Сидони-Габриель Колетт

Гнёздышко

Уже поднимаясь по лестнице, Алиса ощупала рукой ключ. «А, ключ всё тот же самый… И колечко по-прежнему кривое, они не заменили его». Едва успев закрыть за собою дверь и откинуть с лица креповую вуальку, она уже оказалась во власти запаха квартиры. Тридцать-сорок сигарет, выкуриваемых здесь ежедневно в течение долгих лет, придавали мастерской тёмно-коричневый колорит, закоптили стёкла окна, расположенного в скате крыши. Тридцать-сорок раздавленных в чёрной стеклянной чаше окурков – свидетельства упрямой привычки. «А чёрная стеклянная чаша всё ещё здесь! За тридцать лет всё здесь так или иначе поломалось, поизносилось, пришло в негодность. А вот чёрная чаша цела. Интересно, а кто же из них переменил духи? Коломба или Эрмина?»

Она машинально подобрала живот, чтобы пролезть между оконечностью рояля и стеной и издавна принятым способом забралась на большой диван: севши боком на его мягкую спинку, откинулась назад и съехала на сидение. Но маленькая креповая повязка, украшавшая её траурную шляпку, зацепилась за уголок нотного альбома, да так и осталась там. Раздражённо нахмурившись и наморщив нос, Алиса поднялась со своего места. В платяном шкафу, оборудованном в мансардной нише мастерской, она тотчас же обнаружила то, что искала: костюм горчичного цвета – однотонную юбку и жакет из джерси с зелёным рисунком – и вдохнула его запах: «Чей он? Эрмины? Или Коломбы?..» Она живо сбросила свои чёрные жакет и юбку и уверенно облачилась в костюм из джерси, застегнув молнию и завязав на шее полагающийся к жакету шарф. Сёстры Эд не были близнецами, но походили друг на друга статной и красивой фигурой, и прежде им случалось пользоваться одним костюмом на двоих, одной шляпой на троих, одной парой перчаток на четверых…

«Ну и уродство этот чёрный цвет!» Алиса собрала свою одежду, спрятала её в шкаф и принялась за безуспешные поиски сигарет. Их всё-таки трое, неужели не могли оставить мне хотя бы одну сигаретку?» Тут она вспомнила, что их уже не трое, а двое. Ласочка, самая младшая, выскочившая замуж по легкомыслию, была занята на съёмках документальных фильмов с элементами сюжетного вымысла где-то поблизости от Маркизских островов. Муж её был оператором, ну а Ласочка командовала туземцами-статистами. Влача полуголодное существование на средства какого-то финансиста-неудачника, они жили среди солнца и нищеты, кочуя со шхуны на грузовое судно, из «океанского рая» на «остров мечты» – об этом красноречиво свидетельствовала прислонённая к трубе нетопленой печи картонка, на которой были наклеены моментальные фотографии: Ласочка на атолле, Ласочка в пляжной юбке, с распущенными волосами и венком из цветов тиаре. Ласочка, демонстрирующая рыбу в вытянутой руке… «Ну конечно, худая. Всё это просто ужасно… Если бы я была здесь… И надо же ей было выскочить замуж именно тогда, когда нас с Мишелем не было. Наверное, в тот день в доме было хоть шаром покати, одни табачные крошки по карманам. И Ласочка, такая красивая, оказалась в одной упряжке с этим потасканным Буттеми… Дурища…»

На поцарапанном письменном столе, испещрённом прожжёнными там и тут круглыми пятнышками, под набросками мелодий, начертанными рукой Коломбы, Алиса нашла большой коробок спичек. Она стряхнула подушечки пепла, расплющенные между листами нотной бумаги, и обнаружила сигарету, единственную, чуть надорванную, и чёрную черешневую трубку: «Папина трубка!» Обхватив рукой её яйцевидную головку, она вдохнула запах трубки. «Бедный папа…» Две слезинки показались на её глазах, она пожала плечиком. «Он отдыхает. Никаких больше уроков сольфеджио, никакого фортепиано. Он был уверен, что никогда больше не сможет отдохнуть… Теперь Коломба продолжает его дело».

Наконец она погрузилась в лоно «родного гнёздышка» – широкого дивана английского производства, вечного, ухабистого, как лесная дорога в дождливое время года. Под затылком Алисы оказалась диванная подушка. Её кожа была прохладной и нежной, словно кожа щеки. Алиса вдохнула запах насквозь пропитанного табаком и ароматом волос старого сафьяна и тихонько поцеловала его.

«Кто здесь спит? Эрмина или Коломба? А впрочем, теперь, когда у них много места, может быть, никто и не спит в гнёздышке?..» Она просунула руку между спинкой и сиденьем, прощупала обивку по всей её длине, выгребла оттуда крошки табака, скомканный шариками целлофан, карандаш, таблетку аспирина, но не обнаружила и следов чьей-либо свёрнутой в рулон пижамы. Затем она застыла в неподвижности, слушая, как мелкий дождь постукивает по оконным стёклам. «Если бы не дождь, я немножко проветрила бы здесь. Но слышно, что он ещё идёт. Так кто же вернётся домой первой – Эрмина или Коломба?»

Имя и образ Мишеля принялись терзать её. Она не могла простить мужу его смерти, и это злопамятное чувство порой вытесняло у неё чувство печали – печали непостоянной, непокорной, своенравной. Мысль о Мишеле не вызывала у неё бурных приливов слёз, приступов горького отчаяния. Но суровость, с которой Алиса думала о покинувшем её человеке, о том, чьё тело было обнаружено на дне у плотины Сарза-ле-О, об этом безрассудном смельчаке, рискнувшем подойти к самой кромке речного разлива на краю его земельных владений – эта суровость уравновешивала её скорбь о нём. Лёжа на спине и сжимая губами надломленную потухшую сигарету, Алиса снова мысленно вглядывалась в покойного, пробывшего в воде совсем недолго, на этого бледного и умиротворённого Мишеля, влажные волосы которого слегка вились от воды. Она не испытывала ужаса перед этим загадочным мертвецом, этим растяпой, неосторожно ступившим на откос из тяжёлой красноватой глины. Но снисходительности к нему в ней не было.

Соскользнув внезапно с гладкого раскисшего берега, он причалил к другому, невидимому. «Такое мне устроить…» Оставшись одна, она отказывалась примириться с внезапностью и лёгкостью его ухода – без какой-либо болезни или недомогания.

Её блуждающий по пожелтевшим стенам взгляд задерживался на знакомых рисунках, картинках без рамок. Широкий шелушащийся след позади печной трубы отмечал путь, по которому шло тепло.

«А если Эрмина не придёт? И Коломба тоже?..» Столь нелепое предположение вызвало у неё улыбку. Дождик, сыплющийся на оконные стёкла, почти усыпил путешественницу, и скрежет кривого ключа, поворачивающегося в замке, заставил её вздрогнуть.

– Эрмина? – крикнула она.

– Нет. Это Коломба.

Одним движением Алиса села.

– Ты не кашлянула, вот я и подумала, что это Эрмина. Конечно, все прежние обычаи теперь позабыты! Ради Бога, скажи, есть у тебя сигареты?

Пачка сигарет из светлого табака упала ей на колени. Только после первой затяжки сёстры расцеловались, чмокнув друг друга в висок и в краешек уха.

– И мерзкая же привычка, – сказала Коломба. – Ну что? Приехала? Постой, постой, кажется, эта материя мне знакома?

Она ощупала юбку горчичного цвета.

– А, значит, она твоя? Хочешь, я отдам тебе взамен свой траурный костюм?

Между ними снова воцарился «тон родного гнёздышка» – так они именовали свою давнишнюю манеру шутить с самым серьёзным видом, привычку не избегать каких-либо тем в разговоре, хранить хладнокровие практически в любой ситуации и воздерживаться от слёз.

– А Эрмина? – спросила Алиса.

– В порядке… Более или менее.

– Она по-прежнему с господином Уикэндом?

– Да.

– Но… Это всё тот же, прежний?

– Ну конечно. Если бы такая дура, как Эрмина, сменила себе возлюбленного, это сразу можно было бы прочесть у неё на лице. Таких однолюбок, как мы четверо, больше нигде не сыщешь.

– Нигде, – мрачно отозвалась Алиса.

Коломба попросила извинения, легко и ласково похлопав сестру по плечу.

– Прости! Я буду внимательнее. Скажи, а правильно ли я сделала, что не приехала… туда…

– На похороны Мишеля? Ну конечно, правильно!.. О!..

Она стукнула кулаком по кожаной диванной подушке. Резким жестом откинула со лба густую и жёсткую чёлку чёрных волос, а её светлые глаза, в минуты волнения становившиеся зелёными, с угрозой взирали на всё то, что она оставила во враждебном к ней крае, и даже на того, кто, безучастный, покоился на маленьком деревенском кладбище, в конце аллеи цветущих яблонь…

– Ох, Коломба, эти похороны! Этот бесконечный дождь, глаза людей, незнакомый священник и все эти субъекты, целая толпа, которых я в глаза не видела за все семь лет… Знаешь, бывает, наступишь на муравейник, тут и полезут они отовсюду… А как все на меня смотрели… Едва ли не как на подсудимую, клянусь!

Она устремила свой взор в глаза Коломбы, и гнев её утих. Её потрескавшиеся губы и ноздри трепетали. Слабость, пусть и минутная, мало шла к её неправильному, дерзкому, немного плоскому лицу, к глазам, напоминавшим по форме листья ивы.

– Тш-тш-тш, – с упрёком сказала Коломба.

– А потом, – продолжала Алиса, – этот… несчастный случай произошёл так внезапно… Ведь не умирают же так глупо. Коломба, верно? Не падают в воду по-дурацки – или уж тогда выплывают! Эти южане, они что – плавать не умеют?.. Ох, не знаю, что бы я с ним сделала!

Она откинулась назад и возбуждённо курила.

– Вот такой ты мне больше нравишься, – сказала Коломба.

– И себе тоже, – сказала Алиса. – Раньше у меня было совершенно иное представление о страданиях вдов…

Её ирония выглядела насмешкой. И сколько же раз Мишель, принимая эту насмешку, чувствовал, будто задето его так называемое мужское достоинство?..

Коломба приподняла свои длинные брови к волнистым чёрным волосам, разделённым пробором над левым виском. Одна прядь шла вдоль лба и, словно занавес, была подколота за правым ухом. Остальные её густые волосы – прекрасные волосы четырёх сестёр Эд – крупными завитками были уложены на затылке.

– Только Мария была мне поддержкой. Да, именно Мария, сторожиха. Она была потрясающа. Такой такт, такое сострадание, не афишируемое, но явное…

– Вот это новости, Алиса! ТЫ мне всегда говорила, что эта старая хитрюга Мария – ставленница Мишеля!

– Да. Этакая домоправительница «при одиноком господине». Так вот, всё переменилось. А уж она-то видела сквозь стены! Она ночевала в гостиной вместе со мной. Я на диване, она на другом, в большой ночной рубашке, как у монахини.

– В гостиной? А почему?

– Потому что мне было страшно, – сказала Алиса. Она подняла свою длинную руку и уронила её на плечо сестры.

– Страшно, Коломба. По-настоящему. Я боялась всего – пустого дома, стука двери, боялась сумерек… Мне было страшно того… каким образом ушёл Мишель…

Коломба взглянула в глаза сестры понимающим взором.

– Да? Ты думаешь, что…

– Нет, – сказала чётко Алиса. – Но это возможно, – добавила она тихо.

– Романы? Интрижки?

Алиса не отвела глаз.

– Да брось ты. Вообще-то жизнь мужчины и женщины кажется мне иногда чуть-чуть постыдной, чем-то вроде уборной, устроенной в платяном шкафу… Её следует скрывать. И вот доказательство: я боялась всех тех вещей, что видели нас в Крансаке. Двух чёрных книжных шкафов в глубине гостиной. Соловьёв, которые распевали всю ночь, о! всю ночь… Этого ящика, куда положили Мишеля, – а потом исчезновения этого ящика… О, я ненавижу мёртвых, Коломба. Они не нашей породы. Я шокирую тебя, да? Человек… вот такой… ну, в общем, неживой – разве это тот, кого мы любили?.. Тебе этого не понять…

Как бы из суеверия Коломба дотронулась до тусклого дерева рояля. Алиса успокоилась, улыбнулась.

– Хорошо, хорошо. Понимаю. Вижу, что у вас с Балаби всё по-прежнему. Добрые друзья? Или любовники?

– Кем же нам ещё быть, кроме как друзьями? Мы оба полумёртвые от работы.

Она зевнула, затем внезапно оживилась:

– И всё-таки, кажется, у него дела пошли на лад. С начала сезона он будет дирижировать в оперетте Пурика.

Понизив голос, она поведала Алисе вкрадчивым и полным надежды голосом:

– Его жена больна!

– Неужели?

– Вот именно, детка! И серьёзно. У неё отнимаются ноги, и если, как говорят, уколы, что ей делают, не подействуют, сердце может отказать в любой момент, раз – и всё!..

Она замолкла, как бы созерцая что-то чудесное, невидимое для других, и от этого сразу посвежели её увядшие щёки, прищуренные веки близоруких глаз.

– Знаешь, радоваться особенно нечего. Бедный Каррин… Он, конечно, выглядит сейчас… Это в основном из-за недосыпания. Никак не удаётся выспаться. Мы оба так устаём, что просто не можем заснуть. Я помогаю ему с оркестровкой, с переложениями, как могу, после уроков…

Внезапно помолодев, она широко раскрыла свои прекрасные усталые глаза:

– Ой, ты знаешь, одну из его песен взял Морис Шевалье! Вот так… Кстати, за исключением припева, эта песня моя… Очень симпатичная песенка…

Она попыталась дотянуться до клавиатуры рояля на ощупь, через спинку дивана, но затем оставила свои попытки:

– Алиса, я, может быть, недостаточно говорю с тобой о… о том, что с тобой случилось…

– Да что ты, вполне достаточно, – холодно сказала Алиса.

Взоры их почти неотличимых глаз встретились. Они не проявляли открыто радости от встречи из-за привычки быть к себе строгими и скрывать свои чувства за напускным цинизмом.

– Кажется, и та пришла, – сказала Коломба. – Пойду открою.

С лёгкостью, происходящей от давней привычки, она перекинула ноги через спинку дивана и встала.

– Входи же. Да, Алиса здесь. Поцелуй её и дай нам поговорить.

Эрмина бросила свою шляпу на рояль и скользнула поближе к сёстрам.

Она прижалась к щеке Алисы своей более худой щекой, своими крашенными в белокурый цвет волосами и нежно прикрыла глаза.

