Дуглас Кеннеди

Женщина из Пятого округа

Франку Кельцу

Все, что она рассказала комиссару,

было правдой,

но истина порой является самой крупной ложью.

Жорж Сименон, «Бегство господина Монда»

1

В тот год все в моей жизни рухнуло, и я перебрался в Париж.

Я оказался в этом городе сразу после Рождества. Было сырое хмурое утро: небо цвета грязного мела, дождь, зависающий мутной пеленой. Мой рейс приземлился с рассветом. Все эти долгие часы в небе над Атлантикой я так и не сомкнул глаз — очередная бессонная маета, как будто мало мне было разбитых ночей, наполненных страданиями…

Уже на земле, у трапа, меня повело в сторону — возникло ощущение полной потери ориентации, и, пока коп в будке паспортного контроля допытывался, долго ли я пробуду во Франции, самым главным для меня было сохранить равновесие.

—      Точно не могу сказать, — ответил я, с горечью сознавая, что язык опережает мозги.

Полицейский взглянул на меня настороженно, ко всему прочему я объяснялся с ним по-французски.

—      Вы не можете сказать? — переспросил он.

—      Две недели, — быстро поправился я.

—      У вас есть обратный билет в Америку?

Я кивнул.

—      Покажите его, пожалуйста, — попросил он.

Я протянул билет. Коп внимательно изучил его, обратив особое внимание на дату вылета.

—      Почему вы так странно ответили? — заинтересовался он. — Ведь у вас есть доказательство: вы вылетаете 10 января.

—      Я… Просто я не подумал, — бросил я, стараясь придать интонации глуповатый оттенок.

—      Evidemment,[1] — сухо заметил он, шлепнул отметку в паспорте, вернул его мне и кивком головы пригласил следующего пассажира.

Я направился к стойке выдачи багажа, мысленно ругая себя за то, что спровоцировал расспросы о планах моего пребывания во Франции. Но ведь я сказал правду. Я действительно не знал, как долго здесь задержусь. И обратный билет, приобретенный в последний момент на интернет-сайте, где предлагался дешевый тариф при покупке двухнедельного тура, скорее всего, сразу после 10 января окажется в мусорной корзине. Я не собирался возвращаться в Штаты — во всяком случае, в обозримом будущем.

Ведь у вас есть доказательство.

С каких это пор доказательство служит подтверждением истины?

Забрав чемодан, я едва устоял перед искушением махнуть в Париж на такси. Мой бюджет был слишком скромным, чтобы оправдать такую роскошь. Пришлось воспользоваться поездом, семь евро в один конец. В поезде было грязно — пол вагона замусорен, липкие сиденья провоняли вчерашним пивом. За окном мелькали мрачные промышленные пригороды и силуэты дешевых многоэтажек. Я закрыл глаза и задремал. Разбудил меня резкий толчок, возвестивший о том, что поезд прибыл на Северный вокзал. Следуя инструкциям, присланным из отеля по электронной почте, я перешел на другую платформу и зашел в metro, приготовившись к долгому путешествию до станции с ароматным названием Жасмин.

На выходе из metro меня снова встретило промозглое утро. Дождь разошелся не на шутку. Низко опустив голову, я катил свой чемодан по длинной узкой улочке. Через некоторое время я повернул налево, на улицу Ля Фонтен, а потом направо, на улицу Франсуа Милле. Отель «Селект» находился на углу напротив. Его рекомендовал мне коллега по колледжу, где я когда-то преподавал, — единственный, кто еще со мной разговаривал. Он сказал, что «Селект» чистый, простой и дешевый и к тому же расположен в тихом жилом квартале. Только вот не предупредил, что в день моего приезда дежурный портье окажется такой говнюк.

—      Доброе утро, — сказал я. — Меня зовут Гарри Рикс. У меня забронирован номер на…

—      Sept jours, — произнес он, оторвавшись от компьютера на рабочем столе. — La chambre ne sera pas prete avant quinze heures.[2]

Портье проговорил все это очень быстро, и я мало что понял.

—      Desole, mais…euh… je n’ai pas compris[3]…

—      Для регистрации приходите в три часа, — повторил он опять-таки по-французски, но медленно, едва ли не по слогам, и таким громким голосом, будто я был глухой.

—      Но до трех еще целых полдня!

—      Регистрация в три, — сказал он, указывая на табличку, вывешенную на стене возле почтового ящика.

Я успел заметить, что только в двух из двадцати восьми ячеек не было ключей от номеров.

—      Да ладно, наверняка у вас есть свободная комната…

Он снова указал мне на табличку и ничего не ответил.

—      Вы хотите сказать, что у вас нет ни одной готовой комнаты?

—      Я хочу сказать, что регистрация в пятнадцать ноль-ноль.

—      А я говорю вам, что падаю от усталости и был бы очень признателен, если…

—      Не я устанавливаю правила. Оставляйте свой багаж и приходите к трем часам.

—      Пожалуйста, войдите в мое положение…

Портье пожал плечами, на его губах промелькнуло подобие усмешки. Тут зазвонил телефон. Он взял трубку, воспользовавшись возможностью показать мне спину.

—      Думаю, я найду другой отель, — сказал я.

Парень, прервав разговор, бросил через плечо:

—      Тогда вам придется заплатить неустойку за ночь проживания. Для отмены брони мы требуем уведомления за сутки.

Еще одна слабая усмешка, которую мне захотелось стереть с его физиономии кулаком.

—      Куда я могу поставить свой багаж? — спросил я.

—      Вон туда — Портье указал на дверь рядом со стойкой регистрации.

Подкатив туда чемодан, я снял с плеча сумку с компьютером и предупредил:

—      Здесь мой лэптоп, так что, пожалуйста..

—      Не волнуйтесь, все будет в порядке, — кивнул он. — A quinze heures, monsieur.[4]

—      И куда мне сейчас податься? — спросил я.

—      Aucune idee,[5] — бросил он в ответ, возвращаясь к прерванному разговору.

В начале девятого утра, в воскресенье, да еще в конце декабря, идти было совершенно некуда. Я слонялся взад-вперед по улице Франсуа Милле в поисках открытого кафе. Но кругом как будто все вымерло, на многих дверях висели таблички Vermeture pour Noel.[6]

Квартал был сугубо жилым — дома старой постройки с вкраплениями образцов уродливой школы брутализма семидесятых, но даже современные здания выглядели довольно дорого; редкие машины, припаркованные вдоль улицы, намекали на эксклюзивный статус этого уголка города, который явно не просыпается в такую рань.

Дождь стих, сменившись коварной моросью. Зонта у меня не было, и я вернулся к станции Жасмин, где, спустившись в metro, купил билет. Когда прибыл поезд, я сел в него, сам не зная, куда еду. Это была моя вторая поездка в Париж. Впервые я побывал, здесь в середине восьмидесятых, летом, перед поступлением в магистратуру. Провел неделю в дешевом отеле неподалеку от бульвара Сан-Мишель и, кажется, обошел все кинотеатры в той части города. Помню, там было маленькое кафе «Ле Рефлэ», как раз напротив парочки киношек, затерянных на задворках улицы… как же, черт возьми, она называлась? Впрочем, неважно. Кафе было дешевое, и, помнится, там можно было позавтракать, так что…

Беглое изучение карты metro на стене вагона, пересадка на Мишель-Анж Молитор, и спустя двадцать минут я вышел на станции Клуни-Ля Сорбон. Хотя прошло более двадцати лет с тех пор, как я в последний раз выходил из metro на этой станции, дорога к кинотеатру не забылась. Я инстинктивно отыскал бульвар Сан-Мишель, а потом и улицу Дез-Эколь. При виде навесной марки кинотеатра «Ле Шампо» (на сей раз она рекламировала фестиваль фильмов Витторио Де Сика и Дугласа Сирка) я не смог сдержать улыбки. Не стирая улыбки с лица, я дошел до закрытых дверей кинотеатра, оглядел улицу Шампольон — вот как она называлась, — увидел два других кинотеатрика, поднимавшихся над мокрой мостовой, и подумал: «Не бойся, старина, призраки прошлого все еще живы».

Но в девять утра все кинозалы были закрыты, как и кафе «Ле Рефлэ». Vermeture pour Noel — Закрыто на Рождество.

Я не нашел ничего лучшего, как вернуться на бульвар Сан-Мишель, и неспешно побрел к реке. Париж после Рождества и впрямь вымер. Работали разве что закусочные фастфуда, оккупировавшие прилегающие улицы; своими неоновыми вывесками они обезображивали архитектурный стиль бульвара. Пусть я отчаянно нуждался в укрытии от дождя, сама мысль о том, чтобы начать свое пребывание в Париже с безликого «Макдоналдса», мне была ненавистна. Поэтому я упорно шел вперед, пока не набрел на первое приличное кафе, которое оказалось открытым. Оно называлось «Ле Депар» и располагалось на набережной с видом на Сену. По пути мне попался газетный киоск, где я выудил свежий номер «Парискоуп» — рекламного еженедельника «Что идет в Париже», который в далеком восемьдесят пятом был для меня библией киномана.

В кафе было пусто. Я занял столик у окна и заказал большой чайник с чаем, чтобы побороть озноб, который все настойчивее одолевал меня изнутри. Потом раскрыл «Парискоуп» и начал прочесывать кино-афишу, планируя мероприятия на неделю. Когда на глаза попалась реклама ретроспективы фильмов Джона Форда в «Аксьон Эколь» и всех комедий студии «Илинг» в «Ле Рефлэ Медичи», я испытал то, чего не было в моей жизни на протяжении последних нескольких месяцев: удовольствие. Мимолетное напоминание о том, каково это — не думать о… да, собственно, ни о чем из того, что занимало мои мысли с тех пор, как…

Нет, не стоит туда возвращаться. Во всяком случае, сегодня.

Я выудил из кармана маленький блокнот и свою любимую авторучку. Это был великолепный красный «Паркер» образца 1925 года: подарок на мое сорокалетие, случившееся два года назад, от моей бывшей жены, в ту пору еще настоящей. Сняв колпачок, я принялся переписывать расписание. Это был мой примерный распорядок на ближайшие шесть дней, когда по утрам я мог бы заниматься обустройством своей здешней жизни, а все остальное время проводить в темных кинозалах за просмотром любимых фильмов. «Что так влечет людей в кино? — обычно спрашивал я своих студентов на вступительной лекции в начале осеннего семестра — Возможность оказаться в том месте, где происходит имитация жизни? Но тогда получается, что кино — это убежище, где на самом деле нельзя укрыться, потому что вы смотрите на мир, из которого стремитесь вырваться». Но даже сознавая, что от действительности не сбежать, мы все равно пытаемся это сделать. Вот почему некоторые в последний момент прыгают в самолет, улетающий в Париж, оставляя после себя осколки совершенных ошибок…

Свой чайник я мучил около часа, мотая головой всякий раз, когда подходил официант и спрашивал, «не желает ли мсье что-то еще». Наконец выпита была последняя чашка. Разумеется, чай давно остыл. Я знал, что мог бы просидеть в кафе все утро и никто бы меня не напрягал. Но, продолжай я так же тупо сидеть с пустым чайником на столе, у меня самого возникло бы ощущение, что я лодырь и бездельник, столько времени занимающий место… пусть даже в кафе я и был единственным посетителем.

Дождь за окном все моросил. Я посмотрел на часы. До регистрации в отеле оставалось пять часов. Выход был только один. Снова перелистав «Парискоуп», я обнаружил, что есть огромный киноцентр в «Лез Алль», где начинают крутить фильмы с девяти утра. Блокнот и авторучка вернулись обратно в карман. Я схватил пальто, оставил на столе четыре евро, вышел на улицу и рванул к metro. До «Лез Алль» нужно было проехать две остановки. Следуя указателям, я двинулся к некоему «Форуму»; это был унылый бетонный торговый центр, спрятанный глубоко под парижской землей. В киноцентре оказалось пятнадцать залов, и это напомнило мне типичный американский мультиплекс в каком-нибудь пригородном молле. В репертуаре значились все рождественские американские блокбастеры, поэтому я выбрал фильм французского режиссера, мне не знакомого. До начала сеанса было еще двадцать минут, которые предстояло убить за просмотром глупых рекламных роликов.

Но вот начался фильм. Он был долгий и болтливый — но я старался не терять нить. Действие по большей части разворачивалось в слегка обветшалом, но стильном уголке Парижа. Парень лет тридцати с небольшим по имени Матьё преподавал философию в лицее, но (вот уж сюрприз так сюрприз!) пытался писать роман. Еще была его бывшая жена Матильда — не очень успешная художница, которая жила в тени своего отца Жерара. Известный скульптор, ныне он сожительствовал со своей ассистенткой Сандрин. Матильда ненавидела Сандрин за то, что та была на десять лет моложе ее. Матьё явно недолюбливал Филиппа, преуспевающего бизнесмена-программиста, с которым спала Матильда. Однако Матильде нравилась щедрость Филиппа, хотя его интеллект приводил ее в ужас («Человек никогда не читал Монтеня…»).

Фильм начинался с того, что Матьё и Матильда сидят на кухне, пьют кофе, курят и разговаривают. Следующая сцена разворачивалась уже с участием Сандрин, позирующей обнаженной для Жерара в его загородной мастерской под аккомпанемент музыки Баха. Наступил перерыв в сеансе. Девушка накидывает одежду. Они со скульптором пьют кофе, курят и разговаривают в его огромной кухне. Потом была сцена в баре дорогого отеля. Матильда встретилась с Филиппом. Они сидят на диване, пьют шампанское, курят и разговаривают…

И так бесконечно. Разговоры… Разговоры… И снова разговоры. Мои проблемы. Его проблемы. Твои проблемы. И кстати, la vie est inutile.[7] Примерно через час я потерпел поражение в борьбе с джет-лэгом и недосыпом. Иначе говоря, я просто вырубился. Когда очнулся, Матильда с Филиппом по-прежнему сидели в баре отеля, пили шампанское, курили и… Постойте, разве этой сцены не было? Я изо всех сил пытался держать глаза открытыми. Но безуспешно. А дальше…

Что за черт?

Снова мелькали уже знакомые начальные кадры — Матьё и Матильда сидят на кухне, пьют кофе, курят и разговаривают. И…

Я потер глаза, поднял руку, попытался вглядеться в циферблат наручных часов, но перед глазами все расплывалось. Постепенно сквозь мутную пелену проступили цифры: 4… 4… 3.

Четыре сорок три?

О   боже, сколько же я проспал…

Во рту была пергаментная сухость, горчило. Сглотнув, я ощутил вкус желчи. Шея затекла так, что я не мог двинуть головой. Рубашка была мокрой от пота. Пот струился и по лицу. Я поднял руку и прижал пальцы ко лбу. Лоб полыхал. Тогда я попытался встать. Но мне это не удалось. Казалось, каждая клеточка тела отзывалась болью. Температура скакала — тропический жар сменялся околоарктическим ознобом. Когда я предпринял очередную попытку подняться, колени подкосились, но мне все-таки удалось сделать поступательное движение, которое помогло выбраться из прохода и кое-как доковылять до двери.

Туман перед глазами не рассеялся, даже когда я оказался в вестибюле. Смутно помню, как прошел мимо кассы, потом блуждал по каким-то коридорам, прежде чем отыскать лифт и в конце концов выгрузиться на улицу. Но мне совсем не хотелось оставаться на улице. Я рвался в metro. До сих пор не пойму, почему же я все-таки оказался наверху, вместо того чтобы спуститься под землю?

В нос мне ударил запах фастфуда. Промелькнула мысль: уж не занесло ли меня на Ближний Восток? Вскоре, однако, стало понятно, что я оказался в месте скопления дешевых забегаловок. В палатке прямо напротив меня пузатый араб жарил фалафель. Рядом на вертеле крутилась почерневшая от огня баранья нога Она была в прожилках варикозных вен (разве у баранов бывает варикоз?). Под вертелом лежали куски пиццы, очень похожие на пенициллиновые культуры. Мутило от одного взгляда на них. В сочетании с парами от фалафели это было убийственно, я почувствовал, что меня вот-вот стошнит. Так оно и случилось. Согнувшись, я изрыгнул рвоту, щедро забрызгав собственные ботинки. Из соседнего кафе донеслись истошные крики официанта — что-то насчет того, что я свинья и отпугиваю его посетителей. Я не удостоил его ни ответом, ни извинениями. Просто отошел в сторону. Перед глазами по-прежнему был туман, но мне удалось различить в нем пластиковые вентиляционные трубы Центра Помпиду, до которого было рукой подать. Мне повезло — у маленького отеля по ходу моего движения остановилось такси. Когда пассажиры вышли, я юркнул к машине. Мне удалось озвучить адрес отеля «Селект», после чего я рухнул на сиденье, и меня снова охватил жар.

Обратная дорога была сущим кошмаром. Выныривая из темноты беспамятства, я выслушивал нудные жалобы таксиста о том, что мои облеванные ботинки пачкают ему салон. Провал. Опять бурчание водителя. Провал. Пробка — в мутном от дождя стекле расплываются огни фар всех оттенков желтого. Провал. Снова желтый свет, и снова бестолковый треп таксиста. Сначала он прошелся по водителям, которые нахально занимают полосу общественного транспорта, потом напыщенно заявил, что, будь его воля, он бы ни за что не посадил к себе в машину выходцев из Северной Африки и уж конечно меня, если снова увидит на улице, точно объедет стороной. Провал. Звук открывающейся дверцы. Чья-то рука, помогающая мне выйти из машины. Голос, шепчущий на ухо, что с меня двенадцать евро. Я послушно полез в карман за бумажником. Фоном звучал чей-то диалог. Я привалился к дверце машины в поисках опоры, поднял лицо к небу и почувствовал капли дождя. Колени подкосились, я стал оседать на землю.

Провал.

Очнулся я в постели. В глаза бил резкий луч света. Раздался щелчок, и свет погас. Когда мой взгляд сфокусировался, я увидел, что рядом на стуле сидит мужчина, на его шее болтается стетоскоп. У него за спиной маячила еще одна фигура — но ее скрывала тень. Я почувствовал, как мне задирают рукав и чем-то смачивают кожу. Острый укол — игла вонзилась в вену.

Провал.

2

В глаза снова бил свет. Но уже не такой ослепительный луч, как в прошлый раз. Нет, это был мягкий утренний Свет; его полоска лежала на моем лице, возвращая мыслями к тому, что…

А где, собственно, я нахожусь?

Вскоре комната приобрела очертания. Четыре стены. Потолок. Ну, для начала неплохо. Постепенно перед глазами прорисовались голубые обои на стенах и пластиковая люстра под потолком. Тоже голубого цвета Я скользнул взглядом вниз. На полу лежал голубой ковер. Я заставил себя приподняться и сесть. Кровать была двуспальная. Простыни — влажные от моего пота — отдавали голубизной. Махровое покрывало, в двух местах прожженное сигаретой, — голубое. Передняя спинка кровати обита нежно-голубой материей…

Это что, запоздалый рецидив от ЛСД? Наказание за первый и единственный опыт баловства с галлюциногенами в восемьдесят втором?..

У кровати стоял ночной столик. Не голубой. Все нормально. Значит, я не окончательно свихнулся. На столике бутылка воды и лекарства. Чуть дальше у стены небольшой письменный стол И на нем лэптоп. Мой лэптоп. К столу был придвинут узкий металлический стул. С голубым сиденьем. О нет, только не это! Мои голубые джинсы и голубой свитер висели на спинке стула. В комнате имелся и маленький платяной шкаф — ламинированный под дерево, так же как и столы. Дверцы шкафа были открыты, на плечиках я увидел несколько пар брюк, рубашки и единственный пиджак, которые я забросил в чемодан пару дней назад, когда…

Неужели это было два дня назад? Или, вернее, какое сегодня число? И как я оказался в этой голубой комнате? Если и был цвет, который я ненавидел, так это именно этот. И…

Раздался стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в комнату вошел мужчина с подносом в руках. Его лицо показалось мне знакомым.

—      Bonjour, — сухо произнес он. — Void le petit dejeuner.[8]

—      Спасибо, — пробормотал я по-французски.

—      Мне сказали, что вам стало плохо.

—      В самом деле?

Мужчина поставил поднос на кровать. Наконец я узнал его. Это дежурный портье, который послал меня в день приезда в тот отель…

Нет, в этот отель. «Селект». Куда ты попросил таксиста привезти тебя вчера вечером, после того как…

Все стало приобретать смысл.

—      Так записал Аднан.

—      Кто такой Аднан? — спросил я.

—      Ночной портье.

—      Я не помню, чтобы мы с ним встречались.

—      Но он, судя по всему, с вами встречался.

—      Я что, был совсем плох?

—      Ну, наверное, если не помните. Впрочем, это всего лишь мое предположение, ведь меня там не было. Врач, который вас осматривал, придет сегодня в пять. И тогда все прояснится. Но это зависит от того, будете ли вы здесь в это время. Я включил вам в счет и завтрашний день, monsieur, полагая, что в таком состоянии вам, скорее всего, захочется задержаться в этом номере. К сожалению, вашу кредитную карту не приняли. Недостаточно средств.

Меня это не удивило. Моя «Visa» была исчерпана, в отеле я регистрировался, зная, что мне удастся выжать из нее кредит максимум на две ночи проживания, и погасить давно просроченную задолженность нечем. Но все равно эта новость меня встревожила. Потому что вернула к угнетающей мысли о безнадежности ситуации: все пошло наперекосяк, и вот теперь я, словно потерпевший кораблекрушение, выброшен на мель убогого отеля, далеко от дома…

Но как ты можешь говорить о доме, когда его больше нет, когда его, как и все остальное, у тебя отняли?

—      Недостаточно средств? — переспросил я, стараясь разыграть удивление. — Как это возможно?

—      Как это возможно? — невозмутимо произнес он. — Да очень просто.

—      Даже не знаю, что сказать.

Мужчина пожал плечами:

—      Что тут скажешь, кроме одного: может, у вас есть еще одна кредитка?

Я покачал головой.

—      В таком случае как вы собираетесь расплачиваться за номер?

—      Дорожными чеками.

—      Годится — при условии, что они действительны. У вас «Америкэн Экспресс»?

Я кивнул.

—      Отлично. Тогда я свяжусь с «Америкэн Экспресс». Если они подтвердят, что чеки действительны, вы можете остаться. Если нет…

—      Пожалуй, будет лучше, если я съеду, — сказал я, зная, что мой бюджет не выдержит многодневного проживания в отеле.

—      Вам решать. Расчетный час — одиннадцать утра. У вас чуть больше двух часов, чтобы освободить номер.

Он развернулся к двери, а я подался вперед, пытаясь дотянуться до круассана на подносе с завтраком. Сил не хватило даже для этого, и я измученно рухнул на подушки. Лоб все еще горел. Выбраться из постели было равносильно виртуозному военному маневру. Мне оставалось смириться с мыслью, что я ни на что другое не способен — только лежать.

—      Monsieur… — слабым голосом позвал я.

Портье обернулся.

—      Да?

—      Дорожные чеки должны быть в моей сумке.

На его губах заиграла улыбка. Он подошел к шкафу, достал сумку и вручил ее мне. При этом он напомнил, что номер стоит шестьдесят евро за ночь.

Я открыл сумку и нащупал пачку дорожных чеков. Выудил две бумажки: на пятьдесят и двадцать долларов. Подписал обе.

—      Нужно еще двадцать, — сказал он. — В долларах будет стоить девяносто.

—      Какой-то грабительский обменный курс, — возразил  я.

Портье опять невозмутимо пожал плечами:

—      По этому курсу мы работаем. Если хотите, можете спуститься вниз и проверить…

Да я сидеть с трудом могу, не говоря уже о том, что бы спуститься вниз.

Пришлось достать еще один чек на двадцать долларов. Подписать и его. И швырнуть на постель.

—      Вот, держите.

—      Tres biеп, monsieur, [9] — сказал он, схватив чек. — Все необходимые данные я возьму из вашего паспорта. Он у  нас, внизу.

Но я не помню, чтобы отдавал вам свой паспорт.

Я вообще ничего не помню.

—      Я позвоню вам, как только «Америкэн Экспресс» подтвердит, что дорожные чеки действительны.

—      Они действительны.

Еще одна подобострастная улыбка.

—      On verra. Поживем — увидим.

Портье ушел. Я откинулся на подушки, чувствуя себя выжатым до предела. Лежал и тупо смотрел в потолок, словно загипнотизированный его голубой пустотой, мечтая раствориться в ней…

Потом мне захотелось в туалет. Я попытался приподняться и спустить ноги на пол. Ни сил, ни воли… На ночном столике, кроме бутылки с водой, стояла ваза, в ней голубые гардении из пластика. Я схватил вазу, вытащил цветы и бросил их на пол, стянул трусы-боксеры, опустил пенис в вазу и помочился. Облегчение пронзило меня сладостной болью. Столь же пронзительной была и мысль: какое жалкое зрелище.

Зазвонил телефон. Это был портье.

—      Чеки приняли. Вы можете остаться.

Как любезно с вашей стороны.

—      Мне звонил Аднан. Он интересовался, как вы себя чувствуете.

Ему-mo какое дело?

—      Еще он просил передать, чтобы вы принимали по таблетке из каждой коробочки на ночном столике. Это предписание врача.

—      А что это за таблетки?

—      Я не врач, monsieur.

Положив трубку, я принялся рассматривать коробочки и ампулы, пытаясь прочитать названия лекарств. Ни одно из них не было мне знакомо. Но тем не менее я сделал то, что велел портье: достал по таблетке из каждой коробки (всего их было шесть), положил в рот и запил большими глотками воды.

Очень скоро я снова отключился — провалился в бесконечную пустоту, где не было места ни мыслям, ни ощущению времени, прошлого и настоящего, не говоря уже о дне завтрашнем. Это было как предвкушение смерти, которой однажды суждено будет схватить меня за горло, избавив от необходимости просыпаться по утрам.

Дзинь…

Телефон. Я снова был в голубой комнате и пялился в вазу, полную мочи. Часы на ночном столике показывали двенадцать минут шестого. Сквозь шторы пробивался свет уличного фонаря. День угас. Телефон не умолкал, снял трубку.

—      Пришел врач, — объявил господин Портье.

У врача была сильная перхоть и обгрызенные ногти.

Его костюм настоятельно требовал глажки. На вид лет пятидесяти, с обвислыми усами и редеющей шевелюрой, он смотрел на мир глубоко запавшими глазами, и я, как человек, измученный бессонницей, сразу угадал в нем товарища по несчастью.

Он придвинул к кровати стул и спросил, говорю ли я по-французски. Я кивнул. Он жестом попросил меня снять футболку. Пока я стягивал ее, на меня пахнуло несвежим телом. Провалявшись сутки в поту, я изрядно запаршивел.

Врача, казалось, ничуть не смутил мой запах — возможно, потому, что его внимание было приковано к вазе на ночном столике.

—      Мочу на анализ я не просил, — сказал он, нащупывая мой пульс. Потом послушал сердце, сунул мне под язык градусник, обмотал левый бицепс манжеткой для измерения кровяного давления, осмотрел горло и осветил фонариком белки глаз.

—      У вас тяжелая форма гриппа. Этот грипп часто сказывается смертельным для пожилых людей и бывает следствием серьезных проблем.

—      Интересно каких?

—      Могу я спросить, в последнее время вы испытывали глубокие потрясения личного характера?

Я помолчал.

—      Да, — наконец изрек я.

—      Вы женаты?

—      Не уверен.

—      То есть вы хотите сказать…

—      Официально я еще женат…

—      Но вы ушли от своей жены?

—      Нет, скорее наоборот.

—      Она ушла от вас недавно?

—      Да, вышвырнула меня из дому несколько недель тому назад.

—      Значит, вы не хотели уходить?

—      Очень не хотел.

—      Был другой мужчина?

Я кивнул.

—      А ваша профессия…

—      Я преподавал в колледже.

—      Вы  преподавали? — переспросил он, с акцентом на прошедшем времени.

—      Я лишился работы.

—      Тоже недавно?

—      Да.

—      Дети?

—      Дочь, пятнадцать лет. Она живет со своей матерью.

—      Вы с ней общаетесь?

—      Я бы очень хотел этого…

—      Она не желает с вами общаться?

Я помедлил с ответом. Потом выпалил:

—      Она заявила, что больше не хочет меня видеть, но я чувствую, что это мать настроила ее против меня.

Он сложил руки домиком, обдумывая мои слова. Потом спросил:

—      Вы курите?

—      Вот уже пять лет как бросил.

—      Выпиваете?

—      Было дело… недавно.

—      Наркотики?

—      Я принимаю снотворное. Эти таблетки продаются без рецепта. Но в последнее время они мне не помогают. Так что…

—      Хроническая бессонница?

—      Да.

Он еле заметно кивнул, намекая на то, что и ему ведомы все прелести этого недуга. Потом объявил:

—      Ваш диагноз совершенно очевиден: полный упадок сил. Организм не в силах вынести столько… tristesse.[10] Совершенно естественно, что он реагирует на такой traumatisme либо сопротивляясь,  либо сдаваясь под натиском вирусной атаки. Грипп, который вы подцепили, проявляется в более острой форме, чем обычно, потому что ваш организм ослаблен.

—      И чем же лечиться?

—      Я умею лечить лишь физиологические нарушения, грипп — один из тех вирусов, которые живут своей жизнью и диктуют свои правила. Я выписал вам некоторые  comprimes,[11] чтобы снять температуру, боль, обезвоживание, тошноту и бессонницу. Но вирус не покинет организм, пока, скажем так, не устанет от вас, не захочет поменять место жительства.

—      И как долго это может продлиться?

—      Четыре, пять дней… как минимум.

Я закрыл глаза. Я не мог позволить себе остаться еще на четыре-пять дней в этом отеле.

—      Но, даже когда он уйдет, вы еще несколько дней будете испытывать сильную слабость. Я бы сказал, что вы будете прикованы к постели не меньше недели.

Он поднялся.

—      Я вернусь через три дня, проверю, как идет выздоровление, если к тому времени оно начнется.

Да  разве возможно полностью излечиться от тех травм, что наносит жизнь?

—      И последнее. Личный вопрос, если позволите. Что привело вас в Париж, одного, сразу после Рождества?

—      Я сбежал.

Он задумался, потом произнес:

—      Чтобы сбежать, нужно набраться смелости.

—      Нет, тут вы ошибаетесь, — ответил я. — Никакой смелости для этого не нужно.

3

Минут через пять после ухода доктора ко мне зашел портье. В руке он держал листок. С важным видом он вручил его мне, как если бы это было судебное предписание.

—      La facture du medecin. Счет от врача.

—      Я оплачу позже.

—      Он хочет, чтобы вы оплатили сейчас же.

—      Он вернется через три дня. Неужели нельзя подождать?

—      Ему следовало заплатить еще вчера вечером. Но вы были так больны, что мсье разрешил отложить до сегодняшнего дня.

Я заглянул в счет. Он был выписан на бланке отеля. И сумма указана совершенно фантастическая: двести шестьдесят четыре евро.

—      Да вы шутите, — сказал я.

Его лицо оставалось бесстрастным.

—      Это плата за услуги и за лекарства.

—      Плата за услуги врача? Счет выставлен на вашем бланке!

—      Все медицинские счета выставляет отель.

—      И врач берет по сто евро за каждый вызов?

—      Цена включает наши административные расходы.

—      Которые составляют…

Он посмотрел мне в лицо.

—      Пятьдесят евро за визит.

—      Но это грабеж!

—      Во всех отелях существуют административные расходы.

—      Но не в сто процентов от цены.

—      Такова наша политика.

—      И вы еще вдобавок просите с меня стопроцентную наценку на лекарства?

—      Tout а fait.[12] Мне пришлось послать Аднана в аптеку за лекарствами. Это заняло час. Естественно, поскольку он потратил этот час, занимаясь внеслужебными делами, ему положена компенсация…

—      Внеслужебными делами? Но я  гость вашего отеля. И не пытайтесь убедить меня в том, что вы платите ночному портье по тридцать два евро в час.

Он попытался скрыть лукавую улыбку. Ему это не удалось.

—      Заработки наших служащих не подлежат разглашению…

Я скомкал счет и швырнул его на пол.

—      Как хотите, но платить я не буду.

—      Тогда вы можете сейчас же покинуть отель.

—      Вы не вправе заставить меня съехать.

—      Аи contraire,[13] я могу выпроводить вас на улицу в пять минут. По моему приказу наши сотрудники — notre hотте a tout faire[14] и шеф-повар — сделают это в два счета.

—      Я вызову полицию.

—      Вы рассчитываете взять меня на испуг? — спросил он. — Поверьте, полиция примет сторону отеля, стоит мне сказать, что мы выгоняем вас по причине сексуальных домогательств нашего шеф-повара. И шеф это подтвердит — потому что он неграмотный и к тому же мусульманин строгих правил. Пару месяцев назад я застукал его dans une situation embarrassante[15] с нашим notre homme a tout faire. Так что теперь, опасаясь разоблачения, он скажет все, что мне нужно.

—      Вы не посмеете…

—      Еще как посмею. И полиция арестует вас не только за аморальное поведение, но еще и проверит вашу биографию, выяснит, почему вы покинули свою страну в такой спешке.

—      Вы ничего обо мне не знаете, — произнес я, заметно нервничая.

—      Возможно… но мне совершенно очевидно, что вы приехали в Париж вовсе не на каникулы… Вы просто сбежали от чего-то. Доктор сообщил мне, что вы ему в этом признались.

—      Я не сделал ничего противозаконного!

—      Это вам так кажется.

—      Вы негодяй, — сказал я.

—      Ну, это как посмотреть, — парировал он.

Я закрыл глаза. У него на руках были все козыри — и с этим я ничего не мог поделать.

—      Дайте мне мою сумку, — попросил я.

Он послушно выполнил мою просьбу. Я достал из сумки пачку дорожных чеков.

—      Двести шестьдесят четыре евро, я правильно понял?

—      В долларах общая сумма составит триста сорок пять.

Я схватил ручку, подписал необходимое количество чеков и швырнул их на пол.

—      Вот, — сказал я. — Сами соберете.

—      Avec plaisir, monsieur.[16]

Подобрав чеки, портье сказал:

—      Я приду завтра, чтобы рассчитаться за номер. Ну, это если вы пожелаете остаться.

—      Как только я смогу двигаться, я тотчас уйду.

—      Tres biеп, monsieur.[17] И кстати, спасибо, что пописали в вазу. Tres classel[18] — С этим он ушел.

Я упал на подушки взбешенный и измученный. К бешенству мне было не привыкать — с этим чувством я сжился в последнее время, мне постоянно казалось, что я вот-вот взорвусь. Но подавляемая ярость постепенно трансформируется в нечто еще более разъедающее: ненависть к самому себе… и заканчивается депрессией. Доктор был прав: я сломался.

И что будет, когда грипп наконец «сменит место жительства»? Я все равно останусь выжатым, побитым.

С этой мыслью я полез в сумку и достал оставшиеся чеки. Пересчитал их. Четыре тысячи шестьсот пятьдесят долларов. Все мое состояние. Все, что у меня осталось в этом мире. Я ничуть не сомневался в том, что после того, как меня демонизировали и облили грязью в прессе, адвокаты Сьюзан убедят судью, что после развода моя жена должна получить все: дом, пенсионные накопления, страховки, скромный пакет акций, приобретенный совместно. Мы не были богатыми — педагогам редко удается разбогатеть. Доводы, которыми мог руководствоваться суд: наличие несовершеннолетней дочери, запрет на преподавательскую деятельность, вынесенный мне, бывшему мужу, — были вполне разумными, чтобы отписать жене те небольшие активы, которыми мы владели. Да у меня и сил не осталось на борьбу — разве только на то, чтобы попытаться вернуть себе расположение дочери.

