Стихотворения

Зима пришла большая, завывая,

«Усталость тихая, вечерняя…»

Усталость тихая, вечерняя

Зовет из гула голосов

В Нижегородскую губернию

И в синь Семеновских лесов.

Сосновый шум и смех осиновый

Опять кулигами пройдет.

Я вечера припомню синие

И дымом пахнущий омет.

Березы нежной тело белое

В руках увижу ложкаря,

И вновь непочатая, целая

Заколыхается заря.

Ты не уйдешь, моя сосновая,

Моя любимая страна!

Когда-нибудь, но буду снова я

Бросать на землю семена.

Когда хозяйки хлопнут ставнями

И отдых скрюченным рукам,

Я расскажу про город каменный

Седым, угрюмым старикам.

Познаю вновь любовь вечернюю,

Уйдя из гула голосов

В Нижегородскую губернию,

В разбег Семеновских лесов.

1925

ЛОШАДЬ

Дни-мальчишки,

Вы ушли, хорошие,

Мне оставили одни слова, —

И во сне я рыженькую лошадь

В губы мягкие расцеловал.

Гладил уши, морду

Тихо гладил

И глядел в печальные глаза.

Был с тобой, как и бывало,

Рядом,

Но не знал, о чем тебе сказать.

Не сказал, что есть другие кони,

Из железа кони,

Из огня…

Ты б меня, мой дорогой, не понял,

Ты б не понял нового меня.

Говорил о полевом, о прошлом,

Как в полях, у старенькой сохи,

Как в лугах немятых и некошеных

Я читал тебе

Свои стихи…

Мне так дорого и так мне любо

Дни мои любить и вспоминать,

Как, смеясь, тебе совал я в губы

Хлеб, что утром мне давала мать.

Потому ты не поймешь железа,

Что завод деревне подарил,

Хорошо которым

Землю резать,

Но нельзя с которым говорить.

Дни-мальчишки,

Вы ушли, хорошие,

Мне оставили одни слова, —

И во сне я рыженькую лошадь

В губы мягкие расцеловал.

1925

«Так хорошо и просто…»

Так хорошо и просто,

Шагнув через порог,

Рассыпать нашу поступь

По зелени дорог.

В улыбчивое лето

Бросать среди путей

Задумчивость поэта

И шалости детей.

Луна — под вечер выйди,

Чтоб, как бывало, вновь

У девушки увидеть

Смущенье и любовь.

Любовная зараза —

Недаром у меня

Заходит ум за разум

При увяданьи дня.

Но от нее я просто

Шагну через порог,

Чтобы рассыпать поступь

По зелени дорог.

1926

«Под равнодушный шепот…»

Под равнодушный шепот

Старушечьей тоски

Ты будешь дома штопать

Дешевые носки.

И кошка пялит зенки

На ленточку косы,

И тикают на стенке

Жестяные часы.

И лампа керосином

Доверху налита.

По вечерам, по синим

Ушли твои лета.

И вянет новый веник,

Опять пусты леса,

Для матери и денег

Забытая краса.

А милый не дивится,

Уже давно одна.

Ты — старая девица

И замуж негодна.

Болят худые пальцы,

И дума об одном, —

Что вот седые зайцы

Гуляют под окном.

Постылые иголки,

А за стеной зовут,

Хохочут комсомолки,

Хохочут и живут.

И материнский шепот…

Уйти бы от тоски, —

Но снова будешь штопать

Дешевые носки.

1926

В НАШЕЙ ВОЛОСТИ

По ночам в нашей волости тихо,

Незнакомы полям голоса,

И по синему насту волчиха

Убегает в седые леса.

По полям, по лесам, по болотам

Мы поедем к родному селу.

Пахнет холодом, сеном и потом

Мой овчинный дорожный тулуп.

Скоро лошади в мыле и пене,

Старый дом, принесут до тебя.

Наша мать приготовит пельмени

И немного поплачет любя.

Голова от зимы поседела,

Молодая моя голова.

Но спешит с озорных посиделок

И в сенцах колобродит братва.

Вот и радость опять на пороге —

У гармошки и трели и звон;

Хорошо обжигает с дороги

Горьковатый первач-самогон.

Только мать поглядит огорченно,

Перекрестит меня у дверей.

Я пойду посмотреть на девчонок

И с одною уйду поскорей.

Синева…

И от края до края

По дорогам гуляет луна…

Эх ты, волость моя дорогая

И дорожная чашка вина!..

<1927>

«Засыпает молча ива…»

Люблю грозу в начале мая…

Тютчев

Засыпает молча ива.

Тишина

И сон кругом…

Ночь, пьяна и молчалива,

Постучалась под окном.

Подремли, моя тревога,

Мы с тобою подождем,

Наша мягкая дорога

Загуляла под дождем.

Надо мной звереют тучи…

Старикашкой прихромав,

Говорит со мною Тютчев

О грозе и о громах.

И меня покуда помнят,

А когда уйдет гроза,

В темноте сеней и комнат

Зацветут ее глаза.

Запоет и захохочет

Эта девушка — и вот…

Но гроза ушла,

И кочет

Утро белое зовет.

Тяжела моя тревога

О ненужных чудаках —

Позабытая дорога,

Не примятая никак.

И пойму,

Что я наивен.

Темнота —

Тебе конец,

И опять поет на иве

Замечательный синец.

<1927>

ОЛЬХА

Очень я люблю

И маму и поляну,

Звезды над водою по рублю.

Поискал бы лучше, да не стану —

Очень я люблю.

Потому не петь иные песни,

Без любви, в душе окоченев, —

Может быть,

На этом самом месте

Девке полюбился печенег.

Отлюбила девушка лесная,

Печенега полоня…

Умерла давно-давно, не зная

О глазах нерусских у меня.

Только я по улицам тоскую,

Старику бы не скучать так — старику…

Не сыскать мне девушку такую,

Вот такую —

На моем веку!

Запевай от этого, от горя,

Полуночная птица соловей,

Все края от моря и до моря

Трелью расцарапанной обвей,

Чтобы я без пива и без меда…

Чтобы замутило по краям…

Привела бы непогодка-непогода

На поляну, к молодым ручьям,

Где калина да ольха-елоха

Не боится бури и грозы,

Чтобы было на душе неплохо,

Может быть, в последние разы.

Проходи, косой весенний дождик,

Поливай по тропке полевой.

И не буду я, тоскуя, позже

О деревья биться головой.

Только буду, молодой и грубый,

И заботливый, как наша мать,

Целовать калину, будто в губы,

И ольху любовно обнимать.

. . . .

И еще хочу прибавить только

К моему пропетому стиху,

Что порою называю — Ольга —

Розовую, свежую ольху.

<1927>

«Айда, голубарь…»

Айда, голубарь,

пошевеливай, трогай,

Бродяга, — мой конь вороной!

Все люди —

как люди,

поедут дорогой,

А мы пронесем стороной.

Чтобы мать не любить

и красавицу тоже,

Мы, нашу судьбу не кляня,

Себя понесем,

словно нету дороже

На свете меня и коня.

Зеленые звезды,

любимое небо!

Озера, леса, хутора!

Не я ли у вас

будто был и не был

Вчера и позавчера.

Не я ли прошел —

не берег, не лелеял?

Не я ли махнул рукой

На то, что зари не нашел алее?

На то, что девчат не нашел милее?

И волости — вот такой —

А нынче почудилось:

конь, бездорожье,

Бревенчатый дом на реку, —

И нет ничего,

и не сыщешь дороже

Такому, как я, — дураку…

1927

НОЧЬ КОМБАТА

Знакомые дни отцвели,

Опали в дыму под Варшавой,

И нынче твои костыли

Гремят по панели шершавой.

Но часто — неделю подряд,

Для памяти не старея,

С тобою, товарищ комбат,

По-дружески говорят

Угрюмые батареи.

Товарищ и сумрачный друг,

Пожалуй, ты мне не ровесник,

А ночь молодая вокруг

Поет задушевные песни.

Взошла высоко на карниз,

Издавна мила и знакома,

Опять завела, как горнист,

О первом приказе наркома.

И снова горячая дрожь,

Хоть пулей навеки испорчен,

Но ты портупею берешь

И Красного Знамени орден

И ночью готов на парад,

От радости плакать не смея.

Безногий товарищ комбат,

Почетный красноармеец,

Ты видишь:

Проходят войска

К размытым и черным окопам,

И пуля поет у виска

На Волге и под Перекопом.

Земляк и приятель погиб.

Ты видишь ночною порою

Худые его сапоги,

Штаны с незашитой дырою.

Но ты, уцелев, на парад

Готов, улыбаться не смея,

Безногий товарищ комбат,

Почетный красноармеец.

А ночь у окна напролет

Высокую ноту берет,

Трубит у заснувшего дома

Про восемнадцатый год,

О первом приказе наркома.

1927

СТАРИНА

Скажи, умиляясь, про них,

Про ангелов маленьких, набожно,

Приди, старину сохранив,

Старушка седая, бабушка…

Мне тяжко…

Грохочет проспект,

Всю душу и думки все вымуча.

Приди и скажи нараспев

Про страшного Змея-Горыныча,

Фата и девический стыд,

И ночка, весенняя ночь моя…

Опять полонянка не спит,

Не девка, а ягода сочная.

Старинный у дедов закон, —

Какая от этого выгода?

Все девки растут под замком,

И нет им потайного выхода.

Эг-гей!

Да моя старина, —

Тяжелая участь подарена, —

Встают на Руси терема,

И топают кони татарина.

Мне душно,

Окно отвори,

Старушка родимая, бабушка,

Приди, шепелявь, говори,

Что ты по-бывалому набожна,

Что нынче и честь нипочем,

И вера упала, как яблоко.

Ты дочку английским ключом

Замкнула надежно и наглухо.

Упрямый у дедов закон, —

Какая от этого выгода?

Все девки растут под замком,

И нет им потайного выхода…

Но вот под хрипенье и дрожь

Твоя надвигается очередь.

Ты, бабушка, скоро умрешь,

Скорее, чем бойкие дочери.

И песня иначе горда,

И дни прогрохочут, не зная вас,

Полон,

Золотая Орда,

Былины про Ваську Буслаева.

1927

НА КЕРЖЕНЦЕ

Мы идем.

И рука в руке,

И шумит молодая смородина.

Мы на Керженце, на реке,

Где моя непонятная родина,

Где растут вековые леса,

Где гуляют и лось и лиса

И на каждой лесной версте,

У любого кержачьего скита

Русь, распятая на кресте,

На старинном,

На медном прибита.

Девки черные молятся здесь,

Старики умирают за делом

И не любят, что тракторы есть —

Жеребцы с металлическим телом.

Эта русская старина,

Вся замшённая, как стена,

Где водою сморена смородина,

Где реке незабвенность дана, —

Там корежит медведя она,

Желтобородая родина,

Там медведя корежит медведь.

Замолчи!

Нам про это не петь.

1927

ЛИРИЧЕСКИЕ СТРОКИ

Моя девчонка верная,

Ты вновь невесела,

И вновь твоя губерния

В снега занесена.

Опять заплакало в трубе

И стонет у окна, —

Метель, метель идет к тебе,

А ночь — темным-темна.

В лесу часами этими

Неслышные шаги, —

С волчатами, с медведями

Играют лешаки,

Дерутся, бьют копытами,

Одежду положа,

И песнями забытыми

Всю волость полошат.

И ты заплачешь в три ручья,

Глаза свои слепя, —

Ведь ты совсем-совсем ничья,

И я забыл тебя.

Сижу на пятом этаже,

И всё мое добро —

Табак, коробочки ТЭЖЭ

И мягкое перо —

Перо в кавказском серебре.

И вечер за окном,

Кричит татарин на дворе:

— Шурум-бурум берем…

Я не продам перо, но вот

Спасение мое:

Он эти строки заберет,

Как всякое старье.

1927

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО

На санных путях,

овчинами хлопая,

Ударили заморозки.

Зима.

Вьюжит метель.

Тяжелые хлопья

Во первых строках моего письма.

А в нашей губернии лешие по лесу

Снова хохочут,

еле дыша,

И яблони светят,

И шелк по поясу,

И нет ничего хорошей камыша.

И снова девчонка

сварила варенье.

И плачет девчонка,

девчонка в бреду,

Опять перечитывая стихотворенье

О том, что я —

никогда не приду.

И старую с_о_сну скребут медвежата —

Мохнатые звери.

Мне душно сейчас,

Последняя песня тоскою зажата,

И высохло слово,

на свет просочась.

И нет у меня

никакого решенья.

Поют комсомолки на том берегу,

Где кабель

высокого напряженья

Тяжелой струей ударяет в реку.

Парнишка, наверное, этот,

глотая

Горячую копоть,

не сходит с ума,

Покуда вьюга

звенит золотая

Во первых строках моего письма.

Какую найду небывалую пользу,

Опять вспоминая,

еле дыша,

Что в нашей губернии

лешие по лесу

И нет ничего хорошей камыша?

И девушка,

что наварила варенья

В исключительно плодородном году,

Вздохнет от печального стихотворенья

И снова поверит, что я не приду.

И плачет, и плачет, платок вышивая,

Травинку спеша пережевывая…

И жизнь твоя — песенка неживая,

Темная,

камышовая.

1927

ЦЫГАНКИ

Не стоит десятки годов спустя

Словами себя опоганить,

Что снова цыганки

Грегочут, свистят

И топают сапогами.

Поют и запляшут —

Гуляет нога,

Ломая зеленые стебли…

И я вспоминаю

Шатры

И луга,

Повозки цыганок и степи…

Держите меня…

Это всё не пустяк…

Держите…

Спросите —

куда я?

Но снова и гикают, и свистят,

И врут про меня, гадая…

Среди обыденных людских племен

В Самаре, в Москве, в Ярославле

Я буду богат, —

И я буду умен,

И буду навеки прославлен…

Прекрасная радость

И ласковый стыд, —

Как жить хорошо на свете!..

Гадалка, прости,

Мы не очень просты,

И мы не зеленые дети.

А наше житье —

Не обед, не кровать, —

К чему мне такие враки?

Я часто от голода околевать

Учился у нашей собаки.

Напрасно, цыганка, трясешь головой.

А завтра…

Айда спозаранок…

Я уйду с толпой цыганок

За кибиткой кочевой.

Погуляем мы на свете,

Молодая егоза,

Поглядим, как звезды светят

И восточные глаза.

Чтобы пели,

Чтобы пили, —

На поляне визг, —

Под гитару бы любили

На поляне вдрызг,

И подковками звеня,

Не ушла бы от меня…

Вы знаете?

