сосредоточилась на точке над переносицей, называемой «третьим глазом», и, пока мужчины препирались, пыталась сделать внушение. Банкир покрутил головой, ослабил узел галстука, на том и кончилось.

– Так дело не пойдет, – обратилась она к Сатину. – Вы скрываете важную вещь, которая может пролить свет на смерть трех женщин. Почему?

– Я ничего не скрываю! – отрезал тот.

– Лукавите, Федор Петрович…

Он промолчал, упрямо глядя перед собой на сплетенные пальцы. Чтобы не постукивать ими, банкир сложил руки в замок.

Глория решила подойти с другой стороны.

– Вы женаты? – спросила она.

– Нет.

– В вашем возрасте обычно…

– Я не овца, чтобы подчиняться стадному инстинкту! – перебил он. – Связать свою жизнь с другим человеком можно только по большой любви… или по большой глупости. Я не дурак. Для постели найдется сколько угодно женщин, если вы об этом… Но жить под одной крышей с чужой бабой, – увольте.

Его прямота, граничащая с грубостью, как ни странно, импонировала Глории.

– Кем была для вас Полина?

Сатин засопел и покрылся красными пятнами.

– Кто нас подловил? – злобно сверкнул он глазами. – Какой-нибудь детектив-папарацци? Наподобие вас? Я бы ему с наслаждением переломал ноги!

– Вы чрезвычайно любезны…

– Мне начхать, нравлюсь я вам или нет, – без тени смущения парировал банкир. – Я согласился поговорить исключительно потому, что не желаю ссориться с Зубовым. У меня шкурный интерес, не скрою. Мы партнеры, как вам, вероятно, известно. На вашем снимке – эпизод, который не имел последствий. Но Валера этого не поймет. Он не в меру горяч, несдержан, а порой просто невменяем.

– Что значит «эпизод»?

– То и значит… Год назад я познакомился с Полиной. Без ведома Зубова, естественно. Начал ухаживать за ней. Тайно! Мы провели вместе несколько вечеров… Ну да, да! Наши отношения не были платоническими. Жемчужная оказалась довольно чувственной дамой, я увлекся ею… однако любовный угар быстро рассеялся. Как только я раскусил ее, моя страсть угасла.

– Раскусили?

– Видите ли… – Сатин откинулся на спинку кресла и закатил глаза. – Зубов придумал эту женщину. Он создал ее в своем воображении, изваял из мрамора своих иллюзий, как Пигмалион – Галатею. И возвел на пьедестал. Он думал, что любовь оживит эту статую, как по просьбе Пигмалиона Афродита оживила вышедшую из-под его резца скульптуру прекрасной девушки. Но мифы остаются мифами. А в жизни – другие реалии. Признаться, меня заворожила эта история. Зубов так носился с Полиной Жемчужной, что я…

– Захотели отведать плода с чужого дерева? – подсказала Глория.

Банкир, казалось, обрадовался. Он с готовностью ухватился за эту идею и принялся ее развивать.

– Вы правильно выразились! Запретный плод сладок. Весьма и весьма… Я сам не ожидал от себя такой прыти, такого любовного пыла. Я заразился от Зубова его иллюзорной страстью к актрисе. Начал молиться его богине и чуть не принес на чужой алтарь собственное сердце. Актриса меняла маску за маской, а я принимал ее игру за чистую монету.

– Заблуждения заразны, – кивнула Глория. – Вопрос в том, насколько вы поддались наваждению?

– Моя любовная лихорадка длилась месяц, не больше. Я быстро пошел на поправку.

– Что же вас исцелило, если не секрет?

– Лекарство простое: я заглянул в душу «богини» и… отрезвел. Полина была не той, за кого себя выдавала. Знаете, склонность к лицедейству – опаснейшая штука! Человеку неискушенному трудно отличить притворство от правды.

Сатин казался искренним. Но за этой нарочитой искренностью скрывалась недосказанность. Чем больше и охотнее он говорил, тем сильнее Глория сомневалась в его словах. Не то чтобы банкир лгал… скорее, он недоговаривал. Признавая очевидный факт, он вуалировал истинную подоплеку дела. И этой истинной подоплекой являлась отнюдь не страсть…

Возможно, он обхаживал Жемчужную в надежде с ее помощью добиться того, чего не мог заполучить иным путем. Он переоценил ее влияние на Зубова…

– Что вы пообещали Полине? – без обиняков спросила она. – Вечную любовь? Законный брак? Деньги?

Сатин при всем его хваленом самообладании не сумел скрыть изумления. Его брови дрогнули, подбородок отвис. Это секундное замешательство не укрылось ни от Глории, ни от Лаврова. Банкир взял себя в руки, но было поздно.

– Я сулил ей золотые горы… – не стал отрицать он. – Мне вдруг показалось, что, если она отвергнет мои чувства, все рухнет…

– Что именно рухнет?

Сатин сболтнул лишнее и озадаченно замолчал. Эта красивая, уверенная в себе дама провоцировала его… тонко, почти незаметно загоняя в расставленную ловушку.

– О, черт! Вы бьете прямо в цель…

– И не промахиваюсь, – подтвердила Глория.

Лавров переводил недоуменный взгляд с банкира на женщину и обратно, пытаясь разгадать их тактику.

Глория представила, какой сложный выбор встал перед Жемчужной, когда та познакомилась с Сатиным. Новый поклонник ничем не уступал Зубову, – ни по достатку и общественному положению, ни по внешним данным… Да, он не любил театр и не был одержим искусством, как Валерий Яковлевич. Зато он предложил ей руку, сердце и обеспеченное будущее. Она отдавала себе отчет, что все старания Зубова не сделают ее звездой первой величины… каковой в свое время являлась непревзойденная, несравненная Прасковья Жемчугова, окруженная романтическим ореолом любви и смерти. Больше всего Полина боялась не оправдать надежд своего покровителя и потерять его поддержку. Тогда придет конец ее сценической карьере и материальному благополучию… ее беззаботной жизни в столице. Раз за разом играя любовь на театральных подмостках, ей ничего не стоило сыграть любовь в реальной жизни. Разве жизнь – не тот же театр? И что есть реальность, как не очередная иллюзия, в которую все верят?

Полина перестала ощущать себя вне театра, перестала разделять свое бытие на две части – истинную и мнимую. Она перешла зыбкую грань между воображаемым и действительным. Перевоплощение стало привычкой, характером, судьбой…

Она сумела уверить себя, что любит Зубова всей душой и готова на любые жертвы ради него. Она усмиряла свою гордыню и прикидывалась той, которую он хотел в ней видеть. Она черпала вдохновение в мечтах о счастье, которое переживала на сцене… и которое ускользало от нее за порогом храма искусства…

И вот Полине попадается человек, который не связывает свои чувства к ней с артистическим талантом… и любит ее прежде всего как женщину, – не как певицу и актрису. Видит в ней ее самое, а не давно умершую Прасковью, не Офелию, не Джульетту, не Клеопатру…

И Полина решается пройти по канату над пропастью. У нет нее никаких гарантий, нет страховки… Каждый шаг может стать роковым. В чувствах Сатина ее прельщает новизна, острота, которую придает вожделению риск. Они оба рискуют. Зубов не простит измены ни ей, ни ему. Страсть на лезвии бритвы приобретает особый, неповторимый привкус крови и страха. Возможно, она воображает себя Дездемоной, которая – совсем не по Шекспиру – отдалась Яго… или Кармен, которая отдается тореадору, зная о неотвратимости ножа Хозе…

Темны лабиринты души, охваченной страстью. Еще темнее лабиринты опасных расчетов, где пожар плоти преграждает путь к спасению…

Пожалуй, Полина предпочла бы Зубову Сатина, если бы последний, разочарованный неутоленными ожиданиями, не отверг ее. Он обманулся в ней так же, как она обманулась в Зубове…

Полина оступилась, допустила ошибку… и на нее градом обрушиваются беды: разрыв с банкиром, шантаж Наримовой, неудачная беременность, аборт, предательство и шантаж Шанкиной, пророчество «горбатой вещуньи». При всем том ее преследует зависть товарок по ремеслу. Она мечется, словно загнанный зверь. А ведь надо потрясающе выглядеть, играть, блистать на сцене… поражать зрителей силой отчаяния и шквалом эмоций. Впрочем, какая игра? Актриса просто выплескивает наружу собственные страдания, которыми ей не с кем поделиться. Но облегчения не наступает. Узел затягивается все туже и туже. Она может разрубить этот узел одним ударом, – уйти из жизни. Вполне логично… обоснованно…

А Лихвицкая?.. А Бузеева?..

«Логика уводит тебя в сторону, – шепнул ей карлик. – Для того она и предназначена. Ты попалась…»

– Нет! – вырвалось у Глории.

Сатин замолчал и недовольно уставился на нее.

– Что «нет»? – не понял Лавров.

«О чем они говорили все это время? – спохватилась она. – Я прослушала!»

«Ты ничего не потеряла, – успокоил ее карлик. – Они толкли воду в ступе: занятие столь же почтенное, сколь и бесполезное…»

Глава 27

Между тем банкир воспринял ее неуместный возглас как должное.

– Разумеется, нет, – кивнул он. – Полине Жемчужной было далеко до божественной Прасковьи, которая очаровала и покорила графа Шереметева. Я обманулся в ней «благодаря» Зубову. Она оказалась меркантильной особой, готовой повыгоднее продать свое тело и свою пылкую чувственность. Мне хватило месяца, чтобы разглядеть всю фальшивую позолоту ее души и бедность ее внутреннего мира. В ней каждый жест, каждое движение лица, каждое слово были показными, – заимствованными из тех пьес, где она играла. Надо быть слепцом, чтобы не понять этого. Смазливые черты, стройная фигурка, длинные ножки – вот вам и образ «вечной возлюбленной».

– Любовь слепа, – обронил Лавров, искоса поглядывая на Глорию.

– Порой человек сам желает видеть бриллиант на месте искусно ограненного стекла. Крупные бриллианты – редкость, и стоят они очень дорого. Их можно сосчитать по пальцам. Так почему бы не создать копию? Для услаждения самолюбия…

Глория представила, как Сатин добивался расположения актрисы, которую он теперь беспощадно разоблачал, раздевал донага перед посторонними, совершенно чужими ему людьми. Не взирая на то, что ее нет в живых! Мужчины бывают жестокими, словно дети, не осознающие глубину причиняемой ими боли. Вероятно, он строил из себя щедрого и благородного рыцаря, рассыпался в любезностях, разливался соловьем, обещая женщине всевозможные блага… а потом, когда та уступила его настойчивости, вдруг потерял к ней интерес. Так ребенок пускается во все тяжкие, чтобы заполучить желанную игрушку, и после, наигравшись вдоволь, бросает ее в пыльный угол или, того хуже, – ломает…

– Вы не пытались открыть Зубову глаза? – спросила она.

– Чтобы заиметь смертельного врага? Вы шутите! Я был даже рад, что Полина не рассталась с Зубовым из-за меня. Сначала она не была уверена в серьезности моих намерений и предусмотрительно не сжигала мостов. Потом все вернулось на круги своя. Слава богу, у нее хватило ума не признаться Зубову в измене. Я тем более молчал. Мне-то какой резон нарываться?

– Кто из вас стал инициатором разрыва? Полина?

– Она, – кивнул Сатин. – Я не умею скрывать ни своего восхищения, ни своего разочарования. Я охладел, как только узнал ее поближе. Меня всякими актерскими фокусами не возьмешь. Она заметила, что мой пыл идет на убыль… устроила сцену. Рыдала, ломала руки… Я оценил ее гениальное притворство, но сказал, что моя любовь иссякла. Она проклинала меня на все лады, пыталась даже ударить. Неделю пролежала в нервной горячке, – Зубов самоотверженно ходил за ней, возил докторов. Она быстро оправилась и вернулась к прежней идиллии со своим покровителем. Чем она отличается от содержанки, скажите на милость?

Должно быть, в Глории проснулась женская солидарность и обида за прекрасный пол. Сатин вызвал у нее отвращение. И этот человек обвиняет кого-то в расчетливости? Кстати… его-то расчет в чем заключался? Неужто исключительно в жажде испробовать плода с чужой смоковницы? Не похож он на безрассудного Дон Жуана, раба основного инстинкта… никак не похож. Уж если кем и двигал расчет, то…

– Послушайте, Федор Петрович, – вмешался Лавров. – Вы уверены, что Зубов не знал о вашем романе с Полиной?

– Абсолютно уверен. Валера не тот человек, который удержал бы себя в руках. Он не ревнивец, но его самолюбие берет верх над здравым смыслом.

– Как он повел бы себя, в случае…

– Прогнал бы Полину со скандалом, устроил бы истерику. Со мной Зубов тоже не стал бы церемониться. Он мог и драку затеять, и разорвать деловое сотрудничество. Его бы не остановила упущенная выгода или финансовые потери. Продолжать общаться как ни в чем не бывало он точно не способен. Нет… я с ним не первый год работаю. Возможно, он что-то подозревал… интуитивно… или перестал доверять Полине…

– Почему вы так думаете?

– Последнее время в нем ощущался какой-то внутренний надлом…

– Мог он убить Жемчужную? Догадался, что она ему изменила, решил отомстить…

– Убить? Вряд ли… – Сатин перевел взгляд с Лаврова на Глорию. – Нет. У него не было повода, чтобы пойти на такое.

– А если бы был?

– Не было, – твердо повторил банкир. – Зубов не тот человек, который убивает из ревности. Он, конечно, любил Полину… по-своему. Хотел даже жениться на ней. В тот день… когда она… когда это случилось, он собрался сделать ей официальное предложение. Понимаете?

– А вы… могли бы убить Полину за то, что она отвергла вас и вернулась к Зубову? – гнул свою линию Лавров. – Познакомиться с одной из второстепенных актрис его театра… вскружить бедняжке голову, посулить денег… чтобы та отравила предавшую вас женщину?

Сатин раскрыл рот, закрыл и презрительно хмыкнул. Он не нашел достойных возражений и предпочел промолчать.

В тишине было слышно, как тикают настенные часы, отсчитывая мгновения ожидания. Косой солнечный луч упал на корешки книг за стеклами шкафа, позолотил их и скользнул по дубовому паркету. В кабинете Сатина стояли несколько шкафов со стеклянными дверцами и один – с деревянными. Возможно, там хранились не книги, а документация или личные вещи хозяина. «Личные вещи… – подумала Глория. – Личные…»

Этот шкаф с деревянными дверцами вдруг связался в ее уме с картиной, закрытой ставнями, в галерее Зубова. У каждого – свои ставни…

– Я похож на убийцу женщин? – не выдержал банкир. – Вы ведь на это намекаете? Убил одну, понравилось… решил повторить… Смешно, господа! И Зубова вы зря подозреваете. Если уж не верите в суицид, – ищите преступника среди работников театра, в окружении погибших актрис, наконец…

Лаврову пришла в голову идея «цепной реакции». Лихвицкая убивает Полину, – ее саму убивает Бузеева… а последнюю убивает тот, кто замыслил эту дьявольскую карусель.

«Негодяй, который набил мне шишку на затылке! – констатировал он. – Или негодяйка. Например, Тамара Наримова. Взяв на себя роль „останкинской вещуньи“, она решила осуществить собственное пророчество. Но какие доводы она привела, чтобы втянуть в это Лихвицкую и Бузееву?»

– Где вы были вчера после обеда? – спросил он Сатина.

– Отдыхал дома… Могу себе позволить. Накануне просидел допоздна за бумагами, утомился. Здоровье надо беречь, молодой человек…

В его голосе слышалась издевка.

Глория тем временем встала и без всяких объяснений подошла к шкафу с деревянными дверцами.

– Разрешите?

Ее видения опережали осознание. Образы, которые она не могла упорядочить и назвать, теснились в ее уме, побуждая к действию. Черноволосая дама, похожая на Полину… отекшее лицо мужчины с тяжелым взглядом, крючковатым носом и жидкой раздвоенной бороденкой…

– Не смейте! – взвился банкир. – Кто вам дал право?

Он привстал из-за стола и злобно ощерился.

– Тихо, тихо… – примирительно сказал Лавров. – Все в порядке… Мы ничего не трогаем без вашего позволения.

Глория, не обращая внимания на уверения своего спутника, потянула за ручку шкафа. Тот был заперт.

– Где ключи? – повернулась она к Сатину.

От такой наглости банкира перекосило. Его просто распирало от негодования.

– Разговор окончен, – громко заявил он. – Уходите, или я позову охрану.

– В таком случае вы никогда не увидите коллекцию Зубова. И тем более не сможете ее приобрести.

– Я ее уже видел. Валера показал мне свои картины…

– Кроме одной! – многозначительно произнесла Глория. – Самой главной. Закрытой от чрезмерно любопытных господ наподобие вас. Значит, говорите, хотели отведать запретного плода? Но это ведь не женщина. Я угадала?

Из Сатина словно выпустили пар. Он часто задышал, обмяк и плюхнулся обратно в кресло.

– Кто вы такая? – выдавил он. – Для частного детектива вы… слишком проницательны.

– Я медиум, – повторила Глория тот же прием, что и в беседе с Зубовым. – Разговариваю с мертвыми. Они могут поведать много интересного. Например, Полина поделилась со мной своим горем. Она имела глупость поверить вам, ответить на ваши «чувства»! А вы собирались использовать ее. Когда же ваша уловка не сработала, вы решили опорочить женщину, которая…

– Ну, хватит! – перебил банкир. – Ваша фантазия достойна восхищения. Преклоняюсь. Однако все, что я сказал о Полине, – правда. Мои слова задели вас? Признайтесь.

– Вы хотели с помощью Полины добраться до коллекции Зубова. Тем или иным способом. Ради этого вы познакомились с ней… заручились ее доверием, завладели ее сердцем… Да, она надеялась устроить свою жизнь за счет богатого мужа. Это ее грех и беда. Вы переманили ее, почти отбили у Зубова, но когда она отказалась участвовать в вашей грязной афере, взбесились! У Полины, какой бы она ни была, хватило сил сохранить достоинство. Даже ценой разрыва с вами.

– Она не способна любить! Обычная мещанка, заурядная певичка. Любящее сердце готово на любую жертву. Она же просто играла нами, – и мной, и Зубовым. Взвешивала, чей кошелек тяжелее. Любовь не рассуждает! Она самоотверженно бросается…

– …на амбразуру! – подхватил Лавров и захлопал в ладоши. – Браво!

– Прекратите, вы…

– А ведь это мотив, господин Сатин, – заметил он. – Вы боялись, что Полина расскажет Зубову о ваших происках, и решили закрыть ей рот.

– Чушь. Будь вы правы, я сделал бы это гораздо раньше… Я не убийца! Вообще, с чего вы взяли, что ее…

– Думаете, вам удастся убедить в этом Зубова?

Банкир продолжал хорохориться, но было заметно, что это дается ему с большим трудом.

– Дайте ключи от шкафа, – попросила Глория.

– Зачем они вам?

– Вы там что-то прячете!

Сатин терял терпение, но вынужден был сносить выходки странных посетителей. Фотографии, которые попали к ним в руки, могли серьезно навредить его отношениям с Зубовым. Дамочка и ее помощник держали его на крючке. Перед Зубовым ему не оправ – даться…

Как она себя назвала? Медиум? Ловко придумано… Зубов вполне может купиться! Он стал падок на разные мистические штуки. Дамочка наговорит ему с три короба, и он, пожалуй, поверит.

Господин Лавров своими повадками напоминал Сатину мента. Наверное, из бывших. Подвизается на поприще частного сыска, где такие беспринципные проходимцы ищут легкого заработка.

Федор Петрович безошибочно определил, кто в сей парочке главный, – он был неплохим психологом. Профессия обязывала. Если от молодого человека можно отделаться, то с дамочкой номер не пройдет. Она знает, чего хочет, и не отцепится.

– Что может прятать банкир в своем шкафу? – попытался отшутиться он. – Финансовые отчеты, договора… скучные деловые бумаги.

– Я неправильно выразилась, – улыбнулась Глория. – Вы там кого-то прячете!

Лавров боролся с желанием одернуть ее, напомнить, что они находятся в банковском офисе, а не в спальне господина Сатина. Кого он может прятать в шкафу? Тот явно узковат, чтобы там мог поместиться человек.

Лавров перестал понимать Глорию и пришел в замешательство. Зато она обретала уверенность, следуя течению своих мыслей. Она говорила так, будто Сатин должен был догадаться, о чем идет речь, – уловить некую скрытую идею.

– Мне очень не хочется этого делать, – проникновенно произнесла она, глядя прямо в лицо хозяину кабинета. – Но я донесу на вас Зубову. Вы меня вынуждаете…

Сатин взмок от волнения. Его поставили перед выбором. С одной стороны, он рисковал навлечь на себя гнев Зубова, с другой…

Он невнятно выругался и поднял ладони вверх, как бы сдаваясь.