– А от тебя очень приятно пахнет, малютка, – сказала Алиса. – Оставайся, не уходи.

– О чём вы говорили? – спросила Эрмина, не открывая глаз.

– Да ни о чём особенно хорошем… Я говорила, что сыта по горло всем, что видела там…

Все трое умолкли. Алиса гладила золотистые волосы крашеной блондинки. Коломба барабанила пальцами по гулкой и облезлой поверхности рояля «Плейель». Услышав Алисин вздох, Эрмина приподнялась, вопросительно глядя на сестру.

– Да нет же, я не плачу! – запротестовала Алиса. – Просто я измучена. Думаю обо всём этом… Бедный Мишу, он оплатил страховку…

– Какую страховку?

– Это такая штука – страхование жизни. Страховая компания тоже встала в позу… Этакая вежливая подозрительность… Дознание, милые мои, они провели дознание!.. Да уж, повидала я с ними виды… Но наконец всё уладилось. А Ласкуметт – ну помните, тот тип с мельницы! Он так и налетел на меня: ему нужен дом и прилегающий участок земли. Он их получит. О Боже, конечно, он их получит! Если решение зависит от меня одной!

– Но тогда, – медленно произнесла Коломба, – тогда у тебя будут деньги?

– У меня они уже есть. Я получу страховку, стоимость недвижимости… примерно двести восемьдесят пять тысяч франков, девочки мои.

– С ума сойти… Но ведь тогда, – сказала Коломба всё тем же мечтательным тоном, – ты мне дашь… ты сможешь мне дать пятьсот франков?

– Вот, – сказала Алиса, роясь в сумочке. – Глупышка, значит, тебе они были очень нужны?

– Вообще-то да, – сказала Коломба.

Она откашлялась, чтобы вернуть себе самообладание, опустила глаза и потёрла указательными пальцами уголки век у переносицы. Глядя на измождённое и прекрасное лицо сестры, Алиса почти растрогалась, но вовремя вспомнила, что их особый кодекс поведения запрещал любые проявления эмоций. Она обхватила руками плечи сестёр.

– Ну, детки, пошли! Поужинаем, выпьем… Заставьте меня забыть о том, что Мишель не присоединится к нам во время десерта, мой добрый Мишель, умерший по собственной глупости…

– Тш-тш-тш, – пожурила её Коломба.

Алиса без возражения восприняла этот призыв вернуться к привычному тону непринуждённости, умолчания и иронии. Но на мгновение она отдалась порыву чувства и крепче обняла обеих сестёр.

– Детки, я здесь. Наконец-то я здесь, – прошептала она со сдерживаемым напряжением.

– И не в первый раз, – холодно заметила Коломба.

– Да я думаю, и не в последний, – бросила Эрмина.

Чтобы получше разглядеть её, Алиса оттолкнула от себя белокурую головку. К воротнику своего узкого чёрного платья Эрмина приколола золотую розочку.

– Ой, какая красота! – воскликнула Алиса. – Это подарок господина Уикэнда?

Эрмина покраснела.

– А кого же ещё, по-твоему…

– Да по-моему, никого другого! Меня вполне устраивает господин Уикэнд!

– Он такой хороший патрон, – вставила Коломба. Расхрабрившись, Эрмина смерила взглядом сестру.

– Знаешь, он стоит Каррина. И даже не прилагая к этому особых усилий.

Алиса погладила по золотистым волосам решившую стать блондинкой сестру.

– Оставь её, Коломба. Ей двадцать девять лет. Она знает, что ей следует делать. А Балаби нашей Коломбы, Эрмина, – это милейший старикан…

– Дурень вроде меня, – вздохнула Коломба.

– Ну и, в общем, золотое сердце…

– Знаешь, ты всё-таки выбирай выражения, – сказала Коломба оскорблённо.

– Но мне непонятно, почему бы господину Уикэнду тоже не оказаться обладателем достоинств, которые…

– Которые так отвратительны в мужчинах, – закончила Коломба. – Лично я ничего не имею против господина Уикэнда. Если ему, конечно, не восемьдесят лет.

– И если он не прыщавый.

– И не слишком белобрысый.

– И не офицер действующей армии.

– И не дирижёр. Мы имеем право лишь на одного дирижёра на нас четверых. Эрмина. слышишь меня? Эрмина, я с тобой разговариваю.

Склонив голову, Эрмина сковыривала ногтем большого пальца лак с остальных ногтей. Белокурая шевелюра уменьшала её сходство с Алисой, несмотря на слегка приплюснутый нос, их фамильный аннамский нос. Сверкающая дорожка пробежала вдоль крупной ноздри", заблестев, повисла на губе Эрмины и потерялась на её тёмном платье.

– Эрмина, – воскликнула Алиса с негодованием. Эрмина опустила голову ещё ниже.

– Дай мне платок, – пробормотала она.

– Оставь её, она не в себе, – презрительно сказала Коломба. – С ней невозможно разговаривать. То она устраивает сцены, то плачет.

– Это ты её оставь. У неё, должно быть, неприятности. Она похудела.

Она ощупала руку Эрмины выше локтя, потом одну из её грудей, помяла её и попробовала на вес.

– Недостаточно полная, – сказала она. – Что же это делает с тобой господин Уикэнд? Не кормит, что ли?

– Вовсе нет – плаксиво сказала Эрмина. – Он очень добрый. Прибавил мне жалованье. Только вот…

– Что?

– Он женат…

– Ну вот, опять! – воскликнула Алиса. – Значит, вы обе нравитесь только женатым? И ты, конечно, его любовница?

– Нет, – сказала Эрмина в платок.

Коломба и Алиса переглянулись поверх её склонённой головы.

– Почему?

– Не знаю, – сказала Эрмина. – Я сдерживаю себя. Ох, как всё это меня бесит… А тут ещё и Коломба со своими дурацкими шуточками…

– Мы такие нервные, – сказала Коломба притворным тоном. – Мы такие целомудренные и нервные.

– Ты послушай её! – закричала Эрмина. – Она говорит об этом так, как будто у меня были вши! В конце концов, я свободный человек! Какое твоё дело, нервная я или нет?

Съёжившись в своём узком чёрном платье, она утопила голову в плечи, скрестив руки на груди. При этом из её оскаленных и беспощадных уст сыпались жестокие упрёки, так что Алиса была удивлена.

– Боже мой, крошка, неужели ты не можешь видеть это в положительном свете? Ведь все мы птенчики из одного гнёздышка, и не впервой же нам поддразнивать друг друга? Никто и не спорил, что ты свободный человек. ТЫ прямо как та летучая мышь, что я как-то поймала сачком для бабочек… Её слова были прерваны зевком.

– О-ох, перекусить бы… Чем угодно, лишь бы перекусить! Уже десять минут десятого! А не найдётся ли здесь чего-нибудь, чтобы заморить червячка?

– Я собиралась сделать яичницу с ветчиной, – предложила Коломба.

– Отставить. Пора забыть об яичнице с ветчиной, которой мы питались пятнадцать лет. Я поведу вас к Поставу. Сосисочка толщиной с мою руку – вот что мне нужно. А что, сосисочки у Постава по-прежнему такие же вкусненькие-вкусненькие-вкусненькие?

– Не особенно, – сказала Эрмина.

– Не слушай её! – запротестовала Коломба. – Жирные, как червячки для наживки, и прямо тают во рту…

– Вы закончили? – оборвала Алиса. – Голосую за Постава и за шампанское. Ну-ка, живо, командую сейчас я! Коломба, есть у тебя какая-нибудь штуковина на голову, подходящая к этому горничному костюму?

– Есть зелёная вязаная шапочка-пилотка. Прелестная, и обошлась всего в семнадцать франков.

– Алиса, но ведь ты не пойдёшь вот в этом наряде? – встревоженно спросила Эрмина.

Алиса сурово взглянула на неё.

– То есть? В том смысле, что я сняла чёрное? Да, я оставила весь этот креп в «кратере».

Она указала рукой на стенной платяной шкаф.

– Завтра утром я это заберу.

– И тебе всё равно – я имею в виду…

– Мишеля? Да. И ему, конечно, тоже всё равно. Она внезапно умолкла, тряхнула головой.

– Пошли. Это никого, кроме меня, не касается. Они толкались в тесной ванной комнате, втягивая животы, подбирая ягодицы, чтобы пролезть между умывальником и с десяток раз перекрашенной цинковой ванной, перекидываясь незначащими репликами. Одна за другой они подкрасили себе губы поярче, сильнее навели румянец на щеках, состроили одинаковые гримаски, проверяя блеск своих зубов, и под конец достигли самого банального и сильного сходства. Оно, однако, исчезло, когда сёстры надели три разные шляпки. Коломба и Алиса сделали вид, что не заметили второй золотой розочки, приколотой к чёрному бархатному берету, украсившему белокурые волосы Эрмины. Берет, старая фетровая шляпа и зелёная вязаная шапочка выверенным жестом были надвинуты на правый глаз. Поскольку у Коломбы не было пальто цвета горчицы, Алиса завязала на груди узлом толстый лиловый платок. Отточенными до виртуозности движениями они выбирали, какие надеть украшения, и мастерски умели сочетать их с тканью своего наряда.

– А помнишь, Коломба, папин шарф, тот, с узорами? Как же он шёл мне…

Все три улыбнулись, глядя в зеркало с облупившейся эмалью, обменялись привычными репликами:

– Где трубочка?

– В замочной скважине. Я её возьму. А цигарочки?

– У нас по пути есть табачная лавочка, – сказала Алиса. – Я куплю на всех.

Громко разговаривая, они шли рука об руку, пересекли пустынную улицу, вдыхая влажный воздух сумерек. Движением завсегдатая Алиса толкнула ногой входную дверь ресторана Постава. Она проскользнула к своему любимому столику неподалёку от камина с вытяжным колпаком. Протянувшийся во всю длину старого, толстостенного парижского здания, зал приглушал все звуки. Ничто здесь не было подчинено требованиям чьего-либо личного вкуса или желанию создать атмосферу утончённости.

– Как видишь, – сказала Коломба, – здесь ничего не изменилось. Сюда приходят поесть, подобно тому, как в исповедальню приходят исповедоваться.

– Причём в исповедальне позволяется вешать гирлянды и ставить скульптуры в соответствии со вкусами мирян… Но где же Эрмина?

Эрмина, задержавшись у одного из столиков, беседовала с одиноко сидящей, простоватой, немного полной посетительницей.

– А это ещё что за тётка? – спросила Алиса. Коломба наклонилась к её уху.

– Это госпожа Уикэнд. Настоящая. Законная.

– Что?

– Да. Её зовут Розита Лакост.

– Хорошо, ну а тот, которого мы зовём господином Уикэндом… как его зовут?

– Ясно, что Лакост. Но его торговый дом называется иначе – Линдауэр.

– Как ты думаешь, Коломба, как он поступит с этой дамочкой?

Коломба пожала плечами.

– Эта дамочка – не причина, чтобы в один прекрасный день не жениться. Разве замуж выходят только за холостяков?.. Но я очень многого не знаю. Эрмина переменилась, как ты заметила.

– А если её спросить прямо?

– По-моему, этого делать не стоит… Тише, она идёт сюда.

– Что будешь есть, малютка? Скажи, Эрмина.

– Я… То же, что и вы, – сказала Эрмина наобум.

– Я закажу тресковый жюльен и сосиску, – сказала Алиса.

– А я, – сказала Коломба, – рубленую говядину с яйцом и гарниром из сырого лука. А после сыра – шоколадный крем.

– И шампанское без пены – а может быть, божоле, скажи, Эрмина? Эрмина, что с тобой?

– Мне холодно, – сказала Эрмина, потирая руки. – Я закажу бифштекс с перцем и салат.

– Холодно? В это время года? Восьмого мая? Коломба, слышишь?

Коломба ответила незаметным кивком, и Алиса не стала настаивать на своём.

– Выпей, Эрмина, согреешься.

Первый кувшинчик шампанского они опустошили ещё не начав есть. Алиса стала дышать глубже, нервный спазм, сжимавший её грудную клетку, прошёл. Благодаря вину и предвкушению еды, она погрузилась в блаженное состояние, и ей казалось, что освещение приобрело светло-жёлтый оттенок.

Лица обеих сидящих напротив сестёр внезапно утратили те черты, что привыкаешь видеть не глядя, и стали незнакомыми, словно лица случайно встреченных людей, ничего не скрывающих от вас. Коломба выглядела на все свои тридцать четыре года и безостановочно поглощала всё новые порции никотина, подпитывая им свой хронический трахеит.

«Какое красивое лицо, – думала Алиса. – У неё словно запятые в уголках рта, как у меня, но тоньше, благодаря привычке сжимать ими сигарету во время чтения, игры на рояле, пения, разговора. Взгляд упавшего духом человека, продольные морщины на щеках… Держу пари, что она никогда не кокетничала ни с кем, кроме как с Балаби – ещё одним образчиком чистейшей добродетели и верности. И малютка очень мила, несмотря на эти белокурые волосы – или благодаря им. Но что-то у неё не ладится. Нездорова? Неприятности? Ревность? Эта история с господином Уикэндом не совсем понятна. И что тут делает та, другая госпожа Уикэнд? Ох, как же хорошо сидеть здесь с моими крошками, ну а жюльен – просто как крем…»

Она залпом осушила ещё один стакан холодного вина, всё ещё хранящего вкус винограда, и уши её наполнил рокот моря. Ощущение блаженства стало сильнее, но мешало неясное тревожное чувство, давящее мраком, словно потемневший от копоти потолок или низкая стелющаяся туча. Нахмурив лоб, она пыталась собраться с мыслями… «Ах да, – сказала она себе, – ведь Мишель-то умер. Он умер, и это тянется уже много дней, и кто знает, сколько ещё так будет тянуться… Ну а эти-то, чего они там опять переругиваются?»

– Нет, я туда не ходила, – говорила Эрмина.

– Мне это прекрасно известно, – сказала Коломба.

– Нет, в самом деле, я туда не ходила и не скрываю этого.

– Не скрываешь, а мне ничего не сказала. Ты мне сказала: «мне надо подождать», так что я подумала, будто это дирекция театра попросила тебя подождать, пока не уволится заведующая кассой предварительной продажи. И я-то, дура, из кожи вон лезла, чтобы это место не досталось никому другому. А ведь ты просто могла сказать, что тебя это не интересует, что тебе не нужна лишняя тысяча в месяц – с чем тебя и поздравляю.

