Андрей Кивинов, Олег Дудинцев

Право на защиту

Каждый год в конце лета Федор Ильич отдавал дань одной из дисциплин тяжелой атлетики, а именно — «перетаскиванию капустного кочана».

Засолка этого немудреного, но такого полезного овоща — в свое время в громадной бочке с грузом в виде изрядного валуна (в коммуналке тогда жили, эхе-хе, и много стояло на коллективной кухне бочек, и пахли по-разному, хотя, казалось бы, капуста и капуста), ныне в более цивильных кастрюлях — придавала ощущение стабильности. Солнце всходит и заходит, зима сменяет осень и уступает место весне, птицы летят на юг, Федор Ильич пудами закупает капусту и тащит ее домой…

Бывали времена, — тотально-дефицитные семидесятые и критическое начало девяностых, — когда за капустой приходилось выстаивать многочасовые очереди. Но это, конечно, исключение. Обычно в продаже капуста была, и стоила, кормилица, недорого. Так что проблем с ее приобретением не возникало.

Только вот этот год выдался неудачным: в парадном Федора Ильича не работал лифт. Впрочем, сейчас в шахте ковырялся рабочий в синем комбинезоне. Неужели?..

Федор Ильич поставил на пол две тяжелые сумки с капустой, собираясь поинтересоваться успехом ремонтных работ. Но тут же сообразил, что рабочий, во-первых, ничего не ремонтирует, а лишь прикручивает к стенке металлическую табличку с правилами пользования лифтом. А во-вторых, и хорошо, что не ремонтирует, поскольку он пьян. Держится, что называется, за отвертку.

— Вы когда лифт пустите? — возмущенно воскликнул Федор Ильич.

Труженик отвертки обернулся. На лице (Федор Ильич сказал бы «на харе») расплылась издевательская улыбка:

— Вот правила пользования выучите, так сразу и включим.

Федор Ильич шутки почему-то не оценил.

— Ах, ты, хронь подзаборная! Еще издевается!..

— Ладно-ладно, отец, не злись, — пьянчужка был настроен благожелательно. — Я тут ни при чем. Движок починят, тогда милости просим кататься. Туда-сюда-обратно…

Повторяя бесконечное число раз «туда-сюда», работяга приседал и поднимался. Лишь плохая координация мешала ему пуститься в настоящую присядку. Хорошее у него было настроение, а у Федора Ильича — плохое. Опять переть кочаны по лестнице…

«Короли и капуста», — вспомнил Федор Ильич фильм, который не смотрел.

А может, и смотрел, да забыл за давностью срока.

Из дверей одного из судов Санкт-Петербурга в погожий августовский день вышли и направились к черной, блестящей на солнце, как начищенный ботинок, «ауди» двое мужчин.

Один — солидный полноватый господин слегка за пятьдесят, вальяжный, излучавший уверенность. В темно-голубой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей, небрежно расслабленном серо-белом галстуке с искрой и черном легком костюме. Образ преуспевающего адвоката, на который Борис Авдеевич Мыльников не жалел ни времени, ни денег, дополняли кожаный портфель и массивный перстень-печатка.

Второй мужчина, без претензий на импозантность, выглядел несколько моложе и стройней. Причем его грустное благообразное лицо тоже выгодно отличало его от товарища. Но старые (хотя и тщательно отутюженные) брюки, не первой молодости туфли и пестрый свитерок — ширпотреб с рынка — заставляли его теряться на фоне блестящего компаньона. И чувствовал себя этот второй не вполне уверенно. Максим Павлович Виригин работал помощником адвоката Мыльникова всего вторую неделю и не успел еще привыкнуть к новой роли.

— Немцы за шестьсот тысяч строить согласились, — оживленно вещал на ходу Мыльников, — а наша фирма девятьсот запросила. Заказчик нашему говорит: «Побойся Бога. Турки за триста готовы строить, немцы за шестьсот, а ты девятьсот ломишь». А тот в ответ: «Вот и отлично. Триста тысяч — тебе, триста — мне, а триста — туркам. Пусть строят».

— Смешной анекдот, — сказал Виригин. — Но грустный.

— Зато жизненный! Можно еще продолжить: турки за двести китайцев наняли, те — таджиков за сто пятьдесят, таджики — узбеков за сотку…

«…А через год здание рухнуло к такой-то матери», — мысленно закончил Виригин.

Он вообще в эти дни мало говорил, больше слушал, пытаясь усвоить новую информацию. Мыльников так и напутствовал: слушай и учись. Правда, пока Виригину не очень нравилось то, что приходилось слушать. Но Максим Павлович, как человек обстоятельный, с выводами не спешил.

Рядом с «ауди» адвоката переминалась с ноги на ногу, печальная Людмила Черемыкина, женщина лет сорока.

— Ну, что, Борис Авдеевич?.. — кинулась она к Мыльникову, с надеждой заглядывая ему в глаза.

— Плохи наши дела, Людмила Ивановна… — картинно вздохнул адвокат.

— Ой, как же это? — всплеснула она руками.

— Суд, как и предполагалось, через три дня. В общем, у нас с вами и нет никакого резона откладывать заседание. Так что пусть ваш Костя приведет себя в порядок — пострижется и оденется поприличней. Судьи это любят. И вещички на всякий случай прихватите.

— Вещички?.. Неужели его посадят?!. — ужаснулась мать.

— Пока к тому идет. Статья — до трех лет лишения свободы. Будем биться за два, за полтора. Но время такое, что могут и три впаять — и не поморщатся.

— Три года? — повторила убитая горем Людмила Ивановна. — Из-за коробка «травы»? Он же первый раз…

— По первому разу три года вряд ли, — встрял Виригин. — Возможно, даже…

Зря встрял. Нарушил договоренность. Мыльников незаметно наступил Виригину на ногу, оборвав на полуслове.

— Максим Палыч у нас человек новый, с судебной практикой не знаком, а я только что от судьи, — мягко сказал Мыльников. — У них установка из Москвы: усилить борьбу с наркоманией. Видели ведь, наверное, по телевизору: решено вырубать наркоманию под корень. Безжалостно и беспощадно. Это дело на особом контроле. А у нас, знаете, контролер на контролере сидит и контролером погоняет… Поэтому могут дать по максимуму.

— Борис Авдеевич, родненький, помогите! — запричитала женщина.

— Я и так стараюсь, вы же знаете, — убедительно произнес Мыльников. — Если б не я, Костя бы в «Крестах» суда ждал, вместе с зеками, а не дома…

— Спасибо вам, спасибо… Но как же…

— Две тысячи долларов собрать сможете?

— Две тысячи?! — растерялась женщина. Она таких денег сроду в руках не держала.

— Попробую судье дать, — пояснил Мыльников. — Он, в принципе, намекнул, что готов подумать… А ставки я знаю.

Виригину не нравился разговор. Он достал сигарету, закурил, сделал вид, что читает SMS-ку, и отошел к набережной. По Фонтанке как раз проплывал кораблик, на борту которого веселилась пестрая, причудливо наряженная компания. Тюкала рейв-музыка (Юлька иногда дома такую включала, поэтому Виригин и определил, что это рейв. Хотя мог и ошибаться). Две полуголые девицы свесили ноги с бортика, слегка откинувшись назад и демонстрируя зевакам аппетитные формы. На заставленном закусками столе виднелась водка в вычурной фигурной бутылке.

Ветерок принес с Фонтанки — как по заказу! — отчетливый запашок марихуаны. Ну точно: Виригин увидел, как одна девица передала второй «косяк». Вторая поймала виригинский взгляд и приветливо помахала «косяком» отставному майору…

Все это происходило напротив здания суда. Но шансы попасть в этот суд у пассажиров катерка были нулевые. Или близкие к нулевым. Наткнись сейчас эти весельчаки на милицейский патруль — отделались бы сотней баксов. А то и меньше. Да и где наткнуться-то? На реке?..

А сыну этой Людмилы Ивановны просто не повезло.

«Больше всего у нас не везет слабым и бедным. Счастливое исключение — Ходорковский».

— Где ж денег-то взять? — канючила Черемыкина. — Я и так все подчистую…

— Займите, продайте что-нибудь, — посоветовал Мыльников. — Зато сын на свободе останется. Получит условное наказание.

— А без денег?

— Без денег никак. Судья ведь рискует. Сильно рискует, уверяю вас. Говорю: указание из Москвы!

Черемыкина в растерянности замолкла. Напряженно думала. Две тысячи — для нее огромные деньги. Но свобода сына…

— Ну, вы решайте, — сказал адвокат, выдержав паузу. — И звоните, если что надумаете. Два дня у вас есть. Даже три. Взвесьте: три дня или три года…

Мыльников хотел было произнести пафосную речь, но вовремя одернул себя — зачем распинаться перед малоимущей клиенткой. Достаточно. Ей и так все понятно. Прибережем риторический талант для кого-нибудь более достойного.

— До свидания. Всего доброго. Не тяните…

Мыльников открыл дверцу, позвал нового помощника:

— Поехали, Максим Палыч…

«Ауди» Мыльникова мягко тронулась с места, заработал кондиционер. Проезжая мимо Черемыкиной, маститый адвокат кивнул, нацепив на лицо сочувственную улыбку. Свернули на Пестеля, потомились в маленькой пробке, выехали на Литейный. «Ауди» нежно покачивало, как на теплой морской волне. Кондиционер обвевал, как свежий ветерок. Виригин с неудовольствием вспомнил свой недавний визит в автосервис. Мастер Потапыч — стародавний знакомый — напрочь отказывался брать виригинский «баклажан» (Максим так прозвал свой драндулет «баклажаном» за темно-сиреневую расцветку). «Макс, не валяй дурака. Купи новую», — советовал мастер. Виригин в ответ показывал пустые карманы. «Тогда ходи пешком. Или осваивай богатый мир подземного метрополитена. Или маршрутных такси». — «Они бьются все время», — мрачно сказал Виригин. «Ты на этой штуке быстрее разобьешься», — убежденно изрек Потапыч и согласился повозиться с «баклажаном» в последний раз.

Еще он сказал, что, если драндулет продать на запчасти, можно выручить триста долларов. Тоже деньги. Дочке на сапоги — давно просит. И в театр всей семьей сходить останется. И обмыть там в буфете обнову. И по бутерброду с икрой — закусить…

— Ничего. Достанет, — удовлетворенно хмыкнул Мыльников, размышляя над перспективой дела Черемыкиной.

— Ты, правда, с судьей договорился? — поинтересовался Виригин.

— По такому-то пустяшному делу? — хохотнул адвокат. — Обижаешь, Макс! Просто зашел к нему, уточнил, когда суд, потрепался, анекдот рассказал, — объяснял адвокат снисходительным тоном. — А он мне в ответ этот, про турок… Нет, ну хорошо я продолжение придумал, про китайцев с таджиками?.. А, Виригин?!

— Остроумно…

— Да, неплохо получилось! И… О чем мы говорили? А, ну да. После процесса бутылку выкачу «Кауфмана». Большую. Знатный водец! Для поддержания контакта…

— Здесь ведь и так условное будет, — заметил Максим. — На большее не тянет.

— Разумеется. А вот теперь главное: какой же ты из этого сделал вывод?.. — Мыльников вновь взял менторский тон.

— Ну, какой вывод… — Виригин понимал, куда клонит партнер, но все же спросил из внутреннего упрямства: — Зачем же было ее «разводить»?..

— Ответ номер один, и главный, — пафосно сказал Мыльников. — Мы с тобой должны заработать на кусок колбасы. Ты колбасу любишь, Максим?

— Ну… так… — к разговору о колбасе Виригин точно расположен не был.

— Не ту колбасу, значит, ешь, если «ну так»!

«А ведь он прав, — думал бывший опер. — Колбасу не ту ем, водку не ту пью. А ведь мне почти сорок пять».

— Разную ем… А что, есть еще ответ номер два?

— Есть! Ответ номер два: из воспитательных соображений. Чтоб наказание прочувствовали. Наверняка всю молодость по мужикам пробегала, а сыном не занималась. Так пусть за грехи платит. Разве несправедливо?..

— Трудно сказать, — почесал подбородок Виригин. — Какие грехи-то тут? Ну, «траву» парень курит. Кто ж ее сегодня не курит?.. Ты не поверишь: дворничиху во дворе, татарку лет шестидесяти, застал как-то…

— Ничего, коллега, — самодовольно пообещал Мыльников. — Скоро ты от своих ментовских взглядов отвыкнешь!

Виригин не понял, что ментовского в его снисходительном отношении к «траве», но спорить не стал.

Жена шинковала капусту быстрее, чем Федор Ильич успевал подносить из магазина новые кочаны. Странно. Может, халтурит? Крупно шинкует?

Федор Ильич понаблюдал за действиями супруги и сказал:

— Ты помельче руби.

Та не ответила. Пялилась, как всегда, в телевизионный ящик. Там шло ток-шоу. Худенький правозащитник спорил с толстым прокурором насчет нового более жесткого закона о наркотиках. По проекту закона можно будет сажать уже не за коробок, а за щепотку «травы». Правозащитник напирал на права человека, прокурорский — на угрозу национальной безопасности. Правозащитник убеждал о том, что марихуана — никакой не наркотик, если сравнивать ее с водкой. Прокурор парировал, что можно и водку запретить, почему бы и нет. Лично он не пьет уже два года. Правозащитник утверждал, что запрет — не решение проблемы, прокурор предлагал высшую меру для пушеров и дилеров. Правозащитник говорил, что новый закон нужен чиновникам из Наркоконтроля и судьям, чтобы взяток побольше брать. Прокурор «переводил стрелки» на то, что правозащитников финансируют Америка и Израиль.

— Ненавижу наркоманьё! — прокомментировала жена. — Вчера в парадном на шприц наступила, так чуть не загремела по лестнице… Жестче с ними надо, жестче!

— Ой, не знаю, — усомнился Федор Ильич. — Правду про взятки-то говорит… Ты, старая, на государственные проблемы отвлекаешься, а рубишь крупно. Помельче руби-то!

— Не учи ученого! — недовольно отозвалась супруга. — Лучше еще за капустой сбегай.

— Хватит, натаскался уже… по лестницам-то без лифта!

— Ничего, физзарядка тебе! Иди-иди, пока дешевая. А то чем закусывать зимой будешь?..

Это был аргумент. Квашеная капустка — наипервейшая закусь. Без нее — зима не зима. Федор Ильич снова поплелся в магазин…

Мыльникову, видать, давно хотелось поговорить на «морально-этические» темы. Вот и случай подвернулся. Что ж, Виригин был не против.

— А я, если честно, легко перестроился. И знаешь почему?.. — Адвокат жестко подрезал канареечного цвета «Оку». Та жалобно чирикнула, шины ее заскрипели на весь Литейный.

— Если не секрет, — Виригину и впрямь было интересно.

— Чувство обиды помогло, — сказал Мыльников нормальным человеческим голосом. — Когда на пенсион вышел, по сторонам взглянул, задумался, и тошно стало. Ну, что я нажил? Пенсию, на которую не протянешь? Льготы, которые испарились?.. Ну, еще язву желудка. И это после двадцати лет в следствии. После всех трупов, стрессов, бессонных ночей. Да ты и сам все знаешь…

— Согласен, — вздохнул Виригин.

Он и сам двадцать лет оттрубил в органах — и что? А ничего. На пенсию можно прожить неделю, машину уже ремонтировать не хотят, скоро развалится, квартира заработана родителями, а так бы неясно, где жил.

И дочь без сапог.

Столкнулся недавно с жуликом, которого лет десять назад упаковал за решетку. Тот на Виригина не в обиде. Легкий человек, незлопамятный. На роскошном «БМВ». Виригин что-то обронил насчет того, что надо же, какой машиной разжился, а тот: «Так я уже почти четыре года на свободе!»

Еще через пару лет новую купит. А тут…

И расстались с ним в главке два месяца назад хоть и тепло, хоть и с сожалением, но… остался осадок. Так расставалось начальство, будто Максим благодарить должен, что на пенсию выперли. Оно, конечно, эта история с убийством афериста Лунина могла и хуже закончиться, но все равно… Может, поэтому и согласился Виригин с Мыльниковым поработать, что захотел что-то доказать бывшим коллегам. Хотя — что? Пока непонятно. Что адвокаты больше зарабатывают? Но это и так известно.

— Хорошо, умные люди в адвокатуру толкнули, — продолжал Мыльников. — Поэтому смотри, Максим, и вникай.

— Сейчас-то доволен жизнью?.. — спросил Максим.

— Здесь я на себя работаю. Разницу чувствуешь? На себя! — последние слова адвокат произнес с каким-то неприятным плотоядным урчанием. — Мой опыт и знания хорошо оплачиваются. И тебе, Макс, знаний и опыта не занимать. А ментура чем хороша? Она опыт дает и связи. И если голова на плечах есть, их легко обратить в материальные блага. Так?..

— Наверное, — нехотя согласился Максим. — Теоретически все так, конечно, но…

— Не наверное, а наверняка! Скоро почувствуешь. И тачку себе возьмешь, и оденешься, и в Турцию съездишь.

— Лучше в Японию. Там сакэ и сакуры, — с горькой иронией отозвался Виригин.

Можно подумать, Турция для него — предел мечтаний. Что-то Мыльников его совсем за нищего держит. В Турции он не был, но в Египет они с Ириной летали. И этой зимой собирались снова, если бы не дурацкая история с экзаменами и пистолетом. А прошлой зимой Юльку с молодежной группой в Хельсинки отправляли. И сама Ирина в Финляндию ездила лет пять назад. Не все так плохо…

— В Японию? — хохотнул Мыльников. — Да хоть на Луну! Главное — цель иметь и быть готовым к переменам. Вот думаешь, эта бранзулетка в моем вкусе?.. — Мыльников повертел пальцем, украшенным массивной печаткой. — Но — солидняк. Внешний вид адвоката — его визитная карточка. Клиент больше ценит.

— И платит, — продолжил Виригин мысль партнера.

— И платит! — кивнул Мыльников, продолжая разглядывать перстень. Наврал, похоже: вполне в его вкусе оказалась вещица.

— Адвокатура — это же шоу-бизнес! Думаешь, все наши «золотые» адвокаты, что по телевизору мельтешат, умнее меня? Или тебя?.. Или образованы лучше?.. Хрен там! Просто более «раскручены». Отсюда — и связи, и клиентура, а, в конечном счете, большие бабки. А вся их болтовня о справедливости — от лукавого. Тоже мне борцы сумо…

Виригин вспомнил, как Жора Любимов припечатал тогда, в июне: «Адвокат — тоже человек». Улыбнулся.

— Чего смеешься-то?.. — забеспокоился Мыльников.

— Ничего, все в порядке. Скажи, Борь, а цинизм — необходимый атрибут нашей профессии?..

— Здоровый цинизм, Виригин, ни в одной профессии не повредит. Цинизм принципам не помеха. Я, между прочим, ментов бесплатно защищаю. Это свято. Тебя куда отвезти?

— В главк забросишь? Хочу мужиков своих проведать.

— А вот это правильно, — одобрил Мыльников. — Надо поддерживать старые связи. Дружи со своими. Пригодится.

Виригин хотел сказать, что ничего такого в виду не имел, но промолчал. Успеется.

Он очень волновался, открывая хорошо знакомую дверь. Друзья еще не знают о его новом занятии. И неизвестно, как эту новость воспримут.

Студенты платного отделения Машиностроительного института Сергей Стукалов и Евгений Коротченко, провалив во второй раз экзамен, с ногами забрались на скамейку рядом со входом в институт и пили пиво. Подстилать газету на сидение, затоптанное их же собственными ботинками, было лень.

— Он на меня давно зуб держит, козлина старая… — Коротченко кивнул на окна института.

— Кто? — не понял Стукалов, дочищая сушеную воблу. Отходы производства, в связи с отсутствием урны, приходилось бросать прямо на землю.

