Г. А. Бекеръ

Обѣщаніе

(La promesa)

I

Маргарита плакала, закрывши лицо руками, плакала безмолвно, и слезы тихо катились сквозь пальцы по ея щекамъ и надали на землю, надъ которой она низко склонилась головой.

Рядомъ съ Маргаритой стоялъ Педро; по временамъ онъ поднималъ на нее глаза, но при видѣ ея слезъ снова опускалъ ихъ и, такъ-же какъ и она, хранилъ глубокое молчаніе.

И все молчало вокругъ, какъ бы изъ уваженія къ ея скорби.

Сельскіе звуки стихали; вечерній вѣтеръ спалъ, и тѣни начинали окутывать густыя деревья рощи.

Такъ прошло нѣсколько минутъ. Между тѣмъ исчезъ послѣдній слѣдъ яркаго свѣта, который оставило солнце, умирая на горизонтѣ; луна начала смутно обрисовываться на фіолетовомъ фонѣ сумеречнаго неба, и одна за другой стали появляться главнѣйшія звѣзды.

Наконецъ, Педро прервалъ это тяжелое молчаніе и воскликнулъ глухимъ и прерывающимся голосомъ, обращаясь какъ бы къ самому себѣ:

— Это невозможно, невозможно!

Потомъ онъ приблизился къ неутѣшной дѣвушкѣ, взялъ ее за руку и промолвилъ нѣжнымъ и ласковымъ голосомъ:

— Маргарита, для тебя любовь составляетъ все, и ты ничего не видишь за предѣлами любви. Между тѣмъ, кромѣ нашей любви, существуетъ еще нѣчто другое, столь-же важное — мой долгъ. Нашъ господинъ, графъ Гомарскій, завтра выступаетъ изъ замка, чтобы присоединить свое войско къ войскамъ короля донъ Фернандо, который идетъ выручать Севилью изъ рукъ невѣрныхъ. Я долженъ сопровождать графа. Я темный сирота: у меня нѣтъ ни имени, ни родныхъ; ему я обязанъ всѣмъ. Я служилъ ему въ мирныя времена, спалъ подъ его кровлей, грѣлся у его очага, ѣлъ его хлѣбъ. Если я покину его сегодня, то завтра его люди замѣтятъ мое отсутствіе и спросятъ съ удивленіемъ, выступая тѣсной толпой изъ воротъ замка:

— Гдѣ же любимый оруженосецъ графа Гомарскаго? — И мой господинъ отвѣтитъ смущеннымъ молчаніемъ, а его пажи и шуты скажутъ съ насмѣшкой: — Графскій оруженосецъ воинъ только для виду, парадный боецъ!

Тутъ Маргарита взглянула на своего возлюбленнаго глазами, полными слезъ; ея губы зашевелились, какъ будто хотѣли что-то сказать, но рыданія заглушили ея голосъ. Педро продолжалъ еще нѣжнѣе и убѣдительнѣе:

— Ради Бога, не плачь, Маргарита, не плачь твои слезы меня приводятъ въ отчаяніе. Я уѣзжаю отъ тебя, но вѣдь я возвращусь, когда хоть немножко прославлю свое бѣдное имя… Господь поможетъ намъ въ нашемъ святомъ дѣлѣ. Завоюемъ Севилью, и король наградитъ завоевателей вотчинами на берегахъ Гвадалквивира. Тогда я вернусь за тобою, и мы поселимся вмѣстѣ въ этомъ арабскомъ раю, гдѣ, какъ говорятъ, даже небо лазурнѣе и чище, чѣмъ въ Кастиліи. Я возвращусь — клянусь тебѣ; возвращусь, чтобы сдержать слово, торжественно данное тебѣ въ тотъ день, когда я вручилъ это колечко, залогъ моего обѣщанія.

— Педро! — воскликнула Маргарита, подавляя свое волненіе и обращаясь къ нему твердымъ и рѣшительнымъ голосомъ: — Ступай, ступай, поддержи свою честь! — Съ этими словами она бросилась въ послѣдній разъ въ объятія своего возлюбленнаго и прибавила тихо и взволнованно:- ступай, поддержи свою честь… но возвратись и возврати мнѣ мою!!