– Во-первых, я ни о чём тебя не просила! Эрмина не повышала голос, но на её лице вновь появилось выражение озлобленной жертвы, она глядела исподлобья, и каждая её фраза завершалась судорожным вздохом. Коломба говорила с ней беззлобно, но достаточно настойчиво, так что та мало-помалу начала терять терпение. Алиса волевым усилием постаралась выйти из гула светло-жёлтого пространства своего одиночества.

– Эй-эй-эй, это ещё что там за дела? Во время еды – никаких перебранок, так гласит параграф третий Кодекса Родного Гнёздышка. Параграф четвёртый – никаких споров на публике.

– А здесь больше никого и нет, – сказала Коломба.

– Здесь эта тётка, знакомая Эрмины… Она сейчас заплатит по счёту.

– Несварение желудка ей не грозит: она выпила коктейль, – подметила Коломба.

– А кто эта толстуха? – небрежно спросила Алиса.

– Бывшая модельерша от Вертюшу, кажется, – ответила тем же тоном Эрмина. – Я познакомилась с ней в студии в Эпине, когда была фигуранткой в постановке «Её Величество Мими».

– Она работает у Вертюшу?

– Кажется, она раньше там работала… А сейчас – не знаю… Налей-ка мне чего-нибудь, у меня такая жажда…

Она стала разбавлять своё вино водой, и горлышко графина застучало по краю стакана. Алиса проводила взором седеющую женщину, направившуюся к выходу. Эрмина перестала есть и положила свой прибор поперёк тарелки.

– Наелась?

– Да, сыта.

– Жаль. Переменим вино, Коломба?

– Капельку божоле. Хорошо пойдёт с сыром.

У Коломбы слегка зарумянились скулы и крылья носа. Прищуря глаз по старой привычке курильщицы, она барабанила пальцами по краю стола. Алису ничуть не удивляло, что ни одна из сестёр не завела с ней разговор о Мишеле. И хотя время от времени притупившееся воспоминание оживало, Алиса отталкивала от себя мысль об умершем, как если бы он должен был ждать её дома. «Сейчас… Немного терпения…» Он уже больше не представлялся ей вытащенным из воды, мокрым, распростёртым на земле трупом. Может быть, он сейчас дома, сидит с телефонной трубкой у уха или стоит, опершись локтями о верхнюю доску секретера в стиле Троншен.[1] «Минуточку, Мишель… Оставь нас… Ты же знаешь: для нас, девочек Эд, эти маленькие трапезы, на которые не приглашаются посторонние – настоящее отдохновение души…»

– Что-нибудь из фруктов, Эрмина? Или фирменный торт?

– Нет, спасибо.

– Что-нибудь не так?

– Нет, всё в порядке.

В доказательство тому Эрмина оттолкнула свою тарелку, прижала салфетку к глазам и громко зарыдала.

– Эрмина! – закричала Коломба.

– Оставь её. Она скорее перестанет, если не будет себя сдерживать.

Алиса вновь принялась за еду, её примеру последовала и Коломба, расцветшая под благотворным воздействием сочного мяса и хорошего вина, да к тому же и успокоившаяся и словно бы излечившаяся раз и навсегда от всех забот благодаря спрятанной в её сумочке пятисотфранковой банкноте.

Родственная стыдливость заставляла их отвернуться от не сумевшей сдержать своих чувств сестры, они старались не глядеть на неё, как если бы она при всех мучилась от боли в животе или носового кровотечения. Эрмина успокоилась, вытерла слёзы с ресниц и попудрилась.

– Тихонечко, тихонечко, – сказала ей Алиса подбадривающим тоном. Светлые глаза Эрмины, казавшиеся голубыми из-за белокурых волос, сверкнули сквозь воспалённые веки.

– Тихонечко, – повторила она. – Легко сказать. Это надо ещё суметь.

Она заказала себе ранние вишни, привезённые в Париж издалека и уже поблёкшие на своих сухих стебельках. «На опушке леса, у воды, вишни были ещё в цвету, – вспомнила Алиса. На мокрые волосы Мишеля налипли два-три лепестка». Она нахмурилась, отогнав от себя возникшую перед её мысленным взором картину и её центральную фигуру, неподвижную и загадочную, и, обороняясь от них силами своего рассудка, заставила себя следить за младшей сестрой.

Эрмина оставалась бледной и расстроенной, она рассеянно катала между большим и указательным пальцами косточки от вишен. С опаской и некоторым отвращением Алиса думала, что ей, возможно, следует прервать молчание белокурой и скрытной сестры. «Скрытной? С самого детства мы скрывали друг от друга в основном свои неприятности…» Меж ними не было ни внутренней борьбы, ни семейного соперничества. Их сражения шли на других фронтах. Борьба за кусок хлеба, за то, чтобы получить место чертёжницы, или продавщицы, или секретарши, или тапёрши в близлежащем кабачке; совместными усилиями всех четырёх был создан весьма посредственный струнный квартет, чтобы выступать в больших кафе… Эрмина неоднократно работала манекенщицей. Прекрасная возможность быстро достичь полного истощения, предела собственных сил, выработать стойкое отвращение к чёрному кофе – ну а затем она бросалась искать работу на киностудиях… А Ласочка? Какая же она была красивая, когда сидела в окошечке кассы театра «Буфф», словно в рамке!.. Но если ты – одна из девочек Эд, тебе очень скоро доведётся узнать, каким образом честолюбивые замыслы, возросшие на почве мужского поклонения, рушатся при соприкосновении со стеклянной стеной, медной решёткой, порогом заведения модного портного, и преодолеть этот рубеж просто не приходит в голову… «Да, это так, – думала Алиса, – и я даже спрашиваю себя: а может быть, большинство так называемых жертв, пользовавшихся чрезмерным успехом у мужчин, сами заморочили себе голову?..»

Музыкантша-Коломба даже в самые трудные времена не смогла бы променять музыку на гуся с каштанами… Ну а Алиса умела делать всё на свете. Она даже сумела выйти замуж… В общем, они вели честную жизнь бедных и гордых девушек, бойких и независимых, поглядывающих на любовь без особого почтения и словно говорящих ей: «Подвинься-ка, голубушка, не занимай столько места. Голод, жестокость и потребность смеяться – более важные в жизни вещи…»

Алиса тайком разглядывала лицо Эрмины, заострившийся подбородок, впадинку на щеке под развившейся прядью белокурых волос… Вздохнув, она покинула мир своего одиночества.

– Будем пить кофе, птенчики?

Коломба решительным жестом отвергла это соблазнительное предложение, но затем с робким смешком согласилась.

– О да, давай кофе! Кофе, валяй! Кофе, кальвадос и прочее!

Она перевернула меню и быстрыми движениями стала набрасывать на нём нотные значки. Надвинутая на бровь шляпа и оттягивающая правый уголок рта сигарета лишь делали её лицо асимметричным, но не лишали его выражения благородной и рассеянной усталости. «Уж эта-то заслужила в жизни большего, – решила Алиса, – я имею при этом в виду и Каррина по прозвищу Балаби».

– Не надо бы тебе на ночь пить кофе, Эрмина.

– Ты так считаешь?

Младшая улыбалась, но в её улыбке сквозили холодность и вызов, и Алиса встревожилась, хотя и не подала виду.

– Как хочешь, малышка.

Убрав со стола, седоусый официант расстелил на нём бумажную скатерть, поставил бледно-карамельного цвета кальвадос, ошпаренные в кипятке чашки, глиняный кувшин с фильтром-цедилкой сверху, и Коломба оживилась.

– Здесь кофе всегда такой ароматный, верно, Алиса?.. Итак, что же ты теперь, после всего этого, собираешься делать?

– Чего «всего»?

– Ну, Алиса, я хотела сказать, в смысле Мишеля…

– Ах да… Ничего. Сейчас пока ничего. Предстоит ещё куча всяких юридических хлопот… Ох-ох-ох… К счастью, у Мишеля не было родных. Но мне бы хотелось поменьше говорить о нём.

– Ладно… Как хочешь.

– Потому что, честно говоря, я… не так уж довольна им во всей этой истории…

– Какой истории?

– Ну… я считаю, что он не должен был умирать. Она затушила сигарету в блюдце и отчётливо повторила:

– Так вот, я считаю, что он не должен был умирать. Не знаю, понимаешь ли ты меня…

– Прекрасно понимаю. Мне кажется, что понимаю. В общем, ты так же сурово относишься к нелепому несчастному случаю, как если бы это было… самоубийство.

– Вот именно. Самоубийство – вещь малопочтенная.

– Какова бы ни была его причина? – спросила Эрмина.

Она взволнованно слушала сестёр, обрывая край бумажной скатерти своим острым ноготком.

– Какова бы ни была причина, – сказала Алиса.

– Какова бы ни была причина, – повторила Коломба.

Она бросила на Алису спокойный и преданный взгляд.

– И всё-таки, – воскликнула Эрмина, – бывают же самоубийства от отчаяния, из-за любви…

– Ну уж и скажешь! Верно, Алиса? Вот я, – выпалила Коломба, – я думаю, что если мужчина меня любит, он не имеет права предпочесть мне что-либо другое, пусть даже и самоубийство.

– Даже если ты довела его до отчаяния, Коломба? Коломба взглянула на сестру с выражением величественного простодушия.

– Как же он может прийти в отчаяние, если я рядом? Говоря логически, он может отчаяться, только если меня больше рядом не окажется…

– Мне нравится это «логически», – сказала Алиса Коломбе улыбаясь.

Но Эрмина покраснела до корней волос. Более скрытная, чем сёстры, она порой хуже, чем они, умела скрывать свои чувства.

– Вы обе… вы говорите нечто неслыханное! – вскричала она. – Вы лишаете человека права случайно, непреднамеренно упасть в воду!

– Ну разумеется, – сказала Алиса.

– О!.. А ведь этот человек думал о тебе и думает даже после смерти, он позаботился, чтобы обеспечить твоё существование…

– Ну и дальше что? – резко спросила Алиса. – Материальные благодеяния, знаешь ли, для меня… Моё существование – лучше бы он больше думал о своем собственном.

– Ох! Ну, ты… Ты…

Эрмина оторвала от бумажной скатерти длинную ленту и едва слышно произнесла что-то обидное. Коломба и Алиса ждали, чтобы она успокоилась, и их терпение и сдержанность, по-видимому, задели её. Когда она неосторожно вздохнула: «Бедный Мишель!», Алиса взяла её за руку:

– Полегче, малютка. Ты нынче вечером много выпила. Из нас четверых ты одна ничего не понимаешь в вине. Мишель – это моё дело. Даже там, где он сейчас находится. И если я теперь не смогу говорить вам обеим то, что думаю, если я не могу просто позволить себе какую-то неправоту, в силу природной несправедливости или… любви…

Эрмина порывисто высвободила руку и прильнула щекой к руке Алисы:

– Что ты, что ты! Ты можешь! – воскликнула она негромко. – Будь неправой! Будь! Не обращай внимания! Ты же знаешь, я самая младшая!

– Тш-тш-тш, – с упрёком сказала Коломба.

– Не сердись на неё, – попросила Алиса.

С умилением и не меньшей тревогой она ощущала тяжесть горячей щеки на своей руке, а по зелёному с коричневым рукаву, непривычному для неё самой, беспорядочно разметались мягкие белокурые волосы.

– Возьми себя в руки, крошка. Не забывай – здесь ещё присутствует достойный служитель с усами, как у банщика… Пошли, отправляемся на боковую. Коломба, ты сегодня поедешь к Балаби в его заведение?

Коломба ответила на это лишь отрицательным и грустным кивком.

– А ты, Эрмина, пойдёшь ещё куда-нибудь?

– Нет – глухо ответила Эрмина. – Куда мне идти?

– Тогда забросьте меня домой, я оплачу такси. Умираю от усталости.

– Скажи, – спросила Коломба, – тебе кто-нибудь ещё помогает по хозяйству?

– Завтра утром придёт Неспящая.

– А сегодня вечером?

– Сегодня не будет никого.

Они замолкли и собрались уходить, пытаясь скрыть друг от друга общую для всех мысль о пустой квартире, где Алиса должна будет ночевать в одиночестве.

– Скажи, Алиса, – спросила Эрмина, – а ты оставишь себе эту квартиру – я хочу сказать, свою квартиру?

Алиса воздела руки.

– Ты ещё спрашиваешь!.. Да разве я знаю? Нет не оставлю. То есть оставлю – пока, на время. Ладно, помчались, а то я просто засну под столом.

Туманная и тёплая ночь была безветренной и лишённой запахов. В такси Алиса уселась между сёстрами, продела руки под их руки – похожие на свои собственные и такие же красивые. Но со стороны Эрмины к ней прижималось исхудавшее тело, чувствовался острый локоток. «Да что же всё-таки происходит с малюткой Эрминой?»

– Если тебе что-нибудь понадобится, – внезапно сказала Коломба, – звони «Одеон двадцать восемь – двадцать семь».

– Ты что, наконец-то завела у себя телефон? Это великое событие!

– Это не я, – коротко ответила Коломба. – Он стоит в комнате Эрмины.

Ступив на тротуар, все три подняли головы и глянули на окна четвёртого этажа, словно опасаясь увидеть там свет. Подождав, покуда не уедут сёстры, Алиса закрыла за собой тяжёлую дверь. Уже стоя в медленно ползущем и украшенном готическими металлическими завитушками лифте, она в полной мере ощутила владеющий ею страх. Скрежет ключа в замке, скрип паркетных дощечек под ковром при её проходе через переднюю, другие привычные звуки – те же, что сопровождали ночные возвращения Мишеля домой, – ясно свидетельствовали, что хладнокровие покинуло её. Будучи мужественной, она относилась к страху как к своего рода недомоганию и, допуская его, старалась его перебороть. «Надо просто не гасить свет всю ночь», – подумала она.

Уверенным движением она отворила дверь кабинета Мишеля, зажгла все лампы в комнате, вдохнула слабый запах туалетной воды, кожи, табака и книг, от которого к горлу подступило благодатное рыдание, слёзы возвышенной скорби, которые было бы приятно проливать долго. Но в глаза ей бросилась лежащая на бюро пара мужских перчаток из грубой светло-жёлтой кожи, перчаток Мишеля, и, поглядывая искоса на эти жёлтые перчатки, утолщённые и слегка согнутые пальцы которых воспроизводили склад знакомой и живой руки, она покрылась лёгкой испариной. Наклонив голову, она призвала себя к благоразумию и собранности, прислушалась к биению своего сердца, прикидывая, удастся ли ей провести более или менее спокойную ночь. Она уже предвидела неизбежность встречи с пижамой Мишеля, висящей в ванной комнате, и особенно с пустой и накрытой рыжеватым бархатным покрывалом половинкой двухспальной постели, бок о бок с её собственной. С тех пор как она в Крансаке увидела лежащего ничком Мишеля, которому не суждено было встать, она изо всех сил отгоняла от себя видение его постели, постели, не существующей более ни для отдыха, ни для наслаждений.