Это теперь — пустяк,

Но чудятся тройки и санки,

Отчаянно гикают и свистят,

И любят меня цыганки.

<1928>

МУЗЕЙ ВОЙНЫ

Вот послушай меня, отцовская

сила, сивая борода.

Золотая,

синяя,

Азовская,

завывала, ревела орда.

Лошадей задирая, как волки,

батыри у Батыя на зов

у верховья ударили Волги,

налетая от сильных низов.

Татарин,

конечно,

верн_а_ твоя

обожженная стрела,

лепетала она, пернатая,

неминуемая была.

Игого,

лошадиное иго —

только пепел шипел на кустах,

скрежетала литая верига

у боярина на костях.

Но уже запирая терем

и кончая татарскую дань,

царь Иван Васильевич зверем

наказал

наступать

на Казань.

Вот послушай, отцовская сила,

сивая твоя борода,

как метелями заносило

все шляхетские города.

Голытьбою,

нелепой гульбою,

матка бозка и пан_о_ве,

с ним бедовати —

с Тарасом Бульбою —

восемь весен

и восемь зим.

И колотят копытами в поле,

городишки разносят в куски,

вот высоких насилуют полек,

вырезая ножами соски.

Но такому налету не рады,

отбивают у вас казаки,

визжат веселые сынки,

и, как барышник, звонок, рыж,

поет по кошелям барыш.

А водка хлещет четвертями,

коньяк багровый полведра,

и черти с длинными когтями

ревут и прыгают с утра.

На пьяной ярмарке,

на пышной —

хвастун,

бахвал,

кудрями рыж —

за всё,

за барышню барышник,

конечно, отдает барыш.

И улетает с табунами,

хвостами плещут табуны

над сосунками,

над полями,

над появлением луны.

Так не зачти же мне в обиду,

что распрощался я с тобой,

что упустил тебя из виду,

кулак,

барышник,

конобой.

И где теперь твои стоянки,

магарычи,

со свистом клич?

И на какой такой гулянке

тебя ударил паралич?

Ты отошел в сырую землю,

глаза свои закрыл навек,

и я тебя

как сон приемлю —

ты умер.

Старый человек.

<1928>

«Похваляясь любовью недолгой…»

Похваляясь любовью недолгой,

растопыривши крылышки в ряд,

по ночам, застывая над Волгой,

соловьи запевают не в лад.

Соловьи, над рекой тараторя,

разлетаясь по сторонам,

города до Каспийского моря

называют по именам.

Ни за что пропадает кустарь в них,

ложки делает, пьет вино.

Перебитый в суставах кустарник

ночью рушится на окно.

Звезды падают с ребер карнизов,

а за городом, вдалеке, —

тошнотворный черемухи вызов,

весла шлепают на реке.

Я опять повстречаю ровно

в десять вечера руки твои.

Про тебя, Александра Петровна,

заливают вовсю соловьи.

Ты опустишь тяжелые веки,

пропотевшая,

тяжко дыша…

Погляди —

мелководные реки

машут перьями камыша.

Александра Петровна,

послушай, —

эта ночь доведет до беды,

придавившая мутною тушей

наши крошечные сады.

Двинут в берег огромные бревна

с грозной песней плотовщики.

Я умру, Александра Петровна,

у твоей побледневшей щеки.

. . . .

Но ни песен, ни славы, ни горя,

только плотная ходит вода,

и стоят до Каспийского моря,

засыпая вовсю, города.

Февраль 1929

НАЧАЛО ЗИМЫ

Довольно.

Гремучие сосны летят,

метель нависает, как пена,

сохатые ходят,

рогами стучат,

в тяжелом снегу по колено.

Опять по курятникам лазит хорек,

копытом забита дорога,

седые зайчихи идут поперек

восточного, дальнего лога.

Оббитой рябины

последняя гроздь,

последние звери —

широкая кость,

высоких рогов золотые концы,

декабрьских метелей заносы,

шальные щеглы,

голубые синцы,

девчонок отжатые косы…

Поутру затишье,

и снег лиловатый

мое окружает жилье,

и я прочищаю бензином и ватой

центрального боя ружье.

1929

ЛЕС

Деревья, кустарника пропасть,

болотная прорва, овраг…

Ты чувствуешь —

горе и робость

тебя окружают…

и мрак.

Ходов не давая пронырам,

у самой качаясь луны,

сосновые лапы над миром,

как сабли, занесены.

Рыдают мохнатые совы,

а сосны поют о другом —

бок о бок стучат, как засовы,

тебя запирая кругом.

Тебе, проходимец, судьбою,

дорогой — болота одни;

теперь над тобой, под тобою

гадюки, гнилье, западни.

Потом, на глазах вырастая,

лобастая волчья башка,

лохматая, целая стая

охотится исподтишка.

И старая туша, как туча,

как бурей отбитый карниз,

ломая огромные сучья,

медведь обрывается вниз.

Ни выхода нет, ни просвета,

и только в шерсти и зубах

погибель тяжелая эта

идет на тебя на дыбах.

Деревья клубятся клубами —

ни сна,

ни пути,

ни красы,

и ты на зверье над зубами

свои поднимаешь усы.

Ты видишь прижатые уши,

свинячьего глаза свинец,

шатанье слежавшейся туши,

обсосанной лапы конец.

Последние два шага,

последние два шага…

И грудь перехвачена жаждой,

и гнилостный ветер везде,

и старые сосны —

над каждой

по страшной пылает звезде.

1929

ЛЕСНОЙ ПОЖАР

Июлю месяцу не впервой

давить меня тяжелой пятой,

ловить меня, окружая травой,

томить меня духотой.

Я вижу, как лопнула кожура

багровых овощей, —

на черное небо пошла жара,

ломая уклад вещей.

Я задыхаюсь в час ночной

и воду пью спеша,

луна — как белый надо мной

каленый край ковша.

Я по утрам ищу… увы…

подножный корм коню —

звон кругом

от лезвий травы,

высохшей на корню.

И вот

начинает течь смола,

обваривая мух,

по ночам выходит из-за угла

истлевшей падали дух.

В конце концов

половина зари

отваливается, дрожа,

болото кипит —

на нем пузыри,

вонючая липкая ржа, —

и лес загорается.

Дует на юг,

поглубже в лес ветерок,

дубам и осинам

приходит каюк —

трескучей погибели срок.

Вставай,

поднимайся тогда,

ветлугай,

с водою иди на огонь,

туши его,

задуши,

напугай,

гони дымок и вонь.

Копай топорами широкие рвы,

траву губи на корню,

чтобы нельзя по клочьям травы

дальше лететь огню.

Чтобы между сосновых корней

с повадкой лесного клеща

маленькое семейство огней

не распухало, треща.

Вставай,

поднимайся —

и я за тобой,

последний леса жилец,

иду вперед с опаленной губой

и падаю наконец.

Огонь проходит сквозь меня.

Я лег на пути огня,

и падает на голову головня,

смердя,

клокоча

и звеня.

Вот так прожить

и так умереть,

истлеть, рассыпаясь в прах,

золою лежать

и только шипеть,

пропеть не имея прав.

И новые сосны взойдут надо мной,

взметнут свою красу,

я тлею и знаю —

всегда под сосной,

всегда живу в лесу.

1929

ДЕД

Что же в нем такого —

в рваном и нищем?

На подбородке — волос кусты,

от подбородка разит винищем,

кислыми щами

на полверсты.

В животе раздолье —

холодно и пусто,

как большая осень

яровых полей…

Нынче — капуста,

завтра — капуста,

послезавтра — тех же щей

да пожиже влей.

В результате липнет тоска, как зараза,

плачем детей

и мольбою жены,

на прикрытье бедности

деда Тараса

господом богом

посланы штаны.

У людей, как у людей, —

летом тянет жилы

русский, несуразный, дикий труд,

чтобы зимою со спокоем жили —

с печки на полати, обычный маршрут.

Только дед от бедности

ходит — руки за спину,

смотрит на соседей:

чай да сахар,

хлеб да квас… —

морду синеватую, тяжелую, заспанную

морду выставляя напоказ.

Он идет по первому порядку деревни —

на дорогу ссыпано золото осин.

— Где мои соседи?

— В поле, на дворе они,

Якова Корнилова разнесчастный сын.

И тебе навстречу,

жирами распарена,

по первому порядку своих деревень

выплывает туша розовая барина —

цепка золотая по жилету, как ремень.

Он глядит зелеными зернышками мака,

он бормочет — барин — раздувая нос:

— Здравствуй, нерадивая собака,

пес…

Это злобу внука,

ненависть волчью

дед поднимает в моей крови,

на пустом животе ползая за сволочью:

— Божескую милость собаке яви…

Я ее, густую, страшной песней вылью

на поля тяжелые,

в черный хлеб и квас,

чтобы встал с колен он,

весь покрытый пылью,

нерадивый дед мой —

Корнилов Тарас.

1930

КАЧКА НА КАСПИЙСКОМ МОРЕ

За кормою вода густая —

солона она, зелена,

неожиданно вырастая,

на дыбы поднялась она,

и, качаясь, идут валы

от Баку

до Махачкалы.

Мы теперь не поем, не спорим —

мы водою увлечены;

ходят волны Каспийским морем

небывалой величины.

А потом —

затихают воды —

ночь каспийская,

мертвая зыбь;

знаменуя красу природы,

звезды высыпали, как сыпь;

от Махачкалы

до Баку

луны плавают на боку.

Я стою себе, успокоясь,

я насмешливо щурю глаз —

мне Каспийское море по пояс,

нипочем…

Уверяю вас.

Нас не так на земле качало,

нас мотало кругом во мгле —

качка в море берет начало,

а бесчинствует на земле.

Нас качало в казачьих седлах,

только стыла по жилам кровь,

мы любили девчонок подлых —

нас укачивала любовь.

Водка, что ли, еще?

И водка —

спирт горячий,

зеленый,

злой;

нас качало в пирушках вот как —

с боку на бок

и с ног долой…

Только звезды летят картечью,

говорят мне:

— Иди, усни…

Дом, качаясь, идет навстречу,

сам качаешься, черт возьми…

Стынет соль

девятого пота

на протравленной коже спины,

и качает меня работа

лучше спирта

и лучше войны.

Что мне море?

Какое дело —

мне до этой

зеленой беды?

Соль тяжелого, сбитого тела

солонее морской воды.

Что мне (спрашиваю я), если

наши зубы,

как пена, белы —

и качаются наши песни

от Баку

до Махачкалы.

1930

Каспийское море — Волга

РЕЗЮМЕ

(Из цикла путевых стихов

«Апшеронский полуостров»)

Из Баку уезжая,

припомню, что видел

я — поклонник работы,

войны и огня.

В храме огнепоклонников

огненный идол

почему-то

не интересует меня.

Ну — разводят огонь,

бьют башкою о камень,

и восходит огонь

кверху,

дымен, рогат.

— Нет! — кричу про другой,

что приподнят руками

и плечами

бакинских ударных бригад.

Не царица Тамара,

поющая в замке,

а тюрчанки, встающие

в общий ранжир.

Я узнаю повсюду их

по хорошей осанке,

по тому, как синеют

откинутые паранджи.

И, тоску отметая,

заикнешься, товарищи, разве

про усталость, про то,

что работа не по плечам?

Черта с два!

Это входит Баку в Закавказье,

в Закавказье, отбитое у англичан.

1930–1931

ПУЛЕМЕТЧИКИ

1

Багрового солнца над нами шары,

под нами стоит лебеда,

в кожухе, мутная от жары,

перевернулась вода.

Надвое мир разделяет щит,

ленты — одна за другой…

Пуля стонет,

пуля трещит,

пуля пошла дугой.

Снова во вражеские ряды

пуля идет, рыча, —

если не будет у нас воды,

воду заменит моча.

Булькая, прыгая и звеня,

бей, пулемет, пока —

вся кавалерия на ко-ня…

Пехота уже у штыка.

Все попадания наши верны

в сумрак, в позор земной —

красное знамя моей страны

плавает надо мной.

Нашу разрезать хотят страну,

высосать всю до дна —

сохнет, затоптанная, она —

сердце мое в плену.

В наши леса идет напролом

лезвие топора —

колониальных дел мастера

двигают топором.

Желтый сапог оккупанта тяжел,

шаг непомерно быстр,

синь подбородок,

зуб — желт,

штык,

револьвер,

хлыст…

2

Слушай, Англия,

Франция,

слушай,

нам не надо вашей земли,

но сегодня

(на всякий случай)

припасли мы команду:

— Пли…

И в краях, зеленых, отчих,

посмотрев вперед,

заправляет пулеметчик

ленту в пулемет.

Снова жилы у нас распухли,

снова ядрами кулаки —

если вы на Союз Республик

ваши двигаете полки.

Переломаны ваши древки,

все останутся гнить в пыли —

не получите нашей нефти,

нашей жирной и потной земли.

Есть еще запрещенная зона —

наши фабрики,

наш покой…

Наземь выплеснете знамена

вашей собственною рукой.

3

Солнце висит,

стучит лебеда —

кончена песня моя:

в кожухе не пересохла вода,

ленты лежит змея.

И в краях зеленых, отчих,

посмотрев вперед,

заправляет пулеметчик

ленту в пулемет.

<1931>

РАССКАЗ МОЕГО ТОВАРИЩА

1

Выхожу на улицу —

рваною тучей,

лиловатым небом,

комьями огня,

наказаньем-скукою

и звездой падучей

встретила полночная

природа меня.

Поднял воротник,

надвинул на лоб кепи,

папиросу в зубы —

шагаю, пою…

Вижу —

развалились голубые степи,

конница в засаде,

пехота в бою.

Командира роты

разрывает к черту,

пронимает стужей,

а жары — пуды.

Моему коню

слепая пуля в морду,

падают подносчики

патронов и воды.

Милая мама,

горячее дело.

Чувствую —

застукают меня на этот раз:

рухну я, порубан,

вытяну тело,

выкачу тяжелый

полированный глаз.

Пусть меня покончат —

главная обида,

что, сопровождаемые

жирной луной,

сохлые звезды

ужасного вида

тоже, как шрапнели,

рвутся надо мной.

И темнеет сразу —

только их и видели —

в темноте кудрявые

чахнут ковыли,

щелкают кузнечики,

где-то победители,

как подругу, под руку

песню повели.

2

Вот жарища адова,

жарь, моя,

Красная…

Ать, два…

Армия.

Пулеметчики-чики,

бомбометчики-чики,

все молодчики-чики

начеку.

Всыпали, как ангелу,

господину Врангелю,

выдали полпорции

Колчаку.