Четыре тысячи шестьсот пятьдесят долларов. Еще в самолете, зажатый в узком кресле, я произвел кое-какие подсчеты на салфетке. В то время у меня еще было более пяти тысяч баксов. При нынешнем — легальном — обменном курсе это составляло чуть более четырех тысяч евро. Я рассчитывал, что в режиме строжайшей экономии мне удастся протянуть в Париже месяца три-четыре, с условием, что удастся подыскать дешевое жилье. Но вышло так, что уже через двое суток после приземления я потратил более четырех сотен долларов. Судя по тому, что в ближайшие несколько дней мне из отеля не выбраться, можно мысленно распрощаться еще не с одной сотней баксов…

Усталость взяла верх, и ярость отступила. Мне захотелось пойти в ванную, содрать с себя пропотевшую футболку и трусы и постоять под душем. Но я все еще не мог подняться с постели. Поэтому остался лежать, тупо уставившись в потолок, пока снова не провалился в пустоту.

Два тихих стука в дверь. Я очнулся, перед глазами была мутная пелена. Снова раздался осторожный стук, дверь чуть приоткрылась, и чей-то голос тихо произнес:

—      Monsieur?..

—      Уходите, — сказал я. — Я не хочу с вами общаться.

Дверь распахнулась шире. За ней стоял мужчина лет сорока с небольшим. У него была рыжеватая кожа и бобрик черных волос. Он был одет в черный костюм и белую рубашку.

—      Monsieur, я только хотел узнать, не нужно ли вам что-нибудь…

Его французский, хотя и беглый, был сдобрен сильным акцентом.

—      Извините, извините, — поспешно произнес я. — Просто подумал, что это пришел…

—      Мсье Брассёр?

—      Кто такой мсье Брассёр?

—      Утренний портье.

—      Значит, этого негодяя зовут Брассёр…

На губах человека в дверях промелькнула легкая улыбка.

—      Никто не любит мсье Брассёра, разве что управляющий отелем, да и то только за то, что Брассёр — мастер la provocation.[19]

—      Это вы помогли мне вчера выбраться из такси?

—      Да, я — Аднан.

—      Спасибо за помощь и за то, что устроили меня здесь.

—      Вы были очень больны.

—      Но все равно, можно было и не раздевать меня, не укладывать в постель, не вызывать доктора, не распаковывать мои вещи. Это слишком любезно с вашей стороны.

Он смущенно отвернулся.

—      Это моя работа, — сказал он.

—      Как вы себя чувствуете?

—      Слабость большая. И помыться не мешало бы.

Аднан прошел в комнату. Когда он приблизился ко мне, я обратил внимание на глубокие морщины вокруг глаз — обычно из-за них человек выглядит лет на двадцать старше своих лет. Костюм был ему маловат, сидел плохо и был изрядно поношен, а на указательном и среднем пальцах правой руки отчетливо выделялись желтоватые пятна от никотина.

—      Как вы думаете, вы сможете встать с постели? — спросил он.

—      Если только с чьей-то помощью.

—      Тогда я помогу вам. Только сначала приготовлю ванну. Вам будет полезно полежать в воде.

Я слабо кивнул. Даже не поморщившись, он взял вазу с ночного столика и исчез с ней в ванной. Я слышал, как он спустил воду в унитазе и включил оба крана. Вскоре он вернулся, скинул пиджак и повесил его на плечики в шкафу. Затем он снял со спинки стула мои джинсы и свитер и запихнул их в наволочку.

—      Есть еще что-нибудь в стирку? — спросил он.

—      Только то, что на мне.

Он ушел в ванную. Шум воды стих. Из-под двери струился пар. Я закрыл глаза, а когда снова открыл, Аднан стоял у кровати. Его лицо блестело от влажных испарений, правая рука была мокрой.

—      Ванна горячая, но не слишком.

Он помог мне сесть, потом приподнял, подхватив под мышками. Одеревеневшие ноги отказывались гнуться. Тем не менее ему удалось довести меня до ванной.

—      Вам помочь раздеться?

Я помотал, головой, но стоило мне оторваться от раковины, как меня качнуло. Если бы не Аднан, я бы наверняка упал. Он тихо попросил меня держаться одной рукой за раковину, а другую вытянуть вверх. Мне удалось продержаться в таком положении, пока он стягивал футболку — сначала с поднятой руки, потом через голову и, наконец, с другой руки. Ловким движением он спустил с меня трусы, и они упали на пол. Я переступил через них и позволил Аднану подвести меня к ванне. Вода показалась обжигающе горячей, я даже отдернул ногу, когда коснулся ее поверхности. Но мой помощник осторожно подталкивал меня вперед. Первоначальный шок уступил место странному ощущению обволакивающего спокойствия.

—      Вам помочь помыться?

—      Я попытаюсь сам.

Мне удалось намылить между ног, грудную клетку и подмышки, но дотянуться до ступней не хватило сил. Взяв мыло, Аднан сам занялся ими. Вымыв ноги, он снял душевой шланг, намочил мне голову и полил волосы шампунем. Затем, отыскав среди туалетных принадлежностей крем для бритья и бритву, он встал на колени и принялся намыливать мне лицо.

—      Не стоит возиться со мной… — запротестовал я, смутившись от такого внимания к собственной персоне.

—      Вам станет намного легче.

Станок прошелся по моему лицу с величайшей осторожностью. Закончив бритье, Аднан окатил меня душем, смывая пену и шампунь. Потом он наполнил раковину горячей водой, смочил в ней салфетку и, не отжимая, положил мне на лицо.

—      А теперь просто полежите минут пятнадцать, я выйду пока.

Глаза закрывала белая пелена салфетки. Я попытался отвлечься, не думать ни о чем. Безуспешно. Вода, однако, ласкала, баюкала, и было приятно снова чувствовать себя чистым. Из комнаты изредка доносились какие-то звуки, но Аднан не нарушал мой покой довольно долго.

Наконец он тихо постучал в дверь:

—      Готовы?

Ему снова пришлось помогать мне — на сей раз выбираться из ванны. После этого он завернул меня в тонкое полотенце и вручил два сложенных предмета одежды.

—      Я нашел это в ваших вещах. Пижамные брюки и футболка.

Я кое-как вытерся насухо, с трудом оделся, и Аднан проводил меня до постели. От свежих простыней веяло приятной прохладой. Аднан поправил мне подушки, чтобы я мог сесть, привалившись к спинке кровати. После этого он взял с письменного стола поднос и аккуратно поставил передо мной. На подносе были супница, миска и маленький багет.

—      Это очень нежный bouillon,[20] — сказал он, наливая миску. — Вы должны поесть.

В моих руках оказалась ложка.

—      Помочь? — спросил он.

Я был в состоянии есть сам — и жидкий bouillon действительно придал сил. Мне даже удалось съесть почти весь багет — голод оказался сильней апатии, которая еще недавно порождала совсем другие желания: просто лечь и умереть.

—      Вы слишком добры ко мне, — произнес я.

Аднан смущенно склонил голову.

—      Это моя работа, — произнес он и, извинившись, вышел. Но буквально тут же вернулся — на этот раз с подносом, на котором стояли чашка и чайник.

—      Я приготовил вам настой verveine,[21] — сказал он. — Он поможет вам уснуть. Но прежде вы должны принять все лекарства.

Он вытащил нужные таблетки и протянул стакан воды. Я по одной проглотил их. Потом выпил травяного чаю.

—      Вы завтра вечером работаете? — спросил я.

—      Я начинаю в пять.

—      Хорошо. Никто еще не был так добр ко мне, с тех пор как…

Устыдившись этой жалостливой реплики, а заодно пытаясь подавить подкатившие рыдания, я прикрыл лицо рукой. Всхлипывания помог избежать глубокий вздох. Убрав руки с лица, я увидел, что Аднан внимательно смотрит на меня.

—      Прошу прощения…

—      За что? — спокойно спросил он.

—      Сам не знаю… Наверное, за все.

—      Вы здесь один, в Париже?

Я кивнул.

—      Это тяжело, — сказал он. — Я знаю.

—      Откуда вы родом?

—      Из Турции. Маленькая деревенька в сотне километров от Анкары.

—      И сколько лет уже в Париже?

—      Четыре.

—      Нравится здесь? — спросил я.

—      Нет.

Молчание.

—      Вам нужно отдохнуть, — сказал он.

Аднан подошел к столу, взял пульт дистанционного управления и включил маленький телевизор, закрепленный на стене.

—      Если вам станет грустно или одиноко, всегда можно воспользоваться этим, — сказал он, вкладывая мне в руку пульт.

Я уставился на экран. Четверо симпатяг сидели за столом, смеялись и болтали. Вокруг на трибунах разместилась студийная аудитория, зрители хохотали, стоило кому-то из гостей сострить, и громко аплодировали, когда ведущий скороговоркой призывал к этому.

—      Я вернусь попозже, проверю, как вы, — сказал Аднан.

Телевизор я вскоре выключил, меня вдруг потянуло в сон. Не противясь подступающей дремоте, я покосился на коробочки с лекарствами. На одной из них было написано зопиклон. Название показалось смутно знакомым, что-то похожее мне прописывал доктор в Штатах, когда у меня был очередной приступ бессонницы. Как бы то ни было, лекарство быстро действовало, размывая окружающую действительность, подавляя все тревоги, приглушая настойчивое голубое сияние гостиничной люстры, отправляя меня в…

…утро. Или, пожалуй, в его предвестие. Серый рассвет заглядывал в комнату. Я пошевелился и почувствовал, что мне гораздо лучше. Я даже смог самостоятельно спустить ноги с кровати и медленно, по-стариковски доплестись до ванной. В ванной я помочился. Сбрызнул лицо холодной водой. И, вернувшись в голубую комнату, снова забрался в постель.

В девять утра мсье Брассёр принес завтрак. Он возвестил о своем приходе двумя резкими стуками в дверь, потом молча вплыл в комнату и поставил поднос на кровать. Ни приветствия, ни comment allez-vous, monsieur?.[22] Только сухой вопрос:

—      Вы останетесь еще на одну ночь?

—      Да.

Он вытащил из шкафа мою сумку. Я подписал еще несколько чеков в общей сложности на сто долларов. Он собрал их и ушел. Больше его в тот день я не видел.

Мне удалось съесть черствый круассан и выпить молочно-кофейную смесь. Потом я включил телевизор и пробежался по каналам, в отеле их было всего пять, и все французские. Утреннее телевидение здесь такое же банальное и пустое, как в Штатах… Игровые шоу, где домохозяйки пытались угадать зашифрованные слова и выиграть годовой абонемент на химчистку. Реалити-шоу, показывающие, как вышедшие в тираж актеры героически вкалывают на настоящей ферме. Ток-шоу, в ходе которых глянцевые знаменитости беседовали с такими же глянцевыми знаменитостями; время от времени в студии появлялись девочки в откровенных платьицах и присаживались на колени стареющей рок-звезды…

Утратив интерес, я взял «Парискоуп» и принялся изучать киноафишу, думая о том, какие фильмы мог бы сейчас смотреть. Вскоре я задремал. Меня разбудили стук в дверь и чей-то тихий голос:

—      Monsieur?

Аднан? Уже? Я взглянул на часы. Пятнадцать минут шестого. Неужели день пролетел так быстро?

Он зашел в комнату с подносом в руках.

—      Вам сегодня лучше, monsieur?

—      Да, немного.

—      У меня готова ваша одежда из стирки. Если вы в состоянии проглотить что-то более существенное, кроме супа с багетом… Может, приготовить вам омлет?

—      Это было бы очень любезно с вашей стороны.

—      У вас очень хороший французский.

—      Сносный.

—      Вы скромничаете, — улыбнулся он.

—      Нет, просто стараюсь быть объективным. Мне еще надо подтянуться.

—      Ну, здесь это не проблема. Вы раньше жили в Париже?

—      Приезжал на неделю несколько лет назад.

—      И вам удалось за неделю так освоить французский?

—      Это вряд ли, — усмехнулся я. — В Штатах я пять лет ходил на курсы.

—      Выходит, вы знали, что вернетесь сюда.

—      Думаю, это скорее была мечта… пожить в Париже…

—      Жизнь в Париже — это не мечта, — тихо произнес он.

И все-таки долгие годы для меня это была мечта; нелепая мечта, которой живут многие мои соотечественники: стать писателем в Париже. Сбежать от унылой рутины преподавания в богом забытом колледже, чтобы поселиться в какой-нибудь маленькой, но уютной студии возле Сены… в шаговой доступности от квартала кинотеатров. Чтобы по утрам работать над своим романом, а в два часа пополудни пойти посмотреть «Лифт на эшафот» Луи Малле, прежде чем забрать Меган из двуязычной школы, в которую мы бы ее определили.

Да, Сьюзан и Меган всегда присутствовали в моей парижской фантазии. И годами — пока мы вместе посещали курсы французского в колледже и даже старались хотя бы час в день говорить друг с другом по-французски — моя жена поддерживала эту мечту. Но — оно всегда существовало, это злосчастное но, — но прежде мы должны были приобрести новую кухню для нашего слегка обветшалого домика. Потом в доме требовалось заменить электропроводку. А потом Сьюзан хотелось подождать, пока мы оба получим постоянные штатные должности в колледже. Однако, как только меня зачислили в штат, она решила, что еще не время брать творческий отпуск и следует подождать «подходящего момента», чтобы забрать Меган из местной школы без ущерба для ее «образования и социального развития». Сьюзан всегда была чересчур щепетильна в выборе «правильного момента» для принятия «кардинальных решений». Проблема заключалась в том, что жизнь шла вразрез с планами моей жены. Ее всегда что-то останавливало перед решающим прыжком. После пяти лет заверений вроде «возможно, годика через полтора» она бросила языковые курсы, а заодно и прекратила наши вечерние беседы на французском — эти события стали предвестниками охлаждения наших отношений. Я продолжал посещать курсы, настойчиво убеждая себя в том, что однажды я все-таки перееду в Париж, где напишу свой роман. С не меньшим упорством я твердил себе, что поведение Сьюзан — это всего лишь каприз, ведь сама она не признавалась в том, что отдаляется от меня, уверяя, что ничего не случилось.

Но все уже случилось. И в конечном счете обернулось катастрофой. Париж так и остался мечтой, хотя…

—      Приезд сюда был для меня единственным спасением, — сказал я Аднану.

—      От чего?

—      От проблем.

—      Серьезных проблем?

—      Да.

—      Мне очень жаль, — ответил он, извинился и вышел.

Вернулся он минут через пятнадцать с омлетом и корзинкой хлеба. Пока я ел, он сообщил:

—      Вечером я позвоню доктору, чтобы подтвердить его завтрашний визит.

—      Я не могу себе позволить услуги доктора. Да и отель тоже.

—      Но вы все еще очень больны.

—      У меня бюджет. Строгий.

Я ждал, что он произнесет что-то вроде: «А я-то думал, все американцы богатые». Но Аднан не сказал ничего, кроме:

—      Я посмотрю, что можно сделать.

Таблетки зопиклона вновь сотворили свое маленькое химическое чудо, отправив меня в глубокий сон на всю ночь. Брассёр явился с завтраком в восемь утра и облегчил мой кошелек еще на сотню долларов. Мне удалось самостоятельно доползти до ванной — но это, пожалуй, стало единственным моим достижением. Весь день я провалялся в постели, читая и бесцельно блуждая по телеканалам.

Аднан пришел в пять.

—      Я позвонил доктору до работы. Он сказал, что навещать вас нет необходимости, если только ваше состояние не ухудшится…

Что ж, хотя бы одна хорошая новость.

—      Но он настойчиво просил, чтобы вы не вставали с постели еще пару дней, даже если вам стало лучше. Он сказал, что с этим гриппом возможен рецидив, поэтому вы должны быть очень осторожны, иначе можно загреметь в госпиталь.

Где тариф будет куда выше, чем сто баксов за ночь.

—      Похоже, у меня нет выбора, — заметил я.

—      И куда вы потом отправитесь?

—      Мне нужно найти какое-нибудь жилье.

—      Квартиру?

—      Только очень дешевую.

Он понимающе кивнул и спросил:

— Вы готовы принять ванну, monsieur?

Я ответил, что уже сам могу себя обслуживать.

—      Значит, выздоравливаете? — спросил он.

—      Я твердо намерен съехать отсюда через пару дней. У вас нет никаких идей насчет дешевого жилья для меня?

—      В моем arrondissement[23] много недорогих мест, хотя даже люди с деньгами начинают потихоньку скупать их.

—      И где это?

—      Знаете Десятый округ? Рядом с Восточным вокзалом?

Я покачал головой.

—      Там много турок.

—      И давно вы там обосновались?

—      С тех пор, как приехал в Париж.

—      Все время на одном месте?

—      Да.

—      Скучаете по дому?

Он отвернулся.

—      Постоянно.

—      Вы можете себе позволить изредка навещать родину?

—      Я не могу покидать Францию.

—      Почему?

—      Потому что… — Он запнулся и пристально вгляделся в мое лицо, словно хотел понять, можно ли мне довериться. — Если я покину Францию, могут возникнуть проблемы с возвращением. У меня нет нужных документов.

—      Вы здесь нелегально?

Он кивнул.

—      А Брассёр это знает?

—      Конечно. Поэтому и держит меня почти бесплатно.

—      И сколько стоит это «почти бесплатно»?

—      Шесть евро в час.

—      А сколько часов вы работаете?

—      С пяти вечера до часу ночи, шесть дней в неделю.

—      И вы можете прожить на эти деньги?

—      Если бы мне не приходилось посылать деньги жене…

—      Вы женаты?

Он снова отвел взгляд.

—      Да.

—      Дети?

—      Сын.

—      Сколько ему?

—      Шесть.

—      И вы не виделись с ним…

—      Вот уже четыре года

—      Это ужасно.

—      Да, вы правы. Когда не имеешь возможности видеться со своими детьми… — Аднан замолчал, не закончив фразы.

—      Поверьте мне, уж я-то знаю, — произнес я. — Сам не представляю, когда мне снова позволят увидеться с дочерью.

—      Сколько ей?

Я сказал.

—      Должно быть, она скучает по отцу.

—      Это очень сложная ситуация… я постоянно думаю только о дочери.

—      Сочувствую…

—      И я вам тоже.

Он неуверенно кивнул, потом отвернулся и уставился в окно.

—      А ваша жена и сын не могут навестить вас здесь? — спросил я.

—      На это нет денег. Даже если я бы нашел способ вызвать их сюда, им бы отказали в визе. Или спросили бы у них адрес, по которому они собираются остановиться. Если назвать несуществующий адрес, их немедленно депортируют. А если адрес подтвердится, он приведет полицию прямо ко мне.

—      Наверняка в наши дни у копов полно других забот, кроме как ловить одного нелегального иммигранта.

—      В их глазах мы все теперь потенциальные террористы — тем более если у тебя внешность как у выходца из той части света. Вам известно о здешней системе контроля? Полиции официально разрешено останавливать любого и проверять документы. Нет документов — тебя могут отправить за решетку, а если документы есть, но нет вида на жительство — la carte de sejour, — это, считай, начало конца.

—      Вы хотите сказать, что если я задержусь по истечении моей полугодовой визы и на улице меня остановят копы…

—      Вас не остановят. Вы же американец, белый…

—      А вас хоть раз останавливали?

—      Пока нет, но это потому, что я избегаю определенных мест вроде станций metro Страсбур-Сен-Дени или Шатле, где полиция часто проверяет документы. В приличных районах я тоже стараюсь держаться подальше от оживленных перекрестков. Прожив здесь четыре года, становишься ушлым и уже знаешь, что следует выглянуть из-за угла и оценить обстановку, прежде чем сворачивать на улицу.

—      Как же вы можете так жить? — расслышал я собственный голос (и тут же пожалел, что сказал не подумав). Впрочем, Аднана не смутил столь бесцеремонный вопрос.

—      У меня нет выбора. Вернуться я не могу.

—      Потому что…

—      Неприятности, — сказал он.

—      Серьезные?

—      Да, — ответил он. — Серьезные.

—      Кажется, я знаю, в чем дело…

—      Вы тоже не можете вернуться домой?

—      Ну, легальных запретов для меня не существует, — сказал я. — Но мне тоже некуда возвращаться. Поэтому…

Снова воцарилось молчание. На этот раз нарушил его Аднан.

—      Знаете, monsieur, если вам срочно нужно что-то дешевое…

—      Да?

—      Извините, — смутился он. — Мне не следовало бы вмешиваться…

—      Вы знаете подходящее место?

—      Оно не слишком привлекательное, но…

—      Поподробнее, что значит «не слишком привлекательное»?

—      Вам известно, что такое chambre de bonne?

—      Комната для прислуги? — перевел я.

—      То, что раньше считалось комнатой для прислуги, теперь представляет собой крохотную квартиру-студию. Размером, может, в одиннадцать квадратов. Кровать, стул, умывальник, электроплитка, душ.

—      В плохом состоянии?

—      Скажем так, в не очень хорошем.

—      Чистая?

—      Я помог бы вам там прибраться. Она находится на том же этаже, что и моя сbambre de bоппе.

—      Понятно.

—      Как я уже сказал, я вовсе не хочу вмешиваться в вашу…

—      И сколько в месяц?

—      Четыреста евро. Но я знаком с управляющим и мог бы уговорить его снизить цену на тридцать или сорок евро.

—      Я бы хотел посмотреть.

Аднан застенчиво улыбнулся.

—      Хорошо. Я договорюсь.

На следующее утро, когда Брассёр явился с завтраком, я объявил, что завтра съезжаю. Устраивая поднос на кровати, он непринужденно спросил:

—      Значит, Аднан забирает вас к себе?

—      О чем это вы?

—      О том, что слышал от нашего шеф-повара, который живет в том же доме, что и Аднан: «У него новый бойфренд — американец, который так тяжело заболел».

—      Можете думать все, что вам угодно.

—      Это не мое дело.

—      Вот именно, это не ваше affaire, тем более что никакого affaire[24] здесь нет.

—      Monsieur, мне ваши заверения ни к чему. Я вам не священник и не жена.

И вот тогда я плеснул в него апельсиновым соком. Даже не задумываясь — инстинктивно схватил стакан и вылил его содержимое на портье. Мне удалось попасть прямо ему в лицо.

Повисло короткое изумленное молчание — капли сока стекали по его щекам, на бровях зависли кусочки мякоти. Но шок быстро прошел.

—      Вон отсюда! — рявкнул он.

—      Отлично, — сказал я, на удивление бодро спрыгивая с кровати.

—      Я вызываю полицию!

—      И по какому поводу? Крещение фруктовым соком?

—      Поверьте, уж я придумаю какой-нибудь убийственный повод.

—      Только посмейте, и я расскажу о нелегальных рабочих, которых вы тут держите и которым платите как рабам.

Это его вмиг отрезвило. Достав носовой платок, он принялся обтирать лицо.

—      Возможно, я просто уволю Аднана.

—      Тогда я сделаю анонимный звонок копам и, повторяю, расскажу, — что вы используете труд нелегалов…

—      Разговор окончен. Я позову вашего petit ami ,[25] и пусть везет вас к себе домой.

—      Вы гнусный мелкий проходимец.

Но он не услышал моих слов, поскольку уже вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Я привалился к стене, потрясенный тем, что произошло.

Но ведь он сам начал?

Потом я оделся и начал собирать вещи. Аднан был внимателен ко мне, и я чувствовал себя виноватым. Своей дурацкой выходкой я поставил парня в трудное положение. Мне захотелось оставить ему сотню евро в знак благодарности, но не через Брассёра же их передавать… Немного поразмыслив, я решил подыскать другой отель, а к Аднану заскочить как-нибудь вечерком.

Зазвонил телефон. Я снял трубку. Это был Брассёр.

—      Я только что разговаривал с Аднаном, он сейчас на другой работе. Через полчаса подъедет.

Отбой.

Я тут же набрал номер ресепшн:

—      Пожалуйста, передайте Аднану, что я сам подыщу себе жилье, что…

—      Поздно, — ответил Брассёр. — Он уже в пути.

—      Тогда позвоните ему на portable.[26]

—      У него нет мобильника.

Отбой.

В голове пронеслась мысль: хватай свои вещи и уходи сейчас же. Аднан, конечно, был очень любезен, пока я был прикован к постели (чересчур любезен, по правде говоря), но кто знает, чем он руководствовался, когда предложил снять chambre de bonne с ним по соседству. А вдруг, как только я туда заявлюсь, четверо его дружков накинутся на меня, отберут дорожные чеки и все то немногое, чем я дорожу (компьютер, авторучка и старый отцовский «ролекс»)? Потом они перережут мне горло и сбросят в какой-нибудь poubelle.[27] Все кончится тем, что мой труп сожгут с грудой парижского хлама… Разумеется, такой сценарий отдает некоторой паранойей. Но почему я должен верить в честность и искренность этого парня? Если чему и научили меня последние несколько месяцев, так это тому, что мало кто действует из лучших побуждений.

Закончив сборы, я подхватил сумку и спустился вниз. Брассёр уже переоделся в свежую рубашку, но его галстук был в пятнах сока.

—      Мне следует удержать с вас двадцать евро за чистку испорченной одежды!

Никак не отреагировав на его слова, я продолжал идти к двери.

—      Разве вы не дождетесь Аднана? — спросил он.

—      Скажите, что я с ним свяжусь.

—      Любовная ссора?

Я замер. И уже в следующее мгновение развернулся, вскинув правую руку. Брассёр отшатнулся, но не более того. В глазах его светилось презрение — он, видимо, хорошо понимал, что его провокация не вызовет ответных мер.

—      Надеюсь никогда больше не увидеть вас, — прошипел я.

—      Et moi non plus,[28] — спокойно ответил он.

На улице я нос к носу столкнулся с Аднаном. Признаться, мне было трудно скрыть неловкость, и это отразилось на моем лице.

— Разве Брассёр не сказал вам, что я еду? — спросил Аднан.

—      Я решил подождать вас на улице, — соврал я. — Больше не мог там находиться.

Пришлось рассказать ему, что произошло в номере.

—      Он считает, что все турки — pedes,[29] — сказал мой новый знакомый, ввернув словечко из французского сленга.

—      Это меня не удивляет, — усмехнулся я. — Брассёр говорил, как он застукал homme a tout faire с шеф-поваром…

—      Я знаю нашего шефа Омара. Он живет по соседству со мной. Он плохой, — неохотно прокомментировал Аднан и быстро сменил тему. Как оказалось, Сезер, в чьем ведении были квартиры, ждал нас в течение часа. Подхватив мой чемодан (вопреки моим протестам, что я могу везти его сам), турок решительным шагом повел меня вверх по улице Рибера.

—      Брассёр сказал, что звонил вам на другую работу…

—      Да, я каждый день работаю по шесть часов в магазине одежды в доме, где живу.

—      Шесть часов плюс восемь часов в отеле? Это же безумие!

—      Нет, это вынужденная необходимость. Все деньги, заработанные в отеле, уходят в Турцию. Утренняя работа…

— Во сколько же она начинается?

—      В половине восьмого.

—      Но вы ведь заканчиваете в час ночи… Пока доберетесь до дома..

—      Это всего полчаса езды на велосипеде. Metro закрывается до часу ночи. Да мне и не нужно много времени для сна, так что…

Аднан не договорил, намекая на то, что ему не хотелось бы продолжать этот разговор. Улица Рибера была узкая, но утреннее солнце все-хаки, находило лазейки между домами, чтобы бросить скудную россыпь лучей на мостовую. Я заметил, как из подъезда старинного дома, чуть впереди от нас, вышел хорошо одетый сорокалетний мужчина. Он был не один, вслед за ним вышла девочка-подросток, очевидно его дочь. Оба чему-то улыбались. Было видно, что отношения между ними самые теплые. Сердце больно сжалось. На какой-то миг я даже остановился. Аднан покосился на меня.

—      С вами все в порядке?

Я покачал головой и заставил себя не думать о дочери.

Мы повернули на авеню Моцарт, вблизи которой был вход на станцию Жасмин. В metro мы перешли на ветку, ведущую к Булонскому лесу. Когда прибыл поезд, Аднан бегло осмотрел вагон — нет ли копов — и только после этого сделал мне знак войти.

—      Доедем до Мишель-Анж Молитор, — сказал он, — и сделаем пересадку, потом еще одну, на Одеон. Выходим на Шато д’О.

До первой пересадки было всего два остановки. Мы вышли из поезда и проследовали на линию 10, которая вела к вокзалу Аустерлиц. У лестницы я все-таки настоял на том, чтобы забрать у Аднана свой чемодан. Внизу был длинный туннель. В конце его два flics[30] проверяли документы.

Аднан замер на мгновение, потом прошептал:

—      Разворачиваемся.

Я быстро повернул. Но стоило нам двинуться назад, как появились еще два flics. Они были метрах в тридцати от нас. Мы оба застыли. Наверняка это бросилось им в глаза.

—      Идите впереди меня, — снова зашептал Аднан. — Если меня тормознут, не останавливайтесь. Доедете до Шато д’О, потом идите на улицу де Паради, дом 38, — это адрес. Спросите Сезера…

—      Держитесь рядом со мной, — шепнул я в ответ, — может, они вас и не остановят.

—      Идите же! — Он сердито мотнул головой — Улица де Паради, дом 38…

Аднан замедлил шаг. Я попытался сделать то же самое, но он шикнул:

—      Allez rue de Paradis![31]

Я двинулся прямо на копов, ощущая некоторое беспокойство. В сущности, у меня не было повода для волнений: документы в порядке, обратный билет в кармане, — но всякий раз, когда мне приходилось сталкиваться с офицерами полиции или таможенной службы, я не мог избавиться от ощущения, будто в чем-то виноват. Мы поравнялись. Копы оглядели меня с головы до ног, их лица оставались бесстрастными, но цепкие взгляды наверняка успели ухватить все нюансы моей внешности. Я приготовился услышать: «Vos papiers, monsieur».[32]

Но ничего такого не последовало. Я стал подниматься по лестнице, все еще теша себя надеждой, что Аднан вот-вот догонит меня. Прошло пять минут, десять. Аднана не было. Тогда я решил рискнуть и снова спуститься вниз. Если копы все еще были там, я мог бы прикинуться тупым американским туристом, который попросту заблудился. Но в туннеле никого не было.

И тут я с ужасом осознал: они задержали его… и все из-за меня…

Следом пришла еще более удручающая мысль:  и что мне теперь делать?

Allez rue de Paradis — следовать в рай.[33]

4

РАЙ.

Прежде чем попасть туда, мне пришлось пересечь Африку.

Выйдя из metro на Шато д’О, я оказался в другом Париже. В этом Париже не было роскошных жилых домов и их богатых обитателей, никто не усаживал воспитанных детишек в навороченные внедорожники. На Шато д’О было грязно. Мусор повсюду… Убогие забегаловки… Магазины, торгующие дешевыми синтетическими париками кричащих расцветок… Уличные переговорные пункты, обещающие дешевые тарифы на международные звонки в Кот-д’Ивуар, Камерун, Сенегал, Центрально-Африканскую Республику, Буркина-Фасо и… Пожалуй, на всю округу я был единственным белым.

Хотя столбик термометра колебался на нулевой отметке, на бульваре было многолюдно, из открытых дверей кафе вырывались обрывки оживленных разговоров, прохожие приветствовали друг друга, как в деревне, торговцы продавали с тележек овощи и экзотические сладости. Никто не косился на меня с подозрением. Никто не смотрел мне вслед, намекая на то, что я забрел не по адресу. Меня попросту игнорировали. Даже пожилой негр, которого я остановил, чтобы спросить, как пройти на улицу де Паради, казалось, смотрел сквозь меня, хоть и ткнул в направлении переулка, сопроводив свой жест бормотанием: «Vom tournez a droite аи fond de la rue»,[34] которое я с трудом разобрал.

Указанный негром переулок вывел меня из Африки в Индию. Ряды ресторанчиков индийской кухни… Видеосалоны с постерами Болливуда в окнах. Опять переговорные пункты — только теперь с расценками на Мумбай и Дели и рекламой на хинди. Здесь было множество дешевых отелей, предлагающих быструю, пусть и убогую альтернативу на ближайшие несколько дней, в случае если chambre de bonne не оправдает самых мрачных моих ожиданий или же если этот парень по имени Сезер окажется мошенником и я пойму, что меня попросту заманили в ловушку.

Мне пришлось пересечь улицу дю Фобур Сен-Дени — дешевый и грязный продуктовый рынок под открытым небом, где было не протолкнуться. Улицу продувал ледяной ветер, и большинство людей шли, низко опустив головы. Я взял вправо, потом резко свернул налево и, наконец, вышел на улицу де Паради. С первого взгляда она показалась мне особенно тоскливой. Длинная и узкая, с невнятными образцами архитектуры XIX века, среди которых редкие вкрапления современных построек смотрелись нелепыми заплатами. Привычной уличной суеты не наблюдалось, как, впрочем, и признаков жизни; по пути мне попадались лишь оптовые магазинчики, торгующие посудой и кухонным оборудованием. Но вот впереди замаячило заведение с вывеской «Kahve». Это было большое безликое кафе, освещенное  лампами дневного света; из динамиков орали хиты стамбульского радио. Я заглянул внутрь. За столиками сидели сплошь мужчины; с заговорщическим видом они вели разговоры за чаем. У стойки бара мирно спала парочка перебравших с утра завсегдатаев; над всем этим низко зависало облако табачного дыма. Молодой ушлый бармен отвлекся от трансляции футбольного матча и впился в меня долгим суровым взглядом, недоумевая, с чего это вдруг я завис в дверях его заведения. Своей враждебностью он явно намекал, что лучше бы мне идти отсюда своей дорогой.

Что я и сделал.

По пути мне встретилось еще два kahves, несколько турецких ресторанчиков и парочка баров с опущенными в это время дня железными ставнями. Я ускорил шаг, решив, что слишком углубился в изучение местных достопримечательностей. Теперь я сосредоточился на номерных табличках, мысленно отмечая плачевное состояние домов, к которым они были прикреплены. Дом под номером 38 показался мне самым запущенным — его фасад с облупленной штукатуркой пестрел желтыми пятнами, словно зубы заядлого курильщика Парадная дверь — высокая и массивная, — если по-хорошему, нуждалась в нескольких слоях черного лака. Я огляделся в поисках какого-нибудь подобия домофона, но увидел лишь кнопку с пометкой Porte.[35] Нажав ее, я услышал, как щелкнул замок. Чтобы открыть дверь, мне пришлось навалиться всей тяжестью своего тела. Втащив багаж, я оказался в узком коридоре с битыми почтовыми ящиками; у стен стояли переполненные урны с мусором, над ними — пара электрощитов со свисающими обрывками проводов. В глубине просматривался внутренний дворик, куда я и направился. Во двор выходили три лестницы, помеченные буквами «А», «В», «С». Двор представлял собой маленький темный колодец, над которым возвышались по четыре этажа с каждой стороны. Внутренние стены были такими же обшарпанными, как и фасад, разве что приукрашены стиранным бельем, развешанным в окнах. В воздухе витал запах прогорклою масла и гниющих овощей. На дальней стене я увидел вывеску «Sezer Confection» («Готовая одежда от Сезера»). Под вывеской был отдельный вход. Мне пришлось позвонить, чтобы войти. Никто не ответил, поэтому я позвонил еще раз. Так и не дождавшись ответа, я снова нажал на кнопку и удерживал ее секунд пятнадцать. Наконец раздались приглушенные шаги. Дверь открыл парень-качок. Он был в линялой джинсовой куртке с воротником из искусственного меха. Над верхней губой — жидкие усики, в зубах зажата сигарета. Лицо парня выражало крайнюю степень раздражения.