Гордость и благоразумие заставили её сдержаться, и она осталась стоять посреди кабинета, перед столом, на котором царил порядок, легко поддерживаемый мало пишущими людьми. Посередине – бювар с кожаными уголками, рядом с ним – пресс-папье, красные и синие карандаши, хромированная металлическая линейка. «Линейка, – отметила Алиса. – А на что она? Я никогда не видела здесь линейки… И эта пепельница… Как же я могла допустить, чтобы у него стояла такая пепельница, словно из пивной…» Она попыталась улыбнуться. Но ей стало ясно, что выдержка покинет её. Чёрная чёлка прилипла ко лбу. Пройдя между створок закрытых ставень, в комнату влетело дуновение ветерка, и один из листков бумаги на столе приподнялся…

«Довольно», – подумала Алиса. Капля пота ползла у неё по виску. Усилием воли она изгнала из своего сознания, своего мысленного взора то облако, что рождало видения, и вышла из комнаты, не забыв потушить свет.

Лестница, на которой она зажгла освещение, стала настоящим испытанием для её дрожащих коленей. «Почти дошла… Ещё один этаж… Всё, конец». Перед ней была улица, торопливые прохожие-полуночники, а над головой – затуманенные звёзды… Чувствуя себя разбитой, она улыбалась и машинально взывала: «Гнёздышко… Родное гнёздышко…»

На лестничной площадке у родной квартиры она услышала голос Коломбы, перекликающейся с Эрминой, и тихонько постучала условленным стуком. Коломба воскликнула: «Ну ты подумай!» и отворила. Она была облачена в пижаму папаши Эд, а её влажные волосы, зачёсанные щёткой назад, обнажали лоб, более белый, чем всё остальное лицо.

– Входи, мой птенчик. Вернулась? Что случилось? Поникшее лицо Алисы исказилось от подступивших слёз.

– Я боялась быть одной, – призналась она без всякого стеснения. – А где спит младшая?

– В спальне. На настоящей постели. А я осталась в гнёздышке.

Алиса смотрела на широкий диван, небрежно застеленный простынёй, на ложбинку посередине, на вечерние газеты, лежащие поверх служащего одеялом пледа, и на лампу на рояле, прикрытую на ночь фунтиком из синей бумаги…

Полчаса спустя она покоилась в полудрёме, как обычно любят отдыхать животные. Когда Коломба легла рядом, Алиса не просыпаясь выпрямила согнутую руку. Она смутно чувствовала, как её длинная, чуть поджатая в колене нога легла, точно следуя изгибу такой же ноги рядом. Рука приподнялась, как бы ощупывая воздух, и опустилась на грудь, прикрывая её. Губы Коломбы наугад поцеловали краешек уха, прямые волосы Алисы, она прошептала: «Тихонечко, тихонечко», отгоняя дурные сновидения, и затихла до утра.

– Белый цикорий! Чудесный дикий цикорий!.. – распевал голос на улице. Алиса прислушивалась, не веря своим ушам. Одна половина её существа бодрствовала, а другая не могла пробудиться ото сна.

«Белый цикорий!.. Это слишком хорошо. Я сплю… – грезила Алиса. – А может быть, сейчас мне двадцать шесть лет и сегодня вечером у меня с Мишелем свидание в маленьком театре "Гревен"».

Арпеджио на рояле и последовавший за ним речитатив – вступление к «Шахерезаде» – привычно разбудили её. Она лежала одна в ложбинке родного гнёздышка под большим окном мастерской, задёрнутым зелёной занавеской. Сливаясь с роялем благодаря прижатой к нему спинке дивана, она, как и в прежние времена, впитывала в себя музыку, вибрациями сообщающуюся её пояснице, бёдрам, наполненному воздухом пространству её лёгких. Она ощутила такую наполненность звуком, что прогнала от себя остатки сна и простёрла руки к зелёному дневному свету, к мелодии, к музыкантше, к своим прежним двадцати шести годам…

Сидя за роялем, Коломба курила, закрыв глаза и склонив голову набок. Она засучила повыше рукава пижамы папаши Эд. её босые ноги были на педалях.

– А где та, вторая? – крикнула Алиса.

– Варит кофе, – сквозь зубы пробормотала Коломба. Она встала из-за рояля, открыла нижнюю створку большого окна и облокотилась на его край.

– Белый цикорий! Чудесный дикий цикорий! – пела улица.

Алиса вскочила, затянула свитый шнуром пояс купального халата, в котором она спала, и присоединилась к сестре.

– Коломба! Но это ведь всё та же торговка! Коломба!

– М-да.

– Нет, ну неужели же зеленщица с тех пор всё та же?

Вместо ответа Коломба зевнула, и лучи майского утра высветили всю её усталость.

– Я мешала тебе спать, Коломба? Большая рука опустилась на плечо Алисы.

– Да нет, детка. Просто я, кажется, уже три года не могу отоспаться. А ты? Хорошо выспалась? «Сун-сун-вени-вени-бен?» Какая ты свеженькая! Я ещё как следует не разглядела тебя. Алиса… Не обижайся, но… Неужели можно выглядеть, как ты сегодня, и при этом горевать?

Алиса передёрнула плечами.

– Это глупо, Коломба… Бывает, что умирают и те собаки, у которых холодный нос. Впрочем, о моей смерти никакой речи быть не может. Нельзя испытывать чувство нравственной вины за хорошее здоровье.

– Нет, можно, – сказала Коломба. – Чуть-чуть. Подставив лицо лучам льющегося в окно солнца, Алиса щурилась, наморщив нос и приподняв верхнюю губу. Эта гримаска позволяла видеть её розовые дёсны, широкие, глубоко посаженные зубы, а на шапке её чёрных волос, подстриженных по линии бровей, играли синие отблески. Внезапно она оживилась.

– Ты только подумай, Коломба, целых три недели я вела там, никому об этом не говоря, совершенно невозможную жизнь… И самое любопытное – я выдержала. Страховщики, Ласкуметт, нотариус – все против меня. Даже Мишель. Да, даже Мишель! Бросить меня вот так, одну, и всё это за одно мгновение… Как хочешь, но нечаянно утонуть в шесть часов утра – в этом есть что-то подозрительное. Прежде всего, это невеликодушно. А какая стая ринулась тогда травить меня! И что они себе вообразили? Что возьмут надо мной верх? Что я брошу всё своё добро, и дом, и землю за здорово живёшь? Тогда я сказала: поглядим. Знаешь, Ласкуметт – это ещё тот тип… Да знаешь ты его, такой коренастый, владелец множества виноградников на склонах холмов. И вот подавай ему Крансак. Шевестр тоже, разумеется. Но уж Шевестр – ни за что! Продавать землю своему собственному управляющему было бы слишком некрасиво. Так вот, я пригласила Ласкуметта на обед, чтобы поговорить о продаже. Арманьяк, тушёная говядина, зайчатина. Ах, милая моя… Я понимаю, почему деревенские вдовы толстеют. И, представь себе, этот Ласкуметт был не прочь жениться на мне! Тут он получил бы всё зараз – и имение, и жену. В общем, что говорить, всё позади. Просто вчера мне стало так противно и страшно в том доме. Тогда я вернулась сюда. Родное гнёздышко, ночёвка с тобой в одной корзинке… Проснулась – а тут «Шахерезада», «чудесный дикий цикорий» и всё прочее… Как же мне этого не хватало, Коломба… Дай мне насладиться уютом наших голодных лет…

Она устало умолкла, потянулась, задев руками раму окна, и прикрыла глаза, полные солнца и слёз. Её купальный халат приоткрылся, обнажив одну из грудей – не слишком округлую, но крепкую.

«Подумать только, ведь и я была такой, – вздохнула Коломба, любуясь ею. – Ах, бедный Балаби… Он заслуживал бы большего, чем то, что его ожидает… или уже не ожидает…»

Она откинула назад косу волос и крикнула, обернувшись в сторону расположенной в глубине квартиры комнаты:

– Так что, где кофе? Уже без четверти десять, Боже правый!

Она понизила голос.

– Алиса, знаешь, чем теперь занята Эрмина? Она постоянно на телефоне. Утром в семь часов я слышала, как она разговаривала.

– И о чём?

– Я не разобрала слов. Но тон мне не понравился. Голос был ровный, без всякого выражения. Я услышала только: «Я вам объясню. Нет-нет. Ни в коем случае». А потом она заплакала.

Они растерянно переглянулись. Дверь, соединяющая мастерскую с коридором, распахнулась от толчка ноги. С подносом в руках появилась Эрмина, сопровождаемая ароматом кофе и поджаренного хлеба.

– Два со сливками, один чёрный! – возвестила она. – Просто молоко стояло у консьержки внизу. Масло сегодня слишком мягкое. Доброе утро, мои дорогие во множественном числе.

Двигаясь между диваном и роялем, устанавливая поднос на зыбкой куче бумаг, покрывавших письменный стол, она была ловка и приветлива, как подобает благовоспитанной девице. Наполнив чашки и раздав тосты, Эрмина уселась боком на подлокотник родного гнёздышка.

– Хорошо спала, Алиса?

Алиса с улыбкой кивнула. Она с удивлением изучала пижаму Эрмины – персидские брюки из розоватого креп-сатена, пояс с шёлковой бахромой, вставку из кружев рыжеватого цвета, сквозь которые просвечивала её смуглая грудь крашеной блондинки… На босой ноге Эрмины покачивалась розовая домашняя туфля с большим серебряным цветком.

– Подумать только, и всё это обошлось всего лишь в тридцать девять франков, – заметила Алиса.

Маленькие и бледные ушки Эрмины, виднеющиеся из-под её пепельно-белокурых волос, заалели. Она бросила на сестру суровый взгляд, молча собрала пустые чашки на облупленный лаковый поднос и вышла.

– Как видно, шутки тут больше не в чести, – сказала Алиса Коломбе. – А она ведь такой не была. Но господин Уикэнд, он-то ведь остался прежним?

– Да. Но Эрмина уже не та. По-твоему, это прилично, что она знакома с госпожой Уикэнд? А я скажу: если две женщины, которым лучше бы не знать друг друга, водят знакомство – это безнравственно.

– Ты часто изрекаешь подобные бессмертные истины, моя Чёрная Голубка? Что ты-то сама знаешь о безнравственности?

В смехе Алисы звучало чувство неподдельного уважения, которое вызвала у неё сестра. В ответ та бросила на Алису взор, исполненный ребяческой честности, свойственной душам, не способным унизиться или ожесточиться.

– Слушай, Алиса, сейчас договоримся так. В твоём распоряжении туалетный столик, ванну уступи мне, я опаздываю.

– К чему торговаться! Уступаю тебе всё. Я приму ванну у себя дома. Где будем обедать? Здесь или в городе?

Большая Коломба в отчаянии развела руками.

– Два урока на Валь-де-Грас, хоровой кружок в половине третьего на самой окраине Отёйля… Как же ты хочешь, чтобы я… По пути у меня есть закусочная.

– А Эрмина?

– О, малышка не обедает дома. Работа не позволяет… по её словам. Так что ты будешь в одиночестве.

– Ну, уж мне-то есть чем заняться! – сказала Алиса важным тоном, пытаясь скрыть разочарование. – Консьержка по-прежнему поднимается сюда в полдень? Я бы хотела заплатить ей за уборку.

– Ты мне уже вчера дала денег.

– Ох, оставь это! Финансы, как и в прежние времена, я беру на себя. Предоставь мне эту возможность. Я не люблю тех денег, что имею. Итак, встречаемся…

– В родном гнёздышке в полседьмого или в семь.

– А Эрмина?

– На неё особенно не рассчитывай… Эрмина! – крикнула она громко. – Ты будешь ужинать с нами?

Ответа не было, но спустя несколько секунд Эрмина вошла, захлопнув за собой дверь. Непонятный беспорядок царил в её облике. Поясок с шёлковой бахромой был развязан и волочился сзади, обнажённое плечо выглядывало из кружевной вставки, а лицо хранило следы прерванного макияжа. Алиса застыла в ожидании, подражая Коломбе, как обычно, хранящей хладнокровие. Выражение горячности сошло с лица Эрмины, и она прислонилась к двери.

– Ты что, дралась? – спросила Коломба, не повышая голоса.

– Почти, – ответила Эрмина.

– Можно узнать, в чём дело, или нельзя?

– Нельзя.

Она завязала пояс и прикрыла обнажённое плечо.

– Ну ладно, – сказала Коломба. – Алиса интересуется, ужинаешь ли ты с нами?

– А, ужинаю ли… Да, разумеется.

Растерянно-вежливым тоном Эрмина добавила:

«С удовольствием» и машинально улыбнулась, обнажив крупные и красивые, как и у сестёр, зубы и анемичные дёсны. Затем она взглянула на Алису взором испуганного ребёнка и ушла.

– Ну? – спросила Коломба. – Ты видела? О Боже, мне пора на метро…

– Но, Коломба… Мы что, так её и оставим? Не попытаемся выяснить, уладить… Я больше не узнаю её, нашу малышку…

Склонив голову и прищурив глаз от дыма, Коломба пожала плечами.

– Можешь попытаться. Я не буду и стараться. Все эти истории с господином Уикэндом, телефонные разговоры, развод и даже анонимные письма… Ох-ох-ох…

Она пошевелила крепкими испачканными никотином пальцами, умело справляющимися с клавиатурой, привычными к струнам…

– Анонимные письма? – живо спросила Алиса. – Кому их писали?

– Похоже, Эрмина их тоже получала, – сказала Коломба неуверенно. – Один раз её вызывали…

– Вызывали? Куда это? Кто, куда вызывал?

– Кажется, он называется комиссаром по судебным делам… Вызывали туда, куда направляют жалобы по поводу семейных скандалов и… ну, в общем, шантажа…

– Но ведь не Эрмина же направила жалобу? Говори, из тебя всё надо клещами вытягивать!

– Знаешь, в этих вопросах я не так уж разбираюсь…

– Когда это произошло?

– Постой… В январе.

– Значит, её подозревали? – спросила Алиса после паузы. – Но в чём?