– Черт с вами! Вы что-то видите… или умело прикидываетесь. Сейчас развелось полно шарлатанов. Я дам вам ключи с одним условием…

– Каким?

– Кого, по-вашему, я прячу в шкафу?

«Они оба чокнутые, – подумал Лавров. – И банкир, и Глория. Кем она себя возомнила? Медиум! Что за дурацкий каприз? Жизнь в доме покойного карлика уже наложила на нее отпечаток. Так и до шизофрении недалеко…»

Глория повернулась к шкафу и приложила руки к деревянным дверцам. Если правда, что предметы содержат закодированную информацию, то она взломает этот код…

«Но как это сделать? Как? – вспыхнуло в ее уме. – Я не знаю доступа!»

* * *

Зубов в самом мрачном расположении духа взбежал по ступенькам и вошел в вестибюль театра. Со стены на него взирали два женских лица в траурных рамках, – Полина Жемчужная и Лидия Лихвицкая. Обе улыбались: первая – томно и загадочно, вторая – с меланхолической печалью. На полу стояли в больших вазах охапки цветов. Уборщица домывала полы. В воздухе пахло увядающими розами, табачным дымом и моющим средством.

Режиссер Канавкин помогал осветителю готовить место для третьего посмертного портрета. Черно-белое лицо Катеньки Бузеевой казалось по-детски наивным. Она как будто спрашивала каждого, кто смотрел на нее: «Что же вы со мной сделали?»

Зубов до хруста сжал челюсти и, кивнув сотрудникам, прошагал мимо гардероба к комнате отдыха, занятой следователем. Тот прибыл для соблюдения формальностей и по третьему кругу опрашивал всех присутствующих.

У двери на откидных стульях сидели Митин, Наримова, белокурая гримерша и трое молодых начинающих артистов, взятых на испытательный срок. Они тихо перешептывались. Увидев Зубова, Митин привстал и громко, за всех, поздоровался.

Официальная версия была та же, что и в первом случае, – Бузеева совершила самоубийство. Причиной смерти Лихвицкой признали собственную неосторожность актрисы. Она-де напилась, приняла сильнодействующую таблетку, залезла в ванну и захлебнулась.

– Вы как хотите, а я увольняюсь… – донеслись до Валерия Яковлевича слова Наримовой. – С меня хватит…

Он не обернулся, только прибавил шагу. Может, Канавкин прав, и ему стоит распустить труппу? Без Полины театр потерял для него былую прелесть. Оказывается, он создавал все это ради нее…

Когда шаги Зубова стихли, сотрудники, собравшиеся в ожидании беседы со следователем, вернулись к своим рассуждениям. В связи с уходом из жизни еще двух актрис режиссер отменил репетиции. Зубов приказал снять все афиши и вернуть зрителям заранее проданные билеты. В театре воцарились уныние и траур. Собственно, траур не прекращался со дня гибели примы Жемчужной…

– Что-то здесь не чисто! – пискнула гримерша, взглядом ища поддержки у Митина. – Где это видано, чтобы трое… одна за другой…

– Вирус суицида подхватить не трудно, особенно в нашей среде, – возразил тот. – Раньше подобное тоже случалось.

– Имеешь в виду шереметевских актрис? – повернулась к нему Наримова.

История про утопленниц в бывших усадебных прудах распространилась в театре с быстротою молнии. Пожилые билетерши шепотком пересказывали ее тем, кто еще не успел проникнуться зловещей романтикой прошлого.

– То было давно, – качнул головой Митин. – Я о Клеопатре и ее служанках, Ираде и Хармиане. Лично я усматриваю в этом влияние шекспировского магнетизма. Дамы могли настолько вжиться в роли… что подсознательно исполнили в жизни то, что должны были сделать на сцене.

Мнение новичков никого не интересовало. Но когда один из них выпалил: «Тогда на очереди Антоний!» – все, как по команде, на него зашикали. Зато Митину стало не до шуток.

– Приехали, – нахмурилась Наримова. – Что скажешь, герой-любовник?

Тот не успел ничего ответить, как из комнаты вышла заплаканная костюмерша и взахлеб принялась жаловаться на оскорбительные намеки следователя.

– Я к Зубову пойду, – всхлипывала она. – Напишу заявление об уходе… Мне на старости лет такая нервотрепка ни к чему…

– О чем он вас спрашивал? – заинтересовались новички.

– О… наркотиках! Не видела ли я в гримерных или в туалете… шприцов… Будто бы у нас тут… притон наркоманов!

Пожилая дама кипела от возмущения. Митин и Наримова отвели глаза. Для них не являлось секретом, что младший сын костюмерши баловался наркотой, – кололся, лечился, потом снова возвращался к пагубной привычке. Иногда парень врывался к матери в костюмерную, клянчил деньги и закатывал истерики. Все жалели несчастную женщину и скрывали этот факт от Зубова. Полгода назад Канавкин помог ей определить сына в наркологический диспансер, и тот пролежал на больничной койке три месяца. С тех пор его в театре не видели. Вряд ли он мог иметь отношение к смерти Бузеевой.

Один из молодых актеров вошел в кабинет следователя, и все оставшиеся наперебой кинулась успокаивать костюмершу.

– Не обращайте внимания…

– Им лишь бы найти козла отпущения!..

– Довели человека до сердечного приступа…

Молодую актрису из новеньких послали в аптеку за корвалолом. Митин сбегал в подсобку и принес воды из холодильника. Обиженная костюмерша держалась за могучую грудь и судорожно вздыхала…

Зубов согласился побеседовать со следователем, когда всех опрошенных отпустили восвояси.

– Ну-с, порадовать мне вас нечем, уважаемый Валерий Яковлевич, – сходу заявил тот. – Картина вырисовывается неутешительная. Эпидемия самоубийств, как я и предупреждал. Вы не изволили прислушаться, вовремя не приняли мер, и вот-с… мы с вами пожинаем плоды… преступной беспечности.

– Вы меня в чем-то обвиняете? – поморщился Зубов. – Тогда я позвоню своему адвокату.

Следователь пошел на попятную. Он был уже немолод, утомлен стрессами на работе и житейскими неурядицами. Связываться с адвокатом богатого дельца ему не хотелось. Тот настрочит жалоб в разные инстанции, отмывайся потом. Тем более что серьезных претензий к сему господину он предъявить не мог.

– Боже упаси! У меня нет повода для подозрений. Но… разве вам не жаль этих молодых красивых женщин, которые сводят счеты с жизнью?

– Жаль… Только как же я могу им помешать?

Зубову уже было известно, что Бузееву нашли мертвой в съемной квартире, что о трупе сообщил в милицию аноним, – вероятно, кто-то из соседей. Дверь в квартиру покойной была не заперта, нашелся любознательный человек, заглянул… Актриса лежала на кровати бездыханная. Смерть наступила от передозировки наркотика. По предварительному заключению, погибшая сама сделала себе укол в плечо. Никаких признаков насилия на теле не обнаружено.

– Бузеева употребляла наркотики?

– Полагаю, нет… Во всяком случае я не замечал, чтобы кто-нибудь из моих артистов приходил в театр под кайфом.

– Ваших артистов, – с подчеркнутым сарказмом повторил следователь. – Будто бы вы их купили! Это живые люди, господин Зубов! Правда, не все…

У следователя было скверно на душе. Голова раскалывалась после вчерашнего празднования годовщины семейной жизни, будь она неладна. Дочка замуж собралась, а ей всего-то восемнадцать! Денег едва хватает дотянуть от зарплаты до зарплаты. На службе завал. Куча нераскрытых дел, оперативники с ног сбились. Здесь, в этом чертовом театре, – полный отстой. Третья смерть в одном коллективе, и никаких зацепок. Чего доброго, начальство заартачится и заставит искать черную кошку в темной комнате…

– Странно, что Бузеева сделала себе укол в плечо, – с досадой произнес он.

– Почему странно?

– Обычно наркоманы колют в вену…

– Она не была наркоманкой, – угрюмо сказал Зубов. – Неужели нельзя провести экспертизу?

– Проведем, – кивнул следователь. – Хотя вы правы. Похоже, раньше погибшая не принимала наркотических средств…

– Что же вы мне голову морочите?

– Я пытаюсь установить истину.

Зубов горько рассмеялся. Этот человек, до мозга костей пропитанный формализмом, говорит об истине! Существует ли вообще универсальная, единая для всех истина? Или ее поиски – очередная погоня за тенью?

– Чем я вас так развеселил? – прищурился следователь.

– Это нервное… не придавайте значения…

– Вы нервничаете?

– А вы бы радовались на моем месте? Дело, которому я собирался посвятить жизнь, рассыпалось в прах… Женщина, которую я любил, мертва…

Он спохватился и замолчал, сжав губы и глядя в окно на покрытое инеем дерево. Ветви старой липы сплетались в причудливом узоре. Столь же причудливо порой сплетаются судьбы людей…

– У вас есть серьезный доходный бизнес. Зачем вам понадобился театр? – с любопытством спросил следователь.

– Для души… Не все же деньгами мерить. Деньги что? Бумага…

– Без этой, как вы изволили выразиться, бумаги, нынче шагу не ступишь.

– Я зарабатываю достаточно, чтобы часть прибыли тратить на любимое занятие. Я мечтал создать театр, где…

«…блистала бы одна звезда!» – чуть не проговорился Зубов. И на ходу изменил окончание фразы:

– …иногда нашлась бы и для меня маленькая роль. Мне надоело быть Зубовым. Какое наслаждение выйти на сцену в совершенно иной ипостаси! Гамлетом, например… или королем Лиром…

– В вас пропадает талант артиста? – скептически усмехнулся следователь.

– В каждом из нас пропадает нереализованный гений.

– Ну, это все философия… Скажите лучше, зачем Бузеева положила себе на грудь бутафорскую змею?

– Разве вам не ответили на этот вопрос? Вы ведь не мне первому его задаете?

– Меня интересует ваше мнение.

– Думаю, это остаточное явление…

– Не понял?

– Синдром Шекспира, – неохотно объяснил Зубов. – Бузеева репетировала Хармиану, – служанку Клеопатры. А та, если помните, умерла от укуса змеи. По ходу пьесы верные прислужницы последовали за своей госпожой. Вероятно, актриса прихватила змею из театра.

– Хотите сказать, что укол – своеобразная имитация змеиного укуса?

– Да…

– Значит, Бузеева заранее готовилась покончить с собой?

Зубов пожал плечами.

– Вы требуете от меня невозможного. Откуда мне знать, какие мысли зреют в чужих мозгах?

Примерно так же истолковали поступок Бузеевой ее коллеги по цеху. Артисты – народ впечатлительный, склонный к экзальтации и душевному надрыву. Их мотивации связаны в большей степени с подсознательным, иррациональным.

– Вам не кажется, что наметилась опасная тенденция? – сказал следователь. – Я бы посоветовал закрыть театр…

Глава 28

Зубов не помнил, как сел в свой «Лексус» и вырулил с парковочной площадки на шоссе. Закрыть театр? Следователь прав. Он и сам об этом подумывал. Всему рано или поздно приходит конец, – и бизнесу, и мечтам, и любви. Конец неотвратим, как закат солнца и наступление ночи…

Он вспомнил так и не сыгранную роль Антония, улыбающееся лицо Полины на стене вестибюля… горький запах цветов…

– Раз умерла она, мне жить – бесчестье.

Я малодушием гневлю богов…

Зубов бормотал слова из пьесы, будучи уже не главой инвестиционной компании, а побежденным римским полководцем: поверженным не Цезарем, а коварной судьбой. Знал ли Антоний, какой финал ожидает его? И можно ли обмануть фатум?

Антоний за рулем серебристого внедорожника был призраком во плоти. Он несся по запруженным улицам, игнорируя светофоры и дорожную разметку. Ничто и никто не остановил бы его сейчас. Он мчался навстречу своей смерти. А та… бежала от него.

Все еще живой и невредимый, он оказался в промзоне, – чтобы умереть в одиночку. Здесь, среди кирпичных и бетонных строений с грязными окнами, он никого не потянет с собой за черту света и тьмы…

Серебристый «лексус» скользил между унылых заборов, словно железный конь, неся своего седока туда, где в золотистом мареве звала его египетская царица…

– Разлучены с тобой мы ненадолго, Клеопатра.

Я вслед спешу, чтоб выплакать прощенье…

С этими словами Зубов-Антоний резко прибавил газу, – впереди маячила серая полоса бетонного ограждения. Серебряный конь рванул, набирая скорость. Белый снег ударил в глаза седоку…

Автомобиль резко клюнул носом, словно под колесами разверзлась бездна… его подбросило, закрути – ло… удар… оглушительный грохот… темнота…

* * *

Глория стояла лицом к шкафу, закрыв глаза…

– Что с вами? – недовольно спросил Сатин.

И поскольку она не отвечала, банкир обратился с тем же вопросом к Лаврову:

– Что с ней?

Тот молча покачал головой, – не мешайте, мол, господин хороший. Сами условие поставили, имейте терпение.

Между тем Глория, как завороженная, созерцала странную и пугающую картину: безумный человек ерзал на золотом стуле под балдахином, перебирая пальцами свалявшуюся бороденку… в палате с низкими сводами теплилась свеча… вокруг переливались разными цветами драгоценные каменья…

Черноволосая дама в кокетливой шляпке – явно из другой эпохи – безмятежно улыбалась, спускаясь по мраморной лестнице, поддерживая изящной ручкой подол шелкового платья…

– Здесь царь… – вымолвила Глория, не узнавая своего охрипшего голоса. – И женщина… француженка…

«Я присутствую на сеансе горячечного бреда, – со стыдом вынужден был признать Лавров. – Сатин вызовет охрану, выбросит нас за дверь и будет прав. Такого позора мне еще испытывать не приходилось…»

Вопреки ожиданиям, банкир не засмеялся и не возмутился. Он встал и весь превратился во внимание.

– Как вы сказали? Царь? Француженка?

«Я, вероятно, ошиблась, – растерялась Глория. – Каким образом в шкафу могут прятаться царь и… женщина?»

– Да… – вопреки сомнениям, подтвердила она. – Я их вижу…

Хозяин кабинета поднялся, достал из выдвижного ящика ключ и подал ей.

– Открывайте. Вы заслужили это.

От волнения Глория не сразу попала ключом в маленькую замочную скважину. Дверцы бесшумно распахнулись, и взорам присутствующих предстали два небольших овальных портрета. Они стояли на пустой средней полке, рядом с потрепанной толстой тетрадью. Остальное место действительно занимали папки с документами.

– Позвольте…

Лавров подошел к шкафу и уставился на портреты. На них были изображены мужчина и женщина.

– Шапка Мономаха? – спросил он, показывая на головной убор мужчины.

– Угадали.

– Значит, перед нами царь?

– Иван Грозный, – помрачнел Сатин. – Душегубец, каких мало. Свирепый припадочный фанатик. Всю жизнь упивался кровью своих подданных, набивал закрома золотом и насиловал женщин. Любая знатная боярыня, и замужняя, и невинная девушка, могла попасть в царскую опочивальню и стать жертвой этого изверга. До самой смерти не насытился он ни кровью, ни золотом, ни «блудным воровством».

Лицо царя и вправду было далеко не благообразным, – злые глаза под набрякшими веками, большой горбатый нос, опущенные уголки губ, глубокие морщины. Скипетр, казалось, вот-вот вывалится из его слабой руки. Вероятно, постоянный страх потерять власть, а вместе с нею и вседозволенность, доводил Ивана Васильевича до нервных припадков…

– У вас какие-то личные счеты с ним? – спросил Лавров, указывая на портрет.

Глория, не принимая участия в разговоре, разглядывала изображение молодой женщины, которая чертами напоминала Полину Жемчужную. Тот же овал, ломаная линия бровей, черные кудри и капризные губы. Сходство скорее кажущееся, чем реальное.

Банкир отошел в сторону и сел на стул, заложив ногу на ногу. Он словно чего-то ждал от Глории, – вопроса или умозаключения. Но та как воды в рот набрала.

– Иван Грозный истребил почти весь род Сатиных, моих предков, – наконец вымолвил он. – Это истребление продолжалось и после смерти царя, в последующие века. Я не хочу, чтобы оно настигло меня.

«Они что, сговорились? – мысленно изумился начальник охраны. – Глория твердит про царя, и этот туда же! Может, и актрис прикончил не маньяк-убийца, а Иван Васильевич?»

– Помилуйте, как это возможно?

– Палач и сластолюбец умер от сифилиса, – удовлетворенно изрек банкир. – Это доказанный факт. При вскрытии его захоронения были проведены исследования, которые подтвердили, что Грозного свела в могилу поганая болезнь. Он принимал лекарства, содержащие ртуть… и сам себя медленно травил. Поделом ему!

– В старину сифилис пытались лечить ртутью, – кивнула Глория, отвлекшись от портрета черноволосой женщины. – А в останках царя Ивана IV в самом деле обнаружили поражения, характерные для запущенной стадии сифилиса.

– Вы интересуетесь медициной? – удивился ее познаниям Сатин. – Или историей?

– Я…

Она чуть было не ляпнула: «Я врач!» но вовремя одумалась.

– Госпожа Голицына беседует с мертвыми, – съязвил Лавров. – Они сообщают ей свои диагнозы.

– В самом деле?

– Отчасти… – кивнула она.

Сатин чувствовал себя в подвешенном состоянии. Он понимал, что двое странных посетителей явились к нему не случайно. Но где та грань, которую не должна переходить его откровенность? Он не собирался раскрывать карты ни перед кем. Визитеры преследуют свою цель, он – свою. На определенном отрезке времени их цели совпадают, и он обязан этим воспользоваться.

– Тогда вы должны знать, сами актрисы ушли из жизни или им помогли? – усмехнулся банкир.

– Я знаю…

«Загнула! – поразился Лавров. – Лжет до неприличия. Всему же есть мера…»

– В таком случае мне нечего добавить, – развел руками хозяин кабинета.

– Я хочу выяснить причину гибели трех молодых женщин, – добавила Глория. – Не кто их убил, а за что они заплатили столь страшную цену. Даже мертвым не все открыто. В сущности, смерть ничего не меняет…

Мужчины не стали ей возражать. Им не хватало доводов для опровержения ее слов.

– Выходит, убийца вам известен? – не преминул съехидничать банкир.

– Считайте, что да…

Сатин с иронической гримасой покачал головой. На его языке крутился вопрос: «Что же вы тогда здесь делаете? Почему не идете в прокуратуру?»

– У меня нет доказательств, – сказала Глория, словно подслушав его мысли. – Но я их ищу…

– Желаю успеха.

Лавров, которого пугало поведение Глории, поторопился вмешаться. Он не понимал ее, но был готов прийти на помощь. Язвительность сближала его с Сатиным и поддерживала баланс сил. Когда чаша весов склонялась в пользу Глории, он выравнивал положение. Но не мог допустить, чтобы верх одержал подозреваемый. Перед Лавровым разыгрывалась скрытая борьба, смысл которой был темен… по крайней мере для него.

– Господа! Господа! Объявляю перемирие…

– Так мы ведь не ссоримся, – губы Сатина тронула ехидная ухмылка. – Правда, сударыня?

– Вы упомянули об истреблении Иваном Грозным ваших предков, – сказала Глория, возвращаясь к интересующей ее теме. – Чем же они не угодили государю?

– Никто толком не знает, в чем провинились бояре Сатины. В некоторых источниках на них указывают как на отравителей любимой жены царя Анастасии…

– Но вы с этим не согласны?

– У меня другое объяснение трагедии, постигшей наш род. Четыреста с лишним лет назад Алексей Сатин имел несчастье потревожить «тьму», спящую под землей Останкина… и за то был зверски растерзан опричниками Орна. Сатиных оклеветали! И причина клеветы крылась гораздо глубже, чем сказано в хрониках того времени. Зло порождает зло, множится и распространяется. Чудом избежал расправы племянник казненного, – Юрий Сатин. Вслед за своей невестой, опозоренной и замученной Орном, едва не сошел он молодым в могилу. Однако удержался от гибельного шага. Кто бы тогда продолжил род? Юрий уехал далеко, укрылся в непроходимых лесах, женился. Из всех его детей выжил только один. С тех пор потомков Юрия одолевали всяческие беды.

– Какие, например?