—      Что вы хотите? — спросил он на плохом французском

—      Мне нужен Сезер.

—      Он вас знает?

—      Аднан мне сказал…

—      А где Аднан? — оборвал он меня.

—      Я объясню это Сезеру.

—      Мне объясните.

—      Я бы предпочел…

—      Говорите мне! — Тон парня не терпел возражений.

—      Его остановили  flicks, — сказал я.

Парень напрягся.

—      Когда это случилось?

—      Меньше часа назад.

Молчание. Настороженный взгляд поверх моего плеча. Не подумал ли он, что я привел с собой компанию полицейских?

—      Ждите здесь! — Дверь захлопнулась у меня перед носом.

Я постоял во дворе минут пять, размышляя, не лучше ли мне сделать ноги. Но… Во-первых, я должен хотя бы объяснить, что произошло. Кто знает, может, Сезер парень со связями, и…

Со связями, как же, в таких-то декорациях… Трудно предположить, что здешний хозяин знаком с высокими чинами и что по его слову освободят нелегального иммигранта…

А во-вторых… Ладно, признаюсь. Что действительно удерживало меня на месте, так это осознание того, что мне больше некуда идти… а дешевое жилье крайне необходимо.

Дверь снова открылась. Парень-качок еще раз заглянул через мое плечо, желая убедиться, что все чисто, и произнес:

—      Поднимайтесь наверх, в офис.

Лестница была узкой, колесики моего чемодана шумно грохотали по ступеням.

Насмотревшись черно-белых фильмов о мафии, я ожидал увидеть грязный прокуренный кабинет; за железным столом будет сидеть толстый главарь в несвежей футболке, в уголке рта — обслюнявленная сигара, перед ним недоеденный сэндвич с отметинами от зубов; на стенах календари с голыми девочками; на заднем плане тройка болванов-охранников в дешевых полосатых костюмах. Но кабинет, куда я вошел, не имел ничего общего с картинкой, нарисованной воображением; не был он похож и на обычные офисы. Простая комната с грязно-белыми стенами и истертым линолеумом, из обстановки лишь стол и стул. Никаких излишеств, не было даже телефона — разве что миниатюрный сотовый «нокиа» на столе, за которым сидел мужчина. Он вовсе не походил на главаря, которого я ожидал увидеть. Напротив, это был худющий мужчина лет за пятьдесят в простом черном костюме, белой рубашке с застегнутым воротничком и маленьких очках в стальной оправе. Кожа у него была средиземноморского оливкового оттенка, голова бритая. Скорее он напоминал светского иранца, «правую руку» аятоллы, мозговой центр теократии в борьбе с «неверными».

Хозяин кабинета тоже оценивал меня — прощупывая долгим холодным взглядом. Наконец прозвучало (на французском):

—      Так вы американец?

—      А вы Сезер?

—      Monsieur Сезер, — поправил меня мужчина.

—      Mes excuses, Monsieur Sezer.[36]

Мой тон был вежливым и в меру почтительным. Сезеру это понравилось. Едва заметно кивнув, он продолжил:

—      Аднан ушел сегодня с работы, чтобы спасти вас.

—      Я знаю. Но я не просил его приходить в отель. Это портье — редкий негодяй…

Мсье Сезер жестом остановил поток моих объяснений.

—      Я бы хотел собрать все факты воедино, — сказал он. — Аднан оставил свое рабочее место, чтобы пойти в отель и привести вас сюда, потому что у вас возникли неприятности с администрацией. По крайней мере, он так объяснил мне, прежде чем уйти. Аднан увлекся вами — и хотел поселить вас по соседству с собой. А вам он нравится?

Пауза. Подтекст вопроса был для меня пугающим.

—      Я тяжело заболел… Аднан был очень добр ко мне.

—      Что вы имеете в виду, когда говорите «очень добр»?

—      Я хочу сказать, что он проявил участие, ведь я не мог встать с постели…

—      Какого рода участие?

—      Я не трахал его, довольны?!

Мсье Сезер какое-то время помолчал, потом на его тонких губах промелькнула усмешка.

—      Вы покинули отель вместе с Аднаном и… — продолжил он, как будто не расслышал моей гневной реплики.

Я пересказал ему всю историю от и до, не забыв упомянуть, что Аднан сам попросил меня идти впереди, когда мы оказались в окружении flics. Он слушал не перебивая, потом спросил:

—      Вы женаты?

—      В разводе.

—      И какова причина вашего приезда в Париж?

—      Я преподаю в колледже, а сейчас нахожусь в творческом отпуске. Творческий отпуск — это…

—      Я знаю, что это, — прервал он меня. — Должно быть, а вашем колледже плохо платят, если вас интересует аренда дешевых  chambre.[37]

Я почувствовал, как кровь прилила к щекам. Неужели мое вранье было столь очевидным?

—      У меня временные трудности.

—      Похоже, что так, — согласился он.

—      Больше всего сейчас меня беспокоит судьба Аднана, — сказал я.

Он махнул рукой:

—      С Аднаном все кончено. В течение трех дней его отправят самолетом в Турцию. C’est foutu.[38]

—      Разве вы не можете ничего сделать, чтобы помочь ему?

—      Нет.

Снова воцарилось молчание.

—      Может быть, вы хотите поселиться в его chambre? — Спросил он. — Она куда лучше той, что я собирался показать вам.

—      А дорогая аренда?

—      Четыреста тридцать в месяц.

На тридцать евро дороже…

—      Не знаю, — сказал я. — Дороговато для меня.

—      Дела у вас действительно плохи, — заметил мужчина.

Я виновато кивнул. Сезер что-то сказал по-турецки парню, который привел меня сюда (все это время он стоял за моей спиной). Качок равнодушно пожал плечами, пробормотал что-то в ответ, и тонкие губы хозяина кабинета разъехались в усмешке.

—      Я спросил Махмуда, не кажется ли ему, что вы не в ладах с законом. Он сказал, что вы слишком нервный для преступника. Но я-то знаю, что эта история про «творческий отпуск» — липа, вы ее сами придумали, хотя меня это не касается.

Они снова залопотали по-турецки.

—      Махмуд покажет вам обе chаmbres. Уверен, что вы выберете комнату Аднана, — наконец услышал я.

Махмуд подтолкнул меня к двери со словами:

—      Вещи оставьте. Мы вернемся.

Я отставил чемодан, но сумку с компьютером решил держать при себе. Махмуд буркнул что-то по-турецки. Мсье Сезер перевел:

—      Мой помощник спрашивает: по-вашему, все турки воры?

—      Я никому не доверяю, — ответил я.

Спустившись по лестнице, мы прошли через двор ко входу, обозначенному Escalier В.[39] Парень набрал код на панели домофона. Раздался щелчок, дверь открылась, и мы двинулись по ступенькам вверх. Лестница была узкая, деревянная, винтовая, ступеньки выщербленные и ветхие. Преодолевать их крутизну мне было нелегко. Грязно-коричневые стены явно нуждались во влажной уборке. Но что особенно доставало, так это запахи: тошнотворная смесь растительно-животных жиров и засоров канализации.

На четвертом этаже мы остановились. На площадку выходили две металлические двери. Махмуд выудил из кармана большую связку ключей и отпер одну из них. Комната, куда мы попали, открыла для меня новое значение слова «мрак». Она была крохотной, не больше десяти шагов в длину, с желтоватым линолеумом на полу и единственным предметом мебели в виде узкой кровати. На стенах пестрели заляпанные обои, кое-где ободранные и свисающие клоками. Настоящая тюремная камера, идеальное пристанище для самоубийц…

Пока я разглядывал помещение, парень оставался безучастным. Когда я спросил: «Могу я посмотреть другую комнату?», он кивнул, приглашая следовать за ним. Мы поднялись еще на один пролет. На площадку также выходили две металлические двери и одна маленькая деревянная. Мой провожатый открыл ближайшую дверь. Сhаmbre Аднана была ничуть не просторнее, чем чулан этажом ниже. Но турок хотя бы попытался сделать ее пригодной для жилья. Линолеум был прикрыт потертым ковром, обои закрашены нейтральной бежевой краской (сквозь дешевую эмульсию проглядывали цветочные узоры). Кровать тоже была узкой, но накрыта пестрым лоскутным одеялом. Еще здесь были дешевый стереомагнитофон и крохотный телевизор. Электрическая плитка, умывальник и миниатюрный холодильник — все старое. Душ отделялся нежно-голубой шторкой. Я отодвинул ее и обнаружил поддон со стоком, забитым волосами; со стены свисал резиновый шланг с пластмассовой душевой насадкой.

—      А где туалет? — спросил я.

—      На площадке, — ответил качок.

В углу комнаты я заметил вешалку для одежды; на ней висели черный костюм, три рубашки и три пары брюк. Единственным украшением стен служили фотографии: молодая женщина в платке, лицо серьезное и измученное; пожилые мужчина и женщина в официальной позе, тоже серьезные и измученные; и, наконец, Аднан с черноволосым кудрявым малышом, на вид двухлетним, на коленях. Аднан выглядел лет на двадцать моложе, чем сейчас… хотя, судя по всему, снимок был сделан года четыре назад.

Рассматривая фотографии, я ощутил острый приступ вины. Комната, пропитанная печалью, была единственным убежищем Аднана в городе, где он был вынужден жить в вечном страхе…

Качок, должно быть, угадал мои мысли.

—      Аднан возвращается в Турцию — и надолго засядет в тюрьму, — сказал он.

—      Что же он натворил, раз был вынужден бежать из страны?

Парень пожал плечами:

—      Так вы берете комнату?

—      Позвольте мне переговорить с вашим шефом, — попросил я.

Когда мы вернулись в офис, мсье Сезер все так же сидел за пустым столом, уставившись в окно. Качок присел на корточки у двери и закурил.

—      Ну, что скажете? — услышал я.

—      Комната Аднана устроила бы меня за триста семьдесят пять евро в месяц.

Сезер замотал головой.

—      Это все, что я могу себе позволить…

Он снова замотал головой.

—      Другая комната — просто помойка, — сказал я.

—      Вот поэтому комната Аднана и стоит дороже.

—      Но она немногим лучше.

—      Но все-таки лучше.

—      Триста восемьдесят.

—      Нет.

—      Это максимум, что я могу…

—      Четыреста, — прервал он меня. — И заплатить надо за три месяца вперед.

Три месяца в этой конуре? Это еще одно доказательство, что ты достиг дна. Следом пришла другая мысль: лучшего ты не заслуживаешь. И наконец, третья: комната дешевая, а выбора у тебя нет, бери.

—      Хорошо, четыреста, — кивнул я.

—      Когда вы сможете заплатить?

—      Сейчас схожу в банк.

—      Хорошо, идите в банк.

Я нашел какой-то банк на бульваре Страсбург. Тысяча двести евро обошлись мне в полторы тысячи долларов. Мой чистый капитал снизился до двух тысяч баксов.

Я вернулся в офис фирмы «Готовая одежда от Сезера». Моего чемодана уже не было. Мсье Сезер заметил мое молчаливое беспокойство.

—      Чемодан в комнате Аднана, — сказал он.

—      Рад слышать.

—      Думаете, нас могли заинтересовать ваши убогие шмотки?

—      Так вы рыскали в моем чемодане?

Он пожал плечами.

—      Деньги принесли?

Я передал ему нужную сумму. Он медленно пересчитал.

—      Могу я получить расписку?

—      Нет.

—      Но как иначе я смогу доказать, что оплатил аренду?

—      Не беспокойтесь.

—      Но я беспокоюсь…

—      Evidemment.[40] Можете идти в свою комнату. Вот ключ. — Ключ полетел через стол, и я едва успел поймать его. — Код от двери А542. Запишите его. Вы хотите, чтобы мой помощник проводил вас?

—      Нет, спасибо.

—      Если будут проблемы, вы знаете, где меня найти. И мы знаем, где искать вас.

Я вышел из кабинета, спустился по лестнице, пересек внутренний дворик, вошел в дверь Escalier В и снова поднялся по скрипучим ступенькам на четвертый этаж. Потом я открыл дверь комнаты…

Chamhre de bonne была практически обчищена. Вместе с личными вещами Аднана «помощники» Сезера вынесли и постельное белье, и одеяло, и душевую шторку, и дешевую электронику… Мои кулаки непроизвольно сжались. Захотелось броситься вниз по лестнице, ворваться в кабинет этого мерзавца и потребовать вернуть хотя бы триста евро, чтобы покрыть расходы на приобретение вещей, которые могли бы сделать комнату пригодной для жилья… Но я знал, что Сезер просто пожмет плечами и скажет: «Tant pis».[41]

Редкое дерьмо!

Как бы то ни было, если вернусь и устрою сцену, меня сочтут проблемным жильцом. А именно сейчас мне никак нельзя привлекать к себе внимание.

Пришлось смириться…

За пять минут я распаковал вещи, потом уселся на грязный матрас, чувствуя, как снова подступает лихорадка.

Добро пожаловать в конец пути….

5

В ту ночь у Омара случился понос.

Откуда я узнал столь интимную подробность и личность джентльмена, активно опорожняющего кишечник? О, для этого вовсе не нужно было обладать дедуктивным мышлением! Моя кровать стояла как раз у стенки, примыкающей к сортиру. Омар был моим соседом — это я успел узнать от Аднана, но знакомство произошло вскоре после полуночи, когда в мою дверь резко забарабанили. Разумеется, мы не встречались раньше, хотя я уже слышал, что Омар работает шеф-поваром в отеле «Селект», и даже был в курсе (спасибо Брассёру) его интрижки с разнорабочим. Прежде чем открыть дверь, я все-таки спросил, кто там.

—      Votre voisin,[42] — прозвучал ответ на примитивном французском.

Передо мной стоял сущий бегемот с мокрым от пота лицом; в нос ударила убийственная смесь перегара и табака. Омар и в самом деле был огромен — ростом куда выше шести футов и весом фунтов в триста. У него были длинные свисающие усы, как у моржа, а обширную лысину обрамляли жидкие пряди черных волос. Он был пьян и вселял в меня легкий ужас.

—      Пожалуй, поздновато, — заметил я.

—      Я хочу смотреть телевизор, — сказал он.

—      У меня нет телевизора.

—      У Аднана был.

—      Аднан уехал.

—      Я знаю, знаю. Все из-за тебя.

—      Они забрали его телевизор, — сказал я.

—      Кто?

—      Мсье Сезер.

—      Он не мог взять. Это мой телевизор. Аднан одолжил его у меня на время.

—      Вам стоит поговорить с мсье Сезером.

—      Впусти меня, — сказал он.

Я тотчас прижал дверь ногой.

—      Телевизора здесь нет.

—      Ты врешь!

Сосед навалился на дверь. Я уперся коленом.

—      Я не вру.

—      Тогда впусти меня.

Он с силой толкнул дверь. Попробовали бы вы противостоять такой туше; хорошо хоть вовремя колено убрал! Омар влетел в комнату и на какое-то мгновение потерял ориентацию — так бывает, когда пьяный не может вспомнить, где и при каких обстоятельствах он ударился об электроплитку. Наконец до него дошло. Он оглядел комнату в поисках телевизора, но, кажется, опять перестал соображать.

—      Это не та комната, — сказал он.

—      Та самая.

—      Ты здесь все поменял.

Отчасти это было правдой, некоторые изменения в комнате я все-таки произвел. Заляпанный матрас, провисший в пяти местах, был заменен новым, купленным в магазине на Фобур Сен-Дени. Хозяином магазина был камерунец. Он торговал домашней утварью по сниженным ценам, поэтому, когда услышал, что мне нужно кое-что из обстановки для моей chambre, взялся за меня всерьез. Я вышел от него с матрасом (дешевым, но вполне добротным), подушкой, комплектом светло-голубого постельного белья (оно не требовало глажки), тонким одеялом, темно-синей шторкой для душа, двумя плафонами, жалюзи кремового цвета (чтобы заменить оставленную на окне занавеску), кое-какой кухонной утварью и — хит моего шопинга! — скромным письменным столом из сосны в комплекте с плетеным креслом. Все это богатство обошлось мне в три сотни евро. Покупки пробили изрядную брешь в моих финансах, но парень бесплатно подбросил банку протравы для древесины (я собирался натереть ею стол) и, главное, поручил своему помощнику закинуть весь скарб в старенький белый мини-вэн и доставить на улицу де Паради.

Остаток дня я посвятил благоустройству комнаты.

Туалет на площадке заслуживает отдельного упоминания. Шаткий унитаз, накрытый сломанным черным пластиковым стульчаком, умещался в крохотном чулане с некрашеными стенами и голой лампочкой под потолком. Он был загажен фекалиями и усеян подсохшими пятнами мочи. Оставаться в этой камере дольше минуты было невозможно, возникал сильный позыв к рвоте. Я снова отправился в город, на соседней улице Фобур Пуассоньер нашел хозяйственный магазин и уже через пять минут вернулся с новым сиденьем для унитаза, туалетным ершиком и промышленным отбеливателем super fort,[43] который, как заверил меня продавец, не только уничтожит все застарелые пятна, но и снимет два слоя эпидермиса в случае попадания на кожу. Вот почему он настоял на том, чтобы я потратил лишние два евро на приобретение резиновых перчаток.

Через полчаса новый стульчак был установлен, оправдал себя и термоядерный отбеливатель — унитаз засиял белизной. Для усиления эффекта я не поленился отдраить и пол.

Покончив с уборкой, я опять поспешил на знакомую уже Фобур Пуассоньер в поисках магазина электроники. Поторговавшись для приличия, хозяин согласился расстаться с допотопной моделью стереомагнитофона «Сони» за пятьдесят евро. На обратном пути я прихватил в мини-маркете багет, ветчину и сыр, добавив к ним литр дешевого красного вина. Вернувшись домой, я прежде всего повесил плафоны в комнате и туалете, затем поужинал и до вечера вылизывал свою chambre de bоппе под звуки джаза местной радиостанции, лившиеся из стерео.

Отскабливая въевшуюся грязь, я вдруг поймал себя на мысли: не становишься ли ты маниакальным чистюлей? — но решил не углубляться в самоанализ и стоически продолжил уборку.

К полуночи мое новое жилище было безукоризненно чистым, лэптоп уютно расположился на письменном столе, и я взялся за составление списка вещей, которые хотелось бы докупить. Лоб был все еще горячим, но температура явно шла на спад. Почувствовав некоторое облегчение, я рискнул принять душ — горячая вода выплескивалась жалкими струями, — как следует вытерся полотенцем и улегся на узкую койку.

…Разбудил меня сосед — сначала шумным поносом, потом стуком в дверь и, наконец, наглым вторжением в мое жилище.

—      Ты все поменял, — сказал он, оглядываясь по сторонам.

—      Видишь ли, поздновато уже…

—      Стало красиво, — сказал он.

—      Благодарю.

—      Ты что, продал мой телевизор, чтобы купить все это?

—      Телевизор забрал мсье Сезер, я уже говорил тебе, Омар.

—      Откуда ты знаешь мое имя? — спросил он, вперив в меня параноидально-пьяный взгляд.

—      Мне Аднан сказал…

—      А, это ты сдал Аднана полиции…

—      Все было не так… — Мне с трудом удавалось сохранять спокойствие.

—      Ты положил глаз на его комнату, позвонил в полицию, и вот его хватают в metro. А потом ты продал мой телевизор!

Последнюю фразу он уже прокричал — как артист, исполняющий роль злодея в третьеразрядном театре.

—      Послушай, — сказал я, пытаясь придать своему голосу хладнокровия. — До сегодняшнего утра я был гостем отеля. Как ты, должно быть, слышал, я болел, и болел тяжело. И я понятия не имел, где живет Аднан, пока он сам не рассказал мне про chambre de bonne по соседству…

—      Так вот когда ты решил отобрать у него комнату!

—      Кстати, меня зовут Гарри, — сказал я, надеясь сменить тему разговора. Но повар проигнорировал протянутую ему руку.

—      Значит, телевизор у Сезера? — спросил он.

—      Я уже сказал.

—      Я убью Сезера!

Омар рыгнул, громко. Выудил из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Я мысленно застонал — ненавижу табачный дым! — но счел момент неподходящим, чтобы попросить его не курить.

—      Ты американец? — спросил он, выпустив дым из ноздрей.

—      Угадал.

—      Тогда пошел в жопу!

Он улыбнулся наглой хмельной улыбкой, наблюдая за моей реакцией. Я сохранил невозмутимый вид.

—      Аднану конец. Когда они отправят его в Турцию, он умрет… в тюрьме. Четыре года назад он убил человека. Парня, который трахал его жену… Потом он узнал, что тот вовсе не трахал его жену. Но парня уже не вернешь. Плохо, очень плохо… Вот почему он сбежал в Париж.

Аднан — убийца? Это казалось невероятным. Впрочем, все, что происходило вокруг меня, казалось невероятным… и все-таки это была реальность, от которой никуда не деться…

Сигарета, выпавшая изо рта Омара, приземлилась прямо на свежевымытый пол. Повар затер окурок ботинком.

Потом он опять громко рыгнув, распространяя вокруг запах перегара, развернулся и вышел.

Я открыл окно, чтобы проветрить комнату. Потом поднял с пола окурок и бумажным полотенцем стер пятно от пепла на линолеуме.

В туалете меня поджидала куча не смытого дерьма — привет от Омара. Я дернул за цепочку, чувствуя, как во мне закипает ярость. Справив малую нужду, я вернулся к себе и врубил джаз — в злорадной надежде досадить мерзавцу. Парижскую ночь разорвали нервные диссонансы Орнетта Коулмена, однако ни стуков в стену, ни криков «Убери эту муть» не последовало.

Наслаждаться скрипучими импровизациями в такой обстановке было выше моих сил. Да ну его к черту, этого Коулмена! Комната была слабо освещена. Я обвел ее глазами, поражаясь убожеству жилья. Мои жалкие потуги сделать ее уютной ни к чему не привели… И вот тогда я пал. В последние месяцы мне пришлось пролить немало слез, но они были… другими, что ли. Я лежал на кровати, уткнувшись в подушку, и оплакивал все, что потерял… Я чувствовал себя униженным, загнанным в капкан. Минут пятнадцать я не мог остановить эту истерику, но и потом, когда рыдания стихли, мне не стало легче. Такое не смоешь слезами… как бы мне этого ни хотелось…

И тем не менее я заставил себя, сняв футболку и трусы, встать под душ. Потом я вытерся полотенцем, принял таблетку зопиклона и провалился в сон.

Проснулся я лишь в полдень, с тяжелой головой и сухостью во рту. В туалете меня ждал описанный стульчак. Омар, как и положено животному, пометил свою территорию.

Почистив зубы над кухонной раковиной, я быстро оделся, прихватил несколько вчерашних счетов, спустился вниз, пересек двор и позвонил в дверь конторы Сезера. На пороге возник качок, лицо его было перекошено, но я и не ждал ничего другого.

—      Я хочу поговорить с вашим боссом…

Дверь захлопнулась перед моим носом, но уходить я не собирался. Через пару минут она снова открылась. Качок сделал мне знак следовать за ним. Сотте d’habitude,[44] Сезер сидел за столом, на котором все так же лежал его сотовый, и неотрывно смотрел в окно.

—      Слушаю, — произнес он, не повернув головы.

—      Я заменил стульчак и повесил плафон в туалете на своем этаже.

—      Поздравляю.

—      Стульчак, ершик и плафон обошлись мне в девятнадцать евро.

—      Вы рассчитываете на возмещение?

—      Да, — сказал я, выкладывая на стол чеки.

Сезер посмотрел на них, сгреб в кучу, потом скатал в шарик и швырнул на пол.

—      Не думаю, что об этом стоит говорить, — сказал он.

—      Стульчак был сломан, лампочка висела голая…

—      Никто из жильцов не жаловался.

—      Омар, эта свинья, с радостью и жрал бы из унитаза…

—      Вам не нравится ваш сосед?

—      Мне не нравится, что он разбудил меня среди ночи и стал требовать свой телевизор, который вы забрали.

—      Я не брал.

—      Хорошо, значит, это был полтергейст.

Сезер обратился по-турецки к качку. Тот удивленно пожал плечами, потом прошипел что-то в ответ.

—      Мой коллега говорит, что не прикасался к телевизору, — сказал Сезер.

—      Он лжет, — вдруг произнес я по-английски.

Сезер посмотрел на меня и улыбнулся.

—      В целях вашей же безопасности я не буду это переводить, — ответил он на идеальном английском. — И не рассчитывайте, что я еще раз заговорю на вашем языке, американец.

—      Вы жулик, — сказал я по-английски.

—      Tant pis,[45] — кивнул он и продолжил (на французском): — Боюсь, Омар расстроился. Потому что я сказал ему, что вы продали телевизор, чтобы купить новый стульчак. А он, крестьянин, поверил в такую глупость. Мои вам совет: купите ему новый телевизор.

—      Ни в коем случае, — сказал я.

—      Тогда не удивляйтесь, если сегодня вечером он снова придет домой пьяным и попытается выломать вашу дверь. Он совершенный sauvage.[46]

—      Попытаю удачу.

—      О да, понимаю… крепкий орешек. Впрочем, не такой уж и крепкий, если разревелись вчерашней ночью.

Я постарался не выдать смущения. Не удалось.

—      Не знаю, о чем вы говорите…

—      Да что уж там, — бросил Сезер. — Омар слышал, как вы рыдали. Сказал, что почти полчаса заливались слезами. Он не пришел к вам сегодня утром требовать деньги за телевизор только потому, что пожалел вас, идиот. Но, поверьте, к вечеру он снова будет в ярости. Это перманентное состояние Омара. В этом вы с ним похожи.

Сезер впился в меня взглядом. Обжигающим, словно вспышка яркого света. Я невольно заморгал и отвернулся.

—      Так почему вы плакали, американец? — спросил он.

Я не ответил.

—      Тоска по дому? — спросил он.

Подумав мгновение, я кивнул. Он повернулся к окну.

Все мы здесь тоскуем по дому, — услышал я.

6

LA VIE PARISIENNE…

Или, если точнее, моя парижская жизнь.

Первые недели в моей хибаре на улице де Паради она была подчинена такому распорядку.

Почти каждое утро я вставал около восьми. Пока варился кофе, я слушал радиостанцию «Франс-Мюзик» (или, скорее, «France Bavarde»,[47] поскольку ведущие, казалось, были не столько увлечены собственно музыкой, сколько бесконечным ее обсуждением). Одевшись, я спускался вниз, в boulangerie[48] на соседней улице де Птит Экюри, где покупал багет за шестьдесят сантимов. Оттуда шел на рынок на улицу дю Фобур Сен-Дени и делал закупки по заранее составленному списку. Шесть ломтиков jambon[49] шесть ломтиков эмментальского сыра, четыре помидора, полдюжины яиц, 200 граммов зеленой фасоли (я быстро освоил метрическую систему мер), 400 граммов какой-нибудь дешевой белой рыбы, 200 граммов самого дешевого мяса, которое не выглядело совсем уж заветренным, три литра vin rouge,[50] пол-литра молока, три литра простой минеральной воды — этого запаса мне хватало на три дня. Стоимость продуктовой корзины никогда не превышала тридцати евро… и это означало, что я мог питаться на шестьдесят евро в неделю.

В те дни, когда я закупал провизию, домой я возвращался к половине первого. Включал свой компьютер и, пока он загружался, варил себе еще кофе, настраиваясь на работу. Я убеждал себя в том, что пятьсот слов — это всего ничего: подумаешь — две страницы. Это была ежедневная норма моего писательского труда.

Две страницы, шесть дней в неделю — итого двенадцать страниц. Если бы мне удалось выдержать такой темп, роман был бы готов через год. При этом мне совсем не хотелось думать о том, что оставшихся денег хватит лишь на то, чтобы обеспечить себе самое примитивное существование в течение трех оплаченных месяцев аренды…

Отметая все, я заставлял себя сосредоточиваться на том, чтобы выдержать дневную норму. Пять сотен слов… Раньше я минут за двадцать выдавал такой объем в своей электронной переписке…

Пятьсот слов. Да ерунда, в самом деле…

Пока ты не пытаешься создать из этих пяти сотен слов некое подобие художественного вымысла, и так изо дня в день.

Мой роман… мой первенец… Хочу сказать, что еще лет двадцать назад я убедил себя в том, что мне суждено его написать. Он должен был стать «Оги Марчем»[51] наших дней, грандиозным плутовским Bildungsroman[52] о тяжелом детстве в Нью-Джерси, которое проходило на фоне нескончаемых семейных дрязг и унылого провинциального консерватизма шестидесятых.

Долгие месяцы, пока я варился в этом кошмаре, заставившем в конце концов уехать из Америки, меня грела лишь мысль о том, что рано или поздно я обязательно отыщу тихое местечко, где смогу излить на бумаге все, что пережито, и наконец доказать миру, что я действительно серьезный писатель, в чем сам никогда не сомневался. Я покажу этим уродам… обычно так, скрежеща зубами, клянется тот, кто потерпел неудачу… или дошел до точки. Относясь к последним, я знал, что это скорее не призыв, порождающий действие, а вопль отчаяния от осознания собственного бессилия.

Пять сотен слов… Таким было мое ежедневное задание, которое не казалось чрезмерным, ведь больше мне не на что было тратить время.

Разве что на кино. Свободное время я проводил в темных залах городских кинотеатров, приспособленных к вкусам таких же фанатов экрана, как я. Географию Парижа я изучал по его кинотеатрам. Каждый понедельник я тратил шестнадцать евро на приобретение carte orange hebdomadaire — недельного проездного, который давал право проезда в metro и на всех автобусах в черте города.

Впрочем, маршруты моих поездок за пределы quartier,[53] где я жил, определялись, главным образом, моими кинематографическими запросами.

Как только пятьсот слов загружались в память компьютера, я мог с чистой совестью вылезти из норы и отправиться в кино. Моей любимой территорией был Пятый округ, поскольку здесь отмечалась самая высокая плотность кинозалов — по пятнадцать штук на квадратную милю. В большинстве из них крутили старые ленты. В «Аксьон Эколь» шла постоянная режиссерская ретроспектива: неделя Хичкока, неделя Куросавы, неделя вестернов Энтони Манна. По соседству, в «Ле Рефле Медичи», я провел три счастливых дня за просмотром комедий, когда-либо снятых на киностудии «Илинг». Правда, к концу фильма «Море виски» я оказался весь в слезах… что скорее подтверждало уязвимость моего душевного состояния, а не художественную ценность картины. В кинотеатре «Аккатон» можно было погрузиться в извращенные фантазии Пазолини на тему особенностей человеческого поведения. Минуты за три я без труда перебирался из «Аккатона» в Латинский квартал на сезон Бунюэля. А оттуда мог пешком прогуляться в Шестой округ и заглянуть на фестиваль черно-белого кино в «Аксьон Кристин». Или, круче того, прыгнуть в metro, доехать до Берси и зависнуть в «Синематеке» до полуночи.

Каждый день я проводил в кино не меньше шести часов. Но, прежде чем пуститься в этот затягивающий киномарафон, я просматривал свою электронную почту.

Интернет-кафе находилось на улице де Птит Экюри. Это был маленький закуток с десятком компьютеров за столиками; к столикам были приставлены грязные пластиковые стулья некогда оранжевого цвета. Час блуждания в Сети стоил полтора евро. В глубине зала был маленький бар, где продавали кофе и алкоголь. За стойкой бара неизменно стоял бородатый парень лет тридцати с небольшим. Он был похож на турка, но говорил на отличном французском (наши разговоры обычно ограничивались лишь несколькими дежурными любезностями и оплатой интернет-услуг). Когда бы я ни пришел, парень болтал по сотовому, переходя с громогласной скороговорки на чуть слышный шепот. Получив пароль, я устраивался за компьютером. Со своего места я мог видеть, что бармен наблюдает за мной, пока я регистрируюсь в почте, — и мне было интересно, замечает ли он мое разочарование, когда я, открыв ящик, не обнаруживал там писем от дочери.

Я писал Меган дважды в неделю с тех пор, как приехал в Париж. В своих письмах я просил ее попытаться понять, что она всегда будет главным человеком в моей жизни. Даже если она по-прежнему ненавидела меня после всего, что произошло, я не переставал любить ее и надеялся, что когда-нибудь наше общение возобновится. Поначалу мои письма были сплошным потоком оправданий. По прошествии трех недель я сменил тактику — стал писать о своей жизни в Париже, о своей комнате, о том, как провел день, какие фильмы посмотрел, — и всегда заканчивал словами:

«Я снова напишу тебе на следующей неделе. Всегда помни, что ты присутствуешь в моих мыслях каждую минуту, я ужасно скучаю по тебе. С любовью… Папа».

Она не отвечала, и я решил, что, наверное, мать запрещает ей писать мне. Логично было предположить, что мои письма к Меган с рассказами о жизни в Париже читает и моя экс-супруга. Собственно, мне было плевать на то, что она узнает о моих стесненных обстоятельствах. Вряд ли она могла причинить мне еще больший вред, ведь я и так потерял все.

Но вот, на шестой неделе моего пребывания в Париже, я открыл свой почтовый ящик и увидел — среди привычного спама, рассылаемого ростовщиками и распространителями препаратов для наращивания пениса, — сообщение от адресата meganricks@aol.com.

Я нервно кликнул мышью, приготовившись прочесть что-то вроде «Никогда мне больше пиши» (в тот единственный раз, когда я позвонил Меган после всего случившегося, она сказала, что я для нее умер). Но вот что я прочитал:

«Дорогой папа!

Спасибо за письма. Судя по твоим рассказам, Париж — это круто. В школе по-прежнему тяжело — я до сих пор слышу сплетни одноклассников о том, что ты сделал. И мне по-прежнему трудно понять, как ты мог сделать это со своей студенткой… Мама сказала, что я должна ей докладывать, если ты попытаешься связаться со мной, но я приспособилась читать твои письма в школе. Продолжай писать мне — а я постараюсь, чтобы мама не узнала о нашей переписке.

Твоя дочь Меган.

P. S. Я все еще сержусь на тебя… но и скучаю».

Прочитав эти строки, я закрыл лицо руками — и поймал себя на том, что всхлипываю. Твоя дочь. Этим все было сказано, после трех месяцев постоянных мыслей о том, что я навсегда потерял Меган, я наконец-то получил ответ, которого так ждал. Я все еще сержусь на тебя… но и скучаю.

Нажав на кнопку «Ответить», я написал:

«Дорогая Меган!