— Да Кощей!.. Я вот так же на лавке сидел, а он подвалил и давай зудеть. Да молодой человек, да некультурно ногами на сиденье, да подумайте о других, да фуё-моё… Тьфу! Я ему чуть меж рогов не двинул.

— Надо было, — хмыкнул Стукалов. — Он бы кони двинул, ща бы нормальному преподу сдавали. Только зря ты думаешь, что он тебя запомнил…

— Почему?

— Да он не видит ни хрена. Для него человек-то не существует. Только вот ноги на сиденье да ответ на экзамене, а человек для него — ноль!

— Это точно, — согласился Коротченко. — Слышь, чего Брилев-то не идет? Или еще мучается?..

— Вон он… Похоже, не сдал.

Брилев и впрямь выглядел разъяренным. Вертел в руках зачетку. Потом швырнул ее на землю. Выпалил:

— Да пошел он к черту, этот Кощей! Вместе со своим сопроматом!.. На дополнительных завалил, гнида! Билет-то я списал.

Зачетку Вадик Брилев все же поднял, отряхнул от воблы…

— Мы с Жекой тоже в пролете, — Стукалов протянул приятелю бутылку пива. — На, глотни.

Брилев взял бутылку, сделал жадный длинный глоток, скривился.

— Пиво у вас теплое, придурки!

— Сам ты придурок, фуё-моё, — обиделся Коротченко. — Согрелось. Ты бы там еще до вечера… на дополнительные вопросы отвечал.

— Чтоб он сдох! Гнида! — вдруг закричал Брилев и разбил бутылку о спинку скамейки. Пиво с шипеньем окатило грязное сиденье. Осколки чуть не зацепили Коротченко и Стукалова. Те поежились. Брилев продолжал орать: — Я сейчас в круизе должен был быть, по Средиземному морю! Мне батя путевку подогнать обещал. Из-за этого старого козла… Чтоб он сдох!..

— Вадик, Кощей — он бессмертный, — заржал Коротченко. — По вечерам в Летнем гуляет, здоровье свое драгоценное бережет.

— Может, у него там на дубе сундук с яйцами?.. — ухмыльнулся Стукалов.

— С другими «преподами» договориться — два пальца об асфальт! — продолжал шуметь Брилев. — Мы же все на платном, в конце концов. А этот контуженный…

— А он и впрямь ведь контуженный, — подтвердил Коротченко. — Его на войне по башке треснуло… Авиационной бомбой.

— Так и валил бы на пенсию!.. — Вадик грязно выругался. — Отстойник…

Федор Ильич корпел за столом над листком бумаги. Дело шло туго.

Во-первых, он просто отвык писать. Правда, за пенсию расписывался ежемесячно. Это факт. Но ничего другого, кроме своей фамилии, Федор Ильич не писал уже много-много лет. Или десятилетий даже. Сканвордов не разгадывал — это Васька мастак. А других поводов для писанины не было. И вот появился повод, будь он неладен.

Во-вторых, не складывалось содержание. Как это все сформулировать… Про пьяного рабочего, который советовал выучить правила пользования лифтом, держась за отвертку — излагать?

Или это несущественная деталь? Непонятно.

Жена продолжала шинковать капусту. Хрум-хрум, хрум-хрум. Надоела, право. Хуже горькой редьки.

— Заявление в суд, что ли, сочиняешь? — поинтересовалась супруга. — Сочинитель нашелся… Салтыков-Щедрин!

Федор Ильич в сердцах скомкал бумагу:

— Ничего не выходит.

— И не выйдет! — решительно заявила жена. — Твое дело — капусту из магазина носить. И редьку. А тут специальный ум требуется. Юридический! Давно бы умных людей попросил.

— Да я к Ваське неделю пристаю, а ему все некогда!

— Нашел юриста!.. Василий, он ведь в целом типа тебя, только помоложе и при нагане… Тут настоящего юриста надо!

— Так настоящему платить надо! — возмутился Федор Ильич. — И по-настоящему!

— Тогда нечего и бумагу переводить. Тоже денег стоит.

— Вот уж дудки! — Федор Ильич поднял указательный палец. — Это Васька со службы бесплатно принес!

— Надо же, польза от Васьки! Удивил! Слышь, Федь, морковь кончилась. А без моркови — и капуста не капуста. Закусывать-то зимой…

Рогов с утра тоже корпел над листом казенной бумаги. В ожидании важного звонка — оперов вот-вот могли сорвать на очередное совещание — Васька нервно покрывал лист загогулинами и закорючками. Прервался, когда неожиданно нагрянул Виригин.

Любимов долго и неодобрительно изучал Максово удостоверение.

— Ну-кась, ну-кась… Виригин Максим Павлович. Это мы и без ксивы, положим, в курсе, что Максим Павлович… Состоит в должности помощника адвоката городской коллегии.

Жора взглянул на фотографию, потом внимательно на Виригина, словно видел впервые, потом снова на документ.

— Надо же, похож. Практически одно лицо. Ну, дела! Вась, хочешь полюбоваться? Как же тебя к ним занесло? Всю жизнь ловил, ловил — и вдруг на тебе. Адвокат Виригин…

— Пути пенсионера МВД неисповедимы, — грустно пошутил Виригин, пытаясь скрыть неловкость.

— Еще неизвестно, куда нас занесет, — задумчиво сказал Рогов, крутя в руках удостоверение. Будто бы в нем могло обнаружиться второе дно.

— Уж только не в адвокаты, — отрубил Любимов.

— Не зарекайся, Жор, — возразил Рогов. — И потом, вспомни, ты же сам говорил: «Адвокат — друг человека». Шишкин наизусть выучил…

— Не так я говорил… — поморщился Жора. — Я говорил, что адвокат адвокату свинью не съест… То есть, это… глаза не выклюет. И вообще, если мент — это карма, то адвокат — это национальность. Мне к ним нельзя. Я на первом же суде попрошу своему подзащитному срок накинуть. По привычке. И меня сразу вытурят.

— «Адвокат — тоже человек», твои слова, — напомнил Виригин.

— А ты мне и поверил?! Я ведь пошутил.

— Куда ж мне было деваться, Жора?..

— Шел бы, как все, офисы охранять, — иронично прищурился Любимов. — Тепло, светло, и мухи не кусают. Одно неудобство — курить надо на улице.

— Туда я всегда успею, — Максим не скрывал раздражения. — И для вас там места попридержу.

— Макс, не слушай его! — посоветовал Рогов. — У нас просто день сегодня тяжелый. Зато денег заработаешь.

— На наших костях, — добавил Любимов. Он повернулся к Виригину: — Тачку новую еще не купил?..

— Ага, купил, — огрызнулся Максим. — Вон, видишь, «шестисотый» под окном стоит. Я всего-то две недели тружусь…

Как ни странно, роговские слова «у нас сегодня тяжелый день», задели его за живое гораздо больше, чем подколы Жоры.

— Где?.. — Рогов подошел к окну. Внизу вороны дрались из-за куска хлеба. — Нету «шестисотого». Угнали, Макс!..

— И хрен с ним.

— Он завтра новый купит, — не унимался Любимов. — «Шестьсот первый»! Ты, Макс, наверное, думаешь, что будешь в судах пламенные речи произносить и невинных от беспредела следствия «отмазывать»?.. Как Плевако Веру Засулич? Так вот: адвокаты сейчас не защищают, а «решают вопросы». Усек?.. Так что готовься водку в «Кресты» таскать, «малявы» передавать, проституток подсудимым доставлять и свидетелей обрабатывать.

— Можно ведь и без этого обойтись. Адвокаты разные бывают… — Виригин уже жалел, что навестил бывших коллег.

— Тогда и на велосипед не заработаешь, — ухмыльнулся Любимов.

— У меня есть велосипед. И вообще мне много не надо.

Ему хотелось уйти. Какой же все-таки Жора вредный и ограниченный человек! Всех по себе судит. Только свою правду знает.

А правда — она ведь у каждого своя.

Или нет?

— Чего ты к нему пристал, Жора? — вступился за Виригина Рогов. — Он что, по своей воле на пенсию дернул?

— Ладно, не обижайся, — обмяк Любимов. Он быстро заводился и быстро отходил. — Ты как туда попал-то?

— Борю Мыльникова месяц назад встретил, мы с ним еще в районе работали. Он — следаком, я — опером. Вроде ничего был мужик… Позже он начальником следствия стал, а когда на пенсию вышел — в адвокаты подался. Предложил к нему помощником, чтоб опыта поднабраться.

— Смотри, не перебери, — опять начал заводиться Любимов.

— Надо к тебе тестя направить. Ему как раз адвокат нужен, — вспомнил Рогов. — Возьмешься?

Коротченко сбегал за холодным пивом (Брилев раскошелился на «Хайнекен»), принес еще воблы — на этот раз уже очищенной, в пакетике. Выпили, закусили, но настроение не улучшалось. Коротченко порассуждал, что чищеная вобла хоть и удобна в потреблении, но когда сам чистишь — вкуснее. Друзья лишь вяло кивнули. Попробовали поговорить о бабах, Брилев на секунду воодушевился, рассказал, какую классную проститутку нашел в салоне в Басковом переулке: «Свежак! Красотка, лет двадцать, не больше, ноги от зубов, сиськи супер… По всем понятиям, не меньше чем на сто баксов, а то и больше, а там — за тыщу рублей…» Но как-то быстро сник, скомкав рассказ.

— Фиговы, мужики, наши дела, если коротко, — выразил общее настроение Женя Коротченко. — Последняя пересдача осталась.

Самому ему, в общем и целом, было по барабану. Не слишком нравилось Жене учиться. Переживал, конечно, возмущался, но больше для порядка.

— Если Кощей завалит, точняк отчислят. Голову на пенек кладу, — вздохнул Стукалов.

— И придется тебе, Серега, в свой Урюпинск возвращаться. Там, поди, и «простиков» нет? Не дошла еще цивилизация? — попробовал пошутить весельчак Коротченко.

— Не Урюпинск, дурак, а Бобруйск! Всё там есть. Дело не в том. По весне в армию загребут. Тогда финиш. Тебе хорошо, Женька, с белым билетом. А у нас ведь не Россия, у нас даже не откупишься.

— А меня отец откупать отказался. Говорит: вылетишь с института — поедешь в Читу, сортиры чистить. Нет, я из-за этого козла в армию не пойду!.. — резко встал Брилев.

— А куда ты денешься?

— Встречусь с Кощеем. Поговорю как следует.

— Денег он не возьмет. Многие пытались, — напомнил Коротченко. — Этому скелетону они не нужны. В гроб скоро. Так что проще сопромат выучить.

Сопромат выучить невозможно. Брилев молча пошел к своей «тойоте».

— Нас-то подбросишь? — спросил Стукалов.

— В другой раз…

Брилев был настроен очень решительно, хотя плана действий у него пока не было.

Наконец-то атмосфера в кабинете оперов несколько разрядилась. Рогов вновь принялся рисовать каракули. Одна получилась на загляденье. Хоть на выставку авангардной графики.

Любимов заварил Максиму чай. Виригин присел за свой рабочий стол. За свой бывший… Каждая трещинка знакома. Вот эту шахматную пешку вместо ручки к ящику Виригин сам приделывал. Ручка оторвалась и запропастилась куда-то. Потом Макс увидел ее, когда Рогов играл с Игорьком Плаховым в шахматы. Использовали пешку вместо ручки…

А вот эта вмятина — любимовская. Врезал как-то в ярости пепельницей. Хорошо, не о чужую голову.

А это пятно круглое…

— Соскучился по своему насиженному? — пресек ностальгию Любимов.

— Еще бы! Столько лет…

На расхлябанном старом стуле, который, подобно его «баклажану», годился только на запчасти, Максим чувствовал себя удивительно уютно. Да, вон оно — реальное его место. Эх…

— В адвокатуре, Макс, такой ауры не будет, — Жора обвел кабинет руками. — Там каждый сам за себя.

Это Макс уже понял. Но, с другой стороны, в нем ожил дух противоречия: должен же когда-нибудь человек быть сам за себя?.. Не за идею, не за ауру — а за себя, любимого?.. Земная жизнь давно пройдена до половины… Не слишком хочется остаться у разбитого корыта.

— Ничего, мы через пару лет к тебе придем. Помощниками, — подбодрил Рогов. — Уж мы там позащищаемем… всласть, ёшкин кот. Внедрим в адвокатуру оперативные методы. Ты еще не внедрил?.. — продолжал дурачиться Васька.

— На мое место кого-нибудь взяли?

— Дураков мало, — ответил Любимов. — Молодежь нынче в адвокаты рвется. Ближе к кассе. Только где вы столько клиентов найдете, если ловить будет некому? Придется друг друга мочить.

Настроение у Жоры менялось, как маятник.

Было у него нехорошее предчувствие по поводу сегодняшнего совещания. Попадет под каток.

В кабинет заглянул Егоров, увидел Виригина, заулыбался. Не то что натужно, нет. Вполне вроде искренне, но все равно как-то странно. Пока Виригин работал в главке, Егоров ему не улыбался. Он вообще редко улыбался.

— Рад видеть, Максим.

— Я тоже, Сергей Аркадьевич, — Виригин встал, протянул руку.

— На работу устроился? А то у меня место «теплое» есть. На рынке.

«А что, в работе на рынке тоже есть своя прелесть…» — промелькнула в голове Виригина ненужная мысль.

— Он теперь адвокат, — ответил за него Рогов. — Защитник бесправных и сирых…

— Молодец! — Егоров искренне восхитился. — Ладно, не нужна тебе помощь, тогда мне помоги. Есть дело. Тут одна газетенка на днях клевету напечатала. Хочу с нее моральный ущерб содрать. Возьмешься?

— А что за клевета? — спросил Виригин. Скользкая тема — клевета…

— Будто бы наш питерский главк преступников не ловит!.. А у нас раскрываемость за девять месяцев на два процента выше прошлогодней. Дело — выигрышное, без вариантов. По всем данным — на два процента подросли. На два! Как думаешь, на сколько потянет?..

— На ящик минералки, — язвительно буркнул Любимов, но на Виригина посмотрел с интересом: что тот ответит.

— Это гражданское дело, а я больше по уголовным… — уклонился Максим.

Одно дело — тесть Рогова, которому надо помочь, а другое — мутный Егоров. С ним лучше не связываться. Да и против прессы переть… Дело тонкое. Надо спросить Мыльникова, приходилось ли ему судиться с журналюгами.

— Жаль… — разочарованно протянул Егоров и тут же перешел к следующему вопросу. — Ты, кстати, печать от сейфа нашел?..

— Печать? — удивился Виригин. — Я все сдал, когда уходил.

— Это не он терял, а Плахов, — напомнил Рогов. — И то сразу нашел. А вы, Сергей Аркадьевич, про уголовные-то дела подумайте. Вас Макс, если что, защитить сможет.

— Ты, Рогов, глупостей не болтай, — погрозил пальцем Егоров, — а то самому адвокат понадобится.

Беседу оборвал зазвонивший телефон.

Через минуту, забыв о Максиме, бывшие коллеги уже сидели в зале заседаний. Проверяли блокноты «с процентами».

Виригин медленно брел по коридору к выходу. Думал завернуть к Семену, но не стал. Сеня в той поганой истории с убийством Лунина очень достойно себя повел. Выручил здорово. Компьютер отверткой сломал. А Виригин его толком и не отблагодарил. Такая помощь естественной кажется, когда… Когда все вместе. Один за всех.

Зайти? Нет настроения, в другой раз. Да у него и своих дел хватает.

Максим остановился возле пыльной доски почета. С удивлением обнаружил собственную фотографию. Забыли снять. Бравый майор. Взгляд, устремленный куда-то высоко и далеко. Семен, кстати, фотографировал. Полчаса мучил, дразнил пулей, вылетающей из объектива.

На мгновение Виригину стало даже приятно. Будто бы здесь еще ждут его возвращения… Но только на мгновение.

Никто его не ждет. Обратной дороги нет.

«Заработаю хоть, чтобы долг за взятку отдать, — подумал вдруг Максим, — да еще на путевки с Иркой в Египет. Туда же, где отдыхали, в Хургаду…»

В Летнем саду Дмитрий Петрович Кощеев гулял, сколько себя помнил.

Он родился в коммуналке, на углу Гагаринской и Чайковского, в здании бывших дворцовых прачечных, и, конечно, часто бывал здесь с бабушкой еще до войны. Бабушка болтала с подругами — у них в Летнем был целый «клуб по интересам», а маленький Дима с восхищением внимал звукам флотского оркестра. Оркестранты навсегда запомнились праздничными, в белых кителях, морской флаг и красное знамя полощутся, литавры гремят…

Кощеев был уверен, что станет моряком. Но уже в декабре сорок первого его контузило при бомбежке. Ему-то повезло, выжил, а вот бабушку и родителей в ту же бомбежку убило. На улице их достало, во дворе дома, когда бежали в убежище.

Мальчика отправили в эвакуацию. Но их эшелон разбомбило — прямо под Ленинградом. Побежал куда глаза глядят, три дня бродил по зимнему лесу… Как не умер, как не отморозил ничего — Бог весть. Потом подобрали партизаны… Про годы, проведенные в лесу, Кощеев хотел написать книгу.

Но не стал. Решил — не пригодится никому такой опыт. А просто страшилки писать… Зачем?

Вернувшись в Ленинград, поселился в том же доме, только в другом крыле — в комнате у дяди. Дядя вернулся с фронта «самоваром». Сейчас этого слова не понимают — и хорошо. «Самовар» — это когда у человека нет ни рук, ни ног. Обрубок с головой.

«Зато сердце большое», — шутил дядя.

Этот этап своей жизни Кощеев тоже не любил вспоминать. Дядя умер лет через пять. Дмитрий остался один. Со временем комнату выделили из коммуналки в маленькую однокомнатную квартирку — в ней Кощеев и проживал до сих пор.

Он вообще не имел привычки что-либо менять. Всю жизнь — в одном институте, на одной кафедре. Даже в Москве так ни разу и не побывал. Думал, что хоть однажды неплохо бы посетить столицу. Думал-думал, да и махнул рукой… Только иногда выбирался летом отдохнуть в Карелию, да и то после смерти жены — ни разу.

Второй, кроме жены Марины Никитичны, и теперь уже, вероятно, последней любовью Кощеева был Летний сад. На его глазах окружали оградой памятник Крылову, восстанавливали Чайный домик, перекрашивали знаменитую решетку (в пятидесятые, после ремонта, она одно время была оранжевой, что вызвало гнев возмущения петербуржцев) и меняли конфигурацию пруда.

Дмитрий Петрович прекрасно знал всю историю сада — от самого его основания. В перестройку по инициативе Дмитрия Петровича зимние деревянные кабинки, в которых укрывали от снега статуи, изменили конструкцию: вместо плоских крыш завели косые, чтобы талая вода стекала на землю, а не внутрь.

Кощеев провел в Летнем саду много тысяч часов. Он бывал здесь в прямом смысле слова ежедневно (разумеется, кроме зимы, когда сад закрывали, но Кощеев дружил с местным отделением милиции и нередко хаживал и по заснеженным тропинкам).

Иногда ему грезилось, что он и умрет здесь, в саду. Впрочем, в следующем году Летний собирались закрывать на реконструкцию, и что-то подсказывало Кощееву, что торжественного открытия нового сада он не увидит. Но волновало Дмитрия Петровича не это (никто не вечен, а три четверти века — немалый, в сущности, срок). Волновал его утвержденный проект реконструкции.

Архитектор задался целью воссоздать все, что когда-либо в саду было. И фонтаны, которые били здесь при Петре (и фундаменты которых в земле сохранились). И живой лабиринт, выращенный при Екатерине. И какие-то случайные павильоны безо всякой художественной ценности. И вмонтированную в решетку часовню, поставленную в честь спасения Александра Второго от каракозовского покушения… Все — одновременно.

Кощеев считал, что это убьет Летний сад. Уничтожит его главное чудо — лаконичную, если угодно, минималистскую гармонию.