Банкир взглянул на портрет царя и продолжал:

– Иван Васильевич был одержим манией преследования, – ему всюду мерещились заговоры, колдовство и посягательство на его трон. Его могло успокоить только зрелище самых ужасающих истязаний и пыток… после чего он становился веселым и довольным. Периоды кровавых казней сменялись периодами неистового покаяния. Полагаю, после совершенных им злодеяний царь не верил в милость Божию… и решил сам позаботиться о своем благополучии. Каким-то образом до него дошли слухи о перстне со знаком Мироздания. Это магическое кольцо, которого никто никогда не видел… Я имею в виду, из ныне живущих, – пояснил банкир. – Сей перстень, якобы, давал своему владельцу величайшее откровение… Никому не известно, у кого он хранился и как тайным царским посланцам удалось добыть реликвию. Они везли бесценное кольцо из-за моря в купеческом обозе. На тракте на них напал Орн с верными ему опричниками… перебил посольских людей и торговцев, отобрал перстень. А награбленные сокровища закопал среди древних могил. Видимо, у него рассудок помутился, раз «служилый человек» посмел на царское добро позариться. Или свершилась месть потревоженной «тьмы»… но изменник нашел свою смерть в останкинской трясине. Так гласит легенда…

– А кольцо? – полюбопытствовал Лавров. – Тоже с ним утонуло?

– Есть вещи, которые в огне не горят и в воде не тонут…

– Перстень со знаком Мироздания, – повторила Глория. – Звучит волшебно!

– Еще бы. Юрий узнал о перстне и пытался найти его. Увы, напрасно. Он думал, что Орн спрятал свою добычу в окрестностях усадьбы, но ничего не обнаружил. Опасаясь царского гнева, боярин не мешкая отправился в глухие места… и прожил там до самой смерти Грозного. А после поведал о необычном перстне своему отпрыску… Не выдержал испытания тайной! И запала нам, Сатиным, в душу роковая мечта добыть ту реликвию, отравила кровь, передаваясь с генами от отца к сыну…

Лавров не верил своим ушам. Банкир казался ему сумасбродом, который спятил на почве собственных фантазий.

– Вы когда-нибудь слышали о родовом проклятии? – обратился к нему Сатин.

– Кое-что…

– Так вот, тот исчезнувший перстень, который везли Ивану Грозному, стал проклятием рода Сатиных. Один за другим мои предки безрассудно пускались на его поиски. Об их судьбах можно романы писать. Погоня за перстнем превратилась в болезненное наваждение, душевный недуг. Выходит, царь через свою неудавшуюся затею продолжает истреблять нас! Он не сумел физически выкосить под корень бояр Сатиных, зато заронил в нас искру безумия…

– Вы тоже не избежали этой участи?

Банкир перевел взгляд на Глорию и сказал:

– Дайте мне вон ту тетрадь…

Она взяла из шкафа и протянула ему то, что он просил, со словами:

– Это ваши записки?

– Да. Я по крупице собрал здесь все факты и вымыслы о перстне со знаком Мироздания. Впрочем, любые сведения об этой неуловимой вещи нельзя назвать достоверными фактами. О перстне только слышали и говорили, но его никто не видел. Не существует сколько-нибудь правдивых описаний кольца. Есть предположения, что его держал в руках царский лазутчик, потом иноземный опричник Орн… на этом след реликвии теряется, и мы имеем дело уже с призраком перстня. Неизвестно даже, как выглядел изображенный на камне магический знак…

Он полистал потрепанные страницы тетради и показал Глории и Лаврову пожелтелый разворот.

– Вот, извольте полюбоваться… это мои зарисовки, сделанные со слов разных людей. Я не художник. Так что прошу прощения за примитивизм.

На двух страницах теснились нанесенные неверной рукой символы, – элементы орнамента, стилизованный лотос, роза, какие-то скрещенные палочки, обвитый спиралью конус, змея, ползущая к вершине пирамиды…

– Это руны, – показала Глория на скрещенные палочки.

Она видела такие же на картинках в книге из библиотеки покойного Агафона. Перечитать все фолианты представлялось невыполнимой задачей.

– Угу, – подтвердил Сатин. – Вижу, вы разбираетесь…

У Лаврова заныл затылок при виде корявых карандашных набросков. Он бы никогда не подумал, что финансист может заниматься подобной ерундой. Из всех символов его привлекла геометрическая фигура, – восьмиконечная звезда, образованная двумя наложенными друг на друга квадратами.

– Звезда бога Саваофа, – пояснил банкир. – Знак Высшей Силы. Узнаете?

– Нет, – честно признался начальник охраны. – Видеть приходилось, но где… убейте, не скажу.

Глория долго разглядывала рисунки, думая о чем-то своем.

– Портрет из галереи Зубова, который закрыт ставнями, имеет отношение к перстню? – спросила вдруг она.

Сатин убедился в том, что не прогадал, решившись поделиться с посетителями историей «родового проклятия». Эта женщина явно имеет экстрасенсорные способности. Она может оказать ему неоценимую услугу…

– Ха! Да вы просто Ванга!

Она порозовела от смущения.

«Клюнула на грубую лесть, – внутренне возмутился Лавров. – Хорош гусь, этот Сатин! Ничем не гнушается!»

– К сожалению, ни один из моих рисунков, скорее всего, не соответствует знаку Мироздания на перстне, – сокрушенно вымолвил банкир. – На сей счет существуют разные мнения, версии и гипотезы. Самая распространенная гипотеза возвращает нас в то же Останкино. Перстню, очевидно, приглянулся дворец графа Шереметева. Потому что он появился на портрете молодого человека в голубом камзоле. На пальце его руки! По одним свидетельствам – на левой, по другим – на правой. Откуда взялся портрет, кто его автор… точно не известно. Шереметев сам этого не помнил, а другие и подавно не знали. В главном усадебном доме работало несколько крепостных художников и множество подмастерьев. Чьей кисти принадлежал портрет, загадка.

– Принадлежал? Значит, портрет тоже исчез?

– Судьба портрета весьма запутанна. Все, что связано с перстнем, обрастает слухами и домыслами. Говорят, портрет обладал необыкновенным свойством предсказывать смерть…

– Каждому, кто на него посмотрит? – ужаснулась Глория.

– К счастью, не каждому. Только тому, кого выберет изображенный на нем мужчина. А по каким признакам он делает выбор… остается тайной.

– Что же это за мужчина на портрете? – поинтересовался Лавров.

– Хозяин перстня! – выпалила Глория прежде, чем успела прикусить язык.

– Хозяин перстня… – эхом повторил Сатин. – Поразительно… Как же я сам-то не додумался?.. А ведь вы правы, милая дама. Портрет висел во дворце, мимо него ходили десятки, если не сотни людей… но далеко не всем открывалась жуткая правда о собственной кончине. Иного и быть не могло! От хозяина перстня зависело, кому что уготовано… Вернее, он решал, перед кем приподнять занавес, а кого оставить в неведении…

Он неподдельно разволновался, встал со своего места и начал шагать по кабинету, продолжая говорить.

– Николай Петрович Шереметев, как и его батюшка, был настоящим вельможей, хлебосольным, гостеприимным. Праздники, которые он устраивал, поражали гостей роскошью и пышными увеселениями. Шереметев принимал у себя в Останкине императора Павла I. По свидетельствам очевидцев, император остановился у того самого портрета, долго смотрел на молодого человека и, особенно пристально, – на перстень. А после якобы вымолвил, что знает, как будет убит… Вскоре он действительно погиб в своем Михайловском замке.

– Ничего нельзя изменить, – прошептала Глория.

– Что?

– Простите… я отвлеклась.

– Так вот! В гости к Шереметеву приезжали многие именитые люди, в том числе и польский король Станислав Понятовский. Он тоже попросил провести его к портрету молодого человека в голубом камзоле и надолго замер перед ним. По легенде, именно в Останкине Понятовский узнал о своей смерти… однако умолчал, как это произойдет. К полному недоумению свиты, король несколько раз возвращался в зал, где висел портрет, и как будто искал в нем чего-то…

В 1812 году усадьба была разграблена французами. Не только потомки Юрия Сатина занимались поисками перстня. Генерал Орнан, – судя по фамилии, наследник опричника Орна, – приказал солдатам перекопать землю вокруг дворца. Он надеялся добраться до реликвии, похищенной его предком, сгинувшим в останкинских болотах.

Лавров устал подавлять зевки. Ему наскучили экскурсы в прошлое, он не выспался и хотел есть.

– Наполеон, случайно, не приезжал поглазеть на портрет? – насмешливо осведомился он.

Банкир воспринял его вопрос с абсолютной серьезностью:

– Касательно Наполеона я не нашел точных данных. Одни источники сообщают, что император тайно посетил Останкино и провел целый час, созерцая портрет. Но почему-то оставил полотно там, где оно висело.

– Видать, ему не по вкусу пришлось то, что он увидел!

– Наверное… Как ни странно, Орнан тоже не посягнул на портрет. Картина вроде бы не покинула дворца, однако с ней произошло нечто непонятное. Перстень на пальце молодого человека изменился: знак Мироздания куда-то делся… Но наша семейная сага повествует о другом.

Сатин перестал шагать, глубоко вздохнул и опустился на стул. Он как будто проделал тяжелую работу, – устал, глаза потухли.

– Нам, Сатиным, даже говорить о проклятом перстне вредно…

Глава 29

Лавров приоткрыл створку окна и ждал, пока хозяин кабинета придет в себя. Не то чтобы Сатину стало плохо, – он как будто потратил слишком много сил, рассказывая давнюю историю. Для него она все еще продолжалась.

За окном густо валил снег. Минуту назад светило солнце, а с неба вдруг посыпались на город крупные белые хлопья. Несколько снежинок упали на подоконник и растаяли.

Глория проводила их задумчивым взглядом. Человеческая жизнь столь же мимолетна… Однако есть люди, которые умудряются оставить в ней яркий заметный след.

– Значит, сейчас портрет находится в Останкинском музее? – спросил Лавров.

– И да… и нет, – развел руками банкир. – Возможно, он лежит где-нибудь в запасниках. Экскурсоводы избегают говорить о нем. Я подозреваю, что портрет молодого человека в голубом камзоле был далеко не единственным. Похожие полотна легко спутать между собой.

– Отсюда и метаморфоза с перстнем?

– Полагаю, да…

На холеных пальцах Сатина поблескивали два кольца с камнями, оба на мизинцах.

– Все это описано в вашей тетради? – спросила Глория. – Дадите почитать?

– Да ради бога…

Мысли приходили к ней будто бы из пустоты. Произнести их вслух не хватало смелости. Ее одолевали сомнения и боязнь ошибиться, сделать неверный шаг. Допусти она грубую оплошность, Сатин закроется… и ничего больше не скажет. Спрячет портреты и тетрадь в шкаф, запрет на замок. Тоненькая ниточка, которая протянулась от нее к банкиру, оборвется. И соткать новую вряд ли удастся. Сознание – материал невероятно зыбкий, словно туман…

– Один из моих предков, Николай, в 1812 году пробрался в Останкинский дворец, когда там бесчинствовали французы под командованием Орнана, – снова заговорил Сатин. – Он догадался, что солдаты ищут перстень, и надеялся…

Банкир смешно всплеснул руками и признался:

– Понятия не имею, на что он наделся! Вступить в бой с целой армией? Выкрасть реликвию из-под носа генерала? Перстня французы, разумеется, не нашли… зато изрядно опустошили поместье Шереметевых. Люстры, картины, бронзовые канделябры, вазы, фарфор, – мародеры ничем не брезговали. В Троицкой церкви эти бандиты срывали с икон драгоценные оклады, а святыми ризами укрывались вместо одеял!

– Нельзя ли ближе к делу? – не утерпел Лавров.

Глория метнула на него укоризненный взгляд, но было поздно. Сатин оскорбленно сжал губы и уставился в окно на падающий снег.

– Ваш пра-пра-прадед воспользовался моментом и под шумок стащил портрет? – высказался за него начальник охраны. – Так, что ли? Молодец! Хвалю…

Иногда даже слепой попадает в цель. Именно это произошло с Лавровым. Банкир, к его величайшему удивлению, не стал спорить.

– Да… а что ему оставалось? Ждать, пока портрет достанется французам?

– Как же он узнал, какой портрет брать?

– По перстню, вероятно… Я сам ломал над этим голову. Если верить семейному преданию, Николай Сатин вырезал портрет из рамы, скатал в трубочку, спрятал под ополченской шинелью… и решил пробираться в Москву, занятую Наполеоном. Там жила модистка Жюли Арне, француженка, в которую Николай был влюблен. Ему не удалось ее спасти.

Глория показала на черноволосую даму в овальной рамке.

– Это она?

– Она, – кивнул банкир. – Жюли подарила Николаю медальон, внутри которого было ее изображение на эмали. Он сохранил медальон и перед смертью передал своему сыну. Теперь он у меня, в сейфе. Показывать не стану, не просите.

– Позвольте… но ведь Жюли – француженка? – удивился Лавров. – Неужели соотечественники не пощадили женщину своей же крови? Или ее убили русские?

– Жюли погибла от рук грабителей. Войско Наполеона оставило Москву, и в опустевшем городе начались беспорядки. Шайки нищих и дезертиров рыскали по домам в надежде поживиться тем, что осталось после французов. Жюли не повезло. Она поплатилась жизнью за тот самый портрет, которым так дорожил ее возлюбленный…

– В каком смысле?

– Не желала отдавать бандитам чехол со свернутым полотном. Она думала, там бог знает, какое сокровище… Кто-то из нападавших ударил ее по голове. Сатин успел убить одного негодяя, но второй ранил его и скрылся с портретом. Жюли умерла. Николай долго ее оплакивал, потом женился…

Жизнь берет свое. Он так и не забыл француженку, хотя был добр к своей супруге. Из всех его детей выжил только один мальчик…

– Эта романтическая любовь произвела на вас сильное впечатление? – догадалась Глория.

– Сильнее не бывает…

Она живо представила, как Федор Петрович, будучи ребенком, запирался в комнате, доставал медальон, открывал круглую крышечку и с замиранием сердца разглядывал маленькое лицо, розовые губы и черные блестящие локоны. Детская страсть не угасла и по сей день.

– В каждой женщине я пытался найти черты Жюли, – признался он. – Ее лицо стало для меня эталоном женской красоты. А ее смерть – воплощением беззаветной преданности. В наше время и люди, и чувства измельчали. Я заказал художнику увеличенную копию с той старинной эмали. И с тех пор Жюли рядом со мной…

– Вы обнаружили в Полине Жемчужной сходство с Жюли Арне?

– Разве вы его не видите? Должно быть, это и сыграло со мной злую шутку. Жюли была простой модисткой во французском театре, но обладала прирожденным благородством. Поэтому Николай души в ней не чаял. Мы, Сатины, умеем любить! Однако не прощаем обмана.

– Полина не обманывала вас… вы сами обманулись.

– Она прикидывалась великой актрисой, а величие несовместимо с мелочными расчетами! – напыщенно вымолвил банкир. – Она согласилась переспать со мной, но отказалась помочь. Жалкое, корыстное создание!

Глория подумала, что будь Полина обыкновенной костюмершей, она, возможно, была бы счастливее. Впрочем, модистка Жюли тоже плохо кончила.

– Значит, вы убили Полину за то, что она – не Жюли Арне? – выпалил Лавров.

Сатин смерил его презрительным взглядом и не соблаговолил удостоить ответом. Атмосфера в кабинете накалилась, словно перед грозой.

– Федор Петрович, кто сделал для вас эту чудесную копию? – спросила Глория.

Банкир, продолжая хмуриться, буркнул:

– Блюмкин…

Лавров не к месту засмеялся, сообразил, что ведет себя неправильно, и кашлянул, будто прочищая горло:

– Кхм! Кха-кхм…

Ему казалось, разговор об Иване Грозном, каком-то перстне со знаком Мироздания, о странном портрете и француженке Жюли только уводит их от главного, – тройного убийства, совершенного не столетия назад, а совсем недавно. Сатин сел на своего конька и рад водить незадачливых визитеров за нос. «Ему потеха, а мы время зря теряем, – сердился Лавров. – Затеял тут клоунаду!»

– Ничего смешного я не сказал, – скривился банкир. – Блюмкина мне порекомендовал Зубов. Они жили по соседству. Блюмкин ему картины реставрировал задешево. Он – мужик старой закалки, с совковым менталитетом. Работал в музее, к большим деньгам не привык. Не успел разбаловаться.

– Работал? А теперь уже не работает?

– Не знаю. Я с ним давно не виделся. Повода не было…

– Можете дать его адрес?

– Пожалуйста…

Сатин уселся за свой стол, порылся в электронном справочнике и продиктовал Лаврову адрес художника-реставратора Аполлинария Блюмкина.

По стенам кабинета пробегали прозрачные тени. Снег за окном перестал идти так же внезапно, как и пустился. Снова вышло солнце, безжалостно высвечивая каждую пылинку в воздухе, каждый развод на стеклах книжных шкафов.

– Блюмкин – классный специалист, но пьет, – сообщил банкир. – Любит приложиться к бутылке. Я ему советовал закодироваться. Куда там! Он и слышать не захотел. Кодирование, дескать, противно воле Божьей… Как будто пьянство Богу угодно!

Сатин хотел спросить, зачем посетителям понадобился реставратор, но сдержался. Не стоит проявлять свою заинтересованность.

– Давайте вернемся в 1812 год, – предложила Глория. – Допустим, Николай Сатин похитил из Останкинского дворца тот самый портрет с перстнем…

– Это спорный вопрос.

– Я же говорю, – допустим. С ваших слов выходит, что полотно попало в руки грабителей?

– Именно так.

– И с тех пор о нем ничего не известно?

– Почти ничего… Поиски перстня в нашем роду не прекратились и по сей день. Ваш покорный слуга, – банкир слегка наклонил голову, – тоже не сумел избежать этой участи. Я понимаю, что шансов найти перстень ничтожно мало. Существует ли он в действительности или является плодом больного воображения? Бог весть. Я ищу хотя бы портрет. Хочу взглянуть на этот дьявольский знак на кольце и убедиться…

Он запнулся, отвел глаза.

– В чем вы хотите убедиться, Федор Петрович?

– Не знаю… Мне необходимо избавиться от наваждения! Иначе я сойду с ума, как мой прадед. Или погибну, как мой дед. Во время войны с немцами он служил в полковой разведке… Однажды, отправившись за линию фронта, его группа вышла на окраину маленького поселка, занятого фашистами. Была ночь. Разведчики получили задание взять «языка»… Мой дед подкрался к дому, где поселились офицеры, заглянул в окно… Комнату освещала керосинка. В желтом чаду он увидел двух немцев в мундирах пехоты, – они сидели за столом, ужинали. Это было как раз то, что нужно…

Сатин рассказывал с таким увлечением, будто сам побывал там и видел все своими глазами.

– Мой дед уже поднял руку, чтобы дать сигнал к нападению… и вдруг обомлел. На стене, противоположной окну, висел портрет молодого человека в голубом камзоле. Разумеется, дед не мог быть уверен, что видит тот самый портрет. Но у него ноги подкосились, а в голове пульсировала одна мысль: во что бы то ни стало завладеть портретом. Сами понимаете, что из этого вышло. Задание разведчики провалили, завязалась перестрелка, они бежали в лес… Трое из пятерых погибли, мой дед попал под трибунал… потом в штрафбат…

– А что портрет? – спросил Лавров.

– Остался в доме, где жили немцы… После войны дед никак не мог успокоиться, пока не съездил в тот поселок. Искал дом на окраине, но узнал, что он сгорел. То ли немцы подожгли при отступлении, то ли наши. Дед говорил, если бы не портрет, не выжить бы ему в штрафбате. Его сберег от пуль и осколков чудной сон. По ночам ему являлся молодой человек с перстнем на пальце, который подмигивал и шептал: «Не бойся, Назар… твоя смерть другая. На кончике косы!»

– Какой косы?

– Обыкновенной, которой траву косят, – со вздохом объяснил Сатин. – Дед с войны невредимым вернулся. Крепкий был, хоть и поседел рано. Штрафбат – не курорт. На огороде дед за троих управлялся, скотину обихаживал. Пошел как-то на луг сено заготавливать, махнул неосторожно косой и повредил ногу. Порез вроде неглубокий… но загноился, заражение началось. Врачи трое суток бились, все без толку. Умер дед. Раньше времени! Здоровья у него еще лет на двадцать хватило бы.

Глория и Лавров переглянулись.

– Зачем же, в таком случае, вам нужен этот злополучный портрет? – удивился начальник охраны. – Если ваш дед из-за него умер?

– Из-за него или нет… того никто не ведает. Только перстень, будучи даже не самим предметом, а всего лишь его изображением, мешает нам, Сатиным, жить нормально. Я хочу понять, с чем мы имеем дело.

– Или с кем… – задумчиво вымолвила Глория.

– Вы о хозяине перстня? Он – такой же призрак, как и кольцо со знаком Мироздания. Но эти призраки ломают судьбы людей. Кто-то должен положить этому конец.

– Закрытая ставнями картина в галерее Зубова – это и есть, по-вашему, портрет молодого человека в голубом камзоле? Вам Блюмкин сказал?

– Я имел неосторожность угостить художника водкой, он в подпитии и намекнул… Надеюсь, он не ошибся. Надо проверить.

– Поэтому вы намерены приобрести всю коллекцию?