Я счастлив, что получил от тебя письмо. Ты права, что сердишься на меня. Я и сам на себя сержусь. Я совершил, большую глупость, но к тому времени, как я понял, что допустил страшную ошибку, ситуация уже вышла из-под контроля и я не мог ничего сделать, чтобы остановить эту лавину неприятностей. Однако ты должна знать, что люди воспользовались моей ошибкой в своих корыстных целях. Я не пытаюсь оправдать того, что сделал. Я несу всю ответственность за случившееся, и мне всегда будет горько от того, что я причинил тебе боль. Сейчас я просто радуюсь тому, что мы снова общаемся, и обещаю писать тебе каждый день.

Я уверен, что очень скоро тебе станет полегче в школе… и ты сможешь забыть прошлые обиды. Я понимаю, как тебе трудно скрывать от мамы, что мы переписываемся. Я надеюсь, со временем мы с твоей мамой сможем восстановить дружеские отношения, потому что уверен, ты тоже этого хочешь. Всегда знай, что ты постоянно в моих мыслях, и я всегда буду рядом, если тебе понадобится моя помощь. А пока обещаю писать тебе каждый день.

С любовью, папа».

Прежде чем отправить письмо, я перечитал его несколько раз. Мне хотелось убедиться, что в нем нет ноток жалости к самому себе, нет самооправданий и что, самое главное, оно передает дочери всю мою любовь к ней.

Когда я поднялся, чтобы уйти, мужчина в соседней кабинке оторвался от газеты и спросил:

—      Плохие новости?

Я опешил — до меня дошло, что все это время он наблюдал за мной.

—      Вовсе нет.

—      Тогда почему вы плачете?

—      От радости.

—      Надеюсь, и завтра будут хорошие новости.

—      Но в последующие несколько дней от Меган не было ни весточки — хотя я и писал ей постоянно, стараясь выдерживать шутливый тон, рассказывая о своей жизни в  quartier.

Ответ пришел только через три дня.

«Дорогой папа!

Спасибо за последнюю пару писем. Я была с классом на экскурсии в Кливленде… ску-у-ка… и приехала только вчера. Вечером зашла в твой кабинет и отыскала карту Парижа, посмотрела, где ты живешь. Rue de Paradis — мне нравится название. Мне пришлось проявить осторожность, чтобы пробраться в твой кабинет, потому что мама сказала, что туда вход воспрещен, но Гарднер его еще не занял…»

Гарднер. Точнее, Гарднер Гобсон. Человек, который помог погубить меня и заодно отобрал у меня жену. От одного вида этого имени, всплывшего на экране компьютера, меня затрясло так, что пришлось вцепиться в сиденье стула.

«Гарднер его еще не занял…»

Почему бы ему не отобрать мой кабинет, раз уж забрал все остальное?

Я стал читать дальше.

«Мне очень тяжело жить с Гарднером. Ты ведь знаешь, он раньше служил в авиации, и теперь постоянно твердит мне о том, что ценит "порядок, как на воздушном судне". Если я, придя из школы, брошу куртку на лестнице или забуду убрать постель, это уже "не порядок". Он бывает ничего, когда делаешь так, как ему нравится, и мама, кажется, от него без ума… но мне все равно трудно воспринимать его как отчима. Я все думаю о том, как классно было бы навестить тебя в Париже, но знаю, что мама никогда не позволит этого… И к тому же я все еще не могу решить для себя, как к тебе относиться после того, что ты сделал. Мама сказала, что ты захотел развестись…»

Мама сказала? Если учесть, что она связалась с Робсоном задолго до того, как моя история вышла на первые полосы газет, и я не раз умолял ее дать мне второй шанс… Моя бывшая жена исказила правду и потом потчевала нашу дочь этим враньем… Она вселила в Меган сомнения на мой счет, заставила поверить в то, что я от нее отказался….

Я продолжал читать:

«…и поэтому обманул ее с той студенткой. А потом, когда ситуация накалилась, сбежал за океан… Неужели это правда? Надеюсь, что нет.

Твоя дочь Меган».

Я так сильно ударил кулаком по столу, что бармен удивленно посмотрел на меня.

—      Извините, извините, — сказал я.

—      Плохие новости? — спросил он.

—      Да. Очень плохие.

Щелкнув на «Ответить», я на написал:

«Моя дорогая Меган!

Я совершил много ошибок в своей жизни и во многом виноват. Но я никогда — повторяю, никогда не хотел развестись с твоей мамой. Это было ее решение, от которого я ее настойчиво отговаривал. Будь моя воля, я бы по-прежнему жил в нашем доме с тобой и твоей мамой. Пожалуйста, пойми, что это твоя мама захотела расстаться, потому что очень разозлилась на меня… Но и она отчасти виновата в том, что все так произошло. Как бы то ни было, я хочу еще раз сказать тебе, что быть от тебя далеко, не видеть тебя каждый день — это безумно тяжело. И я живу одной лишь надеждой на то, что вскоре мы все-таки увидимся.

Люблю тебя, твой папа.

P. S. Прошу тебя, не обсуждай это с мамой. Если ты начнешь задавать вопросы, она может заподозрить, что мы общаемся. Больше всего мне не хочется прерывать нашу переписку».

Нажав на кнопку «Отправить», я повернулся к бармену и сказал:

—      Еще раз прошу извинить, что стукнул по столу.

—      Вы не первый. Здесь многие получают плохие новости. Но, может, завтра будет что-то хорошее.

Парень оказался прав. Когда я вернулся на следующий день, то обнаружил ответ от Меган.

«Привет, папа!

Спасибо, что честно написал обо всем. Но я все еще в замешательстве. Кто же из вас говорит правду? Все равно мне приятно знать, что ты не хотел от нас уходить. Это многое значит для меня. И не беспокойся насчет мамы. Она никогда не узнает, что мы переписываемся. Только не переставай писать мне. Мне нравятся все твои письма.

С любовью, Меган».

То, что ее письмо заканчивалось «с любовью», было не просто «хорошей новостью». Это было лучшей новостью с тех пор, как случился весь этот кошмар. И я тут же написал ответ.

«Моя  любимая Меган!

Это действительно не важно, кто из нас говорит правду. Главное то, что мы с тобой по-прежнему вместе. И, как я уже сказал вчера, уверен, что очень скоро мы увидимся.

С любовью, папа».

Когда я отправил письмо, была пятница, поэтому для меня не было ничего удивительного в том, что в выходные я не получил ответа. Дома у дочери был свой компьютер, но я понимал, насколько опасно было писать в субботу или в воскресенье… Мало ли, ее мать или Робсон могли зайти к ней в комнату в тот момент, когда она открывает почту. Возможно, я чересчур осторожничал, но мне не хотелось ставить под угрозу нашу переписку и тем более доставлять Меган неприятности. Поэтому я поборол искушение написать ей — и окунулся в привычную рутину. Подъем в восемь, закупка продуктов, работа над романом, ленч, выход из дому в час тридцать пополудни, кино, возвращение домой к полуночи, таблетка снотворного с травяным чаем, сон… и неизбежное пробуждение в два часа ночи, когда пьяный Омар, возвращаясь домой, шумно мочился в сортире (этот ритуал не знал сбоев). 3опиклон, однако, делал свое дело, и вскоре я снова проваливался в сон. Вот почему я каждый день мысленно благодарил доктора из гостиницы, который щедро прописал мне сто двадцать таблеток этого в прямом смысле сногсшибательного лекарства.

Проснувшись поутру, я неизменно обнаруживал привет от Омара в виде загаженного туалета. После нескольких недель каждодневной уборки мое терпение лопнуло. Это случилось в тот день, когда я получил последнее письмо от Меган — и большую лужу мочи на полу туалета.

Я громко забарабанил в дверь соседа. Он открыл не сразу, но в конце концов появился на пороге в грязных трусах-боксерах и майке болельщика футбольного клуба «Милан», обтянувшей огромное брюхо.

—      Чего надо? — спросил Омар заспанным голосом.

—      Поговорить, — ответил я.

—      Поговорить? О чем?

—      О том, в каком состоянии ты оставляешь туалет.

—      В каком еще состоянии? — переспросил он, и в его голосе зазвучали вызывающие нотки.

Я пытался выдержать спокойный тон:

—      Послушай, мы оба вынуждены делить туалет…

—      Мы делим туалет? — Его голос сорвался от ярости.

—      Мы оба пользуемся одним туалетом в разное время.

—      Ты хочешь, чтобы мы пользовались им вместе?

—      Я хочу чтобы ты поднимал стульчак, когда ссышь. И еще прошу, чтобы ты спускал после себя воду и пользовался ершиком, когда…

—      Пошел в жопу, — сказал он и захлопнул дверь перед моим носом.

Мой опыт дипломатии оказался неудачным. На следующее утро я обнаружил, что Омар обоссал все, что можно… не только стульчак и стены туалета, но и дверь моей комнаты.

Я ринулся в контору Сезера. Качок впустил меня с хмурым видом. В общем, все как обычно.

—      Есть проблемы? — спросил Сезер.

Я объяснил, что случилось.

—      Возможно, это была кошка, — сказал он.

—      Да уж, и прилетела она на ковре-самолете с полным мочевым пузырем. Это был Омар.

—      У вас есть доказательства?

—      А кто же еще?

—      Я же не Шерлок Холмс.

—      Вы должны поговорить с Омаром, — сказал я.

—      Если у меня нет доказательств, что это он нассал на вашу дверь…

—      Может, вы хотя бы найдете кого-то, кто мог бы помыть дверь…

—      Нет.

—      Но как управляющий домом…

—      Мы моем только коридоры. Следим за тем, чтобы éboueurs[54] ежедневно вывозили мусор. Но если вы мочитесь на дверь…

—      Я не мочился на дверь.

—      Это ваша версия. Но, как я уже сказал, поскольку нет доказательств, я вынужден предположить…

—      Ладно, проехали, — сказал я и направился к двери.

—      Минуточку, — остановил меня Сезер. — У меня есть сведения об Аднане.

Я остановился в дверях.

—      И что?

—      Его арестовали месяц назад, как только он сошел с трапа самолета в Стамбуле. Оттуда его доставили в Анкару для вынесения официального приговора. Он получил пятнадцать лет.

Я услышал собственный голос:

—      Это не моя вина. — И тут же пожалел о том, что сказал.

Сезер сложил пальцы домиком и улыбнулся:

—      А кто говорит, что это ваша вина?

В тот день я сам помыл дверь. И стены туалета. И снова до блеска начистил унитаз. Ночью, после того как Омар закончил свое шумное мочеиспускание, я поймал себя на том, что не могу заснуть. Хотя я и пытался найти рациональное объяснение случившемуся: Аднан много лет находился в бегах, и ему просто везло, что он не попадался полиции все это время, пока не приехал за мной в то злосчастное утро, — все равно не мог простить себе этого. Еще одна загубленная жизнь, и опять-таки по моей милости…

От бессонницы меня спасала работа. Я писал как маньяк: по пять страниц до рассвета, и все еще находился в самом начале пути — на странице тридцать пять будущего эпохального романа. Но мой главный герой, Билл, был уже девятилетним мальчиком. В настоящий момент он слушал, как собачатся его родители, распивая виски на кухне дома в Нью-Джерси.

Я как раз описывал эту сцену (и был очень доволен результатом), когда заметил протечку. Вода сочилась из-под шкафчика под умывальником На линолеуме собралась небольшая лужица. Я подошел к шкафчику и открыл его. Причина протечки обнаружилась сразу: отклеилась лента, которой была замотана сточная труба. На полу я заметил несколько отодранных плиток. На одной из них лежал старый моток черного крепа. Я поднял его. Вместе с мотком приподнялась и плитка. Под ней обнаружился торчащий кусок пластика. Я потянул за уголок — и вытащил пластиковый пакет, спрятанный в ямке, грубо вырезанной в полу. В пакете оказались плотные связки банкнот, штук двадцать, каждая туго перетянута резинкой. Я развязал первую пачку. В ней были купюры по пять, десять и двадцать евро. Всего двадцать купюр, ровно на двести евро. Во второй пачке было еще тридцать банкнот, всего на тысячу евро. Следующая связка. Та же сумма. Когда все пачки были развязаны и купюры разложены, до меня дошло, что я вижу перед собой четыре тысячи евро.

Серые пятна рассвета расплывались в ночном небе за окном. Я аккуратно скатал банкноты и сложил их обратно в пакет. Потом засунул пакет в дыру и прикрыл плиткой, после чего оторвал кусок клейкой ленты и замотал протекающую трубу. Покончив с этим, я сварил себе кофе и сел за стол. Уставившись в грязное окно, я думал о том, что оказался один на один с серьезной моральной дилеммой. Четыре тысячи евро. При моих нынешних расходах с этой суммой в Париже можно протянуть еще четыре месяца. Промолчать о находке очень легко. Тем более что Аднан заперт за решеткой в далекой Анкаре. Допустим, я промолчу — и получу бонус в виде лишних трех месяцев… А что дальше?

Чувство вины, будь оно неладно… Жить с этим чувством я бы не смог.

Допив остывший кофе, я схватил свой блокнот и наспех набросал записку следующего содержания:

«Уважаемый мсье Сезер!

Я бы хотел связаться с женой Аднана, чтобы из первых уст узнать его ситуацию. Возможно, у вас есть ее почтовый или электронный адрес?

С дружеским приветом…»

И подписался.

Чтобы избавить себя от колебаний, я тут же вышел во двор и опустил записку в почтовый ящик конторы Сезера. Потом вернулся в комнату, задвинул шторы, поставил будильник, разделся и наконец-то рухнул в постель.

Проснувшись в час дня, я заметил клочок бумаги, просунутый под дверь. Почерк был мелкий и корявый:

«Ее зовут мадам 3. Пафнук. Электронный адрес: z-pafnuk@atta.tky. Она знает, кто вы и что произошло».

Записка была без подписи. Мсье Сезер явно оставлял себе пространство для маневра.

Я отправился в кино. Затем, возвращаясь в сумерках в свой quartier, заглянул в интернет-кафе. В почтовом ящике меня дожидалось сообщение.

«Гарри!

Школьный библиотекарь заметила, что Меган проводит слишком много времени за компьютером. Когда она спросила ее, в чем дело, Меган ответила, что просто бродит в Сети, но при этом очень нервничала. Библиотекарь информировала директора школы, который позвонил мне и выразил свое беспокойство насчет того, что у Меган, возможно, возникла нежелательная переписка с незнакомцем. Когда дочь пришла домой, я настояла на том, чтобы она рассказала мне правду. Она отказалась, поэтому я потребовала, чтобы почтовый ящик был открыт в моем присутствии. Вот тогда я и обнаружила твои письма к ней — она их аккуратно сохранила. Твои попытки снова пролезть в ее жизнь, сыграв роль заботливого отца, по меньшей мере отвратительны! Точно так же, как твои жалкие потуги демонизировать меня. Есть только один человек, который виноват в том, что произошло: это ты.

Вчера вечером у меня состоялся долгий разговор с Меган, и я доходчиво объяснила ей, почему та твоя студентка покончила с собой. Наша дочь уже знала большую часть подробностей — все благодаря одноклассникам, которые не перестают сплетничать на этот счет. Но чего она не знала, так это того, насколько ужасно ты повел себя по отношению к несчастной девушке. И теперь Меган не хочет иметь с тобой никаких дел. Поэтому больше не пиши ей. Обещаю, она тебе не ответит. И знай: если ты вновь попытаешься установить с ней контакт, будут предприняты правовые меры воздействия и тебе навсегда запретят приближаться к нам ближе чем на милю.

Не трудись отвечать на это письмо. Оно будет уничтожено немедленно по получении.

Сьюзан».

Я почувствовал, как меня колотит сильная дрожь, настолько сильная, что пришлось вцепиться в края компьютерного столика. «Чего она не знала, так это того, насколько ужасно ты повел себя по отношению к несчастной девушке». Еще одна ложь, изобретенная Робсоном в ходе кампании по моему уничтожению. «И теперь Меган не хочет иметь с тобой никаких дел». Сдавив глаза пальцами, я отчаянно пытался сдержать подступившие слезы.

Когда мне удалось немного успокоиться, я опустил руки и увидел, что за мной наблюдает молодой бородач-бармен. Мы встретились взглядами, и он отвернулся, смущенный тем, что оказался невольным свидетелем моего горя. Я вытер глаза и подошел к бару.

—      Выпьете? — спросил он.

—      Эспрессо, пожалуйста, — ответил я.

—      Опять плохие новости?

Я кивнул.

—      Может, все наладится…

—      Только не на этот раз.

Бармен приготовил кофе и поставил передо мной. Потом потянулся к бутылке с виски и плеснул в рюмку маленькую дозу.

—      Вот, выпейте, — сказал он.

—      Спасибо.

Виски обожгло внутренности, но я тут же ощутил его расслабляющий эффект. Осушив следующую порцию, заботливо налитую барменом, я спросил:

—      Вы говорите по-турецки?

—      Зачем вам это? — удивился он.

—      Мне нужно написать письмо на турецком.

—      Что за письмо?

—      Личное.

—      Я не переводчик.

—      Всего три строчки.

Пауза. Я видел, что он изучает меня, недоумевая, с чего вдруг мне понадобилось писать кому-то по-турецки.

—      Как вас зовут? — спросил он.

Я назвал себя и протянул ему руку для пожатия.

—      Камаль, — сказал он. — А этот перевод — действительно три строчки?

—      Да.

Он пододвинул мне блокнот:

—      Хорошо, пишите.

Я взял огрызок карандаша, что лежал поверх блокнота, написал по-французски (текст сложился в голове с момента послеполуденного пробуждения):

«Уважаемая миссис Пафнук!

Я новый жилец комнаты, в которой раньше проживал Аднан. Просто хотел узнать, не оставлял ли он что-то из личных вещей, что нужно было бы переслать вам. Пожалуйста, передайте ему от меня наилучшие пожелания и скажите, что я благодарен ему за доброту и заботу. Я часто вспоминаю Аднана и готов оказать любую посильную помощь его семье».

Вместо подписи я указал адрес своей электронной почты.

—      Здесь пять строчек, а не три, — сказал бармен, пробежав текст глазами и еле заметно улыбнулся. — У вас есть электронный адрес? — спросил он.

Я вручил ему клочок бумаги, который мне подсунули под дверь.

—      Хорошо, — сказал он. — Я сделаю.

Парень сел за компьютер. Прошло несколько минут.

—      Отправлено, — наконец сказал он.

—      Сколько я вам должен?

—      Один евро за кофе, виски за счет заведения.

—      А за перевод?

—      Ничего.

—      Вы уверены?

—      Я знал Аднана.

—      Вот как… — опешил я.

—      Не беспокойтесь, — тихо произнес он. — Я знаю, вы не виноваты.

Но мне от этого было не легче.

Я боролся с искушением отправить Меган еще одно письмо, но решил, что теперь-то уж она наверняка передаст его матери, а Сьюзан не будет тянуть с судебным иском. Чтобы бороться с ней в суде, у меня не было денег… как и шансов вновь увидеть дочь после вынесения решения.

Оставь надежду. Твоя бывшая жена сделала все, чтобы Меган презирала тебя до конца жизни.

Следующие несколько дней прошли в тумане депрессии — я по-прежнему крутился как заведенный, но оставался совершенно безучастным к происходящему. В голове прочно засела мысль о том, что связь с Меган оборвалась навсегда. И все же я по-прежнему проверял почту — а вдруг Меган не послушалась матери и рискнула написать мне? Но ящик был пуст… пока, примерно через неделю, я не обнаружил в нем ответ от миссис Пафнук. Письмо было на турецком, и Камаль вновь помог мне с переводом.

«Уважаемый мистер Рикс!

Я была очень рада вашему письму. Так же, как и Аднан, которого я вчера навещала. Он сказал, что условия ужасные, но ему ничего не остается, кроме как пытаться не сойти с ума и дожидаться окончания срока. Он посылает вам большой привет и просит передать его заверения в дружбе. Он надеется, что вы внимательно осмотрите его комнату и найдете тайник, где он спрятал кое-что особенное. Он чувствует, что вы уже нашли это и знаете, о чем идет речь, но по понятной причине проявляете осторожность. Пожалуйста, напишите  мне, нашли ли вы то, на что надеется Аднан. Еще раз передаю вам большую благодарность от моего мужа за вашу помощь и его дружеский привет.

Искренне ваша, миссис 3. Пафнук».

Камаль дочитал письмо по-французски и, поджав губы, произнес:

—      Похоже, она наняла местного писаря в своей деревне, чтобы тот написал это за нее.

—      С чего вы взяли? — удивился я.

—      Аднан говорил, что она едва умеет читать и писать, приходил сюда пару раз в неделю, чтобы написать ей, и всегда диктовал мне текст, потому что и сам был полуграмотный.

—      Выходит, вы тоже здесь за местного писаря?

—      Если открываешь интернет-кафе в таком quartier, как этот, будь готов к тому, что придется писать письма для многих. Но на следующий год этого кафе уже не будет. Через девять месяцев аренда заканчивается, а я знаю, хозяин дома уже вдвое повысил плату. Его можно понять: quartier меняется, возвращаются французы…

—      Богатые французы? — спросил я.

—      Biеп sûr.[55] Bobos.[56] Они скупают все в Десятом округе. Взвинчивают цены на недвижимость. Вот увидите, года через полтора на этом месте будет шикарный ресторан или бутик, торгующий эксклюзивным мылом. А через пару лет турок здесь можно будет встретить лишь среди официантов.

—      А вы что будете делать? — спросил я.

—      Выживать, сотте d’habitude.[57] Вы хотите ответить на это письмо?

—      Да, — сказал я и, схватив блокнот с компьютерного столика, набросал:

«Уважаемая миссис Пафнук! Я нашел то, что оставил Аднан. Как мне переслать это вам? Искренне ваш».

Прочитав записку, Камаль спросил:

—      Сколько денег вы нашли?

—      Откуда вы знаете, что это деньги? — снова удивился я.

—      Не бойтесь. Я не приду к вам сегодня ночью, не стукну по голове молотком и не отберу капитал.

—      Приятно слышать.

—      Так большая сумма?

—      Приличная, да.

Он посмотрел на меня с уважением.

—      Вы благородный человек…

—      Нет, — ответил я. — Вовсе нет.

Ответ от миссис Пафнук пришел через два дня. Она попросила меня переправить «посылку» через «Вестерн Юнион». («Я поеду к Аднану в воскресенье и смогу забрать»).

Камаль перевел мне письмо и сказал:

—      «Вестерн Юнион» есть на бульваре де ла Вилетт, возле станции metro Бельвиль.

—      Я прямо сейчас туда и отправлюсь.

—      Ну ладно, чего уж там. Скажете мне, сколько денег вы нашли?

Я замялся.

—      Мне просто любопытно…

—      Четыре штуки, — сказал я.

Он присвистнул.

—      Должно быть, вы очень богаты, раз решили сообщить жене Аднана о такой находке…

—      Если бы я был богат, — прервал я его, — я бы вряд ли жил в chambre de bоппе на улице де Паради.

—      Это верно, — согласился Камаль. — Ну, тогда вы точно дурак.

Я улыбнулся.

—      Круглый дурак!

Вернувшись к себе, я полез под умывальник, отодвинул плитку и достал пластиковый пакет. Потом набил карманы джинсов и кожаной куртки связками денег. Я чувствовал себя настоящим наркодилером! Было около пяти вечера. Сгущались сумерки, и я почти бежал, с ужасом представляя, какой жестокий подарок может преподнести мне судьба в лице первого встречного бродяги, который увидит во мне подходящую жертву и сорвет свой джекпот. Однако ничего такого не произошло. В маленьком офисе «Вестерн Юнион» девушка за стойкой — негритянка с безучастным лицом и глазами, выдававшими ее подозрительность, — молча наблюдала, как я выуживаю из карманов одну за другой связки банкнот. Пересчитав деньги, она сообщила, что стоимость перевода в Анкару составит сто десять евро, и спросила, хочу ли я вычесть эту сумму из четырех тысяч.

Мне бы очень хотелось, но…

—      Нет, — сказал я. — Я доплачу сверху.

Покончив с переводом, я вернулся в кафе Камаля и попросил его отправить миссис Пафнук номер, который ей требовалось знать для получения денег. Отправив сообщение, он встал из-за компьютера, прошел к бару и поставил на стойку бутылку виски «Джонни Уокер».

—      Давайте выпьем за вашу честность и… за вашу глупость!

В течение часа мы уговорили почти всю бутылку. Давно уже я так не напивался, и ощущение было чертовски приятным. Камаль рассказал, что родился в Стамбуле, но приехал в Париж тридцать лет назад, пятилетним мальчиком.

—      Мои родители были легальными иммигрантами, так что никаких проблем с властями. Но вот французская школа в Сен-Дени стала для меня настоящим кошмаром. Я ни слова не знал по-французски. К счастью, как и половина детей в школе. Но все-таки я довольно быстро освоил язык — деваться было некуда. А теперь… теперь у меня французский паспорт.

—      Так вы, выходит, француз?

—      Я ощущаю себя французом. Но французы по-прежнему видят во мне immigre.[58] Здесь навсегда остаешься чужаком, если только ты не коренной француз. Это не что в Лондоне, где все чужаки, включая англичан, — вот уж где настоящая мешанина. А в Париже французы держатся французов, северо-африканцы — северо-африканцев, турки — турков.  Tant pis.[59] Мне лично все равно. Так уж устроен здешний порядок.

Камаль не слишком откровенничал о себе. Сказал у него есть жена и двое маленьких детей, но упомянул о них вскользь. Когда я спросил, как зовут детей, он сразу же сменил тему, поинтересовавшись, чем я занимался в Штатах. Услышав, что мой брак недавно распался, он спросил;

—      А кто была та, другая женщина?

—      Это длинная история…

—      А где она сейчас?

—      Это другая длинная история.

—      Вы не очень-то разговорчивы.

—      Так же, как и вы.

Мой собеседник еле заметно улыбнулся:

—      Так чем вы теперь занимаетесь?

—      Пытаюсь стать писателем.

—      Это приносит доход?

—      Никакого.

—      Но как же вы живете?

—      Очень скромно. Ровно через шесть недель мои денежные запасы иссякнут.

—      И что тогда?

—      Понятия не имею.

—      Вы ищете работу?

—      У меня нет carte de sejour,[60] к тому же американцам очень трудно получить здесь разрешение на работу.

—      Вы могли бы поспрашивать в разных университетах и колледжах.

Нет, не мог — потому что там сразу начнут проверять мое прошлое и в первую очередь затребуют рекомендации из колледжа, где я преподавал в течение десяти лет. И стоит им узнать, что произошло…

—      Это проблема, — сказал я.

—      Понимаю, — тихо произнес Камаль и потянулся к пачке сигарет. — Выходит, дела у вас плохи?

—      Можно и так сказать.

—      Что ж… может, вас интересует какая-то работа?

—      Как я уже сказал, я нелегальный…

—      Это не имеет значения.

—      Почему?

—      Работа, которую я собираюсь вам предложить, тоже не совсем легальна, вот почему.

7

Работа была не пыльной.

—      Это должность ночного сторожа, — сказал Камаль. — Вы приходите в офис, сидите там, читаете, пишете, можете даже принести с собой радио или телевизор, если захотите. Приходить надо в полночь, уходить в шесть. И все.

—      Не может быть, чтобы это было «все», — возразил я. — Наверное, что-то еще…

—      Ничего, кроме того, что я сказал.

—      И что за контора? Каким бизнесом она занимается?

—      А вот это вас уже не касается.

—      Выходит, бизнес нелегальный?

—      Как я уже сказал, вас это не касается.

—      Наркотики?

—      Нет.

—      Оружие?

—      Нет.

—      Сексуальное рабство?

—      Нет.

—      Оружие массовою поражения?

—      Бизнес, о котором идет речь, всего лишь бизнес. Но, чтобы вас не мучили вопросы об этом бизнесе, лучше вам ничего о нем не знать.

—      А если нагрянут копы?

—      Этого не случится. Потому что они не знают о его существовании.

—      Тогда зачем вам — им — нужен ночной сторож?

—      Потому что нужен. Им. И на этом разговор окончен. Послушайте, друг мой, если у вас есть сомнения, лучше отказаться, пусть это и стоит триста евро за шестидневную неделю…

—      Пятьдесят евро за ночь?!

—      Ваши математические способности впечатляют, выходит чуть больше восемнадцати евро в час — и делать ничего не нужно. Будете сидеть за столом, снимать трубку домофона в тех редких случаях, когда кто-нибудь позвонит, и впускать посетителей. Вот и все.

Разумеется, это было не все. Я знал, что за предложением Камаля стоит нечто противозаконное. А раз так я рискую оказаться в потенциально опасной ситуации с угрозой для собственной свободы. Но куда сильнее моих сомнений была утешительная мысль: теперь уж все равно. Если у тебя отобрали самое дорогое, стоит ли переживать о том, что опускаешься еще ниже?

Теперь уж все равно… Какое облегчение несет мысль. Теперь уж все равно, поэтому и рисковать нечем. Тем более что нужны деньги.

—      Я бы предпочел шестьдесят пять евро за ночь, — сказал я.

Легкая улыбка Камаля. Он понял, что я сдался.

—      Я уверен, что с этим выйдет, — сказал он.

—      Я действительно не соглашусь на меньшее.

—      Вы согласитесь на эту работу за любые деньги, — ответил он.

—      Не обольщайтесь.

—      Согласитесь. Выбора у вас нет.

В голосе турка не было ни враждебности, ни торжества — лишь спокойное подтверждение истины. Я промолчал. Камаль снова наполнил мой стакан. Виски прошло, не обжигая, — моя глотка уже получила анестезию после выпитого ранее.

—      Не надо так волноваться, — сказал Камаль, закуривая сигарету.

—      Я и не думал волноваться.

—      Вы в постоянном напряжении. Идите домой, проспитесь и завтра вечером, к шести часам, приходите сюда. К тому времени у меня будут новости.

Я вернулся, как было сказано, следующим вечером. Камаль — как всегда с телефоном в руке — жестом показал мне на компьютер. Меня дожидалось электронное сообщение. Это было письмо от жены Аднана. Закончив разговор бармен перевел его для меня.

«Уважаемый мистер Рикс!

Деньги поступили сегодня утром. Я была поражена суммой — еще раз выражаю вам огромную благодарность за то, что вы сделали. Эти деньги буквально спасли нам жизнь. Да благословит Господь вас и ваших близких!»

Нет у меня никого из близких.

—      Вы сделали доброе дело, — сказал Камаль. — А добрые дела всегда вознаграждаются.

—      Не всегда.

—      Вы большой циник. Но в данном случае это правда. Вы получите свои шестьдесят пять евро за ночь. Хозяин поначалу сопротивлялся.

—      А кто хозяин?

—      Эта информация не представляет для вас интереса.

—      Ладно, — кивнул я. — Когда приступать к работе?

—      Сегодня ночью, если вас устроит.

—      Отлично.

—      Будьте здесь в половине двенадцатого, я отведу вас.

—      Далеко отсюда?

—      Нет.

—      А как я буду получать деньги?

—      Каждый день, после часу дня, вас будет ждать конверт. Здесь вы заканчиваете работу в шесть утра, так за жалованьем приходите, как проснетесь. Кстати, хозяин сказал, что вы должны работать шесть дней в неделю, если вы хотите седьмой день…

—      Хочу.

—      Договорились.

—      Я могу брать с собой компьютер и книги?

—      Берите все, что вам понадобится, чтобы не уснуть. Поверьте, делать ничего особенного не придется.

Расставшись с Камалем, я спустился по Фобур Сен-Мартен и за тридцать евро приобрел маленький транзистор — он пригодится мне на… работе. Потом я вернулся к себе, открыл банку с супом, отрезал кусочек сыра, хлеб и съел свой незатейливый обед под музыку Берга и Бетховена на «Франс-Мюзик». Через час я заварил целый кофейник кофе и весь выпил. Мне предстояла длинная ночь.

В интернет-кафе я вернулся с поклажей — в моей сумке лежали лэптоп, транзистор, блокнот с ручкой и роман Сименона «Три комнаты на Манхеттене» на французском. Камаль уже закрывался. Увидев меня, он полез в холодильник достал две большие бутылки минеральной воды «Эвиан».

—      Вот, пригодится ночью.

Мы вместе вышли на улицу. Камаль опустил стальные ставни, достал из кармана ключи, запер висячий замок и жестом показал следовать за ним вниз по улице де Птит Экюри.

—      Идти недалеко, — сказал он.

В конце улицы мы свернули на Фобур-Пуассоньер, перешли на другую сторону, прошли мимо бутика какой-то марки мужской моды… Я хорошо знал этот участок, поскольку он находился прямо за углом моего дома. Однажды я купил здесь в греческом сувлаки-баре сэндвич (по счастью остался жив) и как-то даже побаловал себя комплексным обедом за семь евро в traiteur asiatique.[61] Но я не обращал внимания на подворотню по соседству с этой забегаловкой на четыре стола. В глубину двора вел туннель, настолько узкий, что в него мог протиснуться разве что обладатель стройной фигуры. Туннель упирался в стальную дверь, над которой висела камера видеонаблюдения; порог освещал точечный светильник. Рядом с дверью панель домофона.

Камаль набрал шестизначный номер. Нажимая кнопки сказал:

—      163226. Запомните, но только не записывайте.

—      Почему нельзя записать?

—      Потому что я не хочу, чтобы вы это записывали. 1-6-3-2-2-6 Запомнили?

Я повторил вслух, потом еще раз, чтобы убедиться, запомнил.

—      Хорошо, — сказал он, когда щелкнул замок и дверь открылась.

Мы зашли в коридор, освещенный одинокой лампочкой. Некрашеные бетонные стены. Такой же и пол. Прямо перед нами была лестница. Шагах в двенадцати от нее еще одна стальная дверь. За ней я расслышал тихий гул — механический? …может, оборудование? — …и какие-то изредка прорывавшиеся голоса. Но звуки были смазанными. Я напряг слух, в это время Камаль положил мне руку на плечо:

—      Нам наверх.

Лестница привела нас к другой стальной двери, она открывалась двумя ключами. Разобравшись с замками, Камаль навалился на дверь и толкнул. Мы оказались в маленькой, десять на десять, комнатке. Как и в коридоре стены здесь были из некрашеного бетона. Из обстановки лишь видавший виды металлический стол и стул с прямой спинкой. На углу стола — монитор системы видеонаблюдения. Я увидел зернистую картинку подворотни. Возле монитора лежали микрофон и пульт. Из комнаты выходили две двери. Одна из них была открыта, демонстрируя интерьер старомодного туалета. Справить большую нужду в таком можно было лишь сидя на корточках. Туалет тоже был некрашеный и, похоже, без света. Другая дверь была деревянная и запиралась на щеколду. В комнате не было окон, а единственный радиатор мало что давал в смысле обогрева.

—      Вы полагаете, что я могу здесь работать? — спросил я.

—      Это вам решать.

—      Но это же настоящая дыра — холодная дыра без света…

—      Радиатор можно врубить на полную мощность.

—      Но мне нужен еще какой-нибудь источник тепла.

—      Хорошо, можете купить электрический обогреватель…

—      И настольная лампа…

—      Отлично, покупайте. Так вы приступаете к работе?

Я огляделся, размышляя. Ему нужен загнанный в угол лузер, не задающий лишних вопросов. И тебя он вычислил ка идеального кандидата.

—      Хорошо, я приступаю сегодня, но мне нужна некоторая наличность, чтобы я смог купить краску и необходимую утварь…

—      Если вы хотите покрасить комнату, вам придется заняться этим в рабочее время.

—      Меня это устраивает. Но разве днем никто не пользуется комнатой? У вас нет сторожа на утренние часы?