Две недели назад Дмитрий Петрович написал письмо губернатору. Он был знаком с ней — встречался в составе делегации ветеранов еще в период предвыборной кампании. Губернатор (тогда еще кандидат), душевная симпатичная женщина, выделила тогда Кощеева изо всей делегации, долго с ним беседовала и сказала на прощание, что «если что», он может рассчитывать на ее помощь.

И вот это «если что» случилось. Дмитрию Петровичу пришлось обратиться в Смольный. Но ответа не было уже полмесяца, и он не понимал почему…

Кощеев сидел на скамейке, положив руки на рукоятку трости, а подбородок — на руки. Думал. Чья-то тень закрыла заходящее солнце. Кощеев поднял глаза. Перед ним стоял молодой человек, в котором старый ученый не сразу, но узнал студента с платного отделения.

— А, Брилев… — вежливо кивнул он. — Тоже решили воздухом подышать?..

— Вас ищу! — развязно ответил студент.

— Какие-то вопросы?.. Готов выслушать.

— Вопрос один: оценка за экзамен.

Брилев стоял, засунув руки в карманы брюк. Лицо его выражало решимость.

— Так в чем же дело? — не понял Кощеев. — Готовьтесь, сдавайте, все в ваших руках.

— Хватит, насдавался, — перебил Брилев.

— Чего ж вы тогда хотите?

— Три балла. Мне больше не надо, — Брилев вытащил из кармана куртки зачетку. Точнее, резко выдернул. Будто это не зачетка, а нож.

— Вы шутите?..

— Шутки кончились, — с нажимом заявил студент. — Не поставите — пеняйте на себя.

Кощеев, опираясь на трость, медленно поднялся. Выдохнул возмущенно:

— Что ты сказал?..

— Голову оторву, — пригрозил Брилев, закусив губу.

— Наглец! — прошептал Кощеев сорвавшимся от возмущения голосом. — Прочь отсюда! И чтоб на кафедре я тебя больше не видел! Прочь!..

И что есть сил толкнул Брилева. Теперь студент стоял против фонаря. Он отражался в его безумных зрачках. Словно зажглись в глазах костерки адского пламени.

— Ты достал, Кощей!.. — Брилев схватил его за отворот пиджака. — Я из-за тебя в армию не пойду! Понял?!

— Там тебя жизни научат. Отпусти, негодяй! — Кощеев пытался освободиться.

— Не тебе о моей жизни судить, козел вонючий!..

Кощеев неловко тюкнул Брилева тростью. Силы, конечно, были не те… Тот легко отбил удар рукой, отобрал у старика тяжелую трость и резко ударил его в висок.

Потом еще раз. И еще…

Кощеев вскрикнул, упал и остался лежать без движения. Брилев наклонился, пощупал старику пульс. Распрямился и сказал: «Ни хера себе!»

Вдали раздался свисток сторожа. Брилева словно молния поразила, он весь скособочился, закрыл зачем-то голову руками… но быстро сообразил, что это лишь сигнал о скором закрытии сада.

Волоком дотащил тело Кощеева до Лебяжьей канавки и спихнул его в воду.

Туда же выкинул трость…

Руки его почти не тряслись. Он быстро прошел по крайней аллее, разминувшись со сторожем и нарядом милиции, который как раз отходил в другую сторону от пруда.

Из ажурных ворот он вышел, никем не замеченный.

Лихо!..

Брилев даже ухмыльнулся — вспомнил анекдот, как поручик Ржевский гулял с барышней по Летнему саду.

— Поручик, вы хотели бы стать лебедем?..

— Голой жопой в мокрую воду?! Бр-р-р… Ни за что!

В прошлом директор молочного магазина, что на углу, а теперь его владелец (ныне магазин был позиционирован как «мини-маркет») и хозяин еще двух или трех близлежащих торговых точек пятидесятилетний толстяк Иван Солодунов слыл самым богатым человеком в подъезде.

Несколько лет назад он прикупил к своей трехкомнатной квартире соседнюю двухкомнатную и являлся теперь обладателем настоящего «пентхауза» на последнем этаже.

Сейчас он сидел, развалившись, в кресле, в ярко-красном спортивном костюме (это был фирменный «Adidas», Иван Тимофеич не любил подделок, особенно после того, как сильно «попал», купив сдуру партию китайского барахла с надписью «Adidos»). Сидел и пил пиво из жестяной банки. Черемыкина стояла перед ним в стареньком домашнем платьице, неловко скрестив руки на груди.

— Две тыщи, соседка, деньги немалые… — тянул Солодунов нутряным басом. Было впечатление, что заговорил большой цинковый бак. — Очень немалые деньги, соседка, две тысячи долларов…

Он был уверен, что мысль, повторенная дважды, лучше усваивается.

— Так ведь посадят его, дурачка, — всхлипнула Черемыкина. — На три года, может быть!..

— Зато поумнеет, — предположил сосед. — Будет время для размышлений.

— Да какое там, Иван Тимофеич!.. Он же под дурное влияние — за пять минут… Бандитом вернется, вся жизнь насмарку…

Солодунов помолчал, подумал.

— Воспитывать надо было с детства, а то много воли дала. Да, с детства воспитывать, а воли — не давать! Пороть!

— Когда воспитывать-то, если на фабрике в две смены ишачила… — смахнула слезу Черемыкина. — Одна ведь, без отца, его растила. Да и неплохой он парень, дурной только малость… Пропадет!

Солодунов опять задумался.

— Иван Тимофеич, миленький, помогите. Больше некому!..

— Ты думаешь, мне деньги с неба валятся?.. Или в «Поле чудес» выиграл?.. Все своим трудом, своими руками! Без сна и продыху. Добро не приходит само!

Добра в гостиной было и впрямь — выше крыши. Одну стену полностью занимали шкафы с хрусталем — увлечение прежних лет. Противоположную — хобби недавнее: стеллажи с продукцией Ломоносовского фарфорового завода. Тарелки, чашки, пастушки, собачки, барышни и крестьянки. Фарфор, как и хрусталь, стоял плотно, как солдаты на параде.

На широком подоконнике теснилась коллекция кактусов. Этим — Черемыкина знала — увлекалась солодуновская супруга.

Еще на одной стене висела шкура медведя (считалось, что хозяин «взял» косолапого собственноручно), поверх медведя — пара сувенирных дуэльных пистолетов дантесовских времен.

— Я отработаю, верну, — быстро пообещала Черемыкина. — Вы не сомневайтесь…

Солодунов внимательно и нагло осмотрел Черемыкину с ног до головы. Как барышник лошадь на ярмарке.

— А фигура-то у тебя еще ничего… — одобрительно подметил он. — Сохранилась фигура-то у тебя…

Владелец торговых предприятий похотливо облизнулся.

— Да что вы, какая там фигура, — засмущалась Черемыкина.

— Не скромничай, соседка. Все при всем. Фигурка-то сохранилась, да…

О самом хозяине квартиры сказать такое было трудно. Живот его вываливался из кресла, словно тесто.

— Иван Тимофеич, помогите! — снова шмыгнула носом Черемыкина.

— Ладно, уговорила, — Солодунов хлопнул ладонью по подлокотнику. — Только будешь ко мне приходить по вечерам уборку делать. Моя-то сейчас в Ялте, в санатории дыхание лечит. Пыль даже протереть некому, а я во всем чистоту и порядок люблю. Ну как, согласна?..

Солодунов пристально глянул в глаза Черемыкиной. Та стушевалась.

— А как долг отдашь, так все. В полном расчете. После того, как долг-то отдашь.

— Ну что ж, пыль так пыль, — согласилась Черемыкина, быстро взвесив в голове свое безнадежное положение.

— Тогда здесь посиди-подожди.

Солодунов не без труда поднялся и протопал в дверь, ведущую в недра квартиры. Черемыкина присела на краешек стула. Стала разглядывать комнату. Фронт работ, так сказать. Пыль ведь, наверное, тоже все-таки вытирать придется…

Солодунов вернулся с пачкой блекло-зеленых долларов. Протянул соседке:

— На, пересчитай…

— Что вы, Иван Тимофеевич, я верю…

— Пересчитай, я порядок люблю, — повысил голос Солодунов. — А деньги они тоже… счет любят!

Черемыкина зашелестела купюрами, а Солодунов вытащил початую бутылку коньяка, две рюмки, разлил… Изобразил на лице тяжелое подобие улыбки.

— Давай, Люся, договор наш обмоем.

Солодунов ни капельки не нравился Черемыкиной, но «Люсей» ее много лет уже никто не называл.

Стукалов плевал в потолок съемной «однушки» в районе Балтийского вокзала, размышляя, как провести вечер. Плевок до потолка никак не долетал. Дельных мыслей по поводу вечера тоже не возникало. Хорошо бы сходить куда-нибудь в бар на Невском, познакомиться с «центровой» девчонкой, потанцевать там, трали-вали, в гости зазвать…

Но денег не было. Причем не только на бар или на модный клуб «Платформа», в котором его дружок Брилев побывал, если не врал, уже трижды (а чего ему врать — отец «зеленью» исправно снабжает!). Стукалов не мог наскрести даже на привокзальное кафе «Уют», где тоже гужевались девчонки — не такие стильные, как «центровые», но все же…

Водки есть еще граммов сто, а дальше — тишина…

Опять телек смотреть до отруба?

Или «сопромуть» почитать?..

Последняя мысль вывела Стукалова из себя.

Он мрачно встал, еще не зная, что будет дальше делать, но в этот момент в дверь постучали.

На пороге стоял взъерошенный Брилев.

— Ты откуда? — удивился и одновременно обрадовался Сергей.

— Экзамен сдавал, — процедил сквозь зубы Брилев и тщательно запер за собой дверь.

— Вечером? — удивился Стукалов. — И как?..

— Экзаменатор свалил, не дослушал ответа…

Брилев, не снимая куртки, прошел в комнату. Глянул в старое заскорузлое зеркало. И вдруг рассказал Стукалову историю, которую слышал краем уха много лет назад и ни разу не вспоминал. А сейчас почему-то вспомнил и выдал за свою. Якобы был у Брилева знакомый (на самом деле, чей-то чужой знакомый), который снял хату, где висело зеркало, пробитое реальными пулями. Будто бы давно, чуть ли не в гражданскую войну, кого-то возле этого зеркала реально угрохали. Чувак не хотел жить с таким зеркалом, но выбросить не решался. И нашел компромисс: закрыл его другим зеркалом.

— Ты чего это?! — насторожился Стукалов, выслушав странную историю. — Ты к чему это, Вадик?!

— Да так… — криво усмехнулся Брилев.

Он смотрел в зеркало. И видел там демонически-красивого молодого человека в небрежно расстегнутой куртке, с чуть растрепанными, словно на ветру, волосами, с огнем в глазах и романтической, как у Бандероса, двухдневной небритостью…

Брилев напоминал себе героя писателя Достоевского. Таких вот студентов описывал великий классик — целеустремленных, неуступчивых, инфернальных, хладнокровных, надменно-решительных… Бескомпромиссных. Людей высшего сорта.

Короче, Брилев себе нравился.

— У тебя вмазать есть? — спросил он.

— «Вмазать»?.. — удивился хозяин. — Не-е… Я уж давно… А с чего это ты вдруг?..

— Да нет, — раздраженно мотнул головой Брилев. — Выпить, я имею в виду.

— А! Есть немного!

Стукалов разлил остатки водки. Брилев продолжал смотреть в зеркало. Боже, какой красавец…

«А если и Стукалова… того, — вдруг подумал Брилев с эдакой внутренней ухмылкой. — Пузырем по черепушке, а? До Обводного канала, конечно, подальше, чем до Лебяжьей канавки. Но тоже недалеко…»

Это была, разумеется, шуточная мысль. Просто Вадиму Брилеву нравилось ощущать себя в «Достоевской» роли.

Брилев выпил, не чокаясь. Стал снимать куртку и обнаружил, что стекло на часах разлетелось вдребезги. По периметру циферблата торчали острые осколки.

— Вот сволочь, еще и «клоки» швейцарские раскокал!.. Придется стекло менять. С-сука…

— Кто раскокал? — спросил Стукалов. Свою рюмку он еще не выпил, держал в руке. Брилев молча опрокинул чужую водку в рот.

— Короче, я у тебя с четырех дня, — сказал Вадик. — И все это время мы квасили. Вдвоем. Понял?.. Вот тебе деньги, сгоняй до ларька… дружище.

— С Кощеем-то что? — растерянно спросил Стукалов, принимая деньги.

— После, — Брилев величественно повел рукой. — Сначала за водярой сходи. И пожрать купи. Горячего хочу. Чебуреков, может?..

— Там кура-гриль есть у вокзала. Готовая…

— Значит, кура. И салат, может, какой…

Труп Кощеева всплыл ранним утром. Прямо на глазах у сторожа, лениво совершающего первый обход. Удивился сторож — что же это такое поднимается из воды, подошел поближе, а тут оно и поднялось целиком…

Лицо знакомое, но какое страшное!..

С вечера сторож выпивал, поэтому на всякий случай глазам своим сначала не поверил и несколько раз шлепнул себя ладонями по щекам. Не помогло. Побежал звонить.

Короче, уже в десять утра Жора Любимов и судебный медик сидели на корточках у мертвого тела. Тут же валялась резная трость. Любимов держал в руках прозрачный пакет с содержимым карманов Кощеева (паспорт, бумажник, ключи от квартиры — немудреный холостяцкий набор).

— Черепно-мозговая травма, — определил медик. — Ну, сам видишь.

— Ловко тюкнули, — согласился Любимов.

— Могли кастетом ударить, а могли чем-то другим, — продолжал медик. — Да вот этой же тростью…

— И трость, поди, его собственная.

Медик пожал плечами. Он тоже так думал, но думать в этом направлении не входило в его компетенцию.

— Время смерти установил? — спросил опер.

— Точно — нет. Он же в воде валялся. Но, скорее всего, вчера вечером.

— Скорее всего, — согласился Жора.

Не любил он, когда убивают стариков. То есть он никаких убийств не любил, хотя и получал за их расследования зарплату, но убийства старых людей его как-то особенно смущали. Была в них какая-то… несправедливость, что ли. И так человек одной ногой — в лучшем из миров. Или в худшем. Неважно. Уже на берегу, короче. А тут….

Такие происшествия навевали невнятные мысли. А Любимов любил внятность. Ему не нравился роман про убийство старухи-процентщицы, автор которого восхищался, какая тонкая у «мокрушника» душа…

Но этот-то вряд ли был процентщиком.

Простой нищий пенсионер.

Любимов еще раз посмотрел на лицо Кощеева. Его искривила яростная гримаса. Неспокойно умер старик…

По травянистому склону между тропинкой с лавочками и берегом Лебяжьей канавки аккуратно передвигались Шишкин, Стрельцов и Семен Черныга.

— Вот, видите, — след волочения, — показывал рукой Семен. — А начало у скамейки. Вон у той, у ближней.

— Там ему, значит, и приложили, — догадался Стрельцов. — Сидел, значит, куковал, а ему и приложили…

— Похоже на то, — кивнул Семен.

— Семен, следы снять сможешь? — спросил Шишкин.

— Вряд ли. Здесь трава, а там, на тропинке, мелкий гравий.

— Все ж попробуй, — попросил начальник.

Поднимаясь по склону, Семен столкнулся с Роговым. Вася уже возвращался из дома Кощеева, благо это было рядом.

— Ну? — коротко спросил Шишкин.

— Никто дверь не открыл. Соседи говорят, один живет. Преподает в машиностроительном институте.

— Это тут рядом, — Стрельцов махнул рукой в сторону Эрмитажа. — Там в прошлом году повар в столовой окочурился. Думали — умысел, а оказалось — сердечник… А потом у него в кармане пальто две котлеты на косточке в пакетике нашли. Мертвеца в воровстве изобличили. Неудобно было…

— Доцентом работает, — продолжал Рогов. — Работал, то есть. Тихий, аккуратный. А в саду каждый вечер гулял, как заведенный. Больше, говорят, никуда не ходил — на работу да в сад. Еще в баню на Чайковского, пока она не закрылась…

— Рядовой гоп-стоп, похоже, — выдвинул версию Стрельцов.

— Бумажник-то на месте, — возразил Шишкин. — И деньги целы — триста десять рублей. Вряд ли их там было намного больше…

В нескольких метрах от оперов и от трупа стоял в новенькой форме работника прокуратуры следователь Мурыгин и весело болтал по мобильному. Весело и громко. Ничуть не смущаясь, что его могут услышать. Более того, не услышать его было трудно: голос у Мурыгина был очень напористый. Черты лица острые, как у лисы. Волосы вороные, а вот ресницы почему-то белесые, как у альбиноса, и длинные, будто у куклы Барби.

— А мы чё, мы потом на Большом тачку поймали — и в кабак на Марата, — жизнерадостно трещал Мурыгин. — Знаешь, с манекенами в витрине? «Настоящая стерва», что ли… Прикинь: Толик, пока ехали, совсем вырубился. Еле из тачки выволокли. Так вышибала нас пускать не хотел, прикинь! Так я ему ксиву прокурорскую в зеник вдвинул, так он так потух, так потух, смехопанорама прям!.. Обижаешь, Светуля, обижаешь! Напрасно обижаешь, скажу тебе. Какие бабы?! Стервы?.. Не было никаких стерв. Ты у меня одна такая!.. Да, а потом мы еще грамм по двести на рыло приняли, и по домам. Я не поздно вернулся-то — до мостов. А Толик до сих пор дрыхнет, прикинь… Нет, сейчас не могу, я на трупе. Да деда одного пристукнули. Так, ерунда. Дедок такой вяленый…

Опера переглянулись.

— Совсем без масла, — скривился Любимов. — Я бы, знаете… тут ведь все свои… как раз этого придурка — и в Лебяжью канавку. Вместо дедка… вяленого. Вот была бы смехопанорама.

— Отставить! — с видимым сожалением сказал Шишкин. — Нельзя в канавку. Всплывет. Такие не тонут… Зато весь «убойный» отдел посадят за убийство. Вот уж точно будет… Евгений Степанян.

— Петросян, — поправил Рогов.

— Один хрен — армяне!

Любимов махнул рукой и отошел в сторону. От греха подальше.

Среди прокурорских были нормальные трудяги, но и уроды попадались. И все больше и больше в последнее время. Хотя бы перед ними-то не выделывались!..

— Господин следователь, вы протокол осмотра собираетесь делать?.. — громко спросил Стрельцов. — Или нам за вас отдуваться?..

Рогов сформулировал этот посыл энергичнее:

— Хватит болтать, ёшкин кот!..

— Все, Светуля, надо вкалывать, — сказал Мурыгин трубке. — Вкалывать, говорю! Работать надо, трудиться… Целую-целую. Пока-пока. Вечером увидимся…

Закончив разговор, Мурыгин сделал обиженное лицо. Дескать, позвонить не дадут. Что за дела…

— Куда вы спешите, мужики? Еще весь день впереди. Работа — не волк.

— Убийство раскрывать спешим, — сплюнул Вася.

— Так раскрывайте! — прокурорский следователь развел руками. — Я вам мешаю, что ли?.. Не мешаю.

— Видите ли, господин следователь… — с сарказмом начал Стрельцов.

— Александр Васильевич, — сухо представился Мурыгин.

— Господин Александр Васильевич… Вы же, согласно уголовно-процессуальному кодексу, на осмотре старшим являетесь!

— Я знаю, — подбоченился Мурыгин.

— Может, указания ценные будут? — Стрельцов явно издевался.

Шишкин, чтобы не нагнетать конфликт, спросил миролюбиво:

— Давно в прокуратуре?

— Три месяца, — Мурыгин выпятил грудь и стал похож на цаплю. — Ну и что?.. У меня университет за плечами.

И гордо повел этими самыми плечами. А говорил он с вызовом, свойственным неуверенным в себе людям.

В это время вернулся Любимов. Кивнув на Мурыгина, но не глядя на него, он сказал Любимову:

— Наверняка в адвокаты готовится!