– Не знаю, – чистосердечно призналась Коломба. – То, что мне известно и о чём я тебе рассказала, прояснилось для меня позже, постепенно, по обрывкам телефонных разговоров, путём догадок… Ты же видишь, что к ней не подступиться… О-ля-ля, пора на метро, двое малышей ждут моего урока…

Алиса ушла, так и не повидавшись с младшей сестрой, которая из-за какого-то странного смущения заперлась в их единственной спальне. Сквозь закрытую дверь она прокричала: «Не входи, я голая и в татуировке! Да, лапочка моя, до вечера, увидимся за ужином! Тихонечко, тихонечко! А потом пойдём в кино! Да, лапуля!»

Алиса потеряла терпение и ушла, облачившись в чёрное и опустив на нос маленькую креповую вуальку.

Бессознательно она избрала свой обычный маршрут. Походка её была размашистой и уверенной, как в те времена, когда она, оставив невинные забавы родного гнёздышка – болтовню, праздную тишину, курение, – возвращалась к мужу и их общему обиталищу. В зеркальной витрине магазина она увидела, как издали к ней приближается высокая изящная женщина в трауре, задравшая нос и словно соизмеряющая свой шаг с ритмами какой-то музыки. «Смотри-ка, а платье моё коротковато», – решила она. Чёрные чулки облегали её породистые стройные ноги. Ей послышался ласковый голос Мишеля: «Куда же это ты собралась, моя бесконечная?» Воспоминание было столь живо, что она налетела на столик уличного кафе и больно ушибла себе палец ноги. Прежде ей было невозможно себе представить, что отсутствие Мишеля, смерть Мишеля и её собственное горе утвердятся в ней так нескоро и будут пребывать на некоем постоянном уровне, став достоверной реальностью, которую не смогут потеснить ни сон, ни события жизни. Полное смятение… И какое дать ему имя? Порой ею овладевал приступ тупого забвения, полного забвения его кончины: «Да, надо будет поставить подкладку на его летнее пальто…» Но тут жестокая память пробуждалась, заливая краской лицо Алисы. Порой откуда-то издалека являлись и с лёгкостью утверждались в ней полнейшая неблагодарность и безразличие женщины, никогда не имевшей ни мужа, ни любовника, не имевшей Мишеля, не оплакавшей умершего. «Во-первых, умершего не оплакивают, его забывают или находят ему замену, если не умирают сами от его утраты!» В эти краткие минуты душевной чёрствости она пыталась стыдиться себя самой, но та Алиса, что была более умудрённой жизнью, помнила: женщина стыдится лишь тех чувств, что она выказывает, а не тех, что испытывает…

«О, они невозможно хороши, эти влажные луговые купальницы…» Она уже открыла сумку, чтобы купить сноп крупных, жёлтых, глянцевых купальниц, пропитанных проточной водой… но вспомнила о своей консьержке, о Неспящей – особе строгих правил… «Может быть, из уважения к этим дамам мне не следует покупать ничего, кроме крашеных иммортелей? Ну уж я их выдрессирую…»

Впрочем, она безропотно мирилась и с той, и с другой. Ожидая в темноте, пока спустится лифт, она услышала донёсшиеся из комнатки консьержки слова осуждения: «Коротенькая вуалетка вот досюда, такой едва ли достаточно и для траура по дядюшке!» Неспящая, приходящая и бесполая прислуга, упорно разглядывала Алису, пытаясь обнаружить на её голове белую вдовью повязку, а на руках – чёрные нитяные перчатки. Её участливость проявилась в единственном вопросе:

– Не угодно ли мадам, чтобы я приготовила ей отвар из трав?

Алиса едва не расхохоталась. Однако её неуместная весёлость была непродолжительной… Оказавшись в своей супружеской квартире, где все окна были распахнуты навстречу майскому солнцу, она ощутила горечь и раздражение и тщетно пыталась обнаружить следы вчерашнего страха и блуждающий призрак бесплотного Мишеля. «Я хотела привести в порядок бумаги… Какие бумаги? Все досье Мишеля в порядке, я знаю. Вот папка с делами по управлению «Омниум-Синема» в Сан-Рафаэле, а эта – по Театру Молотка в Монпелье, эта – по галерее Пера и Кисти в Лионе, по Средиземноморскому Кольцу… Катастрофические счета по Крансаку… Итог жалкой и короткой жизни нуждающегося, довольно легкомысленного, довольно трудолюбивого, часто падающего духом человека, которого я подбадривала… Из моего здесь наброски, эскизы костюмов к "Королеве Элеоноре". Два платья, два пальто…» Она облокотилась о подоконник, глядя вниз на улицу, где не было магазинов: «Мне отсюда ничего не нужно. Ничего не люблю, ни к чему не питаю отвращения… Откуда же эта боль?»

– Мадам будет обедать здесь?

Алиса резко обернулась:

– Нет-нет, я обедаю с сёстрами. Понимаете…

Она внезапно умолкла, ощутив какой-то странный упадок духа, но Неспящая нашла это, по-видимому, вполне естественным, покачала своей увенчанной тусклыми волосами головой и подняла руку:

– Разве я не понимаю!.. Ну а вечером мадам будет ужинать здесь?

Алиса ожидала этого вопроса и тем не менее вздрогнула:

– Нет-нет… Сейчас мне лучше побыть у сестёр. Там и переночую. Кстати, я не собираюсь снова устанавливать тут телефон… Вода горячая? Я быстренько искупаюсь.

Ей хватило четверти часа. Несмотря на горячую воду, её бил озноб. Она не прикоснулась к бежевой пижаме, висевшей в ожидании Мишеля на крючке в ванной, и очень осторожно достала из футлярчика-гробика опалового цвета зубную щётку, лежащую рядом с щёткой Мишеля. Затем она сложила чемодан, перекинула через руку чёрное пальто и, чтобы быть уверенной, что ничто её не задержит, оставила настежь распахнутой входную дверь, отдавая Неспящей распоряжения по уходу за квартирой.

«Я могу пережить смерть Мишеля и при этом теряюсь перед ничтожнейшими вещами, перед совершенно безобидными людьми – неужели не ясно, что Неспящая не испытывает ко мне никакой личной антипатии… Родное гнёздышко… Скорее туда…»

Охваченная нежностью, она прикрыла свои тяжёлые веки. «Родное гнёздышко… Пристанище, пещера, следы людского бытия, его скромные отпечатки на стенах, небрежность без нечистоплотности… Никто в гнёздышке не был особенно счастлив, но никто не хочет его покинуть…» Она вспомнила, что будет обедать одна, но не пожелала идти в ресторан. По пути в мастерскую она купила свежего укропа, банку тунца, яиц всмятку, творогу и четвертьлитровую бутылочку шампанского, но неукротимый голод, сосавший под ложечкой, испортил эту импровизированную трапезу. Пока яйцо плясало в кипящей воде, Алиса без хлеба расправлялась с тунцом, перчила творог, хрустела укропом, выполнявшим роль десерта, и наконец обнаружила, что забыла откупорить бутылочку с шампанским. Она поставила бутылочку в «кратер номер два» – кухонный шкаф. В эмалированной раковине была замочена пара шёлковых чулок. «Это чулки Коломбы ли Эрмины?.. Скорее, Эрмины, они тонкие…» Она быстро постирала чулки с мылом, расстелила на ручном полотенце. Тихонько напевала, сжимая в губах сигарету. «А кофе? Я забыла о кофе! Выпью его в кафе напротив».

Она зашла в комнату, где была спальня Эрмины. «Небольшой беспорядок, но пахнет здесь очень приятно». Она убрала на место пару туфель, пижаму из креп-сатена, расчёску. Льющийся со двора свет пасмурного дня, проходя сквозь розовые занавески с чёрными цветами, казался более радужным. «Всё здесь выглядит пошикарнее, чем во времена папаши Эд, – констатировала Алиса, – но мне уютнее в мастерской. А эта комната похожа на саму Эрмину – в ней полно незнакомых мне вещей».

Напевая вполголоса: «Кофе, чарующий напиток…», она снова надела свою траурную шляпку и стала спускаться. На третьем этаже какая-то запыхавшаяся женщина, бегом поднимающаяся по лестнице, налетела на неё и попросила извинения.

– Эрмина!

– Я…

– Что случилось?

– Ничего… Позволь, я пойду…

Эрмина оступилась, но Алиса крепко обхватила её стан. Чёрный беретик с булавкой в виде золотой розочки упал; Эрмина не стала за ним наклоняться.

– Я поднимусь с тобой. Держись за перила, – сказала Алиса. – Держись, говорю тебе.

Она ощупью подобрала бархатный берет, провела сестру в мастерскую, усадила на кожаный диван. С непокрытой головой и упавшими на лоб белокурыми волосами Эрмина казалась неестественно бледной, а её зрачки непрестанно бегали справа налево и слева направо, как бывает при чтении.

– Ты пьяна? – спросила Алиса. Эрмина отрицательно покачала головой.

– Ты ела? Тоже нет? Ты не ранена?

Она быстро схватила сумочку сестры, но не обнаружила там никакого оружия.

– Подожди минутку.

Она принесла четвертьлитровую бутылочку шампанского, до половины наполнила стакан.

– Держи. Нет-нет, пей. Тёплое шампанское – лучшее рвотное… Что же с тобой произошло, моя крошка?

Эрмина отвела стакан от своих влажных губ и в упор глянула на сестру:

– Я тебе не крошка! Я стреляла в госпожу Лак… в госпожу Уикэнд!

– Что?

– Я стреляла в госпожу Уикэнд! Сколько раз тебе это повторять?

Она осушила стакан и поставила его. Алиса опустила голову и стала растирать себе пальцы, онемевшие от побежавших по ним мурашек.

– Она… она умерла? – спросила она. Эрмина гневно пожала плечами.

– Да ты что! Я для этого чересчур неуклюжа! Нет, она жива. Даже не ранена.

– Но об этом знают… Придут тебя арестовать? Эрмина, ты мне правду сказала? Моя Мина…

Эрмина принялась плакать, по-детски хныкая:

– Нет, за мной не придут… Я промахнулась… Она насмехалась надо мной… Сказала, что я могу отправляться домой… что она даже не будет подавать в суд… что я просто-напросто дура… Она мне ещё сказала, что плохие мелодрамы у меня прямо в крови… О! Алиса…

Она яростно прижала к глазам кулаки.

– Свидетелей не было?

– Нет. Поначалу нет.

– А под конец?

– Под конец?

Эрмина вдруг умолкла, двигаясь в тесном пространстве между оконечностью рояля, письменным столом и окном. Уперев руки в бёдра, ссутулившись и провалив грудь на манер измождённых манекенщиц, она больше не следила за собой.

– Не знаю, зачем я тебе всё это рассказываю, – внезапно сказала она. – В общем… Под конец вошёл он, Леон, господин Уикэнд. Поскольку меня в этот час там не должно было быть, он дёрнулся. Тогда госпожа Лак… госпожа Уикэнд сказала ему, что я занемогла и прошу разрешения уйти. Глядя на меня, в это можно было поверить.

– А револьвер?

– Она его спрятала в ящик стола. Вот уж бросовый товар оказался… Он был неисправен. Можешь себе представить меня с этой штукой в руке, а когда я нажимала на курок, раздавалось такое «тик-тик-тик»…

Она отвернулась с рассеянным видом и стала глядеть на улицу, облизывая помаду с губ.

– Но она-то, – не унималась Алиса, – какой вид был у неё…

– У неё? Да никакой. Она вывихнула мне запястье. Она чуть приподняла край рукава, снова опустила его.

– И подобрала револьвер. Вот и всё. Ах! Ты её не знаешь…

– Ты говоришь, что под конец вошёл господин Уикэнд? А когда ты ушла, что он стал делать?

– Ничего, – ответила Эрмина. – Это же мужчина, – сказала она с горьким спокойствием. – Ты когда-нибудь видела, чтобы мужчина совершал какой-то поступок в тот именно момент, когда ты этого от него ждёшь?

– Нечасто, – сказала Алиса. – Но я видала и женщин, совершавших вполне идиотские, по твоим словам, поступки. Ты же не станешь утверждать…

– Тихо, малютка, тихо. Каждый сходит с ума по-своему.

Старшая подняла изумлённые глаза на высокую и смуглую молодую женщину, схожую с ней во всём, кроме белокурых волос и вызывающей тревогу худобы, – никогда прежде той не приходило в голову назвать её «малюткой» этим тоном равнодушного превосходства. Ощутив внезапную и беспричинную усталость, она улеглась с ногами на диван, и ей ужасно захотелось выпить чашку горячего кофе, захотелось, чтобы рядом оказался Мишель, погружённый в приятное послеобеденное молчание, шелестящий страницами иллюстрированных журналов…

– Послушай, Эрмина…

Одним жестом младшая отвергла всё то, что она собиралась сказать.

– Нет. «Послушай, Эрмина» – это тоже самое, что слова «видишь ли, малютка», с которыми умудрённый опытом отец обращается к сыну. А ты не умудрённая опытом, Алиса.

– Ну уж не меньше тебя…

– Меньше. Ты никогда не знала самой ужасной из женских забот – поисков для себя мужчины. Нас было четверо, и мы вкалывали больше чем за четверых, мы смеялись немного меньше, чем четверым положено, ну а потом ты всего лишь дала себе труд упасть в объятия Мишеля. И, честно говоря, не очень для этого надрывалась! О Ласочке я не говорю. Она пропащая.

Задержавшись на минутку у окна, она явно почувствовала озноб и накинула на плечи плед в клетку – «дипла», – ночью служивший одеялом для спящих на диване. В глазах Алисы Эрмина сейчас воскрешала её самоё, двадцатипятилетнюю, которая, закутавшись в этот же плед, у того же приоткрытого окна ждала, когда же прозвучат три сиплых гудка жалкого автомобиля-доходяги, за рулём которого был Мишель…

– Любовь, – продолжала Эрмина. – если она взаимная, не требует, чтобы ты унижалась. Тебе не надо бороться с кем-то стоящим между тобой и Мишелем.

– Но, – сказала Алиса, – твоя история с господином Уикэндом – разве это не любовь?

Эрмина пожала дрожащими в лихорадке плечами, прижала руки к горячим щекам.

– Что ты… Нет… Ты вообразила…

– Прости, – оборвала её Алиса. – Мне нечего «воображать». Безосновательные предположения не предусмотрены нашим кодексом. Так же, как и оскорбительные допросы. Я бы отшила тебя, если бы ты сунула свой нос, самый хорошенький и наименее аннамский носик в семье, в мои сердечные дела. И никто не нарушал то не очень любезное молчание, которое ты хранила в отношении господина Уикэнда, можешь хранить его и дальше.

– Для этого сейчас самое время, – сказала Эрмина с грустной усмешкой. – Леон… господин Уикэнд – это мой шанс, ну как тебе объяснить… Это моя цель, цель, что открылась передо мной, это…

– Но он же женат, Эрмина!