Педро поцѣловалъ ее въ лобъ, отвязалъ отъ дерева свою лошадь, и удалился вскачь по аллеѣ, обсаженной тополями.

Маргарита слѣдила за нимъ глазами, пока его фигура не пропала въ ночныхъ тѣняхъ, и когда онъ совершенно исчезъ изъ виду, она вернулась въ деревню, гдѣ ждали ее братья.

— Нарядись въ свою праздничную одежду, — сказалъ ей одинъ изъ нихъ, когда она вошла: завтра утромъ мы пойдемъ вмѣстѣ со всѣми сосѣдями въ Гомару, чтобы посмотрѣть, какъ графъ отправляется въ Андалузію.

— Мнѣ не только не весело, но даже грустно смотрѣть на отъѣздъ людей, которые, можетъ быть, не вернутся, — отвѣчала Маргарита, вздыхая.

— Ты непремѣнно должна идти съ нами, — настаивалъ другой братъ; — и притомъ будь какъ можно спокойнѣе и веселѣе: по крайней мѣрѣ, тогда не станутъ болтать люди, что у тебя есть возлюбленный въ замкѣ, и что онъ уходитъ на войну.

II

Только что занялась заря на небѣ, какъ по всему Гомарскому селенію прогремѣли звонкія трубы графскаго отряда, и крестьяне, собиравшіеся большими толпами изъ окрестныхъ деревень, увидали развѣвающееся знаыя своего господина на самой высокой изъ крѣпостныхъ башень. Любопытные ожидали зрѣлища уже около часу; нѣкоторые усѣлись по берегамъ крѣпостныхъ рвовъ; другіе взлѣзли на вершины деревьевъ, толпились по равнинѣ, тѣснились на вершинахъ холмовъ; самые отдаленные зрители составляли цѣлую цѣпь вдоль большой дороги. Среди ожидающихъ начинало уже замѣчаться нетерпѣніе, когда трубы снова зазвучали, загремѣли цѣпи подъемнаго моста, тяжело опустившагося черезъ ровъ, поднялись желѣзныя рѣшетки, и тяжелыя крѣпостныя ворота заскрипѣли на своихъ петляхъ, растворившись настежь.

Народъ поспѣшилъ столпиться по сторонамъ дороги, чтобы увидать поближе блестящее вооруженіе и роскошное убранство свиты графа, знаменнтаго во всемъ округѣ своей пышностью и богатствами.

Шествіе открывали глашатаи. Время отъ времени они останавливались, трубили въ трубы и громко объявляли королевскій указъ, въ силу котораго вассалы короля призывались на войну съ маврами, а города и свободныя селенія приглашались пропускать войска и оказывать имъ содѣйствіе.

За нный слѣдовали величавые герольды въ своихъ шелковыхъ одѣяніяхъ, съ гербами, расшитыми золотомъ и цвѣтными шелками, въ беретахъ, украшенныхъ яркими перьями.

Затѣмъ ѣхалъ на гнѣдомъ жеребцѣ первый оруженосецъ графскаго дома, вооруженный съ головы до ногъ, и держалъ въ рукахъ знамя своего властелина, съ его девизами и гербомъ. У его лѣваго стремени шелъ исполнитель правосудія — въ красномъ съ чернымъ.

Оруженосцу предшествовало около двадцати тѣхъ знаменитыхъ трубачей, которыхъ такъ превозносятъ наши королевскія хроники за невѣроятную силу легкихъ.

Когда оглушительный и рѣзкій звукъ трубъ пересталъ спорить съ вѣтромъ, послышался глухой, мѣрный и однообразный гулъ. То двигалась нѣхота, вооруженная длинными пиками и снабженная крѣпкими кожаными щитами. За нею вскорѣ появились двигатели военныхъ машинъ, со своими желѣзными орудіями и деревянными башнями, далѣе — мелкая прислуга, состоящая при вьючныхъ лошадяхъ.