— Думаешь? — переспросил Стрельцов.

— Дедукция подсказывает. Впрочем, сейчас и в прокуратуре нормально…

— А что плохого, если в адвокаты? — по-детски обиделся Мурыгин.

— Да нет, ничего, — отвернулся Любимов. — Наверное…

— Пойду за бланком схожу, а вы мне пока понятых найдите, — велел Мурыгин и начал подниматься к тропинке.

— А уж это вы, Александр Васильевич, сами! — жестко ответил Любимов. — У вас как-никак университет за плечами.

Он подождал, пока следователь скроется из виду, и добавил:

— Бланк у него в машине, это туда десять минут, обратно десять… А чего — время казенное. Служба идет. По дороге еще кому-нибудь позвонить можно. Пока мы тут пашем.

— Вот такие сейчас приходят… — резюмировал Шишкин.

— Индюки с дорогими мобильниками, — сплюнул Рогов. — Вы видали, какая «труба» у него? С видеокамерой!..

— С камерой не новость, — сказал Стрельцов. — Сейчас уже с телевизорами появились. Очень удобно: преследуешь преступника, а сам одним глазом футбол смотришь… И с подогревом, чтобы ухо не мерзло.

— Прокурор адвокату, — задумался Любимов над новым афоризмом, — друг, товарищ и брат!..

— Так, кончай базар! — скомандовал Шишкин. — Ты, Гриша, дуй в местный отдел, участковых на обход организуй и все грабежи за этот год пересмотри. Может, какие приметы есть. Жора и Вася, вы — в институт к потерпевшему. Больше пока некуда.

Федор Ильич, тесть Рогова, оказался первым клиентом, которого Виригин лично пригласил в адвокатскую контору. Что ж, по-человечески это было приятно — Ильич был мужиком немножко вздорным, но симпатичным.

С деловой, с коммерческой, то есть, точки зрения — начало, конечно, не Бог весть какое… Но с чего-то ведь надо начинать.

Федор Ильич сел за стол перед Виригиным. На столе стояли шахматные часы — и больше ничего. В руке посетитель сжимал квитанцию на оплату коммунальных услуг. Эмоционально потряс документом, положил на стол:

— Вот, Максим, полюбуйся! Нет, ты полюбуйся!..

Максим полюбовался. Квитанция как квитанция.

Модная такая: на хорошей бумаге, двухцветная. Вывоз мусора, радиоточка, отопление… Наверное, они по такой же платят. Сам Виригин вообще никаких квитанций не видел — ими всегда занималась жена.

— Плачу каждый месяц за лифт по шестьдесят два целковых, а он четвертый месяц стоит! — горячился Федор Ильич. — Приходится ножками на шестой этаж. С сумками. С кочанами…

— С чем? — переспросил Виригин.

— Ну, с капустой… Солить.

— А-а… У нас тоже бывает. На выходные вот лифт не работал. Но чтобы четыре месяца — нет, такого не было…

— Так меня не это бесит, — возмущался Федор Ильич. — Хотя и это тоже. Двигатель, говорят, у них полетел, а никто не чинит. Только табличку, как лифтом пользоваться, прикрутили. Зато цены все время растут.

— И как же им пользоваться?.. — заинтересовался Виригин.

— Да глупости!.. — махнул рукой Федор Ильич. — Дескать, надо нажимать на кнопку с цифрой, соответствующей номеру этажа, на который хочешь…

— Логично, в общем-то… — осторожно заметил Виригин.

— Да я лифтом пользовался, когда они еще пешком под стол ходили!.. — взорвался Васькин тесть.

— Шучу, Федор Ильич. Начальству их писали?

— А как же! Всей лестницей. У нас напротив в квартире студент-филолог — складно пишет, без ошибок. Все равно не чинят!.. Но это еще полбеды. Я другого не пойму. Почему с меня деньги за лифт дерут?.. За три месяца сто восемьдесят шесть рублей ноль-ноль копеек. Это же натуральный грабеж. Это ж сколько капусты засолить можно!..

— В контору сходите, — посоветовал Веригин, — потребуйте, чтоб пересчитали.

— Тупее тебя, что ли? — обиделся Федор Ильич. — Ходил!

— Ну не горячитесь вы… Ходили — и что?..

— Послали меня… обратно. Хорошо, с лестницы не спустили. Так вот, я хочу в суд на них подать и деньги вернуть. Мне из принципа важно. Претендент создать.

— Прецедент, — поправил Виригин.

— Без разницы! — мотнул головой старик. — Важно его создать! А то эта мафия что хочет, то и творит.

— Я-то, Федор Ильич, чем помочь могу? — спросил Виригин.

— Ты мне, Максим, заявление в суд продиктуй. Как правильно. И скажи, кому отнести.

— Я, честно сказать, с такими делами еще не сталкивался, — почесал затылок Максим.

— Ты ж адвокат! — удивился Федор Ильич.

— Пока только учусь.

— Так и что, не поможешь? — растерялся посетитель.

Дверь скрипнула. В кабинете, помахивая коричневым кожаным портфелем (еще вчера портфель был черный, заметил Виригин), появился вальяжный, довольный чем-то Мыльников. Он протянул руку Виригину, а посетителю коротко и вопросительно кивнул.

— Зато Борис Авдеевич — адвокат опытный! — обрадовался Максим появлению старшего коллеги. — Поможешь исковое заявление в суд составить?

Мыльников молча нажал на кнопку шахматных часов. Часы затикали.

— Час моего рабочего времени стоит сто долларов, — прокомментировал Мыльников. — Вас устраивает?..

Федор Ильич издал странный звук — примерно так крякает утка. С изумлением посмотрел сначала на Мыльникова, затем на Виригина. Слова вымолвить — не получилось.

— Борь, это тесть моего товарища по «убойному», Васи Рогова, — пояснил Максим.

— Так бы сразу и сказал!.. — заговорил Мыльников уже без понтов и пафоса. — Своим мы бесплатно помогаем. Принцип важнее…

Он остановил тикающие часы. Федор Ильич вздохнул с облегчением. Виригин, честно сказать, тоже.

— Так чем могу помочь?.. — спросил адвокат.

— Вот, заявление в суд… Про лифт.

— Про лифт? Очень интересно…

Мыльников иронично глянул на Максима, но Федора Ильича стал слушать внимательно. Профессионал в любых условиях должен оставаться профессионалом.

* * *

Ольге, секретарше декана факультета Королева, пришлось отпаивать своего начальника валидолом. Узнав о том, что стряслось с Кощеевым, Королев схватился за сердце и рухнул на стул. В факультетской аптечке валидола не оказалось, пришлось бежать в канцелярию. В результате через десять минут весь институт знал, что Дмитрия Петровича убили в Летнем саду…

А декан по-прежнему сидел на стуле и не мог оторвать взгляда от размокшего паспорта Кощеева…

Любимов и Рогов, скорбно склонив головы, стояли рядом.

— Чудовищно! Просто немыслимо! — заговорил наконец Королев. — Ведь совсем недавно юбилей его отметили… Семьдесят пять лет. Три четверти века!..

— Сожалеем.

А что тут еще скажешь? Жизнь — штука злая. И такое понятное чужое горе — помеха розыску. Нужно спешить по горячим следам, а приходится вытирать слезы родственникам и знакомым…

— Дмитрий Петрович — старейший преподаватель вуза, участник войны, наша живая история. Я сам у него учился. Сохранил светлую голову, невзирая на возраст… У меня вот сердце уже… А Дмитрий Петрович здоровый был. Я думал, он до ста доживет… И дожил бы!

— Что он преподавал? — уточнил Рогов.

— Сопротивление материалов, — с горечью в голосе ответил Королев. — Сложнейший предмет. Студенты его не любят. Говорят: «Сопромуть». Я сам Кощееву, помнится, только со второго раза сдал. На четверку… Счастлив был!

— А как же он воевал… если тридцатого года рождения? — не понял Любимов.

— Пацаном в Ленобласти партизанил.

— Надо же, — покрутил головой Любимов. То есть он знал, конечно, что пацаны, если жизнь заставит, могут взять в руки оружие. И даже убивать. В войну это не было редкостью. Да и сейчас — в Чечне или там в Африке… Но все равно — всякий раз задумаешься.

— Кавалер ордена Славы, а медалей — не сосчитать. Господи, почему так нелепо?.. Такой человек… Из-за каких-то копеек…

— То-то и оно, что бумажник на месте.

— Тогда зачем? — изумился декан. — Почему?..

— Возможно, хулиганство, — предположил Любимов.

— А может, и нет, — вступил Рогов. — Враги у него были?

— Да какие в таком возрасте враги!.. Жена давно скончалась, детей нет… Жил себе тихо. Оля, воды налей, пожалуйста…

— А среди студентов? Вот вы сами сказали, что предмет сложнейший. Наверное, кое-кто страдал на экзаменах…

— Да что вы?! Убить — за экзамен?? Старика?!

Любимов мог бы привести немало примеров еще более нелепых убийств. Как благополучная дочь-стоматолог убила мать за то, что старушка случайно разбила бутылку с остатками виски. Дочь привела любовника — а виски нету… Но Жора не стал приводить примеры. Просто спросил:

— А все же?.. Были обиженные на него?..

— Ну… Человек он был крайне принципиальный, на уговоры не шел. Разумеется, не всем это нравилось… Оля, у кого Дмитрий Петрович последний раз принимал?

Ольга достала из стола экзаменационную ведомость, полистала.

— Вчера днем у «платников». Вторая пересдача.

— И как результаты? — спросил Королев. — Дай-ка я сам гляну…

Ольга протянула ведомость.

— Так, девять человек пересдавали. Шестеро положительно, у троих «неуд» — Коротченко, Брилев, Стукалов.

Королев развел руками, глянул на оперативников.

— Даже не знаю, что сказать… Все трое — кадры сложные. К числу моих любимчиков, мягко говоря, не относятся. И друзья между собой. Но все равно я не верю… в убийство.

— Они ведь могли не убивать идти, — предположил Рогов. — Шли, например, припугнуть…

— Значит, у вас правило: три пересдачи — и отчисление? — вспомнил Любимов свою институтскую молодость. Бывали и у него третьи пересдачи… И то, что вся троица — друзья, факт важный.

— По правилам так, — подтвердил декан. — Можно сделать исключение… Тем более для «платников» — сами понимаете. Они же живые деньги приносят, а у нас тут… Небогато, мягко говоря, живем. Но для этих я бы исключения делать не стал.

— Как бы их повидать? — спросил Любимов.

— Вы все-таки думаете…

— Наше дело — проверить. Посмотрим на них, а потом думать будем.

— Раньше времени мы не думаем, — подтвердил Рогов. — Чего зря напрягаться.

— Оля, — распорядился Королев, — распечатай, пожалуйста, телефоны и адреса…

* * *

Профессионал должен оставаться профессионалом в любых ситуациях. Два копеечных заявления Федора Ильича: одно — в суд, другое — на имя начальника жилищного управления — Мыльников составил по всем правилам. С Федором Ильичом беседовал серьезно и уважительно, лишь иногда бросая ироничные взгляды на затаившегося в углу кабинета Виригина.

— Сначала вы идете с этим заявлением в свою жилконтору, — объяснял Мыльников.

Федор Ильич лишь кивал головой. Солидность адвоката лишила его дара речи.

— По нему вам или деньги вернут, или откажут, — продолжал Мыльников. — Отказ пусть изложат в письменной форме. Ясно?..

Федор Ильич вновь напряженно кивнул.

— Тогда с бумагой об отказе и вторым заявлением идете к своему мировому судье, — терпеливо растолковывал Мыльников. — Только часы приема его узнайте и марку госпошлины не забудьте купить и приклеить. Все предельно просто.

— Это для вас просто! — открыл наконец рот Федор Ильич.

Адвокат, который бесплатно тратит на него драгоценное время, Федору Ильичу не нравился. Пугал. Такой вот парадокс. Поэтому клиент чувствовал себя крайне неловко.

— Может, на бумажке расписать порядок действий?.. — предложил Виригин.

— Спасибо, я, если что, позвоню. — Тесть Рогова встал, забрал документы. Опасливо поглядывая на шахматные часы, пожал Мыльникову руку. — Не буду задерживать! Спасибо за науку.

— Да, марка госпошлины продается в любой сберкассе, — подсказал ему в спину адвокат.

Федор Ильич нервно дернулся, услышав его голос.

Уже в коридоре подумал, что не зря всегда подозрительно относился к шахматам. Надо сказать Василию, чтобы не играл дома.

— Смешной старикан! — кивнул адвокат на закрывшуюся дверь и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Есть кое-что для тебя…

Мыльников вытащил бумажник, отсчитал несколько стодолларовых бумажек:

— Твой гонорар, Максим. Тысяча зеленых. С почином.

Сначала Макс автоматически взял деньги, потом догадался:

— Мать того парня принесла? Чебутыркина?

— Черемыкина, — улыбнулся Мыльников. — Разумеется, принесла. Куда бы она делась? Свобода единственного сына — не хрен собачий, так?

— Так-то оно так…

Деньги не то чтобы жгли руки… Сказать так было бы неправдой. Но, в общем и целом, Виригин был смущен. Нечистые какие-то деньги. Чумазые. И достались подозрительно легко. Или в этой профессии — все деньги такие?

— Борь, да я, в принципе, и не работал, — сказал Виригин. — Это все ты.

— Слушай, Макс, кончай ломаться. Если даю, значит, бери и не строй из себя целочку. Приличный костюм себе купи, это для дела полезно. Мне — лично мне! — выгодно, чтобы ты хорошо выглядел. Ты не бойся, я тебе лишнего не дам. Все, что предложу, — твое, законное.

Мыльников говорил непривычно серьезно. И чувствовалась за его словами… сила, что ли. Правда жизни.

Виригин спрятал деньги в карман. Приличный костюм у него был. Года три назад муж Ирининой подруги, бизнесмен, закрывал свой бутик, чтобы открыть на этом месте то ли зал игровых автоматов, то ли что-то еще суперрентабельное. А одежду из бутика срочно задешево распродавал знакомым.

Ирина тогда настояла, что Максиму нужен костюм. Настоящий взяли, итальянский. На работу было неудобно надевать: мужики бы не оценили. Еще заподозрили бы что-нибудь. Максим и не надевал. Вообще ни разу. Костюм так и пылился в шкафу.

Правда, что ли, попробовать…

А деньги — пригодятся, конечно. Дома сейчас дефицит бюджета. Долг опять же…

— Спасибо.

— За это не благодарят, — отмахнулся партнер.

— Чем мне сегодня заняться? — спросил Максим.

— Через час в Невское РУВД съездишь, там у моего клиента уличная по квартирным кражам. Надо за следствием присмотреть. Опытным взглядом. Если какие недочеты будут, не встревай, но фиксируй. Мы им потом на суде влупим. А я пока речь по наркоману набросаю.

— Хорошо, съезжу.

В любом следственном процессе недочетов и нарушений — как грязи. Максим об этом знал хорошо. В свое время у него самого этих недочетов было — веслом не провернешь, иначе нельзя. Но если бы крысы из адвокатуры попытались их «зафиксировать», первым желанием Виригина было бы начистить фиксатору морду. С другой стороны, бывают ведь и злостные «недочеты», которые реально нарушают права подозреваемых.

Так что, надо съездить и разбираться уже на месте.

Одну и ту же работу можно назвать «вынюхивать», а можно — «проконтролировать»…

Спросонья и с похмелья Стукалов долго не мог сообразить, по голове стучат или в дверь…

Стучали в дверь, и каждый стук резкой болью отзывался в башке.

Стукалов попытался подняться и застонал. Надо же было так нажраться. Нет, даже с Вадиком он никогда так не напивался.

На столе стояло четыре бутылки из-под водки и четыре — из-под пива.

Все это — вдвоем?! Или…

Стукалов провел стремительную ревизию бутылок на предмет спасительного глотка. Тщетно. Пусто. В дверь барабанили все настойчивей.

— Сейчас-сейчас… — пробормотал Стукалов, шаркая в коридор.

На пороге стояли Рогов и Любимов. То есть Стукалов не знал, что это Рогов и Любимов. Он просто увидел двух незнакомых мужчин. Одного невысокого и с виду добродушного, другого — большого и грозного.

— И… что? — икнул Стукалов.

— Стукалов? — спросил мужик маленького роста.

— Ну?..

Любимов поморщился — такое лихое шло от Стукалова амбре… Рогов показал удостоверение.

— Криминальная милиция. Поговорить надо.

— О чем?

— О сопромате, — грубо ответил Любимов. Он отстранил Стукалова и шагнул в комнату. Стукалов и Рогов двинулись следом.

Брилев, в одежде и даже в ботинках, спал на диване, разметав руки и ноги. Рот у него был открыт, из уголка рта сползала слюна. Зрелище аппетитное. Любимов перевел взгляд на стол.

Весело живут неуспевающие студенты платных отделений технических вузов, ничего не скажешь!

— Это что за тип? — показал он на Брилева.

— Эт-та? — икнул Стукалов. — Товарищ мой — Вадик Брилев.

— Из нашего списка, — обрадовался Рогов.

— Два зайца в одной корзине. Меньше хлопот. Буди давай… своего товарища.

Стукалов подошел к Брилеву и потряс его за плечо. Брилев что-то промычал, не открывая глаз.

— Приехал ко мне вчера днем, вот и квасим, — пояснил Стукалов.

— Вдвоем? — спросил Рогов.

— Вдвоем, — кивнул Стукалов. — Или нет… За девчонками вроде ходили ночью…

Стукалов задумался, припоминая. Во время одного из ночных походов за водкой они вроде и впрямь пытались «снять» девчонок. В результате познакомились с кавказцами из числа привокзальных торговцев. Брилев требовал от них сутенерских услуг. Стукалов вспомнил, как один из кавказцев внушал Брилеву, что у них есть «тры алтырнатив». Типа, получить по шее на месте, отправиться в кутузку или слиться по-быстрому домой. Друзья, похоже, выбрали «алтырнатив» номер «тры».

— Не, вроде вдвоем…

— Экзамен обмывали?

— А откуда вы… про экзамен?..

— Работа у нас такая — всё знать, — усмехнулся Любимов. — Вась, осмотри там их куртки и обувь.

Рогов вышел в коридор. Брилев громко замычал. Потом спросил, не открывая глаз:

— Пиво принес?!

— Вадик, у нас милиция, — проинформировал Стукалов. — Вставай!

Брилев, продолжая мычать, приподнялся с дивана. Нечесаные кудри, помятая одежда, опухшее красное лицо… Бандерас. Любимову он почему-то напомнил побитого мелкого беса.

— А что такое? — спросил Брилев. — Соседи настучали?

— Они из угрозыска… — начал Стукалов.

— Ты во сколько вчера приехал? — перебил его Любимов.

— Куда? — прикинулся дурачком Брилев. На самом деле мозг его работал сейчас на всю катушку. Самый тонкий момент игры. Ошибиться нельзя.

— На кудыкину гору! — рявкнул на него Любимов. — Сюда, студент, сюда во сколько приехал?

— Часа в четыре… Может, чуть позже…

— Где-то так, — подтвердил Стукалов.

— И больше никуда не выходил? — наседал Любимов.

— Ну, за бухлом, за цыпками… вместе вот…

— И не отъезжал никуда?

— Бухой-то?.. Да вы чё! — возмутился Брилев. — Я ж не дебил!.. Тачка моя там, у парадной…

Рогов вернулся в комнату, отрицательно качая головой.

Любимов подошел к Стукалову и начал, морщась от выхлопа, осматривать его одежду и костяшки пальцев.

— Вы чё? — удивился Стукалов.

— Через плечо… не горячо? Квартиру снимаешь?

— Снимаю, — кивнул Стукалов.

— А сам откуда?

— Из Бобруйска.

— А где это? — спросил Рогов.

— В Белоруссии.