– Дружище, в этом нет моей вины. Ты говоришь как женщина, не знавшая, что такое развод.

– Но ты-то его любишь?

– Да… Да. Я думаю только об этом. Уже два года я размышляю, стараюсь изо всех сил, проявляю благоразумие, изучаю сама себя, прохожу очень трудную школу… Очень… Я даже ревную. И уж если это не любовь, чёрт возьми, то вполне её стоит!

Выражение суровости сбежало с её лица тридцатилетней женщины, и она обратилась к Алисе с кокетливой улыбкой молоденькой девушки:

– Знаешь, не думай, он не так уж и плох!.. Во-первых, ему всего лишь сорок пять и…

Алиса вскипела и оборвала её:

– Но, маленькая дурочка, можно подумать, что ты не понимаешь: ведь ты же стреляла в его жену и всё пошло к чёрту!

– Тише! – рассудительно сказала Эрмина, подняв палец. – Может быть, и нет, может быть, и нет…

Энергия уже била в ней ключом. Порозовевшая, она сбросила плед и принялась расхаживать между окном и роялем, в том узком пространстве, где росли они все.

Затем она упала на диван. Побледневшая, вялая, с пересохшим ртом, обессилевшая всем своим существом, вплоть до самых глаз, она прикрыла веки, продолжительно выдохнув через ноздри.

– Не знаю, может быть, я схожу с ума, – прошептала она, – но мне кажется, что потерять мужчину просто из-за того, что он умер, всё-таки не так обидно.

– Такое мнение обычно распространено среди женщин, не потерявших покуда ни мужа, ни любовника, – сказала Алиса холодно. – Могу я узнать, что ты теперь собираешься делать? Я пойду выпью кофе внизу.

– И я с тобой.

Поднявшись, она внезапно побледнела и прислонилась к роялю.

– Это пройдёт… Ах!.. Постой… Подожди минутку, ладно?

Она облокотилась на рояль, сжала руками виски:

– Постой, я их оставила вдвоём без четверти двенадцать… Она обычно обедает дома, вместе с дочерью… А он почти всегда ест в столовой для служащих. Если сегодня он тоже был там, обед кончился в час – час десять… Который час, Алиса?

– Половина второго.

– Он или поднялся к себе в кабинет, или пошёл пройтись. Сказала она ему обо всём или не сказала? Стой, я попробую его увидеть…

Нажимая кончиками пальцев на глазные яблоки, она упорно пыталась проникнуть телепатическим взором сквозь стены и расстояния.

– Мне кажется, что она сказала ему всё. Со мной она была такая спокойная… Но потом ей нужна была разрядка, и ему, конечно, пришлось многое выслушать! В таком случае он сейчас в своём кабинете и ждёт, чтобы я ему позвонила! – выпалила она на одном дыхании…

– Алло, алло! А… Да, это я… Что?.. Да, я так и думала… Что?.. О, мне всё равно, где… Договорились.

Она вернулась преображённая. Губы были подмазаны помадой оранжевого цвета, лицо носило следы пудры двух различных оттенков, серо-зелёные глаза были полны безумия; нахально-белокурая, красивая благодаря полному рту и маленькому носику, она повергла Алису в изумление.

– Чёрт возьми, красавица-убийца!.. Застёгивая перчатку, Эрмина ответила на её слова рассеянной улыбкой.

– Ну что? Он был на месте?

– Да.

– И всё было как ты думала?

– Да. Она ему рассказала.

– Послушай, моя Мина, и всё же, если бы ты её убила… Что бы с тобой стало? Я всё время задаю себе этот вопрос…

– Ты совершенно лишена воображения.

Она раскинула руки, словно была готова внезапно улететь, распластавшись крестообразно, вырастая в размерах.

– Ах! – воскликнула она. – Он ждал у телефона! Он пробурчал «хм-хм» на манер любого мужчины, оказавшегося в затруднительном положении, бормотал Бог весть что, сказал «в три часа», он практически ничего не сказал об этой штуковине, как бишь её… тик-тик-тик…

Вытянув руку и согнув указательный палец, она прицелилась в стенку. Потом уронила руку и нежно взглянула на сестру:

– Ну же, Алиса! Всё начинается снова! Опять начинается эта прекрасная и невыносимая жизнь! Ну уж на этот раз, клянусь тебе…

Дрожащая как лань, она прижалась к сестре. Алиса ощутила своим боком выпуклость её исхудавшего бедра.

– Пошли, моя бедная малютка. Подкрепишься. По лестнице лёгкая Эрмина спускалась бегом. «Что с нею станет? – спрашивала себя Алиса. – И если бы револьвер был исправен… Что бы на это сказал Мишель? Да и вообще, с тех пор, как я здесь, было ли у меня, собственно, время подумать о Мишеле? Да и хочется ли мне о нём думать?»

Она торопилась за сестрой, вдыхала запах её духов и готовилась поговорить с ней, терпеливо и авторитетно. Но ей было ясно, что из этого ничего не выйдет и, немного завидуя Эрмине и сравнивая её положение со своим, Алиса чувствовала себя обездоленной.

Эйфория, охватившая Эрмину после горячего кофе, быстро сошла на нет. Когда стрелки фаянсовых часов с кукушкой на стене «Кафе де ля Банк э де Спор» показали два сорок пять, она уже утратила часть своего блеска.

– Съела бы ты что-нибудь ещё кроме этой булочки, похожей на губку, – сказала ей Алиса.

– Знаешь… Когда я работала у Вертюшу манекенщицей, профессионалки говорили, что перед большим показом лучше быть почти голодной, нежели переесть и отяжелеть. Но к напиткам это не относилось… Хоп! Тёплый кофе… Хоп! Немного полусухого шампанского… Из-за нервотрёпки и усталости всё это тут же выходило обратно, поверь, и очень скоро.

Она умолкла, быстро посмотрелась в зеркальце и встала.

– Я пошла.

Не глядя на Алису, она протянула ей затянутую в перчатку руку.

– Хочешь, я тебя отвезу?

– О, знаешь… Не стоит… Нет, ладно, отвези. Она дала шофёру такси адрес бара на улице Поля Сезанна. Всю дорогу она хмурилась и с сосредоточенным видом прикусывала изнутри щёку, словно повторяя урок. Сквозь приоткрывшуюся дверь бара Алиса успела увидеть, как навстречу Эрмине стремительно поднялся со своего места мужчина.

Послеполуденное время тянулось для неё бесконечно. К пяти часам она решила вернуться в свою квартиру, выдвинула ящики бюро и комода. Она обнаружила два или три тщательно спрятанных присланных с пневматической почтой письма и с холодным пренебрежением уничтожила их: «Если бы Мишель на них натолкнулся, это его бы огорчило… Опять эта история с Амброджио! Значит, я не была хорошей женой? Да нет, была. Как жена я вполне стоила Мишеля. Никому из нас двоих и в голову не приходило, что предаёт другого. Какими же мы бываем мерзкими, сами того не зная…»

Поглядывая на раскрытое окно, она ждала наступления вечера и не хотела, чтобы сумерки застали её врасплох. Опасалась она и возможной вспышки эмоций, навеянных воспоминаниями о недавнем прошлом, исписанными листками, слабым ароматом старинных духов или датой на почтовой марке. Почувствовав лёгкую дрожь, она перестала просматривать связки бумаг, заглядывать в конверт. Вымыв руки, она опять надела шляпку с короткой вуалькой.

«Меня нигде не ждут, и спешить мне незачем…» При слове «ждать» перед ней возникала одна и та же картина: Эрмина и увиденный мельком мужчина двигаются навстречу друг другу.

На улице она замедлила свой размашистый шаг, как только в витринах зажглись первые огни. Писчебумажные, фруктовые, кондитерские лавочки напоминали ей о старой привычке, потребности «принести что-нибудь для Мишеля» – что-нибудь приятное, бесполезное, сладкое…

«Я могу с тем же успехом принести что-нибудь для Коломбы… И для Эрмины… Но Эрмина и Коломба сейчас ушли по своим собственным делам. Одна трудится и служит своему бедному другу, тянущему непосильную лямку работы и забот о жене. Вторая ведёт сражение с мужчиной, которого пытается превратить в своего союзника… А я…»

Ей захотелось пожалеть себя, и она зацокала языком на манер Коломбы: «Тш… тш… тш…» Купила фруктов, копчёной говядины, хлебцев, посыпанных укропным семенем, пирожных. «Если они устали, славно будет поужинать дома, босиком, как прежде… Да, но прежде нас было четверо, даже пятеро, считая папу… Подогретый на сковороде хлеб, колбаса-мортаделла, сыр, и всё это запивалось сидром…»

Озноб пережитого физического страха напомнил ей о давнишнем рождественском вечере: одетые в платья из бледно-зелёной тафты, девочки Эд должны были с пяти вечера до семи утра музицировать в кафе с открытой террасой. «Помню, что мы не смели есть от страха свалиться и заснуть. Я со своей виолончелью выполняла, скорее, роль контрабаса: пум, пум… Тоника – доминанта. Тоника – доминанта… Эрмину, которой было пятнадцать, тошнило всем, что бы она ни пила, и люди аплодировали, считая её пьяной. Коломба хотела прикончить какого-то типа стулом по голове… А Ласочка… Бедная, прелестная Ласочка в эти времена позировала для "художественных фотографий" то с лирой, то с молитвенником в руках, рядом с дряхлым львом или гигантскими тенями рук на теле…»

И всё же ей было приятно вспомнить о нескольких вечерах, когда в тёплом лоне родного гнёздышка собирались все четыре девочки Эд, обретая в нём хрупкую защиту, самая красивая часто была обнажена, самая нежная куталась в длинную венецианскую шаль… «Давно это было. Всему этому пришёл конец. А теперь… Теперь Мишеля уже нет со мною рядом, а Эрмина недавно пыталась убить госпожу Уикэнд…»

Она задумчиво готовилась к импровизированной трапезе, положила приборы и маленькую розовую скатерть на письменный стол, поставила на рояль запасные тарелки… «Как обычно, как всегда… Смотри-ка, один прибор у меня лишний, ведь нас только трое… Выходит, четырём таким девочкам, как мы, трудно найти мужа, устроить свою жизнь?.. Не злые, не глупые, не уродливые, только немного упрямые… Семь часов. Где же Эрмина?» Никто никогда не спрашивал: «Где же Коломба?» Ибо честная, измотанная, неутомимая Коломба, дымя сигаретой и кашляя, всегда находилась там, где обязана была быть… Знакомый кашель послышался за дверью, и Алиса пошла открывать.

– Как я рада, моя птичка, что ты рано вернулась! Ещё жива? Сядь, вытяни свои лапищи. Как поживает Балаби? Он зайдёт повидать меня? А мне есть что тебе порассказать! К счастью, по чистой случайности, ничего страшного не произошло. Знаешь, что натворила Эрмина?

В нескольких словах она поведала о покушении:

– К счастью, револьвер заело или, скорее всего, он не был заряжен… тик-тик-тик… В три часа Эрмина встретилась с господином Уикэндом в баре…

Рассказывая, она вытирала руки, которыми только что резала салат.

– А сама как огурчик – как тебе это понравится?

– Да, – сказала Коломба неопределённым тоном. – Разумеется.

Удивлённая, Алиса пристально взглянула на прекрасное и печальное лицо старшей сестры, которому предельная усталость придавала сходство с мужским.

– Ты знала об этом, Коломба?

– Что?.. Нет, я ничего не знала. Что же ты хочешь… Обычное испытание судьбы… Очередное.

– Да что с тобой, Коломба? Тебе плохо?

Усталые светлые глаза встретились с её глазами.

– Что ты… но мне не по себе. Представь себе, это из-за Каррина…

Алиса раздражённо бросила полотенце на рояль.

– Ну вот! Теперь Каррин! Что ещё стряслось с Каррином? Вы поссорились? Его жена умерла?

Коломба смиренно покачала головой.

– Сейчас речь не об этом. Нет, Каррину предложили контракт на музыкальный сезон в По, место дирижёра, работу на фестивалях в Биаррице и постановку там оперетты, премьерную, раньше Парижа. И ставку…

Она присвистнула, провела своей крупной рукой по волосам, обнажив белый лоб.

– Кроме того, говорят, что успокоительная атмосфера Страны басков благоприятно скажется на состоянии его жены… Успокоительная! – вскричала она. – Успокоительная! Я тебе дам успокоительную!

Она закашлялась, и её лицо ненадолго порозовело и оживилось.

– И на сколько он уедет? – спросила Алиса после паузы.

– Думаю, на шесть месяцев, – вздохнула Коломба. – Я уж и так питаюсь жалкими крохами… Ох, прости, малышка…

Она схватила Алису за руку, прижалась к ней своими сухими губами, потом щекой.

– То Эрмина, то я причиняем тебе боль… С самого приезда ты только и делаешь, что стукаешься о нескладную мебель… Впрочем…

Она подняла на Алису простодушный взор:

– Впрочем, у тебя всё по-другому. Никто не сможет отнять, отобрать у тебя то, что у вас было с Мишелем.

– Знаю. Эрмина уже любезно указала мне на преимущества моего положения.

Обхватив своими руками руку Алисы, старшая усадила её на старый диван и обняла.

– Моя красавица! Мой голубенький тихонечка! Мой маленький капризуля! Видишь, как тебя обижают! Моя лапочка…

Словечки, пришедшие прямо из их детства, вызвали у них слёзы, желание и смеяться, и плакать. Но всплеск чувств был недолгим. Коломба вновь вернулась к роли заботливой и смиренной влюблённой.

– Понимаешь, мой тихонечка, если Каррин собирается туда ехать, если завтра же нужно дать ответ… Альбер Вольф и так уже был достаточно любезен, когда не только уступил это место, но и рекомендовал Каррина, и Всё обстряпал…

– А ты уедешь тоже?

Честные глаза забегали, пытаясь солгать.

– Не знаю, как это у меня получится… Первым побуждением Балаби было предложить мне… что-то вроде работы секретаря в самом широком смысле слова… Это работа вполне почётная и совершенно особого свойства. Ты же понимаешь, с тех пор, как мы работаем вместе, я была для него небесполезной, – прибавила она с гордостью. – Но дома у него тот ещё ад, больная жена, шантажирующая его своей грудной жабой… И потом, уехать – это значит иметь от чего уехать…

Порыжевшими от табака пальцами Коломба сжала, а затем выпустила из рук край старой фетровой шляпы, лежавшей рядом.

– Ты забываешь, что у меня есть деньги, Коломба, – сказала Алиса после паузы.