Потомъ пронеслись большими отрядами латники крѣпостного гарнизона въ облакѣ пыли, которую подымали копыта ихъ лошадей. Ихъ желѣзныя латы бросали яркія искры; ихъ копья составляли цѣлый лѣсъ.

Наконецъ, предшествуемый литаврщиками на великолѣпныхъ мулахъ, убранныхъ чепраками и кистями, окруженный своими пажами, разодѣтыми въ богатыя шелковыя одежды, и сопровождаемый оруженосцами своей свиты, показался графъ.

При видѣ его толпа разразилась громкими привѣтственными криками. Эти возгласы заглушили крикъ женщины, которая упала, точно сраженная молніей, на руки людей, поспѣшившихъ къ ней на помощь. То была Маргарита, узнавшая своего таинственнаго возлюбленнаго въ неприступномъ и великолѣпномъ графѣ Гомарскомъ, одномъ изъ самыхъ знатныхъ и могущественныхъ вассаловъ кастильской короны.

III

Покинувъ Кордову, войско донъ Фернандо достигло мало по малу Севильи, хотя не безъ борьбы. Ему пришлось выдержать нѣсколько битвъ по дорогѣ, и только овладѣвши знаменитымъ Гуадаирскимъ замкомъ, королевскія войска очутились въ виду невѣрнаго города.

Неподвижный, блѣдный и ужасный графъ Гомарскій сидѣлъ въ своей палаткѣ, опираясь на рукоять своего меча и устремивши глаза въ пространство съ тѣмъ неопредѣленнымъ выраженіемъ, которое замѣчается у людей, смотрящихъ въ одну точку и не видящихъ ничего, что ихъ окружаетъ.

Около него стоялъ старѣйшій изъ его оруженосцевъ, единственный человѣкъ, который осмѣливался подступиться къ нему во время припадковъ его черной хандры, не навлекая гнѣва на свою голову.

— Что съ вами, сеньоръ? — говорилъ онъ. Какая скорбь васъ томитъ и снѣдаетъ? Печальный идете вы на битву и печальный возвращаетесь назадъ, даже послѣ побѣды. Когда всѣ воины спятъ, утомленные дневными трудами, я слышу, какъ вы тоскливо вздыхаете; а если подойду къ вашей постели, то вижу, какъ вы стараетесь побороть что-то невидимое, что мучаетъ васъ. Вы просыпаетесь, открываете глаза, но вашъ ужасъ не разсѣевается. Что съ вами, сеньоръ? скажите мнѣ. Если это секретъ, я съумѣю хранить его въ моей памяти, какъ въ могилѣ.

Казалось, что графъ не слушалъ оруженосца; тѣмъ не менѣе, когда прошло нѣсколько времени, онъ мало по малу вышелъ изъ своей неподвижности, какъ будто слова. только теперь дошли отъ его слуха къ сознанію, и, ласково приближая къ себѣ оруженосца, сказалъ серьезнымъ и медленнымъ голосомъ:

— Я страшно мучился, но молчалъ. Я думалъ, что страдаю по милости пустой фантазіи, и до сихъ поръ стыдился говорить объ этомъ; но нѣтъ — то, что со мной происходитъ, не есть фантазія. Должно быть, я нахожусь подъ вліяніемъ какого-нибудь страганаго проклятія. Или небо или адъ хотятъ чего-то отъ меня и добиваются этого сверхъестественными средствами. Помнишь тотъ день, когда мы встрѣтились съ маврами въ Тріанскомъ Альхарафѣ? Насъ было немного; схватка была ужасна, и я чуть не погибъ. Ты видѣлъ, какъ въ самый разгаръ битвы ранили моего коня, и, ослѣпленный яростью, онъ бросился прямо къ сильнѣйшему отряду мавританскаго воиска. Я напрасно старался его удержать; поводъ выскользнулъ у меня изъ рукъ, и взбѣшенное животное несло меня на вѣрную сыерть. Мавры уже сомкнули свои ряды и приготовились встрѣтить меня пиками; цѣлая туча стрѣлъ свистѣла вокругъ меня; конь былъ уже въ нѣсколькихъ шагахъ отъ желѣзной стѣны, о которую мы оба должны были разбиться, какъ вдругъ… повѣрь — мнѣ это не почудилось — я увидѣлъ руку, которая схватила узду, остановила коня съ сверхъестественной силой, повернула его къ рядамъ моихъ солдатъ и точно чудомъ спасла меня.