Потихоньку в уголки

смылись белые полки,

генералы-сволочи

лязгают по-волчьи.

А кругом по округу

стон стоит —

мы идем по окрику:

— …Стой…

— …Свои…

И подохли, уськая

(песенке привал),

армия французская,

русский генерал.

Как победа близкая,

власть советская —

русская,

английская

и немецкая.

Вот жарища адова,

жарь, моя,

Красная…

Ать, два…

Армия.

3

Засыхает песня,

кровоточит рана,

червячки слюнявые

в провале синих щек;

что ни говорите,

умираю рано,

жить бы да жить бы,

еще бы…

еще…

Так и выжил.

Госпиталь,

койка,

сестра…

— В душу, в бога, в господа, —

тишина — остра.

Там за занавескою

спрятали от нас

нашу власть советскую —

боевой приказ.

Где же это видано

такое житье,

чтобы было выдано

мне мое ружье.

Дорогие…

Ох, пора —

душит меня,

убирайте доктора,

подавай коня…

Занавеска белая,

и сестра маячит,

червячки качаются,

строятся в ряды —

краем уха слышу:

— Ничего не значит,

успокойся, парень,

выпей воды…

4

Вынес огнестрельную,

рваную одну —

голова лохматая

стянута швом,

все воспоминания

уходят ко дну,

всякая боль

заживет на живом.

Выхожу на улицу —

кости стучат,

сердце качается,

мир в кулаке,

зубы — как собрание

рыжих волчат,

мышцы — как мыши

бегают в руке.

Так что не напрасно

бился я и жил я —

широкая рука моя ряба,

жилы, набитые кровью,

сухожилья,

так что наша жизнь —

есть борьба.

<1931>

«Снова звезды пылают и кружатся…»

Снова звезды пылают и кружатся,

ходят сосны, сопя и трубя,

закрывая глаза от ужаса,

я обманываю себя.

Милый тесть мой,

Иван Иваныч,

берегите мою жену,

я опять пропадаю на ночь,

словно камень иду ко дну.

Прямо падаем все от хохота,

ничего не понять спьяна —

это домики,

это Охта,

это правая сторона.

Боком,

гоголем,

чертом старым —

наши песенки об одном, —

разумеется, по гитарам

ходят рученьки ходуном.

Сукин сын,

молодой безобразник,

дует в бубен,

а бубен — день…

Нынче праздник,

и завтра праздник,

только будет и буден день.

Только вспомню, как пел, бывало,

под Самарою,

под Москвой —

чертов баловень,

запевало,

в доску парень, ребята, свой.

Задушевная песня-премия

легче ветра и ковыля,

день за днем золотое время

пролетает шаля-валя.

— Купите бублики,

гоните рублики, —

песня аховая течет,

и в конце концов от республики

мы получим особый счет.

А по счету тому огулом

по заслугам и по делам

нашу жизнь назовут прогулом

с безобразием пополам.

Скажет прямо республика:

— Слушай,

слушай дело, заткнись, не рычи, —

враг на нас повалился тушей,

вы же пьянствуете, трепачи.

Пота с кровью соленый привкус

липнет, тело мое грызя…

И отвесит потом по загривку

нам раз_а_

и еще раз_а_.

Всё припомнит — растрату крови,

силы, молодости густой,

переплеты кабацкой кровли

и станков заржавелый простой.

Покачнемся и скажем:

— Что ж это

и к чему же такое всё,

неужели исхожено, прожито

понапрасну, ни то ни сё?

Ни ответа,

ни теплой варежки,

чтобы руку пожала нам,

отвернутся от нас товарищи

и посмотрят по сторонам.

Да жена постареет за ночь,

может, за две — не за одну.

Милый тесть мой,

Иван Иваныч,

не сберег ты

мою жену.

<1931>

СМЕРТЬ

Может быть,

а может быть — не может,

может, я живу последний день,

весь недолгий век мой — выжат, прожит,

впереди тоска и дребедень.

Шляпа,

шлепанцы,

табак турецкий,

никуда не годная жена,

ночью — звезды,

утром — ветер резкий,

днем и ночью — сон и тишина.

К чаю — масло,

и компот к обеду,

— Спать, папаша!? вечером кричат…

Буду жить, как подобает деду,

на коленях пестовать внучат.

День за днем,

и день придет, который

всё прикончит — и еду и сны;

дальше — панихида, крематорий —

все мои товарищи грустны.

И они ногою на погосте

ходят с палочками, дребезжат,

и мундштук во рту слоновой кости

деснами лиловыми зажат.

За окном — по капле, по листочку

жизнь свою наращивает сад;

все до дна знакомо — точка в точку,

как и год и два тому назад.

День за днем —

и вот ударят грозы,

как тоска ударила в меня,

подрезая начисто березы

голубыми струйками огня.

И летят надломанные сучья,

свернутая в трубочку кора,

и опять захлопнута до случая

неба окаянная дыра.

Но нелепо повторять дословно

старый аналогии прием,

мы в конце, тяжелые как бревна,

над своею гибелью встаем.

Мы стоим стеною — деревами,

наши песни, фабрики, дела,

и нефтепроводами и рвами

нефть ли, кровь ли наша потекла.

Если старости

пройдемся краем,

дребезжа и проживая зря,

и поймем, что — амба — умираем,

пулеметчики и слесаря.

Скажем:

— Всё же молодостью лучшая

и непревзойденная была

наша слава,

наша Революция,

в наши воплощенная дела.

<1931>

ПОДРУГА

Я и вправо и влево кинусь,

я и так, я и сяк, но, любя,

отмечая и плюс и минус,

не могу обойти тебя.

Ты приходишь, моя забота

примечательная, ко мне,

с Металлического завода,

что на Выборгской стороне.

Ты влетаешь сплошною бурею,

песня вкатывает, звеня,

восемнадцатилетней дурью

пахнет в комнате у меня.

От напасти такой помилуй —

что за девочка: бровь дугой,

руки — крюки,

зовут Людмилой,

разумеется — дорогой.

Я от Волги свое до Волхова

по булыжникам на боку,

под налетами ветра колкого,

сердце волоком волоку.

Я любую повадку девичью

к своему притяну суду,

если надо, поставлю с мелочью

и с дешевкой в одном ряду.

Если девочка скажет:

— Боренька,

обожаю тебя… (смешок)

и тебя умоляю — скоренько

сочини про меня стишок,

опиши молодую жизнь мою,

извиняюсь…

Тогда, гляди,

откачу, околпачу, высмею,

разыграю на все лады.

Отметайся с возможной силой,

поживей шевели ногой…

Но не тот разговор с Людмилой,

тут совсем разговор другой…

Если снова

лиловый, ровный,

ядовитый нахлынет мрак —

по Москве,

Ленинграду

огромной,

тяжкой бомбой бабахнет враг…

Примет бедная Белоруссия

стратегические бои…

Выйду я,

а со мною русая

и товарищи все мои.

Снова панскую спесь павлинью

потревожим, сомнем, согнем,

на смертельную первую линию

встанем первые под огнем.

Так как молоды,

будем здорово

задаваться,

давить фасон,

с нами наших товарищей прорва,

парабеллум и смит-вессон.

Может быть,

погуляю мало с ним, —

всем товарищам и тебе

я предсмертным хрипеньем жалостным

заявлю о своей судьбе.

Рухну наземь —

и роща липовая

закачается, как кольцо…

И в последний,

дрожа и всхлипывая,

погляжу на твое лицо.

1931

ПИСЬМО НА ТОТ СВЕТ

Вы ушли, как говорится, в мир иной…

В. В. Маяковский

1

Локти в стороны, боком, натужась,

задыхаясь от гонора, вы

пробивались сквозь тихий ужас

бестолковой любви и жратвы.

Било горем, тоской глушило

и с годами несло на слом,

но под кожей крест-накрест жила

вас вязала морским узлом.

Люди падали наземь от хохота,

от метафор не в бровь, а в глаз,

и огромная желтая кофта —

ваше знамя — покрыла вас.

Сволочь разную гробивший заживо,

вы летели — ваш тяжек след,

но вначале для знамени вашего

вы не тот подобрали цвет.

После той смехотворной кофты

поднимаете к небу вы

знамя Нарвской заставы и Охты,

знамя Сормова И Москвы.

И, покрытая вашим голосом,

громыхая, дымя, пыля,

под заводами и под колосом

молодая встает земля.

2

Как на белогвардейца — разом,

без осечки,

без «руки вверх»,

вы на сердце свое, на разум

поднимаете револьвер.

И подводной скалою быта

нам на долгое горе, на зло,

к черту, вдребезги вся разбита

ваша лодка и ваше весло.

И отходите в потусторонний,

вы на тот отбываете свет —

провожает вас грай вороний,

желтоватого знамени цвет.

Но с открытыми головами

мы стоим —

костенеет рука,

опускаются также над вами

и багровые наши шелка.

Мы читаем прощальную грамоту,

глушим злобу мы в сердце своем,

дезертиру и эмигранту

почесть страшную воздаем.

Он лежит, разодет и вымыт,

оркестровый встает тарарам…

Жаль, что мертвые сраму не имут,

что не имет он собственный срам.

3

Время для разговоров косвенных,

и они не мешают порой:

вот приходит ваш бедный родственник

за наследством — французский король.

Вот, легонечко взятый в розги,

в переделку — то в жар, то в лед

исторический барин <…>

крокодиловы слезы льет.

До чего нечисты и лживы —

рвет с души

и воротит всего —

что поделать?

А были бы живы,

почесали б того и сего…

Кем на то разрешение выдано?

Я надеюсь, что видно вам,

и с того даже света видно

этот — вам посвященный — срам.

Но с открытыми головами

мы стоим —

костенеет рука,

опускаются навзничь над вами

все багровые наши шелка.

Тишь почетного караула

выразительна и строга —

так молчат вороненые дула,

обращенные на врага.

И прощаясь и провожая

вас во веки веков на покой,

к небу поднята слава большая —

ваша слава —

нашей рукой.

<1931>

СЛОВО ПО ДОКЛАДУ ВИСС. САЯНОВА

О ПОЭЗИИ НА ПЛЕНУМЕ ЛАПП

. . . .

Теперь по докладу Саянова

позвольте мне слово иметь.

Заслушав ученый доклад, констатирую:

была канонада,

была похвала,

докладчик орудовал острой сатирою,

и лирика тоже в докладе была.

Но выслушай, Витя,

невольный наказ мой,

недаром я проповедь слушал твою,

не знаю — зачем заниматься ужасной

стрельбою из пушки по соловью?

Рыдать, задыхаться:

товарищи, ратуй,

зажевано слово…

И, еле дыша,

сие подтверждая — с поличной цитатой

арканить на месте пииту — Фиша.

_Последнее дело_ —

любитель и даже

изобразитель природы земной,

я вижу болото —

и в этом пейзаже

забавные вещи передо мной.

Там в маленькой келье молчальник ютится

слагает стихи, от натуги сопя,

там квакает утка — чванливая птица,

не понимая сама себя.

Гуляет собачка —

у этой собачки

стихоплетений распухшие пачки,

где визг

как девиз,

и повсюду известны

собачкина кличка, порода, цена,

«литературные манифесты»,

где визг,

что поэзия — это она.

Так это же смех —

обалдеют и ринутся

нормальные люди к защелкам дверей,

но только бы прочь от такого зверинца —

от рыб и от птиц, от собачек скорей.

Другое болото —

героями Плевны

по ровным,

огромным,

газетным листам

пасутся стадами левые Левины,

лавируют правые Друзины там,

трясутся, лепечут: да я не я… я не я…

ведь это не мой кругозор, горизонт…

Скучает Горелов, прося подаяния

на погорелое место — Литфронт?.

И киснет критическое молоко в них,

но что же другого им делать троим?

Вот разве маниакальный полковник

их

поведет

за конем

своим.

А нам наплевать —

неприятен, рекламен

кому-то угодный критический вой,

и я — если мне позволяет регламент —

продолжу мон_о_лог растрепанный свой.

Мы подняли руки в погоне за словом,

мы пишем о самых различных вещах,

о сумрачных предках,

о небе лиловом,

о белых,

зеленых

и синих прыщах,

о славных парнишках, —

и девочкой грустной

закончим лирическую дребедень,

а пар «чаепитий», тяжелый и вкусный,

стоит, закрывая сегодняшний день.

Обычный позор стихотворного блуда —

на первое — выучка,

звон,

акварель,

и вот преподносим читателю блюдо —

военный пейзажик a la натурель.

А в это время заживо

гниющего с башки

белогвардейца каждого

зовут:

руби и жги.

Последнее коленце им

выкинуть пора,

над планом интервенции

сидят профессора.

Стоит куском предания,

синонимом беды,

Британия,

Британия,

владычица воды.

Позолота панциря,

бокальчик вина —

Франция,

Франция —

Пуанкаре-Война.

И ты проморгаешь войну,

проворонишь

ее —

на лирическом греясь боку,

и вот —

налетают уже на Воронеж,

на Ленинград,

на Москву,

на Баку.

Но наше зло не клонится,

не прячется впотьмах,

и наших песен конница

идет на полный мах.

Рифм стальные лезвия

свистят:

«Войне — война», —

чтоб о нас впоследствии

вспомнили сполна.

. . . .

Сегодня ж — в бездействии рифмы мои,

и ржавчиной слово затронуто,

гляди — за рекой не смолкают бои

чугунолитейного фронта.

Мне горько —

без нашего ремесла,

без нашего нужного вымысла

республика славу

качала, несла

и кверху огромную вынесла.

Сегодня без лишнего слова мы

перед лицом беды

республикой мобилизованы

и выстроены в ряды.

Ударим на неприятеля —

ударим — давно пора —

сегодня на предприятия

ударниками пера.

Без бутафории, помпы,

без конфетти речей,

чтоб лозунги били, как бомбы,

вредителей и рвачей.

Чтоб рифм голубые лезвия

взошли надо мной, над тобой,

Подразделенье Поэзия,

налево

и прямо в бой.

<1931>

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО МОИМ ПРИЯТЕЛЯМ

Всё те же мы: нам целый мир — чужбина;

Отечество нам Царское Село.

А. С. Пушкин

1

Мне дорожка в молодость

издавна знакома:

тут смешок,

тут выпивка,

но в конце концов —

все мои приятели —

всё бюро райкома —

Лешка Егоров,

Мишка Кузнецов,

комсомольцы Сормова, —

ребята —

иже с ними.

Я — такой же аховый —

парень-вырви-гвоздь…

Точка —

снова вижу вас

глазами косыми

через пятилетье, большое насквозь.