Она ожидала, что та вздрогнет может быть, вскрикнет. Но за многие годы Коломба почти разучилась поддаваться жизненным соблазнам. Она встретила это предложение с умудрённой и недоверчивой улыбкой, проложившей на её щеках по глубокой морщине. Она погладила Алису по плечу и встала.

– Оставим это. До завтра. Балаби настаивают, чтобы ответ был дан завтра. Сейчас он в своём «рабочем коридоре». Расхаживает взад и вперёд… К носу его упали два крупных завитка волос… Глядит как близорукий баран – вот так – и мурлычет своё любимое заклинание: «Я бодр и свеж, я бодр и свеж…»

Она передразнила своего возлюбленного, подражая его походке, его сутулости, интонациям его голоса.

«И эта тоже умеет видеть сквозь стены, как и Эрмина, – подумала Алиса. – Отчего же именно я потеряла своё второе зрение? Воспоминания, раскаяния, человеческая смерть – стало быть, всё это ничтожно по сравнению с их устремлённостью в будущее? Но это ненадолго…» Она незаметно улыбнулась, но быстро согнала эту улыбку с губ, желая наказать себя за неё: «В сущности, всем нам стыдно, что рядом с нами больше нет ни одного живого мужчины…»

– Ты всё ещё любишь его, Коломба, да? – спросила она вполголоса.

Коломба обратила на неё свой честный взор.

– Люблю. Очень, уверяю тебя. Ты же его знаешь, он такой беззащитный, – прибавила она мягко. Нахмурившись, она выудила из кармана смятую сигарету: – Конечно, все мы наивно считаем, что своей любовью оберегаем мужчину от другой, более злой женщины…

– Бросай свою цигарку, иди поешь. У меня тут под краном стынут две бутылочки этого противного густого чёрного пива. Вторую чокнутую ждать не будем.

– Портер, как здорово! – воскликнула Коломба. – Ну, начнём, а всё остальное побоку…

Она расшнуровала и сбросила свои длинные полуботинки без каблуков, сняла чулки, встала на пол своими большими босыми ступнями, белыми и изящными, сухощавыми, как ступни распятого, и ласково глянула на них.

– Намаялись мои ножки! Нынче вечером сначала я проводила Балаби, потом он проводил меня сюда, и всё пешком. Им тоже самое место под краном… Я принесла снизу «Пари-Суар», хочешь?

Она прошла в ванную, и Алиса услышала её свист там. «Насвистывает… Она уедет». Взор лежавшей в родном гнёздышке Алисы отвлёкся от открытой газеты и двинулся по тому же пути, что и накануне, останавливаясь в тех же условных местах, но вчерашнее удовольствие от узнавания уже сменялось критичностью. «Я бы не вынесла больше вот эту чёрную полосу копоти, похожую на ствол дерева, там, за печной трубой. И потом этот письменный стол со всем бумажным хламом… Есть разновидность беспорядка, которую мы с Мишелем не переносили. Я бы назвала это снобским беспорядком. Завтра займусь этим письменным столом…» В приоткрытую нижнюю створку большого окна проникало дыхание мая. Было слышно, как на улице кто-то с силой захлопнул дверцу такси. «Бьюсь об заклад… Это похоже не Эрмину…»

– Это Эрмина, – подтвердила Коломба, уже успевшая принять душ и принёсшая с собой скромный аромат лаванды.

Она подтянула пояс купального халата, отперла входную дверь и, выйдя наружу, крикнула:

– Я всё знаю! Он сопротивлялся, ты его прикончила!

В ответ послышался взрыв хриплого хохота, и Коломба босиком ринулась навстречу сестре, обмениваясь с ней восклицаниями, всякими: «Ну ты даёшь!», шушуканьями и смехом. «Они сошли с ума, – думала Алиса, не трогаясь с места. – Или, может быть, я сама больше не понимаю принятого в нашем доме тона и не способна осознать всю комичность несостоявшегося убийства». Сёстры вошли рука об руку. «С самого моего приезда я не видела их такими дружными, да и такими хорошенькими тоже…»

Принятая ванна и распущенные по плечам чёрные волосы сразу сделали Коломбу красивой, и она, в своём синем купальном халате, как бы излучала торжественный свет – Алиса называла это «физиономия архангела в эйфории». Она поддерживала Эрмину, которая ссутулилась и, казалось, истаяла, уменьшилась ростом – как видно, силы её были на пределе. Украшенные золотыми розочками платье и чёрный берет были покрыты пылью. Но гневное и счастливое выражение её лица, лица женщины, не отказавшейся от намерения одержать победу, спорило с её измученным телом. Алиса поднялась ей навстречу и коротко спросила:

– Так как, Эрмина?

– Всё в порядке.

– Что – в порядке? Он разводится?

На лице младшей снова появилась тревога. Она повалилась в самую глубокую вмятину родного гнёздышка.

– Не так скоро! Подожди… Глупость, которую я совершила, оборачивается вроде бы совсем неплохо. Я кое-что узнала наверняка, ребятки. Горизонт заметно прояснился!

– Вылезай, будь добра, из этих метеорологических дебрей и расскажи всё прямо, – проворчала Алиса.

– Прежде всего, я требую к себе внимания, – захныкала Эрмина. – Вместо супа я проглотила два коктейля и два сэндвича с кресс-салатом… Человек-желающий-мне-добра хотел, чтобы я выпила анисовки с водой и ела эклеры в кафе… На кого теперь можно положиться?

Рассказывая, она смеялась и, не вставая с места, сбрасывала одежду – выскальзывала из узкой юбки, скидывала крохотные трусики из шёлковых кружев, розовый пояс с резинками, длинные красновато-коричневые чулки. Спуская бретельки коротенькой комбинации, она остановилась, закрыв руками грудь, и просительно взглянула на сестёр.

– Той из вас, кто принесёт мне большой халат, я ноги буду целовать…

Охваченная внезапной застенчивостью, она дрожала от нервного озноба. Когда Коломба ушла за халатом, Алиса прочла в светлых и взволнованных глазах Эрмины робкое желание броситься ей на грудь, но не ответила на её порыв.

Узорчато простёганный шерстяной халатик опустился на дрожащие плечики, и его розовый отблеск отразился на щеках, где нанесённые утром румяна уже утратили свой нежный цвет под несколькими слоями пудры.

– Сидите, вы обе, – приказала Алиса. – У вас с утра столько всего произошло…

Она сама взялась устраивать маленький ужин, заказала по телефону вина, хлеба и льда из соседнего кафе. Хлопоты не докучали ей, она рада была не слушать новую версию «дела Уикэнд» и осторожные реплики Коломбы. Впрочем, сёстры и не собирались ей помогать. Ходя из кухни в комнату и обратно, она могла слышать обрывки их историй, излагаемые в деталях, как положено женщинам, «у которых столько всего произошло».

– С одной стороны, – говорила Коломба, – мой Балаби чувствовал бы себя в По более свободным, и я тоже, потому что работа обязательно заставит нас быть вместе… Наша дружба будет тем самым как бы узаконена, ты же меня понимаешь…

Эрмина в знак согласия энергично кивала, произнося с равномерными промежутками: «Угу… угу…» «А та и не замечает, что Эрмина думает о другом», – посмеивалась Алиса. Она откупоривала вино, измельчала лёд, переливала в графин портер, шипящий неукротимой коричневатой пеной…

– Я не утверждаю, – восклицала Эрмина, – что мой поступок был гениальным ходом, но…

Алиса протирала стаканы, пожимая плечами. «Как раз наоборот, она именно это и утверждает! Если всё хорошо обернётся, она даже заявит, что не заряжала револьвер…» Усилием воли она заставила себя прекратить это зубоскальство новоиспечённой неудачницы, захлопала в ладоши и по давно заведённому обычаю пропела:

К столу, друзья, к столу, друзья,

Здесь ждут вас фрикадельки!

Их есть холодными нельзя —

Живей готовь тарелки!

Стремясь поскорее утолить голод, они поначалу хранили молчание. Обменивались короткими понимающими улыбками, благодарили Алису, лёгкими вскриками приветствовали шипение вина, прохладу плавающего в ледяной воде, среди айсбергов, масла. Дым сигарет, которые, едва погаснув в пальцах Коломбы, зажигались вновь во рту Эрмины или Алисы, мешал ощутить вкус и аромат блюд. Но с самых юных лет сёстры уже не замечали этого. Насытившись, они продолжали тянуть маленькими глотками вино, крошили пирожные, и у Коломбы, как и у Эрмины, выражение лица изменилось. Эйфория архангела сменилась озабоченностью, а Эрмина нервно сковыривала ярко-красный лак с ногтя большого пальца.

– Кофе не будет? – спросила она у Алисы.

– Ты не заказывала.

В знак извинения Эрмина протянула худенькую руку в плотном розовом рукаве.

– Но, птиченька моя, это же проще простого! Коломба, держу пари, что тебе хочется кофе? Да? Коломба, свисти!

Сев на край открытого окна, Коломба издала длинный свист, завершившийся тремя отдельными нотами. С улицы ответил такой же сигнал.

– «Ля Банк э де Спор» сейчас доставит нам три кофе, – сказала Эрмина. – Это удобно. Видишь, какой у нас теперь комфорт Мне страшно стыдно – я никогда не умела свистеть. У Вертюшу манекенщицы говорили: если женщина не умеет свистеть – она холодная!

Ею овладел непонятный приступ безумного смеха, но затем она умолкла, покуда не появился большой коричневый кофейник. Лениво, с безразличием старого официанта, Коломба стряхнула капли из трёх стаканов в ведёрко со льдом и наполнила их тёплым кофе. Эрмина, снова погрузившись в свои заботы, невпопад отвечала: «Нет, без сахара, спасибо… Да, два кусочка…» В чёрной стеклянной чаше громоздились пепел и окурки.

– Ты пьёшь слишком много кофе, Эрмина.

– Послушай, оставь её, – сказала Коломба. – Цигарочки и кофе – это хлеб девочек Эд. А ведь у них столько всего произошло!

– Не у меня, – сказала Алиса. – Во всяком случае, не сегодня.

Сёстры обратили к ней смущённые взоры. «Конечно, они забыли, что Мишель умер, – подумала она. – Не мне их в этом упрекать».

– Ребятки, сейчас у нас переломный момент истории… Эрмина, я бы очень хотела узнать, что ты будешь… что ты собираешься делать…

Эрмина потупилась, поджала губы.

– Пусть это тебя не особенно беспокоит, – сказала она сдержанно. – Когда ты покидала нашу команду, тебе вопросов не задавали.

– Это было другое дело, Мина. Я вышла за Мишеля замуж, и всё тут.

– Так вот: считай, что я выйду за Леона, и всё тут…

– Боже мой, малютка, что за недружелюбный тон…

Телефонный звонок прервал её и так сильно поразил Эрмину, что она не бросилась к трубке сразу же. Застыв на месте в своём распахнутом на груди халате, она неподвижным взором уставилась на дверь спальни. Затем вскочила, зацепившись своим просторным одеянием за угол стола и, чтобы не задерживаться, яростно сбросила его и почти голая ринулась к аппарату… Поглядев на Коломбу, Алиса покачала головой.

– Пещерная женщина, – сказала она. – Кто бы мог подумать?

Они умолкли и закурили, допивая кофе. Из комнаты Алисе слышны были обрывки речи, звучные короткие реплики и фразы, произносимые шёпотом. В какой-то момент пауза настолько затянулась, что Алиса забеспокоилась. Но затем монолог возобновился на более низких тонах – возобладало то ли спокойствие, то ли благоразумие.

– О чём они могут разговаривать? – спросила Алиса.

Коломба думала о своём и не ответила. Она подперла голову рукой, так что тёмные волосы наполовину прикрыли её щёку, и глядела в оконный сумрак нежным, покорным и ясным женским взглядом. «И эта тоже говорит со своим…» Впервые со времени приезда Алисе пришлось сдержать горловую судорогу, волну солёной слюны, предвестницы рыданий. Из комнаты Эрмины донёсся победный крик, похожий на последний крик рожениц, а мгновение спустя показалась и сама Эрмина. Она неуверенной рукой подобрала свой стёганый халат, прижала его к груди. Перелезая через спинку дивана, она задела босой, холодной как лёд ногой руку Алисы.

– Ну и крики, – проворчала, очнувшись, Коломба. – От такого даже молоко может прокиснуть.

– Что случилось, Эрмина?

Эрмина обратила к сёстрам бледное, оттенённое охряной и розовой косметикой лицо, в глазах её стояли тяжёлые блестящие слёзы:

– Он сказал… он сказал… – лепетала она, – что он разводится, что мы с ним поженимся, что мы с ним уедем… далеко…

Слёзы счастья хлынули у неё градом. К плечу Алисы прильнуло обнажённое плечико, струился водопад белокурых волос, она ощущала лихорадочный аромат, присущий женщинам в минуту высшего накала эмоций, тяжесть беззащитного тела Эрмины. Алиса выпрямилась, чтобы служить лучшей опорой слабеющей сестре и, баюкая её, дала ей выплакаться.

– Но ты в этом совершенно уверена?.. – отважилась она спросить спустя минуту.

– Уверена?

Покрасневший носик посреди золотистых волос; подурневшая, счастливая, с блестящими от слёз лицом, Эрмина возмущалась:

– Уверена! Как ты можешь… Мужчина, перевернувший свою жизнь, заставивший жену просить о разводе, такой мужчина…

«Классический случай, – думала Алиса. – Она уже гордится содеянным ею злом, болью, которую она причиняет…»

– …И знаешь что, Коломба, – воскликнула Эрмина, переменив тон. – Только в самом конце звонка он сообщил, что она просит развода! О! – гудела она со смехом, полным возбуждённого восхищения, – ох уж этот тип, не знаю, что я с ним сделаю! Коломба, как тебе это?

«Она обращается только к Коломбе, – думала Алиса. – Я вне игры».

– Вредный тип, – призналась Коломба. – А что такое, по его мнению, уехать?

– Не знаю… – сказала Эрмина, пудрившая в эту минуту своё измученное лицо и приглаживавшая влажным пальцем брови и ресницы. Она застыла в задумчивости с зеркальцем и пуховкой в руках.

– Может быть, на Мадейру?

Развившиеся волосы касались её обнажённых плеч. Она глядела в пустоту, пытаясь различить там будущее, которое спас случай, и остров Мадейра, само название и вино с которого – золотые…

– Мадейра? – повторила Коломба. – А почему Мадейра? Странная мысль…

Эрмина посмотрела на сестру с детским лукавством:

– Послушай, это ведь не хуже, чем По!