Надо же! Шишкин, когда гневался на кого-нибудь из стажеров, любил постращать, что отправит того в Бобруйск. Шумел: «В Бобруйске был? Был в Бобруйске, я спрашиваю?!» Василий думал, что это такой мифологически-юмористический городок наподобие Урюпинска, Мухосранска или Шепетовки. А надо же — существует в действительности. О Шепетовке и Урюпинске, что они существуют, выяснилось раньше: через Интернет.

— Встань-ка, — Любимов подошел к сидящему на диване Брилеву. Рогов ходил по комнате, осматривая нехитрую обстановку.

— Что случилось-то? — поднялся Брилев.

— Вашего Кощеева вчера убили, — обрадовал Любимов, проверяя брилевские карманы.

— Кощея?.. Где? — опустил руки Брилев.

— В Летнем саду.

— Так вы что думаете, это мы? — заволновался Брилев. Сыграть волнение удалось, кажется, убедительно. Брилев даже хотел краем глаза в зеркало заглянуть, но зеркало оказалось вне поля видимости.

— Пусть лошадь думает. У нее голова большая. А мы проверяем… Вась, ну что? Тут пусто.

— Вроде пусто, — нехотя согласился Рогов. — А Коротченко — что за парень?

— Жека? — переспросил Стукалов. — Нормальный пацан.

— Ладно, погнали… — кивнул Любимов. Он обернулся к Брилеву: — Собирайся давай…

— Я… — побледнел Брилев. — Куда? Почему?

— По кочану… Машину твою посмотрим.

В «тойоте» ничего подозрительного не обнаружилось. Но Брилев спускался с оперативниками по лестнице как-то суетливо, и Любимов насторожился. А поэтому обыск в автомобиле произвел со всей возможной тщательностью. Не забывая поглядывать на Брилева — вдруг чем-то выдаст себя. Но Вадим уже успокоился и даже причесался пятерней, сверяясь с боковым зеркальцем.

— Ладно, гуляй пока… — разрешил Жора.

Брилев шустро устремился в магазин «Продукты», расположенный буквально в соседней парадной.

Рогов и Любимов отправились к оперативной машине, припаркованной рядом с открытым таксофоном с разбитыми стеклами. Трубка и наборный диск были выдраны с корнем — вандалы попались упорные.

— Хулиганье ночью шарилось, — кивнул Рогов. — Может, это наши орлы? По дороге за водкой…

— Если и так, то вряд ли они об этом помнят, — ухмыльнулся Любимов. — Пьянь хренова… Слушай, может, в саду и впрямь «хулиганка»?.. Сделал старик кому-нибудь замечание и получил по чайнику.

— Вполне возможно, — кивнул Рогов. — Но Коротченко проверим. Для очистки совести. Где он живет?..

— На Гражданке. Пилить и пилить еще… Скорее, Гриша в районе накопает. Надо еще пожрать заскочить. Между прочим, я не завтракал, в животе урчит, — Любимов глянул на наручные часы. — Ого, уже почти полтретьего. Поехали… Чего стоишь?

Но Рогов медлил, разглядывая стекло разбитого таксофона.

— Ну да, стекла острые, — согласился Любимов, — порежется кто-нибудь… И что предлагаешь: в жилконтору идти? Или, может, мне застеклить собственноручно? Я умею. А убийцу кто ловить будет? Достоевский? И жрать охота…

Рогов молчал, теперь уставившись на часы Любимова. Тот удивился, вновь глянул на циферблат.

— Говорю же, полтретьего. Ты чего, Василий Иваныч? Застыл, как мумия в саркофаге… — уже всерьез обеспокоился Любимов.

— Тикалки, — наконец подал голос Вася.

— Что — тикалки?

— Там, на подоконнике. Пошли…

Рогов резко развернулся и двинул назад.

Брилев как раз заходил в парадное с четырьмя бутылками импортного пива.

Оперативники нагнали его уже на площадке второго этажа, когда Стукалов открыл дверь.

— Вы чего?.. — растерялся Брилев. Чертовы менты! Достали! Расслабиться не дадут!

— Соскучились, — бросил Любимов.

Рогов отодвинул Стукалова и быстро прошел в комнату. Приблизился к подоконнику. Так и есть. Ёшкин кот, чуть не проворонил…

— Смотри, Жор…

— Чего там?

На подоконнике лежали часы с разбитым стеклом. Минутная стрелка была погнута.

— Швейцария, — оценил Любимов. — Похоже, настоящая. Тыщу бакинских «весят», не меньше.

— Чьи это? — Рогов поднял часы за кончик ремешка.

Стукалов и Брилев молчали.

— Я спрашиваю, чьи?!

Рогов посмотрел на запястье Стукалова. Там тикали скромные ходики, типа «Славы» или «Зари». На запястье Брилева ничего не тикало.

— Не мои, — сказал Стукалов, опустив глаза.

— Ну, мои, — буркнул Брилев. Идиот. Ну что мешало выбросить их ночью?

— Где ж ты стекло разбил? — небрежно поинтересовался Рогов. — Жалко. Вещь-то дорогая.

— Не помню… — задумался Брилев. — Мы вон с Серегой ночью боролись… — кивнул он на приятеля.

— Было дело, — подхватил Стукалов.

— Жор, давай осколки поищем.

Любимов и Рогов начали осматривать пол.

— Присоединяйтесь, — предложил Любимов растерянным студентам. — В ваших интересах…

Десятиминутные поиски результата не дали.

— Не здесь разбил, — сделал вывод Рогов. — Еще версии?

— Может, еще где-то, — голос Брилева предательски дрогнул. — Мы вот ночью на вокзале с черно… с кавказцами сцепились…

— Или в Летнем саду, — продолжил Рогов. — Жор, давай понятых, будем изымать. И Семена я вызову, пусть еще раз в «тойоте» пороется…

Обедать пришлось сомнительными чебуреками, купленными в киоске у Балтийского вокзала. Еда навевала грустные мысли об анекдоте «Купи десять чебуреков — собери собаку».

На самом деле, вкус собаки Любимов знал. Служил в армии в Узбекистане: угораздило дурака однажды попробовать — до сих пор не забыл. А в этом чебуреке все-таки был нормальный говяжий фарш. Вполне терпимый.

В качестве утешительного приза позволили себе бутылку пива на двоих…

Через пару часов посетители Летнего сада могли наблюдать странную картину. Четверо здоровых мужчин (это были Рогов, Любимов, Стрельцов и Семен Черныга) ползали на карачках вокруг и под садовой скамейкой. Ковырялись в гравии. Лупы достались Рогову и Семену. Жоре и Грише пришлось уповать на собственную зоркость. Двое понятых стояли рядом.

Мимо проходила группа пожилых французских туристов. Бодрый молодой экскурсовод в ярко-красном шелковом платке на шее что-то быстро тараторил. Туристы пялились на оперативников и цокали языками.

— Чего это они?.. — нахмурился Любимов.

Среди коллег никто французского не знал, только Семен немного — фразы «Апре ну ле делюж», что означало «После нас хоть потоп», и «Ноблесс оближ», что означало «Положение обязывает»… Ну, плюс еще то, что все знают, из фильма про трех мушкетеров — «а ля герр ком а ля герр» и прочее «пуркуа па?». Но один из понятых оказался полиглотом.

— Он им говорит, что вы члены секты местосвятцев… Что у вас ритуал поклонения местам, в которых произошли какие-то значительные события… Вот на этой скамейке Достоевский якобы придумал сюжет романа «Преступление и наказание». И что, когда не будет свидетелей, вы начнете есть землю, — такой ритуал…

— Что-о? — Любимов грозно поднялся на ноги.

Парень в шарфе быстро увел своих французов.

— Я уже все колени себе стер, — пожаловался Гриша Стрельцов. — Кто мне за брюки заплатит?!

— Еще бы! С таким брюхом, — хохотнул Семен. — «Рвать цветы легко и просто детям маленького роста…»

— Мужчины, это наш шанс, — Любимов вновь опустился на колени. — Ищите и обрящете…

— Университетского образования нам не хватает, — вздохнул Рогов. — Сюда бы следователя Александра Васильевича…

— Чтобы он кверху задницей по Летнему саду ползал?.. — усомнился Любимов.

— А ты хочешь, чтобы книзу? — не остался в стороне Семен.

Понятые недоуменно переглянулись. Будет что домашним рассказать: и про секту, и про прокуратуру…

Другую группу, наблюдающую за поисками, составляли три женщины с собачками на поводках. Все дамы были разных комплекций, расцветок и возрастов, а собачки, напротив, очень похожие — маленькие злобные шмакодявки с острыми ушами.

— Вы не в курсе, что они ищут? — спросила первая дама.

— Сама точно не знаю, — ответила вторая, — но я слышала, что пробирку с вирусами разбили. Теперь их собирают.

— А какие вирусы? — испугалась первая.

— То ли чумы, то ли сибирской язвы… — не смогла припомнить первая.

— А может, птичьего гриппа? — насторожилась третья.

— Или коровьего бешенства? — предположила первая.

Собачонки дружно затявкали. Женщины развернулись и быстро пошли к выходу.

В это время Рогову улыбнулась удача. Разгребая гравий под самой скамейкой, он болезненно воскликнул:

— Ай, бляха!

Из небольшой ранки на пальце торчал стеклянный осколок.

— Замри, Вася! Терпи! — Любимов схватил коллегу за руки и повернулся к понятым. — Товарищи, зафиксируйте стеклышко, пока вся кровь не вытекла…

Семен достал прозрачный пакетик и пинцет:

— Вась, давай упакую…

В туалет Брилева проводили с охранником. Над умывальником висело грязное и потрескавшееся зеркало, в котором отражалось опухшее неуверенное лицо студента с потухшим, жалобным взглядом. Если и вспоминать Достоевского, то — «Униженных и оскорбленных».

«Ничего, — подбодрил себя Брилев, — мы еще повоюем… За папашкины деньги всю ментовку эту поганую может купить под складские помещения. Да и не доказано еще ничего…»

Мыло выскользнуло у него из дрожащих рук. Рогов и Любимов ждали студента в кабинете.

— Вы что, думаете, это я Кощея убил? — Брилев попытался взять надменный тон, но голос вдруг стал каким-то писклявым.

— Уже не думаем, а уверены, — почти радостно сообщил Любимов. Не всякое убийство раскрывается за один рабочий день.

— Тогда отцу моему позвоните и адвоката вызовите! — вскинулся Брилев.

— Не переживай, студент, не обидим, — улыбнулся Любимов.

— Сначала сюда взгляни, — предложил Рогов, доставая из ящика стола прозрачный пакет, опечатанный лентой с подписями понятых. В пакете лежали знакомые часы. Не просто швейцарские, но из самой Швейцарии и привезенные. Без камешков и золота, всех этих ненужных понтов, зато с титановым механизмом. Практически вечным и бесконечно точным. Точнее Спасской башни. Стильные были «клоки», чего уж там…

— Это твои часы, — сказал Рогов.

— Дальше что? — огрызнулся Брилев.

— Не груби, дурачок, — Любимов пока еще сохранял благодушие.

— Дальше… Что же у нас дальше…

Рогов не торопясь достал из ящика второй прозрачный пакет, опечатанный лентой с подписями понятых. Там едва виднелись два небольших стеклышка.

— А это осколки от разбитого стекла… тех же самых часов, — сообщил Рогов. — Знаешь, где мы их нашли? Возле скамейки, где убили Кощеева. Видно, он тебе по руке палкой въехал.

— Больно въехал?.. — участливо спросил Любимов.

— Вы их сами подбросили, — мрачно заявил Брилев.

— Нет, здесь все в ажуре, с понятыми искали, — зевнул Любимов. Скучный студент. И дело ясное.

— У меня алиби, — уже менее решительно пробормотал Брилев.

— Плакало, Вадик, твое алиби, — развел руками Любимов. — Приятель твой сразу все понял. Дать почитать показания?.. Ему-то зачем в Сибирь? Он не жена декабриста. Он домой хочет. В Бобруйск. Ты в Бобруйске был, Вадик?

Брилев опустил голову.

— Я не хотел убивать. Только попугать хотел. У меня же и оружия никакого…

— Уже лучше, — поощрил Рогов. — Давай, рассказывай.

Ирина и Юля Виригины сидели перед телевизором, пили чай со смородиновым вареньем и обсуждали Юлино будущее.

— В официантки я больше не пойду, — заявила Юля.

— Нет, конечно! Я тебя сразу отговаривала! Ты же не послушалась…

— Один раз надо было попробовать.

— Ну вот и хватит. Ты отцу-то не говорила, что хозяин к тебе приставал?

— Ты что, ма! — замахала руками Юля. — Нет, конечно…

— И не говори! Не хватало нам еще одного убийства…

— Ну, — хихикнула Юля, — у него теперь и пистолета-то нет…

В комнату заглянул Максим. В халате, с мокрой головой. Только что из душа.

— Что вы тут говорили про пистолет?

Ирина смутилась.

— Да не про пистолет! А про автоматы, — нашлась Юля.

— Какие еще автоматы? — удивился глава семейства.

— Игровые… Я туда заходила про работу узнать. А салон называется «Игровые пистолеты». В шутку, типа.

— Юля! — в ужасе воскликнула Ирина.

— Слушай, не надо, — нахмурился Виригин, — сомнительное место…

— Да мне и не понравилось, — утешила Юля родителей. — И условия, и вообще… Там скандал как раз был…

— Кто скандалил?

— Да мужичок один… пьяный. Он жетоны хотел купить, а на него кассирша кричит: «Не продам! Я тебя знаю, ты у нас жетоны берешь, а играть идешь в „Чебуречку“!» А он ей: «Я в этом доме родился!» И обзывает еще… на букву «б»…

— Прямо на букву «б»! — ахнула Ирина.

— Его-то логику можно понять, — заметил Виригин. — Местный — будто бы больше прав у него. А ее логику — не очень. Он же деньги платит за жетоны — какая ей разница, куда он их денет…

— Жетоны пропадут, — предположила Ирина.

— Они же не стоят ничего. По три копейки…

— Вот и я не поняла, — сказала Юля.

— А я забыл совсем… — хлопнул себя полбу Максим.

Вышел из комнаты, вернулся с деньгами. Он и впрямь забыл об этой тысяче. О нормально заработанных деньгах никогда не забывал, а тут…

— Держи, — протянул Ирине. — Здесь тысяча долларов.

— Откуда столько? — удивилась Ирина.

— Гонорар получил.

— За две недели?

— Клиент богатый попался.

Про себя он горько усмехнулся. Богатый клиент… Горемычкина, поди, последнее продала… С другой стороны, не выбрасывать же теперь деньги. И вообще — назвался груздем…

— Надо твоему Мыльникову за здоровье свечку поставить, — обрадовалась жена. — Если бы он не уговорил…

— Ма, у меня сапоги еле живые, — напомнила Юля. — Ходить не в чем.

— В ремонт сдай, — ответила Ирина. — А пока полдолга отдам. Дышать легче станет.

Виригин махнул рукой:

— Делайте что хотите…

— Кофе? — спросил Мыльников.

Посетитель холодно улыбнулся.

— Я ненадолго.

На столе тикали шахматные часы. На сообщение о ста долларах в час посетитель отреагировал иронически: «Без учета НДС?»

«Брилев Юрий Семенович» — тиснение на плотной, с шершавой поверхностью визитке. Перед адвокатом Мыльниковым сидел генеральный директор корпорации «Империон» (названьице… гм… с претензией). Возле дверей, терпеливо дожидаясь босса, застыл его охранник. Пахло от гендиректора дорогим одеколоном и большими деньгами. Очки у него были в платиновой оправе — Мыльников видел такую в магазине.

— Мне вас Чистяков порекомендовал, — сообщил Брилев, — Геннадий Андреевич. Помните такого?

— Еще бы, — с достоинством ответил Борис Авдеевич.

— Сказал, если не вы, то никто не поможет, — продолжил Брилев. — Это так?..

Вопрос он задал не формально, а по существу, окинув адвоката стальным взглядом.

— Ну, это он перегнул, — заскромничал Мыльников. — В городе много специалистов. Но я — чем могу…

Приплыла вкусная рыба. Важно не спугнуть. Но нельзя обещать ничего лишнего. Серьезный человек, сразу видно. Если что — спросит по полной.

— Вчера арестовали моего сына. За убийство, — деловито сообщил Брилев.

— Арестовали или задержали?..

— Да какая разница! — ответил посетитель таким тоном, что Мыльникову стало стыдно за детские игры с юридической терминологией. — Главное — он за решеткой.

— В «Крестах»?

— Пока в Центральном районе.

Часы тикали.

— Значит, обвинение еще не предъявлено… Вы со следователем говорили?

Гость поморщился:

— Щелкопер. Павлин прокурорский. Молодой, но с таким гонором. Я к нему всех своих юристов из фирмы привез. А он: «Тайна следствия». Придушил бы…

— Но хоть фабулу-то узнали? — осторожно спросил Мыльников.

— Гнилая фабула, — отрезал Юрий Семенович. — Будто бы Вадик два дня назад своего институтского преподавателя убил. Тростью в висок. В Летнем саду. За то, что тот его на экзамене завалил.

— Сильно! — удивился Мыльников. — За экзамен? Ну, а вы что думаете?..

— Этот сукин сын мог, — резко ответил Брилев. — Но он у меня единственный, и этим все сказано.

— Понятно, — Мыльников наклонился ближе к посетителю. Мордоворот в дверях его немного смущал. — Так что, Вадим… признался?

— Похоже на то. — Гость оставался спокоен. — «С доказухой железно, поэтому сидеть ему долго». Это слова следователя. Цитата точная.

— Если «железно», — сказал Мыльников, — то можно попытаться на другую статью перейти. Более мягкую. Непредумышленное. Или вообще самооборона…

— Трупу семьдесят пять было, еле ползал, какая самооборона, — Юрий Семенович повысил голос. — Нет. Только полная невиновность и освобождение. А уж с Вадиком я сам разберусь.

— Но если есть доказательства… — растерялся Мыльников.

Если такие дела и прекращаются, то за очень большие деньги. Не бомжа убили, а все же преподавателя. Профессор, наверное. Еще почетный какой-нибудь. Общественный резонанс, и все такое.

— Ста тысяч долларов хватит?.. — будто прочел его мысли Брилев. — Или мало?..

Мыльников едва не поперхнулся.

— Трудно сказать… то есть деньги большие, должно хватить, если люди в принципе согласятся сотрудничать. Многие сейчас боятся. Сами знаете, «оборотни в погонах», и все такое… Надо сначала все уточнить, поговорить со всеми. С «убойщиками», в прокуратуре, с Вадимом…

Адвокат отключил шахматные часы.

— Беретесь, значит? — уточнил Юрий Семенович.

Мыльников выдержал паузу. Для солидности.

— Берусь выяснить, возможно ли это… И что вообще возможно.

— Вперед! — Брилев, вставая, бросил на стол пачку купюр. — Пятерка на выяснение. Первого звонка жду завтра.

* * *

— Здорово, отец! Экзамен в третьем кабинете!

— Какой экзамен? — Федор Ильич не сразу узнал того рабочего, что прикручивал в парадном табличку с правилами пользования лифтом. Потому, может быть, не сразу узнал, что если при первой встрече рабочий был пьян, то сегодня — безобразно пьян. Отцепившись от двери жилконторы, он в ту же минуту схватился за стоящее рядом дерево.

— Шутка! — расхохотался рабочий. — Не будет никакого экзамена… Пользуйтесь на здоровье… своими лифтами…

И, напевая «На речке, на речке, на том бережочке», рабочий двинулся в проходной двор.

Виригин обалдело покачал головой. Такими пьянчужками тружеников сферы жилкомхоза выводили карикатуристы журнала «Крокодил» в незапамятные времена. Неужели ничего не изменилось?..

Оказалось, что изменилось. В жилконторе было довольно чисто, остальные сотрудники абсолютно трезвые и относительно вежливые. Возможно, пьянчужку с шутками про лифт держали для стиля.