—      Вас это не касается, — сказал Камаль и, сунув руку в карман, извлек оттуда внушительную пачку денег. Выудив три банкноты по пятьдесят евро, он вручил их мне.

—      Этого должно хватить на краску, кисти, обогреватель и лампу. Только, пожалуйста, предоставьте чеки. Хозяин очень щепетилен в отношении расходов.

Я кивнул. Камаль закурил и продолжил:

—      Теперь о том, в чем, собственно, заключается ваша работа. Вы приходите сюда каждый день к полуночи. Заходите в эту комнату. Запираете за собой дверь. Потом садитесь  за стол и делаете все, что хотите, до шести утра, но только постоянно следите за монитором. Если увидите, что кто-то слоняется по подворотне, нажимаете на пульте «22». Это будет сигнал, предупреждающий о том, что у двери посторонний. Проблемой займутся специальные люди. Если посетитель подойдет к двери и позвонит в домофон, сигнал поступит сюда, к микрофону. Вы нажмете «1–1» и произнесете одно слово: «Оui?».[62] Если это санкционированный посетитель, он ответит: «Я к мсье Монду». Получив этот ответ, вы нажмете кнопку «Вход» на пульте, и дверь откроется. Затем надо нажать кнопки «2» и «3» — люди внизу получат сигнал о том, что к ним направляется посетитель.

—      И что будут делать «люди внизу»?

—      Они встретят гостя. Слушайте дальше. Если позвонивший человек ничего не скажет или скажет что-то другое, вам надо нажать кнопки «2» и «4». Это будет сигналом о том, что явился нежелательный гость. Опять-таки люди внизу займутся этим.

—      Похоже, люди внизу опасаются незваных гостей…

—      Повторяю еще раз. То, что происходит внизу, вас не касается — и никогда не коснется. Поверьте, друг так будет лучше.

—      А, скажем, если во дворе появятся копы…

—      Не проблема, — кивнул Камаль, подошел к двери рядом с туалетом и откинул щеколду. — Эта дверь никогда не запирается. Если увидите на экране монитора копов, просто выйдете через нее. С другой стороны двери имеется засов — очень крепкий. У вас в запасе будет несколько минут, поскольку копам придется вышибать дверь. К тому времени вы уже выйдете из здания. Черный ход ведет в подвал. А там дверь, за которой проход в соседнее здание. Выйдя оттуда, вы окажетесь на улице Мартель. Копы даже не догадаются.

—      Это безумие, — выдавил я.

—      Тогда откажитесь.

—      Дайте мне слово, что все происходящее внизу не является аморальным и преступным…

—      Могу только сказать, что преднамеренного вреда никому не причиняется, — ответил Камаль.

Я немного помолчал, сознавая, что решение надо принимать здесь и сейчас. Потом спросил:

—      А мне лично не придется ни с кем пересекаться?

—      Нет. Вы приходите в полночь, уходите в шесть утра. Сидите в этой комнате. Никуда не выходите. Людей, которые заходят, вы видите только на экране монитора. Они вас не видят. Все очень элегантно.

—      Хорошо, — сказал я, — по рукам.

—      Вот и славно, — улыбнулся Камаль.

Еще раз проинструктировав меня насчет кнопок, которые надо нажимать, и вручив мне связку ключей, он произнес:

—      Одна только просьба, мой друг. Вы должны приходить строго к полуночи и уходить ровно в шесть. Это жесткое условие. Форс-мажорным обстоятельством можно считать только появление полиции.

—      Да-да, я все понял. Уйду раньше — превращусь в тыкву, так?

—      Что-то вроде того, — снова улыбнулся Камаль. — D'accord?[63]

—      D'ac.[64]

—      Так вам все понятно?

—      Да, — солгал я. — Все предельно ясно.

8

В ту, первую, ночь ничего не произошло. Я включил лэптоп. Немного походил, не выпуская из поля зрения монитор. Потом сел, настраиваясь на работу. Передо мной стояла задача написать свои пятьсот слов. Это было нелегко, особенно в такой обстановке. Вскоре я замерз, хотя радиатор был включен на полную мощность. Холод и два выпитых литра «Эвиан» заставили меня несколько раз сбегать в туалет помочиться (ладно еще, что меня не тянуло очистить кишечник — проделать это стоя я бы не сумел). В третьем часу я почитал Сименона — печальную мрачноватую сказку о французском актере, который мечется в ночном мире Нью-Йорка пятидесятых, пытая пережить развод с женой. Часа в четыре утра меня сморил сон. Проснулся я очень скоро, ужасаясь, что мог пропустить что-то важное. Но на экране ничего не изменилось — та же дверь, та же лампочка над ней; картинка была по-прежнему нечеткой, как фотография из далекого прошлого.

Я еще почитал…

Еще походил…

Набросал список покупок (краска, обогреватель, лампа).

Время, казалось, не двигалось…

Ровно в шесть я открыл дверь, погасил свет в комнате, закрыл дверь с другой стороны и запер ее на замок.

Спустившись вниз, я постоял несколько секунд, пытаясь расслышать звуки за массивной стальной дверью в конце бетонного коридора. Ничего…

Тогда я открыл входную дверь. На улице было еще темно, воздух, пропитанный ночной сыростью, лишь усилил озноб, и без того уже доставший меня за те шесть часов, что я просидел в этом склепе.

Запирая дверь, я озирался по сторонам на случай, если вдруг кто-то дожидается меня, чтобы проломить голову. Но в подворотне не было ни души.

Я управился с замками и быстрым шагом выбрался на улицу. Ни копов, ни злодеев в куртках и масках, желающих перекинуться со мной парой слов. Улица дю Фобур-Пуассоньер была пустынна. Свернув налево, я двинулся домой. По дороге пришлось сделать небольшой крюк в сторону, к маленькой boulangerie на улице Монтолон, но меня это не озаботило. Я проголодался. В булочной я купил парочку pains аи chocolat[65] и багет. Один круассан я съел на ходу.

Придя в свою chambre, я принял обжигающе горячий душ в надежде согреться. Потом переоделся в футболку и пижамные брюки, приготовил себе чашку горячего шоколада. Вкус показался мне роскошным, как и второй pain аи chocolat.

Позавтракав, я опустил жалюзи. Поставил будильник на два часа дня. И уснул, едва коснувшись подушки.

Проспал я до самого звонка будильника. Непривычно было просыпаться после полудня и тем более сознавать, что снова лечь в постель не светит до шести часов следующего утра. Но меня ждали неотложные дела — так-что пришлось встать и уже через десять минут выйти из дому. К моему огромному облегчению — все-таки сидевший во мне параноик сомневался, что мне вообще заплатят, в интернет-кафе лежал конверт. Как и договаривались, в нем было шестьдесят пять евро.

—      А где Камаль? — спросил я у парня за прилавком — тихого угрюмого бородача лет под тридцать с отметиной на лбу, выдающей в нем истового мусульманина, по нескольку раз на дню падающего ниц в направлении Мекки.

—      Понятия не имею, — ответил он.

—      Пожалуйста, передайте ему, что я забрал конверт. И мою благодарность…

Магазин, торгующий красками, находился на улицы дю Фобур-Пуассоньер. Там я купил две большие банки светлой эмульсии, ведро, комплект валиков, банку белого лака, кисть и большую бутыль растворителя. Лучше бы сразу доставить все это добро в «мой офис», но приходилось подчиняться правилу «до полуночи не приходить». Поэтому я за два раза перенес покупки домой, после чего отправился к уже знакомому камерунцу, у которого когда-то приобрел постельное белье и домашнюю утварь. Как и следовало ожидать, на складе у парня был припасен электрический обогреватель — специально для меня и всего за тридцать евро.

Вечером мне предстояло решить непростую задачу: как донести свой скарб до офиса. Часов в одиннадцать я вышел на разведку. Дойдя до подворотни, я обнаружил большую трещину в стене: она была забита мусором и экскрементами животных. Это меня не смущало — главное, щель идеально подходила для моих нужд. Вскоре я вернулся с двумя банками краски и старыми газетами устилая газетами тайник — мне не хотелось, чтобы к банкам и всему остальному прилип крысиный помет, — я едва не задохнулся от нестерпимой вони фекалий, но выбора у меня не было. Через несколько ходок все необходимое оказалось на месте.

До полуночи еще оставалось время. Чтобы скоротать его, я уселся в баре на улице де Паради с кружкой пива. Бар напоминал третьеразрядную забегаловку: грязные пластиковые столы, музыкальный автомат, извергающий пошлый французский рок, битая цинковая стойка, барменша-турчанка в джинсах не по размеру, рядом с ней за стойкой угрожающего вида бугай, покрытый татуировками. Из посетителей — троица отморозков за столиком в углу и какой-то бегемот в изрядном подпитии, нависший над барной стойкой. Перед ним стоял стакан мутноватой жидкости, явно алкогольной (пастис? ракия? Бейлиз?). Присмотревшись, я обнаружил, что это Омар. До него не сразу дошло, кто перед ним, но потом в мутных глазах засветилось узнавание.

—      Чертов американец, чертов американец, чертов американец… — завел он на английском на одной ноте.  Потом перешел на французский: — Il apprecie pas comment je chie.[66]

Вылив содержимое стакана себе в глотку, сосед достал свой французский паспорт и начал вертеть им перед моим носом.

—      Тебе не удастся меня депортировать, говнюк!

Далее — по-турецки, но было не так уж трудно понять, что это нецензурная брань.

Я уже допивал свое пиво и собирался уходить, когда Омар уронил голову на стойку бара и вырубился окончательно.

Барменша-турчанка выставила мне вторую кружку pression,[67] хотя я и не просил.

—      Если он вас ненавидит, значит, вы нормальный парень. C’est ип gros lard.[68]

Поблагодарив ее, я посмотрел на часы: 23:53. Пора идти.

Ровно в полночь я зашел в подворотню и открыл дверь. Чтобы затащить в коридор все припрятанное, мне понадобилось меньше минуты. До ушей доносился тот же механический гул, что и вчера. Я не стал прислушиваться и поднялся по лестнице. Вскоре весь мои скарб был в офисе, дверь заперта. Прежде всего я включил новый обогреватель, настроил радио на волну «Парижского джаза», проверил картинку на мониторе: все чисто. Осталось открыть первую банку краски и приступить к работе.

В ту ночь опять ничего не произошло — не считая того, что мне удалось покрыть бетонные стены двумя слоя краски. Разумеется, на монитор я поглядывал каждую минуту, но картинка не менялась.

В отличие от вчерашней ночи, время пролетело очень быстро. В 5:45 я промыл в умывальнике кисти и ровно в шесть покинул офис.

Спускаясь по еще темной улице к boulangerie, я жадно глотал парижский воздух (теперь он мне не казался таким сырым). Как всегда, два круассана. Один был съеден по дороге домой, второй — с горячим шоколадом — после душа. Потом — не без помощи зопиклона — несколько часов беспробудного сна, и в два часа пополудни звонок будильника, возвещающий о начале… четверга?

На третью ночь я закончил покраску стен и начал шкурить деревянные поверхности. В шесть часов утра — свободен.

Четвертая ночь полностью была посвящена работе с деревом. И снова никакой активности на экране монитора.

Утром я вынес из офиса пустые банки и выбросил их в мусорные контейнеры на улице. Проснувшись после полудня, я отправился в кафе за своим конвертом. Вот уже третий день подряд за прилавком стоял мистер Борода с религиозной отметиной на лбу.

—      Камаля опять нет? — спросил я.

—      Он уехал.

—      Но он мне ничего не говорил об этом.

—      Семейные проблемы.

—      Есть телефон, по которому ему можно позвонить? — поинтересовался я.

—      Зачем вы хотите ему звонить?

—      Он мне симпатичен. Мы хорошо ладили. И если у него какие-то личные проблемы…

—      У него нет телефона.

Тон бородача не располагал к дальнейшим расспросам. Я взял конверт с жалованьем и сказал:

—      Мне бы хотелось купить еще кое-что для офиса. Может вы передадите хозяину мою просьбу?

—      Говорите, что вам нужно.

—      Маленький холодильник и электрический чайник. Очень тяжело работать всю ночь без горячей воды и кофе. Я бы еще хотел коврик. Бетонный пол очень сырой…

—      Я скажу, — оборвал он меня и, схватив тряпку, принялся протирать прилавок. Разговор был окончен.

Когда через несколько часов я пришел в свой «офис», в углу комнаты меня дожидался холодильник. Хотя и видавший виды, с подернутыми ржавчиной петлями, но все-таки работающий. Так же, как и электрический чайник, установленный на нем. Я наполнил чайник водой, и она закипела меньше чем за минуту. Проблема состояла лишь в том, что у меня под рукой не оказалось ни чая, ни кофе. Но, по крайней мере, теперь я знал, что к моим просьбам прислушиваются, — хотя коврика по-прежнему не было.

В ту ночь в моей работе произошли изменения: в подворотне появился посетитель. Он прибыл ровно в 1:48. На столе зазвонил телефон, и от неожиданности я чуть не выронил томик Сименона из рук. Монитор показывал мужчину неопределенного возраста (зернистое изображен не позволяло разглядеть черты его лица), стоявшего у двери. Занервничав, я схватил телефонную трубку и произнес: «Oui?»

Голос показался скрипучим, и французский для мужчины явно был не родным. Но все-таки я разобрал:

— Jе voudrais voir Monsieur Monde.[69]

Что там нужно нажать? А, сигнал «1–1». Снизу послышался щелчок отпираемого замка, после чего хлопнула дверь. Я нажал «2–2», чтобы предупредить о визите «санкционированного посетителя». В коридоре послышались шаги. Потом раздался стук в дверь. Дверь открылась и тут же закрылась. И снова тишина.

Я не видел, как гость выходил, хотя и не отрывал глаз от монитора. Других посетителей не было. Снизу не доносилось ни звука. В шесть моя смена закончилась, я отправился домой.

Спустя несколько дней в комнате появился коврик — и я опять стал приносить с собой лэптоп, заставляя себя писать роман. Поскольку другой работы не было — кроме квоты из пятисот слов, — из графика я не выбивался. Посетители захаживали не часто. После того, первого, несколько дней подряд никто не приходил, потом вдруг появилось сразу четверо, почти что друг за другом, все открывалась и закрывалась, в коридоре звучали шаги, хлопала другая дверь, и на этом все заканчивалось.

Так прошел месяц. Февраль сменился мартом. Вечером стало светлее; дни были по-прежнему холодными. Будь со мной все в порядке, меня бы давно посетила мысль: ты работаешь без единого выходного  целых пять недель. Но я не задумывался. Работа — сон — прогулка за конвертом — кино — работа, другого в моей жизни не было. Если бы я взял выходной, то выпал бы из привычной рутины… и, случись это, начал бы задумываться… А задумываться… Нет, это было чревато. Я предпочитал плыть по течению. День за днем, ночь за ночью — ничего не менялось. мужчины неопределенного возраста, и все спрашивали Монда. Я нажимал кнопку, дверь

Пока не произошло событие, нарушившее привычный ход моей жизни. После киномарафона я, как всегда, вымучивал свое пиво в маленьком баре на улице де Паради. На столике валялся забытый кем-то номер «Паризьен», и я от нечего делать стал просматривать его содержание. И вдруг, на странице номер пять, в правом нижнем углу под заголовком «Тело пропавшего мужнины найдено в Сент-Уане», увидел фотографию человека по имени Камаль Фатель. Хотя снимок был нечеткий, я сразу узнал того самого Камаля из интернет-кафе, который устроил меня на работу. Заметка была короткой:

«Труп Камаля Фателя, 35 лет, жителя улицы Карно в Сент-Уане, был обнаружен вчера вечером на заброшенной свалке неподалеку от Периферик. Согласно полицейской сводке, труп, хотя и в состоянии сильного разложения, был опознан по стоматологической карте покойного. Судебно-медицинский эксперт Сент-Уанй составил протокол, в котором указано, что в связи с состоянием трупа установить точное время и причину смерти не представляется возможным. Как заявил инспектор Филипп Фор из комиссариата полиции Сент-Уана, жена Фателя, Кала, полагала, что муж уехал в Турцию навестить родственников. Фатель, родившийся в Турции в 1972 году, был резидентом Франции с 1977 года и управлял интернет-кафе на улице де Птит Экюри…»

Я залпом — допил пиво, схватил газету и на всех пар помчался в сторону указанной улицы де Птит Экюри. Мистер Борода стоял за прилавком кафе. Я положил перед ним газету и спросил:

—      Вы видели это?

На его лице не дрогнул ни один мускул.

—      Да, видел, — ответил он.

—      И вас это не шокирует?

—      Сегодня утром, когда я прочитал это, да, был слегка шокирован.

—      Слегка шокирован? Но ведь парень мертв!

—      Как и его жена, я думал, что он поехал в Турцию. Но…

—      Кто за этим стоит?

—      Откуда мне знать? Я работал с Камалем. Но он не был мои другом.

—      У него что, были какие-то неприятности?

—      Вот опять вы задаете вопросы, на которые у меня… Мне его жизнь была неизвестна.

Я видел, что он врет, — по тому, как бегали его глаза, пытаясь ускользнуть от моего пристального взгляда. Если же он говорил правду, то очень старался не выдавать своего волнения — впрочем, ему это не удавалось.

—      Похороны будут?

—      В Турции.

—      Откуда вы знаете? — напирал я.

Бармен напрягся, осознав, что выдал себя.

—      Это просто мои догадки, — сказал он и тут же поспешил добавить: — Я уже закрываюсь.

—      У меня есть время проверить свою электронную почту?

—      Нет.

—      Дайте мне пять минут, не больше.

—      Только быстро.

Кликнув поисковик, я зарегистрировался в почте. Вскоре в углу обозначился мой почтовый ящик с одним входящим письмом. Вот уж от кого не ожидал весточки, так это бывшего коллеги Дуга Стенли. Я стал читать:

«Гарри!

Извини, что все это время не подавал признаков жизни.

Перейду  сразу к делу — потому что, ты знаешь, я никогда не пытался водить тебя за нос… и сейчас тоже не буду этого делать. Теперь, когда страсти поутихли, Сьюзан и Робсон начали вместе появляться на публике. Официальная версия такова, что в связи с твоей выходкой Сьюзан «совершенно выбита из колеи», Робсон проявил дружеское участие — и они «стали близки»… Здорово придумано, не правда ли? В общем, они нашли друг друга. Все прекрасно знают, что они встречались задолго до того, как случилась вся эта история. И теперь-то я понимаю — особенно после всех твоих неприятностей, — что мне следовало давно открыть тебе глаза на их отношения, я все еще чувствую себя виноватым, думая, что, если бы ты знал о их связи, все могло бы сложиться для тебя по-другому.

Как бы то ни было, тебе стоит знать, что Робсон распускает в колледже слухи, будто в Париже ты совсем опустился. Хуже того, он говорит, будто получил эту информацию от Меган. В его версии событий (поверь мне, я знаю, что это всего лишь его версия, а значит, далекая от правды) ты шлешь дочери жалостливые письма, стараясь приукрасить свою плачевную ситуацию  переводя стрелки на Сьюзан. Я опять-таки хочу подчеркнуть, что нисколько не сомневаюсь а том, что он искажает смысл того, что ты на самом деле пишешь Меган, а его печальный тон («Какая трагическая история!»), когда он рассказывает об этом, бесит меня настолько, что мне хочется врезать ему как следует. Но, как ты знаешь, этот человек является всемогущим деканом факультета, что в нашем маленьком мире дает ему неограниченную власть… тем более что все мы здесь на птичьих правах.

Я долго думал над тем. Стоит ли вываливать на тебя весь этот бред, но потом решил, что тебе все-таки следует знать об этом. Мой тебе совет: считай эту главу своей жизни прочитанной и знай, что, даже если дела в Париже так плохи, как это описывает Робсон, все непременно наладится… потому что ты сам сможешь всего добиться. Есть и одна маленькая хорошая новость из нашей тихой заводи Огайо: ходят слухи, что Робсон решил не давать хода иску колледжа против тебя. Этого сукина сына наконец убедили, что бессмысленно продолжать травлю.

Нисколько не сомневаюсь в том, насколько тяжела для тебя разлука с Меган. Поверь мне, она к тебе вернется. Возможно, для этого понадобится время, но это непременно случится: она снова захочет увидеть своего отца.

И наконец, дай мне знать, если ты нуждаешься. Я буду счастлив немедленно выслать тебе телеграфом тысячу баксов. Я был бы рад отправить и больше, но ты ведь знаешь, какие зарплаты у преподавателей в Огайо. Меньше всего мне хочется видеть тебя уличным попрошайкой.

Boncourage[70]

Всего наилучшего, Дуг.

P. S. ты остановился в том отеле, что я тебе рекомендовал? Если так, то надеюсь, тебе повезло больше, чем моим друзьям, которых я посылал туда в прошлом месяце. Похоже, им пришлось столкнуться с каким-то негодяем в лице администратора.»

«Поверь мне, она к тебе вернется». Сомневаюсь, Дуг. Сьюзан и ее новый мужчина уже настроили Меган против меня — вот почему ждать новых писем от дочери глупо. Я потерял дочь, все остальное в сравнении с этим («Робсон распускает слухи, будто в Париже ты совсем опустился») кажется несущественным. Пускай себе говорит что хочет. Мне уже все равно, что обо мне думают другие, я сам ощущаю себя пустым местом…

Нажав кнопку «Ответить», я написал Дугу:

«Очень обрадовался твоему письму. Что до продолжающихся попыток Робсона очернить меня… скажу одно: ты прав, эта глава моей жизни окончена, поэтому мне плевать, что говорят обо мне в колледже, куда я никогда не вернусь. Хотя, если честно, я испытал облегчение, узнав, что Робсон отозвал своих головорезов-юристов. Но тебе стоит знать, мне удалось восстановить контакт с Меган и она, как мне кажется, с удовольствием переписывалась со своим отцом пока об этом не прознала Сьюзан и…

В общем, можешь себе представить, что было дальше.

Что касается моей ситуации в Париже… Нет, я не совсем опустился. Но и назвать свою жизнь романтической тоже не могу. Я снимаю комнатушку в захудалом доме в Десятом округе. Работаю нелегально — ночным сторожем. Это дает мне возможность до самого рассвета писать свой роман. Друзей здесь у меня нет, но я пользуюсь всеми благами этого города и стараюсь не унывать. Я очень тронут твоим предложением помочь мне деньгами — ты, как всегда, настоящий друг, — но мое положение не такое уж бедственное. Мне удается держаться на плаву.

Да, я провел несколько дней в том отеле в Шестнадцатом округе. И твои друзья правы: администратор оказался сущим монстром.

Не пропадай!

Всего наилучшего».

Отправив письмо, я тут же переключился на веб-сайт «Нью-Йорк таймс». (Как ни странно, Борода меня пока не торопил.) Пока я просматривал свежий номер, на экране высветился значок входящей почты. Это был ответ от Дуга.

«Привет, Гарри!

Рад был узнать, что твое положение не такое уж отчаянное… и я очень доволен, что ты пишешь книгу. Не сочти за назойливость, но хочу дать тебе наводку по парижской жизни: если у тебя будет настроение с кем-то пообщаться — или же тебе просто станет скучно в воскресный вечер, — попробуй заглянуть в один из салонов, разбросанных по всему городу. Джим Хейнс — славный парень — закатывает отличные гулянки в своей мастерской в Четырнадцатом округе. Но если тебя потянет на что-нибудь экзотическое, тогда добро пожаловать на вечеринку Лоррен Л’Эрбер. Она сама из Луизианы — из разряда никогда не унывающих старушек. С тех пор как она переехала в Париж в начале семидесятых, каждое воскресенье она устраивает вечеринки в своей огромной офигенной квартире возле Пантеона. Но учти: Лоррен не приглашает гостей. Считает, что гости должны добиваться приглашения. Все, что от тебя требуется, это позвонить ей по телефону (номер сообщаю) и сказать, что ты придешь на следующей неделе. Если спросит, откуда ты знаешь про ее салон, назовешь мое имя. Впрочем, она вряд ли спросит — потому что это не в ее правилах.

Не пропадай, договорились?

Всего доброго, Дуг».

Из другого угла кафе наконец донесся голос Бороды:

—      Все, закрываюсь, уходите.

Я подумал, о том, что даже при моем тотальном одиночестве мне совсем не хочется толкаться среди других экспонатов в какой-то квартире в Шестом округе, где наверняка упиваются сознанием собственной исключительности, и все-таки решил, хотя бы из уважения я записал предложенный им номер телефона.

—      Эй, вы не слышали?

—      Все, все, ухожу.

Я уже был в дверях, когда бармен бросил мне вдогонку:

—      Камаль был глупый человек.

—      В каком смысле? — спросил я.

—      Он сам себя подставил.

Эта фраза засела у меня в голове и никак не отпускала. В следующие несколько дней я старательно просматривал каждый номер «Паризьен» и «Фигаро», где тоже освещались местные парижские новости, в поисках новых сведений по интересующему меня делу. Ничего…

Спустя неделю я еще раз попробовал поговори барменом.

—      Теперь они думают, что это самоубийство, — сказал он. — Так говорят все вокруг.

—      Самоубийство? И как же он покончил с собой?

—      Перерезал горло.

—      Вы полагаете, что я должен в это поверить?

—      Говорю то, что слышал.

—      Значит, он шел себе по улице, вдруг перерезал себе горло, а потом зарылся на свалке?

—      Я повторяю только то, что мне сказали.

—      Кто сказал?

—      Это не важно. — Бармен скрылся в служебной каморке.

Почему я сразу не ушел тогда? Почему не сделал полный разворот и не исчез? Я мог бы вернуться в свою chaambre, в считанные минуты собрать вещи и осесть в каком-нибудь  другом квартале. Ведь в Париже было полно убогих лачуг в еще более убогих quartiers, где без труда можно найти прибежище и существовать, пока не кончатся деньги.

А что потом? Что?

Этот вопрос мучил меня, пока я сидел в маленьком баре на улице де Паради за кружкой pression, мечтая, чтобы барменша оказалась свободна. Внезапно я поймал себя на том, что изучаю изгиб ее бедер, ложбинку между грудями, просматривавшуюся в V-образном вырезе футболки… В тот вечер — впервые с тех пор, как Сьюзан вышвырнула меня, — я захотел секса. Не могу сказать, что все это время я не думал о сексе. Просто на меня так давила тяжесть сопряженных с ним несчастий, что сама мысль об интимной близости казалась путешествием в мир опасностей. Но либидо — особенно подогретое парой пива — брало свое. Пока я разглядывал барменшу, она поймала мой оценивающий взгляд и, улыбнувшись, еле заметно кивнула в сторону верзилы с татуировками (он стоял спиной к нам, вытаскивая из гриля croque monsieur).[71] Ее жест красноречиво говорил: я занята. Но улыбка, казалось, намекала на то, что она бы добавила: к сожалению. По крайней мере, мне хотелось верить в это. Точно так же, как и в то, что Камаль «сам себя подставил», потому что задолжал кому-то денег, или сорвал сделку по наркотикам, или же поживился в кассе кафе, а может, просто не так посмотрел на какую-то женщину. Или…

В голове у меня пронеслись с полдюжины других «или»… вместе с настойчивой мыслью: вспомни, что говорил Камаль, когда предложил тебе работу. «Это вас не касается». Хороший совет. Так что допивай свое пиво и проваливай. Скоро полночь. Пора на дежурство.

В ту ночь я раскрыл свой блокнот, и оттуда вывалился листок бумаги. Это был клочок с телефоном Лоррен Л’Эрбер. Я уставился на него и подумал: а что я теряю. В конце концов, это всего лишь вечеринка.

—      Это не вечеринка, — произнес высокомерный мужской голос, ответивший по телефону; говорил американец со слегка жеманными интонациями и явно заносчивыми манерами.

—      Это салон.

Спасибо за семантические тонкости, приятель.

—      А на этой неделе что-нибудь будет?

—      Comme d’habitude.[72]

—      Что ж, могу я зарезервировать место?

—      Если получится. Боюсь, список гостей очень, очень большой. Ваше имя, пожалуйста?

Я назвал себя.

—      Вы прибыли из…

—      В настоящее время я проживаю здесь, но вообще-то я из Огайо.

—      В Огайо еще живут люди?

—      Когда я уезжал оттуда, жили.

—      Каков род ваших занятий?

—      Я романист.

—      Публикуетесь в…

—      Пока не публикуюсь.

Мужчина издал глубокий вздох, словно говоря: о боже, еще один будущий писатель…

—      Вступительный взнос составляет двадцать евро, — услышал я. — Пожалуйста, приносите эту сумму в конверте, подписанном вашим именем. Запишите номер, чтобы открыть замок, и не теряйте, потому что мы не отвечаем по домофону после пяти вечера. Если вы потеряете код, войти не сможете. Приглашение действительно только для вас. Если вы придете не один, вас обоих выставят за дверь.

—      Я приду один.

—      Кстати, у нас запрет на курение. Мадам Л’Эрбер не выносит табачного дыма. Мы просим наших гостей приходить между семью и половиной восьмого вечера. Дресскод — элегантный. Помните: наш салон — это театр. Вопросы будут?

Да. Как вам нравится выражение «пошел в жопу»?

—      Продиктуйте, пожалуйста, адрес, — произнес я.

Мужчина назвал адрес. Я записал.

—      Будьте готовы к тому, чтобы эпатировать публику, — сказал он. — Тех, кто производит впечатление, приглашают прийти вновь. Ну а тех, кто не соответствует…

—      Я просто мастер эпатажа.

Он фальшиво рассмеялся. И произнес:

—      Что ж посмотрим.

9

Огромная офигенная квартира возле Пантеона…

Эти слова из письма Дуга вспомнились мне в тот воскресный вечер, когда я шел по бульвару Сен-Мишель в сторону Люксембургского сада. К предстоящему мероприятию я тщательно подобрал одежду: черная рубашка, черные брюки и черная кожаная куртка, прикупленная накануне в секонд-хэнде на Фобур Сен-Мартен. Вечер выдался холодным, и куртка не спасала от ветра. У меня оставалось пятнадцать минут в запасе, и я заглянул в соседнее кафе. Там, чтобы подбодрить себя, я заказал виски. Нет-нет, никакого односолодового или иного премиум-бренда — просто стандартный скотч. Вместе с заказом официант принес счет; перевернув его, я увидел цену, и мне стало дурно. Одиннадцать евро за глоток? Добро жаловать в Шестой округ…

Однако кафе было уютное, и я бы не отказался посидеть часок, смакуя виски и почитывая очередной роман Сименона, «Грязь на снегу», который только что приобрел. Но время близилось к пяти, и я поспешил в салон Лоррен Л’Эрбер, пытаясь не забивать себе голову подсчетами, сколько еды я мог бы купить на эти одиннадцать евро, что были заплачены за удовольствие.

Адрес звучал так: улица Суффло, дом номер 19. Tres baussmannien.[73] В Париже сохранилось немало архитектурных шедевров эпохи барона Османна.[74] Дом, который я искал, был из той же серии: большое помпезное здание этажей в шесть, со всеми необходимыми атрибутами барокко. Его месторасположение — на улице, спускающейся вниз от Пантеона, — и элегантное лобби красноречиво свидетельствовали о том, что этот immeuble haussmanien[75] олицетворяет собой великие буржуазные ценности. И это означало, что, еще не переступив порога дома Лоррен Л’Эрбер, я уже ощущал себя полным ничтожеством.

Тем не менее я набрал код замка. С характерным щелчком дверь открылась. В вестибюле имелось переговорное устройство. Подняв трубку, я нажал кнопку с именем хозяйки. Мне ответил все тот же американец, прощупывавший меня в телефонной беседе. В трубке были слышны голоса.

—      Ваше имя, пожалуйста… Votre пот, s’il vous plait.

Я назвал себя.

—      Секундочку, пожалуйста, ип instant… — И тут же: — Четвертый этаж, налево… quatrieme etage gauche…

Лифт оказался маленькой золоченой клеткой. До моих ушей стали долетать оживленные голоса. Я вышел из лифта, повернул налево и позвонил в дверь. Мне открыли. На пороге, словно часовой, возник низкорослый мужчина в черных слаксах и черной водолазке. У него были подстриженные бобриком волосы, в руках — стильная планшетка из нержавейки и дорогая авторучка.

—      Мсье Рикс?

Я кивнул.

—      Генри Монтгомери. Помощник мадам Л’Эрбер. Ваш конверт, пожалуйста.

Я полез в карман, достал конверт и передал ему. Он проверил, написано ли на нем, как положено, мое имя. Убедившись, что все оформлено правильно, он сказал:

—      Верхнюю одежду оставьте в первой комнате налево по коридору, еда и напитки dans la cuisine.[76] Но, раздевшись, вы должны вернуться сюда, чтобы я мог представить вас мадам. D ’accord?[77]

Я снова кивнул и проследовал по коридору в направлении, указанном Монтгомери.

Коридор оказался очень длинным, с высокими потолками. Стены были белыми. Большую часть стен занимал огромный абстрактный монохром из пяти пластин. Каждая пластина представляла собой оттенок зеленого, внешние были чуть светлее, а во внутренних цвет сгущался едва ли не до черноты. На первый взгляд это показалось мне имитацией Кляйна или Ротко, причем не слишком удачной. Но я решил, что еще не время высказывать вслух подобные умозаключения. Синдром Туретта[78] меня пока не охватил.

Я проследовал дальше по коридору, к первой двери, слегка приоткрытой. За дверью оказалась маленькая комната с двуспальной кроватью и стулом из единого куска формованного пластика; последний являл собой образчик мебельного авангарда, столь популярного в конце шестидесятых, но ныне это смотрелось как отголосок эры палеозоя. Над кроватью (как я предположил, это была гостевая комната) висела огромная картина с изображением обнаженной бесстыжей красавицы с развевающимися, как щупальца медузы, волосами и пестрым (психоделическим?) сплетением экзотической флоры и дикой фауны в гуще лобковых волос. Трудно представить, как можно уснуть под таким полотном. И все же эффектная кричащая палитра привлекла мое внимание. Должно быть, я задержался у картины (я бы назвал ее «Лето любви») чуть дольше отведенного времени, поскольку у меня за спиной прозвучал голос Монтгомери:

—      Мистер Рикс… Мадам ждет вас.

—      Извините, просто…

Я жестом показал на полотно.

—      Нравится? — спросил он.

—      О да, — солгал я. — Тем более что это символизирует определенную эпоху.

—      Знаете художника?

—      Питер Макс?

—      Ну, нет… Он был слишком коммерческим.

А этот  парень разве рисовал не на потребу публике?

—      Так кто же автор?

—      Тер де Клоп, biеп sur.[79]

—      О да, bien sur, — со знанием дела кивнул я.

—      И вам, должно быть, известно, что мадам была его музой…

—      Так это Лоррен Л’Эрбер? — спросил я, не скрыть своего изумления.

—      Да, это действительно она, — ответил Монтгомери.