И расхохоталась. Коломба вторила ей октавой ниже.

«Они ведут парную игру, – думала Алиса. – Сейчас они принадлежат одной касте. Надолго ли?» Смех оборвался. Эрмина преувеличенно ласково обратилась к Алисе:

– Мы сегодня тебя затормошили…

«Я стесняю их… Я не из их компании… Покуда я здесь, они больше не будут куражиться друг перед другом…»

В дверь трижды постучали. Эрмина вздрогнула, но Коломба опустила глаза и без всякого удивления поднялась:

– Это Каррин… Он сказал, что придёт, если будут какие-то новости… Только бы не…

Она затянула пояс своего купального халата, заправила за ухо прядь волос и открыла. Высокий, с козьим профилем, тощий, в болтающемся на нём выцветшем до белизны плаще, Каррин первым делом направился к Алисе.

– Алиса, дорогой друг…

Он крепко сжал её в объятиях, чтобы посмотреть на неё.

– Я страшно доволен, что вы такая красивая… Красота – лучший симптом…

«Ну-ну! Этот неловкий Балаби прекрасно знает, что следует сказать…» Алиса улыбнулась этому сатиру со скрученными в пружинки светлыми с проседью волосами и очень красивыми, слегка навыкате, светло-карими глазами, полными постоянной мольбы. Эрмина бросила ему: «Привет, Балаби!», словно обращаясь к малышу. Коломба не сказала ничего; но помогла ему снять плащ, аккуратно сложила его, а затем села и натянула подол халата на ноги, прикрыв даже пальцы – крупные и совершенные по форме.

– Эрмина, запахнись, – шепнула Алиса на ухо сестре. Эрмина повиновалась, но не преминула бросить на неё полный насмешки взор:

– Из-за него? Думаешь, стоит?

По неуверенности Каррина Алиса догадалась, что он собирался выразить ей сочувствие в связи со смертью Мишеля, и решила избавить его от этого.

– Кажется, у вас много нового, Балаби? Коломба мне рассказывала… Итак, По, дирижёрская палочка, Биарриц и всё прочее?

– Да… Я, собственно, и пришёл-то… Я помешал вам…

– Да нет же, старина. Это блестящее предложение, верно?

– Да. Вот именно… Не то чтобы я боялся профессионально оказаться не на высоте…

Он смотрел на Коломбу, и его неспособность хвастаться одновременно и трогала, и раздражала Алису. «Подбородок у него маловат. Если бы низ лица был покрупнее – да и плечи тоже, – Каррин был бы видным мужчиной, а может, стал бы и великим человеком…»

Разглядывая старого друга, она вновь обретала способность критической оценки и свою особую прозорливость, притупившиеся со времени смерти Мишеля и последовавших за нею юридических стычек. Присутствие Каррина, робость Коломбы, её девическая мягкость возрождали в Алисе естественный интерес к мужчине. При взгляде на покатые, как у бутылки из-под рейнского, плечи Каррина, на которых болтался пиджак, ей на память приходили мощные грудные мышцы Мишеля, красивая спина Ласкуметта. Мимолётно вспомнился и давнишний компаньон Мишеля, Амброджио, восхищавшийся контрастным сочетанием её иссиня-чёрной чёлки и удлинённых серо-зелёных глаз и терявший от этого дар речи… Живая волна эгоизма и кокетства возобновила свой бег, увлекая Алису за собой. «Что, из-за Каррина? Вот именно, из-за Каррина, из-за двух этих дурочек…»

Поджав под себя ноги, Эрмина сидела в углу гнёздышка и изучала Каррина с презрительным вниманием. «Она считает, что её возлюбленный лучше… Это ещё неизвестно… Мой тоже был лучше. Ну а для Коломбы Балаби – это жемчужина Голконды… А собственно, о чём он там рассказывает, этот Каррин?»

– …Директор казино вернулся, когда мы садились… когда я садился за стол – моя жена не ест… Я хочу сказать, что она на строжайшей диете, но это не принесло никакого улучшения…

Архангел в купальном халате бросил на него сверкающий и суровый взор, а затем, опустив глаза, обрёл прежнюю кротость.

– …Он настоятельно просил дать ему ответ немедленно, потому что предложенные условия нас устраивали, верно, Коломба? Вот я и пришёл, чтобы спросить Коломбу, прошу извинить меня за это…

Голос его был так красив по тембру, что не хотелось его прерывать, и Алиса с наслаждением слушала.

Наклонив голову, Коломба внимала ему всем своим слухом музыкантши; даже с лица Эрмины сбежала её усмешечка, и она кивком головы поддакивала если не словам, то звукам.

«Сегодня вечером, – думала Алиса, – решается не только судьба двух этих влюблённых девочек, но и вопрос моего собственного одиночества. Потому что и та, и другая уедут. Они уже сейчас двинулись в путь… Мы не способны устоять перед мужчиной. Только когда он умирает, мы не можем последовать за ним…»

– Итак, Алиса, что вы об этом думаете?

Она улыбнулась задавшему этот вопрос, не заставляя его повторять то, что пропустила мимо ушей.

– Думаю, что всё это чудесно, старина. И для вас, и для Коломбы.

– Да? Правда?

– Правда. Коломба, помнишь, я же тебе говорила. Она заметила, что старшая не произнесла ещё ни одного слова. «Молчит… Как она преданна и готова на всё ради этого некрасивого, второразрядного мученика, этого робкого козлика, ну а в общем хорошего парня…»

Каррин стоя в порыве чувства сжимал руку Коломбы. Она поправила ему галстук, одёрнула на спине плохо скроенный пиджак и сказала только:

– Если завтра у тебя не будет времени, я схожу к Эноку сама.

– Хорошо, – сказал Каррин. – О, это не срочно… Хотя, что это я – конечно, это дело не терпит…

– Ладно, – сказала Коломба. – Но не раньше шести, у меня три урока.

– О! Теперь эти твои уроки…

Они обменялись весёлыми взглядами невинных шутников. Эрмина бросила Каррину: «Доброй ночи, Балаби!» и три сестры остались одни.

– А-а-а! – простонала Эрмина.

– Что? – спросила Коломба, разом повернувшись к ней.

– Ничего. Мне жарко.

Она сбросила халат, потянулась всем своим исхудавшим телом; белизна её кожи при белокурых волосах была, скорее, белизной брюнетки. Коломба налила себе стакан воды, выпила его одним махом и принялась яростно чесать себе голову обеими руками.

«Что за нетерпение, – думала Алиса. – Они как обожжённые. Бедные девочки тридцати пяти и двадцати девяти лет, которым суждено пережить и счастье, и горе. Им кажется, что сегодня у них только начинается настоящая жизнь…»

– O! – воскликнула Эрмина. – Горячей воды! Ванну!

– Давай, – согласилась Коломба. – Ты её заслужила.

Она начала действовать в присущем ей размеренном и мощном ритме, собрала на поднос стаканы и тарелки, унесла их на кухню. Следуя её примеру, Алиса смахнула крошки хлеба ребром ладони, надела синий фунтик на стоящую на рояле лампу на коленчатой подставке, расстелила постель на английском диване. Обе действовали ловко, не задевая друг друга, обмениваясь словечками времён ранней юности:

– Швыряй платье в «кратер», почистишь его завтра.

– Эй, лови «дипла», сложи вдвое и расстели на гнёздышке.

Вернулась Эрмина, пугающе бледная, пошатывающаяся от усталости. При этом она не забыла намазать лицо жирным кремом и закрутить волосы в локоны, покрыв их сеткой. Прошептав слабеньким голоском: «Доброй ночи, господа и дамы», она скроила гримаску, послала воздушный поцелуй и исчезла. Перед тем как лечь рядом с уже улёгшейся сестрой, Алиса осторожно спросила:

– Я, наверное, стесняю тебя… Тебе захочется повертеться в постели, всё обдумать…

Лежащая Коломба, раскинув руки, безмятежно улыбнулась ей:

– Да отчего же, девочка моя? Поскольку, слава Богу, всё решилось, я теперь уже ни о чём не думаю.

– Это означает, что ты больше не думаешь о себе? Ты бросаешься в воду, благоразумная Коломба, следом за мужчиной…

Тревога и сомнение зажглись в прекрасных, широко расставленных глазах архангела.

– Ну, знаешь… наоборот, мне кажется, что я совершила первый в жизни эгоистический поступок. Ты только представь себе, мне в жизни почти никогда не приходилось выбирать то, что больше всего нравилось. Просто-напросто уехать, работать, быть чуть-чуть ближе к Каррину – именно это я и выбрала бы, если бы у меня было это право. Огромное спасибо за… Надеюсь, что смогу вернуть тебе долг.

– Очень умно, – сердито сказала Алиса. – И любезно, разумеется. Параграф седьмой Кодекса Родного Гнёздышка…

– «Что твоё – то моё, что моё – то твоё», – продолжила Коломба. – Кстати, в этот текст следует внести коррективы. Можешь ты себе представить, чтобы Ласочка подарила мне своего Буттеми?

– А я чтобы забрала Балаби? Да, коррективы необходимы… Тебе, Коломба, трудно будет начинать всё это…

Она протянула руку, чтобы погладить Коломбу по голове – приглаженные и влажные, её волосы, по словам Алисы, становились нежными, словно бок у лошади.

– …Это потруднее, чем внебрачная связь. Кстати, почему ты не любовница Балаби?

– Не знаю, – сказала Коломба. – Я боялась, что это только осложнит всё…

– И тебе этого не хочется?

Коломба покачала головой, и волосы закрыли ей лицо:

– Иногда мне кажется, что хочется, а иногда – что нет…

– А он когда-нибудь за всё это время просил тебя об этом?

– Да, – ответила Коломба смущённо. – Только за всё это время, как ты выражаешься, он уже стал меньше об этом думать… И потом, для встреч такого рода у нас с ним нет подходящего пристанища, нет холостяцкой квартирки…

– Ну а это? – сказала Алиса, плашмя хлопнув ладонью по старому дивану.

Коломба с негодованием приподнялась.

– В гнёздышке! – воскликнула она. – Заниматься этим здесь! Да я лучше нацеплю пояс целомудрия на всю оставшуюся жизнь! Наше гнёздышко, такое чистенькое… – сказала она с внезапной нежностью.

Не закончив фразу, она покраснела и принялась смеяться, как бы прося прощения за свою стыдливость.

– Алиса, ну вот если бы мы лежали вместе с Балаби, без… Разве бы это создало между нами достаточно крепкие узы?

Она улыбалась, но глаза были полны замешательства и мучительного вопроса.

– Конечно, – глубокомысленно подтвердила Алиса. – Это узы необыкновенные. Можешь мне поверить.

– О, я верю тебе, – торопливо сказала Коломба. – Наоборот, когда мы окажемся там, Каррин, конечно…

– …превратится в сатира? Это тоже будет здорово.

– Ах…

Коломба задумалась, крутя вокруг носа самую длинную, свисающую со лба прядь волос.

– Ну а как ты объяснишь, что стечение двух противоположных обстоятельств привело к общему счастливому итогу?

– К чёрту, – сказала Алиса. – От таких вопросов облысеешь. Подвинься-ка немножко и давай спать. Ну и денёк!

Коломба откашлялась, затушила последнюю сигарету и подвинулась ближе к спинке гнёздышка. Алиса погасила лампу и легла, слегка подогнув колени. Длинные ноги в мужских пижамных брюках прильнули к её ногам, и почти тотчас же она услышала размеренное дыхание заснувшей сестры.

Через открытое окно с улицы доносились резкие и приглушенные звуки, лился рассеянный свет. В оконном проёме вычерчивался квадрат бледного ночного неба. Мягкая и прохладная масса волос скользнула со лба Коломбы и легла на затылок Алисы, ощутившей их прикосновение с нежностью, едва не вызвавшей у неё слёзы. «А когда она уедет?.. И когда они уедут обе?..»

Близость спящего рядом человека не вызывала в памяти никаких ассоциаций с годами супружества. Выйдя замуж за Мишеля, она, за исключением часов любви, признавала лишь широкие двойные постели. Иногда, застигнутая сном под боком у Мишеля, она забывала, где находится, и обращалась к кому-нибудь из своей ватаги: «Подвинься, Коломба… Ласочка, который час?..» Но когда в родном гнёздышке большая женская рука случайно ложилась на неё, нарушая её покой, Алиса никогда не вздыхала: «Оставь, Мишель…»

Неясное желание, порождённое страхом утратить всё то, что было общим достоянием четырёх оставшихся без матери девочек, будоражило её и гнало от неё сон. «Вернуться сюда… Остаться здесь. Вымыть, отреставрировать старое и любимое пристанище. Для себя одной? Нет, и для них тоже. Может быть, они вернутся. Может быть, мне не придётся их слишком долго ждать. А может, мне придётся ждать кого-нибудь ещё?..» Последнее предположение вызвало у неё решительный протест, отрицание всего того, что связано с присутствием в доме незнакомого мужчины. Подложив под голову согнутую в локте руку, она поддерживала ладонью свою полную грудь, сохранившую свою упругость до тридцати лет, немного плоскую и очень юную… Показная добродетель вдов всегда вызывала у неё недоверие, и она не желала больше думать об этом. Пролился внезапный ливень, запахло прудом и это успокоило её: она заснула, думая, что заснуть не сможет.

Под утро её разбудило вторжение хрупкого тела, вползающего на старый продавленный диван с тихим стоном и ловкостью вкрадчивого животного.

– Ну вот, – ворчала Коломба. – И ты здесь. Залезай хотя бы в другой угол. Не разбуди Алису. И не царапай нас своими ногами.

Алиса притворилась, будто не заметила присутствия младшей сестры и не ощутила прикосновения свернувшегося клубочком тела, стремившегося, может быть, в последний раз почувствовать защиту сплетённых рук и ног, последовать дикой и целомудренной привычке совместного сна. Она повернулась, как бы продолжая спать, положила руку на маленькую круглую головку, вдохнула знакомый аромат белокурых волос. Но на уста ей пришло лишь имя четвёртой сестры, затерявшейся далеко, на другом краю земли. Её рука нащупала приподнятое колено, тёплое плечо, подобные остаткам кораблекрушения, разбросанным в океане тьмы и сна…

– Это ты, Ласочка? Ласочка, ты здесь?

– Да, – выдохнул голос Эрмины.

Алиса приняла эту нежную ложь и уснула.

Примечания

1

Троншен – разновидность секретера с несколькими пюпитрами, которые можно по желанию приводить в наклонное положение, поднимать и опускать.

Content

Сидони-Габриель Колетт
Гнёздышко

Примечания