Ох, давно не виделись, чертовы куклы, мы,

посидеть бы вместе,

покурить махры,

вспомнить, между прочим,

что были мы пухлыми

мальчиками-с-пальчиками —

не хухры-мухры.

В голос песни пели,

каблуками стукали,

только от мороза на щеке слеза.

Васька Молчанов —

ты ли мне не друг ли?

Хоть бы написал товарищу раз_а_.

Как писали раньше:

так-то вот и так-то…

живу, поживаю —

как на небеси…

Повстречал хорошенькую —

полюбил де-факто,

только не де-юре — боже упаси.

2

Утренняя изморозь —

плохая погода,

через пень-колоду, в опорках живем,

снова дует ветер двадцатого года —

батальоны ЧОНа

стоят под ружьем.

А в лесу берлоги,

мохнатые ели,

чертовы болота,

на дыре — дыра,

и лесные до смерти бандиты надоели,

потому бандитам помирать пора.

Осенью поляны

все зарею вышиты,

ЧОНовский разведчик

выполз, глядит…

Ишь ты,

поди ж ты,

что же говоришь ты —

ты ль меня,

я ль тебя,

молодой бандит.

Это наша молодость —

школа комсомола,

где не разучивают слова: «боюсь?»

и зовут чужбиною

Царские Села,

и зовут отечеством

Советский Союз.

Точка —

ночью звезды

тлеют, как угли,

с ЧОНа отечество

идет, как с туза…

Васька Молчанов —

ты ли мне не друг ли?

Хоть бы написал товарищу раз_а_.

3

Вы на партработе —

тяжелое дело

брать за манишку бредущих наугад,

как щенков натаскивать,

чтобы завертело

в грохоте ударных и сквозных бригад.

Я сижу и думаю —

мальчики что надо,

каждый знает дело,

не прет на авось, —

«Молодость и дружба» — сквозная бригада

через пятилетье, большое насквозь.

4

Предположим вызов.

Военное времечко —

встанут на границах особые полки.

Офицеру в темечко

влипнет, словно семечко,

разрывная пуля из нашей руки.

Всё возьмем нахрапом —

разорвись и тресни,

генерал задрипанный, замри на скаку…

Может, так и будет,

как поется в песне:

— Были два товарища

в одном они полку…?

5

Слова-ребятишки

падают, как шишки, —

все мы дело делаем,

как и до сих пор;

думку о разлуке вытрави и выжги,

дело — наша встреча,

веселый разговор.

Мы повсюду вместе —

мальчики что надо,

будьте покойнички,

каждый — вырви-гвоздь…

«Молодость и дружба» — сквозная бригада

через пятилетье, большое насквозь.

Всё на плечи подняли

и в работу взяли,

с дружбы и молодости

ходим, как с туза…

Милые приятели —

вы ли не друзья ли?

Хоть бы написали товарищу раз_а_.

<1931>

ОКТЯБРЬСКАЯ

Поднимайся в поднебесье, слава, —

не забудем, яростью горя,

как Московско-Нарвская застава

шла в распоряженье Октября.

Тучи злые песнями рассеяв,

позабыв про горе и беду,

заводило Вася Алексеев

заряжал винтовку на ходу.

С песнею о красоте Казбека,

о царице в песне говоря,

шли ровесники большого века

добивать царицу и царя.

Потому с улыбкою невольной,

молодой с верхушки до подошв,

принимал, учитывая, Смольный

питерскую эту молодежь.

Не клади ей в зубы голый палец

никогда, особенно в бою,

и отцы седые улыбались,

вспоминая молодость свою.

Ты ползи вперед, от пуль не падай,

нашей революции краса.

Площадь перед Зимнею громадой

вспоминает наши голоса.

А министры только тары-бары,

кое-кто посмылся со двора.

Наши нападенья и удары

и сегодня помнят юнкера.

На фронтах от севера до юга

в непрерывном и большом бою

защищали парень и подруга

вместе революцию свою.

Друг, с коня который пулей ссажен,

он теперь спокоен до конца:

запахали трактора на сажень

кости петроградского бойца.

Где его могила? На Кавказе?

Или на Кубани? Иль в Крыму?

На Сибири? Но ни в коем разе

это неизвестно никому.

Мы его не ищем по Кубаням,

мертвеца не беспокоим зря,

мы его запомним и вспомянем

новой годовщиной Октября.

Мы вспомянем, приподнимем шапки,

на мгновенье полыхнет огнем,

занесем сияющие шашки

и вперед, как некогда, шагнем.

Вот и вся заплаканная тризна,

коротка и хороша она, —

где встает страна социализма,

лучшая по качеству страна.

<1932>

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИЗНИ

Я нюхал казарму, я знаю устав,

я жизнь проживу по уставу:

учусь ли, стою ль на посту у застав —

везде подчинен комсоставу.

Горит надо мною штыка острие,

военная дует погода, —

тогда непосредственное мое

начальство — товарищ комвзвода.

И я, поднимаясь над уймой забот,

я — взятый в работу крутую —

к тебе заявляюсь, товарищ комвзвод,

тебе обо всем рапортую.

И, помня наказ обстоятельный твой,

я верен, как пули комочек,

я снова в работе, боец рядовой,

товарищ, поэт, пулеметчик.

Я знаю себя и походку свою,

я молод, настойчив, не робок,

и если погибну, погибну в бою

с тобою, комвзвода, бок о бок.

Восходит сияние летнего дня,

хорошую красит погоду,

и только не видно тебя и меня,

товарищей наших по взводу.

Мы в мягкую землю ушли головой,

нас тьма окружает глухая,

мы тонкой во тьме прорастаем травой,

качаясь и благоухая.

Зеленое, скучное небытие,

хотя бы кровинкою брызни,

достоинство наше — твое и мое —

в другом продолжении жизни.

Всё так же качаются струи огня,

военная дует погода,

и вывел на битву другого меня

другой осторожный комвзвода.

За ними встревожена наша страна,

где наши поля и заводы:

затронута черным и смрадным она

дыханьем военной погоды.

Что кровно и мне и тебе дорога,

сиреной приглушенно воя,

громадною силой идет на врага

по правилам тактики боя.

Врага окружая огнем и кольцом,

медлительны танки, как слизни,

идут коммунисты, немея лицом, —

мое продолжение жизни.

Я вижу такое уже наяву,

хотя моя участь иная, —

выходят бойцы, приминая траву,

меня сапогом приминая.

Но я поднимаюсь и снова расту,

темнею от моря до моря.

Я вижу земную мою красоту

без битвы, без крови, без горя.

Я вижу вдали горизонты земли —

комбайны, качаясь по краю,

ко мне, задыхаясь, идут…

Подошли.

Тогда я совсем умираю.

<1932>

«Тосковать о прожитом излишне…»

Тосковать о прожитом излишне,

но печально вспоминаю сад, —

там теперь, наверное, на вишне

небольшие ягоды висят.

Медленно жирея и сгорая,

рыхлые качаются плоды,

молодые,

полные до края

сладковатой и сырой воды.

Их по мере надобности снимут

на варенье

и на пастилу.

Дальше — больше,

как диктует климат,

осень пронесется по селу.

Мертвенна,

облезла

и тягуча —

что такое осень для меня?

Это преимущественно — туча

без любви,

без грома,

без огня.

Вот она, —

подвешена на звездах,

гнет необходимое свое,

и набитый изморозью воздух

отравляет наше бытие.

Жители!

Спасайте ваши души,

заползайте в комнатный уют, —

скоро монотонно

прямо в уши

голубые стекла запоют.

Но, кичась непревзойденной силой,

я шагаю в тягостную тьму

попрощаться с яблоней, как с милой

молодому сердцу моему.

Встану рядом,

от тебя ошую,

ты, пустыми сучьями стуча,

чувствуя печаль мою большую,

моего касаешься плеча.

Дождевых очищенных миндалин

падает несметное число…

Я пока еще сентиментален,

оптимистам липовым назло.

<1932>

НОВЫЙ, 1933 ГОД

Полночь молодая, посоветуй, —

ты мудра, всезнающа, тиха, —

как мне расквитаться с темой этой,

с темой новогоднего стиха?

По примеру старых новогодних,

в коих я никак не виноват,

можно всыпать никуда не годных

возгласов: Да здравствует! Виват!

У стены бряцает пианино.

Полночь надвигается. Пора.

С Новым годом!

Колбаса и вина.

И опять: Да здравствует! Ура!

Я не верю новогодним одам,

что текут расплывчатой рекой,

бормоча впустую: С Новым годом…

Новый год. Но все-таки — какой?

Вот об этом не могу не петь я, —

он идет, минуты сочтены, —

первый год второго пятилетья

роста необъятного страны.

Это вам не весточка господня,

не младенец розовый у врат,

и, встречая Новый год сегодня,

мы оглядываемся назад.

Рельсы звякающие Турксиба…

Гидростанция реки Днепра…

Что же? Можно старому: Спасибо!

Новому: Да здравствует! Ура!

Не считай мозолей, ран и ссадин

на ладони черной и сырой —

тридцать третий будет год громаден,

как тридцатый, первый и второй.

И приснится Гербертам Уэллсам

новогодний неприятный сон,

что страна моя по новым рельсам

надвигается со всех сторон.

В лоб туманам, битвам, непогодам

снова в наступление пошли —

С новым пятилетьем!

С Новым годом

старой, исковерканной земли!

Полночь.

Я встаю, большой и шалый,

и всему собранию родной…

Старые товарищи, пожалуй,

выпьем по единой, по одной…

<1932>

ГРОЗА

Пушистою пылью набитые бронхи —

она, голубая, струится у пят,

песчинки легли на зубные коронки,

зубами размолотые скрипят.

От этого скрипа подернется челюсть,

в носу защекочет, заноет душа…

И только кровинок мельчайшая челядь

по жилам бежит вперегонки, спеша.

Жарою особенно душит в июне

и пачкает потом полотна рубах,

а ежели сплюнешь, то клейкие слюни,

как нитки, подолгу висят на губах.

Завял при дорожной пыли подорожник,

коней не погонит ни окрик, ни плеть —

не только груженых, а даже порожних

жара заставляет качаться и преть.

Все думы продуманы, песенка спета,

травы утомителен ласковый ворс.

Дорога от города до сельсовета —

огромная сумма немереных верст.

Всё дальше бредешь сероватой каймою,

стареешь и бредишь уже наяву:

другое бы дело шагать бы зимою,

уйти бы с дороги, войти бы в траву…

И лечь бы, дышать бы распяленным горлом, —

тяжелое солнце горит вдалеке…

С надежною ленью в молчанье покорном

глядеть на букашек на левой руке.

Плывешь по траве ты и дышишь травою,

вдыхаешь травы благотворнейший яд,

ты смотришь — над потною головою

забавные жаворонки стоят…

Но это — мечта. И по-прежнему тяжко,

и смолы роняет кипящая ель,

как липкая сволочь — на теле рубашка,

и тянет сгоревшую руку портфель.

Коль это поэзия, где же тут проза? —

Тут даже стихи не гремят, а сопят…

Но дальше идет председатель колхоза,

и дымное горе летит из-под пят.

И вот положение верное в корне,

прекрасное, словно огонь в табаке:

идет председатель, мечтая о корме

коней и коров, о колхозном быке.

Он видит быка, золотого Ерему,

короткие, толстые, бычьи рога,

он слышит мычанье, подобное грому,

и видимость эта ему дорога.

Красавец, громадина, господи боже,

он куплен недавно — породистый бык,

наверно не знаешь, но, кажется, всё же

он в стаде, по-видимому, приобык.

Закроешь глаза — багровеет метелка

длиной в полсажени тугого хвоста,

а в жены быку предназначена телка —

красива, пышна, но по-бабьи проста.

И вот председателя красит улыбка —

неловкая шутка, смешна и груба…

Вернее — недолго, как мелкая рыбка,

на воздухе нижняя бьется губа.

И он выпрямляет усталую спину,

сопя переводит взволнованный дух —

он знает скотину, он любит скотину

постольку, поскольку он бывший пастух.

Дорога мертва. За полями и лесом

легко возникает лиловая тьма…

Она толстокожим покроет навесом

полмира, покрытая мраком сама.

И дальше нельзя. Непредвиденный случай —

он сходит на землю, вонзая следы.

Он путника гонит громоздкою тучей

и хлестким жгутом воспаленной воды.

Гроза. Оставаться под небом не место —

гляди, председатель, грохочет кругом,

и пышная пыль, превращенная в тесто,

кипит под протертым твоим сапогом.

Прикрытье — не радость. Скорее до дому —

он гонит корявые ноги вперед,

навстречу быку, сельсовету и грому,

он прет по пословице: бог разберет.

Слепит мирозданья обычная подлость,

и сумрак восходит, дремуч и зловещ.

Идет председатель, мурлыкая под нос,

что дождь — обязательно мокрая вещь.

Бормочет любовно касательно мокрых

явлений природы безумной, пустой…

Но далее песня навстречу и окрик,

и словно бы просьба: приятель, постой!..

Два парня походкой тугой и неловкой,

ныряя и боком, идут из дождя;

один говорит с неприятной издевкой,

что я узнаю дорогого вождя.

— Змеиное семя, зараза, попался,

ты нашему делу стоишь поперек…

Гроза. Председатель тогда из-под пальца

в кармане еще выпускает курок.

— Давно мы тебя, непотребного, ищем…

И парень храпит, за железо берясь.

Вода обалделая по топорищам

бежит и клокочет, и падает в грязь.

Как молния, грянула высшая мера,

клюют по пистонам литые курки,

и шлет председатель из револьвера

за каплею каплю с левой руки.

Гроза. Изнуряющий, сладостный плен мой

кипящие капли свинцовой воды, —

греми по вселенной, лети по вселенной

повсюду, как знамя, вонзая следы.

И это не красное слово, не поза —

и дремлют до времени капли свинца,

идет до конца председатель колхоза,

по нашей планете идет до конца.

Июнь 1932

ПЕСНЯ О ВСТРЕЧНОМ

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Веселому пенью гудка?

Не спи, вставай, кудрявая!

В цехах звеня,

Страна встает со славою

На встречу дня.

И радость поет, не скончая,

И песня навстречу идет,

И люди смеются, встречая,

И встречное солнце встает.

Горячее и бравое,

Бодрит меня.

Страна встает со славою

На встречу дня.

Бригада нас встретит работой,

И ты улыбнешься друзьям,

С которыми труд и забота,

И встречный, и жизнь — пополам.

За Нарвскою заставою,

В громах, в огнях,

Страна встает со славою

На встречу дня.