Он сделал мне знак следовать за ним. Мы прошли обратно по коридору и свернули налево, в большую гостиную. В гостиной ничего нового для себя я не открыл: те же белые стены, высокие потолки и дурные образчики поп-арта. Разве что пространства побольше: размеры комнаты были тридцать на двадцать. В гостиной преобладал черный цвет — большинство гостей было в черном, и я, по крайней мере, не выделялся из толпы; вдоль стен были расставлены белые кожаные диваны, здесь же — несколько старомодных стульев из формованного пластика, на стенах — пара этюдов в стиле ню с мадам работы того же художника. Но Монтгомери вовремя увел меня в сторону от картин. Твердой рукой он взял меня за плечо и развернул кругом, подтолкнув к габаритной во всех отношениях даме. Ростом она была около шести футов, весом фунтов двести пятьдесят,[80] не меньше; мясистое лицо раскрашено в стиле театра кабуки — на фоне выбеленной кожи выделялись огромные красные губы. Шею украшало колье с золотыми знаками зодиака; все пальцы унизаны кольцами, каждое указывало на принадлежность хозяйки к оккультному движению «Новый век». Ее волосы — теперь уже серебристые — были заплетены в косу длиной во всю спину. Одета она была в кафтан, в руках — бокал шампанского.

Не убирая руку с моего плеча, Монтгомери наклонился и что-то прошептал мадам на ухо. Она разом оживилась:

—      Привет, Гарри!

У нее был густой южный акцент.

—      Мадам  Л’Эрбер…

—      Отныне  я для вас Лоррен. Ты вроде писатель?

—      Романист.

—      Возможно, я что-то читала из твоих романов?

—      Определенно нет.

—      Что ж, жизнь длинна, мой дорогой.

Бегло осмотрев гостиную, мадам остановила взгляд на парне лет сорока. Черный плисовый пиджак, черные джинсы, черная футболка, маленькая бородка, строгое лицо.

—      Эй, Чет, иди сюда, тебе будет с кем поговорить, — громко произнесла она.

Чет подошел, настороженно разглядывая меня.

—      Тебе надо познакомиться с Четом, — обратилась она ко мне, — этот парень тоже янки, преподает в Сорбонне. — А потом небрежно бросила Чету: — Гарри — что-то вроде писателя.

Хозяйка салона оставила нас наедине. Последовала неловкая пауза. Чет явно не собирался первым заводить разговор.

—      Какой предмет вы преподаете? — спросил я.

—      Лингвистический анализ. — Он явно ожидал моей реакции.

—      На французском?

—      На французском.

—      Впечатляет, — сказал я.

—      Я тоже так думаю. А вы что пишете?

—      Пытаюсь написать роман…

—      Понимаю… — Чет скучающе поглядывал по сторонам.

—      Надеюсь закончить черновой вариант к…

—      Это очень интересно. Было приятно побеседовать вами.

Навязанный мне собеседник ушел. Я остался чувствуя себя полным идиотом. Гарри — что-то вроде писателя. Удар ниже пояса… Все вокруг были увлечены разговорами и выглядели раскованными, интересными, успешными, чего нельзя было сказать обо мне. Решив, что срочно нужно выпить, я пошел на кухню. Там стоял длинный стол, на столе — дюжина упаковок с дешевым вином: красным и белым. Продуктовое «изобилие» было представлено тремя большими формами с подгоревшей лазаньей и десятком багетов, обезображенных беспорядочным ощипыванием. Низкопробное вино и весьма скромная закуска намекали на то, что хозяйка салона — при обдираловке в двадцать евро — явно не утруждала себя расходами. Все это не тянуло больше чем на четыре сотни. Даже если накинуть лишнюю сотню на обслугу (шведским столом заведовали две девушки; они же следил тем, чтобы использованные бумажные тарелки и пластиковые вилки вовремя оказывались в мусорном ведре), еженедельный расход составлял максимум пятьсот евро. Но, как мне показалось, гостей в квартире набралось больше сотни, и каждый заплатил вступительный взнос. Достаточно было нехитрой арифметики, чтобы подсчитать, что за сегодняшний вечер мадам получила чистую прибыль в полторы тысячи евро. Если предположить, за год она проводит сорок таких «вечеринок»… Шестьдесят штук, совсем не хило… Так что пусть Монтгомери заткнется со своим «блистать и эпатировать», иначе больше не позовут. Бизнес есть бизнес — позовут, и еще как.

В салоне были свои завсегдатаи. Чет — один из них. Так же как и парень по имени Клод. Миниатюрный, в черном костюме с узкими лацканами и темных очках, черты печального лица слегка заострены, он был точной копией гангстера из фильмов Жан-Пьера Мелбвиля эпохи пятидесятых.

—      Чем вы занимаетесь? — спросил он меня по-английски.

—      Простите, я говорю по-французски.

—      Лоррен предпочитает, чтобы в ее салоне говорили на английском.

—      Но ведь мы в Париже…

—      Нет, monsieur. Мы в Madame’s Paris. И здесь мы все говорим по-английски.

—      Серьезно?

—      Абсолютно. Мадам недостаточно хорошо владеет французским. Ее словарного запаса хватает на то, чтобы заказать обед в ресторане или накричать на марокканскую femme de menage,[81] если зеркало на туалетном столике окажется не слишком чистым. А в остальном… rien.[82]

—      Но ведь она здесь живет уже…

—      Тридцать лет.

—      Это невероятно!

—      В Париже полно англофонов, которые даже не потрудились выучить язык. И Париж принимает их — потому что Париж толерантный город.

—      Если только ты белый.

Клод посмотрел на меня как на сумасшедшего.

—      Почему вам в голову приходят подобные мысли. Этот салон… такое замечательное место, настоящий souk des idees.[83]

—      А какими idees торгуете вы, Клод?

—      Я ничем не торгую. Я всего лишь педагог. Частные уроки французского. Очень разумные расценки. И прихожу на дом. — Он протянул мне свою визитку. — Если вы хотите усовершенствовать свой французский…

—      Но зачем мне совершенствовать свой французский, если я могу прийти сюда и говорить с вами по-английски?

Он натянуто улыбнулся.

—      Очень остроумно, monsieur. А вы чем занимаетесь.

Я сказал. Он закатил глаза и жестом обвел толпу перед нами.

—      Здесь каждый писатель. И каждый говорит о книге, которую пытается написать… — С этими словами он ушел.

Клод оказался прав. Я встретил по крайней мере еще четырех писателей. Один из них — разбитной парень из Чикаго (впрочем, мне еще ни разу не попадались сдержанные и скромные чикагцы). На вид ему было лет сорок; из разговора я узнал, что он преподает «основы деятельности средств массовой информации» в Северо-Западном университете и только что опубликовал свой первый роман в каком-то ретроградском издательстве (по его словам, дебютный опус был упомянут в книжном обозрении «Нью-Йорк таймс бук ревью»); в Париж парень приехал на год как стипендиат. Рассказав о своих творческих успехах, чикагец пустился в пространный монолог о том, что в «предстоящее десятилетие» нас всех признают новым «потерянным поколением», бежавшим от «гнетущего конформизма президентства Буша», бла-бла-бла…. на что я смог лишь произнести убитым голосом.

—      Да мы безнадежно потерянное поколение.

—      Это сарказм? — спросил он.

—      С чего вы взяли?

Вместо ответа он удалился.

Я предпочел налечь на выпивку. На кухне рука потянулась к бокалу с красным вином. Вкус у вина был грубоватый, но это не помешало мне осушить три бокала в ускоренном темпе. Для моего желудка это было испытанием, — что, собственно, ждать от уксуса? — зато я приобрел хмельной кураж, столь необходимый для продолжения «светской беседы». Теперь объектом моего внимания стали женщины — разумеется, не чересчур устрашающей внешности. Так, я разговорился с Джеки, разведенной из Сакраменто («Это сущая дыра, но мне удалось отсудить у Говарда, моего бывшего мужа, ранчо в шесть тысяч фунтов, к тому же у меня там маленькая пиар-компания, работающая на Законодательное собрание штата, и озеро Тахл неподалеку, а о салоне Лоррен я прочла в путеводителе:   “Место, где каждый воскресный вечер собирается парижская богема…“; а вы, кажется, писатель… кто вас издает?… о да… о да…»). Потом была беседа с Элисон, экономическим обозревателем «Рейтер», крупной, игривой англичанкой, которая поведала мне, что ненавидит свою работу, но обожает жить в Париже («Потому что это не вонючий Бирмингем, где я выросла»), хотя и чувствует себя во Франции «очень одиноко». Элисон посещала салон почти каждую неделю и даже с кем-то сдружилась, но так и не нашла того «особого друга», которого искала.

—      Это все потому, что я чересчур собственница, — сказала она.

—      Вы так считаете?

—      Так сказал мой последний бойфренд. Я никому не даю свободы.

—      И он был прав?

—      Его жена уж точно так думала. Когда он не женился на мне — хотя дважды обещал, что оставит ее ради меня, — я прождала его весь уик-энд у его дома на Пасси. Он так и не вышел, и тогда я кирпичом разбила лобовое стекло его «мерседеса».

—      Пожалуй, чересчур экстремально.

—      Все мужчины так говорят. Потому что, как и он, они трусы… и говнюки.

—      Рад был познакомиться, — сказал я и попятился.

—      Правильно, бегите прочь, как и положено трусу с пенисом.

После четвертого бокала мне отчаянно захотелось пятого, но я боялся встретить на кухне сумасшедшую мужененавистницу из Британии. В гостиной было шумно, градус заметно повысился. Собравшиеся были увлечены разговорами, неестественно оживленными. Но меня все сильнее охватывало отчаяние — от этой фальшивой обстановки, от деревенского визга мадам, перекрывающего гул толпы, и от собственной неуклюжести, которая становилась все заметнее. Я уже ненавидел себя за то, что пришел сюда.

Почувствовав подступающую дурноту, я протиснулся сквозь толпу на балкон. Балкон был длинным и узким. Поставив бокал на перила, я глубоко вдохнул. Легче, однако, не стало — холодный ночной воздух лишь усилил головокружение. Часы показывали восемь с четвертью. Промелькнула шальная мысль: может, рвануть на сеанс в «Аккатон» или какой-нибудь другой кинотеатр, тем более что по соседству их было немало? Но даже если фильм закончится в половине двенадцатого, можно опоздать на работу. А мне меньше всего хотелось опоздать — вдруг именно в эту лунную ночь к мсье Монду явится ранний посетитель, и неведомому мне боссу настучат, что я пренебрег своими обязанностями… Если меня выгонят, придется начинать все сначала, и черт… какой вид на Пантеон открывается отсюда.

—      Уверена, вы сейчас думаете: «Я заслуживаю такую квартиру, как эта».

Голос застал меня врасплох. Это был женский голос — низкий, с хрипотцой, и доносился он из дальнего угла балкона. Я обернулся, но обладательницу голоса не увидел — лишь красный огонек зажженной сигареты, смутно обозначающий силуэт.

—      Вы не можете знать, о чем я думаю.

—      Верно, но могу предположить, — продолжила  незнакомка на французском. — Судя по тому, как вы весь вечер маетесь, совершенно очевидно, что вам здесь неуютно.

—      Вы наблюдали за мной весь вечер?

—      Не обольщайтесь. Просто иногда вы попадались мне на глаза, и вид у вас был несчастный. Потерявшийся мальчик, безуспешно пытающийся завязать беседу с женщинами. Потом он ищет спасения на балконе, любуется Пантеоном и мечтает, мечтает…

—      Что ж, спасибо за попытку создать мой психологический портрет, но, с вашего позволения, я, пожалуй откланяюсь.

—      Вы всегда так бурно реагируете на невинное подшучивание?

Я уже сделал шаг в сторону двери, но решил ответить:

—      Подшучивание со стороны совершенно незнакомого человека мне непривычно.

—      Думаю, вся проблема в том, что вы с трудом понимаете шутки со стороны женщин.

—      Большое спасибо за очередную пощечину.

—      Вот видите, я угадала. Всего несколько реплик, и вы тут же ощетинились.

—      Возможно, потому, что я не любитель подобных игр.

—      А кто здесь играет?

—      Вы.

—      Это что-то новое, а я-то думала, что всего лишь поддразниваю вас… флиртую, если вам так больше нравится.

—      У вас своеобразные представления о флирте.

—      Вот как? Ну а что для вас флирт? Попытки завязать умный разговор с чудовищем вроде Элисон?

—      «Чудовище» — явное преувеличение.

—      Умоляю, только не говорите, что готовы защищать ее после того, как она вас опустила…

—      Она этого не делала.

—      Ну, значит, мне показалось. «Трус с пенисом» — моему, это не слишком повышает самооценку.

—      Откуда вы знаете, что она так сказала?

—      Я была на кухне в это время.

—      Я вас не видел.

—      Вы были так увлечены беседой с этой психопаткой, что даже не заметили меня.

—      И вы слышали все, о чем мы говорили?

—      Именно.

—      А разве вам мама не говорила, что неприлично подслушивать чужие разговоры?

—      Нет, не говорила.

—      Прошу прощения, — неожиданно сказал я.

—      Я кажется сморозил глупость.

—      Вы всегда так самокритичны?

—      Думаю, да.

—      Это потому… позвольте, я угадаю… вы пережили страшную катастрофу и с тех пор сомневаетесь в себе?

Молчание. Я вцепился в перила и, больно закусив губу, подумал: почему, черт возьми, любой может прочитать меня как открытую книгу?

—      Простите, должно быть, я что-то не то сказала… — донеслось до меня.

—      Нет… вы попали… прямо в яблочко.

Сигарета полыхнула в последний раз и упала на пол. Незнакомка вышла из тени и приблизилась ко мне. В лунном свете  я наконец смог разглядеть ее. Это была женщина явно перешагнувшая порог среднего возраста, но все еще bien conserve.[84] Среднего роста, с густыми каштановыми волосами, облагороженными хорошей стрижкой. Изящная талия, бедра с намеком на полноту. Когда свет скользнул по ее лицу, я заметил зарубцевавшийся шрам на ее шее… наследие какой-то хирургической операции, в этом не было сомнений. Двадцать лет назад мужчины назвали бы ее сногсшибательной, а не просто красивой. Но она до сих пор была хороша. Ее кожа, хотя и гладкая, была подернута сеточкой морщин вокруг глаз. Но это не уменьшало ее привлекательность,  скорее усиливало ее.

—      Вы много пили, — сказала она.

—      Надо же, вы, оказывается, tres perspicace.[85]

—      Нет, просто я всегда вижу, когда мужнина пьян.

—      Хотите письменного признания?

—      Знаете, это не преступление. По правде говоря, я одобряю, когда мужчина пьет. Особенно если он это делает, чтобы заглушить боль прошлого.

—      Алкоголь не заглушает боль. Он просто вырубит память… до следующего утра Ничего не забывается. Ничего.

—      Ну, это какой-то манихейский взгляд на мир.

—      Нет, это просто манихейский взгляд на самого себя.

—      Вы не слишком-то довольны собой, не так ли?

—      Кто вы, черт возьми?

Она игриво улыбнулась, в ее глазах зажглись озорные искорки. И мне вдруг захотелось переспать с ней.

—      Кто я? Я — женщина, которая в настоящий момент стоит на балконе в Шестом arrondissement,[86] смотрит на Пантеон и беседует с американцем, явно запутавшимся в жизни.

—      Могу я поцеловать подол вашей shmatte,[87] доктор Фрейд?

Она снова закурила и произнесла:

—      Shmatte. Это иудейское слово. Вы еврей?

—      Моя мама была еврейкой.

—      Ну значит, и вы еврей. Мать является носителем веры и передает ее…

—      Как триппер.

—      А другая ваша половина? — спросила она.

—      Унылый среднезападный конгрегационалист.

—      Так вы считаете своего отца скучным человеком?

—      Вы задаете много вопросов.

—      Кажется, вы не прочь на них ответить.

—      Я не люблю говорить о себе.

—      Все американцы любят говорить о себе. Так они самоутверждаются.

—      Какая оригинальная мысль.

—      Я рада, что вы так думаете.

—      А теперь, с вашего позволения, угадаю я: вы профессор семиотики из Сорбонны и защитили докторскую диссертацию по символическим нюансам американской культурной жизни…

—      Нет, — сказала она, — но я уверена в том, что ваша докторская диссертация была бы близка к этой теме.

—      Вам известно, что я преподаватель?

—      Нет, просто догадка. И ваша область…

—      Кинематограф. Была. Я больше не преподаю.

—      Вы потеряли работу?

—      Мы раньше не встречались? Или у вас имеется досье на меня?

Улыбка.

—      «Нет» на оба ваши вопроса. Я просто несу всякую чушь, как говорят в вашей стране.

—      А каким словом обозначается «чушь» в вашей стране?

—      Двумя словами: buta beszed.

—      Вы из Восточной Европы?

—      Браво. Венгерка.

—      Но ваш французский… он безупречен.

—      Если вы не родились французом, ваш французский никогда не будет безупречным. Но после пятидесяти лет в Париже он становится вполне сносным.

—      Пятьдесят лет? Должно быть, вас привезли сюда младенцем.

—      Лесть всегда приятна… и всегда очевидна. Мне было семь лет, когда я приехала сюда в 1957 году… Ну вот, теперь я выдала вам жизненно важную информацию: свой возраст.

—      Вы выглядите потрясающе для своих лет.

—      Теперь мы перешли от легкой лести к абсурдной.

—      У вас с этим проблемы? — спросил я.

Она коснулась моей руки двумя пальцами.

—      Ни в коем случае.

—      У вас есть имя?

—      Есть.

—      И…

—      Маргит, — произнесла она, отделяя один слог от другого.

—      А фамилия?

—      Кадар.

—      Маргит Кадар, — с трудом выговорил я. — Кажется, был какой-то венгерский вождь по фамилии Кадар?

—      Да, — кивнула она, — коммунистическая марионетка, которую поставили Советы, чтобы контролировать нас. Мы с ним не родственники.

—      Выходит, Кадар — довольно распространенная фамилия в Венгрии?

—      Я бы так не сказала. А у вас есть имя?

—      Вы пытаетесь сменить тему.

—      Ко мне мы еще вернемся. Но только после того, как я узнаю ваше имя.

Я назвал себя и добавил:

—      Только первая буква в имени Гарри не проглатывается, как это делают французы.

—      Значит, вам не нравится, когда вас называют Арри? Но вы тоже говорите на очень приличном французском.

—      Приличном, потому что я американец… а всех американцев считают невежественными и не обучаемыми.

—      Абсолютно белое, как и абсолютно черное, кажется дефектом зрения…

—      Джордж Оруэлл?

—      Браво. Он был очень популярным писателем в Венгрии, мистер Оруэлл.

—      Вы имеете в виду, в годы коммунистического режима?

—      Да, именно это я и имею в виду.

—      Но, если вы уехали в пятьдесят седьмом, то, должно быть, избежали всей этой сталинской мути.

—      Не совсем, — сказала она, глубоко затягиваясь сигаретой.

—      Что вы хотите этим сказать?

—      Только то, что сказала: не совсем.

Тон моей собеседницы был спокойным, но достаточно твердым — намек на то, что ей не хотелось развивать эту тему. Поэтому я не стал настаивать и предложил другую:

—      Единственный венгерский анекдот, который я знаю, принадлежит Билли Уайлдеру. Он сказал: «Во всем мире только венгр способен зайти следом за вами в дверь-вертушку и выйти первым».

—      Вы действительно специализируетесь в кинематографе.

—      Это было раньше.

—      Хорошо, дайте-ка угадать… Вы пытаетесь стать романистом… как половина присутствующих в этом… театре абсурда.

—      Да, я потенциальный писатель.

—      Потенциальный? Почему вы себя так называете?

—      Потому что я еще ничего не опубликовал.

—      Вы пишете почти каждый день?

—      Каждый день.

—      Значит, вы писатель. Потому что пишете. Действительно пишете. Вот в чем разница между настоящим художником и позером.

Я благодарно коснулся ее руки:

—      Спасибо за эти слова.

Она пожала плечами.

—      А вы? Чем занимаетесь вы? — осмелился спросить я.

—      Я переводчик.

—      С французского на венгерский?

—      Да, и с венгерского на французский.

—      Работы много?

—      Работаю. В семидесятых и восьмидесятых был завал, французы гонялись за современными венгерскими авторами… Да, понимаю, это звучит комично… но одно из немногих качеств, за которые я всегда уважала французов, это их любознательность в культуре.

—      Одно из немногих?

—      Именно это я и сказала.

—      Выходит, вам здесь не нравится.

—      А вот этого я не говорила. Я просто сказала…

—      Я помню, что вы сказали. Но в ваших словах намек на глубокую антипатию к этому месту.

—      Это не антипатия, двойственное отношение. В конце концов, что плохого в том, что испытываешь двойственное отношение к стране, работе, супругу, даже к лучшему другу?

—      Вы замужем?

—      А вот теперь, Гарри, хорошенько подумайте. Будь я замужем, стала бы я убивать время в этом салоне?

—      Ну, если вы несчастливы в браке…

—      Я бы просто завела любовника.

—      У вас есть любовник?

—      Могла бы иметь… если бы попался достойный.

Я почувствовал, что напрягся. Встретив ее улыбку, я снова коснулся ее руки. Она тотчас отстранилась.

—      С чего ты взял, что речь о тебе?

—      Чистое самомнение.

—      Прекрасный ответ, — сказала она и сама взяла меня за руку.

—      Так у вас действительно нет мужа?

—      Зачем тебе это знать?

—      Праздное любопытство.

—      У меня был муж.

—      И что случилось?

—      Это долгая история.

—      Дети?

—      Была дочь.

—      Понимаю.

—      Нет, — сказала она. — Не понимаешь. Такого никто никогда не поймет.

Молчание.

—      Извините, — сказал я. — Я не могу себе предстать, каково это…

Маргит прижала палец к моим губам. Я поцеловал его. Несколько раз. Но когда мои губы скользнули вниз по руке, она прошептала:

—      Не сейчас, не сейчас…

—      Хорошо, — прошептал я в ответ.

—      Так когда твоя жена развелась с тобой?

—      Хороший вопрос, чтобы испортить настроение…

—      Ты же спрашивал, есть ли у меня муж, дети. Думаю, это дает мне право спросить тебя…

—      Она ушла от меня несколько месяцев назад. Развод в стадии оформления.

—      И сколько у тебя детей?

—      Как вы догадались, что у меня есть дети?

—      По тому, как ты смотрел на меня, когда узнал, что я потеряла дочь. Я сразу поняла, что ты отец.

—      Вы так и не оправились после этого? — спросил я.

—      Нет, — прошептала она, потом повернулась и потянула меня к себе. Мое колено оказалось между ее ног, пока она расстегивала мне рубашку, я сжимал ее ягодицы. Мы отступили к стене. Ее рука скользнула в мой пах, я почувствовал, что напряженный пенис  про застежку молнии. Но… на этом все закончилось. Стоило мне задрать ей платье, как она вдруг отстранилась:

—      Не здесь…

—      Тогда где?

—      Я живу недалеко отсюда… Но не сегодня.

—      Только не говори, что у тебя сегодня другое свидание.

—      Просто есть дела.

Я взглянул на часы. Половина десятого.

—      Я сегодня тоже не смогу. В полночь мне надо на работу.

—      Что у тебя за работа?

—      Я ночной сторож.

—      Понятно, — сказала она и полезла в сумочку за очередной сигаретой.

—      Просто нужно оплачивать кое-какие счета.

—      Ну, я и не думала, что ты работаешь ради интеллектуальной стимуляции. Так что ты сторожишь?

—      Меховой склад, — соврал я, зная, что за углом моего дома, на Фобур-Пуассоньер, как раз есть такой.

—      Как тебе удалось занять столь необычный пост?

—      Это долгая история.

—      Это понятно, — сказала она, прикуривая сигарету от маленькой старомодной зажигалки. — Где ты живешь?

—      Какой-нибудь чердак на канале Сен-Мартен?

—      Если я работаю ночным сторожем…

—      Ты охраняешь меховой склад, тогда это должно быть в районе улицы де Птит Экюри.

—      Эта улица идет параллельно моей.

—      Улица де Паради?

—      Я поражен…

—      После сорока пяти лет постоянного проживания в городе не просто узнаешь его… ты видишь его насквозь.

—      Или он видит тебя насквозь?

—      Точно. У тебя есть ligne fixe?[88]

—      Нет.

—      Значит, ты живешь в chambre de bonne?

—      Ты быстро все улавливаешь…

—      Если у тебя нет ligne fixe, значит, с тобой трудно связаться. Но сегодня у всех есть portable.[89]

—      Кроме меня.

—      И меня.

—      Ты, случайно, не из луддитов?

—      Просто не вижу необходимости круглосуточно находиться на связи. Но если ты захочешь найти меня…

Она полезла в сумочку, достала визитку и вручила мне.

Я прочел:

Маргит Кадар

Переводчица

13, улица Линне

75005 Париж

01.43.44.55.21

—      По утрам лучше не звонить, — сказала она. — Я сплю часов до трех. А вот после пяти вечера — самое оно. Я, как и ты, приступаю к работе в полночь.

—      Самое плодотворное время для тех, кто пишет, n’est-ce pas?[90]

—      Ты пишешь, я перевожу. Знаешь, как говорят про перевод: это преобразование утренних слов в слова вечерние.

—      Я позвоню, — сказал я.

—      Буду ждать.

—      Я подался вперед, чтобы снова поцеловать ее. Но она жестом остановила меня:

—      A bientot…[91]

—      A bientot.

—      Маргит повернулась и прошла в гостиную, а я еще долго стоял на балконе, не замечая ни ночной сырости, ни пронизывающего ветра, все еще под впечатлением от ошеломляющей встречи. Я пытался вспомнить, было ли в моей жизни такое, чтобы через несколько минут после знакомства с женщиной мы бы сплелись с ней в страстных объятиях. Если быть честным, такое случилось со мной впервые. До секса дело всегда доходило лишь спустя пару дней, а то и больше. Я был не из тех, кто готов броситься в омут с головой. Слишком осторожный, слишком бдительный. До тех пор пока…

Нет, только не надо об этом. Не сейчас. Тем более после того, что произошло…

На балконе вдруг возник Монтгомери.

—      Прячетесь здесь?

—      Точно.

—      Видите ли, мы любим, чтобы наши гости общались.

—      Я здесь как раз беседовал с одной дамой, — сказал я, виня себя за то, что начинаю оправдываться. — Она только что ушла.

—      Я не заметил, чтобы кто-то выходил.

—      Вы следите за каждым углом?

—      Совершенно верно. Вернетесь в гостиную?

—      Я должен идти.

—      Так рано?

—      Именно.

Он заметил визитную карточку в моей руке..

—      С кем-то познакомились? — последовал вопрос.

Я тотчас спрятал визитку Маргит в карман рубашки.

—      Может быть.

—      Вы должны попрощаться с мадам перед уходом.

Это была не просьба, а директива, которую следовало выполнять.

—      Проводите меня.

Мадам стояла перед одним из своих портретов из серии ню — на нем из ее вагины произрастали оруженосные руки, опять-таки в обрамлении райской флоры и фауны. Это было полное безумие. Она держала пустой бокал и выглядела совершенно пьяной… во всяком случае, беседовать с ней мне совсем не хотелось.

—      Мистер Рикс покидает нас, — сказал Монтгомери.

—      Mais la nuit пе fait que commencer,[92] — сказала она и захихикала.

—      Я по ночам пишу, так что…

—      Преданность искусству. Это восхитительно, не правда ли, Монтгомери?

—      Восхитительно, — безучастно кивнул он.

—      Что ж, милый, надеюсь, ты отлично провел время.

—      Да, замечательно, — ответил я.

—      И помни: если тебе захочется провести время в компании воскресным вечером, мы всегда здесь.

—      Я запомню.

—      Мне не терпится прочитать эту твою книгу…

—      Мне тоже.

—      Монти, он так остроумен! Мы должны снова пригласить его.

—      Да, должны.

—      Дорогой, — сказала она, притягивая меня к себе. — Хочу сказать, ты настоящий сердцеед, совершенный dragueut.[93]

—      Вы преувеличиваете мои способности.

—      О, умоляю. Твой образ одинокого ранимого художника может сразить женщину наповал.

—      Пока она говорила, я чувствовал, как ее мясистые пальцы вплетаются в мои.

—      Ты одинок, милый?

Я осторожно высвободил руку. И сказал:

—      Еще раз спасибо за очень интересный вечер.

—      Ты кого-то подцепил, не так ли? — спросила она, и в голосе прозвучала горечь.

Я подумал про визитку, что лежала в нагрудном кармане.

—      Да, — ответил я. — Думаю, что да.

10

В ту ночь я сидел перед монитором и пытался сосредоточиться, но в голове все прокручивалась сцена на балконе. Перед глазами стояло лицо Маргит. После наших объятий прошло уже шесть часов, но я до сих пор чувствовал ее мускусный запах, пропитавший мою одежду. В ушах звучал ее низкий хрипловатый голос, во рту ощущался вкус ее губ…

Я то и дело доставал ее визитку и подолгу смотрел на  нее…

Я переписал ее телефонный номер в свою записную книжку, а заодно и в блокнот, лежащий на рабочем столе на случай, если визитки вдруг не окажется под рукой.

Я с трудом пытался вымучить свою новую норму — тысячу слов….

Безуспешно. Я был в сильном смятении, я был слишком рассеян…

Время тянулось медленно. Мне отчаянно хотелось уйти из этой комнаты пораньше, побродить по улицам, попытаться прийти в себя. Но если я оставлю свой пост…

Бла-бла-бла. Зачем повторять и без того известные доводы? Я прекрасно знал, что буду играть роль примерного работника и досижу до шести утра. А потом…

А потом позвоню ей и скажу, что не в силах дождаться пяти часов, что я должен увидеть ее немедленно. И примчусь на такси к дому номер 13 по улице Линне, и…

Безнадежно испорчу этот роман, погублю его в зародыше.

Немного холодка и отстраненности, вот что здесь требуется, mon pоte.[94]

Так что пробудившись как всегда в два пополудни, я сходил за зарплатой, съел стейк фри в маленьком кафе возле Восточного вокзала, потом позволил себе предвечернюю прогулку вдоль канала Сен-Мартен и к половине десятого успел на «Неверную жену» Шаброля в кинотеатре «Брейди» (там шел мини-фестиваль его фильмов). Из кино на работу я отправился пешком, по дороге размышляя о сложностях моральных подтекстов Шаброля. История была стара как мир: муж узнает о неверности жены. Взбешенный, он убивает ее любовника, а потом…

Шаброль предлагает зрителю очень неожиданный и эффектный ход. Обнаружив, что муж убил ее amant,[95] жена не впадает в истерику и не выступает в роли обличительницы. Она даже не сдает мужа полиции. Вместо этого супруги становятся сообщниками в преступлении — чем не подтверждение того, что в любых интимных отношениях (особенно тех, что длятся долгие годы) партнеры всегда сообщники. Как только пересечена граница сексуальности, мы в каком-то смысле вверяем свою судьбу провидению. Можно дистанцироваться, убеждать себя в том, что человек, с которым ты спишь, рационален и мыслит такими же категориями, как и ты… а потом заново открываешь для себя один из трюизмов нашей жизни: чужая душа — потемки.

Но как же отчаянно мне хотелось пересечь эту границу с Маргит.

И все-таки… дисциплина, прежде всего дисциплина.

Поэтому я позвонил ей лишь на следующий день из телефона-автомата на улице дез Эколь.

Я вставил в таксофон карточку «Франс Телеком». Набрал номер. Один гудок, два, три, четыре… о, черт, ее нет дома… пять, шесть…

—      Алло?

Голос у нее был заспанный.

—      Маргит, это я… Гарри.

—      Я так и поняла.

—      Я разбудил тебя?

—      Я просто… дремала.

—      Я могу перезвонить, если…

—      Ни к чему такая забота. Я ожидала, что ты позвонишь именно сейчас… точно так же, как не ждала твоего звонка вчера.

—      Как ты это вычислила?

—      Просто знала, что, хотя тебе и не терпится увидеть меня, ты не захочешь казаться слишком настойчивым, поэтому выждешь день-другой. Но не больше, потому иначе это означало бы отсутствие интереса. То, что ты позвонил ровно в пять… особенно после того, как я просила не беспокоить меня раньше…

—      Говорит о том, насколько предсказуемы мужчины?

—      Заметьте, monsieur, не я это сказала…

—      Так ты хочешь увидеть меня или нет? — спросил я.

—      Американская прямолинейность. J’adore…[96]

—      Я задал вопрос.

—      Где ты сейчас находишься?

—      Около Жюссьё.

—      Моя станция metro. Какое совпадение. Дай мне полчаса. У тебя есть мой адрес?

—      Есть.

—      Запомни код: S877B. Вторая лестница, третий этаж, направо. А plus tard.[97]

Ее дом находился в трех минутах ходьбы от станции metro Жюссьё. В сгущающихся мартовских сумерках квартал предстал передо мной смешением архитектурных стилей: старинные жилые дома соседствовали с грубыми бетонными образчиками брутализма шестидесятых (в последних размещались отделения Парижского университета). При всем моем опыте праздного шатания мне еще не доводилось забредать сюда (я всегда останавливался у кинотеатра «Гранд Аксьон» на улице дез Эколь, а потом сворачивал налево, к реке). Тем более интригующей оказалась возможность заглянуть в Ботанический сад. Для меня было полной неожиданностью увидеть такое огромное и sauvage[98] зеленое пространство в самом сердце Пятого arrondissement. Я зашел в сад по тропинке среди экзотической флоры; тропинка привела меня к лужайке, слегка заросшей, с каменной постройкой посередине. Будь я кинорежиссером, озабоченным поисками натуры для современной урбанистической версии фильма «Сон в летнюю ночь», эта площадка подошла бы идеально. Здесь даже был небольшой холм — к нему вела извилистая тропинка, — и, взобравшись на него, я открыл для себя потрясающий вид: крыши, каминные трубы и мансардные окна. Ничего монументального, но в свете заходящего солнца картинка приобретала монохроматическую прелесть: спокойный урбанистический пейзаж, скрытый от всеобщего обозрения. Крыши всегда романтичны — и не только потому, что они, образно говоря, соседствуют с небом. Встаньте на крышу, и вас тотчас посетят мысли о безграничных возможностях жизни и… вездесущей угрозе уничтожения. Глядя в небо, думаешь: все возможно. в следующую минуту: я ничтожен. А потом подходишь к краю, смотришь вниз и говоришь себе: всего два и моя жизнь будет кончена. Но разве это катастрофа?

Не удивительно, что романтики так благоговеют перед самоубийством. Вероятно, они видят в нем жест отчаяния, порожденный безнадежностью жизни, прощальный творческий всплеск: трагический финал с собственным участием.

Но к чему эти мрачные мысли, когда перспектива  секса  всего в десяти минутах ходьбы? Ах да, секс: великое противоядие, лекарство от любого отчаяния…

Я спустился с холма, вышел из сада, пересек улицу и на углу обнаружил магазинчик, где торговали всякой снедью, — в том числе и шампанским. Араб-продавец сообщил, что у него как раз охлаждается одна бутылка. Я купил ее. Когда я спросил, продает ли он презервативы, парень отвел глаза в сторону:

—      На другом углу есть автомат.

Туда я и направился. Опустил в автомат монетку в два евро, открыл металлический ящик и достал упаковку из трех презервативов. До пяти оставалось две минуты.

Дом номер 13 по улице Линне оказался ничем не примечательным зданием — начало XIX века, широкие окна, массивная офисная черная дверь. В левом крыле располагалась шашлычная, с другого угла — вполне приличный с виду итальянский ресторан. Подойдя к двери, я заглянул в свою записную книжку и набрал необходимую комбинацию. Щелкнул замок. Я толкнул дверь, и меня охватило волнение.