– Я готов выложить за нее кругленькую сумму.

– А ваш протеже из Франции?

– Выдумка, – без стеснения признался Сатин. – Зубов уперся. Его трудно заставить продать картины. Тем более ту, которую он скрывает за ставнями. Если Валера узнает, что покупатель – я, сделка сорвется. Он заподозрит какой-то подвох с моей стороны, и пиши пропало. Его легче убить, чем уговорить расстаться с коллекцией. Он дьявольски упрям! Когда речь идет о предметах искусства, Зубов перестает мыслить здраво. Взять хоть его театр… этих актрис, которые ни черта не стоят! Сколько денег он угробил на свою дурацкую затею! Его отношения с Полиной – лучшее тому подтверждение. Не выходи она на сцену, не будь она певицей… Валера бы давно разобрался, что это за штучка. Любовь к искусству он принял за любовь к женщине…

Банкир уже сказал так много, что глупо было бы отрицать мелочи. Он сдавал одну позицию за другой, но оставлял за собой последний редут.

– Почему бы вам просто не попросить Зубова показать портрет? – недоумевал Лавров.

– Он не покажет. Думаете, я не просил? Он не зря закрыл полотно от чужих глаз.

– Зубов знает, что за картина находится в его коллекции?

– Вряд ли он догадывается, – покачал головой Сатин. – Я и сам не уверен. Однако портрет, – если он тот, о котором мы говорим, – наверняка влияет на Валеру. Он не понимает, в чем дело… и приписывает свои необычные ощущения чему угодно, кроме изображения на полотне. Но все же закрыл его! Интуиция у Зубова развита превосходно. Я имел повод убедиться в этом неоднократно. Мы не первый год сотрудничаем.

– Полина Жемчужная видела портрет?

– Я задавал ей наводящие вопросы. Зубов не возил ее в загородный дом. Хотел устроить сюрприз. Сначала все доделать, а потом поразить свою даму неслыханной роскошью. Ему не хватало финансов на осуществление грандиозных замыслов. Это Шереметев не считал денег, а Валера не может похвастаться тем же.

– Значит, вы познакомились с Полиной из-за портрета?

– Вы очень проницательны, госпожа Голицына, – усмехнулся банкир. – Да, желание узнать побольше о загадочной картине из коллекции Зубова послужило первоначальным поводом для знакомства. Но потом я искренне увлекся Полиной. Ее сходство с Жюли сразу поразило меня. Я сдуру решил, что судьба подарила мне эту встречу в награду за все мучения рода Сатиных… Ха! Желаемое легко принять за действительное. Нам, Сатиным, не везет с женщинами. Мы теряем тех, кого любим, а женимся на других…

– Вы любили кого-нибудь?

Сатин долго молчал, прикидывая, какой ответ дать этой настырной дамочке. Сказать правду? Парадокс в том, что люди охотнее верят притворству.

– Наверное, я покажусь вам чудаком… но единственная женщина, которая запала мне в душу…

– Жюли Арне? – опередила его Глория.

– Видите, я неисправимый романтик.

«Если и так, то романтизм уживается в нем с трезвой практичностью, – подумал Лавров. – Он рассчитывает каждый свой шаг и умеет совмещать сердечные порывы с собственной выгодой. Непостижимо, как такой человек может любить образ на эмалевой миниатюре!»

– Вы пытались сделать Полину своими глазами и ушами при Зубове?

– Не так грубо, – поморщился банкир.

– Вы же сторонник прямоты, Федор Петрович, – улыбнулась Глория.

– Я решил проверить, насколько сильны ее чувства ко мне…

– Устроили ей испытание?

– Что-то вроде того…

– Полина отказалась помогать вам?

– Она сказала, что ничего не знает о картине за резными ставнями. Я попросил ее выведать у Зубова историю таинственного полотна. Полина пробовала задавать ему вопросы, но тщетно. Он делал вид, что не понимает, о чем речь. Тогда я посоветовал ей напроситься в загородный дом в Летниках, проследить, где Зубов прячет ключ, открыть без его ведома «ставни» и посмотреть, что за ними скрывается. Она пришла в неистовство! Заявила, что не станет шпионить за человеком, который столько для нее сделал. Что это подло, низко…

– По-моему, она была права, – рассудил Лавров. – Или нет?

– Жюли пожертвовала жизнью ради «семейной реликвии» своего возлюбленного, – высокопарно изрек Сатин. – Хотя понятия не имела, что находится в матерчатом чехле, который она не выпускала из рук под угрозой смерти.

– Возможно, ничего ценного…

Банкир поднял на Лаврова испепеляющий взор. Глория поспешила разрядить напряжение:

– Портрет, который Зубов прячет, тоже нуждался в реставрации?

– Понятия не имею. Вероятно, да. Блюмкин же как-то ухитрился увидеть портрет… Он – ходячая энциклопедия, справочник по живописи. Он мог надоумить Зубова, что за сокровище тому досталось…

Эта идея полностью поглотила Сатина.

– Трезвый Аполлинарий ни словом не обмолвился о портрете… но потом, когда выпил… Я заговорил с ним о коллекции Зубова… и у него развязался язык. Сболтнув лишнего, он испугался. И замолчал… я больше не смог вытянуть из него ни словечка!

– Наверняка с художника взяли клятву никому не разглашать страшную тайну, – со смешком заявил Лавров. – И скрепили ее кровью.

– Кровью? Вы меня пугаете, – пробормотал банкир.

Лавров решил, что самое время вылить на Сатина ушат ледяной воды, – в переносном смысле. И брякнул:

– За что вы убили двух молодых актрис, Лихвицкую и Бузееву? Они тоже отказались помогать вам?

Банкир отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Глория опустила голову, пряча улыбку.

Пронзительная трель мобильного телефона заставила Сатина вздрогнуть. Он извинился и взял трубку:

– Что-о? Как… Вы ничего не путаете?

Бледнея, он уставился на Глорию и вымолвил онемевшими губами:

– Зубов разбился. Я тут ни при чем! Клянусь…

Глава 30

Митин догнал в вестибюле театра Наримову и галантно раскрыл перед нею дверь.

– Видела, как он газанул?

– Кто?

– Зубов. Крутая у него тачка, так и рванула с места… аж снег из-под колес брызнул. Я в окно смотрел.

– Тачка, – раздраженно передразнила его актриса. – Пора бы сменить подростковый жаргон на язык взрослых мужчин.

– Я, по-твоему, недостаточно зрелый, да? – обиделся Митин. – Деньги не умею зарабатывать, машины у меня нет…

– Ты завидуешь Зубову, признайся. Он ездит на «лексусе», а ты топаешь пешком к метро.

– Ну и что? По-твоему, я маленький человек, да? Неудачник? Тюфяк и размазня?

Тамара Наримова ощутила неловкость. Нельзя срывать зло на своих коллегах. Уж они точно не виноваты в ее проблемах. Личная жизнь не клеится, денег нет, работу надо искать… А куда ее возьмут? Гардеробщицей в дом культуры?

– Ладно, не кисни, – примирительно сказала она. – Просто я не в духе сегодня. Настроение паршивое. Следователь достал. И вообще… надоело все! Увольняться решила… Я уже два раза ходила на кастинг. Хотела в кино подработать на эпизодах. Не взяли…

– Зачем тебе увольняться? Ты всегда мечтала занять место Полины. Теперь ее нет. А ты как будто не рада. И две ее подружки, которых ты терпеть не могла, тоже… приказали долго жить…

– Ты что несешь, Митин? – Тамара замедлила шаг и внимательно взглянула на своего спутника. – Белены объелся?

– Митин! Митин! – вспылил актер. – Ты хотя бы помнишь мое имя? Меня, между прочим, Егором зовут. Ты давно перестала меня замечать. Вы все помешались на этом Зубове! Как же… он бизнесмен, упакован по высшему разряду… бриллиант может подарить на день рождения! Да он на тебя плевать хотел, Зубов-то! Кто ты для него? Рядовая артисточка… одна из многих, – мимо пройдет и не оглянется…

– Слу-ушай, да ты, никак, отношения выясняешь?

– Я люблю тебя, Тома! Я на все для тебя готов… на все…

Митин сорвал с головы шапку, и снег падал на его светлые волосы. Казалось, еще миг, и он встанет перед ней на колени прямо посреди посыпанного солью тротуара.

– Я думала, ты в Полину влюблен… – опешила Наримова. – Ты же по ней с ума сходил.

– Сходил… а потом как отрезало. Зачем мне Полина, когда есть ты? Играя Антония, я представлял Клеопатрой тебя… Ты лучше подходишь на эту роль! Ты… страстная, восточная женщина… у тебя огонь в глазах…

– Опомнись, Митин! Ой, прости… Егор…

– Я для тебя ничтожество? Да? – вскипел он. – Нищий актеришка? Бездарь? Ну, признайся же! Скажи честно, что собираешься продать себя подороже. Такому, как Зубов! У него же вместо сердца – кошелек! А я буду дарить тебе любовь… Впрочем, любовь нынче стала товаром… Все покупается и продается!

Он забежал вперед и схватил Тамару за руку так сильно, что она вскрикнула.

– А если бы это я убил Полину? И расчистил тебе дорогу? Ты бы стала меня уважать? Если бы это я убил ее льстивых «шестерок»? Чтобы тебе легче дышалось? Чтобы ты по праву царила там, где тебя незаслуженно притесняли? Чтобы все восхищение публики, все комплименты, все цветы доставались тебе…

Наримова дернулась, но Митин стиснул железными пальцами ее тонкое запястье и не отпускал. Его лицо перекосилось, глаза бешено сверкали.

– Что? Испугалась? Но разве не этого ты втайне желала? Чтобы они все были наказаны! Чтобы поплатились за свое пренебрежение, за свою гордыню! Я показал им, кто настоящий хозяин положения. Сначала я отравил Полину…

– Господи! Ты же знал о моей привычке пить из ее чашки…

– Я был начеку и не позволил бы тебе этого сделать в тот раз. Я не спускал глаз с чашки в перерывах между выходами Полины на сцену. Ты бы не пострадала. Потом я убил Лиду Лихвицкую…

– Ее-то за что?

– Разве тебя не злило раболепие, с которым она относилась к Жемчужной? Ее крокодиловы слезы, когда той не стало? Я дождался, пока эта лицемерная дрянь вернется с похорон, явился к ней домой и…

– Замолчи! – не оставляя попыток высвободиться, всхлипнула Тамара. – Ты все врешь! Ты бы не смог…

– Думаешь, у меня кишка тонка? – взвился Митин. – Ты меня всегда недооценивала. И напрасно! Я все рассчитал. Лихвицкая удивилась моему приходу, но впустила…

– Я не хочу этого слышать! Не хочу!

Снег то падал, то переставал. Небо почти очистилось, и порхание снежинок в солнечной дымке казалось столь же невозможным, как и дикие признания Митина. Он кричал, Тамара вырывалась. Прохожие обходили их, с любопытством оглядываясь.

– Не хочешь? Ты и раньше не хотела меня слушать, не обращала на меня внимания! – бесновался он. – И я решил принести тебе жертву, как языческой богине! Три жизни в обмен на твою благосклонность. Я расчистил тебе дорогу к славе. Никто не сделал бы для тебя больше! Никто! Твой Зубов – тряпка! Он пускает слюни и сопли вместо того, чтобы отыскать и наказать убийцу! Нанял детективов, которые разводят его на деньги. Да, у меня нет солидного счета в банке… но я пошел на убийство ради тебя…

– Ты… сумасшедший…

Митин громко, раскатисто захохотал. Он бросил шапку на тротуар и удерживал Тамару уже двумя руками.

– Да, я безумен! Безумен! А кто, по-твоему, свел меня с ума? Полина своей холодностью… своим презрением… потом ты. Все женщины одинаковы! Ваш бог – упакованный мэн на крутой тачке! Чем вы с Полиной лучше потаскух, которые торгуют собой? Честно говоря, мне ни капельки не жалко ни ее, ни Лихвицкую. Вот Катюха Бузеева вызывала у меня сочувствие. Но я знал, что ее дружеское расположение испарится, как только я решу приударить за ней. Отличный парень Егор сразу превратится в неимущего актеришку, который смеет предлагать ей просто любовь… без щедрой оплаты сексуальных услуг, без пресловутых «перспектив» и «бонусов» в виде дорогостоящих подарков. Мне пришлось здорово накрутить себя, чтобы отправить ее вслед за Полиной и Лидой. Она очень кстати заболела. Я отправился проведать ее…

– Пусти! – взвизгнула Тамара. – Я позову на помощь! Я… в милицию пойду…

– Тебе никто не поверит, – злобно осклабился он. – Всем известно про твою ненависть к Полине. Ты бы с удовольствием прикончила ее, если бы смогла. Я исполнил твое невысказанное желание, только и всего. Где же благодарность? Где сочувствие, наконец?

– Ты еще ждешь сочувствия?

– Ради тебя я погубил свою душу! Взял на себя твой грех! Сколько раз ты убивала Полину в своем воображении? Ну же, давай, покайся…

Наримова уже не плакала. Слезы в ее глазах высохли от ужаса, от чудовищных признаний Митина, которого она никогда в жизни не заподозрила бы ни в чем подобном. Он производил впечатление обычного недотепы, безобидного слабака, не способного постоять за себя. Только на сцене он преображался, и то не в злодея. А в тихом омуте, оказывается…

– Пусти, руку сломаешь! – завопила она, задыхаясь от ярости. – Ты маньяк! Псих!

– И куда ты побежишь? К Зубову? Или в милицию? Доносить на меня? Так я от всего откажусь… По-твоему, я идиот брать на себя убийство трех человек? С какой стати? Три истеричных бабенки покончили с собой… туда им и дорога. Видишь, какой я ловкий негодяй?

Он засмеялся без прежнего задора, скорее с горечью.

– Ты псих, – подавленно повторила Тамара.

Митин вдруг разжал пальцы и оттолкнул ее:

– Давай, беги… Может, успеешь догнать Зубова и предупредить его, что… Впрочем, он давно укатил. Не успеешь…

На этом актер замолчал, исподлобья поглядывая на женщину. Она не убегала, а продолжала стоять на месте, машинально потирая саднящее запястье. Смысл неоконченной фразы Митина медленно доходил до нее сквозь оторопь…

– Что ты еще… натворил? – выдавила она.

– Я подрезал тормозные шланги его дорогой машины. Теперь пусть заплатит смерти, чтобы та обошла его стороной. Или уволит своего ангела-хранителя! – с издевкой усмехнулся Митин. – Он же богат! Пусть попробует откупиться. Глядишь, и пощадит его изменчивая фортуна. Хотя лично я в это не верю.

– Когда ты успел? Мы же все сидели, ожидая допроса…

– Не допроса, а беседы со следователем, – поправил ее Митин. – За последние дни я поднаторел в правовой терминологии. И уверен, что по закону мне нечего предъявить. Ты же знаешь, я люблю почитывать детективы. Смерть Зубова тоже станет несчастным случаем. Он любит быструю езду, которая его погубит. Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха!..

Тамара Наримова смотрела на него, не узнавая в этом безумце мягкого и бестолкового Митина, которого никто в труппе не принимал всерьез. Как будто он истосковался по роли отъявленного мерзавца и воплотился в злого гения, играя его с жаром, которого ни разу не испытывал на сцене. Казалось, он упивался собственной жестокостью и хвалился неуязвимостью…

– Ты… болен, – с отвращением отшатнулась Наримова. – Тебя надо изолировать! Неужели ты убил девочек? И поднял руку на Зубова?

– Что, жалко его, да? А он тебя не жалел. Лучшие роли отдавал Полине, снял для нее квартиру, баловал ее, осыпал подарками. Подыскивал телекомпанию, готовую снять ее в каком-нибудь мыльном сериале. И нашел бы! За деньги, разумеется. Ты бы всю жизнь прозябала в тени «великой актрисы»… и по ночам рыдала в подушку…

– Решил ему отомстить?

– Скоро узнаешь… Ну, таким я тебе нравлюсь больше?

Митин приосанился, выпятил грудь и расплылся в злорадной улыбке.

– Психопат! Не прикасайся ко мне…

Она захотела уйти, но актер загородил ей дорогу:

– Куда? Думаешь, я тебя отпущу?

– Ты и меня собираешься убить? – побледнела Тамара. – Давай! Станешь меня душить? Или ударишь по голове? Может, ты прихватил с собой нож?

Митин, казалось, едва обуздывал готовое прорваться наружу бешенство. Его черты исказились, в горле заклокотало, и он… разразился неудержимым хохотом.

– Ты… поверила? Поверила? – сквозь слезы бормотал актер. – Значит, у меня получилось…

Новый приступ хохота согнул его пополам. Резкий переход от ярости к веселью выглядел жутковато. Тамара остолбенела, не понимая, что происходит.

– Ты поверила, – повторял Митин, продолжая смеяться. – Правда, поверила? Как я тебя разыграл? Неужели я похож на убийцу?

Она открыла рот, но из перехваченной спазмом гортани не вырвалось ни звука. Ей было нечем дышать, и она схватилась за грудь.

– Не такая уж я бездарность! – расцвел актер. – Могу еще произвести эффект!

Наримова обмякла и пошатнулась.

– Томочка! – опомнился он, бросаясь к ней. – Прости! Ну, прости меня, дурака…

* * *

В доме, где раньше проживал Зубов, шел ремонт. В парадном пахло краской, на площадках громоздились мешки со строительным мусором. Лифт не работал.

Глории и Лаврову пришлось подниматься пешком на пятый этаж.

– Как думаешь, застанем мы этого Блюмкина? – спросил он.

– Не знаю…

– Надо было до вечера подождать.

– Мы и так всюду опаздываем, Рома…

Он, стараясь не касаться забрызганных побелкой стен, нажал на кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу. Из темной прихожей выглянула пожилая женщина с плачущим ребенком на руках.

– Вам кого?

– Мы к Апполинарию Блюмкину, – улыбнулась Глория.

Ребенок отвернулся и крепче прижался к женщине, продолжая хныкать.

– Так… нет его…

– А где можно его найти?

– Умер он…

Лавров бросил на Глорию многозначительный взгляд.

– Как умер? Давно?

– Скоро год будет, – вздохнула женщина. – Пил много мой Акимыч, оттого и сгорел. Хороший мужик был, работящий… руки золотые. Водка, проклятая, сгубила. Да вы проходите…

Гости нерешительно мялись на пороге. Женщина гладила ребенка по головке, успокаивая.

– Я внука спать укладываю, – смущенно объяснила она. – Капризничает, приболел маленько.

Глория незаметно подтолкнула Лаврова, – входи, мол, коль приглашают. Тот сделал шаг вперед, хозяйка посторонилась. В прихожей запах ремонта перебивало пригоревшее молоко.

– Каша сбежала, – сказала она, качая ребенка. – Не управляюсь я, стара стала. А вы чего хотели-то?

– Нам порекомендовали вашего мужа как опытного реставратора. Мы коллекционеры, – нашелся Лавров. – Картины собираем.

– Акимыч в последнее время мало работал, не выходил из запоев. Из музея его уволили, он частные заказы брал… деньги неплохие начал получать. Если бы не водка…

Она горестно покачала головой. Ребенок на ее руках затих, будто прислушиваясь к разговору.

– Мы видели полотна, которые ваш муж для господина Зубова реставрировал. Он был отличным мастером.

– Валерий ему делал много заказов, – кивнула Блюмкина. – Он жил раньше по соседству, деньгами ссужал нас до зарплаты. Хороший человек. Потом разбогател, квартиру купил в центре, переехал. Но продолжал обращаться к Акимычу… пока тот совсем не запил. Говорила я ему, не можешь сам остановиться, – пойдем к специалисту, закодируешься. Заживем по-человечески… мастерскую откроешь. А он ни в какую! Заладил: недолго, мол, мне осталось… Вот и накаркал! Оставил меня многодетной вдовой…

– Он от водки умер? – уточнил Лавров.

– Получается, вроде бы от водки… Он ведь напьется до невменяемости, ничего не соображает. Печень побаливала, сердце прихватывало. А лечиться не хотел. Мне, твердил, болезни не страшны. Мне на роду написано от огня умереть. Сам себе смерть напророчил…

Она рассказывала об этом спокойно, без слез, – неусыпные заботы о детях и внуках помогли ей смириться с потерей мужа.

– Значит, сбылись его слова? – спросила Глория.