И с ней до победного края

Ты, молодость наша, пройдешь,

Покуда не выйдет вторая

Навстречу тебе молодежь.

И в жизнь вбежит оравою,

Отцов сменя.

Страна встает со славою

На встречу дня.

…И радость никак не запрятать,

Когда барабанщики бьют:

За нами идут октябрята,

Картавые песни поют.

Отважные, картавые,

Идут, звеня.

Страна встает со славою

На встречу дня!

Такою прекрасною речью

О правде своей заяви.

Мы жизни выходим навстречу,

Навстречу труду и любви!

Любить грешно ль, кудрявая,

Когда, звеня,

Страна встает со славою

На встречу дня.

1932

КОМСОМОЛЬСКАЯ КРАСНОФЛОТСКАЯ

Ночь идет, ребята,

звезды встали в ряд,

словно у Кронштадта

корабли стоят.

Синеет палуба — дорога скользкая,

качает здорово на корабле,

но юность легкая и комсомольская

идет по палубе, как по земле.

Кипит вода, лаская

тяжелые суда,

зеленая, морская,

подшефная вода.

Не подкачнется к нам тоска неважная,

ребята, — по морю гуляем всласть, —

над нами облако и такелажная

насквозь испытанная бурей снасть.

И боцман грянет в дудку:

— Земля, пока, пока…

И море, будто в шутку,

ударит под бока.

Синеет палуба — дорога скользкая,

качает здорово на корабле,

но юность легкая и комсомольская

идет по палубе, как по земле.

Никто из нас не станет

на лапы якорей,

когда навстречу грянет

Владычица Морей.

И песни новые летят, победные.

Война, товарищи! Вперед пора!

И пробиваются уже торпедные

огнем клокочущие катера.

И только воет, падая

под острые суда,

разрезанная надвое

огромная вода.

Синеет палуба — дорога скользкая,

качает здорово на корабле,

но юность легкая и комсомольская

идет по палубе, как по земле.

1932

ВОШЬ

Вошь ползет на потных лапах

по безбрежию рубах,

сукровицы сладкий запах

вошь разносит на зубах.

Вот лежит он, смерти вторя,

сокращая жизни срок,

этот серый, полный горя,

полный гноя пузырек.

Как дробинку, можно трогать,

видеть глазки, черный рот,

из подмышки взять под ноготь —

он взорвется и умрет.

Я плыву в сознанье рваном,

в тело налита жара,

а на ногте деревянном

засыхает кожура.

По моей мясистой туше

гибель верная идет,

и грызет меня и тут же

гниду желтую кладет.

День осенний смотрит хмуро.

Тридцать девять.

Тридцать пять.

Скачет вверх температура

и срывается опять.

Дурнота, тоска и муки,

и звонки со всех сторон.

Я плыву, раскинув руки,

я — уже не я, а он.

Разве я сквозь дым и стужу

пролетаю в край огня?

Кости вылезли наружу

и царапают меня.

Из лиловой грязи мрака

лезет смерти торжество,

и заразного барака

стены стиснули его.

Вот опять сиделки-рохли

не несут ему питье,

губы сини, пересохли —

он впадает в забытье.

Да, дела непоправимы,

ждали кризиса вчера,

и блестят, как херувимы,

голубые доктора.

Неужели же, товарищ,

будешь ты лишен души,

от мельчайшей гибнешь твари,

от комочка, ото вши?

Лучше, желтая обойма,

гибель верную яви,

лучше пуля, лучше бойня —

луговина вся в крови.

Так иль сяк, в обоем разе

всё равно, одно и то ж —

это враг ползет из грязи,

пуля, бомба или вошь.

Вот лежит он, смерти вторя,

сокращая жизни срок,

этот серый, полный горя,

полный гноя пузырек.

И летит, как дьявол грозный,

в кругосветный перегон,

мелом меченный, тифозный,

фиолетовый вагон.

Звезды острые, как бритвы,

небом ходят при луне.

Всё в порядке.

Вошь и битвы —

мы, товарищ, на войне.

1932

ДИФИРАМБ

Солнце, желтое, словно дыня,

украшением над тобой.

Обуяла тебя гордыня —

это скажет тебе любой.

Нет нигде для тебя святыни —

ты вещаешь, быком трубя,

потому что ты не для дыни —

дыня яркая для тебя.

Это логика, мать честная, —

если дыня погаснет вдруг,

сплюнешь на землю — запасная

вылетает в небесный круг.

Выполненье земного плана

в потемневшее небо дашь, —

то светило — завод «Светлана»,

миллионный его вольтаж.

Всё и вся называть вещами —

это лозунг. Принятье мер —

то сравнение с овощами

всех вещей из небесных сфер.

Предположим, что есть по смерти

за грехи человека ад, —

там зловонные бродят черти,

печи огненные трещат.

Ты низвергнут в подвалы ада,

в тьму и пакостную мокреть,

и тебе, нечестивцу, надо

в печке долгие дни гореть.

Там кипят смоляные речки,

дым едуч и огонь зловещ, —

ты в восторге от этой печки,

ты обрадован: это вещь!

Понимаю, что ты недаром,

задыхаясь в бреду погонь,

сквозь огонь летел кочегаром

и литейщиком сквозь огонь.

Так бери же врага за горло,

страшный, яростный и прямой,

человек, зазвучавший гордо,

современник огромный мой.

Горло хрустнет, и скажешь: амба —

и воспрянешь, во тьме зловещ…

Слушай гром моего дифирамба,

потому что и это вещь.

1932

«Ты шла ко мне…»

Ты шла ко мне пушистая, как вата,

тебя, казалось, тишина вела, —

последствиями малыми чревата

с тобою встреча, Аннушка, была.

Но все-таки

своим считаю долгом

я рассказать, ни крошки не тая,

о нашем и забавном и недолгом

знакомстве,

Анна Павловна моя.

И ты прочтешь.

Воздашь стихотворенью

ты должное…

Воспоминаний рой…

Ты помнишь?

Мы сидели под сиренью, —

конечно же, вечернею порой.

(Так вспоминать теперь никто не может

у критики характер очень крут…

— Пошлятина, — мне скажут,

уничтожат

и в порошок немедленно сотрут.)

Но продолжаю.

Это было летом

(прекрасное оно со всех сторон),

я, будучи шпаной и пистолетом,

воображал, что в жизни умудрен.

И модные высвистывал я вальсы

с двенадцати примерно до шести:

«Где вы теперь?

Кто вам целует пальцы?»

И разные:

«Прости меня, прости…»

Действительно — где ты теперь, Анюта,

разгуливаешь, по ночам скорбя?

Вот у меня ни скорби, ни уюта,

я не жалею самого себя.

А может быть,

ты выскочила замуж,

спокойствие и счастье обрела,

и девять месяцев прошло,

а там уж

и первенец —

обычные дела.

Я скоро в гости, милая, приеду,

такой, как раньше, —

с гонором, плохой,

ты обязательно зови меня к обеду

и угости ватрушкой и ухой.

Я сына на колене покачаю

(ты только не забудь и позови)…

Потом, вкусив малины,

с медом чаю,

поговорю о «странностях любви».

1932

«Я замолчу, в любови разуверясь…»

Я замолчу, в любови разуверясь, —

она ушла по первому снежку,

она ушла —

какая чушь и ересь

в мою полезла смутную башку.

Хочу запеть,

но это словно прихоть,

я как не я, и всё на стороне, —

дымящаяся папироса, ты хоть

пойми меня и посоветуй мне.

Чтобы опять от этих неполадок,

как раньше, не смущаясь ни на миг,

я понял бы, что воздух этот сладок,

что я во тьме шагаю напрямик.

Что не пятнал я письма слезной жижей

и наволочек не кусал со зла,

что всё равно мне, смуглой или рыжей,

ты, в общем счете подлая, была.

И попрощаюсь я с тобой поклоном.

Как хорошо тебе теперь одной —

на память мне флакон с одеколоном

и тюбики с помадою губной.

Мой стол увенчан лампою горбатой,

моя кровать на третьем этаже.

Чего еще? —

Мне только двадцать пятый,

мне хорошо и весело, уже.

<1933>

«Мы хлеб солили крупной солью…»

Мы хлеб солили крупной солью,

и на ходу, легко дыша,

мы с этим хлебом ели сою

и пили воду из ковша.

И тучи мягкие летели

над переполненной рекой,

и в неуютной, злой постели

мы обретали свой покой.

Чтобы, когда с утра природа

воспрянет, мирна и ясна,

греметь водой водопровода,

смывая недостатки сна.

По комнате шагая с маху,

в два счета убирать кровать,

искать потертую рубаху

и басом песню напевать.

Тоска, себе могилу вырой —

я песню легкую завью, —

над коммунальною квартирой

она подобна соловью.

Мне скажут черными словами,

отринув молодость мою,

что я с закрытыми глазами

шаманю и в ладоши бью.

Что научился только лгать

во имя оды и плаката, —

о том, что молодость богата,

без основанья полагать.

Но я вослед за песней ринусь,

могучей завистью влеком, —

со мной поет и дразнит примус

меня лиловым языком.

<1933>

ОХОТА

Я, сказавший своими словами,

что ужасен синеющий лес,

что качается дрябло над нами

омертвелая кожа небес,

что, рыхлея, как манная каша,

мы забудем планиду свою,

что конечная станция наша —

это славная гибель в бою, —

я, мятущийся, потный и грязный

до предела, идя напролом,

замахнувшийся песней заразной,

как тупым суковатым колом, —

я иду под луною кривою,

что жестоко на землю косит,

над пропащей и желтой травою

светлой россыпью моросит.

И душа моя, скорбная видом,

постарела не по годам, —

я товарища в битве не выдам

и подругу свою не продам.

Пронесу отрицание тлена

по дороге, что мне дорога,

и уходит почти по колено

в золотистую глину нога.

И гляжу я направо и прямо,

и налево и прямо гляжу, —

по дороге случается яма,

я спокойно ее обхожу.

Солнце плавает над головами,

я еще не звоню в торжество,

и, сказавший своими словами,

я еще не сказал ничего.

Но я вынянчен не на готовом,

я ходил и лисой и ужом,

а теперь на охоту за словом

я иду, как на волка с ножом.

Только говор рассыплется птичий

над зеленою прелестью трав,

я приду на деревню с добычей,

слово жирное освежевав.

<1933>

«Под елью изнуренной и громоздкой…»

Под елью изнуренной и громоздкой,

что выросла, не плача ни о ком,

меня кормили мякишем и соской,

парным голубоватым молоком.

Она как раз качалась на пригорке,

природе изумрудная свеча.

От мякиша избавленные корки

собака поедала клокоча.

Не признавала горести и скуки

младенчества животная пора.

Но ель упала, простирая руки,

погибла от пилы и топора.

Пушистую траву примяла около,

и ветер иглы начал развевать.

Потом собака старая подохла,

а я остался жить да поживать.

Я землю рыл,

я тосковал в овине,

я голодал во сне и наяву,

но не уйду теперь на половине

и до конца как надо доживу.

И по чьему-то верному веленью —

такого никогда не утаю —

я своему большому поколенью

большое предпочтенье отдаю.

Прекрасные,

тяжелые ребята, —

кто не видал — воочию взгляни, —

они на промыслах Биби-Эйбата,

и на пучине Каспия они.

Звенящие и чистые, как стекла,

над ними ветер дует боевой…

Вот жалко только,

что собака сдохла

и ель упала книзу головой.

1933

«Лес над нами огромным навесом…»

Лес над нами огромным навесом —

корабельные сосны,

казна, —

мы с тобою шатаемся лесом,

незабвенный товарищ Кузьма.

Только птицы лохматые, воя,

промелькнут, устрашая, грозя,

за плечами центрального боя

одноствольные наши друзья.

Наша молодость, песня и слава,

тошнотворный душок белены,

чернораменье до лесосплава,

занимает собой полстраны.

Так и мучимся, в лешего веря,

в этом логове, тяжком, густом;

нас порою пугает тетеря,

поднимая себя над кустом.

На болоте ни звона, ни стука,

всё загублено злой беленой;

тут жила, по рассказам, гадюка

в половину болота длиной.

Но не верится все-таки — что бы

тишина означала сия?

Может, гадина сдохла со злобы,

и поблекла ее чешуя?

Знаю, слышу, куда ни сунусь,

что не вечна ни песня, ни тьма,

что осыплется осень, как юность,

словно лиственница, Кузьма.

Колет руку неловкая хвоя

подбородка и верхней губы.

На планете, что мчится воя,

мы поднимемся, как дубы.

Ночь ли,

осень ли,

легкий свет ли,

мы летим, как планета вся,

толстых рук золотые ветви

над собой к небесам занеся.

И, не тешась любовью и снами,

мы шагаем, навеки сильны;

в ногу вместе с тяжелыми, с нами,

ветер с левой идет стороны.

И деревьев огромные трубы

на песчаные лезут бугры,

и навстречу поют лесорубы

и камнями вострят топоры.

1933

ЭДУАРДУ БАГРИЦКОМУ

Так жили поэты.

А. Блок

Охотник, поэт, рыбовод…

А дым растекался по крышам,

И гнилью гусиных болот

С тобою мы сызнова дышим.

Ночного привала уют

И песня тебе не на диво…

В одесской пивной подают

С горохом багровое пиво,

И пена кипит на губе,

И между своими делами

В пивную приходят к тебе

И Тиль Уленшпигель и Ламме.

В подвале сыром и глухом,

Где слушают скрипку дрянную,

Один закричал петухом,

Другой заказал отбивную,

А третий — большой и седой —

Сказал:

— Погодите с едой,

Не мясом единственным сыты

Мы с вами, друзья одесситы,

На вас напоследок взгляну.

Я завтра иду на войну

С бандитами, с батькой Махною…

Я, может, уже не спою

Ах, Черному, злому, ах, морю

Веселую песню мою…

Один огорчился простак

И вытер ненужные слезы…

Другой улыбнулся:

— Коль так,

Багрицкий, да здравствуют гёзы! —

А третий, ремнями звеня,

Уходит, седея, как соболь,

И на ночь копыто коня

Он щепочкой чистит особой.

Ложись на тачанку.

И вся

Четверка коней вороная,

Тачанку по ветру неся,

Копытами пыль подминая,

Несет партизана во тьму,

Храпя и вздымая сердито,

И чудится ночью ему

Расстрел Опанаса-бандита…

Охотник, поэт, рыбовод…

А дым растекался по крышам,

И гнилью гусиных болот

С тобою мы сызнова дышим.

И молодость — горькой и злой

Кидается, бьется по жилам,

По Черному морю и в бой —

Чем радовался и жил он.