У входа в кабинет начальника Федор Ильич занервничал.

— Слушай, Максим, может, бросить все?

— Вот тебе раз! Почему? Столько сил уже потратили… — удивился Виригин.

— Да я ж был тут! Они и слушать ничего не хотят!

— Ну вот сейчас вы и спросите подробнее, почему…

— Да все мозги уже запутали! Говорю, напишите бумагу, что платить отказываетесь, а они ни в какую! Мы таких бумаг не даем, и точка! Бросим давай… — расклеился пенсионер.

— Нет уж, Федор Ильич! Раз уж начали, давайте доведем до конца. Вы идите, требуйте, а я позже зайду…

Федор Ильич вздохнул и толкнул дверь. Начальница, дородная женщина с массой дешевых ювелирных украшений, не ожидала увидеть его второй раз. И рассердилась, узнав, что он заявился с тем же самым вопросом.

— Я же уже сказала вам, мы таких бумаг не выдаем! Вы что, забыли?

— Нет, не забыл. У меня все в порядке с памятью, — приосанился Федор Ильич. — А вы вот объясните, почему не выдаете?

— По инструкции! — раздраженно сказала начальница.

— У меня заявление. Официальное!

— Не возьму!

— Но есть закон…

— Для меня инструкция — закон, — отрезала начальница. — Всё, гражданин, не мешайте работать, у меня очередь… Следующий!

На ее зов явился Виригин. Сегодня он впервые надел роскошный итальянский костюм. Чувствовал он себя в дорогой упаковке, как вобла в малахитовой шкатулке, — костюм сидел как-то мешковато, но на людей производил впечатление. По дороге к метро несколько прохожих уважительно уступили дорогу.

В метро Максим решил провести эксперимент. Не стал опускать жетон, а двинул через будку контролерши, вместе с льготниками. Ничего не показывая — просто кивнул. И контролерша ответила лучезарной улыбкой.

Другое дело, что она могла помнить Максима как человека, который несколько лет подряд предъявлял здесь милицейский документ… Но все равно: можно, оказывается, проходить «по костюму». Мыльников прав…

— Вы по какому вопросу? — уважительно спросила начальница. Встретила, что называется, по одежке.

— Я вот с ним, — Виригин кивнул на Федора Ильича и вытащил удостоверение. — Адвокат Виригин, городская коллегия, а это мой клиент.

— Дожили… — растерялась начальница. Виригин без приглашения уселся на стул. Кивнул Федору Ильичу, чтобы тот не стеснялся и присаживался на второй. Федор Ильич опустился на самый краешек.

— Вы, как я понимаю, деньги возвращать отказываетесь? — приступил к делу Виригин.

— У нас их нет, сами в долгах, — извиняющимся тоном сказала начальница.

— Куда же они деваются? — подал голос Федор Ильич.

— В городской бюджет уходят. Так что все вопросы к Смольному.

— И у Смольного спросим! — осмелел Федор Ильич. Неплохо бы еще кулаком по столешнице двинуть, легонько так, но он сидел далеко от стола, не дотянуться.

— А вы пока письменный отказ оформите нам, пожалуйста, — мягко попросил Виригин. — Чтобы было что Смольному предъявлять. Бумагу дать?

— Но у меня инструкция…

— Можно на нее взглянуть? — перебил Виригин. Начальница стала искать что-то в ящиках стола.

Было понятно, что инструкции там нет, и вряд ли она существует в природе.

— Да вы не торопитесь, мы подождем, — улыбнулся Виригин.

— Запропастилась… Наверное, главный инженер взял. Ладно, в порядке исключения мы вам выпишем… — Начальница нажала на кнопку самодельного селектора, переделанного из старого телефона. — Маша, выдай адвокату бумагу. Он сейчас подойдет, текст продиктует…

— Большое спасибо, — Виригин встал.

— В суде встретимся, — грозно пообещал Федор Ильич.

— Да вы на него больше денег потратите! И на адвоката!

Виригин и Федор Ильич молча двинулись к выходу.

— Скоро из-за каждого мусорного бачка судиться будут, — недовольно буркнула начальница.

У двери Виригин остановился, оглянулся.

— Извините, а вот интересно… У вас там рабочий такой странный ходит… нетрезвый… Про лифт шутит…

— Да это не наш, — махнула рукой дама. — Это артист с «Ленфильма». В образ вживается. Будет играть водопроводчика. Я уж им объясняла, что пьяниц мы сейчас не держим. Но у них стереотип… Слушайте, господин адвокат, — оживилась начальница. — А если нам вместе на «Ленфильм» в суд подать? За дискредитацию образа работника ЖКХ… А?

— Интересно, — усмехнулся Виригин. — Я подумаю.

Действительно, надо посоветоваться с Борисом.

«Ленфильм» — не жилконтора, «Ленфильму» можно выкатить нормальную предъяву.

Уже на улице он поймал себя на мысли, что вовсе не шутит.

— О, Максим, ты в новом костюме! — воскликнул Мыльников. — Поворотись-ка, сынку… Настоящая вещь, молодец! Старомодно чуть-чуть, но очень, очень элегантненько. А я, смотри, новый портфель вчера отхватил в «Стокмане».

Адвокат выставил на стол белый кожаный портфель.

— Невыгодный цвет, — заметил Виригин. — Маркий. Запачкается быстро.

— Зато красота какая! Буду таскать по торжественным случаям, с белым костюмом… Ты где был-то?

— С Федором Ильичом в жилконтору ездил. Взяли бумагу с отказом, теперь можно в суд… А что, у нас что-то срочное?

— Есть немного. Серьезный клиент приходил. Предложил двадцать штук зеленых.

— Ого, — удивился Максим. Про такие суммы он еще не слыхал. — За что?

— У него вчера сына за убийство задержали.

— В каком районе?

— В Центральном…

Внутри у Максима все похолодело. Еще пару месяцев назад он бы сам, в качестве «убойщика» главка, выехал на это дело. Бог о бок с Роговым. Рука об руку с Шишкиным. Душа в душу с Любимовым… А теперь — что? Он — по другую сторону баррикад, как Жора сказал? В глубине души он надеялся, что ему удастся избежать таких пересечений.

Наивная была надежда. Петербург — город маленький.

Хотя, казалось бы, второй по населению город в Европе, после Лондона.

Если Москву Европой не считать…

— Но он убежден, что сынок не виновен, — продолжал Мыльников. — Или стечение обстоятельств, или опера намухлевали. Надо нам все детали разузнать.

— Так к следаку поехали, — предложил Виригин. Может, удастся обойтись без контакта со своими бывшими коллегами.

— Туда успеем. Сначала своим позвони, выясни, кто Брилевым занимался. Мы бы тогда подскочили.

Начинается…

— Слушай, Борь, мне как-то неловко, — растерянно сказал Максим, — у своих «пробивать»…

— Ты чего? — нахмурился адвокат. — Это же твой ресурс. Прямой путь к результату! Брось ты эти условности. Мы что, у них хлеб воруем?

Виригин с неохотой подошел к телефону, с большой неохотой… Но что делать? Прямо сейчас уволиться — сию секунду? Сказать: понял, что не мое? Детский сад какой-то… Виригин набрал номер. Ответил Любимов.

— Жора? Привет. Это Макс… Ну, а вдруг уже забыл мой голос. Слушай, Брилевым по Центральному вы занимались?.. Да, в Летнем саду… Ты на месте будешь? Мы подъехать хотели. Есть вопросы… Ну, тогда до встречи… — Он положил трубку. — Ждут нас, Боря. Можно ехать.

— Ну и идем, чего время терять. — Мыльников встал. Настрой у него был решительный.

Виригин критически глянул на перстень-печатку Мыльникова. Этого мужики точно не оценят.

— Борь, ты бы перстень снял.

— Разумно. Молодец, Максим!

Мыльников снял с пальца вызывающий перстень, сунул его в ящик стола. Добавил:

— И портфель белый — пафосно слишком. Тоже оставлю.

Виригин с грустью подумал о своем костюме. Тут уж ничего не поделаешь. Или?..

— Пиджак сними, да и все, — прочел его мысли Мыльников. — В рубашке нормально. Ну, мы с тобой прямо как артисты. Смешно!

Максим, однако, ничего смешного в этом маскараде не видел. Непривычное дело: для разных людей по-разному одеваться. Неужели ему всерьез придется осваивать эту хитрую науку? В сорок-то пять лет…

Опытный опер Любимов, шельмец, брюки дорогие на Виригине разглядел. Посмотрел, оценил, подивился. Ничего не сказал. Виригину стало неловко. Он и так ощущал себя не в своей тарелке, а тут вообще… Он отвернулся, уткнулся в график дежурств, где больше не было его фамилии. И не будет. Мыльников вытащил из пакета бутылку хорошего коньяка.

«Слишком дорогой, — подумал Виригин. — Нужно было выйти с ним в магазин и проконтролировать. Этот — слишком дорогой. Прокололся Борис…»

— У нас рабочее время, — Рогов кивнул на часы, — в самом разгаре…

— Ну, потом выпьете… — улыбнулся Мыльников. — За наше с Максимом здоровье.

Виригин сделал над собой усилие и тоже улыбнулся.

Разговор не клеился.

Ребята не слишком были настроены делиться с адвокатурой подробностями следствия. Какого черта? На три буквы из вежливости и уважения к Максиму не посылали, но и беседу особо не поддерживали.

— Он что же, вот так взял сам и признался? — вкрадчиво подкатывал к Любимову Мыльников. — Что-то вы, мужики, темните.

«И фамилия у Борьки — Мыльников, — с неожиданной антипатией подумал Максим. — Без мыла пролезет…»

— Чего нам темнить? — помрачнел Любимов. Он явно сдерживал себя. Пока успешно.

— Я сам двадцать лет в следствии оттрубил, — Борис говорил игривым фамильярным тоном. — И все ваши оперские прибамбасы знаю.

— Да чё ты знаешь? — уже грубо спросил Жора. — Ты чего, нас «колоть» вздумал? Прибамбасы… Сам ты прибамбас.

— Да ладно, не обижайся, — примирительно улыбнулся Мыльников. — Я всегда оперов понимал. На вас все держится.

— А то мы не знаем! — хмыкнул Рогов.

— Макс, вам чего надо? — Любимов повернулся к бывшему коллеге. Подчеркнуто встал к Мыльникову задом.

— Хотели детали уточнить, — хмуро ответил Виригин, глядя себе под ноги. — Здесь все чисто?

— Чище не бывает, — отрубил Любимов.

— Кроме признания, есть еще показания его друга. Как он алиби клянчил, — пояснил Рогов. — Плюс стеклышки.

— Какие стеклышки? — обеспокоился Мыльников. Признания всякие — чушь, а вот таинственные стеклышки…

— От часов Брилева, — сказал Вася. — Ему доцент на месте убийства тикалки разбил, а мы осколки нашли. Час на коленках ползали.

Рогов не стал добавлять, что нашел стеклышки лично он.

— С понятыми, как положено, — буркнул Любимов. — А вот почему вы считаете, что мы вам все это рассказывать должны, а?..

Любимов задавал вопрос чисто риторический. Имелось, скорее, в виду, что гостям пора знать честь. Но Мыльников понял вопрос по-своему:

— Так я ведь к чему, мужики. Клиент наш хорошие деньги за сына платит. Поэтому, если здесь чего не так, пусть лучше «глухарем» зависнет. Хрен с ним. Одна палка погоду не сделает. А вы по штуке баксов получите.

Под «палкой» имелась в виду единичка в статистике раскрываемости преступлений.

— Здесь все так, — Жора произнес эту фразу веско, четко и даже уже с некоторой угрозой в голосе.

— Очень жаль. Только ведь стеклышек в парке много… — почесал нос Мыльников.

— Экспертиза была, — возразил Рогов, — Всё там ясно, Борис Авдеевич.

— Они ведь при нашем бардаке и затеряться могут, — поднимаясь, Мыльников прибегнул к последнему аргументу.

— Мы покараулим, — пообещал Рогов. — Спасибо, что предупредил…

— Поехали, Максим Павлович. — Мыльников поднялся со стула. — Нам еще в прокуратуру к следователю, а после в изолятор к Брилеву…

Виригин молча пожал руки Любимову и Рогову. Мыльников вежливо раскланялся, но руки оперативникам протягивать не стал. Не рискнул.

— Пузырь свой заберите… коллеги, — бросил Любимов в спину посетителям.

Те не оглянулись.

— А веревка есть? — спросил Любимов Рогова, когда за гостями закрылась дверь.

— Веревка? — удивился Рогов. — Откуда? А, ну… Утром у Семена видел в вещдоках. А что?

— А успеешь за минуту сбегать?

— Это что, экзамен на ГТО? — еще больше удивился Рогов.

— Вась, пожалуйста…

Рогов пожал плечами и… успел. Интересно было, что Жора задумал.

Любимов обвязал веревкой горлышко коньячной бутылки, спустил ее из окна…

Рогов проводил бутылку сожалеющим взглядом. Сам же еще и за веревкой бегал, лопух. И что там Семен теперь всем расскажет: ворвался Рогов, схватил со стола вещдок, исчез… Ни слова не говоря…

Коньяк промелькнул перед глазами Виригина и уткнулся ему в грудь. Максим машинально схватился за бутылку. Жора в этот момент отпустил свой конец веревки.

— Ладно, сами выпьем, — устало сказал Мыльников, открывая дверцу «ауди». — Садись…

Виригин забрался в салон.

— Суровые у тебя друзья, Макс. — Адвокат повернул ключ зажигания.

— Какие есть, — хмуро отозвался Виригин.

— С другими как-то поговорить можно, компромисс найти. Да и с этими, думаю, можно. Если бы ты в молчанку не играл…

— Я к своим больше не поеду, — решительно заявил Максим.

Адвокат заглушил двигатель, внимательно и серьезно посмотрел на партнера:

— А я на тебя рассчитывал.

— Так ты меня за связи мои работать позвал, что ли? — начал закипать Максим.

— Нет, Максим. Не за связи. Не только за связи, — Мыльников сделал ударение на «не только». — За опыт, за смелость, за знания, за этот, как его… за интеллект. Но и за связи тоже. А ты как думал?.. Связи в нашем деле — оч-чень многое значат…

Мыльников смотрел в глаза. Виригин выдержал взгляд. Ответил, подумав:

— Боря, у меня в системе знакомых хватает. И цену неформальных контактов я понимаю. Но с этими мужиками, Борь, я столько лет в одном кабинете и в засадах…

— Ладно. Понимаю, — вздохнул Мыльников. — Тогда к следаку едем… Через офис: пиджак твой возьмем, мою печатку… О, и портфель новый!

Вспомнив о портфеле, Мыльников повеселел.

Когда вышли из зала суда, на улице шел дождь. Притормозили под навесом. Теплый дождь. Так называемый «слепой»: солнце даже не дало себе труда скрыться за облаками, светило сквозь струи. И вода искрилась на солнце. Летний сад — напротив, через Фонтанку, руку вроде бы протяни — таял в серебристой туманной дымке, напоминая сказочный лес.

Такие вещи от настроения зависят, а настроение у всех было хорошее, особенно у матери и сына Черемыкиных. Костя прижимал к груди рюкзак с вещами — все же собрали с собой на суд. Мало ли… Не пригодилось. К счастью.

— Видите, всё, как и обещал, — самодовольно произнес Мыльников. — Два года условно.

Мыльников достал из пачки сигарету, похлопал себя по карманам. Костя поднес ему пистолет-зажигалку… Виригин неодобрительно покосился на игрушку. Таким пистолетиком запросто пугнуть можно, как настоящим.

— Спасибо вам, Борис Авдеевич, — прижала руку к сердцу Черемыкина.

— Да что вы, что вы… — засмущался Мыльников, — это моя работа… А ты что, Константин? Поумнеешь теперь?

— Мне хватило… — отозвался Костя. Он и впрямь собирался поумнеть. «Травку» курить, во всяком случае, точно не будет. Ему и не нравилась особо анаша, он к пиву привык. Так курил, за компанию…

— На фабрику к себе его устрою, — сказала Черемыкина. — Пусть узнает, почем фунт изюма…

— Вот это правильно! Матери помогать надо, — назидательно изрек Мыльников. — Только на отметку в инспекцию ходи, не пропускай, а то снова дело возбудить могут. Милицию не зли лишний раз. И от своего приятеля Ромы подальше держись.

— Ой, Борис Авдеевич, я прослежу… — закивала Черемыкина.

— Может, вас до метро подбросить? — расплылся в улыбке адвокат. — Дождь все-таки…

— Нет-нет, мы пешочком пройдемся. В Пантелеймоновскую вот заглянем, свечки за ваше здравие поставим, Борис Авдеевич… И за ваше, Максим Павлович…

— Тогда всего доброго, — попрощался Мыльников.

А Виригину стало не по себе. Раздели людей, а они еще свечки за них пойдут ставить… Заговаривать об этом с Борисом было бесполезно. Но тот вдруг сам заговорил.

— Смотри-ка, Максим, в церковь люди пошли… Хорошее ведь дело. Счастливы они сейчас, Максим. По-настоящему счастливы. А почему? А потому что далась им победа серьезной ценой. Большими, по их меркам, деньгами. А получи Костик свои два условно бесплатно, были бы они сейчас так по-настоящему, полнокровно счастливы?.. Нет, Максим. Забыли бы к вечеру. Так что, — совсем уж неожиданно закончил адвокат, — наша работа имеет и метафизический смысл!

Виригин промолчал.

К вечеру Костя о счастье своем, конечно, еще не забыл. И мысли у него были вполне «метафизические» — философские, то есть. Он сидел за тем же столом, что и вчера.

И внешне ничего не изменилось. Тот же стол, та же скатерть. Чашки с синим орнаментом.

А на самом деле — как будто целая жизнь прошла.

Пронесло, надо же. Повезло. Повезло Косте Черемыкину. Надо, наверное, что-то доброе в ответ сделать. На работу устроиться. Матери помочь. А то она ишачит — зарабатывает, а он… И почему это раньше ему не было стыдно за свое тунеядство?

Мать стояла в коридоре и подкрашивала губы. Вид у нее был уставший.

— Ты куда, ма? — спросил Костя.

Костя вдруг осознал, что на самом-то деле очень любит мать.

— К соседу, Ивану Тимофеичу, — ответила Черемыкина. — Я ненадолго.

— А чего ты к нему все разгуливаешь-то?

— По дому ему помогаю, уборку делаю. Жена его в санатории.

— Он что, сам не может? — нахмурился Костя. Этот толстяк никогда ему не нравился, а тут еще на днях встретил на лестнице и как-то неприятно похлопал по щеке. Как Гитлер немецкого пионера в фильме «Семнадцать мгновений весны».

— Мужики — они беспомощные, — пояснила мать. — У него там вещей полно, а пыли… Жуть как много!

— Что-то ты темнишь, — с недоверием сказал Костя.

— Чего мне темнить? — Мать пожала плечами.

— Ладно, тогда я с тобой.

— Зачем?

— Убраться помогу.

— Не вздумай! — воскликнула Черемыкина.

— А чего такого? — спросил Костя. — Пошли. Быстрее управимся.

— Да ты и не умеешь ничего… — Черемыкина села на стул в коридоре. — Нет, с тобой не пойду.

— Тогда объясни. Что-то тут не так…

Черемыкина задумалась. Сказала нерешительно:

— Сосед мне денег одолжил. На адвоката. На судью, то есть, через адвоката. Чтоб тебе условно дали.

— Так я и думал. Сколько?

— Две тысячи долларов.

— Ничего себе! — изумился Костя. Ну и делов он наделал. Две тысячи баксов… Что ж, теперь это его долг. Он на свободе, руки-ноги-голова на месте. Должен справиться.

— Теперь понял, сынок? — встала Черемыкина.

Воцарилось напряженное молчание. Мать и сын стояли в полутемном коридоре, глядя друг на друга.