– Сбылись… Нам домик в деревне от родителей достался, – избушка-развалюшка. Акимыч мой любил туда ездить. Как поссоримся мы с ним, он шасть в деревню… и сидит там, пока я сама не приеду. Зову его назад, он отнекивается. Приноровился в местных церквушках иконы реставрировать за копейки. Самогон покупал, картошку, молоко, тем и жил. Ты, говорит, мне, мать, не мешай. Я, дескать, грехи свои замаливаю, чтобы перед Господом предстать чистым и незапятнанным. Что на такое скажешь? Вбил себе в голову смерть от огня, и хоть тресни… Видать, предчувствие у него было. Так и случилось. Напился до беспамятства, уснул с папироской… и сгорел вместе с избушкой. Дотла. Выходит, открыл ему Бог завесу. Только зря это! Человеку лишнего знать не положено. От многия знания многия печали…

Глава 31

– Это еще ничего не доказывает, – горячился Лавров. – Неизвестно, какие картины Блюмкин реставрировал для Зубова. Не обязательно именно тот портрет… Мало ли что он Сатину наболтал спьяну? Может, тот сам все придумал…

Глория шагала к машине, молчаливая и задумчивая. Под деревьями уже лежали сумеречные тени. Школьники, бросив ранцы на снег, с радостными возгласами катались на ледяной дорожке.

– Ты думаешь, все дело в портрете?

– В портрете или в перстне… – отозвалась она.

– Каждый, кто поглядит на него, узнает, какая смерть его ждет?

– Ты бы хотел поглядеть?

Он зябко повел плечами, ощущая бегущие по телу мурашки. Хотелось ли ему увидеть свою смерть? Страшно…

– Интересно, наверное.

Глория не позволила ему уйти от ответа.

– Хотел бы или нет?

– Пожалуй, нет! Когда все точки расставлены, жизнь теряет свою прелесть. Из нее уходит главная составляющая, – тайна…

– Очарование бытия – в его непредсказуемости, – согласно кинула Глория. – Человека манит именно неизвестность, неизведанность. А он, безумец, стремится к познанию…

– …чтобы затосковать навеки! – заключил Лавров.

Она засмеялась. Но в ее смехе не слышалось безмятежной радости.

Лавров включил зажигание, прогревая мотор. Глория устраивалась поудобнее на переднем сиденье. Интересно, как бы она вела себя, зная, что едет к своему концу?.. Бр-ррр!

– Жуткая штуковина этот портрет… вернее, перстень, – пробормотал начальник охраны. – Зачем он понадобился Ивану Грозному?

– Его страшила неизвестность. Царь был подвержен приступам патологического ужаса. Ему казалось, что опасности подстерегают его повсюду. Он надеялся на спасительное знание…

– В самом деле? А по-моему, неведение – благо…

– Значит, мне нечего корить себя в том, что я не предупредила Жемчужную о грозящей смерти.

– Так можно ходить по кругу до бесконечности. Знать или не знать?

– Быть или не быть? – усмехнулась Глория. – Гамлет не зря задавался этим вопросом.

Машина тронулась и покатила к повороту. Лавров внимательно следил за дорогой. То, что случилось с Зубовым, заставляло его напрягаться.

– Кому теперь достанется портрет? – не поворачиваясь, спросил он Глорию. – У Зубова есть наследники?

– Рано говорить о наследстве…

– Ты веришь в непричастность Сатина? Он больше всех заинтересован в гибели партнера. Теперь, когда Зубова нет в живых, никто не помешает банкиру добраться до портрета. Даст денег охраннику, и тот пустит его в дом…

– Рано, Рома… – повторила Глория. – Не забегай вперед.

– Что «рано» да «рано»? – рассердился он. – Сама же говорила, мы опаздываем!

– Куда ты едешь?

– В Летники! Спасать полотно от этого маньяка Сатина! Ты заметила одержимость в его глазах? Он сейчас же кинется за город, к Зубову… вернее, в его поместье. Вряд ли существует подробная опись коллекции. Так что пропажа одного портрета останется незамеченной.

– Что ты собираешься делать? Стоять у картины на посту? Или уличить банкира в краже? Боюсь, ты потерпишь фиаско.

В ее голосе звучала скрытая насмешка. Лавров закипал. Произнести гневную отповедь ему помешал сигнал сотового.

– О, черт… Неужели Колбин? Его только не хватало. Прицепится, как репей: где ты? чем занимаешься? почему не в офисе?

Но на дисплее высветился незнакомый номер.

– Слушаю, – с облегчением сказал начальник охраны. – Кто? Вы, Тамара?.. Что?.. Митин?.. Признался?.. Кому?.. Вам?.. Не волнуйтесь… Говорите… Вы где?.. Дома?.. А он?.. Уехал к себе?.. Да… Да, конечно! Еду…

Он сунул телефон в карман и возбужденно доложил Глории:

– Это Наримова. Я давал ей номер мобильного, чтобы позвонила в случае чего. Митин признался в убийстве! Он отправил на тот свет Полину Жемчужную, Лихвицкую и Бузееву. Аварию Зубову подстроил он же, – повредил тормоза на его «лексусе». Сам рассказал все Тамаре! Не выдержал. Вот такой расклад…

– Егор Митин?..

Лавров был обескуражен не меньше Глории.

– Знаешь, маньяки часто хотят, чтобы им помогли остановиться, – объяснил он. – Они не в силах сносить собственные злодеяния и… Я бы тоже подозревал Митина в последнюю очередь. Но факты – вещь упрямая. Раз артист признался, видать, ему уже невмоготу стало носить это в себе. Едем!

– Куда? Арестовывать Митина? У тебя есть полномочия? Или убедительные доказательства его вины?

Лавров сбавил скорость, притормозил и съехал к бордюру. В самом деле, как быть в этой ситуации? Звонить в милицию? А вдруг Наримова нарочно переводит стрелки на коллегу по сцене? Себя выгораживает?

– Что ты предлагаешь? – сдался он. – Позволить убийце разгуливать на свободе? Чтобы он нашел новую жертву?

– Кажется, ты направлялся в Летники. Будь же последовательным.

Одной рукой Лавров держался за руль, другой отчаянно жестикулировал.

– Жизнь людей важнее какого-то портрета! Может, Зубов просто был немного чокнутым. И закрыл ставнями обычную картину. Хотел прослыть оригиналом! И прослыл, надо признать… Но теперь он мертв! Понимаешь? Пора спасать живых от опасного преступника!

Глория упрямо качала головой:

– Митин не похож на убийцу.

– Маньяков вычислить труднее всего именно потому, что они ничем не отличаются от других людей. Их никто не подозревает. Они ловко маскируются…

– Едем в Летники, – перебила она. – К Митину потом. Никуда он от нас не денется.

– Сбежит из города, как пить дать!

– Зачем он признался в убийстве, по-твоему? Чтобы убегать? Сам же говоришь, маньяк подсознательно хочет остановиться…

* * *

Подмосковный поселок Летники.

Лавров не ошибся в своих предположениях. Господин Сатин, едва выпроводив незваных гостей, направился в загородную резиденцию Зубова.

Банкир мчался по зимнему шоссе с одной мыслью, – успеть туда раньше всех, заплатить охраннику и проникнуть в дом. Там уж он разберется, как быть…

Трасса была скользкой, и он рисковал, обгоняя едущие впереди автомобили. Но риск этот был оправданным.

– Мне удалось! Удалось! – ликовал он. – Сама судьба благоволит ко мне! Сейчас или никогда… сейчас или никогда…

На висках от напряжения и нетерпения вздулись вены. Капельки пота со лба медленно ползли вниз, застревали в бровях. Банкир этого не замечал. Он прикидывал в уме, какую сумму предложить охраннику, чтобы тот согласился не только впустить его в дом, но и отдать картину.

– Черт…

Сатин вспомнил, что не заручился никаким подтверждением гибели Зубова. Охранник ему не поверит. Чем же доказать смерть его хозяина?

Он на ходу принялся набирать номер своего человека из окружения погибшего, который доложил об аварии. Звонки срывались из-за плохой связи. Сатин, бормоча ругательства, чуть не проскочил поворот. Его «ауди» на скорости чудом не слетела с дороги. Еще немного, и он бы врезался в дерево…

– Уф-ф… пронесло…

Остальную часть пути до указателя на Летники банкир ехал, не отвлекаясь на телефон и сумбурные мысли. Он забыл обо всем, кроме портрета.

– У меня будет время подумать… потом, когда я доберусь до картины, – рассудил он. – Вряд ли кто-нибудь заявится в дом Зубова раньше, чем я. К счастью, ни женой, ни детьми Валера не обзавелся, а пока дальняя родня спохватится… много воды утечет. Битва за наследство начнется гораздо позже…

Теша себя надеждами, Сатин подкатил к знакомому забору, вышел из машины и нажал кнопку переговорного устройства.

– Хозяина нет дома, – донесся из динамика ленивый баритон.

– Я Сатин! Федор Петрович!

– Вижу…

– Так открывай ворота, чего сидишь?

– Никого пускать не велено…

«Болван!» – едва не вырвалось из уст банкира. Он вовремя опомнился. Ссориться с человеком, который должен был сослужить ему деликатную службу, не имело смысла. Наоборот. Следовало заручиться его симпатией и поддержкой.

– Тебя как зовут? – спросил он.

– Андрей…

– Тут такое дело, Андрюха… беда случилась. Погиб твой хозяин. В аварию попал и разбился… насмерть…

На том конце повисло растерянное молчание.

– Эй! Ты меня слышишь?

– Слышу…

– Господин Зубов погиб. Умер! Понимаешь? Ты что, не веришь мне?

Охранник промычал нечто невразумительное.

– Позвони ему и убедись сам! – повысил голос банкир. – Он тебе не ответит. Потому как с того света не отвечают! Андрей, будь умницей, открой мне ворота! Мы с Валерием Яковлевичем – партнеры по бизнесу. Ту же знаешь. Я у него документы оставил… Слышишь меня? Документы срочно забрать требуется! Открывай же!

Охранник не отвечал. Видимо, он набирал мобильный номер Зубова… естественно, без успеха. Телефон наверняка разбился вместе с владельцем.

– Андрей… – взывал из-за забора Сатин. – Я окоченел тут стоять! На улице мороз, между прочим!

Только после этих слов он почувствовал, что в самом деле замерз без головного убора, без пальто. Вскочил в машину, как был, в костюме и легких туфлях. Верхняя одежда осталась в кабинете.

– Хорошо, – неуверенно прозвучал баритон охранника. – Открываю. Только под вашу ответственность.

– Да-да! Андрюша… ты не волнуйся. Без работы не останешься… Я тебя к себе заберу! Зарплату дам хорошую, не сомневайся. Ты парень надежный. Мне такие нужны.

Сатин говорил, нащупывая в кармане брюк небольшую вещицу размером с газовый баллончик. Это вещицу он не забыл прихватить с собой, несмотря на спешку. На всякий случай.

Загорелась лампочка, и ворота с шорохом поехали в сторону…

Глава 32

Еще четверть часа Сатин потратил на то, чтобы уговорить Андрея впустить его в дом. Хотя тот и не сумел дозвониться до хозяина, но продолжал по инерции исполнять свои обязанности. А вдруг Валерий Яковлевич окажется жив и здоров, приедет и устроит ему разнос?

– Вы посидите у меня во времянке, – предложил он банкиру. – Погрейтесь. Я вас чаем напою. Может, появится связь с Валерием Яковлевичем…

– Какая связь, Андрей? Ты что, не понял? Зубов умер. Разбился он!

– Я ничего об этом не знаю…

– Откуда тебе знать, парень? Авария случилась часа три назад. Мне самому сообщил об этом доверенный человек. Не стану же я лгать? Завтра убедишься, что я прав. Или даже сегодня ночью. Только вот кто тебе доложит? Ты хозяину кто? Родственник? Или, может, друг?

– Нет… – обескураженно мотал головой парень.

– Выходит, тебе никто звонить не будет. Ни из офиса компании, ни из милиции. Понял?

– Угу…

– Где ключи от дома? Мне документы нужны позарез. Во как! – для вящей убедительности Сатин провел ладонью по горлу. – Ну, чего ты боишься, Андрюха? Я же не вор, в конце-то концов. Чужого не возьму. Только бумаги!

Охранник стоял, тупо уставившись на Сатина, и не торопился исполнять его просьбу. Во времянке было тепло, работал телевизор. На диване проснулась серая кошка. Она настороженно косилась на шумного гостя.

– Я тебе заплачу, парень, – предложил наконец банкир. – Вот тебе деньги за услугу и за молчание. Никто ничего не узнает.

Он достал из кармана несколько заготовленных заранее стодолларовых купюр и положил на стол.

– Ладно… идемте…

Охранник, ссутулившись, повел его через двор к большому дому с белеющими в темноте колоннами портика. Шагая за ним, Сатин переживал странное дежавю. Прожектор был выключен. Рассеянный свет круглых фонарей вдоль дорожки придавал дому сумеречное сияние. По бокам немыми стражами поднимались черные ели. Это здание, расположенное на краю леса, казалось банкиру шереметевским дворцом с потушенными окнами… а сам он как будто превратился в бедного дворянина Николая Сатина, украдкой пробирающегося мимо неприятельских постов…

Не хватало только французов, разложенных во дворе костров, армейских повозок и жующих сено лошадей…

– Пожалуйте, – мрачно буркнул охранник, отпирая замок на входной двери. – Мне с вами идти?

У Сатина перехватило дыхание, когда он переступил порог пустого, погруженного во мрак дома. Запах свежих стружек и мастики для паркета ударил ему в нос.

– Я сам управлюсь, – ответил он парню, который остался на крыльце. – Ты свободен, Андрей. Отдыхай. Я тебя позову, если что…

Тот все еще переминался с ноги на ногу, в нерешительности.

– Да, и отключи, будь добр, всю сигнализацию.

– У нас только в галерее…

– Вот ее и отключи. Чего смотришь? Думаешь, я собираюсь стащить коллекцию? Картины – не иголки, их незаметно не вынесешь.

Парень смущенно засопел, но продолжал топтаться на месте.

– Когда я буду уходить, обыщешь меня, – засмеялся Сатин. – Отправляйся, голубчик, к себе! Позволь, я пройдусь по комнатам напоследок, заберу свои бумаги, попрощаюсь с картинами. Может, не доведется больше побывать здесь…

– Хорошо… – промямлил охранник, явно удрученный и этим поздним визитом, и трагической новостью.

Сатин включил свет и закрыл за ним дверь. Сразу исчезло ощущение прошлого, созданное игрой воображения. Стали видны все обыденные приметы настоящего момента, – недоделки строителей, простое убранство холла, сложенные в углу коробки, современный ковер на полу…

Гость неторопливо направился в галерею. В груди звенела пустота, мысли разлетелись, подобно вспугнутым птицам. Он не имел понятия, как действовать. Столько раз Сатин представлял себе этот несбыточный и вожделенный миг, а когда он наступил, – ничего не ощущалось, кроме холодной внутренней дрожи…

Банкир не помнил, как оказался в длинном зале, увешанном полотнами крепостных художников… как щелкнул выключателем. Глаза давно умерших людей блестели отраженным от люстр светом. Бледный Сатин, едва дыша, бродил от картины к картине, завороженный тайной творческого начала, которое разрушало время и соединяло несоединимое…

Прасковья Жемчугова взирала на него с болезненной томностью, – и в ее дивных чертах Сатин узнавал Полину и Жюли. Они были другими, но с той же печалью в очах, с теми же непослушными смоляными кудрями, с тем же надломом в сердце…

Нестройный хор далеких голосов эхом отдавался в ушах Сатина. Шуршали подолы юбок… скользили по паркету атласные туфельки… постукивали башмаки и ботфорты…

У него закружилась голова, и он чуть не упал. Резные ставни, скрывающие то, за чем он пришел, слепили сияющим блеском завитков. Как он до сих пор не замечал, что эти завитки похожи на клубки змей?..

Сатин вспомнил, что ставни закрыты на замок, только когда подергал их, пытаясь открыть. Где же ключ? Зубов мог носить его на шее, на цепочке… с него станется…

Банкир оглянулся в поисках предмета, который можно было бы использовать как отмычку. Или как ломик. Он судорожно вздрагивал, охваченный сильнейшим нервным возбуждением.

– Медлить нельзя… скорее… – подгонял он себя. – Скорее…

Голос, прозвучавший за спиной, оглушил Сатина.

– Вот так сюрприз! Приличные люди не являются без приглашения в чужой дом…

Банкир помертвел и хотел обернуться, но тело одеревенело, а шея налилась свинцом.

– Что застыл истуканом? – продолжал издеваться голос. – Боишься меня? Правильно… Бойся! Со мной шутки плохи…

* * *

Глория всю дорогу подгоняла Лаврова.

– Быстрее нельзя, – огрызался он. – Скользко. Хочешь отправиться вслед за Зубовым?

После поворота на Летники им навстречу стали попадаться машины. Черный джип, карета «скорой помощи»…

– Оживленный проселок, – заметила Глория. – И укатанный. Даже «скорая» сюда ездит. Как ты думаешь, он уже там?

– Кто? Сатин? Полагаю, да. Он давно опередил нас. Небось мчался сломя голову.

Улица на краю поселка, где стоял дом Зубова, была темной, – если не считать фонарей во дворах за заборами. Там, куда падал свет фар, снег тускло серебрился.

Охранник возился с воротами, которые оказались открыты. В доме горели несколько окон на втором этаже. «Это в галерее, – подумала Глория. – Сатин таки успел добраться до картины. Интересно, что он собирается делать?»

Лавров вышел из машины и спросил у парня:

– Что-то случилось?

– Да вот… мотор заело… – хмуро пробормотал тот. – Ни туда, ни сюда…

Охранник явно был не в духе. Лавров стоял рядом, заглядывая за ворота. Во дворе он заметил светлую «ауди», принадлежащую банкиру.

– У вас гости?

– К хозяину партнер приехал. У них бизнес совместный. А вам чего надо? Тоже за документами?

– Нам бы, собственно, с банкиром повидаться. С Федором Петровичем, – присоединилась к мужчинам Глория. – Он здесь?

– Тут! Куда ему деваться… Подставил он меня конкретно, – охранник замысловато выругался и махнул рукой. – Теперь мне хана! Хозяин не спустит…

– Я слышал, Зубов в аварию попал, убился насмерть.

– И вы туда же! Попал-то попал, да только не убился. Ушибся сильно, в больницу его забрали. Минут двадцать, как неотложка уехала…

Лаврову не пришлось прикидываться дураком, – он действительно ничего не понял.

– Погоди-ка… Зубова что, увезли?

– Не увезли, а привезли. «Лексус» его побитый весь… вдребезги. Вот он на «скорой» из больницы и прикатил. Такси к нам сюда не вызовешь, особенно зимой. А неотложка за деньги куда хочешь доставит.

Пробки ей не страшны, – врубит сигнал, мигалку и чешет… Труба мне теперь! – вздохнул парень. – Уволят и зарплату не выплатят. Я как чувствовал, не хотел банкира пускать. Он пристал: пусти да пусти… замерз, мол… документы срочно нужны… Развел меня, что Зубов типа насмерть разбился! Я лоханулся, поверил ему…

– Выходит, жив твой хозяин?

– Угу. На лоб швы наложили, и все дела. Сотовый-то его, видать, разбился… Иначе я бы ему доложил про банкира… Я его несколько раз набирал. А банкир зудит и зудит: умер, мол, твой хозяин… погиб в аварии… нет его больше… пусти да пусти…

– Может, ты и нас пустишь? – попытала счастья Глория.

– Валяйте… мне теперь все равно. Я уже у Зубова не работаю. Он так и сказал: ты, придурок, уволен! Придурок… – с обидой повторил парень. – Лучше бы своих друзей обзывал! Сам банкира этого принимал, пил с ним… а меня уволил… Откуда мне знать, кто жив, кто мертв? Я человек подневольный… что скажут, то и делаю…

Глория и Лавров шагали к дому, а охранник все ругался, пиная ногой ворота, которые не хотели закрываться.

– Оп-ля! Зубов-то живехонек! – пробормотал Лавров, распахивая перед Глорией входную дверь. – Небось застал Сатина в галерее… и прикончил. Он еще в шоке после аварии… не отвечает за свои поступки… Что будем делать?

– Пока не знаю…

Глория потянулась к красненькому глазку выключателя.

– Не зажигай свет! – остановил ее Лавров. – Чует мое сердце, нам здесь не обрадуются.

– Смотря кто…

– Тоже верно.

– Они на втором этаже, – прошептала Глория. – Слышишь голоса?

Зубов позаботился о звукоизоляции, но пустые помещения с высокими потолками порождали гулкое эхо. Лавров прислушался. До него донеслись невнятные обрывки разговора.

– Ага. Сатину крупно повезло, что мы приехали, – шепотом же ответил он, продолжая прислушиваться. – Выясняют отношения… значит, оба живы.

– Я знаю, как пройти в галерею… вверх по лестнице и налево.

– Веди…

– Главное, чтобы охранник не предупредил Зубова…

– Вряд ли. Он ужасно зол на хозяина. И счастлив будет досадить ему.