Ты песни такой не отдашь,

Товарищ прекрасной породы.

Приходят к нему на этаж

Механики и рыбоводы,

Поэты идут гуртом

К большому, седому, как замять,

Садятся кругом — потом

Приходят стихи на память.

Хозяин сидит у стены,

Вдыхая дымок от астмы,

Как некогда дым войны,

Тяжелый, густой, опасный,

Аквариумы во мглу

Текут зеленым окружьем,

Двустволки стоят в углу —

Центрального боя ружья.

Серебряная ножна

Кавалерийской сабли,

И тут же начнет меж нас

Его подмосковный зяблик.

И осени дальней цвесть,

И рыбам плескаться дружно,

И всё в этой комнате есть,

Что только поэтам нужно.

Охотник, поэт, рыбовод,

Венками себя украся,

В гробу по Москве плывет,

Как по морю на баркасе.

И зяблик летит у плеча

За мертвым поэтом в погоне,

И сзади идут фырча

Кавалерийские кони.

И Ламме — толстяк и простак —

Стирает последние слезы,

Свистит Уленшпигель: коль так,

Багрицкий, да здравствуют гёзы.

И снова, не помнящий зла,

Рассвет поднимается ярок,

У моего стола

Двустволка — его подарок.

Разрезали воду ужи

Озер полноводных и синих.

И я приготовил пыжи

И мелкую дробь — бекасинник, —

Вставай же скорее,

Вставай

И руку на жизнь подавай.

2 марта 1934

СОЛОВЬИХА

У меня к тебе дела такого рода,

что уйдет на разговоры вечер весь, —

затвори свои тесовые ворота

и плотней холстиной окна занавесь.

Чтобы шли подруги мимо,

парни мимо

и гадали бы и пели бы скорбя:

— Что не вышла под окошко, Серафима?

Серафима, больно скучно без тебя…

Чтобы самый ни на есть раскучерявый,

рвя по вороту рубахи алый шелк,

по селу Ивано-Марьину с оравой

мимо окон под гармонику прошел.

Он всё тенором,

всё тенором,

со злобой

запевал — рука протянута к ножу:

— Ты забудь меня, красавица,

попробуй…

Я тебе тогда такое покажу…

Если любишь хоть всего наполовину,

подожду тебя у крайнего окна,

постелю тебе пиджак на луговину

довоенного и тонкого сукна.

А земля дышала, грузная от жиру,

и от омута Соминого левей

соловьи сидели молча по ранжиру,

так что справа самый старый соловей.

Перед ним вода — зеленая, живая,

мимо заводей несется напролом —

он качается на ветке, прикрывая

соловьиху годовалую крылом.

И трава грозой весеннею измята,

дышит грузная и теплая земля,

голубые ходят в омуте сомята,

поларшинными усами шевеля.

А пиявки, раки ползают по илу,

много ужаса вода в себе таит —

щука — младшая сестрица крокодилу —

неживая возле берега стоит…

Соловьиха в тишине большой и душной…

Вдруг ударил золотистый вдалеке,

видно, злой и молодой и непослушный,

ей запел на соловьином языке:

— По лесам,

на пустырях

и на равнинах

не найти тебе прекраснее дружка —

принесу тебе яичек муравьиных,

нащиплю в постель я пуху из брюшка.

Мы постелем наше ложе над водою,

где шиповники все в розанах стоят,

мы помчимся над грозою, над бедою

и народим два десятка соловьят.

Не тебе прожить, без радости старея,

ты, залетная, ни разу не цвела,

вылетай же, молодая, поскорее

из-под старого и жесткого крыла.

И молчит она,

всё в мире забывая, —

я за песней, как за гибелью, слежу…

Шаль накинута на плечи пуховая…

— Ты куда же, Серафима?

— Ухожу.

Кисти шали, словно перышки, расправя,

влюблена она,

красива,

нехитра —

улетела.

Я держать ее не вправе —

просижу я возле дома до утра.

Подожду, когда заря сверкнет по стеклам,

золотая сгаснет песня соловья —

пусть придет она домой

с красивым,

с теплым —

меркнут глаз его татарских лезвия.

От нее и от него

пахнуло мятой,

он прощается

у крайнего окна,

и намок в росе

пиджак его измятый

довоенного и тонкого сукна.

5 апреля 1934

«Знакомят молодых и незнакомых…»

Знакомят молодых и незнакомых

в такую злую полночь соловьи,

и вот опять секретари в райкомах

поют переживания свои.

А под окном щебечут клен и ясень,

не понимающие директив,

и в легкий ветер, что проходит, ясен,

с гитарами кидается актив.

И девушку с косой тяжелой, русской

(а я за неразумную боюсь)

прельщают обстоятельной нагрузкой,

любовью, вовлечением в союз.

Она уходит с пионервожатым

на озеро — и песня перед ней…

Над озером склонясь, как над ушатом,

они глядят на пестрых окуней.

Как тесен мир.

Два с половиной метра

прекрасного прибрежного песка,

да птица серая,

да посвист ветра,

да гнусная козявка у виска.

О чем же думать в полночь?

О потомках?

О золоте?

О ломоте спинной?

И песня задыхается о том, как

забавно под серебряной луной…

Под серебряной луной,

в голубом садочке,

над серебряной волной,

на златом песочке

мы радуемся — мальчики — и плачем,

плывет любовь, воды не замутив,

но все-таки мы кое-что да значим,

секретари райкомов и актив.

Я буду жить до старости, до славы

и петь переживания свои,

как соловьи щебечут, многоглавы,

многоязыки, свищут соловьи.

9 апреля 1934

СО СЪЕЗДА ПИСАТЕЛЕЙ

Это рушится песен лава,

как вода, горяча, жива:

наша молодость,

наша слава,

все наречия и слова.

И бараньи плывут папахи,

прихотливы и велики,

шелком вышитые рубахи

и английские пиджаки.

Самой красочной песни — длинной

путь-дорогой, строфа, беги,

так же мягко идут козлиной

тонкой кожицы сапоги.

Горным ветром на нас подуло,

в облаках моя голова —

заунывные из аула

закружили меня слова.

Здесь, товарищи, без обмана,

песня славная глубока —

я приветствую Сулеймана,

дагестанского старика.

Мы гордимся такой нагрузкой —

замечателен песен груз —

и таджик, и грузин, и русский,

и татарин, и белорус.

Мы не сложим такого груза

на прекрасном пути своем —

мы, поэты всего Союза,

собираемся и поем.

О горах, уходящих в небо,

о морях молодого хлеба,

об Украине и Сибири,

о шиповнике над водой,

о стране — самой лучшей в мире,

самой вечной и молодой.

Это песню залетную птичью

мы на сотни поем голосов,

похваляясь пушниной и дичью

всех опушек, болот и лесов,

лососиной,

охотой лосиной,

поговоркою областной,

похваляясь

березой,

осиной,

краснораменскою сосной.

Мы любуемся всем —

пилотом,

побежденным смертельным льдом,

стратостатами,

Красным Флотом,

обороною

и трудом.

Нашей родины степи, склоны,

мы, как песню, берем на щит.

Пушкин смотрит на нас с колонны,

улыбается и молчит.

Всё прекраснее и чудесней

этот славный для нас старик,

и его поминает песней

всякий сущий у нас язык.

23 августа 1934

Москва

ВЕЧЕР

Гуси-лебеди пролетели,

чуть касаясь крылом воды,

плакать девушки захотели

от неясной еще беды.

Прочитай мне стихотворенье,

как у нас вечера свежи,

к чаю яблочного варенья

мне на блюдечко положи.

Отчаевничали, отгуляли,

не пора ли, родная, спать, —

спят ромашки на одеяле,

просыпаются ровно в пять.

Вечер тонкий и комариный,

погляди, какой расписной,

завтра надо бы за малиной,

за пахучею,

за лесной.

Погуляем еще немного,

как у вас вечера свежи!

Покажи мне за ради бога,

где же Керженская дорога,

обязательно покажи.

Постоим под синей звездою.

День ушел со своей маетой.

Я скажу, что тебя не стою,

что тебя называл не той.

Я свою называю куклой —

брови выщипаны у ней,

губы крашены спелой клюквой,

а глаза синевы синей.

А душа — я души не знаю.

Плечи теплые хороши.

Земляника моя лесная,

я не знаю ее души.

Вот уеду. Святое слово,

не волнуясь и не любя,

от Ростова до Бологого

буду я вспоминать тебя.

Золотое твое варенье,

кошку рыжую на печи,

птицу синего оперения,

запевающую в ночи.

30 сентября 1934

Н. Петергоф

ОДИНОЧЕСТВО

Луны сиянье белое

сошло на лопухи,

ревут, как обалделые,

вторые петухи.

Река мерцает тихая

в тяжелом полусне,

одни часы, тиктикая,

шагают по стене.

А что до сна касаемо,

идет со всех сторон

угрюмый храп хозяина,

усталый сон хозяина,

ненарушимый сон.

Приснился сон хозяину:

идут за ним грозя,

и убежать нельзя ему,

и спрятаться нельзя.

И руки, словно олово,

и комната тесна,

нет, более тяжелого

он не увидит сна.

Идут за ним по клеверу,

не спрятаться ему,

ни к зятю,

и ни к деверю,

ни к сыну своему.

Заполонили поле,

идут со всех сторон,

скорее силой воли

он прерывает сон.

Иконы все, о господи,

по-прежнему висят,

бормочет он:

— Овес, поди,

уже за пятьдесят.

А рожь, поди, кормилица,

сама себе цена.

— Без хлеба истомилися,

скорей бы новина.

Скорей бы жатву сладили,

за мельницу мешок,

над первыми оладьями

бы легкий шел душок.

Не так бы жили грязненько,

закуски без числа,

хозяйка бы без праздника

бутылку припасла.

Знать, бога не разжалобить,

а жизнь невесела,

в колхозе, значит, стало быть,

пожалуй, полсела.

Вся жизнь теперь

у них она,

как с табаком кисет…

Встречал соседа Тихона:

— Бог помочь, мол, сосед…

А он легко и просто так

сказал, прищуря глаз:

— В колхозе нашем господа

не числятся у нас.

У нас поля — не небо,

земли большой комок,

заместо бога мне бы

ты лучше бы помог.

Вот понял в этом поле я

(пословица ясна),

что смерть,

а жизнь тем более

мне на миру красна.

Овес у нас — высот каких…

Картошка — ананас…

И весело же все-таки,

сосед Иван, у нас.

Вон косят под гармонику,

да что тут говорить,

старуху Парамониху

послали щи варить.

А щи у нас наваристы,

с бараниной,

с гусем.

До самой точки — старости —

мы при еде, при всем.

* * *

На воле полночь тихая,

часы идут, тиктикая,

я слушаю хозяина —

он шепчет, как река.

И что его касаемо,

мне жалко старика.

С лица тяжелый, глиняный,

и дожил до седин,

и днем один,

и в ночь один,

и к вечеру один.

Но, впрочем, есть компания,

друзья у старика,

хотя, скажу заранее, —

собой невелика.

Царица мать небесная,

отец небесный царь

да лошадь бессловесная,

бессмысленная тварь.

* * *

Ночь окна занавесила,

но я заснуть не мог,

мне хорошо,

мне весело,

что я не одинок.

Мне поле песню вызвени,

колосья-соловьи,

что в Новгороде,

Сызрани

товарищи мои.

15 ноября 1934

ПРОЩАНИЕ

На краю села большого —

пятистенная изба…

Выйди, Катя Ромашова, —

золотистая судьба.

Косы русы,

кольца,

бусы,

сарафан и рукава,

и пройдет, как солнце в осень,

мимо песен,

мимо сосен, —

поглядите, какова.

У зеленого причала

всех красивее была, —

сто гармоник закричало,

сто девчонок замолчало —

это Катя подошла.

Пальцы в кольцах,

тело бело,

кровь горячая весной,

подошла она,

пропела:

— Мир компании честной.

Холостых трясет

и вдовых,

соловьи молчат в лесу,

полкило конфет медовых

я Катюше поднесу.

— До свидания, — скажу,

я далёко ухожу…

Я скажу, тая тревогу:

— Отгуляли у реки,

мне на дальнюю дорогу

ты оладий напеки.

Провожаешь холостого,

горя не было и нет,

я из города Ростова

напишу тебе привет.

Опишу красивым словом,

что разлуке нашей год,

что над городом Ростовом

пролетает самолет.

Я пою разлуке песни,

я лечу, лечу, лечу,

я летаю в поднебесье —

петли мертвые кручу,

И увижу, пролетая,

в светло-розовом луче:

птица — лента золотая —

на твоем сидит плече.

По одной тебе тоскую,

не забудь меня — молю,

молодую,

городскую

никогда не полюблю…

И у вечера большого,

как черемуха встает,

плачет Катя Ромашова,

Катя песен не поет.

Провожу ее до дому,

сдам другому, молодому.

— До свидания, — скажу, —

я далёко ухожу…

Передай поклоны маме,

попрощайся из окна…

Вся изба в зеленой раме,

вся сосновая она,

петухами и цветами

разукрашена изба,

колосками,

васильками —

сколь искусная резьба!

Молодая яблонь тает,

у реки поет народ,

над избой луна летает,

Катя плачет у ворот.

17 ноября 1934

КАК ОТ МЕДА

У МЕДВЕДЯ ЗУБЫ НАЧАЛИ БОЛЕТЬ

Вас когда-нибудь убаюкивали, мурлыкая?

Песня маленькая,

а забота у ней великая,

на звериных лапках песенка,

с рожками,

с угла на угол ходит вязаными дорожками.

И тепло мне с ней

и забавно до ужаса…

А на улице звезды каменные кружатся…

Петухи стоят,

шеи вытянуты,

пальцы скрючены,

в глаз клевать с малолетства они приучены.

И луна щучьим глазом плывет замороженным,

елка мелко дрожит от холода

телом скореженным,

а над елкою мечется

птица черная,

птица дикая,

только мне хорошо и уютно:

песня трется о щеку, мурлыкая.

* * *

Спи, мальчишка, не реветь —

по садам идет медведь,

меду жирного, густого,

хочет сладкого медведь.

А за банею подряд

ульи круглые стоят,

все на ножках на куриных,

все в соломенных платках,

а кругом, как на перинах,

пчелы спят на васильках.

Спят березы в легких платьях,

спят собаки со двора,

пчеловоды на полатях,

и тебе заснуть пора.