Костя первым отвел взгляд. Увидел рюкзак с «тюремными» вещами, который так и лежал под дверью.

Черемыкина открыла дверь и вышла из квартиры.

Костя немного постоял, подумал, выглянул в окно. Роман Федотов, злой гений Кости (это он продал ему злосчастный коробок), мыл свою машину.

Костя спустился во двор. Федотов мыл машину тщательно, ничего вокруг не замечая. Костя поискал взглядом окна Солодунова. Вон те, с оранжевыми шторами.

— Привет, Ром, — сказал Костя.

— О, Костян! — Роман отвлекся от работы. — Ну, чего, как суд?

— «Отмазался». Два года условно.

— Поздравляю! — обрадовался Федотов. — Вполне гуманно. А чего такой нерадостный?

— У меня к тебе дело.

— «Дунуть» хочешь? Так нет проблем. Угощу за счет фирмы. Пошли ко мне, отметим твое избавление. Не каждый день. Щас только тачку додраю…

— Хорош, накурился, — поморщился Костя. — Мне деньги нужны. Позарез. Мать в долги влезла, чтоб адвокату замаксать.

— Сколько?..

— Две тысячи баксов. Я через полгода верну.

Федотов присвистнул.

— Ого! Подняли расценки. Я ж тебе советовал — носи с собой стольник. За коробок соткой баксов от любого патруля откупиться — раз плюнуть.

— Думаешь, у меня всегда есть сто свободных баксов?

— А две штуки лучше платить? — пожал плечами Рома.

— Так дашь? На полгода.

— Ну, Костян, откуда у меня? Ты думаешь, по коробку продавать — выгодный бизнес?.. Глубоко заблуждаешься. Я, видишь, даже на автомойке экономлю…

Костя припомнил: он был в гостях у Федотова, жил тот и впрямь небогато.

— А как думаешь, где взять можно? — расстроился Костя.

— Ну, у тебя и вопросы… В банке. Или «Джек пот» в игровых автоматах сорви.

— Спасибо за совет, — обиделся Костя и пошел прочь.

— Или ограбь их! — иронически крикнул ему вслед Роман и вернулся к машине.

Никто из его знакомых никогда ничего в игровых автоматах не выигрывал.

Костя передачу видел по телевизору, что это новое социальное зло страшнее многих наркотиков, что девяносто девять человек из ста уходят ни с чем, что бабушки проигрывают здесь пенсии, а водители маршруток — зарплаты, что психиатры каждую неделю принимают в клинику на Пряжке человека с диагнозом «игромания». Да. Даже диагноз такой официальный появился.

Хорошо, девяносто девять из ста — проигрывают. Но ведь один — выигрывает?..

Почему бы Косте не быть этим… сотым. Или, наоборот, первым.

У дверей зала, под гордой вывеской «Счастливый шанс», огорченный вдрызг узбек или таджик рассказывал местным алкоголикам, которые милостиво угостили проигравшегося нацмена бутылкой пива:

— Сто доллар проиграл, да, прикинь да, савсем! Что на тот ремонт заработал, все проиграл, да! Четыре часа играл, да!

— В лягушку играл? — спросил один из алкоголиков. Тусуясь летними вечерами на улице и никуда не торопясь, пьянчужки слышали много поучительных историй.

— Пачему лягушка, обижаешь, да! В обезьян играл. Обезьян банан ловит!.. Проиграл, сто бакс проиграл, да!

Тут бы и остановиться Косте Черемыкину. Но, решив, что если узбек только что проигрался в пух и прав, то шансы следующего игрока повышаются, Костя отважно шагнул в дверь.

Главное — решимость.

Если рисковать — то на все деньги.

Денег было немного, на десять жетонов, но… Целых десять жетонов!

В зале было пусто. Костя выбрал карточный автомат. Дергаешь рычаг. Выпадают картинки трех карт. Надо, чтобы все три были одинаковые. И всё. И никаких бананов ловить не надо.

Король, дама, валет… Ничего, осталось еще девять жетонов.

Тройка, семерка, туз… Осталось еще восемь. Много.

Но кончились жетоны — мгновенно. За пять минут. Трижды по две карты одинаковых выпадало… На третьем жетоне, на восьмом и на десятом. Совсем чуть-чуть бы еще — и свезло бы.

Костя не уходил, смотрел в экран. Будто «однорукий бандит» сам, без жетона, мог сжалиться и выплюнуть выигрышную комбинацию. А то и «Джек пот».

Сзади раздался голос охранника:

— Оль, я на пять минут, сигарет купить.

Да, курить хочется. Надо идти.

Костя вышел на улицу. Вытащил своего «Петра Первого», пистолет-зажигалку… Задумчиво посмотрел на него. Солидный предмет. Вспомнил прощальный Ромин совет. А если… Глупости. Посмотрел по сторонам. Пусто. Охранник направлялся в сторону магазина, за поворотом, далеко довольно.

Решение надо принимать срочно. Сию секунду. Мужчина он или тварь дрожащая? Эх, была не была!..

Костя решительно вошел обратно в зал, приблизился к кассирше и направил на нее зажигалку-пистолет — прямо в лоб. И закричал, как показывают в кино:

— Деньги давай! Быстро!! Убью!!!

И сам почувствовал, что кричал недостаточно грозно.

— Хорошо, хорошо, — засуетилась девушка Оля. Стала доставать деньги из кассы. Кнопка сигнализации — вот она, под рукой. Этот придурок, похоже, ничего про «тревожную кнопку» не знает. И Оля ее нажала.

Рация запищала у охранника, когда он спускался по ступенькам в магазин «24 часа». Выхватив дубинку, он помчался назад.

— Быстрее, чего копаешься? — нервно, чуть не умоляюще, воскликнул Костя.

Оля протянула ему деньги.

Сзади раздался шум. Костя оглянулся… и получил дубинкой в лоб.

Он растянулся на полу. Разноцветные экраны игровых автоматов закружились перед глазами, как дурацкая карусель.

Издалека донесся голос охранника:

— Зажигалка. Звони в милицию…

А ведь еще сегодня вечером все было почти хорошо.

На чем свет кляла себя Черемыкина, что сказала сыну про доллары и про соседа. Могла бы соврать что-нибудь. Но он так по-взрослому спросил… К тому же Черемыкиной показалось, что пережитое испытание сделало их с сыном как-то ближе. Эх, ненадолго…

С утра она собрала нервы в кулак и пошла к адвокату. Он-то поймет.

Мыльников, увидев клиентку, нахмурился. А Виригин вдруг вспомнил, что еще вчера подумал, что с Черемыкиной-Горемыкиной они снова встретятся. Интуиция. Надо было предчувствиям доверять.

«Доверять — и что? — переспросил внутренний голос после того, как Черемыкина, едва сдерживая рыдания, рассказала о вечерних событиях. — Что, надо было позвонить Косте и запретить идти на грабеж? Абсурд!»

Зажигалку эту вшивую надо было отобрать там, у зала суда. Думал ведь еще…

— Ко мне-то надеюсь, претензий нет? — спросил Мыльников.

— Что вы, Борис Абрамыч… — встрепенулась посетительница. — Ой, извините: Авдеевич!.. Перепутала. Это из-за телевизора… С Костей я сама виновата. Про деньги сказала… А он, дурачок…

— А что он следователю объяснил? Зачем ему деньги? — насторожился Мыльников.

— Соврал, что много проиграл, хотел вернуть…

Виригин призадумался. А ведь парень сдуру или с перепугу мог и правду сказать. Не только про соседа, но и про деньги для суда. А это уже не муки совести — на уголовку смахивает. Правда, не слыхать, чтобы адвокатов по таким делам привлекали. Но ведь не зря русский народ придумал поговорку про беду, которая с детками приходит. Как вот к этой Горемычкиной, тьфу, Черемыкиной…

— Не совсем, значит, дурачок, — оценил Мыльников. — Сегодня же к нему съезжу.

— Борис Авдеевич, помогите… — Черемыкина протянула руки к адвокату, как к иконе.

От этой ее подобострастной позы и взгляда побитой собаки Виригину стало совсем не по себе.

— Конечно, поможем, чтобы по минимуму получил, — бодро пообещал Мыльников. — У нас в вашем районе хорошие связи. И в суде, и в следствии. Но придется платить.

— Сколько? — быстро спросила Черемыкина. Ждала этой темы. Еще бы.

— Тысяч в пять попробуем уложиться.

— Так много?.. — ошарашено пролепетала женщина.

— Это как раз по-божески, — заверил Мыльников. — Здесь ведь вооруженный разбой. Не трава какая-то… Я поговорю с людьми, но, боюсь, дешевле не выйдет.

— Да пистолет-то игрушечный. Зажигалка, — Черемыкина как будто уменьшилась в размерах. Плечи опустились, лицо сморщилось, голос сел.

— Увы, для квалификации это неважно.

— Где же мне столько взять? — отрешенно спросила Черемыкина, обращаясь куда-то в пространство.

— Мы-то с Максимом Павловичем и бесплатно готовы вам помочь, но другие… Опять-таки, чтоб в тюрьме проблем не было. Там такое творится… В общем, не знаю, решайте. — Адвокат разговаривал с Черемыкиной строго, почти жестко. — Родители много на что идут, чтобы детей на свободу вытащить. Жилье меняют на меньшее, мало ли что… Вы только представьте, кем он вернется, если загремит за решетку. С таким-то характером.

В этот момент Виригин принял решение. И ему сразу стало хорошо. Нет, «хорошо» — не то слово. Решение было не простым и сулило проблемы-хлопоты. Но ему стало спокойно. Потому что, когда решение принято и цель известна, надо действовать. А действовать надо с холодной головой. Оставив размышления о хлопотах и проблемах на потом.

Виригин умел настраиваться. В «убойном» отделе перед опасной операцией он непостижимым образом собирался и становился спокойным и хладнокровным. Кроме разве что последнего своего дела — путешествия в Белоруссию с опасным бандитом на заднем сидении и Васькой Роговым в багажнике. Но тогда на кону стояла жизнь дочери…

А у Горемычкиной на кону — судьба сына. И он, Максим Виригин, сможет ей помочь.

Ирина готовила обед. Овощной суп и макароны по-флотски. Скромно. В последние месяцы пришлось затянуть пояса потуже. Но ничего, теперь у Максима есть денежная работа. Если так пойдет, можно и мясо на рынке брать, и долг отдать до Нового года, а там и съездить куда-нибудь… Да, сапоги Юльке срочно нужны. Сегодня опять плакалась. Может, отщипнуть от этих долговых денег кусочек на сапоги?..

Но «отщипнуть кусочек» Ирина не успела.

В квартире появился Виригин — как все-таки ему идет этот костюм!

— Ир, ты еще долг не вернула?

— На выходные договорилась. А что? — удивилась Ирина.

— Придется подождать. Где деньги?..

— В шкафу, в коробочке. А что случилось? — всполошилась жена.

Максим подошел к ней, обнял, быстро поцеловал:

— После объясню.

Виригин прошел в комнату, вытащил из коробочки, где они хранили семейную заначку — зеленые бумажки — и снял трубку телефона.

Семен оказался на месте.

— Ты подъехать можешь? — спросил Максим. — Помощь нужна. Да, очень. Улица Дачная, дом семнадцать. Там зал игровых автоматов. Я у входа буду.

— Только жетонами запасись, пока я еду, чтобы времени не терять, — ответил Черныга. В коридоре встретил Шишкина. Тот шел от начальства. Злой, как черт. И с ходу набросился на Семена:

— Куда вы с Роговым веревку с суицида дели?!

— Я же объяснял… Проводили следственный эксперимент, выронили из окна. Васька побежал вниз — а там веревки уже нет…

— Да кому она нужна?! — рассвирепел Шишкин. — Это ж не от Есенина веревка!..

— Так наш суицидник тоже записку предсмертную в стихах оставил, — напомнил Семен. — «Прошу никого не винить, а меня поскорее забыть».

— Короче, чтоб сегодня же нашли!..

Семен вздохнул.

Виригин втягивал его в небезопасную авантюру.

Вот он покажет охраннику удостоверение, а охранник пойдет на принцип, сообщит следователю…

Может, надо было скрыть тогда — про убийство из виригинского пистолета? Работал бы сейчас Максим в главке, искали бы вместе стеклышки в Летнем саду…

Нет, все равно бы всплыло. При ежегодной проверке табельного оружия. Тогда и Семену каюк, и Макс бы пенсией не отделался.

В «Счастливом шансе» бодалось с фортуной двое мужчин. У одного по экрану скакала большая страшная обезьяна с корзинкой. Надо было ловить корзинкой падающие фрукты и овощи, хотя по кровожадной физиономии обезьяны казалось, что она предпочитает мясо. Причем человеческое. Другой играл в какие-то разноцветные кружки.

— Капитан Черныга из ГУВД, — Семен протянул охраннику удостоверение, но тот, по счастью, вглядываться не стал. А фамилию свою Семен произнес довольно невнятно. Хотя глупости все это — если разразится скандал, то найдут. — А это — майор Виригин.

— Скажите, вчера вечером вы дежурили? — спросил Семен у охранника.

— Я, — кивнул охранник.

— Вас как звать?.. — поинтересовался Виригин.

— Дмитрий Алексеевич. Я сам в ГАИ работал, — сообщил охранник. — Сейчас на пенсии.

— Тем лучше. Мы, Дмитрий Алексеевич, по поводу вчерашнего парня.

— Грабителя с зажигалкой, — уточнил Виригин.

— Его же поймали. Прямо здесь.

— То-то и оно, а парень неплохой, — Семен подошел к щекотливому месту разговора. — Жаль его.

— Как это? — оторопел охранник.

— Адвокат его мать на две тысячи долларов надул, — взял инициативу в свои руки Максим, — та в долги влезла, чуть с жизнью не покончила, а Костя выиграть хотел и долг вернуть.

— Вот оно что… — протянул охранник.

— Такая история, — кивнул Семен. — А когда продул, от отчаяния и бросился. С зажигалкой.

— Я и удивился, — согласился охранник. — С виду нормальный парнишка.

Семен внутренне расслабился. Бывший гаишник оказался мужиком благодушным.

— Совсем еще глупый. А теперь адвокат из матери еще пять штук выкручивает.

Охранник присвистнул:

— У меня приятеля тоже один адвокат обобрал. Он из-за квартиры судился.

— Паразиты они, хуже зубных врачей, — скорчил рожу Семен.

— От меня-то что надо?.. — спросил Дмитрий Алексеевич.

— Может, показания измените? — Виригин перешел к главному. — Вместе с кассиром. Мол, шутка все это.

Охранник ничего не ответил, задумчиво оглядел гостей.

— Костя нам заказное убийство помог раскрыть. Только это между нами, — соврал Виригин и не покраснел.

— Но мы уже всё подписали, — растерялся охранник.

— Скажите, что на шутку его обиделись и решили проучить, — предложил Виригин. — По-человечески вполне понятно.

— Вам ничего не будет, — авторитетно подтвердил Семен.

— И кассирша показания изменит, — продолжил Виригин.

Охранник помолчал. Выдержал паузу:

— Я-то ладно, но Оля… Я-то его уже наказал… дубинкой приложил как следует, а Оля чуть не пострадала…

Оба игрока не солоно хлебавши покинули «Счастливый шанс». Можно было спокойно поговорить с Олей. Поначалу она была настроена решительно:

— Нет, Дмитрий Алексеич, я не согласна. Зачем мне это?

— Оль, но парня-то жаль… — уговаривал охранник.

— А он меня пожалел? — возмутилась кассирша. — Я думала, умру от страха.

Виригин представил, что здесь вчера сидела бы не эта девица, а его дочь, которая ведь тоже думала устроиться в игровые автоматы…

— Дурак он, — сказал охранник.

— Вот и пусть сидит, — Оля была непреклонна. — Может, в тюрьме поумнеет.

— Оля, вы такая молодая, красивая. Ну, зачем вам по судам ходить, нервы трепать? Уж лучше на дискотеку, — вступил в разговор Семен.

— Меня и так не по-детски колбасит. Безо всякой дискотеки. Вся на таблетках. Пусть и он помучается.

— А если бы это был ваш жених? — Семен решил применить «психологию».

— Такой?! Никогда!! — возмутилась Оля. — Уж жениха-то я себе выбрать сумею!

— Не зарекайтесь… Вы знаете, он сильно помог милиции в одном важном деле…

— Любовь зла… — одновременно начал Максим.

Кассирша жестко перебила обоих:

— Я все сказала!

А его бы Юлька — пожалела парня? Поверила бы незнакомым людям? Тут дело еще и в том, что кассирша им не верит. Не верит словам — поверит деньгам?

Такая мысль… не шибко приятная. И думать об этом — душно как-то. Никогда Виригин такими мыслями в жизни своей не руководствовался. Но в «Счастливом шансе» она сработала.

Максим оглянулся, не зашел ли кто (дожил вчерашний майор!), вытащил из кармана тысячу долларов и неловко протянул Оле.

— Это вам.

То, что происходило, квалифицировалось как подкуп. С целью заставить свидетелей фальсифицировать показания и ввести в заблуждение следствие. Серьезная статья. Мыльников охотно бы взялся за такое дело: весит на несколько тысяч.

— Что это? — удивилась Оля.

— Деньги. Доллары, — пояснил Виригин. — Чтоб нервы успокоить. И осень скоро. У вас есть осенние сапоги?

Кассирша после некоторой паузы молча взяла баксы.

— Вот и чудесно, — сказал Семен. — Спрячьте подальше. Как ваша фамилия?

— А зачем? — испугалась Оля.

— Его Костя Черемыкин зовут, героя вчерашнего, — сказал Семен. — Он пришел поиграть в «Счастливый шанс» и влюбился в вас по уши. Каждый день ходил. Цветы, «пепси-кола»… А вы его отшили. Тогда он решил попугать. В шутку. А вы тоже рассердились и заявили. Все ясно?..

Оля подумала и кивнула головой. Переспросила:

— Костя Чебурашкин?

— Черемыкин… Так как ваша-то фамилия?

— Ледогорова…

Охранник проводил неожиданных посетителей на улицу. Любитель статистики Семен попытался выведать, сколько все же людей уходят из объятий «одноруких бандитов» с выручкой. Или хотя бы по нулям.

— В Америке вот закон, что восемьдесят процентов денег должно вернуться в качестве выигрышей. А у нас сколько, если не секрет? Восемь? Четыре?..

— А у нас не Америка, — уже не столь благодушно ответил Дмитрий Алексеевич.

Припарковавшись напротив изолятора временного содержания, Борис Авдеевич заметил под соседним передним сидением веревку. Удивился. Потом вспомнил — коньяк спускали наглецы из «убойного» отдела. Ухмыльнулся. Нос наглецам он уже утер. Сегодня узнают. Может, в следующий раз будут сговорчивее.

Мыльников выкинул веревку на набережную, где ее тут же подобрало лицо без определенного места жительства. Попробовало на прочность и оставило в хозяйстве. Мало ли…

Коньяк еще не выпили — в офисе стоит. А что отметить — есть. Первый тост — за дело Брилева. Там успех оглушительный. Можно поменять тачку на новую модель. Второй тост — за семью Черемыкиных. Пять тысяч тоже не будут лишними. В том, что мамаша принесет пять тысяч, Мыльников не сомневался. Не дура же она, понимает, что Косте на зоне — кранты. И что ей мешает и впрямь поменять квартиру на меньшую? Все так делают, когда припрет. Или на коммуналку. Лучше в коммуналке, чем на шконке.

Цирик у следственного кабинета поднял заспанные глаза:

— Так у него уже есть адвокат.

— Такого быть не может, — удивился Мыльников.

— Точно. Второй час сидит.

— Давай, открывай, — забеспокоился Мыльников.

Обнаружив в кабинете Виригина, он сразу почуял, что дело нечисто. Нутром почуял. Нахмурился. Виригин вывел коллегу в коридор, поведал об операции, которую провернул сегодня в «Счастливом шансе». У Мыльникова отлегло от сердца.