– Надеюсь…

Лавров использовал мобильный вместо фонарика. Глория сбросила полушубок и оставила в холле. Ее спутник раздеваться не стал. Мало ли как могут развиваться события? Чего доброго, придется разнимать разъяренных коммерсантов, – тогда пригодится спрятанное под курткой оружие. Нынешние нувориши на многое способны. Особенно опасен Зубов. Как ни крути, а он находится в собственном доме и вправе отстаивать свое частное владение от незваных гостей любыми доступными способами.

Глория споткнулась и ойкнула. Лавров, вовремя подхватив ее под руку, не дал упасть.

– Тише…

На втором этаже голоса раздавались отчетливее. Из приоткрытой двери в коридор падала полоска света. Глория пожалела, что вместе с полушубком не сбросила обувь. Стук каблуков казался оглушительным, и она вынуждена была ступать на носочках.

– Там, в галерее, есть второй выход? – касаясь губами ее уха, спросил Лавров.

– Кажется, нет… или да… Погоди, дай вспомнить…

Карлик, дурачась, размахивал у нее перед носом длинными руками. Он отчаянно жестикулировал, и до нее наконец дошло значение этих жестов. Он показывал ей, что вторая дверь заперта на ключ. Глория искоса взглянула на Лаврова, – видит ли тот карлика? Она еще не привыкла к тому, что маленького уродца никто, кроме нее, не замечает.

– Второй выход заперт, – шепнула она.

– Жаль…

– Это не копия… – донесся до нее голос Зубова. – Это подлинник, Федя! Иначе бы ты не рискнул явиться сюда в мое отсутствие…

– Я думал, ты погиб, – оправдывался банкир. – Мне сообщили, что ты разбился.

– Представляю, какой восторг это вызвало в твоей жалкой душонке…

– Не смей меня оскорблять! Я хотел договориться по-хорошему, честно! Предлагал тебе выгодную сделку…

– А я, упрямый осел, заартачился, – хохотнул Зубов. – Это моя картина, Федя! Заруби себе на носу!

– Здесь нет ничего твоего, Валера. Впрочем, и моего тоже. Собственность – такая же химера, как и жизнь. Все, что нас окружает, дано нам во временное пользование! Одни уходят, другие приходят… Знаешь, скольких владельцев видели эти полотна? Перед ними прошли целые поколения. И где они сейчас? Превратились в прах, истлели…

– Зачем ты здесь, Сатин? Неужели ты прикатил сюда прочитать мне лекцию об иллюзорности бытия? Ах да! Ты думал, что я умер… и решил завладеть моей коллекцией. Вернее, одной картиной. Тебе Блюмкин наговорил всяких бредней? Или ты сам догадался?

– Какая разница…

– Акимыч любил выпить лишку… Он дал мне клятву молчать. Но какой с алкаша спрос?! Я ему верил. А он меня подвел. Ты тоже оказался лживым мерзавцем! Решил обокрасть меня! Подлец…

Зубов говорил медленно, слегка растягивая слова, как человек, который сильно устал или болен. Вероятно, в больнице ему укололи успокоительное и обезболивающее, и он находился под действием лекарств. Голос Сатина дрожал от волнения, и было понятно почему. Фактически хозяин дома застукал его за неблаговидным поступком…

– Ты мне заплатишь! – угрожающе произнес Зубов.

– Конечно, заплачу… Я когда-нибудь отказывался платить?

– Да ты не человек. Ты мешок, набитый деньгами…

Лавров сделал Глории знак остановиться и осторожно заглянул в галерею. Зубов стоял спиной к двери, преграждая банкиру путь к бегству. У него в руке был пистолет. Вероятно, он специально взял его, увидев во дворе машину Сатина и узнав от охранника о вторжении в свое жилище. Фигура Зубова покачивалась, словно тот был навеселе. Если наброситься на него сзади, он, пожалуй, выстрелит… и может ранить банкира. В лучшем случае. Худший вариант Лавров сразу отбросил.

– Послушай, Валера… ты был на волосок от смерти и спасся, – заговорил Сатин. – Неужели ты не осознал бренности всего мирского? Прояви же благоразумие. Продай мне полотно! Я дам достойную цену…

– Тебе? Разве твой француз отказался от покупки?

– Нет никакого француза. Я его придумал, чтобы…

– Ты фигляр, Федя, – не дослушал Зубов. – Балаганный фокусник! Каких еще голубей ты прячешь в рукаве? Я устал… мои силы на исходе… Молись, дружище, пока я не прострелил твою башку… Авось Господь сжалится! Мне бы не хотелось отправлять тебя в ад…

– Дай мне взглянуть на портрет! Я искал его с самого детства… сначала в мыслях, затем наяву. Я ждал этой восхитительной минуты, не загадывая, какой она будет. Покажи мне его, кавалера в голубом камзоле…

– Зачем? Твоя смерть уже перед тобой… ее черный глаз смотрит тебе в лоб…

– Ты не сделаешь этого, – торопливо произнес Сатин. – Ты знаешь, что я не вор, а ты не убийца… Мы столько лет бок о бок шли к своей цели! Я помог тебе заработать на театр и на строительство дома…

– Без Полины мне не нужен ни театр, ни дом. Она ушла от меня… ушла навсегда… Почему так случилось? Скажи мне, и я отпущу тебя…

– Я… не знаю!

– Вещунья не обманула, – пробормотал Зубов. – Когда я подыскивал помещение для театра, она явилась мне в одном из темных коридоров… Там шел ремонт. Она вынырнула из-за кучи мусора, потрясая своей клюкой. Я принял ее за бомжиху. Горбатая старуха в лохмотьях показалась мне сумасшедшей. Она уставилась на меня и прокаркала: «Убирайся прочь! Здесь правит великая тьма! Здесь смертью пахнет…» Зря я ее не послушал. Она знала, Федя… Она все знала. А ты врешь! Всегда врал… Тебе нужен был портрет. Ты дошел до того, что явился обокрасть меня! Будь ты проклят!..

– Мне сказали, что ты разбился…

– Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены, – усмехнулся Зубов. – Ты просчитался, Федя… твои мозги дали сбой…

Он плохо держался на ногах. Пистолет прыгал в его руке, и палец в любую секунду мог рефлекторно нажать на курок.

Сатин взмок, по его спине под рубашкой текли струйки пота. Он помнил о баллончике в кармане брюк, но не мог им воспользоваться, чтобы защитить себя. Зубов выстрелит быстрее. Банкир украдкой бросал взгляды на дверь, надеясь как-нибудь выскользнуть из ловушки, в которую сам загнал себя. Ему казалось, за дверью мелькают тени…

Глава 33

– Надо что-то делать, – шепнула Глория. – Зубов совершенно не в себе. У него травматический шок…

– Вижу.

– Я отвлеку его.

Лавров не успел моргнуть, как она распахнула дверь и в полный голос заявила:

– Валерий Яковлевич! Мы нашли убийцу Полины Жемчужной и еще двух актрис. Это тот же человек, который повредил вашу машину. Из-за него вы чуть не погибли. Он во всем сознался!

– Ч-что…

Мгновенного замешательства Зубова хватило банкиру, чтобы выбить у того пистолет. Оружие со стуком упало на паркет, и отраженный эхом звук разнесся по всем уголкам зала.

– Кто вас пустил? – рассвирепел хозяин дома. – Что вам здесь надо?

После аварии его лицо распухло, глаза налились кровью, лоб пересекал кусок пластыря. С ссадинами на носу и щеках, с отекшими веками, он был страшен. Его рубашка была порвана, на ней виднелись засохшие пятна крови. Грудь Зубова судорожно вздымалась. Он даже не успел переодеться, – сразу схватил оружие и поспешил наверх, в галерею…

«Если ему укололи транквилизатор, то действие препарата идет на убыль, – отметила про себя Глория. – В таком состоянии от Зубова можно ожидать чего угодно…»

– Мы приехали сообщить вам, что убийца найден, – уже спокойнее сказала она. – Это Егор Митин. Он подрезал тормозные шланги вашего «лексуса».

– Вы чудом спаслись, – добавил Лавров.

Зубов смотрел на них мутным от бешенства взглядом. Из его губ вырвался сдавленный стон:

– Что вы… несете? Кто вас сюда звал? Этот подонок?

Он кивнул в сторону Сатина. Тот не растерялся, подхватил с полу пистолет и наставил на всех троих, поводя дулом. За его спиной в вечной немоте наблюдали происходящее крестьянские девушки, напыщенные вельможи, жены помещиков и барышни в напудренных париках…

– Зубов жив, тем лучше, – нервно забормотал он. – Я все равно сделаю то, зачем пришел! Вы мне не помешаете! Мне никто не помешает! Где ключ, Зубов? Говори, иначе я выстрелю!

Глория видела, что злополучная картина осталась закрытой ставнями. Сатин не успел добраться до нее.

– Стреляй, идиот… – не испугался хозяин дома. – Я не боюсь смерти. Я знаю ее в лицо… У тебя ничего не получится, дружище Сатин! У меня самого не получилось…

Он сухо, отрывисто рассмеялся, ища глазами, куда бы сесть.

– Не двигайся! – прикрикнул на него банкир. – Стреляю!

Лавров, на которого никто не обращал внимания, нащупал под курткой свое оружие, но доставать не рискнул. Этот психопат Сатин и вправду может начать палить. У него давно крышу снесло из-за перстня. Теперь они все – заложники умалишенного банкира. Еще минуту назад балом правил Зубов…

– Быстро же вы, господа, меняетесь ролями, – покачал головой начальник охраны. – То один держит другого на мушке, то наоборот…

Зубов, не глядя на пистолет в руках Сатина, со страдальческой гримасой опустился в кресло. Каждое движение причиняло ему боль.

– Убери пушку, Федя, – процедил он. – Не смеши людей.

– Ключ! – продолжал настаивать тот. – Или я взломаю чертовы ставни! Я буду стрелять, клянусь!

– Угомонись ты, не блажи. Устал я…

Сатин, бледный и решительный, направил дуло прямо в грудь своего партнера по бизнесу.

– Я не шучу, Зубов! Я выстрелю… Убью тебя, потом остальных, если они вздумают мешать мне…

– Не бойтесь, – повернулся хозяин дома к Глории. – Сатин упрямый, но он не выстрелит. Даю гарантию.

– Лучше отдайте ему ключ, – вмешался Лавров. – Пусть поглядит на портрет. Он ведь этого добивается? Уступите, Валерий Яковлевич. С нами дама…

– Вашей даме ничего не грозит. Пистолет не заряжен…

С этими словами Зубов согнулся от смеха и боли. Странные звуки, которые он издавал, – нечто среднее между икотой и стонами, – уносились к лепному потолку.

Лавров не поверил. Каждый из этих двоих был по-своему невменяем, каждый ломал жестокую и глумливую комедию, которая легко могла привести к трагическому финалу.

Сатин отвел дуло в сторону и нажал на курок. Щелк… щелк… Пуля не вылетела. Он в ярости бросил оружие и затопал ногами, как маленький мальчик, которого подвела любимая игрушка.

Зубов смеялся, корчась в мягком кресле в стиле рококо. Глория ловила ртом воздух. Она понимала больше всех, но ей все равно было страшно.

– Повеселил ты нас, Федя… Чем не клоун? Жаль, я труппу распускаю… а то бы взял тебя первым комиком…

Банкир побелел, у него желваки заходили на скулах. Зубов, вопреки ожиданиям, сменил гнев на милость.

– Чего стоите? Присаживайтесь, – обернулся он к даме. – И ты, Федя, садись. Разговор у нас будет долгий…

Лавров уселся напротив Зубова, расстегнул куртку и заложил ногу на ногу. Глория расположилась на диване рядом с ним. Она гадала, где хозяин прячет ключ от замка на ставнях. Самое простое – носит на шее, на цепочке вместо подвески. Всегда с собой.

«Надеюсь, во время аварии цепочка уцелела, – подумала она. – Впрочем, любой замок можно взломать. Сатин был прав».

– Значит, говорите, Митин хотел меня убить? – кривился от смеха Зубов. – Тормоза повредил? Пока я со следователем беседовал, он метнулся на задний двор, где у нас парковка и…

– Примерно так и было, – кивнул Лавров.

– Бедный Митин! Вероятно, ему захотелось стать героем… Не разочаровывайте его. Пусть потешится. Я нарочно никому не звоню. Всем заинтересованным лицам заплатил, чтобы сообщали о моей кончине. Решил хотя бы сутки побыть мертвым при жизни, – испытать, каково это. Привозят меня на «скорой» из больницы домой, а тут – сюрприз…

Он выразительно посмотрел на Сатина.

– Со смертью не шутят, Зубов, – парировал тот.

– Ты прав. Сначала я хотел убежать от смерти, потом пытался перехитрить ее. Только фокус не удался, ребята. Эту даму не обманешь. Меня нельзя убить. Я сам попробовал… Не вышло!

Из его глаз текли слезы – не то от смеха, не то от боли.

– В каком смысле, сам? – не выдержал банкир.

– Да целы были мои тормоза! Работали исправно. Я нарочно выехал в безлюдное место, разогнался и направил машину на бетонный забор…

– Зачем?

– Хотел покончить с собой, Федя! Неужели так трудно понять? Без Полины моя жизнь потеряла смысл… Ан нет! У смерти – свои правила… В нескольких метрах от забора оказался открытый люк. Ха-ха-ха! Я его не видел, а «лексус» на скорости угодил туда передним колесом… перевернулся… сработали подушки безопасности… Машина всмятку, а я отделался царапинами. Два подростка слонялись по промзоне в поисках приключений, услышали грохот, прибежали и вызвали «скорую». В общем, очнулся я в салоне… думал, передо мной небесный свет и ангелы! А то лампочка и доктор с медсестрой в белых халатах…

– Самоубийцам ангелы не являются, – оторопело выпалил Лавров.

– Откуда тебе знать, парень?

– А… тормозные шланги как же?

– Должен вас огорчить, господа сыщики и провидцы. Тормоза были в порядке, – усмехнулся Зубов. – Не верите, можете потом прочитать протокол, составленный экспертом. Или съездить осмотреть останки моего «лексуса».

С учетом пережитого потрясения и полученных травм, он рассуждал весьма здраво.

– Значит, это не Митин?

– На меня-то он точно не покушался…

«С какой стати Наримовой лгать? – недоумевал Лавров. – Разве что решила свалить на Митина собственную вину? Стоп. Как же она тогда узнала об аварии?»

– А Полину кто убил? – встрепенулся вдруг банкир. – Митин? И еще двух девушек… тоже он? Кстати, госпожа медиум, вы, кажется, умеете общаться с мертвыми…

Он повернулся к Глории и, не мигая, уставился на нее.

– Они мне все рассказали, – не стала отпираться она. – Хотите послушать?

– Любопытно…

– Что ж, если вы готовы…

– Не томите! – поддержал его Зубов, прижимая руку к груди. – Сегодняшний день ужасно меня вымотал. Сердце ноет…

– Наверное, ушиб ребер, – фальшиво посочувствовал Сатин. – Тебе делали рентген?

– Предлагали… но я отказался. Послал всех докторов к черту!

Казалось, банкир и бизнесмен – еще несколько минут назад два непримиримых врага – успокоились и прониклись прежним расположением друг к другу. Пистолет на полу являл собой нечто чужеродное, лишнее в этой милой компании. «Досадное недоразумение», которое возникло между партнерами, как будто уладилось. Зубов был измучен. Сатин – полон решимости во что бы то ни стало осуществить задуманное. Ради своей цели он временно отступил. Оба с нетерпением взирали на Глорию.

Она медлила, собираясь с мыслями. Лавров пришел ей на выручку.

– Не обязательно быть медиумом, чтобы сообразить, как Митин отправил в мир иной трех женщин, – заявил он. – Начнем с Полины Жемчужной…

При этих словах Зубов потемнел лицом. Банкир же весь превратился в слух.

– Митин знал о ее привычке пить чай в перерывах между выходами на сцену, – продолжал молодой человек. – Ему оставалось только добавить в чашку изрядную порцию сердечного препарата и положиться на волю провидения. Он верно рассчитал, что симптомы отравления будут приняты актерами и зрителями за талантливую игру… Более того! Сама актриса не сразу поймет: по-настоящему ей плохо, или она вошла в роль и ощущает агонию Клеопатры как свою собственную…

Лавров увлекся. Высокий зал с картинами на стенах, сияние люстр, отраженное в зеркалах, золотистые переливы багетов, напряженное внимание присутствующих вдохновляли его, придавали значение и торжественность произносимому им монологу.

– Очевидно, судьба Полины была предрешена… – вещал он. – Кем? Где? Сложный вопрос… По моему разумению, она стала заложницей псевдонима, который выбрала себе…

– Псевдоним выбрал для нее я, – виновато обронил Зубов. – Я тогда не осознавал всего ужаса того… того…

Он согнулся и кашлянул, потирая грудь.

– Чем же Митину мешала Полина? – вклинился Сатин. – Зачем он ее убил?

– Она отвергла его чувства, и актер затаил обиду. Решил отомстить. А чтобы отвести от себя подозрения, убил еще двоих, – Лихвицкую и Бузееву. Обе прекрасно знали Митина, не опасались его и без колебаний впустили в квартиру. Вероятно, он придумал какой-то предлог для визита к Лихвицкой… и за разговором подсунул ей другую таблетку вместо снотворного…

Лавров повернулся к Зубову и спросил:

– Скажите, в театре знали, что Лихвицкая принимает снотворное?

– Да… – кивнул тот. – Лида была очень подавлена смертью Полины… даже взяла отпуск за свой счет. Она всем жаловалась, что не может уснуть без таблеток.

– Значит, для Митина не представляло труда подменить таблетку. Он неожиданно нагрянул к Лихвицкой и застал ее в состоянии алкогольного опьянения. Убийца не имел четкого плана и собирался действовать по обстоятельствам. А обстоятельства ему благоприятствовали! Актриса едва держалась на ногах и плохо соображала. Он сам мог предложить ей принять снотворное… Будь то обычный препарат, ничего страшного бы с ней не случилось. Но сильное успокоительное буквально свалило пьяную женщину с ног. Митину оставалось только осторожно раздеть ее, опустить в ванну и набрать воды… Лихвицкая беспробудно уснула, но была еще жива и захлебнулась. Вода попала ей в легкие, на теле никаких следов насилия. Митин предусмотрительно принес в ванную стакан, из которого пила Лихвицкая, и поставил на полочку. Как будто погибшая выпила таблетку прямо перед тем, как улечься в воду. Потом уничтожил следы своего посещения. Вот вам и «суицид»!

– Он действовал наверняка, – покачал головой Сатин. – Если лекарство не сработает как надо, то вода довершит начатое. Опьянение, сон… теплая ванна… в этом есть нечто от римской традиции сводить счеты с жизнью. Патриции любили роскошно жить и приятно умирать.

– Митин же репетировал Антония, – подчеркнул Лавров. – Он проникся духом Древнего Рима. Мысль о ванне пришла ему оттуда.

– Не обязательно, – возразила Глория. – Если вы помните, двести лет назад, после кончины Прасковьи Жемчуговой, несколько актрис шереметевского театра утопились. Я правильно говорю? – повернулась она к Зубову.

Тот сделал утвердительный жест. У него все сильнее болело в груди, но он старался не подавать виду, как ему плохо.

«Прекращается действие анальгетика, – констатировала Глория. – Зубову нужен еще укол».

– Я все-таки склоняюсь к Древнему Риму, – не согласился Лавров. – Митин под влиянием Антония…

– Господа! – вмешался банкир. – А где Митин достал опасную таблетку?

– Это не проблема. Вопрос чисто технический.

– Может, он псих? И таблетки выписали ему самому? Он только выглядит нормальным человеком, а на самом деле у него раздвоение личности. В одной ипостаси этот ваш Митин – актер, а в другой – убийца. Маньяк!

– Я не замечал в Митине психических отклонений, – выдавил Зубов.

– Маньяков обычно признают вменяемыми, – тоном знатока вымолвил Лавров. – С интеллектом у них все в ажуре. Они гениально маскируются и заметают следы. Случай с Митиным это подтверждает. Он ловко вводил следствие в заблуждение, ни разу не оставил отпечатков пальцев.

– Небось насмотрелся детективных сериалов, – усмехнулся банкир. – Там полно инструкций по уничтожению следов и улик.

– Верно…

– Складно у вас получается, – вздохнула Глория. – Вижу, вы и без медиума обойдетесь.

Лавров от ее похвалы ощутил новый прилив вдохновения.

– Когда жертва умирала, убийца тщательно протирал все, к чему прикасался. – Он вспомнил, как сам протирал ручки дверей и прочие предметы в квартире Бузеевой, и смущенно кашлянул. – Н-да… так вот, расправившись с Лихвицкой, актер внутренне уже готовился к следующему преступлению. Маньяки, как известно, не могут остановиться. Возможно, Митин возненавидел всех женщин и решил наказать их. Возможно, он испытывал при этом сексуальное возбуждение…

– Это уж вы хватили через край, сударь, – скривился Зубов. – Митин довольно привлекательный мужчина и мог бы удовлетворить свои сексуальные потребности без дикой уголовщины.