Спи, мальчишка, не реветь,

заберет тебя медведь,

он идет на ульи боком,

разевая старый рот,

и в молчании глубоком

прямо горстью мед берет,

прямо лапой, прямо в пасть

он пропихивает сласть.

И, конечно, очень скоро

наедается, ворча.

Лапа толстая у вора

вся намокла до плеча.

Он сосет ее и гложет,

отдувается: капут, —

он полпуда съел, а может,

не полпуда съел, а пуд.

Полежать теперь в истоме

волосатому сластене.

Убежать, пока из Мишки

не наделали колбас,

захватив себе под мышку

толстый улей про запас.

Спит во тьме собака-лодырь,

спят в деревне мужики,

через тын, через колоды

до берлоги, напрямки

он заплюхал, глядя на ночь,

волосатая гора,

Михаил — медведь — Иваныч, —

и ему заснуть пора.

Спи, мальчишка — не реветь —

не ушел еще медведь,

а от меда у медведя

зубы начали болеть.

Боль проникла как проныра,

заходила ходуном,

сразу дернуло,

заныло

в зубе правом коренном.

Засвистело,

затрясло,

щеку набок разнесло.

Обмотал ее рогожей,

потерял медведь покой,

был медведь — медведь пригожий,

а теперь на что похожий —

с перевязанной щекой,

некрасивый, не такой.

Скачут елки хороводом,

ноет пухлая десна,

где-то бросил улей с медом —

не до меду,

не до сна,

не до сладостей медведю,

не до радостей медведю.

* * *

Спи, мальчишка, не реветь,

зубы могут заболеть.

Шел медведь,

стонал медведь,

дятла разыскал медведь.

Это щеголь в птичьем свете,

в красном бархатном берете,

в тонком черном пиджаке,

с червяком в одной руке.

Нос у дятла весь точеный,

лакированный,

кривой,

мыт водою кипяченой,

свежей высушен травой.

Дятел знает очень много,

он медведю сесть велит,

дятел спрашивает строго:

— Что у вас, медведь, болит?

Зубы?

Где? —

С таким вопросом

он глядит медведю в рот

и своим огромным носом

у медведя зуб берет.

Приналег

и сразу грубо,

с маху выдернул его…

Что медведь — медведь без зуба?

Он без зуба ничего.

Не дерись

и не кусайся,

бойся каждого зверька,

бойся волка,

бойся зайца,

бойся хмурого хорька.

Скучно —

в пасти пустота,

разыскал медведь крота.

Подошел к медведю крот,

поглядел медведю в рот,

а во рту медвежьем душно,

зуб не вырос молодой —

крот сказал медведю: нужно

зуб поставить золотой.

Спи, мальчишка, надо спать,

в темноте медведь опасен,

он на всё теперь согласен,

только б золото достать.

Крот сказал ему: покуда

подождите, милый мой,

я вам золота полпуда

накопаю под землей.

И уходит крот горбатый,

и в полях до темноты

роют землю, как лопатой,

ищут золото кроты.

Ночью где-то в огородах

откопали самородок.

Спи, мальчишка, не реветь,

ходит радостный медведь,

щеголяет зубом свежим,

пляшет Мишка молодой,

и горит во рту медвежьем

зуб веселый золотой.

Всё синее, всё темнее

над землей ночная тень.

Стал медведь теперь умнее,

чистит зубы каждый день,

много меду не ворует,

ходит пухлый и не злой

и сосновой пломбирует

зубы белые смолой.

Спи, мальчишка, не реветь,

засыпает наш медведь,

спят березы,

толстый крот

спать приходит в огород.

Рыба сонная плеснула,

дятлы вымыли носы

и заснули.

Все заснуло —

только тикают часы…

1934

ЕЛКА

Рябины пламенные грозди,

и ветра голубого вой,

и небо в золотой коросте

над неприкрытой головой.

И ничего —

ни зла, ни грусти.

Я в мире темном и пустом,

лишь хрустнут под ногою грузди,

чуть-чуть прикрытые листом.

Здесь всё рассудку незнакомо,

здесь делай всё — хоть не дыши,

здесь ни завета,

ни закона,

ни заповеди,

ни души.

Сюда как бы всего к истоку,

здесь пухлым елкам нет числа.

Как много их…

Но тут же сбоку

еще одна произросла,

еще младенец двухнедельный,

он по колено в землю врыт,

уже с иголочки,

нательной

зеленой шубкою покрыт.

Так и течет, шумя плечами,

пошатываясь,

ну, живи,

расти, не думая ночами

о гибели и о любви,

что где-то смерть,

кого-то гонят,

что слезы льются в тишине

и кто-то на воде не тонет

и не сгорает на огне.

Живи —

и не горюй,

не сетуй,

а я подумаю в пути:

быть может, легче жизни этой

мне, дорогая, не найти.

А я пророс огнем и злобой,

посыпан пеплом и золой, —

широколобый,

низколобый,

набитый песней и хулой.

Ходил на праздник я престольный,

гармонь надев через плечо,

с такою песней непристойной,

что богу было горячо.

Меня ни разу не встречали

заботой друга и жены —

так без тоски и без печали

уйду из этой тишины.

Уйду из этой жизни прошлой,

веселой злобы не тая, —

и в землю втоптана подошвой —

как елка — молодость моя.

1934

ИЗ АВТОБИОГРАФИИ

Мне не выдумать вот такого,

и слова у меня просты —

я родился в деревне Дьяково,

от Семенова — полверсты.

Я в губернии Нижегородской

в житие молодое попал,

земляной покрытый коростой,

золотую картошку копал.

Я вот этими вот руками

землю рыл

и навоз носил,

и по Керженцу

и по Каме

я осоку-траву косил.

На твое, земля,

на здоровье,

теплым жиром, земля, дыши,

получай лепешки коровьи,

лошадиные голяши.

Чтобы труд не пропал впустую,

чтобы радость была жива —

надо вырастить рожь густую,

поле выполоть раза два.

Черноземное поле на озимь

всё засеять,

заборонить,

сеять — лишнего зернышка наземь

понапрасну не заронить.

Так на этом огромном свете

прорастала моя судьба,

вся зеленая,

словно эти

подрастающие хлеба.

Я уехал.

Мне письма слали

о картофеле,

об овсе,

о свином золотистом сале, —

как одно эти письма все.

Под одним существуя небом,

я читал, что овсу капут…

Как у вас в Ленинграде с хлебом

и по скольку рублей за пуд?

Год за годом

мне письма слали

о картофеле,

об овсе,

о свином золотистом сале, —

как одно эти письма все.

Под одним существуя небом,

я читал, что в краю таком

мы до нового хлеба

с хлебом,

со свининою,

с молоком,

что битком набито в чулане…

Как у вас в Ленинграде живут?

Нас, конечно, односельчане

все зажиточными зовут.

Наше дело теперь простое —

ожидается урожай,

в гости пить молоко густое

обязательно приезжай…

И порадовался я с ними,

оглядел золотой простор,

и одно громадное имя

повторяю я с этих пор.

Упрекните меня в изъяне,

год от году

мы всё смелей,

все мы гордые,

мы, крестьяне,

дети сельских учителей.

До тебя, моя молодая,

называя тебя родной,

мы дошли,

любя,

голодая,

слезы выплакав все до одной.

<1935>

«Спичка отгорела и погасла…»

Спичка отгорела и погасла —

Мы не прикурили от нее,

А луна — сияющее масло —

Уходила тихо в бытие.

И тогда, протягивая руку,

Думая о бедном, о своем,

Полюбил я горькую разлуку,

Без которой мы не проживем.

Будем помнить грохот на вокзале,

Беспокойный,

Тягостный вокзал,

Что сказали,

Что не досказали,

Потому что поезд побежал.

Все уедем в пропасть голубую,

Скажут будущие: молод был,

Девушку веселую, любую,

Как реку весеннюю любил…

Унесет она

И укачает,

И у ней ни ярости, ни зла,

А впадая в океан, не чает,

Что меня с собою унесла.

Вот и всё.

Когда вы уезжали,

Я подумал,

Только не сказал,

О реке подумал,

О вокзале,

О земле, похожей на вокзал.

<1935>

«В Нижнем Новгороде с откоса»

В Нижнем Новгороде с откоса

чайки падают на пески,

все девчонки гуляют без спроса

и совсем пропадают с тоски.

Пахнет липой, сиренью и мятой,

небывалый слепит колорит,

парни ходят — картуз помятый,

папироска во рту горит.

Вот повеяло песней далёкой,

ненадолго почудилось всем,

что увидят глаза с поволокой,

позабытые всеми совсем.

Эти вовсе без края просторы,

где горит палисадник любой,

Нижний Новгород, Дятловы горы,

Ночью сумрак чуть-чуть голубой.

Влажным ветром пахнуло немного,

лёгким дымом, травою сырой,

снова Волга идёт как дорога,

вся покачиваясь под горой.

Снова тронутый радостью долгой,

я пою, что спокойствие — прах,

что высокие звёзды над Волгой

тоже гаснут на первых порах.

Что напрасно, забытая рано,

хороша, молода, весела,

как в несбыточной песне, Татьяна

в Нижнем Новгороде жила.

Вот опять на песках, на паромах

ночь огромная залегла,

дует запахом чахлых черёмух,

налетающим из-за угла,

тянет дождиком, рваною тучей

обволакивает зарю, —

я с тобою на всякий случай

ровным голосом говорю.

Наши разные разговоры,

наши песенки вперебой.

Нижний Новгород, Дятловы горы,

Ночью сумрак чуть-чуть голубой.

Разговор

Верно, пять часов утра, не боле.

Я иду — знакомые места…

Корабли и яхты на приколе,

и на набережной пустота.

Изумительный властитель трона

и властитель молодой судьбы —

Медный всадник поднял першерона,

яростного, злого, на дыбы.

Он, через реку коня бросая,

города любуется красой,

и висит нога его босая, —

холодно, наверное, босой!

Ветры дуют с оста или с веста,

всадник топчет медную змею…

Вот и вы пришли на это место —

я вас моментально узнаю.

Коротко приветствие сказали,

замолчали, сели покурить…

Александр Сергеевич, нельзя ли

с вами по душам поговорить?

Теснотой и скукой не обижу:

набережная — огромный зал.

Вас таким, тридцатилетним, вижу,

как тогда Кипренский написал.

И прекрасен и разнообразен,

мужество, любовь и торжество…

Вы простите — может, я развязен?

Это — от смущенья моего!

Потому что по местам окрестным

от пяти утра и до шести

вы со мной — с таким неинтересным —

соблаговолили провести.

Вы переживёте бронзы тленье

и перемещение светил, —

первое своё стихотворенье

я планиде вашей посвятил.

И не только я, а сотни, может,

в будущие грозы и бои

вам до бесконечия умножат

люди посвящения свои.

Звали вы от горя и обманов

в лёгкое и мудрое житьё,

и Сергей Уваров и Романов

получили всё-таки своё.

Вы гуляли в царскосельских соснах —

молодые, светлые года, —

гибель всех потомков венценосных

вы предвидели ещё тогда.

Пулями народ не переспоря,

им в Аничковом не поплясать!

Как они до Чёрного до моря

удирали — трудно описать!

А за ними прочих вереница,

золотая рухлядь, ерунда —

их теперь питает заграница,

вы не захотели бы туда!

Бьют часы уныло… Посветало.

Просыпаются… Поют гудки…

Вот и собеседника не стало —

чувствую пожатие руки.

Провожаю взглядом… Виден слабо…

Милый мой, неповторимый мой…

Я иду по Невскому от Штаба,

на Конюшенной сверну домой.

1936

Чиж

За садовой глухой оградой

ты запрятался — серый чиж…

Ты хоть песней меня порадуй.

Почему, дорогой, молчишь?

Вот пришёл я с тобой проститься,

и приветливый и земной,

в лёгком платье своём из ситца

как живая передо мной.

Неужели же всё насмарку?..

Даже в памяти не сбережём?…

Эту девушку и товарку

называли всегда чижом.

За веселье, что удалось ей…

Ради молодости земли

кос её золотые колосья

мы от старости берегли.

Чтобы вроде льняной кудели

раньше времени не седели,

вместе с лентою заплелись,

небывалые, не секлись.

Помню волос этот покорный,

мановенье твоей руки,

как смородины дикой, чёрной

наедались мы у реки.

Только радостная, тускнея,

в замиранье, в морозы, в снег

наша осень ушла, а с нею

ты куда-то ушла навек.

Где ты — в Киеве? Иль в Ростове?

Ходишь плача или любя?

Платье ситцевое, простое

износилось ли у тебя?

Слёзы тёмные в горле комом,

вижу горести злой оскал…

Я по нашим местам знакомым,

как иголку, тебя искал.

От усталости вяли ноги,

безразличны кусты, цветы…

Может быть, по другой дороге

проходила случайно ты?

Сколько песен от сердца отнял,

как тебя на свиданье звал!

Только всю про тебя сегодня

подноготную разузнал.

Мне тяжёлые, злые были

рассказали в этом саду,

как учительницу убили

в девятьсот тридцатом году.

Мы нашли их, убийц знаменитых,

то — смутители бедных умов

и владельцы железом крытых,

пятистенных и в землю врытых

и обшитых тёсом домов.

Кто до хрипи кричал на сходах:

— Это только наше, ничьё…

Их теперь называют вот как,

злобно, с яростью… — Кулачьё…

И теперь я наверно знаю —

ты лежала в гробу, бела, —

комсомольская, волостная

вся ячейка за гробом шла.

Путь до кладбища был недолог,

но зато до безумья лют —

из берданок и из двустволок

отдавали тебе салют.

Я стою на твоей могиле,

вспоминаю во тьме дрожа,

как чижей мы с тобой любили,

как любили тебя, чижа.

Беспримерного счастья ради

всех девчат твоего села,

наших девушек в Ленинграде,

гибель тяжкую приняла.

Молодая, простая, знаешь?

Я скажу тебе, не тая,

что улыбка у них такая ж,

как когда-то была твоя.

1936

Дети

Припоминаю лес, кустарник,

незабываемый досель,

увеселенья дней базарных —

гармонию и карусель.

Как ворот у рубахи вышит —

звездою, гладью и крестом,

как кони пляшут, кони пышут

и злятся на лугу пустом.

Мы бегали с бумажным змеем,

и учит плавать нас река,

ещё бессильная рука,

и ничего мы не умеем.

Ещё страшны пути земные,

лицо холодное луны,

ещё для нас часы стенные

великой мудрости полны.

Ещё веселье и забава,

и сенокос, и бороньба,

но всё же в голову запало,

что вот — у каждого судьба.