Напрасно я искалъ своего спасителя: никто его не видѣлъ и не зналъ. «Когда вы неслись на встрѣчу пикамъ, отвѣчали на мои разспросы — вы были совершенно одни; мы даже немало дивились, когда увидѣли, что вы повернули назадъ, потому что знали, что конь ужь не слушался всадника». Въ этотъ вечеръ я вернулся въ палатку сильно озабоченный и тщетно пытался вырвать изъ своей памяти воспоминаніе объ этомъ странномъ приключеніи. Когда же я подошелъ къ постели, то вдругъ опять увидѣлъ ту же руку, прекрасную, блѣдную руку, которая распахнула мой пологъ и затѣмъ скрылась. Съ тѣхъ поръ всюду и во всякое время вижу я эту таинственную руку, которая предупреждаетъ мои желанія и направляетъ мои дѣйствія. Я видѣлъ во время осады Тріанскаго замка, какъ она схватила на лету и отвела въ сторону стрѣлу, которая готова была поразить меня; я видѣлъ во время пировъ, гдѣ я пробовалъ заглушить свое горе среди шума и ликованія, какъ она наполняла виномъ мой кубокъ; и вѣчно она у меня передъ глазный и слѣдуетъ за мной всюду, куда я ни пойду: въ палаткѣ и въ бою… днемъ и ночью… въ эту самую минуту, теперь, смотри, смотри — вотъ она нѣжно оперлась на мое плечо…

Съ этими славный графъ вскочилъ и началъ ходить, какъ безумный, взадъ и впередъ, подавленный глубокимъ ужасомъ.

Оруженосецъ прослезился. Онъ думалъ, что его господинъ сошелъ съума, и, конечно, не противорѣчилъ ему, а только сказалъ огорченнымъ голосомъ:

— Пойдемте… выйдемъ на минуту изъ палатки; можетъ быть, вечерняя прохлада освѣжитъ вашу голову и успокоитъ эту непонятную скорбь, для которой я не нахожу утѣшенія.

IV

Христіанскій лагерь занималъ все Гуадаирское поле — вплоть до лѣваго берега Гвадалквивира. Противъ лагеря возвышались севильскія стѣны, рисуясь на фонѣ свѣтлаго неба своими крѣпкими зубчатыми башнями. Зубчатыя окраины стѣнъ увѣнчивала роскошная зелень безчисленныхъ садовъ мавританскаго города, и въ темныхъ кущахъ листвы сверкали бѣлоснѣжные бельведеры, минареты мечетей и гигантская сторожевая башня; на ея воздушныхъ перилахъ сверкали на солнцѣ четыре огромныхъ золотыхъ шара, которые казались четырьмя огнями изъ христіанскаго лагеря.

Предпріятіе донъ Фернандо, одно изъ самыхъ героическихъ и смѣлыхъ предпріятій этой эпохи, собрало вокругъ него самыхъ знаменитыхъ войновъ изъ различныхъ королевствъ полуострова, а были и такіе, которые являлись привлеченные молвой, изъ самыхъ чуждыхъ и отдаленныхъ странъ и присоединялись къ святому королю.

Поэтому на равнинѣ можно было видѣть множество походныхъ палатокъ, всевозможныхъ формъ и цвѣтовъ, и надъ палатками развѣвались по вѣтру самые разнообразные флаги и знамена, съ гербами, раздѣленными на части, со звѣздами, грифами, львами, цѣпями, полосами и прочими тому подобными геральдическими фигурами и знаками, свидѣтельствовавшими объ имени и знатности своихъ владѣльцевъ. По улицамъ этого импровизованнаго города сновали во всѣхъ направленіяхъ толпы солдатъ; объясняясь на самыхъ разнообразныхъ нарѣчіяхъ, сохраняя свои національныя одежды и вооруженія, они составляли живописные и странные контрасты между собою.