Внутренний дворик дома номер 13 отличался от всех других парижских дворов, где мне доводилось бывать, здесь было светло, прохладно и зелено. Выложенный камнем, он выглядел чистым и ухоженным. Никакого белья, свисающего с балконов, — только ящики с цветами и шпалеры, увитые плющом. Из открытых окон не гремела дикая музыка — царила истинно буржуазная тишина. У входа в первый подъезд я увидел целую коллекцию табличек:

Мсье Клод Триффо

Психолог

2-й этаж, налево

Мадам Б. Семлер

Эксперт-бухгалтер

1-й этаж, направо

Мсье Франсуа Марешаль

Кинезитерапевт

1-й этаж, налево

Меня позабавило, что бухгалтер — человек, профессионально занимающийся финансовой составляющей жизни (в том числе и стрессовым бизнесом уплаты налогов), — работает по соседству с доктором, который насколько я понял, лечит расшатанные нервы, растянутые мышцы и другие физические проявления жизненных неурядиц.

Второй подъезд находился в глубине двора. Здесь не было табличек, лишь список квартир. Я поискал г. Маргит Кадар, но не увидел имени. Это меня насторожило. Может, я ошибся дверью? Но нет, адрес был верным, поскольку замок сработал. Почему же нет имени?

Я преодолел три лестничных марша. В отличие от моего аварийного дома, стены здесь сияли чистотой, на ступеньках из полированного дерева лежала ковровая дорожка.

На третьем этаже было всего две двери. У той, что слева, я заметил маленькую именную табличку: Лизер. Справа никакой таблички не оказалось. Я нажал кнопку звонка, чувствуя, как потеют ладони. Если откроет какая-нибудь полоумная старуха, прикинусь тупым американцем принесу свои извинения и поспешно ретируюсь…

Но на пороге стояла Маргит.

На ней была черная водолазка, плотно облегающая фигуру и выгодно подчеркивающая пышные груди. Широкая крестьянская юбка из легкого материала наподобие муслина смотрелась очень женственно, очень стильно. Даже резкий свет ламп на лестничной площадке не мог перебить лучистое сияние ее лица… хотя в главах сквозила грусть, и я понимал почему.

Маргит встретила меня легкой улыбкой:

—      Я забыла предупредить, что у меня нет именной таблички.

—      Да, я пережил неприятный момент, когда подумал…

Она подалась вперед и коснулась губами моих губ.

—      Ты неправильно подумал.

Моя рука легла ей на спину, но она мягко высвободилась и сказала:

—      Всему свое время, monsieur. И только после того, как мы избавимся от твоей нервозности.

—      Неужели так заметно?

—      Manifestement.[99]

Я проследовал за ней. Дверь за мной закрылась. Квартира была из двух комнат, довольно просторных. Первая комната была спальней — с простой двуспальной кроватью в центре. В углу ванная, с душем и умывальником. Мы не стали здесь задерживаться, а прошли дальше, мимо двери (как я предположил, туалета), в большую гостиную. У стены была оборудована кухня — вся техника из середины семидесятых. В гостиной стоял большой диван, накрытый темно-красной велюровой накидкой и тахта с пестрой бордовой обивкой, между ними — почтенное шоколадно-коричневое кожаное кресло. Дальний угол гостиной занимали два высоких окна от пола до потолка. Они выходили во внутренний дворик, и в них заглядывало предвечернее солнце. Справа от окон расположился красивый старинный письменный стол с убирающейся крышкой, на нем — одна из тех знаменитых ярко-красных пишущих машинок «Оливетти», столь популярных лет тридцать назад. Все стены были заняты книжными полками на которых теснились книги на венгерском и французском, хотя я успел заметить и несколько романов на английском — Хемингуэй, Грин и Дос Пассос. Три полки занимала богатая коллекция пластинок — в основном классика, но довольно разнообразная по стилям и эпохам. Музыкальный вкус хозяйки — Таллис, Скарлатти, Шуберт, Брюкнер, Берг — выдавал в ней истинную католичку. Компакт-дисков не было… из аппаратуры только проигрыватель и усилитель. Не было и телевизора, лишь древний коротковолновый радиоприемник «Телефункен». И много пожелтевших фотографий в рамках — Будапешт в разное время суток, групповые (семейные, как я предположил) снимки, — они были аккуратно развешены, занимая все свободное пространство стен. Но что меня поразило больше всего, так это безукоризненная чистота и… безупречный вкус. Маргит давно не обновляла обстановку, но сдержанный mitteleurop[100] стиль давал комнате особый уют и тепло. Фрейд был бы счастлив жить и творить в такой квартире, пришло мне в голову. Так же, как и любой писатель immigre… или переводчик immigre.

—      Какое чудное место, — сказал я.

—      Ну, это если не смущает некоторая старомодность. Иногда я думаю, что следует обновить обстановку, приблизиться к современности. Но для меня это невозможно.

—      Из-за твоих луддистских тенденций?

—      Наверное.

—      Ты до сих пор печатаешь на допотопной механической машинке?

—      Не умею обращаться с компьютерами.

—      Так же, как и с компакт-дисками?

—      У моего отца была фантастическая коллекция записей, которую нам переслали после того, как мы с мамой уехали в Париж.

—      Твой отец не поехал с вами?

—      Он умер до того, как мы покинули Венгрию.

—      Внезапная смерть?

—      Именно. — В ее голосе прозвучал намек на то, что мне не следует углубляться в расспросы. — Как бы то ни было, он был фанатом музыки, поэтому и собрал такую коллекцию. Когда мы уезжали из Будапешта, у нас с мамой было по одному маленькому чемоданчику. Потом, когда мы уже приобрели здесь статус immigre, пришлось обратиться к венгерскому правительству с просьбой переправить сюда некоторые личные вещи. Среди вещей, прибывших из нашей старой квартиры, была папина коллекция пластинок. С годами я пополнила ее своими приобретениями. Потом, когда появились компакт-диски, я подумала: у меня есть вся музыка, которая мне понадобится, зачем что-то менять?

—      Ты хочешь сказать, что не признаешь эту потребительскую лихорадку под названием «шопинг»?

—      Шопинг — жест отчаяния.

—      Ну, это уж чересчур.

Она закурила.

—      Зато верно. Сегодня шопингом люди заполняют все свое свободное время. Это стало великой культурной традицией нашей эпохи, что красноречиво свидетельствует о полной бездуховности современной жизни

Я рассмеялся… немножко нервно.

—      Мне определенно нужно выпить после такой проповеди. Прости, но в «приступе отчаяния» я прикупил вот это.

Я протянул ей коричневый бумажный пакет, она достала бутылку.

—      Не знаю, хорошее ли это шампанское… — начал я.

—      Вполне. Ты купил его в магазине на углу?

—      Как ты догадалась?

—      Потому что это мой местный «супермаркет». Я даже помню, как Мустафа, хозяин, открывал его в семидесятых. Он тогда только что прибыл из города Бон в Алжире…

—      Родина Камю.[101]

—      Chapeau,[102] — сказала она. — Как бы то ни было, будучи новичком в Париже и только-только открыв свой магазин, Мустафа был застенчивым малым и старался угодить. Ему приходилось несладко, поскольку само присутствие коммерсанта из Магриба в этом уголке Парижа оскорбляло старожилов quartier. Сейчас, спустя три десятилетия, он полностью ассимилировался и теперь так же бесцеремонно, как с ним когда-то, обходится со всеми, кто приходит в его магазин.

Маргит достала два бокала из кухонного шкафчика, поставила бутылку на стол, сняла фольгу и осторожно извлекла корковую пробку. Послышался характерный щелчок, и бокалы были наполнены шампанским.

—      Очень профессионально.

—      Я могла бы сказать что-то очень банальное…

—      Если чему и можно научиться, прожив тридцать лет в Париже, так это открывать шампанское?

Она улыбнулась и протянула мне бокал. Я быстро осушил его.

—      Именно так.

—      Но ты не  станешь опускаться до таких банальностей, — сказал я.

—      Не стану, это оскорбит мою сардоническую венгерскую душу.

—      В то время как американцы вроде меня…

—      Вы привыкли глотать шампанское залпом.

—      Ты хочешь сказать, что я все-таки неотесанный?

—      Надо же, ты умеешь читать мысли.

Она приблизила ко мне свое лицо. Я поцеловал ее.

—      Лесть заведет тебя… — сказал я.

—      Куда надо.

Маргит ответила на мой поцелуй, потом взяла из моих рук пустой бокал и поставила рядом со своим. Повернувшись, она притянула меня к себе. Я не сопротивлялся, и уже в следующее мгновение мы рухнули на диван, и она уже стягивала с меня джинсы. Мои руки были повсюду. Так же, как и ее. Ее рот не отпускал меня, но я и не хотел этого. Мысль о презервативе даже не пришла в голову. Ее ногти впивались мне в затылок, но я не обращал внимания. Это было какое-то помешательство — мы оба тонули в нем…

Потом я лежал на ней, распластанный, полураздетый, выжатый. Маргит тоже выглядела опустошенной; ее глаза были закрыты. Несколько минут пролетели в полном молчании. Но вот она открыла один глаз, взглянула на меня и сказала:

—      Неплохо.

—      Мы встали с дивана, она предложила взять шампанское и переместиться в постель. С бутылкой и двумя бокалами в руках  я проследовал за ней в спальню.

Когда мы разделись, я сказал:

—      Со мной такое впервые: раздеваться после секса.

—      А кто сказал, что секс окончен?

—      Уж точно не я, — засмеялся я и проскользнул в накрахмаленные белые простыни.

—      Вот и хорошо, — кивнула она.

Я смотрел, как Маргит снимает с себя одежду. Она смутилась:

—      Пожалуйста, не надо так таращиться.

—      Но почему? Ты красивая.

—      О, прошу тебя… Мои бедра слишком широкие, ляжки толстоваты и…

—      Ты красивая.

—      Просто ты пребываешь в ступоре после соития, когда все эстетические несовершенства становятся незаметными.

—      Я повторю еще раз; ты красивая.

Она улыбнулась и забралась в постель.

—      Мне приятна твоя близорукость.

—      А еще говоришь, что я слишком придирчив к себе.

—      После пятидесяти все женщины думают: c’est foutu, все кончено.

—      Ты не выглядишь на пятьдесят.

—      Ты прекрасно знаешь, сколько мне лет.

—      Да, мне известен твой самый большой секрет.

—      Это не самый большой мой секрет, — сказала она.

—      Тогда какой же?

—      Если это самый большой секрет…

—      Намек понял.

Пауза. Я пробежал пальцами по ее спине, поцеловал в затылок.

—      Ты действительно хранишь какую-то великую тайну? — не удержался я.

Она рассмеялась:

—      Бог мой, до чего же ты прямолинеен!

—      Хорошо, я умолкаю.

—      Только продолжай целовать меня.

Мы снова занялись любовью. Медленно, без той спешки, что поначалу… но постепенно нас снова охватило безумие. Маргит была по-прежнему страстна, она бросалась в любовь с какой-то первобытной жадностью. У меня никогда еще не было такого секса — и оставалось лишь надеяться, что мой собственный пыл хотя бы дотягивает до ее уровня.

Когда все было кончено, в комнате повисла тишина. Потом она встала и вернулась с сигаретами и пепельницей. Я наполнил бокалы шампанским. Закурив, Маргит сказала:

—      Жизнь в Париже, похоже, тебя испортила.

—      Почему ты так говоришь?

—      Потому что ты не критикуешь меня за курение. Какой же ты американец, если не принуждаешь меня к здоровому образу жизни, не читаешь мне нотации о том, что пассивное курение вредит твоим легким?

—      Не все американцы такие зануды.

—      Ну, во всяком случае, те, кого мне доводилось встречать…

—      Ты когда-нибудь бывала в Штатах?

—      Нет, но…

—      Позволь, я угадаю. Ты, наверное, встречала таких дотошных американцев в салоне мадам?

—      Я бываю там очень редко.

—      Значит, мне повезло в тот вечер.

—      Можно и так сказать.

—      Почему же ты ходишь туда, если тебе там не нравится?

—      Я не могу сказать, что не нравится. Мадам действительно нелепа — до сих пор живет иллюзией, будто она человек искусства… Банальная история: в шестидесятых она познала пятиминутную славу в качестве музы художника, потом скоротечный брак с богатым мужем…

—      Так вот откуда большая квартира.

—      Конечно. Ее мужа звали Жак Жавель. В те времена он был крупным кинопродюсером — в основном снимал мягкое порно и на нем быстро разбогател. Жак женился на Лоррен, когда та еще была сексуальной, цветущей mannequin,[103] при этом он продолжал встречаться со своими двумя давними любовницами. Удивительно, но Лоррен, со своей странной американской моралью, не стала мириться с подобной сексуальной вольницей и разорвала брак. Из развода она вышла с одной лишь квартирой, не более того. Красота ее пошла на убыль, к тому же она не смогла приспособиться к меняющимся временам. Впрочем, как сказать… Она придумала себе новый образ — опекунши для одиноких сердец. Салон приносит стабильный доход, и хотя бы на несколько часов каждый воскресный вечер она может притворяться важной персоной. Я захаживаю туда пару раз в год. Иногда приятно выйти в свет и пообщаться с людьми.

—      У тебя не так много друзей в Париже?

—      Нет… но меня это не беспокоит. С тех пор как я потеряла дочь и мужа…

—      Ты и мужа потеряла?

Она кивнула и продолжила:

—      …я веду замкнутую жизнь. Мне это нравится. Одиночество благотворно.

—      В нем есть свои прелести, это точно.

—      Если ты писатель, ты должен ценить одиночество, нет другого выбора, кроме как быть одному. В любом случае, когда я пишу, время на работе летит быстрее.

—      Что ты делаешь всю ночь, помимо того, что пишешь?

—      Сижу в комнате, слежу за тем, чтобы никто из посторонних не прорвался в помещение, впускаю на склад рабочих, занимающихся отгрузкой мехов…

—      Никогда не думала, что меховые склады работают круглосуточно.

—      Этот склад работает.

—      Понимаю, — сказала она. — И как ты получил эту работу?

Я вкратце рассказал ей, как приехал в Париж, как попал в отель, каким негодяем оказался дневной портье, как тепло ко мне отнесся Аднан, как его задержала полиция, а так же обо всех прочих случайных событиях, которые привели меня в chambre de bonne и в конце концов помогли найти работу.

—      Похоже на похождения плута, — заметила она. — Стычка с классическим парижским connard…[104] мсье… как его звали?

—      Мсье Брассёр из отеля «Селект» на улице Франсуа Милле в Шестнадцатом округе. Если есть кто-то, кого ты ненавидишь, посылай его туда.

—      Буду иметь в виду. Но зато у тебя появился фантастический материал, n’est-ce pas?[105] Негодяй-портье обирает тебя до нитки, и ты оказываешься в chambre в lе quartier turc.[106] Уверена, все те годы, что ты практиковал свой французский в… Как называлось то место, где ты жил?

—      Итон, Огайо.

—      Никогда не слышала. Впрочем, ничего удивительного, если учесть, что я никогда не бывала в Америке…

—      Полагаю, о существовании Итона в штате знают не все американцы. Единственная достопримечательность нашего городка — колледж Кру, хотя колледж ничего из себя не представляет.

—      Но именно там начались все твои неприятности, да?

Я кивнул.

—      Впрочем, это уже совсем другая история, не так ли? — спросила она.

—      Может, и нет. Я бы предпочел не возвращаться к этой теме.

—      Тогда не будем.

—      Маргит снова впилась в меня глубоким поцелуем. Потом затушила сигарету, допила шампанское и сказала:

—      А теперь я должна попросить тебя уйти.

—      Что? — опешил я.

—      У меня есть неотложные дела.

—      Но еще нет даже… — Я взглянул на часы, — восьми.

—      У нас был чудесный cinq-a-sept…[107] настолько чудесный, что едва не стал cinq-a-huit.[108]

—      Но я думал, мы проведем вместе вечер…

—      Это невозможно.

—      Почему?

—      Потому что, как я уже сказала, у меня дела.

—      Ты сейчас похож на маленького мальчика, которого выгоняют из шалаша на дереве.

—      Спасибо, — произнес я с обидой в голосе.

Она обхватила мое лицо руками.

—      Гарри, не надо так. Ты просто должен принять тот факт, что сейчас я занята. Но мне очень хочется, чтобы мы вместе провели еще один вечер.

—      Скажем, дня через три.

—      Так нескоро?

Она приложила палец к моим губам:

—      Я думаю, тебе не надо объяснять.

—      Но я просто хотел увидеть тебя раньше, вот и все.

—      Вот и увидишь — через три дня.

Ее палец снова коснулся моих губ.

—      Не стоит заходить слишком далеко.

—      Хорошо.

Маргит поцеловала меня.

—      Через три дня…

—      Во сколько?

—      В это же время.

—      Я буду скучать, — сказал я.

—      Вот и хорошо, — ответила она.

11

Следующие три дня были тяжелыми. Я окунулся в привычную рутину: просыпался в два, шел за зарплатой, убивал время в «Синематеке», ужинал в дешевых  traiteurs[109] или кафе. Потом шел на работу. Писал. Наступал рассвет. Возвращаясь домой, я заходил за своими любимыми круассанами.

В общем, все как обычно. С той лишь разницей, что теперь каждый свободный от сна час я думал о Маргит. Я мысленно проживал нашу встречу на улице Линне 13, минуту за минутой, иногда нарушая последовательность событий. Это был бесконечный фильм, который крутился в моей голове без пауз. Я до сих пор ощущал, как ее ногти впиваются в мою кожу в момент оргазма, чувствовал солоноватый привкус ее кожи… Но еще больше меня волновало воспоминание о долгом глубоком молчании, наступавшем после секса, когда мы лежали, распластанные друг на друге, выжатые, опустошенные… Моя бывшая жена часто упрекала меня в том, что я плохой любовник, месяцами отталкивала меня, а я все пытался вывести ее на разговор, услышать, что же я делаю не так… Близость она называла «механикой», и  лишь потом я узнал о ее связи с деканом колледжа…

Стоп. Ты опять за старое. Нарочно вспоминаешь самое неприятное, чтобы заглушить то счастье, что сейчас испытываешь…

Счастье? Меня насильно разлучили с дочерью — да разве после этого я могу быть счастливым?

Ладно, это не счастье. Назовем это страстью.

Однако в моменты наивысшего прилива чувств мне начинало казаться, что это любовь.

Ты ведешь себя, как подросток, у которого голова идет кругом после первого пылкого свидания.

Да — и я считаю минуты в ожидании новой встречи.

Это все от отчаяния.

Она красивая.

Ей вот-вот стукнет шестьдесят.

Она красивая.

Махни чашечку кофе и протрезвей.

Она красивая.

Тогда три чашки кофе…

Я все твердил себе, что нужно быть готовым к разочарованию… что, когда я снова приду к ней, она укажет мне на дверь, объявив о том, что передумала и что не стоит продолжать эту авантюру. Все было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

Когда наконец наступил третий день, я появился в ее quartier за час до назначенного свидания. Я снова убивал время в Ботаническом саду, потом зашел в знакомый уже магазинчик и купил бутылку шампанского. Под дверью ее дома я проторчал еще три минуты, пока часы не показали пять. Только после этого я набрал код и поднялся по второй escaliet.[110] На пороге ее квартиры меня охватила нервная дрожь. Я позвонил в дверь. Раз… Секунд тридцать никакого ответа. Я уже собирался позвонить еще раз, когда услышал шаги за дверью, а потом и звуки открываемых замков.

Дверь распахнулась. Маргит была в черной водолазке и черных брюках, в пальцах зажата сигарета, легкая улыбка на губах. Лицо лучилось от счастья.

—      Ты очень настойчивый любовник, — сказала она.

—      Я шагнул к ней, чтобы заключить ее в объятия, но она жестом дорожного полицейского остановила мой порыв:

—      Ducalme, monsieur.[111] Всему свое время.

Маргит взяла меня за руку и увлекла к дивану. В гостиной звучала музыка: современная, камерная, чуточку суровая.

—      Вовсе не обязательно приносить это каждый раз, когда приходишь сюда, — сказала она, освобождая меня от пакета с шампанским. — Вполне достаточно бутылки недорогого бордо.

—      Ты хочешь сказать, что возражаешь против огромных букетов роз, плюшевых игрушек и бутылок с «Шанель» номер пять?

Она рассмеялась:

—      Когда-то у меня был любовник, бизнесмен. Он имел привычку присылать устрашающие подарки: букеты в форме сердца, серьги, похожие на канделябры эпохи Людовика XIV…

—      Должно быть, он был без ума от тебя…

—      Он был влюблен, вот и все. В мужчинах все-таки много от маленьких мальчиков. Когда они хотят тебя, забросают объект своей страсти разного рода игрушками, в надежде завоевать расположение…

—      Значит, путь к твоему сердцу лежит через скупость и аскетизм. Вместо бриллиантов — коробка скрепок, например?

Она встала, чтобы достать бокалы.

—      Я рада, что сегодня твоя ирония на высоте.

—      То есть ты хочешь сказать, в прошлый раз мне ее не хватало?

—      Мне просто нравится, когда ты остроумен, вот и все.

—      Мне и самому не нравится, когда я…

—      Серьезен. Или чересчур пылок.

—      Ты определенно не лишена прямолинейности, — сказал я.

Маргит откупорила шампанское и разлила его по бокалам.

—      Можно и так сказать.

Меня подмывало произнести какую-нибудь дерзость вроде: я играл по правилам и ни разу не позвонил тебе за три дня. Но знал, что это лишь укрепит мою репутацию чересчур серьезного любовника. Поэтому я просто спросил:

—      Эта музыка, что сейчас звучит?..

—      Ты человек культурный. Догадайся сам.

—      Двадцатый век? — спросил я.

—      Очень хорошо, — кивнула она, протягивая мне бокал  с шампанским.

—      Намек на цыганский надрыв, — сказал я, делая глоток.

—      Да, это есть, — сказала она, устраиваясь рядом.

—      И это означает, что композитор явно из восточных европейцев.

—      У тебя хорошо получается, — улыбнулась она, поглаживая мне бедро.

—      Может быть, Яначек?

—      Возможен и такой вариант. — Она позволила своей руке пробраться выше, к паху, от чего я сразу напрягся.

—      Но… нет, он чех, а ты венгерка…

Маргит потянулась ко мне и коснулась губами шеи.

—      Но это не значит, что я слушаю исключительно венгерскую музыку.

—      Но…

Ее рука снова спустилась к молнии джинсов.

—      Это Барток, — сказал я. — Бела Барток.

—      Браво, — воскликнула она и скользнула рукой в расстегнутые джинсы. — А что за пьеса, знаешь?

—      Один из струнных квартетов?

—      Спасибо за намек на очевидное. — Мой пенис был извлечен на свет. — И какой именно?

—      Не знаю, — ответил я, чувствуя, что напрягаюсь всем телом.

—      Ну, попробуй угадать.

—      Третий, медленное движение?

—      Откуда ты знаешь?

—      Я не знал. Это просто…

Я не закончил фразу, поскольку ее губы сомкнулись на моем члене и начали скользить вверх-вниз в такт движениям руки. Я пробормотал что-то насчет того, что хотел бы войти в нее, но это лишь ускорило ритм ее провокационной игры…

Финал был подобен извержению вулкана. Маргит села, пом осушила бокал и закурила.

—      Стало легче? — спросила она.

—      Немного, — ответил я и потянулся к ней.

—      Маргит взяла меня за руку, но воспротивилась попыткам прижать ее к себе.

—      Не сегодня…

—      Я сделал что-то не так? — спросил я.

Легкий смех.

—      Твоя бывшая жена, должно быть, здорово поработала над тем, чтобы разрушить твою самооценку.

—      Это к делу не относится.

—      Нет, конечно. Все, что я хочу сказать, так это то, что не расположена заниматься любовью сегодня, а ты тотчас решил, будто сделал «что-то не так». Из чего вытекает вывод…

—      Мне просто интересно, почему…

—      Почему я делаю тебе минет, но не хочу ничего взамен?

—      Ну, если ты хочешь называть вещи своими именами…

—      Видишь ли, ты реагируешь так, будто я отвергаю тебя… в то время как я всего лишь сказала…

—      Я лучше заткнусь.

—      Вот и хорошо, — сказал она, доливая мне шампанского и затягиваясь сигаретой.

—      Должен признаться… это мой первый опыт минета под аккомпанемент Бартока.

—      Все когда-то случается впервые.

—      Ты своего бизнесмена тоже стимулировала под Бартока?

—      А ты ревнивый, да?

—      Это был просто вопрос.

—      Что ж, я отвечу. Поскольку наш роман проходил в то время, когда я еще была замужем, мы встречались в маленькой квартирке, которую он снимал рядом со своим офисом. Такой уголок для сексуальных утех.

—      А как же все его подарки… он присылал их сюда?

—      Да. Сюда.

—      Твоего мужа это не напрягало?

—      Ты все-таки задаешь слишком много вопросов…

Маргит затушила сигарету, потом потянулась к пачке, выудила новую и опять закурила.

—      Нет, — сказала она. — Мой муж не терзался подозрениями. Потому что был полностью в курсе этого романа, с самого его начала.

—      Я не понимаю…

—      Тогда придется объяснить. Шел 1975 год. В связи с урезанием бюджета мой муж, Золтан, потерял работу в службе венгерского радиовещания на заграницу, которую финансировало ЦРУ. Нашей дочери, Юдит, было тогда всего два года. У меня, как переводчицы, было очень мало работы, так что мы здорово нуждались. И вдруг, совершенно неожиданно, на меня свалилась работа — перевод ужасно скучной технической документации для французской компании, которая экспортировала стоматологическое оборудование венгерского производства.

—      Вот уж не знал, что коммунистическая Венгрия специализировалась на таком бизнесе…

—      И я тоже, пока не получила эту работу. Как бы то ни было, я взялась за перевод, и однажды меня пригласили в офис компании — в современный район возле Булони — объяснить некоторые технические тонкости директору фирмы. Его звали мсье Корти: лет пятидесяти, с брюшком, оплывшим лицом и грустными глазами… Я видела, он не сводит с меня глаз, стоило переступить порог кабинета. Мы полчаса занимались документами. Потом он предложил пообедать с ним. Я уже давно не ела в ресторанах, поэтому подумала: почему нет? Он привел меня в изумительное место. Заказал бутылку превосходного вина. Спросил про мужа, дочь, узнал, как трудно нам живется. Потом и сам разговорился: рассказал, что женат на невыносимой женщине; она его отталкивает, ему трудно  с ней в постели, она высмеивала его за это, и со временем на интимной части их совместной жизни был поставлен крест. Он признался, что не может оставить ее — типичный французский католик, готовый поддерживать видимость семьи ради общественного статуса. Но он давно уже искал кого-то, с кем можно было бы иметь отношения. Еще он сказал, что находит меня очень привлекательной, умной, и ему нравится, что я замужем… значит, у меня тоже есть свои обязательства. И он предложил мне триста франков в неделю — в те времена целое состояние для нас, — если я буду встречаться с ним два раза в неделю по два часа после обеда.

—      Тебя не шокировало это предложение?

—      Конечно нет. Оно было сделано так изящно. Во всяком случае, я сказала, что мне нужно подумать. В тот вечер я пришла домой и, уложив Юдит спать, села с Золтаном и объяснила ему, что со мной произошло. На следующий день я позвонила мсье Корти и сказала, что да, я согласна — но цена должна быть четыреста франков. Он согласился не раздумывая.

—      Твой муж не возражал?

—      Я знаю, о чем ты думаешь: как он мог согласиться сделать из меня шлюху для жирного старикана? Но его подход, как и мой, был очень прагматичным. Мы были в буквальном смысле на мели. Деньги, которые мне предлагали, были для нас обоих огромными. А для меня это был всего лишь секс. Кстати, собственно секс длился не больше нескольких минут — любовник оказался очень тороплив. Что больше всего нужно было мсье Корти, так это немного tendresse.[112] Ему нужен был кто-то, с кем он мог бы поговорить хотя бы несколько часов в неделю. Так что я приходила в эту маленькую студию по соседству с его офисом, которую он снял специально для наших встреч. Раздевалась, он снимал пиджак, брюки, рубашку, но оставался в нижнем белье. Потом вытаскивал свой пенис, я раздвигала ноги, и…

—      Думаю, я знаю, как проходит половой акт, — прервал я ее.

—      Я тебя смущаю?

—      Нет, просто информации чуть больше, чем нужно.

—      Только не говори мне, что ты пуританин, Гарри.

—      Вряд ли, но…

—      Я уверена, что живущий в тебе писатель согласится с тем, что в повествовании важна любая мелочь. Так вот, сам факт, что мсье Корти никогда не занимался любовью обнаженным и секс для него был просто механическим актом, должен подсказать, что…

—      Это была глупая и грязная сделка?

—      Она не была ни грязной, ни глупой. Все было устроено так, как он хотел.

—      И как долго это продолжалось?

—      Три года.

—      О боже…

—      Для нас эти три года были очень прибыльными. Деньги позволили нам купить эту квартиру…

—      И где спала твоя дочь?

—      Здесь есть еще одна комната — очень маленькая…

—      Где же?

—      Вон там, — сказала она, показывая на дверь слева от окна.

—      Я даже не заметил…

—      Никогда нельзя упускать из виду важных мелочей.

Мне хотелось спросить: и как ты сейчас используешь у комнату? — но я сдержался.

—      Что же прервало этот роман?

—      Обстоятельства, — сказала она.

—      Твой муж, вероятно, был исключительно терпеливым человеком.

—      Он был таким же неоднозначным, как и любой другой. У него были и очень сильные стороны, и свои слабости. Я безумно любила его и часто ненавидела… думаю, что он испытывал ко мне такие же чувства. К тому же он не был святошей, когда дело касалось других женин…

—      У него были любовницы?

—      Un jardin secret… avec Ьеаисоир de fleurs.[113]

—      И ты не возражала?

—      Он был скрытен, никогда не обсуждал это со мной и делал все, чтобы я не чувствовала себя обделенной его вниманием. Напротив, думаю, его многочисленные любовницы и удерживали его возле меня…

Я покачал головой.

Она сказала:

—      Похоже, все это тебя шокирует.

—      Еще как… Я и представить не могу американскую пару, которая согласилась бы на такую сделку…

—      Уверена, многие это делают… Но, разумеется, не выносят сор из избы…

—      Может быть… Но в американской жизни есть золотое правило: если ты совершаешь грех, наказание неизбежно.

—      И тебе это хорошо известно, — заметила она.

—      Откуда ты знаешь?

—      Да у тебя на лбу написано, что тебя на чем-то подловили. И есть еще одно великое правило американской жизни: не попадайся!

—      Нет, — сказал я, — это звучит по-другому: за все надо платить.

—      Какой печальный взгляд на мир — думать, что удовольствие наказуемо.

—      Только запретное удовольствие.

—      Лучшее удовольствие — это запретное удовольствие, n’est-ce pas? — сказала, она, проводя пальцем по моему лицу и коснувшись его губами.

На этот раз она ответила на мой долгий поцелуй. Но тут же высвободилась из объятий.

—      Как я уже сказала… — прошептала она.

—      Я знаю, — кивнул я. — Не сегодня.

—      Но через три дня — обязательно. А теперь ты должен уйти.

—      Так скоро?

—      У меня есть дела.

—      Хорошо, — сказал я.

Через десять минут я уже был на улице и быстрым шагом шел к metro, пытаясь разобраться в том, что произошло во время нашей короткой встречи. Вопросы, вопросы… Не сегодня. Но почему? И еще: что за дела заставили ее прогнать меня уже через час? Рассказ о ее сделке с бизнесменом оставил неприятный осадок — у меня было такое ощущение, будто она устроила мне испытание и в то же время недвусмысленно дала понять (без особых церемоний), что наша история (пока я не мог назвать ее романом, не говоря уже о любовной связи) будет развиваться по ее правилам и в обозначенных ею границах. Если это не устраивает…

Но меня это устраивало, я хотел этого.

Пока я спускался в подземку на станции Жюссьё, разочарование усиливалось. Три дня до следующей встречи казались вечностью.

В ту ночь по дороге на работу я с тоской думал о том, скоротать эти шесть часов взаперти в душной комнате. Я настолько устал от этой работы, что уже был бы не прочь отказаться от лишних шестидесяти пяти евро ради одного выходного.

Но когда на следующий день я озвучил эту идею Бороде, тот отреагировал без энтузиазма:

—      Не думаю, что хозяину это понравится. Вы нужны там каждую ночь.

—      Но когда мне предлагали работу, Камаль говорил о пяти днях в неделю.

—      Камаля нет… а вы нужны там семь дней в неделю.

—      А нельзя ли подыскать кого-нибудь, кто мог бы сторожить раз в неделю?

—      Это невозможно.

—      Может, хотя бы спросите у хозяина?

—      Я спрошу, но знаю, что он скажет: это невозможно.

Однако уже на следующий день, когда я зашел в кафе за конвертом, бармен удостоил меня хмурой улыбкой.

—      Я говорил с хозяином. Он сказал d’accord.[114]«Каждому нужен день отдыха» — так он сказал. Ваш выходной будет в пятницу, но хозяин хочет, чтобы вы раз в неделю работали и в вечернюю смену: с шести до полуночи.

—      Но это означает двенадцатичасовую смену…

—      Зато вы не потеряете в деньгах.

Нет, если Маргит будет встречаться со мной в пять вечера раз в три дня…

—      А нельзя ли работать с шести утра до полудня?

—      Это невозможно.

—      Спросите его.

Еще через день Борода швырнул мне конверт со словами:

—      Хозяин хочет знать, почему вы не можете работать лишние шесть часов.

—      Потому что по вечерам я встречаюсь с женщиной.

Это изумило его, хотя он и пытался скрыть свои чувства.

—      Я передам ему, — процедил он, отворачиваясь.

До встречи с Маргит оставалось всего три часа. Чтобы убить время, я отправился в то маленькое кафе возле Восточного вокзала, где два раза в неделю ел свой steak-frik. В кафе было тихо. Я сел за столик. Подошел официант принял заказ. Я попросил у него газету. Он вернулся с свежим номером «Паризьен». Раскрыв ее, я начал неторопливо просматривать страницы. Должен признаться мне нравилась эта газета, потому что в ней всегда было много новостей о мелких преступлениях, типичных для жизни большого города. В криминальной сводке за прошедший день значилось: двое подростков арестованы за порчу автомобиля в Клиши-су-Буа; служащий страховой компании погиб на месте, когда его машина столкнулась в лоб с грузовиком по дороге в Версаль (вскрытие показало, что пострадавший был пьян и гнал с превышением скорости); вражда двух семей в Бобиньи зашла так далеко, что один из мужей разбил ветровое стекло соседского «рено-меган»; портье маленького отеля в Шестнадцатом округе стал жертвой наезда на улице Франсуа Милле.

Ну-ка, ну-ка…

Служащий отеля парализован в результате наезда.

Виновник скрылся.