Что будет впереди, как в сказке, —

один индейцем, а другой —

пиратом в шёлковой повязке,

с простреленной в бою ногой.

Так мы растём. Но по-иному

другие годы говорят:

лет восемнадцати из дому

уходим, смелые, подряд.

И вот уже под Петербургом

любуйся тучею сырой,

довольствуйся одним окурком

заместо ужина порой.

Глотай туман зелёный с дымом

и торопись ко сну скорей,

и радуйся таким любимым

посылкам наших матерей.

А дни идут. Уже не дети,

прошли три лета, три зимы,

уже по-новому на свете

воспринимаем вещи мы.

Позабываем бор сосновый,

реку и золото осин,

и скоро десятифунтовый

у самого родится сын.

Он подрастёт, горяч и звонок,

но где-то есть при свете дня,

кто говорит, что «мой ребёнок»

про бородатого меня.

Я их письмом не побалую

про непонятное своё.

Вот так и ходит вкруговую

моё большое бытиё.

Измерен весь земной участок,

и я, волнуясь и скорбя,

уверен, что и мне не часто

напишет сын мой про себя.

1936

Память

По улице Перовской иду я с папироской,

пальто надел внакидку, несу домой халву;

стоит погода — прелесть, стоит погода — роскошь,

и свой весенний город я вижу наяву.

Тесна моя рубаха, и расстегнул я ворот,

и знаю, безусловно, что жизнь не тяжела —

тебя я позабуду, но не забуду город,

огромный и зелёный, в котором ты жила.

Испытанная память, она моя по праву, —

я долго буду помнить речные катера,

сады, Елагин остров и Невскую заставу,

и белыми ночами прогулки до утра.

Мне жить ещё полвека, — ведь песня не допета,

я многое увижу, но помню с давних пор

профессоров любимых и университета

холодный и весёлый, уютный коридор.

Проснулся город, гулок, летят трамваи с треском…

И мне, — не лгу, поверьте, — как родственник, знаком

и каждый переулок, и каждый дом на Невском,

Московский, Володарский и Выборгский райком.

А девушки… Законы для парня молодого

написаны любовью, особенно весной, —

гулять в саду Нардома, знакомиться — готово…

ношу их телефоны я в книжке записной.

Мы, может, постареем и будем стариками,

на смену нам — другие, и мир другой звенит,

но будем помнить город, в котором каждый камень,

любой кусок железа навеки знаменит.

1936

«Всё уйдёт. Четыреста четыре»

Всё уйдёт. Четыреста четыре

умных человеческих голов

в этом грязном и весёлом мире

песен, поцелуев и столов.

Ахнут в жижу чёрную могилы,

в том числе, наверно, буду я.

Ничего, ни радости, ни силы,

и прощай, красивая моя.

. . .

Сочиняйте разные мотивы,

всё равно недолго до могилы.

1935 (?)

«Вы меня теперь не трожте»

Вы меня теперь не трожте —

мне не петь, не плясать —

мне осталось только локти

кусать.

Было весело и пьяно,

а теперь я не такой,

за четыре океана

улетел мой покой.

Шепчут листья на берёзах:

— Нехороший ты, хмельной…

Я иду домой — тверёзых

обхожу стороной.

Пиво горькое на солоде

затопило мой покой…

Все хорошие, весёлые —

один я плохой.

1935 (?)

Сын

Только голос вечером услышал,

молодой, весёлый, золотой,

ошалелый, выбежал — не вышел —

побежал за песенкой за той.

Тосковать, любимая, не стану —

до чего кокетливая ты,

босоногая, по сарафану

красным нарисованы цветы.

Я и сам одетый был фасонно:

галифе парадные, ремни,

я начистил сапоги до звона,

новые, шевровые они.

Ну, гуляли… Ну, поговорили, —

по реке темнее и темней, —

и уху на первое варили

мы из краснопёрых окуней.

Я от вас, товарищей, не скрою:

нет вкусней по родине по всей

жаренных в сметане — на второе —

неуклюжих, пышных карасей.

Я тогда у этого привала

подарил на платье кумачу.

И на третье так поцеловала —

никаких компотов не хочу.

Остальное молодым известно,

это было ночью, на реке,

птицы говорили интересно

на своём забавном языке.

Скоро он заплачет, милый, звонко,

падая в пушистую траву.

Будет он похожий на сомёнка,

я его Семёном назову.

Попрошу чужим не прикасаться,

побраню его и похвалю,

выращу здорового красавца,

в лётчики его определю.

Постарею, может, поседею,

упаду в тяжёлый, вечный сон,

но надежду всё-таки имею,

что меня не позабудет он.

1935

У меня была невеста

У меня была невеста,

Белокрылая жена.

К сожаленью, неизвестно,

Где скитается она:

То ли в море, то ли в поле,

То ли в боевом дыму, —

Ничего не знаю боле

И тоскую потому.

Ты кого нашла, невеста,

Песней чистою звеня,

Задушевная, заместо

Невесёлого меня?

Ты кого поцеловала

У Дуная, у Оки,

У причала, у обвала,

У обрыва, у реки?

Он какого будет роста,

Сколько лет ему весной,

Подойдёт ли прямо, просто

Поздороваться со мной!

Подойдёт — тогда, конечно,

Получай, дружок, зарок:

Я скажу чистосердечно,

Чтобы он тебя берёг,

Чтобы ты не знала горя,

Альпинистка — на горе,

Комсомолка — где-то в море

Или, может, в Бухаре.

1935

Вечер

Гуси-лебеди пролетели,

чуть касаясь крылом воды,

плакать девушки захотели

от неясной ещё беды.

Прочитай мне стихотворенье,

как у нас вечера свежи,

к чаю яблочного варенья

мне на блюдечко положи.

Отчаёвничали, отгуляли,

не пора ли, родная, спать, —

спят ромашки на одеяле,

просыпаются ровно в пять.

Вечер тонкий и комариный,

погляди, какой расписной,

завтра надо бы за малиной,

за пахучею, за лесной.

Погуляем ещё немного,

как у вас вечера свежи!

Покажи мне за ради бога,

где же Керженская дорога,

обязательно покажи.

постоим под синей звездою.

День ушёл со своей маетой.

Я скажу, что тебя не стою,

что тебя называл не той.

Я свою называю куклой —

брови выщипаны у ней,

губы крашены спелой клюквой,

а глаза синевы синей.

А душа — я души не знаю.

Плечи тёплые хороши.

Земляника моя лесная,

я не знаю её души.

Вот уеду. Святое слово,

не волнуясь и не любя,

от Ростова до Бологого

буду я вспоминать тебя.

Золотое твоё варенье,

кошку рыжую на печи,

птицу синего оперения,

запевающую в ночи.

30 сентября 1934, Н. Петергоф

Из летних стихов

Всё цвело. Деревья шли по краю

розовой, пылающей воды;

я, свою разыскивая кралю,

кинулся в глубокие сады.

Щеголяя шёлковой обновой,

шла она. Кругом росла трава.

А над ней — над кралею бубновой —

разного размера дерева.

Просто куст, осыпанный сиренью,

золотому дубу не под стать,

птичьему смешному населенью

всё равно приказано свистать.

И на дубе тёмном, на огромном,

тоже на шиповнике густом,

в каждом малом уголке укромном

и под начинающим кустом,

в голубых болотах и долинах

знай свисти и одтыха не жди,

но на тонких на ногах, на длинных

подошли, рассыпались дожди.

Пролетели. Осветило снова

золотом зелёные края —

как твоя хорошая обнова,

Лидия весёлая моя?

Полиняла иль не полиняла,

как не полиняли зеленя, —

променяла иль не променяла,

не забыла, милая, меня?

Вечером мы ехали на дачу,

я запел, веселья не тая, —

может, не на дачу — на удачу, —

где удача верная моя?

Нас обдуло ветром подогретым

и туманом с медленной воды,

над твоим торгсиновским беретом

плавали две белые звезды.

Я промолвил пару слов резонных,

что тепла по Цельсию вода,

что цветут в тюльпанах и газонах

наши областные города,

что летит особенного вида —

вырезная — улицей листва,

что меня порадовала, Лида,

вся подряд зелёная Москва.

Хорошо — забавно — право слово,

этим летом красивее я.

Мне понравилась твоя обнова,

кофточка зелёная твоя.

Ты зашелестела, как осина,

глазом повела своим большим:

— Это самый лучший… Из Торгсина…

Импортный… Не правда ль? Крепдешин…

Я смолчал. Пахнуло тёплым летом

от листвы, от песен, от воды —

над твоим торгсиновским беретом

плавали две белые звезды.

Доплыли до дачи запылённой

и без уважительных причин

встали там, где над Москвой зелёной

звёзды всех цветов и величин.

Я сегодня вечером — не скрою —

одинокой птицей просвищу.

Завтра эти звёзды над Москвою

с видимой любовью разыщу.

1934

«Без тоски, без грусти, без оглядки»

Без тоски, без грусти, без оглядки,

сокращая житие на треть,

я хотел бы на шестом десятке

от разрыва сердца умереть.

День бы синей изморозью капал,

небо бы тускнело вдалеке,

я бы, задыхаясь, падал на пол,

кровь ещё бежала бы в руке.

Песни похоронные противны.

Саван из легчайшей кисеи.

Медные бы положили гривны

на глаза заплывшие мои.

И уснул я без галлюцинаций,

белый и холодный, как клинок.

От общественных организаций

поступает за венком венок.

Их положат вперемешку, вместе —

к телу собирается народ,

жалко — большинство венков из жести, —

дескать, ладно, прах не разберёт.

Я с таким бы предложеньем вылез

заживо, покуда не угас,

чтобы на живые разорились —

умирают в жизни только раз.

Ну, да ладно. И на том спасибо.

Это так, для пущей красоты.

Вы правы, пожалуй, больше, ибо

мёртвому и мёртвые цветы.

Грянет музыка. И в этом разе,

чтобы каждый скорбь воспринимал,

все склоняются. Однообразен

похоронный церемониал.

…………………………

Впрочем, скучно говорить о смерти,

попрошу вас не склонять главу,

вы стихотворению не верьте, —

я ещё, товарищи, живу.

Лучше мы о том сейчас напишем,

как по полированным снегам

мы летим на лыжах, песней дышим

и работаем на страх врагам.

1933

Ящик моего письменного стола

В. Стеничу

Я из ряда вон выходящих

сочинений не сочиню,

я запрячу в далёкий ящик

то, чего не предам огню.

И, покрытые пыльным смрадом,

потемневшие до костей,

как покойники, лягут рядом

клочья мягкие повестей.

Вы заглянете в стол. И вдруг вы

отшатнётесь — тоска и страх:

как могильные черви, буквы

извиваются на листах.

Муха дохлая — кверху лапки,

слюдяные крылья в пыли.

А вот в этой багровой папке

стихотворные думы легли.

Слушай — и дребезжанье лиры

донесётся через года

про любовные сувениры,

про январские холода,

про звенящую сталь Турксиба

и «Путиловца» жирный дым,

о моём комсомоле — ибо

я когда-то был молодым.

Осторожно, рукой не трогай —

расползётся бумага. Тут

всё о девушке босоногой —

я забыл, как её зовут.

И качаюсь, большой, как тень, я,

удаляюсь в края тишины,

на халате моём сплетенья

и цветы изображены.

И какого дьявола ради,

одуревший от пустоты,

я разглядываю тетради

и раскладываю листы?

Но наполнено сердце спесью,

и в зрачках моих торжество,

потому что я слышу песню

сочинения моего.

Вот летит она, молодая,

а какое горло у ней!

Запевают её, сидая

с маху конники на коней.

Я сижу над столом разрытым,

песня наземь идёт с высот,

и подкованым бьёт копытом,

и железо в зубах несёт.

И дрожу от озноба весь я —

радость мне потому дана,

что из этого ящика песня

в люди выбилась хоть одна.

И сижу я — копаю ящик,

и ушла моя пустота.

Нет ли в нём каких завалящих,

но таких же хороших, как та?

1933

Content

Стихотворения

«Усталость тихая, вечерняя…»

ЛОШАДЬ

«Так хорошо и просто…»

«Под равнодушный шепот…»

В НАШЕЙ ВОЛОСТИ

«Засыпает молча ива…»

ОЛЬХА

«Айда, голубарь…»

НОЧЬ КОМБАТА

СТАРИНА

НА КЕРЖЕНЦЕ

ЛИРИЧЕСКИЕ СТРОКИ

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО

ЦЫГАНКИ

МУЗЕЙ ВОЙНЫ

«Похваляясь любовью недолгой…»

НАЧАЛО ЗИМЫ

ЛЕС

ЛЕСНОЙ ПОЖАР

ДЕД

КАЧКА НА КАСПИЙСКОМ МОРЕ

РЕЗЮМЕ

ПУЛЕМЕТЧИКИ

РАССКАЗ МОЕГО ТОВАРИЩА

«Снова звезды пылают и кружатся…»

СМЕРТЬ

ПОДРУГА

ПИСЬМО НА ТОТ СВЕТ

СЛОВО ПО ДОКЛАДУ ВИСС. САЯНОВА О ПОЭЗИИ НА ПЛЕНУМЕ ЛАПП

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО МОИМ ПРИЯТЕЛЯМ

ОКТЯБРЬСКАЯ

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИЗНИ

«Тосковать о прожитом излишне…»

НОВЫЙ, 1933 ГОД

ГРОЗА

ПЕСНЯ О ВСТРЕЧНОМ

КОМСОМОЛЬСКАЯ КРАСНОФЛОТСКАЯ

ВОШЬ

ДИФИРАМБ

«Ты шла ко мне…»

«Я замолчу, в любови разуверясь…»

«Мы хлеб солили крупной солью…»

ОХОТА

«Под елью изнуренной и громоздкой…»

«Лес над нами огромным навесом…»

ЭДУАРДУ БАГРИЦКОМУ

СОЛОВЬИХА

«Знакомят молодых и незнакомых…»

СО СЪЕЗДА ПИСАТЕЛЕЙ

ВЕЧЕР

ОДИНОЧЕСТВО

ПРОЩАНИЕ

КАК ОТ МЕДА У МЕДВЕДЯ ЗУБЫ НАЧАЛИ БОЛЕТЬ

ЕЛКА

ИЗ АВТОБИОГРАФИИ

«Спичка отгорела и погасла…»

«В Нижнем Новгороде с откоса»

Разговор

Чиж

Дети

Память

«Всё уйдёт. Четыреста четыре»

«Вы меня теперь не трожте»

Сын

У меня была невеста

Вечер

Из летних стихов

«Без тоски, без грусти, без оглядки»

Ящик моего письменного стола