— Ну, ты молодец, Максим! Я бы не додумался! Вот что значит «профи»! Два часа — и дело в шляпе. Ты штуку потратил, с них пятерка — четыре тонны чистой прибыли. Тоже деньги, да, Максим? У нас коньяк в офисе стынет!

Он радостно хлопнул Виригина по плечу.

— Борь, я бесплатно…

— Н-не понял, — обалдел Мыльников.

— Мы же сами виноваты…

— Не понял, — повторил Мыльников изменившимся тоном. Хотя главное он уловил: деньги утекают. Теперь он жаждал подробностей.

— Мы же их в это втянули… деньги в долг взять.

Максим был уверен в своей правоте, но говорил все же чуть растерянно. В конце концов, он нарушил субординацию… А вот маститый адвокат ни в чем не сомневался. Глаза его словно заледенели.

— Мы виноваты? — медленно, по слогам произнес Мыльников. — В том, что этот лоботряс наркоту таскал, а потом на кассиров прыгал?!

— Я уже матери его позвонил.

— Да кто тебе… Ну, ты… — зашипел Мыльников. — Напрасно. Наше дело — клиентов из дерьма вытаскивать.

— Я думал — защищать, — парировал Виригин.

— Один хрен. Не цепляйся к словам! За это нам платят. А следствие и опера пусть сажают. Каждый должен заниматься своим делом.

— Вот это правильно, — уже увереннее подтвердил Виригин.

Мыльников взял себя в руки. Понял в одну секунду, что разговор бесполезен. Можно надавить на Максима, который, по сути, украл дело, с которым клиент пришел к Мыльникову, и теперь, по всем понятиям, должен возместить пятерку упущенной прибыли. Можно. Да еще и вдвойне предъявить — было бы честно. Для урока. За предательство.

Можно. Но не нужно. Лучше не связываться с героем, который еще в начале лета носил майорские погоны.

Да и вообще Борис Авдеевич был человеком незлобным. И кредо придерживался: по возможности ни с кем никогда не ссориться. Сохранять, расходясь, ровные отношения. Любой человек может когда-нибудь оказаться полезным. Особенно в их деле. А пятерка… Ну и черт с ней. Бывают неудачи.

Хотя как посчитать. За дело Брилева он собирался отвалить партнеру по широте душевной не меньше той же пятеры. Так что арифметика осталась за ним. Плюс опыт приобрел: умнее надо подходить к выбору помощников.

— Дурак ты, Максим, и в Турции тебе никогда не быть, — сказал Мыльников уже беззлобно.

— На чужом горе не разбогатеешь, — ответил Макс.

Мыльников усмехнулся.

— Шел бы ты лучше в сторожа. Или в дворники. Ты ответственный, у тебя получится.

— Я подумаю, — пообещал Макс.

Мыльников развернулся и пошел вон из «Крестов».

Вечером Максим позволил себе расслабиться. Купил коньяк — не такой, как в главк приносили, раз в десять дешевле. Выпили с Ириной за ужином, закусили лимоном и макаронами по-флотски. Максим рассказал жене историю вкратце — то, что можно было рассказать. Боялся, что расстроится — из-за денег, из-за работы. Но за долгие годы жена научилась его понимать. Она нежно потрепала его седеющие волосы…

После ужина Максим растянулся с газетой на диване. «Зенит», похоже, уже вступал в традиционную осеннюю серию сплошных неудач. Видимо, Таня Буланова плохо влияла на своего супруга Влада Радимова.

Кто-то позвонил в дверь, Ирина решила, что это Юлька ключ забыла, пошла открывать.

Но это была не Юлька. В комнату влетел разъяренный Жора Любимов. Выхватил у Макса газету, скомкал, швырнул на пол.

— Курс валют изучаешь?!

Хотя в «Спорт-уикэнде» не публиковали курс валют.

— Ты что, очумел? — вскочил Виригин.

— А ты?!! — Любимов схватил хозяина за грудки. — Или крыша от гонораров съехала?!! Так я вправлю!!

Виригин инстинктивно вцепился в Любимова. Жора подсек его ногой. Макс упал, увлекая за собой Любимова. Жора рухнул на него, но Максим вывернулся, зато стол с глажкой полетел на пол. Ирина завизжала. Мужчины сели на полу, тяжело дыша.

— Ты объяснить-то можешь?

— А то ты не знаешь? — прищурился Любимов.

— Чего?!

— Про студента вашего.

— Про студента?.. А-а… Который из Летнего сада? — догадался Виригин. — Не знаю. А что с ним?

— Выпустили его, — Любимов, внимательно поглядел на бывшего коллегу недоверчивыми колючими глазами. — За полной невиновностью. Поздравляю, Макс!

Максим почувствовал что-то вроде негодования, приперченного щепоткой зависти.

— Я им не занимался.

— Только за дурака меня не держи! — посоветовал Любимов. — Они что же, сами в отказ пошли? Сами придумали, что их били?.. Это все вы насоветовали.

— Я не сволочь, — буркнул Виригин.

— А я не идиот, — ответил Жора.

Ирина стояла над ними, открыв рот. Переводила взгляд с одного на другого. Словно следила за мячиком в пинг-понге.

— У вас же, кроме признаний, вещдоки были, — напомнил Виригин.

— Были да сплыли. Благодаря вам.

— Пойдем-ка на кухню, Жора. Там и потолкуем.

— А драться не будете? — с опаской промолвила Ирина.

— Не бойся.

— На сегодня хватит, — подтвердил Жора.

Коньяк еще оставался. Любимов мельком глянул на этикетку. Максим разлил коньяк в две рюмки. Свою выпил, не чокаясь.

— Так что у вас «сплыло»?

— Не те осколки оказались, — пояснил Любимов. — Подменили. Не зря твой наставник намекал.

— М-да… Жора, клянусь, я не при делах.

Любимов промолчал.

— Ты уверен, что они от тех самых часов? — спросил Виригин.

— Максим, черт побери!.. — снова разозлился Жора. — Ты же это давно знаешь. Уверен. Мы же примеряли!

— Значит, следак поменял! — вспомнил Максим хлыща из прокуратуры. — Тот еще тип. Маму родную променяет на бабки…

— Ишь ты, какой умный! — усмехнулся Любимов. — Ясно, что следак поменял. После беседы с адвокатурой. Много заслали?..

— Да я его один раз видел! В первый день. Потом Борька сам ему звонил. Ты мне веришь?..

Любимов опять промолчал.

— А денег… Борька говорил, что отец Брилева двадцать штук долларов обещал. Ну, я не знаю, сколько он следаку откатил…

Любимов только языком цокнул. И выпил свой коньяк.

Рогов тоже выпил. Только водки. Теща позволила ему рюмку под свежезасоленную капусту. Водка была вкусная. Как это Шишкин говорит, когда «убойщики» на банкет собираются… «Водка вкусна и полезна». Капуста тоже оказалась ничего.

— Ну, как, нравится? — спросила теща.

— Отлично, — одобрил Рогов. — К ней бы мясо на гарнир.

— С мясом сейчас опасно, — сообщила теща.

— Почему? — поперхнулся Рогов.

— Говорят, контейнер с вирусами потеряли. Так все коровы уже зараженные.

— А свиньи? А кролики? — спросил Рогов. — Вроде не было по сводкам такого происшествия…

— Так ото всех скрывают! Гласность-то кончилась…

В этот момент на кухню ворвался радостный Федор Ильич.

— Лифт пустили!

— Неужели?! — обрадовалась теща.

— Ёшкин кот, — воскликнул Василий, — это надо отметить.

— Точно! Там, в кабине, уже напрудил кто-то… Правил не читал. Но зато работает! Суда испугались! Спасибо Максиму. Вот что значит настоящий адвокат! Еще и компенсацию отсудим. Слышь, Васек! Шел бы и ты в адвокаты!

— Я бы этому адвокату!.. — зло сказал Рогов, вспомнив события последних часов. — Не вздумай ему платить! Он и так хорошо имеет.

— Вообще-то он бесплатно… — растерялся Федор Ильич.

— То есть провалил ты «операцию внедрения»? — спросил Любимов.

— Какую операцию? — не понял Виригин.

— Ну, я как тебя понял: бывший «убойщик» внедряется в адвокатскую среду, чтобы доказать гипотезу бывшего товарища по работе, что адвокаты тоже люди… И не смог доказать. Провал, — резюмировал Жора.

— Да ну тебя…

— Ведь это финиш, — сказал Любимов. — Гуд бай, коллегия адвокатов!.. Руки никто не подаст.

— Бодрый был старт — такой и финиш, — усмехнулся Виригин. — Помнишь, что ты мне говорил, когда советовал труп с Мойки на себя взять? Что у меня в системе врагов нет…

— Вот. Теперь появятся, — кивнул Жора.

— Каждый должен своим делом заниматься.

— Ты это руководителям нашим скажи.

— Ладно… У тебя телефон его есть? Павлина этого?..

— Мобильный, — сказал Любимов.

— Давай…

Виригин набрал номер следователя Мурыгина. В трубке гремела громкая музыка. Видно, обогатившийся юрист культурно проводил досуг.

— Алло! Александр Васильевич? Это Максим Виригин, помощник адвоката Мыльникова, помнишь такого?.. Выйди в зону слышимости, будь другом.

Мурыгин куда-то отошел, музыка стала потише.

— У меня к тебе предложение интересное. Давай завтра пообедаем. Часа в два в «Садко» на Невском. Я столик закажу. Идет? Ну, это не телефонный разговор. Но предложение выгодное. Отлично. Тогда до встречи…

— Чего он там? — спросил Любимов. — Празднует?

— Празднует… У нас тоже еще по рюмке осталось, — Виригин разлил коньяк.

— Не забудет? Напьется сейчас…

— Про выгодное предложение-то? Вряд ли. Это — на уровне рефлекса. Деньги готовь, а то у меня пусто.

— Достанем…

Виригин рассчитал точно. Единственное, чего Максим опасался, — что Мурыгин позвонит Мыльникову (что вряд ли) или наоборот (что реальнее: у Бориса нюх есть). Но этого, по счастью, не произошло.

В «Садко» Мурыгина пригнал не только обещанный гешефт, но и жуткое похмелье. На службу он опоздал, промаялся три часа с больной головой, а потом нашел благовидный предлог и метнулся на Невский.

Стол уже был сервирован в отдельном кабинете, затянутом красным плюшем. Следователь — как в песне про чижика-пыжика — выпил рюмку, выпил две, но в голове не зашумело. Напротив, гул поутих. Мурыгин отправил в рот масленок, заел семгой, смачно отрыгнул. Улыбнулся, потянулся.

Глядя на него, Виригин подумал: «А ведь могла быть такая фамилия — Прокурорский. Есть же Преображенский. Или Вознесенский…»

— Ну, что, Сашок, еще по рюмахе?.. — Виригин поднял графин.

Мурыгин кивнул. Виригин разлил. Выпили.

Виригин не любил пить по утрам. Вечером — да, как по маслу, а утром — все естество сопротивлялось. Но на что только не пойдешь ради торжества справедливости. Так что Виригин выпил и снова разлил.

— Так чего ты хотел? — Следователь похмелился и уже снова начал хмелеть.

Виригин достал из кармана конверт и положил на стол.

— Борис Авдеич велел передать.

— А чё там?..

— Премиальные за освобождение Брилева. Сверх договора. Батя его подкинул.

Мурыгин заглянул в конверт, на глаз прикинул сумму и с довольным видом спрятал его в карман мундира.

Неплохо денек начался! Можно сегодня, как и вчера, закатиться в «Палкинъ». Дорого там, но премиальные-то грех не обмыть…

— Приятно иметь дело с порядочными людьми, — Мурыгин поднял рюмку.

Виригин чокнулся. Но пить не стал, только пригубил. Кивнул:

— И нам с тобой приятно. Поэтому хотели бы продолжить.

— Смотря о чем речь, — заинтересовался Мурыгин. — Но предупреждаю: я по мелочам не работаю.

— Говорю напрямую, без намеков. Ты по полной «грузишь» обвиняемого, стращаешь его, а тут появляемся мы и успокаиваем: мол, не все так страшно, но нужно раскошелиться. Схема, хоть и старая, но безотказная.

— Да знаю я эти «разводки», — хмыкнул Мурыгин. — Не зря в универе учился. А чё клиент-то натворил?..

— Партию пиратских дивиди не там купил… и не туда продать хотел. Новичок. Так что «запара» несильная будет.

— А это… сколько? — хмельной Мурыгин пошелестел пальцами.

— Треть от прошлой истории, — сказал Виригин и торопливо добавил, заметив, что Мурыгин капризно морщится: — Но тут ведь все по закону. С Брилевым все же случай особенный.

— Да уж… — Мурыгин налил сам себе.

— Но ты молодец, — Виригин сделал вид, что тоже пьет. — Я бы не допер!..

— Творческий подход! — усмехнулся Мурыгин.

— Печать переклеил?..

— Пакет по шву распорол, стекла поменял, а после утюгом спаял, — с видимым удовольствием отчитался следователь о своих творческих достижениях.

— Голова! — восхищенно воскликнул Виригин. — Это, знаешь, нужно торжественно отметить. Официант, шампанского!..

Вместо официанта в кабинете появились Любимов, сотрудник службы собственной безопасности в штатской одежде и двое понятых в поварских колпаках.

— Вам французского или бодяжного? — с иронией спросил Любимов.

Жору прокурорский узнал. С изумлением захлопал длинными белыми ресницами.

— Что это?.. — упавшим голосом спросил Мурыгин.

— «Разводка», — пожал плечами Виригин. — Мы же договаривались. Учти, все зафиксировано…

Максим вытащил диктофон. Человек в штатском показал Мурыгину удостоверение и сказал безразличным голосом:

— Служба собственной безопасности прокуратуры. Попрошу все из карманов.

Мурыгин попытался встать, но Любимов положил ему на плечо тяжелую руку, и хмельной следователь грузно шлепнулся на стул. Нехотя выложил на стол конверт с деньгами и бумажник.

Понятые поварята внимательно наблюдали, как человек из собственной безопасности достает и пересчитывает доллары.

— Это не мое… — вдруг всполошился Мурыгин и ткнул пальцем в Максима. — Это он подкинул. Он же адвокат!

Последнюю фразу следователь произнес как неопровержимый аргумент.

— Александр Васильевич, будьте разумны, — усмехнулся Любимов. — У вас же университет за плечами.

Новый преподаватель сопромата оказался покладистее. Сергею Стукалову и Евгению Коротченко сдача злосчастного экзамена обошлась в двести долларов с носа. Теперь они ждали у выхода из аудитории своего приятеля Брилева. Тот появился с довольной физиономией.

— Сдал, судя по роже? — спросил Стукалов.

— Три шара, — ухмыльнулся Брилев.

— «Содрал» или «проплатил»? — уточнил Коротченко.

— Батя вызубрить заставил.

— Фуё-моё! И ты смог… вызубрить?!

— Он убедительно заставлял.

— Ну, значит, ты хорошо сэкономил. С тебя пиво…

Лето постепенно катилось к закату, хотелось подзаряжаться солнцем вперед, сидеть на лавочках, в парках, на газонах. Зимой на улице столько пива не выпьешь.

— В Летний пойдем? — спросил Брилев. И вдруг увидел Рогова с Любимовым. Они неторопливо шагали по коридору, поглядывали на портреты великих машиностроителей, которыми были завешены стены. Спокойно приблизились…

— Поздравляем, — сообщил Рогов.

— Вам чего? — удивился Брилев.

Достали эти менты. Отшили же их — нет, лезут. Надо бате пожаловаться. Пусть наконец исчезнут из его жизни. Неужели им еще неясно, кто в доме хозяин? Он повторил (уже со злобой):

— Чего вам?

— Сопромат сдал — можно садиться.

Любимов достал наручники. Стукалов и Коротков сделали по шагу в стороны. Непроизвольно.

Вечером теща мыла посуду, а Вася доедал свою порцию квашеной капусты и сожалел, что не зашел с Жорой отметить задержание. Второй вечер подряд теща без повода выпить не даст. А милицейские достижения Василия для нее не повод — они там каждый день кого-нибудь ловят. Если все отмечать, то и спиться недолго.

Но повод, как и вчера, появился в лице довольного Федора Ильича. В руках у него был лист с отпечатанным решением суда. Солидный лист — гербовая бумага, водяные знаки.

— Ну, что я говорил, выиграл! — с гордостью сообщил Федор Ильич.

— В лотерею, что ли? — не поняла теща.

— Сама ты лотерея! Процесс выиграл!.. Обязаны все до копейки вернуть! На, читай!..

Тесть обернулся к Василию, вымолвил важно:

— Претендент создал!..

— Отлично, — сказал Рогов. — Надо отметить.

Теща пыталась разобраться в длинном постановлении:

— Читать-то где?..

— Вот тут, внизу, — ткнул пальцем Федор Ильич.

Теща нашла нужный пункт.

— Взыскать с ответчика двести сорок восемь рублей.

— Нашли управу! — довольно пробурчал Федор Ильич. — Впрямь, Василий, придется отметить…

— А то!.. — Василий встал и двинулся к холодильнику.

— Погоди-ка, — остановила его теща и прочла дальше: — «Судебные издержки составляют четыреста рублей…»

Федор Ильич изменился в лице. Выхватил у тещи красивую бумагу. Нацепил очки. Вперился в строчки:

— Какие четыреста рублей?! На суде про издержки не говорили… Так… Где… Судебные издержки… Гм… Четыреста рублей.

Снял очки, заморгал растерянно.

— Доигрался! — прокомментировала теща.

— Васек, да что же это за суд? — возмутился Федор Ильич.

— Какой есть, — Рогов театрально развел руками.

— Я денег не дам! — решительно заявила теща.

— Да не волнуйтесь вы, — расплылся в улыбке Рогов. — Издержки ответчик оплачивает.

— Приятные сапожки, — растерянно сказала Ирина. — Откуда, Юль?

— Антон подарил, — Юля чуть заметно покраснела. То есть практически незаметно: в полусумраке коридора румянца на ее щеках было не видно. Только сама она почувствовала, как по лицу разлилось приятное тепло.

— Антон?! Да, но…

— Он «Джек пот» выиграл в игровых автоматах. Ну и вот, сапоги подарил.

Виригин открыл дверь именно на этих словах.

— Кто выиграл? Кто подарил?

— Антон Зеленин… Ты его помнишь, — Юля покраснела сильнее.

— Еще бы не помнить, — криво усмехнулся Виригин. Не так уж много молодых людей убивало мошенников из его пистолета. — Но он мало похож на человека, играющего в автоматах… Или что — игроманию подхватил?

А про себя удивился: «Надо же, значит, бывает этот самый „Джек пот“. Не сто процентов обман».

— Не, пап, он первый раз, — торопливо сказала Юля. — Просто у него сегодня такой день был, когда все получается. Ну, настрой особый. На радио позвонил песню заказать — с первого раза пробился. А я как-то пробовала — полдня на телефоне просидела. Обертку от мороженого в урну кинул, метрах в трех урна была — попал, представляете?

Юля не стала уточнять, почему у Антона сегодня был «особый настрой». Родители слушали ее внимательно.

— Ну вот, мы шли мимо игровых, и он говорит — спорим, с одного жетона «Джек пот» сорву…

— На что спорили-то? — как бы между прочим спросил Виригин.

Юля опустила глаза, но тут же подняла, взглянула на отца.

— На поцелуй.

— Ага, — уяснил Максим. — И кто же кого целовать должен?

— Тот, кто проиграл, — потупилась Юля.

— Ясно. И что — сорвал?..

— Сорвал…

— Везет же людям… — Максим снял ботинки, пошел в ванную. Спросил по дороге: — Ир, ты ужинала? Я дико голодный…

В коридоре Юля окликнула мать:

— Мам, меня Антон на Новый год в Турцию зовет. Можно?..

Content

Андрей Кивинов, Олег Дудинцев
Право на защиту