Лавров спохватился. Его явно «занесло». Наримова, хоть и сбивчиво, но объяснила по телефону, какую цель преследовал Митин. Он якобы убирал с дороги тех, кого она недолюбливала. И в первую очередь – ее главную конкурентку Полину Жемчужную.

– Значит, нам до конца не ясны его мотивы… – смешавшись, пробормотал молодой человек.

Наримова умоляла не впутывать ее в эту жуткую историю, и он пообещал не упоминать о ней в связи с признаниями Митина.

– Своей третьей жертвой артист выбрал Катерину Бузееву, – добавил он после короткой паузы. – Они с Лихвицкой репетировали служанок Клеопатры в тот роковой день, когда…

– Это мы уже слышали, – не утерпел банкир. – Дальше-то что?

– Сложно проследить мысль индивидуума, обуреваемого болезненными страстями… Нельзя исключить, что третье убийство понадобилось Митину как завершение шекспировского сюжета, где служанки погибают вслед за госпожой… и сопровождают ее в страну мертвых.

– Вы настаиваете на Шекспире?

– Я рассматриваю разные версии. Змея на груди погибшей актрисы взята Митиным из театрального реквизита, к которому он имел доступ. Это та самая символическая змея, чей укус прервал жизнь Клеопатры!

Несмотря на драматический накал момента, Глория хихикнула. Уж очень смешно звучали высокопарные фразы в устах начальника охраны. Почти комично.

Никто не поддержал ее неуместного веселья. Даже карлик, который прятался за спинкой дивана.

В тишине зала было слышно тяжелое дыхание Зубова и тихое постукивание, которое производил Сатин, барабаня пальцами по подлокотнику.

– Итак… убийце сопутствовало невероятное везение, – на той же волне продолжал Лавров. – Бузеева заболела. Проведать ее: чем не предлог для визита? И Митин пользуется этим предлогом. Он является без предупреждения… что в богемных кругах дело обычное. Актриса впускает коллегу, хотя…

Он чуть не сболтнул: «…ждет другого посетителя». Возникла заминка.

– …чувствует себя ужасно, – подоспела на выручку Глория. – У нее резко подскочила температура. Если ее и удивил визитер, то она из вежливости вынуждена была его принять.

– Именно, – обрадовался Лавров. – Бузеева едва держится на ногах, и убийца уговаривает ее лечь в постель. Он сам помогает ей это сделать, заботливо укрывает, садится рядом. Больная не ожидает от него подвоха… Молниеносный укол в плечо погружает ее в заторможенное состояние… И без того слабая от высокой температуры молодая актриса теряет сознание. Митин достает из-за пазухи змею, кладет на грудь умирающей… уничтожает свои отпечатки на шприце и прикладывает к нему еще горячие пальцы жертвы. Вот и все, господа…

Он умышленно умолчал о том, что застал убийцу на месте преступления и тот нанес ему удар по голове. Это их с Митиным личные разборки. Лавров надеялся отыграться. У него уже созрел план задержания опасного преступника…

Громкий хохот Сатина заставил всех присутствующих повернуться в его сторону.

– Занятная… ха-ха-ха!.. история… ха-ха-ха-ха!.. Вы придумали отличный способ запудрить мне мозги, – нарочито грубо выразился он. – Честно говоря, мне плевать, кто убил трех бездарных артисток. Пусть с этим разбирается Зубов! Это его дело. Правда, Валера? Ты ведь не станешь заявлять на Митина в милицию?

Он сунул руку в карман, с наслаждением ощущая пальцами холод металлического баллончика. Слава богу, никому не пришло на ум обыскать его. Этот самонадеянный Зубов решил, что все под контролем…

Банкир со смехом покосился на темное тело «Беретты» на полу, о которой все забыли, и перевел взгляд на хозяина дома.

– Ты ведь сам покажешь Митину, где раки зимуют? Да, мой друг? А мне ты покажешь портрет. Ну же, соглашайся… Зачем тебе это дьявольское полотно? Сам признался, что без Полины жизнь не мила. Сегодня ты собирался покончить с постылым существованием… но провидение уберегло тебя. Догадываешься, ради чего?

– Ты не понимаешь… – с кривой улыбкой процедил Зубов. – Никто из вас не понимает…

– Почему никто? – собралась с духом Глория. – Вы забыли о медиуме!

Казалось, она слышит, как карлик за спинкой дивана хлопает в ладоши.

– Ваш спутник обошелся без шарлатанских трюков, – выразил Сатин недовольство тем, что его прерывают: сначала Зубов, теперь эта нахальная дамочка. – Хватит пугать нас призраками, милая барышня! Мы не дети…

– Я никого не пугаю. Я сама боюсь. Дело в том, что предыдущий рассказчик допустил маленькую неточность…

– Вы же сами ему поддакивали! – разозлился банкир.

Разговор опять уходил от животрепещущей темы, которая была для него куда важнее убийств и разоблачений.

– Он ошибся только в одном, – не унималась Глория. – Убийца – не Митин.

– А кто же?

Она повернулась к хозяину дома:

– Вы, господин Зубов…

Глава 34

В зале воцарилась взрывоопасная тишина. Сатин нервно привстал, потом сел, скрестив руки. Выражение его лица говорило: «Ну и ну! Вот это номер!»

Лавров застыл с приоткрытым ртом. Заявление Глории шокировало его. Чего-чего, а такого он не предполагал услышать. Почему она до сих пор молчала, если… Она поставила его в дурацкое положение! Он тут распинался, повествуя, как Митин совершил все три убийства, а она одной фразой свела на нет его старания…

Зубов, скорчившись в кресле, держался рукой за грудь. Брошенное гостьей обвинение, казалось, не произвело на него никакого впечатления. Он не пустился в оправдания, напротив, даже как будто обрадовался. Гримаса страдания смешалась с улыбкой на его губах.

– Наконец-то… – выдохнул он. – Теперь я вижу, вы кое-что смыслите… в общении с мертвыми…

– Так это… ты? – подскочил банкир. – Зачем, Валера? Зачем?

– Из-за портрета…

– При чем тут портрет?

– Думаешь, я зря закрыл его ставнями? Я не мог больше на него смотреть. И не мог с ним расстаться! Он поработил меня… подавил мою волю… Он слишком прекрасен, чтобы отказаться от него! И слишком страшен, чтобы показывать его другим. Я погиб, Федя! Погиб в тот самый миг, когда привез его в свою квартиру…

Зубов с трудом поднялся, сделал несколько шагов по направлению к закрытому ставнями полотну. Остальные, не сговариваясь, потянулись за ним. Он привел их на середину галереи и остановился в позе экскурсовода в музейном зале с живописью.

– Похоже на окно, затворенное ставнями, да? – почему-то обратился он к банкиру. – Это и есть окно. Не картина, а именно окно! Окно в бездну… Ты готов заглянуть в бездну, Федя?

Сатин попятился под его пылающим взором, в котором отражалось нечто непостижимое и опасное. Вспыхнувший было в Зубове огонь внезапно погас, сменившись болезненной усталостью.

– Знаете, почему я собрал здесь портреты? – перевел он глаза на Глорию. – Портрет – это лицо вечности. Вы смотрите на нее, она – на вас. Эта дама, тот помещик… вон та юная крестьянка, – люди вне времени. Они существовали, когда нас еще не было… и будут существовать, когда нас не станет. Мы не сможем встретить их на улице или на дружеской пирушке… но они постоянно ждут нас в прохладном сумраке галереи, в обрамлении драгоценных рам. Они пребывают в спокойной готовности к встрече с нами. Их вечная загадка будоражит нашу душу, тогда как мы их совершенно не волнуем. В них есть нечто божественное, а мы – всего лишь жалкие смертные, суетливые и беспокойные, истерзанные сомнениями, подавленные горестями, обманутые любовью… Их глазами смотрит на нас великое невозмутимое ничто… Мы могли быть кем-то из них, но они никогда не станут никем из нас.

Мы текучи, словно река, а они – неподвижны, подобно берегам… Они уже познали и пережили то, что нам только предстоит познать и пережить…

Слова Зубова падали в гулкую тишину зала и рассыпались на сотни осколков, которые торопливо подбирало услужливое эхо. Трое слушателей внимали ему с очарованным безмолвием.

– Этот кавалер в голубом камзоле – истинное исчадие бездны, – добавил он, доставая из-под разорванной рубашки маленький ключик на золотой цепочке. – Он потянет вас за собой! Если вы придетесь ему по вкусу… Берегитесь! Не говорите потом, что я не предупреждал вас…

– Открой же ему лицо, Валера! – взмолился Сатин, изнывая от нетерпения. – Я его не боюсь! Я, кажется, родился ради этого мгновения!

Они оба забыли обо всем, кроме загадочного полотна.

– Открывай, Валера… – простонал банкир.

Но Зубов не спешил исполнять его просьбу.

– Ты спрашивал, зачем я убил Полину?

– Да… но это потом…

– Некоторые вещи не стоит откладывать, дружище, – усмехнулся Зубов.

Лавров и Глория только переглядывались, наблюдая за напряженным диалогом бывших партнеров по бизнесу. Хозяин дома будто бы перестал замечать всех, кроме Сатина.

– Я не хотел умирать, Федя, – сказал он с отрешенным выражением, будто не о себе, а о каком-то другом человеке. – И поэтому убил Полину. Я надеялся таким образом избежать смерти. Позорной смерти.

– Не понял…

Зубов поднял глаза на ставни. По замысловатой деревянной резьбе пробегали смутные отблески. Это за окнами, светя фарами, проехала по проселку машина.

– Шекспир вложил в уста Клеопатры слова, под которыми я готов подписаться, – спокойно вымолвил он. – «Велик же тот, кто волею своей все оборвал; кто обуздал случайность…» Жаль, тебе не довелось услышать, с какой страстью, с какой внутренней силой произносила их со сцены Полина. Ты много потерял, Федя…

– На что ты намекаешь? – недоумевал банкир.

– Я желал бы повторить вслед за Антонием: «Я умираю не позорной смертью!» Увы, судьба посмеялась надо мной. Я не сумел перехитрить ее! Подумать только, несчастный воришка, стащивший крышку канализационного люка, в который угодил колесом мой «лексус», послужил неумолимому фатуму. Какая безделица порой выступает гарантом его приговора! Я жив. Ну что, ты рад?

Последнюю фразу он адресовал портрету, невидимому за ставнями. Тот ответил гробовым молчанием.

– Он показал мне мою кончину, – тоном безумца сообщил Зубов. – Я с ужасом узнал, что любимая женщина изменит мне… а я не переживу известия об ее измене. Умру от инфаркта! Презренная, подлая смерть сразит меня «благодаря» той, которую я возвысил, которую обожал, которой безмерно восхищался! Мог ли я допустить подобное? Я не стал дожидаться гнусной развязки… Я решил все оборвать. До того, как Полина изменит мне. Я бросил вызов року! Да, это я отравил ее. Я не был уверен, выпьет чай именно она или гибель настигнет другую…

– Например, Тамару Наримову, – вклинился со своей репликой Лавров. – Вы наверняка знали, что иногда она нарочно выпивала чай, приготовленный для ведущей актрисы.

– Да… Полина говорила мне об этом. Женские дрязги… Если бы чай выпил кто-то другой, я бы принес искупительную жертву. Если бы отрава осталась нетронутой, я счел бы сие добрым знаком… и сделал бы Полине предложение стать моей женой. Цветы уже были заказаны…

– Они пригодились бы в обоих случаях, – съязвил Лавров. – Либо на смерть, либо на помолвку.

– Я готовился принять любой жребий. Пощади фатум мою возлюбленную, это свидетельствовало бы о ее чистоте. Я не верил, что она могла бы променять меня на… на…

Зубову не хватало воздуха. Он побледнел и с трудом выговаривал слова.

– Вам нужно сесть, – посоветовала Глория. – Вы еще слабы.

Лавров, не дожидаясь ее указания, принес хозяину дома кресло. Тот послушно сел, с облегчением опершись на мягкую спинку, и продолжил свою мысль.

– Я видел в ней воплощение преданной женственности… дух несравненной Прасковьи Жемчуговой. Когда я вглядывался в ее черты… я видел в них ту же истому, ту же глубину и влажность во взоре…

Он делал паузы, чтобы отдышаться.

– Не правда ли, они были похожи… Полина и… Прасковья?.. Проклятый портрет разжег во мне томительное любовное пламя. Мысль о том, что кавалер в голубом камзоле мог видеть живую Прасковью, стала моим наваждением. Ее образ как будто запечатлелся в его хищных желтых глазах, преследуя меня во сне и наяву. Я часами бродил по Останкинскому дворцу… ища в музейных залах великие тени графа и его крепостной актрисы. Порой мне чудились их невнятные голоса… упоительный шелест их одежд… Я узнал, что, умирая, граф Шереметев оставил письмо для своего малолетнего сына, – горькую исповедь, которая, как ни странно, вызывала во мне мучительную зависть. Доводилось ли вам читать эти строки?

Зубов помолчал и медленно процитировал:

– «Я питал к ней чувства самые нежные, самые страстные. Но, рассматривая сердце мое, убеждался: не одним только любострастным вожделением оно поражается, ищет, кроме красоты, ее других приятностей, услаждающих ум и душу».

Встретив Полину… я поверил, что это моя Прасковья Жемчугова, – с горячностью признался Зубов. – Я полюбил ее с пылким безрассудством, со всей силой чувства, на которое оказался способен. Я и мысли не допускал, что она может мне изменить…

– Выходит, Полина заплатила жизнью за твои подозрения? – язвительно осведомился банкир.

– Я не мог позволить ей променять меня на другого! Прасковья была чиста… в ее светлой душе не нашлось бы места предательству. Умереть с сознанием, что моя любовь растоптана… опоганена… слишком несправедливая кара даже для такого грешника, как я…

Казалось, Зубов заговаривается. Он путал Полину с Прасковьей, и это не смущало его. В его воображении два образа давно слились в один. Только кем он ощущал себя, оставалось до конца не ясным.

– Затмение рассудка – вот что ощущает человек, увидевший свою смерть, – невнятно вымолвил он. – Портрет не сразу приоткрыл мне дьявольскую завесу… он незаметно, исподволь изучал меня, испытывал, на что я способен… капля за каплей впитывал мою душу… Прошли годы, прежде чем я ощутил себя его рабом… Я часами сидел перед ним, пытаясь разгадать его тайну. Чего только я не передумал, не перечувствовал! Я закрыл его, чтобы не поддаваться гипнотическим чарам… но он уже поглотил меня. Я поздно спохватился, когда ничего изменить было нельзя…

– А… перстень? – с дрожью в голосе спросил Сатин. – Перстень на его пальце?

Он говорил о портрете, как о живом существе, и Зубов воспринял это точно так же.

– Перстень соответствует своему хозяину… Он бездонен, притягателен и ужасен…

В зале повеяло холодом, подвески на люстрах тихонько зазвенели. Зубов поднял вверх ключик от заветного замочка и обратился к Глории:

– Помните, вы спрашивали меня, один ли я в доме? Неужели вы догадались? Здесь живет и повелевает Он, а не я…

– Валера! – воскликнул банкир, не спуская глаз с ключика. – Чем провинились перед тобой две «служанки Клеопатры»? Их-то ты за что убил?

– Думаете, я помешан? – хохотнул Зубов. – Да! Я помешан на Нем… Никому из вас невдомек, как живет человек, который видел свою смерть… Я намерился обмануть ее! Ни черта не вышло… После похорон Полина приходит ко мне каждую ночь… она зовет меня… она стоит на вершине лестницы в золотом платье Клеопатры и ждет своего Антония! «В счастливые сады блаженных душ мы радостно, рука с рукою вступим…» – со слезами продекламировал он. – Я не мог оставить ее одну. Я послал к ней служанок… чтобы они развлекали ее, пока я далеко… Быть может, я кажусь вам чудовищем, нелюдем. Вы ошибаетесь, господа… После смерти Полины я сам себя испугался. Во мне поселился бес… даже два беса! Один хотел избежать наказания… и всячески заметал следы своих преступлений. Второй настойчиво отрицал, что жертвы… сами покончили с собой. Он как будто желал… разоблачения! Я потерял контроль на бесами… и они затеяли эту странную возню… Они раздирали меня на части! Я… уже не я… Я был бы рад, если бы кто-нибудь… помешал мне сотворить то, что случилось… Но бесы… только смеялись надо мной…

Он замолчал. Его губы беззвучно шевелились, на лице появилось раскаяние.

– Я очень сильно вас ударил? – спросил он у Лаврова. – Судя по вашему виду, вы серьезно не пострадали… Вам не нужно было лезть в чужие дела… Вы тут ни при чем…

До начальника охраны дошел, наконец, смысл его бредовых признаний. До сих пор он слушал Зубова с долей скепсиса и сомнений. После фиаско с Митиным он уже боялся верить любым словам. Впрочем… убийцей вполне мог оказаться Зубов. Обе погибших актрисы не посмели бы не впустить своего босса… хоть и были ошарашены его визитом…

– Значит, это вы! – возмущенно вскричал он, вскакивая с места. – Вы оглушили меня! Чуть не убили… Что вы тут плели нам про каких-то бесов?

Зубов тяжело дышал. Все смешалось в его больном сознании в один неразрешимый клубок. Его речь стала торопливой и бессвязной.

– «Кто не вершит судьбу… тот раб судьбы…» Я хотел… уйти из жизни по своей воле… «как римлянам бесстрашным подобает…» ради моей царицы… чтобы она… могла гордиться мной…

– Царица? – разозлился вдруг Сатин и захохотал. – Ты просто рехнулся, Зубов! Ха-ха-ха! Сошел с ума! Кого ты называешь царицей? Голодранку из церковного хора…

– Заткнись…

– И не подумаю! Ничего тебе не удалось оборвать. Поздно спохватился! Твоя обожаемая Полина успела-таки наставить тебе рога! Ты напрасно загубил три жизни… и взял грех на душу.

– У-успела?..

– Твоя надменная Клеопатра снизошла до обыкновенного банкира! Она спала со мной! Да-да, спала… Я пообещал ей то, чего она напрасно ждала от тебя. Законный брак! И она клюнула…

Злой дух, обуявший Зубова, словно вселился теперь в Сатина. Он сыпал интимными подробностями, неопровержимыми доказательствами близости с женщиной, которые мог знать только любовник…

Зубов побагровел и схватился за грудь. Краска стремительно отхлынула с его лица, на лбу выступила испарина. Он задыхался.

– Прекратите! – крикнула Глория на банкира. Но тот вошел в раж, не понимая, что творит. Либо, напротив, отлично осознавая последствия.

Зубов захрипел. Она бросилась к нему, нащупала пульс.

– Нужен врач! Срочно вызывайте «скорую»! Лавров набирал номер неотложки, не попадая пальцами на кнопки сотового. Хозяин дома умирал…

Глория возилась около Зубова скорее из чувства врачебного долга, чем с надеждой спасти ему жизнь. То, о чем он говорил, сбывалось с жуткой точностью…

Сатин замолчал, с жестоким любопытством наблюдая за происходящим. Пальцы Зубова разжались, и маленький ключик выпал из них на обивку кресла…

– Все… – пробормотала Глория, убедившись в тщетности своих усилий. – Он не дышит…

– «Скорая» приедет через полчаса, не раньше, – сообщил Лавров. – Еле дозвонился.

Банкир молнией метнулся к креслу, где сидел, откинувшись, белый и неподвижный Зубов… схватил ключик и бегом пустился к вожделенному портрету. Он проделал это с такой быстротой, что Глория и Лавров на секунду опешили.

– Держи его! – сам себе скомандовал начальник охраны.

Ему не удалось остановить Сатина. Тот добрался до «ставен», открыл их, сунул руку в карман, вытащил баллончик и…

– Не надо! – крикнула Глория.

Что-то едкое брызнуло из металлического баллончика на портрет. По залу поплыл кисловатый запах. Краска зашипела, вспучилась, пошла пузырями, смешалась и поползла вниз, стекая на бронзовую полосу багета…

– Ну, теперь все! Кончено! – расплылся в счастливой улыбке банкир.

На том месте, где было лицо кавалера в голубом камзоле, зияло бесформенное пятно.

– Где же перстень? – с любопытством спросил Лавров.

Он искал глазами руку изображенного на холсте человека, но та не уцелела. В углу, где по идее должен был находиться перстень со знаком Мироздания, громоздились безобразные потеки…

– А был ли перстень? – продолжал ухмыляться довольный Сатин.

– Если и был, то мы уже его не увидим…

– Может, Зубов все придумал! Он просто свихнулся на почве неразделенной любви… к театру. Полина рассказывала мне, как он пытался играть Антония… Было смешно!