Здѣсь отдыхали послѣ битвы нѣсколько рыцарей, усѣвшись на скамьяхъ у дверей своихъ палатокъ, и занимались игрою въ кости, между тѣмъ какъ пажи наполняли виномъ ихъ металлическіе кубки; тамъ собралось нѣсколько пѣхотинцевъ, и, пользуясь свободной минутой, они чинили и выправляли свое оружіе, пострадавшее въ послѣдней схваткѣ. Далѣе самые ловкіе стрѣлки уиражнялись въ стрѣльбѣ въ цѣль и усаживали ее стрѣлами среди радостныхъ криковъ толпы, восхищенной ихъ искусствомъ. Бой барабановъ, звукъ трубъ, крики странствующихъ торговцевъ, звонъ оружія, голоса фокусниковъ и пѣвцовъ, развлекавшихъ слушателей разсказами о чудесныхъ подвигахъ, воззванія герольдовъ, объявлявшихъ во всеуслышаніе военные приказы, — все это наполняло воздухъ безчисленными, нестройными звуками и придавало этой картинѣ военнаго быта и жизнь и оживленіе, невыразимое никакими словами.

Графъ Гомарскій очутился со своимъ вѣрнымъ оруженосцемъ среди этой оживленной толпы и шелъ, не поднтмая глазъ, молчаливый и печальный, ничего не видя и не слыша. Онъ двигался машинально, какъ лунатикъ, живущій въ мірѣ сновидѣній, дѣйствующій безсознательно, какъ-бы увлекаемый посторонней силой.

У самой королевской палатки стоялъ какой-то странный человѣкъ, окруженный-толпой солдатъ, пажей и всякаго мелкаго народа, внимавшаго ему съ раскрытымъ ртомъ и спѣшившаго накупить у него разныхъ бездѣлушекъ, которыя онъ высокопарно расхваливалъ громкимъ голосомъ; это былъ не то пилигримъ, не то фокусникъ. То онъ бормоталъ литанію, коверкая латинскій языкъ, то разражался шутками и прибаутками; и въ его непрерывной рѣчи остроты, способныя вызвать краску на лицѣ самаго беззастѣнчиваго молодца, путались съ молитвами, исторіи плутовскихъ любовныхъ похожденій — съ житіями святыхъ. Въ огромныхъ сумахъ, висѣвшихъ у него за плечами, было натолкано и наложено множество разнообразныхъ предметовъ: тутъ были ленты съ гробницы Саитьяго, ярлыки будто-бы съ еврейскими надписями, гласившими то самое, что произнесъ царь Соломонъ, когда заложилъ храмъ, — что удивительно помогало отъ всѣхъ заразительныхъ болѣзней, — чудотворные бальзамы для починки разрубленныхъ пополамъ людей, евангелія, зашитыя въ парчевыя сумочки, талисманы, доставляющіе любовь всѣхъ женщинъ, мощи всѣхъ святыхъ патроновъ всевозможныхъ испанскихъ городовъ, украшенія, цѣпочки, пояса, медали и множество другихъ лѣкарственныхъ, стеклянныхъ и свинцовыхъ бездѣлушекъ.

Когда графъ подошелъ къ группѣ, собравшейся около пилигрима, тотъ началъ настроивать нѣчто вродѣ мандолины или арабскихъ гуслей, на которыхъ акомпанировалъ своему пѣнію. Пока его спутникъ обходилъ толпу, выманивая послѣднія монеты изъ тощихъ кошельковъ слушателей, онъ хорошенько натянулъ струны, спокойно закрѣпилъ ихъ, одну за другой, и запѣлъ гнусливымъ голосомъ жалобную и однообразную пѣсню, которая постоянно прерывалась однимъ и тѣмъ-же припѣвомъ.

Графъ подошелъ къ группѣ и прислушался. По странному совпаденію, названіе этой пѣсни какъ разъ соотвѣтствовало мрачнымъ мыслямъ, удручавшимъ его душу. Передъ тѣмъ, какъ запѣть, пилигримъ возвѣстилъ, что начинаетъ «Пѣсню о мертвой рукѣ».

Услыхавши такое странное заглавіе, оруженосецъ попробовалъ увести своего господина, но графъ не двинулся съ мѣста и, не спуская глазъ съ пѣвца, сталъ слушать слѣдующую пѣсню:

I.

Былъ у дѣвушки любезный;

Онъ простымъ солдатомъ слылъ.

Сталъ онъ съ ней прощаться слезно:

На войну идти спѣшилъ.

— Ты уѣдешь, не вернешься! —

«Жди меня — клянусь, дождешься!»

Другъ божится цѣлымъ свѣтомъ.

Вѣтеръ напѣваетъ:

Горе, кто мужскимъ обѣтамъ

Вѣритъ — довѣряетъ!..

II.

Графъ свой замокъ покидаетъ:

Вдаль зоветъ его война.

Вотъ онъ съ войскомъ выступаетъ —

Узнаетъ его она!

— Честь мою онъ взялъ съ собою!..

Ахъ, что станется со мною!

Слезы были ей отвѣтомъ…

Вѣтеръ напѣваетъ:

Горе, кто мужскимъ обѣтамъ

Вѣритъ — довѣряетъ!..

III.

Братъ услышалъ, прогнѣвился:

— Опозорила ты насъ! —

«Онъ мнѣ клялся и божился,

«Что вернется въ добрый часъ».

— Воротиться-то — вернется,

Да къ тебѣ не соберется…

Умерла бѣдняжка лѣтомъ…

Вѣтеръ повторяетъ:

Горе, кто мужскимъ обѣтамъ

Вѣритъ — довѣряетъ!..»

IV.

Понесли ее въ могилу,

Въ рощѣ стали хоронить;

Но пришлось имъ не подъ силу

Руку бѣлую зарыть,

А на ней кольцо изъ злата,

Что ей графъ надѣлъ когда-то…

Ночью тамъ, на мѣстѣ этомъ,

Вѣтеръ повторяетъ:

Горе, кто мужскимъ обѣтамъ

Вѣритъ — довѣряетъ!..

Только что кончилъ пѣвецъ послѣднюю строфу, графъ быстро протѣснился къ нему сквозь густую толпу любопытныхъ, почтительно разступившихся при его появленіи, схватилъ пилигрима за руку и спросилъ тихимъ взволнованнинъ голосомъ:

— Откуда ты?

— Изъ Соріи, — отвѣчалъ тотъ, не смущаясь.

— А гдѣ ты выучился этой пѣснѣ? Къ кому относится твой разсказъ? — продолжалъ графъ, все болѣе и болѣе волнуясь.

— Сеньоръ, — отвѣчалъ незнакомецъ, устремляя на графа невозмутимый и пристальный взглядъ:- эту пѣсню поютъ промежь себя жители Гомарскаго селенія и сложили ее про одну несчастную, смертельно оскорбленную могущественнымъ человѣкомъ. Вѣрно такъ ужь судило праведное небо, что послѣ погребенія на поверхности могилы такъ и осталась ея рука, на которую ея возлюбленный надѣлъ кольцо — въ залогъ даннаго обѣщанія. Можетъ быть, вы знаете, кому слѣдуетъ его исполнить.

V

Недавно въ жалкомъ мѣстечкѣ, близь Гомарской дороги, видѣлъ я то мѣсто, гдѣ, какъ увѣряютъ, произошла странная церемонія графскаго бракосочетанія.

Разсказываютъ, что графъ преклонилъ колѣна на смиренной могилѣ, положилъ свою руку въ руку Маргариты, и священнослужитель, спеціально уполномоченный папой, благословилъ этотъ мрачный союзъ; тогда чудо прекратилось, и мертвая рука скрылась на вѣки подъ землей.

У подножія нѣсколькихъ старыхъ могучихъ деревьевъ зеленѣетъ кусочекъ дерна; каждой весной онъ мгновенно покрывается цвѣтами. Окрестные жители говорятъ, что тамъ похоронена Маргарита.

Content

Г. А. Бекеръ
Обѣщаніе
(La promesa)

I

II

III

IV

V