– Зачем же вы тогда залили картину кислотой?

Улыбка слетела с губ банкира, глаза стали колючими.

– На всякий случай. Слава Богу, я не успел рассмотреть ни кавалера, ни перстня на его пальце. Надеюсь, проклятие рода Сатиных меня не коснется… и я, наконец, смогу жить, как все обычные люди.

В его голосе прозвучали скорее сомнения, чем уверенность…

Заключение

После трагической развязки в Летниках Глорию неудержимо влекло в Останкинское имение Шереметевых.

На фоне пасмурного зимнего неба дворец в своей классической, почти идеальной красоте казался такой же прекрасной тенью, как и его легендарные обитатели. Розовый фасад, стройные колонны, летящий купол…

Шел мелкий снежок. Музей был закрыт для посещений. Глория побродила по берегу покрытого льдом пруда, представляя, как по его глади плавали нарядные лодки с разодетыми дамами и кавалерами, как ночью отражались в его черном зеркале огненные фейерверки…

Где-то здесь, в исчезнувшем парке или в гулких залах господского дома, все еще витает дух загадочного перстня и его не менее загадочного хозяина.

Быть может, где-то в музейных запасниках пылится еще один портрет молодого человека в голубом камзоле. Существуют не только перстни, но и полотна, которые в огне не горят и в воде не тонут…

Такого же мнения придерживался и карлик. Он ясно дал ей понять, что поиски перстня на этом не закончатся, равно как и гибельное стремление людей заглянуть в глаза собственной смерти…

– Ну, где ты пропадаешь? – спросила она запыхавшегося Лаврова, который спешил ей навстречу.

– Колбин завалил делами, продыху не дает…

– Ты говорил с Митиным?

– Да… он умоляет меня убедить Тамару, что убийца – Зубов. Благо, тот изложил свои признания не только в устной, но и в письменной форме.

– Чтобы ни у кого не осталось сомнений: он тот, «кто волею своей все оборвал, кто обуздал случайность», – добавила Глория. – Знаешь, Зубов не кривил душой, когда говорил, что сам накажет убийцу. В тот момент он уже задумал покончить с собой.

– Искусство – страшная сила. Я начинаю понимать Шанкину, которой становилось плохо в картинных галереях.

– Вижу, эта история пошла тебе на пользу, – засмеялась Глория. – Что Тамара? Простила своего ухажера?

– Нет. Она и слышать о нем не хочет…

Митин, в надежде привлечь внимание Тамары Наримовой, перестарался с ролью убийцы. Он клялся и божился, что все сочинял на ходу и про аварию сболтнул ради пущего эффекта. Угадал случайно, по наитию! Пораженная подобным перевоплощением, женщина заподозрила в нем скрытые задатки маньяка. Кроме того, актриса не могла простить Митину, что он заглянул в темные уголки ее души, где прятались злоба и зависть к чужому счастью. Хотя счастье-то оказалось призрачным. Теперь Тамара не желала бы оказаться на месте бывшей примы бывшего театра…

Труппу распустили. Режиссер Канавкин ушел на преподавательскую работу. Актеры устраивались, кто куда… Наримова собиралась уезжать из Москвы. Митин пытался оправдаться перед ней и загладить свою оплошность любыми способами. Роль убийцы получилась у него куда лучше, чем роль влюбленного.

Лавров ему сочувствовал. Он сам терялся в догадках, как покорить сердце Глории, и порой готов был на отчаянный шаг. Он смотрел на ее профиль, на мокрые от падающего снега колечки волос, изнывая от желания взять ее под руку и не смея сделать этого.

– Знаешь, что я прочитала в тетради Сатина? Оказывается, масоны считали перстень со знаком Мироздания одним из самых могущественных мистических реликвий. И тоже охотились за ним.

– К черту перстень! – взвился начальник охраны. – Давай просто пройдемся, подышим воздухом. Поговорим, наконец!

– Так я же и говорю…

Она поскользнулась. Лавров обрадовался поводу подхватить ее под локоть и сразу ощутил жар в груди и быстрые, сильные удары пульса.

– …в тетради написано, что будто бы Максим Геппенер приобрел по случаю у скупщика краденых драгоценностей на Хитровом рынке некий перстень, – продолжала она. – С красным камнем и каким-то знаком…

«Пусть говорит о чем угодно, лишь бы позволяла быть рядом с ней, – смирился Лавров. – Лишь бы слышать ее голос… вдыхать запах ее духов…»

У него закружилась голова. Не то от слов Глории, не то от ее близости.

– Кто такой Геппенер?

– Архитектор немецкого происхождения, который строил в Москве водонапорные башни и прочие коммунальные сооружения, – объяснила она. – Он проектировал здания в духе средневековых рыцарских замков и наполнял их тайнами. Прятал в стенах или в полу магические артефакты. Геппенера считали масоном: он якобы посещал ложу «Астрея»…

– И что? – насторожился Лавров.

– Некоторые его творения сохранились до наших дней. Например, здание бывшего Московского промышленного училища на Миусской площади. Оно до сих пор является учебным заведением. Там находится РХТУ имени Менделеева. Существует легенда, что именно там, в полу верхней площадки парадной лестницы, замурован перстень со знаком Мироздания… под изображением восьмиугольника из красного мрамора. Сатин не раз ходил туда, разглядывал «Звезду Саваофа» и пытался уловить флюиды перстня…

– Ну и как? Уловил?

– Не знаю. Надо у него спросить.

– Боюсь, он нам уже сказал все, что считал нужным.

Они прогуливались вдоль застывшего в снегу Останкинского дворца. Деревья в инее и зеленые купола церкви казались декорацией к сентиментальной любовной драме.

Глория задумалась о бывших обитателях усадьбы. Почему богатейший, знатнейший вельможа женился на крепостной, больной дочери горбатого кузнеца? Она даже не могла подарить ему наследника. Это чудо, что на последнем году жизни Прасковья все же родила Шереметеву сына… Словно этот неисполненный долг только и держал ее на свете.

Что это? Любовь? Страсть? Безумие? Колдовство? Была ли Прасковья Жемчугова совершенством, идеалом? Для остальных – нет. Для графа – да. Они любили друг друга, но счастье оказалось мимолетным. А что не мимолетно?

– Счастье – недостижимый мираж, – вдруг сказала Глория. – Его ищут, но не находят. Почти как перстень со знаком Мироздания.

– Я не согласен! – возразил Лавров.

Она угадала то, о чем он умолчал. И улыбнулась:

– Давно хотел спросить… ты с самого начала знала?

– Что убийца – Зубов?

– Ну да…

– Я не могла уяснить его мотивов. Это сбивало с толку. В твоем отчете я прочитала о картине из его коллекции, закрытой от чужих глаз. С того момента загадочная картина прочно связалась в моем уме с убийствами.

– Почему?

– Трудно сказать, – пожала плечами Глория. – Мне вдруг приходит мысль… а откуда, я сама понятия не имею.

Она только сейчас сообразила, что ей фактически указали пальцем на виновника.

– Мои догадки обрели под собой почву, когда я первый раз встретилась с Зубовым в Летниках… переодевшись Полиной. От него веяло смертью… Тогда до меня не дошло, что он находился под впечатлением совершенного убийства Бузеевой. Зубов приехал в загородный дом отсидеться, прийти в себя, – увидел чужую машину у забора и повел себя неадекватно. А тут еще призрак… Его просто затрясло! Потом, уже во время беседы, я смотрела на него и не могла понять, жив он или мертв…

– Как это?

– Он уже не принадлежал этому миру… но еще не ушел из него… Я не стала ломать голову, что за этим кроется. На самом деле мне очень хотелось увидеть картину. Я чувствовала, что это портрет и он влияет на людей и события. Я постоянно ощущала присутствие кого-то третьего в доме. Зубов упирался, но повел меня в галерею, и я уловила его зависимость от портрета… Передо мной будто возник образ человека с желтыми глазами. Он смеялся и показывал пальцем на Зубова. Тот проговорился, что «вложил душу в коллекцию». Процесс зашел слишком далеко…

– Не понимаю, – рассердился Лавров.

– А я не могу объяснить. Я это чувствую, и все! Нить, соединяющая Зубова с жизнью, стала очень тонкой… почти незаметной.

– Какая нить?

Глория вздохнула. Ей бы самой разобраться…

– У каждого – свои секреты. Я же тебя не спрашиваю, откуда ты взял подробности каждого преступления. Стакан на полочке в ванной, отпечатки пальцев на шприце… У меня волосы на голове зашевелились, когда ты все это описывал. Я чуть не поверила в виновность Митина!

Она подумала, что ей еще предстоит научиться доверять себе. Вернее, своим прозрениям.

– Тут как раз никакой мистики, – усмехнулся Лавров. – Зря я, что ли, в органах работал? Знаю подходы.

– Связи остались?

– И связи тоже…

– Ты был очень убедителен! – похвалила его Глория.

– Но только настоящий убийца мог знать, что ударил меня по голове в квартире Бузеевой… и это оказался Зубов.

– Я тоже блуждала в потемках. Мне приходило на ум то одно, то другое. Я не поверила, что Зубов погиб в аварии… я не видела его мертвым… и не видела живым… Все это очень странно. По дороге в Летники я была уверена, что мы застанем его там. Когда он взглянул на тебя, я поняла, что он узнал человека, которого ударил по голове…

Лавров слушал ее с изумлением, но каким-то образом осознавал ее правоту. Не исключено, что на Глорию оказывает воздействие золотой диск с иероглифами, хранящийся в ее доме. Раньше он не придавал этому значения, но теперь…

– Ты правда медиум? – спросил он.

– Нет, конечно. Я не знаю, кто я…

– Ну, ты даешь…

– Жаль, что не удалось посмотреть на перстень…

– А смысл? Если все равно ничего нельзя изменить?..

Наталья Солнцева

отрывок из следующего романа

Дневник сорной травы

Серия «Сады Кассандры»

Юрий смотрел на Анну, стараясь уловить в ее выражении лица, жестах, голосе нотки фальши. Это ему не удавалось. Она вела себя как ни в чем не бывало – улыбалась, рассказывала, как провела день. Ни о загородном доме, ни об агентстве «Самсон» ни слова.

Она налила в стаканы молоко. Салахов поморщился.

– Не люблю молоко.

– И напрасно! – весело возразила Анна. – Напиток молодости. Клеопатра купалась в молоке. А эта женщина знала, что делает!

– Надеюсь…

– Ты что, дуешься? – невинно спросила она.

«Зачем ей дом? – сердился Юрий. – Наша квартира достаточно велика и благоустроена, чтобы Анна чувствовала себя свободно и могла заниматься, чем хочет. У нее отдельная комната, компьютер. Я в ее дела не вмешиваюсь… К тому же вторая квартира в театральном доме в полном ее распоряжении. Может быть, Анне хочется уединиться, побыть на природе? Но на такой случай у нас уже есть загородный коттедж…»

Он увлекся размышлениями и пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Ты бы хотела провести выходные за городом? Съездим в Ораниенбаум? Там красивые места…

– Природа? – удивилась Анна. – Тебя потянуло в лес? Или на повестке дня сельская идиллия? Экзотика по-русски.

Юрий вздохнул. Увы, он не ошибся. Анна не особенно тосковала в отсутствии лугов, грибных подлесков и речных плесов. Иными словами, к природе она была почти равнодушна. Только море она любила! Море, тропические фрукты и всякие заплесневелые развалины.

– Тебе не хочется? – снова спросил он.

Жена посмотрела на него долгим взглядом, от которого у Юрия холодок пробежал по коже. Черт возьми! Он до сих пор не научился чувствовать себя спокойно, когда она так изучала его. Юрий понимал: в такие моменты Анна внутренне оценивает его и принимает какие-то решения.

В спальне, у изголовья кровати, она поставила маленькую статуэтку, потемневшую от времени. Фигурка представляла собой отвратительную трехликую женщину, от которой Юрия пробирал озноб. Ему становилось жутко. Хотелось спрятать статуэтку подальше. Он не мог признаться себе, а тем более Анне, что боится спать в комнате, где стоит трехликая женщина. Во-первых, это глупо, а во-вторых, смешно. Он бы и сам с удовольствием посмеялся – какая-то фигурка вызывает у него страх! Анна не обращает на нее внимания, спит, как младенец. Последнее обстоятельство задевало самолюбие Юрия сильнее всего.

– Что это за статуэтка? – спросил он на третий день после того, как трехликая особа появилась в их спальне.

– Геката, – ответила Анна вскользь, не пускаясь в объяснения.

– Откуда она у тебя?

– Принесла из своей квартиры. Мы ведь уезжаем? Я хочу взять ее с собой.

Юрий не стал возражать. Это произошло перед самым отъездом в Англию. Анна повсюду таскала фигурку с собой и неизменно ставила ее у изголовья. Таинственная Геката наводила на Юрия черную меланхолию, и он вздыхал с облегчением, когда ему предстояли деловые поездки. По большей части Анна отказывалась сопровождать его, и Юрий ночевал в гостиничных номерах или в своей петербургской квартире. Отсутствие трехликой «красавицы» действовало на него благотворно: сон был спокойным и безмятежным. Но это продолжалось недолго. В разлуке с Анной он чувствовал себя сорвавшимся с якоря кораблем, и начинал неотрывно думать о встрече.

«Почему ей не живется, как обычной женщине? – думал он о жене. – Ходила бы по магазинам, покупала тряпки и безделушки. В конце концов, занялась бы теннисом или йогой. Посещала бы тусовки, где можно посплетничать. Чего ей не хватает? Далеко не каждый муж любит свою жену так, как я люблю Анну, ни в чем ей не отказываю, потакаю всем капризам… Чего она ищет?»

Он ходил по замкнутому кругу, пытаясь разгадать, что движет Анной. В первый год их совместной жизни Юрий надеялся это понять. Последующие годы значительно поубавили надежды. Вот хоть сейчас – зачем ей дом?

Он понял, что снова пришел к тому, с чего начал.

Вспомнились бесконечно длинные жаркие дни в Афинах, когда Анна вела себя очень странно. То она чуть ли не сутками пропадала на своих развалинах, то сидела дома, на диване, поджав ноги и устремив взгляд в неведомые дали.

– О чем ты думаешь? – не выдерживал Юрий. – Давай сходим в ресторан, поужинаем…

Она отрицательно качала головой:

– Я еще не все поняла.

У Анны был дар отвечать так, чтобы собеседник не мог уловить суть сказанного. Переспрашивать Юрий не любил. Ему казалось, что жена посчитает его недалеким и разочаруется в нем. Последнее было гораздо хуже любых ее «выкрутасов», к которым Салахов надеялся привыкнуть.

На третий день сидения на диване Анна вдруг заявила, что хочет съездить в Иорданию.

– Куда?!

Юрий решил, что ослышался.

– В Иорданию, – твердо повторила она. – Ты сможешь это устроить?

– Господи, Анна! Зачем? Это же арабская страна. Скажи на милость, что ты там забыла?

– Мне надо.

Юрий в очередной раз потерял терпение. Она не желает даже объяснить, что к чему. «Мне надо»! И он должен этим довольствоваться. А почему надо? Что за причины переться в пустыню, где только верблюды, бедуины и песок?

– Анна…

– Когда мы сможем выехать?

Юрий понял, что для нее поездка – дело решенное. Лучше не спорить. Жена просто засияла, когда он сказал:

– Завтра едем.

Иногда Юрию казалось, что смысл его жизни заключается в том, чтобы исполнять желания Анны, служить для нее чем-то вроде лошади, которую она оседлала, чтобы доскакать до своей цели. Вспыхивала обида, быстро сменяющаяся покорностью. Он сам сделал выбор…

Боже! Что это было за адское путешествие! Все, как он представлял себе – жара, песок, верблюды, горные цепи.

Юрию пришлось сцепить зубы. Негоже оказаться слабее женщины, спасовать перед трудностями. Салаховы такого себе позволить не могут.

В окно гостиничного номера были видны скалы и раскаленное, серое от зноя небо. Юрий безуспешно пытался уснуть, Анна изучала кипу путеводителей и карт.

– Вот! – Она торжествующе тыкала пальцем в какой-то рисунок. – Нам надо сюда!

– Дорогая, ты уверена? – спросил Юрий, старательно маскируя сарказм.

– Конечно.

– Жаль, что я не могу сказать этого о себе! – вздохнул он. – Так куда нам надо?

Следующим утром они направились в Петру. Оказывается, среди иорданских гор существует извилистое и сумрачное ущелье, которое является единственной дорогой в античный город из розового песчаника, вырубленный в скалах. Желающих посетить Петру – пристанище духов обитателей гробниц и храмов заброшенного города – оказалось не так уж мало. Люди двигались между отвесных скал, тропа становилась все темнее, стены все выше. Когда они прошли последний поворот, их взглядам открылся застывший в торжественной тишине, вырезанный в обветренных песчаниках призрачный Рим. Или Афины. Или нечто подобное, невесть каким образом оказавшееся в забытом богом месте…

– Этим песчаникам – многие миллионы лет! – вздыхала Анна, прижимая ладони к шероховатой поверхности камня. – Какая красота…

Она уверенно двигалась вперед, не слушая гида, который заунывно бубнил что-то про Моисея, ударившего своим посохом, чтобы найти воду для детей Израиля, про караванные пути, про короля Аретаса, про некогда цветущие здесь рощи миндаля и фруктовые сады…

– Смотри, Юра! – воскликнула Анна. – Здесь стоял храм… видишь? От него остались одни колонны.

Она села посреди развалин и бессильно опустила руки. Юрию показалось, что Анна плачет. Но это было не так… У него мелькнула мысль, что Анна слишком хорошо знает этот город.

– Что с ним случилось? – спросил он. – Почему люди ушли отсюда?

Юрий не ожидал, что жена ответит. Откуда ей знать? Он спросил скорее самого себя.

– Землетрясение… – сказала она, поднимая голову и обводя тоскливым взглядом руины. – Как жаль…

Юрий посмотрел на обрушившиеся остатки стены, покрытые символами. Нечто похожее он уже видел…

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романе Н. Солнцевой «Копи царицы Савской».

2

Подробнее читайте об этом в романе Н. Солнцевой «Копи царицы Савской».

3

Подробнее читайте об этом в романе Н. Солнцевой «Копи царицы Савской».

4

Каббала – средневековое мистическое учение, практикующее магию.

5

Сопрано – наиболее высокий женский голос в пении.

6

Регент – здесь дирижер церковного хора.

7

Николай Иванович Аргунов (1771 – после 1829), крепостной художник.

8

Крез – обладатель несметных богатств. По имени легендарного лидийского царя Креза.

9

Подробнее читайте об этом в романе Н. Солнцевой «Копи царицы Савской».

10

Дансерки – так в XVIII веке называли танцовщиц.

11

Опричник – человек, состоящий в рядах опричного войска, то есть особой личной гвардии, созданной Иваном Грозным в противовес крупной феодальной знати. Опричнина получила назначение высшей полиции по делам государственной измены, отличалась крайней жестокостью.

12

Скуфейка – уменьшительное от скуфья: остроконечная мягкая черная шапка у православных служителей культа или монашествующих.

13

Слобода – имеется в виду Александровская слобода, окруженная рвом и валом летняя резиденция московских князей, где Иван Грозный и его опричники проводили значительную часть времени.

14

Дьяк – чиновник в древней Руси, исполняющий обязанности секретаря отдельного учреждения (приказа).

15

Аконит – ядовитое лекарственное растение.

16

Бердыш – старинное холодное оружие, топор с закругленным в виде полумесяца лезвием, на длинной ручке.

17

Борджиа – знатный род испанского происхождения, который имел большое влияние в 15 – начале 16-го века в Италии. Слыли знатоками ядов и безжалостными отравителями.

18

Подробнее читайте об этом в романе Н. Солнцевой «Копи царицы Савской».

19

Мельпомена – в древнегреческой мифологии муза трагедии. Здесь – в значении символа сценического искусства.

20

Сермяга – здесь верхнее платье из грубого некрашеного сукна.

21

Молодуха – молодая замужняя крестьянская женщина.

22

Дворовушко – дворовой, домовой, по старинным крестьянским поверьям зачастую становился возлюбленным «старой девы».

23

Кусково – подмосковное имение графов Шереметевых, где находился театр, созданный графом Петром Борисовичем.

24

Фраза из пьесы Шекспира «Антоний и Клеопатра».

25

Фриз – толстая ворсистая ткань типа байки.

26

Кивер – твердый высокий головной убор некоторых воинских частей.

27

Роброн – широкое женское платье с округленным шлейфом.

28

Мюрат Иоахим (1767–1815) – сподвижник Наполеона, маршал Франции, король неаполитанский с 1808 года.

Content

Наталья Солнцева
Портрет кавалера в голубом камзоле

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Заключение

Наталья Солнцева отрывок из следующего романа Дневник сорной травы Серия «Сады Кассандры»

Примечания