Филипп Брассёр, 43 года, утренний портье отеля «Селект» на улице Франсуа Милле, парализован в результате наезда автомобиля. Наезд произошел вчера днем прямо перед отелем. По словам свидетелей, «мерседес» С-класса был припаркован у тротуара. Как только мсье Брассёр вышел из отеля, автомобиль внезапно  тронулся с места. По показаниям мадам Тринг Та-Сон, хозяйки ресторана азиатской кухни вблизи отеля «Селект», водитель намеренно наехал на мужчину. Мадам Та-Сон также сообщила полиции, что номера на «мерседесе» были замаскированы. По словам следователя, инспектора полиции мсье Гюбе, этот факт со всей очевидностью указывает на преднамеренность преступления. Мсье Брассёр находится в госпитале Сен-Клу, его состояние стабильно. Лечащий врач, невропатолог Ж. Одрэ, сказал, что еще слишком рано строить прогнозы, насколько длительным будет паралич.

О боже… При всей моей ненависти к этому негодяю — было неплохо наказать его за все мерзости, которые он совершил по отношению ко мне, — я никогда не  желал ему такой участи. Должно быть, с годами этот человек нажил себе немало врагов.

Четыре часа спустя я пересказал эту историю Маргит. Не сразу, конечно. Открыв дверь, она потащила меня в спальню. Там она стянула с меня джинсы, а с себя юбку. Секс был стремительным. Маргит крепко сжимала меня ногами, ее стоны набирали обороты с каждым моим рывком…

Потом она сказала:

—      Разденься и полежи пока, — и ушла в соседнюю комнату за бокалами и бутылкой шампанского («Я стану говорить „Опять?“, но тебе действительно пора кончать с такой расточительностью»). Бутылку она открыла сама, и сделала это не выпуская сигареты изо рта. Когда хлопнула пробка, на простыни просыпался пепел.

—      Лишняя работа для горничной, — заметил я.

—      Я сама себе горничная. Так же, как и ты.

—      Ты красивая…

—      Ты это уже говорил.

—      Это правда.

—      Ты обманщик, — рассмеялась она. — И упорно не отвечаешь на мой вопрос…

—      Какой вопрос?

—      Вопрос, который я задала тебе в прошлый раз.

—      Что-то не припомню…

—      Насколько серьезно разрушила тебя жена.

—      Серьезно, — признался я. — Но в конечном счете я сам себя погубил.

—      Ты так говоришь только потому, что она тебя в этом убедила… Всю жизнь тебе твердили, что ты плохой мальчик…

—      Прекрати говорить со мной как психиатр.

—      Тебе не в чем винить себя.

—      Ты ошибаешься, — сказал я и отвернулся.

—      Ты кого-то убил? — спросила она.

—      Не пытайся зайти с другого бока…

—      Почему же, я задаю прямой вопрос: ты убил кого-то?

—      Разумеется, нет.

—      Тогда в чем ты себя винишь? Может, в том, что предал жену?

—      Может быть.

—      Или все дело в том, что тебя разоблачили?

Я промолчал.

—      Ну… мы все хотим, чтобы нас разоблачили, — сказала она. — Это свойственно человеку… и это так печально, то, что мы не можем жить с сознанием вины…

—      Хочешь узнать, какая вина мучает меня в настоящее время?

—      Да, — кивнула она, и я выложил ей историю про несчастный случай у отеля «Селект».

—      Это не похоже на несчастный случай, — резюмировала Маргит, когда я закончил.

—      Понимаешь, тот факт, что…

—      Только не говори мне, что, услышав твои проклятия и адрес этого ублюдка, боги решили восстановить справедливость.

—      Вот именно, что-то вроде этого я и чувствую…

—      Твой портье получил то, что заслужил. Кому-то не понравилось, как он относится к людям, и ему выставили счет. Послушай, неужели даже притом, что ты не оказал никакого влияния на чье-то решение, ты все равно чувствуешь себя виноватым?.

—      Но я  хотел, чтобы с ним приключилось что-то плохое…

—      Разве это доказывает твою вину?

—      Вот такой я идиот.

—      Это уж точно, — сказала она, доливая мне шампанского. — Но я уверена, что такая самокритичность не пришла однажды из ниоткуда. Может, твоя мать…

—      Послушай, мне совсем не хочется говорить об этом…

—      Она была чересчур строга к тебе?

—      Да, и еще она была глубоко несчастной женщиной, которая постоянно твердила мне, что я — источник всех ее проблем.

—      Это действительно так?

—      Если верить ей, то да. Я испортил ей жизнь…

—      Интересно, каким образом?

—      До того как я появился в ее жизни, она была известной журналисткой…

—      Насколько известной?

—      Достаточно. Она была судебным репортером…

—      Просто репортером?

—      Она работала в «Кливленд плейн дилер».

—      Что, такая важная газета?

—      Да… если ты живешь в Кливленде.

—      Значит, она была важной шишкой, освещала судебные процессы…

—      Что-то вроде того. Я появился на свет случайно. Ей было уже сорок, крепкий профессионал, никогда не была замужем, жила только работой. Но — это я узнал от нее позже — она начала «ощущать свой возраст»… задаваться вопросом, не придется ли ей встретить старость в одиночестве. Старая дева, живущая в маленькой квартирке  всеми забытая и никому не интересная…

—      Она ни разу не была замужем?

—      Нет, пока не встретила Тома Рикса. Отставной военный, он вел успешный страховой бизнес в Кливленде. Он был женат, но после войны развелся, детей у него не было. С моей матерью он познакомился, когда она освещала судебный процесс по делу о несчастном случае, а он проходил свидетелем. Она была одинока, и он был одинок. — они начали встречаться. Это было «очень приятно поначалу», как она потом призналась мне, тем более что оба любили выпить…

—      А потом твоя мать забеременела.

—      Да, именно так и произошло. Для нее это было катастрофой, она была в панике, не знала, что делать, то ли оставить ребенка…

—      Она все это тебе рассказывала?

—      Да. Мне было лет тринадцать, и мы как раз поссорились из-за какой-то глупости — кажется, я отказался вынести мусор. «Величайшая ошибка моей жизни состояла  в том, что я не выскребла тебя из своей утробы, когда  была такая возможность».

—      Мило, — сказала Маргит и затушила сигарету.

—      Она была здорово пьяна. Как бы то ни было, моя мать оказалась в безвыходном положении. Отец уговорил сохранить беременность, обещал, что она сможет работать, и все такое… Но беременность обернулась кошмаром. Мать три месяца провела на больничной койке. Поскольку это был 1963 год, когда с декретными отпусками не слишком церемонились, газета уволила ее. Для нее это был страшный удар. Сколько себя помню в детстве, она всегда называла «Плейн дилер» моя газета, но говорила о ней таким скорбным тоном, будто речь шла о мужчине, обесчестившем ее…

—      Значит, тебя назначили виновником ее жизненных неудач. Твоя мать еще жива?

Я покачал головой.

—      Сначала сигареты погубили моего отца — он умер в восемьдесят седьмом. Мама ушла в девяносто пятом сигареты и алкоголь. Тщательно спланированное самоубийство. Я уверен, что моя мать запустила этот медленный процесс самоуничтожения в тот день, когда ее уволили. И… мы не могли бы закончить этот разговор? Прошу тебя…

—      Но он так показателен — во всяком случае, теперь понимаю, почему ты привык считать себя без вины виноватым.

—      У чувства вины странная траектория.

—      И по этой причине ты испытываешь странную вину за то, что кто-то наехал на портье из гостиницы?

—      Я не виню себя… Просто не надо было желать ему зла.

—      К чему проливать слезы из-за какого-то дерьма. Разве не заслуживают наказания те, кто по-хамски относится к другим?

—      Ну, если руководствоваться библейскими заповедями…

—      Скажи еще: если ты искренне веришь в неотвратимость возмездия.

—      А ты ведь не веришь?

—      В возмездие? Верю, конечно. Это довольно забавная концепция, не так ли? — Она улыбнулась.

—      Ты шутишь? — спросил я.

—      Нет, нисколько. — Ответив, она покосилась на часы на моем запястье.

—      Только не говори, что мое время истекло!

—      Почти истекло.

—      Превосходно, — сказал я и добавил: — Да, я знаю, это прозвучит нахально, но…

—      Увидимся через три дня, Гарри.

—      В то же время?

Она погладила мои волосы.

—      Видишь, ты уже усвоил…

—      Усвоил что? — пронеслось у меня в голове.

12

Я был решительно настроен на то, чтобы наконец разрушить унылый распорядок своей жизни. Поэтому стал исследовать новые quartiers и даже заставил себя три раза в неделю бегать вдоль канала Сен-Мартен — мой скромный реверанс в сторону модной идеи поддержания хорошей физической формы. Пару раз в неделю я объявлял день, «свободный от кино», и  вместо «Синематеки» отправлялся в музеи.

Однако все эти новые развлечения по-прежнему оставались вторичными на фоне свиданий с Маргит, которые проходили дважды в неделю. И дело было не только в сексе. Общение с этой женщиной стало для меня отдушиной в рутине повседневности. Нет ничего удивительного в том, что все мы ищем близости. Я говорю не о физической близости, а о той, что дает понять: ты не одинок этом мире.

Но с Маргит я все равно чувствовал себя одиноким, поскольку она по-прежнему держала дистанцию. Когда я пришел на четвертое наше свидание, она повела меня к дивану, расстегнула джинсы и начала делать минет. После этого, когда я попытался обнять ее, она мягко оттолкнула мою руку со словами, которые я  уже слышал: «Не сегодня».

Еще через три дня она была совсем другой — ненасытной и страстной. После секса она много болтала и казалась по-настоящему влюбленной. Настолько, что я даже осмелился сказать:

—      Послушай, я понимаю, что, наверное, слишком тороплю события… Но мы так чудесно провели время… Почему бы нам не сходить куда-нибудь поужинать или…

—      У меня работа. И у тебя тоже.

—      Но мне на работу только к полуночи, так что у нас пара часов…

—      А ты действительно просто сидишь там всю ночь, пока разгружают меха? — вдруг спросила она.

—      Именно так.

—      Ты когда-нибудь встречался с людьми, которые тебя наняли?

—      Только с угрюмым придурком, заправляющим местным интернет-кафе. Он каждый день вручает мне конверт с жалованьем.

—      Посредник?

—      Что-то вроде того.

—      Скажи, а ты когда-нибудь задумывался о том, что на самом деле происходит в этом здании?

—      Я же говорил тебе, это меховой склад.

—      Ты лжешь…

Я предпочел промолчать.

Она заговорила первой:

—      Только избавь себя от угрызений совести из-за того, что не сказал мне правду.

—      Правда в том, что я не знаю правды. Извини.

—      Зачем извиняться? Все мужчины врут.

—      Без комментариев, — ответил я.

—      Да хватит тебе каяться. Позволь, я угадаю: твоя бывшая жена много рассуждала о необходимости доверия в браке, о том, что без «абсолютной честности» нет «реальной основы для близости».

Пытаясь вспомнить, когда же я успел выложить ей всю правду о Сьюзан, я напрягся.

Маргит опередила меня:

—      Откуда я это знаю? Ну, это всего лишь предположение, к тому же основанное на моих рудиментарных  представлениях об американской морали во всей ее ханжеской изощренности.

—      А что проповедует французская мораль?

—      Обособление. Картезианскую логику двух разных вселенных внутри одной жизни. Примирение с противоречащими друг другу семейной обязанностью и иллюзией свободы. Как сказал Дюма, брачные оковы тяжелы, и, чтобы нести эту ношу, требуются усилия нескольких человек. Самое главное, не допускать, чтоб две сферы встретились, — никогда ни в чем не следует сознаваться. В то время как ты, Гарри, сознался во всем… не так ли?

—      Да, это так. И да, я был дурак, что сделал это.

—      Но ты должен был  разделить вину.

—      Меня застукали…

—      Быть застуканным и сознаться — это разные вещи. Знаешь эту историю про мужчину, которого жена застает в постели с другой женщиной? Он тут же вскакивает голый, и начинает вопить: «Это не я! Это не я!»

—      Боюсь, мне всегда не хватало пресловутого sdi froid — хладнокровия.

—      Нет, ты просто чувствуешь себя неуютно, когда приходится врать. Ты считаешь обман недопустимым с точки зрения морали… хотя это самый распространенный — и необходимый — человеческий инстинкт.

—      Ты считаешь обман необходимым?

—      Конечно. Как же иначе мы можем лавировать среди абсурдов нашей жизни? А знаешь, какой самый большой обман? «Я люблю тебя».

—      Разве ты не любила своего мужа?

Она потянулась за сигаретой. Я заметил:

—      Ты всегда так делаешь, когда я задаю какой-нибудь каверзный вопрос.

—      Ты очень наблюдательный. И да, я любила своего мужа… иногда.

—      Только иногда?

—      Только не говори мне, что ты способен любить кого-то постоянно.

—      Я способен на что угодно ради своей дочери.

—      Даже притом, что она с тобой не общается?

—      Разве я тебе говорил об этом?

—      Гарри, ты всегда в таком шоке, когда я высказываю предположения насчет твоей жизни… Но дело не в том, я обладаю каким-то там даром ясновидения. Это просто…

—      Моя история настолько банальна и очевидна?

—      Все жизни экстраординарны. И в то же время банальны и очевидны. Из того, что ты успел мне рассказать, можно составить представление о тебе и твоей ситуации. Достаточно собрать воедино обрывки твоих признаний. Но, если ты не хочешь говорить об этом…

—      Так же, как и ты не хочешь говорить о том, что случилось с твоей дочерью…

—      Моя дочь умерла.

—      Как?

—      Ты действительно хочешь услышать эту историю? — спросила она.

—      Да, хочу.

Маргит устремила взгляд в окно. После нескольких глубоких затяжек сигаретой она начала говорить:

—      Двадцать второго июня 1980 года Золтан повел нашу дочь Юдит — ей было всего семь лет — на прогулку в Люксембургский сад. Помню, я еще сказала ему, когда они выходили, что ужин будет готов через час и, может, лучше им было бы погулять в Ботаническом саду через дорогу. Но Юдит очень настаивала на том, чтобы покататься на карусели в Люксембургском, и Золтан — он обожал ее и ни в чем не мог отказать — сказал мне: «Мы возьмем такси туда и обратно». Кстати, такой чудесный летний вечер, почему бы тебе не поехать с нами? Мы могли бы посидеть в ресторане, а потом отвести Юдит на мультик «Фантазия». Но я уже начала готовить соус для спагетти, и мне не хотелось нарушать заранее продуманный распорядок семейного вечера. Поэтому я стала настаивать, чтобы они вернулись через час, не позже. Золтан упрекнул меня, что я слишком строга, сотте d’hahitude.[115] Я огрызнулась в ответ, сказала, что кто-то же должен отвечать за дисциплину в доме, иначе все рухнет. И вот тогда он обозвал меня шлюхой, а Юдит расстроилась и спросила, почему мы все время ссоримся, а Золтан ответил, что мне нужно постоянно все контролировать. В ответ я крикнула мужу, что единственное, что удерживает меня в этом браке, так это наша маленькая девочка, потому что сам он — никчемный и нечего на него тратить время. Юдит расплакалась, Золтан начал орать, что ему надоел наш брак, а потом схватил Юдит и сказал, что они поедят где-нибудь в другом месте, что я могу подавиться этим чертовым соусом… Потом дверь за ними закрылась и… — Она замолчала. Потом продолжила: — Шли часы. Три, четыре, пять часов. Я рассудила так, что после ужина они зашли в кино. Но кинотеатр находился в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Когда пробило одиннадцать, я заволновалась. К полуночи мне стало страшно. В час ночи я уже была в панике — и начала прокручивать в голове самые невероятные сценарии, пытаясь убедить себя, что в приступе злости Золтан просто решил переночевать с дочерью в отеле… а мне специально ничего не сообщил, чтобы наказать… Но я знала, что Золтан никогда бы не совершил столь экстремального поступка. Может, у него и были амбиции, но все-таки он был человек не подлый… мне всегда это нравилось в нем, даже частенько думала, что чересчур критически отношусь к нему. Это действительно ужасно — не так ли? — что мы подчас бросаемся на самых дорогих нам людей, не думая, только потому, что раздражены своей собственной жизнью и… — Она снова замолчала, глубоко затянувшись сигаретой. — Полиция прибыла около двух часов ночи. Когда я услышала голоса на лестнице, я тут же поняла, что…

Молчание.

—      Полицейские вели себя очень вежливо, были участливы. Они сообщили мне, что произошел несчастный случай, и предложили проехать с ними в госпиталь де Питье-Сальпетриер. У меня сразу началась истерика, я требовала объяснить, что случилось. «Un accident, madame»,[116] — сказал один из них и объяснил, что они не вправе обсуждать обстоятельства происшествия и состояние моего мужа и дочери. Когда gendarme[117] сказал это, его коллега положил руку мне на плечо, словно и пытаясь поддержать меня. И вот тогда я узнала, что они оба мертвы… Помню, у меня возникло ощущение, будто я захожу в пустую шахту лифта, и мне предстоит долгое падение. Ноги подкосились, но я все-таки сумела дойти до ванной, где меня вырвало. В тот миг мне хотелось сунуть голову в эту рвотную массу и уже не вынимать. Смерть казалась единственным выходом. Один из полицейских зашел в ванную и встал рядом со мной, пока меня рвало. Я почувствовала, что он догадывается о моих намерениях. Когда я в очередной раз опустила голову в унитаз, он схватил меня за плечо и сказал: «Вы должны быть сильной». Приступ рвоты закончился. Полицейский помог мне подняться. Помню, как я спустила воду в унитазе, подошла к раковине, наполнила ее холодной водой и окунула голову, а полицейский взял полотенце и обмотал его вокруг моей головы, потом что-то крикнул своему коллеге, и они вдвоем помогли мне надеть пальто, спуститься вниз и сесть к ним в машину. В госпитале меня привели в какую-то маленькую комнату. Мы ждали с четверть часа, пока прибудут «официальные лица», — но мне было все равно. Я знала, чем дольше их но будет, тем дольше мне не придется видеть…

Она замолчала на полуслове, чтобы закурить следующую сигарету.

—      В те пятнадцать минут я выкурила, должно быть, шесть сигарет подряд. Потом дверь распахнулась, и вошли двое мужчин. Оба средних лет, круглолицые, хмурые, один из них был в белом халате, другой в костюме. Доктор и инспектор полиции. Доктор взял стул и подсел ко мне. Коп остался в дверях, откуда смотрел на меня своими темными, цвета ночи, глазами. Доктор наконец осмелился встретиться со мной взглядом. Когда он заговорил: «Мадам, мне очень жаль…», меня покинули остатки сил. Я проревела минут десять — выла, как раненый зверь, доктор попытался взять меня за руки, чтобы поддержать, но я оттолкнула его. Он предложил успокоительное. Я закричала, что ничто не может заглушить мою боль. Потом доктор начал объяснять. «Наезд… при переходе улицы… были на зебре, когда водитель сбил обоих… ваш муж погиб на месте, дочь умерла пятнадцать минут назад… мы сделали все, чтобы спасти ее, но у нее была сломана шея и другие внутренние повреждения были слишком серьезными…». Потом заговорил инспектор, который сообщил, что прохожий записал номера автомобиля — это черный «ягуар» — и они рассчитывают задержать машину вместе с водителем в ближайшие сутки. «Мы квалифицируем это как убийство по неосторожности… но я должен задать вам вопрос: у вашего мужа были враги? Может, кому-то была выгодна его смерть?» Я снова расплакалась, объясняя, что Золтан был замечательным человеком, лишенным всяких амбиций, с чего бы вдруг кому-то желать ему смерти? «Tres biеп, madame,[118] — сказал инспектор, — извините, что пришлось задать вам такой трудный вопрос в столь неподходящий момент». — «Я хочу их видеть», — закричала я. Но мне отказали, сообщив, что повреждения слишком серьезные. Я закричала еще громче: «Мне все равно, как они выглядят, я должна их увидеть». Но все в один голос сказали «нет», потому что это слишком тяжелое зрелище… Доктор сказал, что у Золтана череп раскрошен колесами, а Юдит проволокло несколько метров по асфальту, и ее лицо… Вот когда я обезумела — перевернула стол, стулья, расцарапала себе  лицо, а потом пыталась разбить голову о стены. При этом я визжала, что хочу умереть. Помню, полицейский и инспектор пытались держать меня, а я боролась с ними. Доктор выбежал из комнаты, вернулся с медсестрой, кто-то силой стянул с меня пиджак, в руку впилась иголка, и перед глазами стало черно… Когда ко мне вернулось сознание, я обнаружила, что лежу, привязанная к кровати, в психиатрическом отделении госпиталя. Дежурная медсестра сказала, что в течение двух дней меня держали на транквилизаторах. Еще она сказала, что из полиции хотят поговорить со мной. Спустя несколько часов появился инспектор. К этому времени один из дежурных докторов решил, что я успокоилась и меня можно развязать, так что я уже сидела в кровати, но по-прежнему была подключена к внутривенному питанию, поскольку от еды отказывалась. Инспектор сразу перешел к делу. «Мадам, мы задержали водителя…» — сказал он. Водителя звали Анри Дюпрэ. Он был ответственным сотрудником крупной фармацевтической компании и проживал в Сен-Жермен-ан-Лэ. Полиция была уверена, что он был очень пьян в момент наезда: когда на следующее утро его арестовали у него дома, тест показал, что уровень алкоголя в крови значительно превышает допустимую норму… Инспектор также сообщил, что один из наших соседей опознал тела и их передали в похоронное бюро, где гримеры восстановили лица, так что, если я хочу увидеть их сейчас… Но я сказала инспектору, что не хочу видеть их мертвыми, потому  что не могу себе представить…

Снова долгое молчание.

—      У нас было не так много друзей в Париже. Но мой любовник-бизнесмен, мсье Корти, все-таки пришел навестить меня. Я по-прежнему была на успокоительных, еще под «подозрением на суицид», но даже в таком состоянии смогла заметить, что он был поражен моим внешним видом. Его доброта была безгранична. Он сказал, что взял на себя все расходы по организации похорон… «Я договорился с моргом, и погребение отложат на неделю, пока вы не оправитесь…». Но я сказала, что не хочу присутствовать на похоронах… что не вынесу этого… пусть лучше их кремируют сразу. Мне было все равно, что они там сделают с этим пеплом, для меня это был всего лишь пепел, и теперь, когда моей дочери и мужа не было в живых, все это не имело значения. Мсье Корти пытался переубедить меня, но я не слушала его доводов. «Сожгите их сейчас же», — прошипела я, и мсье Корти лишь покорно кивнул головой, пообещав, что хотя и с сожалением, но просьбу мою выполнит. Через несколько дней меня выписали из госпиталя. Мсье Корти прислал за мной машину, вернулась домой, в пустую квартиру, где все, казалось, застыло в тот момент, когда они ее покинули. Кастрюля с соусом для спагетти, уже свернувшимся, так и стояла на плите. Перед камином были разбросаны альбомы для рисования и куклы Юдит. Очки Золтана для чтения по-прежнему балансировали на ручке кресла-качалки, где он тогда сидел. Как и книга, которую он читал: венгерский перевод «Презрения» Моравиа. Ты знаешь этот роман?

—      Конечно, — сказал я. — По нему еще был снят фильм Годара.

—      Мы смотрели его в лучшие времена нашего брака. Когда отношения дали трещину, Золтан буквально заболел и фильмом, и романом. Потому что ассоциировал себя с главным героем. Как и персонаж Моравиа, он потерял уважение своей жены. До самой своей смерти — каждый день и каждый миг — я буду оплакивать мужа и свою дочку…

—      Ты испытывала чувство вины?

—      Конечно. Особенно когда через несколько дней после выписки меня вызвали в commissariat de police[119] Шестого округа. Инспектору нужно было официально допросить меня, чтобы закрыть дело. И вот тогда я узнала, что тот прохожий, которому удалось записать номера автомобиля, видел Золтана и Юдит перед самой их гибелью. Золтан заприметил такси в конце улицы и побежал вместе с Юдит поймать его. И на полпути…

—      Но ты не винила себя в том, что…

—      Я во всем винила себя, черт возьми! Если бы я не настаивала на том, чтобы они торопились домой к ужину…

—      Но это абсурд, и ты это знаешь.

—      Только не говори мне про абсурд. Будь я более гибкой, не уперлась бы со своим идиотским соусом…

Снова воцарилось молчание, и я не осмеливался нарушить его. Наконец она сказала:

—      Тебе пора.

—      Хорошо.

—      Ты тоже считаешь меня властной, да?

—      Я этого не говорил.

—      Нет, но я знаю, как тебя бесит, что я выгоняю тебя через пару часов и настаиваю на том, чтобы мы встречались лишь раз в три дня.

—      Все нормально, Маргит.

—      Обманщик. Это не нормально. Ты терпишь это, но тебе это не нравится.

—      Ну… если так нужно…

—      Перестань быть таким благоразумным… тем более я знаю, что это… игра.

—      Каждый играет свою роль в отношениях… особенно в таких странных, как наши.

—      Вот! Ты наконец сказал это. Странные отношения. Так если ты находишь их такими странными, почему бы тебе не бросить меня? Скажи мне, что я властная, упрямая сука, и…

—      Что происходит после моего ухода?

—      Я работаю.

—      Вранье.

—      Думай что хочешь.

—      Ну и что ты сейчас переводишь?

—      Это тебя не касается.

—      Другими словами — ничего.

—      То, чем я занимаюсь после твоего ухода, это мое дело.

—      У тебя есть кто-то еще?

—      Ты считаешь меня настолько активной?

—      Нет, просто в высшей степени скрытной.

—      Сделай одолжение, Гарри. Уходи отсюда сейчас же и больше не возвращайся.

—      К чему такая мелодрама?

—      Потому что все это добром не кончится. Во всяком случае со мной такое не проходит.

—      Может, это потому, что тебе так и не удалось прийти в себя после…

—      Не строй из себя психиатра. Ты ничего обо мне не знаешь. Ничего.

—      Я знаю… то, что ты мне сейчас рассказала… эту страшную историю…

—      Что? Она «тронула твое сердце», как пишут в романах? А может, просто пробудила в тебе дремлющий  инстинкт защитника, который ты не распространял на жену и дочь…

—      Какую же глупость ты сейчас сказала!

—      Так уходи и не возвращайся.

—      В этом заключался смысл той реплики, да? Проверить, можно ли меня разозлить настолько, чтобы я уже не вернулся. Но, возможно, если бы ты прекратила винить себя…

—      Хватит! — сказала она вставая. — Одевайся и уходи.

Я грубо схватил ее и опрокинул на кровать. Она начала сопротивляться, но я прижал обе ее руки к матрасу и взгромоздился сверху.

—      Теперь ты сможешь ответить на два моих вопроса.

—      Пошел к черту!

—      Этот шрам у тебя на шее…

Она плюнула мне в лицо. Я не обратил на это внимания и крепче сжал ее руки и ноги.

—      Этот шрам на шее. Расскажи мне…

—      Попытка самоубийства. Теперь доволен?

Я отпустил ее руки. Они так и остались безжизненно раскинутыми.

—      Ты пыталась покончить с собой после выписки госпиталя?

—      Через два дня после этого. В квартире, где я трахалась с мсье Корти.

—      Он назначил тебе встречу через двое суток после…

—      Нет. Это была моя идея. Он сомневался, убеждал меня в том, что не стоит торопить события. Но я настаивала. После привычного двухминутного секса я извинилась и вышла на кухню, схватила хлебный нож и…

—      Ты хотела наказать его, да?

—      Очень хотела, притом что он всегда был добр ко мне. Во всяком случае, насколько это возможно по отношению к шлюхе.

—      Но сам. факт того, что ты сделала это, пока он находился в соседней комнате…

—      Нет, это не было криком о помощи. Если правильно перерезать горло, умрешь на месте. Я была неаккуратна… Корти каким-то образом удалось остановить кровотечение. Он вызвал «скорую», и…

—      Ты выжила.

—      К сожалению… да.

—      А мсье Корти?

—      Пару раз он навещал меня в госпитале, потом прислал чек на десять тысяч франков — тогда это было состояние — с короткой запиской, в которой желал мне благополучия в будущем. Больше я о нем ничего не слышала.

—      А что стало с водителем машины?

—      Он оказался человеком со связями, так что ему удалось избежать огласки. Судья, которому передали дело, снял обвинения в убийстве и квалифицировал преступление как случайный наезд по неосторожности. Мне была положена компенсация — пятьдесят тысяч франков. Я отказалась, но мой адвокат сказал, что я буду ненавидеть себя за то, что не взяла деньги… тем более что его стараниями сумма может быть увеличена на пятьдесят процентов.

—      Так ты приняла компенсацию?

—      Семьдесят пять тысяч франков за жизни двух самых дорогих мне людей.

—      И водитель исчез из поля зрения?

—      Не совсем. Мир живет по странным законам. Спустя три недели после наезда дом Анри Дюпрэ подвергся ограблению. Это случилось среди ночи, Дюпрэ вспугнул грабителя, завязалась драка, и хозяин дома был заколот ножом в сердце.

—      Ты почувствовала себя отомщенной?

—      В этом что-то было, я так думаю. Тем более что Дюпрэ не слишком-то раскаивался в убийстве моей семьи. Его адвокаты сделали за него всю грязную работу, и я так и не дождалась хотя бы открытки с извинениями за то, что он совершил. Все, что я получила, — это чек.

—      Выходит, у мести своя добродетель?

—      Общепринятая мораль пытается убедить нас в том, что месть опустошает душу. Какой бред! Каждый хочет, чтобы зло было наказано. Каждый хочет «быть отомщенным». Каждый хочет того, что вы, американцы, называете «расплатой». И почему нет? Если бы Дюпрэ не убили, я бы всю жизнь прожила с мыслью о том, что он легко отделался. Тот грабитель оказал мне огромную услугу: он оборвал жизнь, не достойную продолжения. И я была ему благодарна. Но если уж договаривать до конца… Можно смириться с потерей мужа — как бы ты по нему ни тосковала, — но пережить смерть своего ребенка невозможно. Никогда. Смерть Дюпрэ не облегчила мои страдания, хотя и принесла какое-то мрачное удовлетворение. Уверена, тебя это пугает.

—      Одна часть меня так и хочет сказать: «Да, я в ужасе…»

—      А другая?

—      Очень хорошо понимает твои чувства.

—      Потому что ты тоже жаждешь мести?

—      Мои страдания — ничто в сравнении с твоими.

—      Это верно, у тебя ведь никто не умер. Но ты пережил крах своей семьи, своей карьеры. Твой ребенок с тобой не разговаривает…

—      Ты мне уже напоминала об этом.

—      Так же, как ты напоминаешь себе об этом каждый час, каждый день. Потому что так работает чувство вины.

Я встал и начал одеваться.

—      Уже уходишь, так скоро? — игриво спросила Маргит.

—      «Час колдовства» уже близок, не так ли?

—      Верно, но еще ни разу ты не уходил, не выказывая недовольства. С чего вдруг такие перемены?

Я  промолчал.

—     Ответьте честно на этот вопрос, мсье Рикс. Человек — я полагаю, это мужчина, — который причинил боль… Не хочешь ли ты, чтобы ему воздалось по заслугам?

—      Конечно хочу. Но я никогда не буду насылать на него кару…

—      Ты слишком порядочный, — вздохнула она.

—      Едва ли, — ответил я и добавил: — Увидимся через три дня?

—      Ты дурак, если хочешь продолжать это.

—      Да, дурак.

—      Значит, через три дня, — сказала она, потянувшись за сигаретой.

В ту ночь, пока я сидел за столом в своем бункере, в моей голове без конца прокручивался рассказ Маргит. Трагизм этой жуткой истории, лишний раз подтверждающей, что жизнь может оборваться в любой момент, потряс меня. Теперь я понимал, почему Маргит держит дистанцию, почему она так сдержанна, если не считать приступов страсти, охватывающих нас обоих. Чем больше я думал об этом, тем яснее осознавал, насколько глубоко ее горе. Маргит была права: после таких событий невозможно оправиться. Мы можем лишь приспособиться к чувству утраты, но не можем подавить его. Наглухо запереть свою боль, избавиться от нее никому еще не удавалось…

К утру моя смена не закончилась — это была первая ночь двенадцатичасового марафона, на который я согласился ради выходного. Лишние шесть часов показались вечностью. Я с трудом заставил себя написать еще тысячу слов. Потом прочел пятьдесят страниц из Сименона, потом сделал несколько приседаний на бетонном полу в попытке восстановить кровообращение и хоть как-то пробудить мозг. Посетителей было больше, чем ночью. При дневном свете я мог разглядеть их лица, хотя они опускали головы, когда произносили пароль. Все — мужчины турецкого происхождения. Так кто же такой мсье Монд?  Тот, кого тебе лучше не знать.

Когда я вышел на улицу, солнечный свет ослепил меня. Домой я плелся без привычных круассанов. Дома я провалился в глубокий пустой сон, поставив будильник на семь вечера. Проснулся я с мыслью о том, как изменилось все мое существование: ночная работа на неведомого мне мсье Монда, раз в три дня встречи с непонятной подружкой, и вот теперь — выходной, который скорее всего будет отмечен бессонницей, поскольку я уже втянулся в режим дневного сна.

Вечером я поспешил в кинотеатр «Гранд Аксьон» на улице дез Эколь, чтобы успеть на сеанс в четверть девятого (показывали фильма Стэнли Кубрика «Спартак»), Когда в половине двенадцатого сеанс закончился, в голове настойчиво стучала мысль: Маргит живет всего в пяти минутах ходьбы отсюда. Отгоняя ее, я зашел в мексиканскую закусочную на бульваре Сен-Жермен, подавали гуакамоле (я съел его аутентичный) и потрясающий коктейль «Маргарита». К этому были добавлены энчилады, которые отлично пошли под пиво из Богемии. Еда обошлась мне в пятьдесят евро, но я даже не поморщился, расставаясь с такой суммой. В конце концов, я отработал двенадцать часов, и в перспективе у меня была первая свободная ночь за два месяца. После закусочной я заглянул в табачный киоск, купил «Кохиба Робусто» и двинулся вдоль Сены, попыхивая дорогой кубинской сигарой. Так я добрел до Шатле, где вдоль улицы Ломбар тянулись джаз-клубы. Поскольку было уже полвторого ночи, вышибала впустил меня в «Сансайд», даже не слупив двадцать евро за вход. В клубе я опрокинул пару виски, слушая «так себе» певицу — худую, с шапкой кучерявых волос и слабеньким голосом. В сопровождении бэк-вокала она выдавала стандартный набор из Эллингтона и Стрейхорна. Когда клуб опустел, я пешком двинулся в сторону Десятого округа. Было уже глубоко за два. Этот уголок Парижа был пустынным, если не считать клошаров, привыкших спать на улице, и редких подвыпивших прохожих вроде меня. Я шел по бульвару Севастополь по направлению к дому. У станции Шато д’О на меня с опаской покосилась компания африканцев, видимо приняв за копа. Я напрягся, ожидая стычки, но все обошлось. Улица де Паради встретила меня опущенными ставнями — турецкие кафе для работяг давно закрылись. Так же, как рестораны для bobos. Редкие уличные фонари отбрасывали свет на мостовую. Тишину ночи нарушало лишь цоканье моих каблуков… пока я не расслышал впереди ритмы дерьмовой поп-музыки, доносившиеся из моего бара.

—      Когда я вошел, барменша — турчанка в короткой юбке, такой же тесной, как и джинсы, что она обычно носила, — налила мне кружку пива, потом отвернулась, достала два стакана и бутылку, плеснула в стаканы прозрачную жидкость и добавила по капле воды. Когда жидкость помутнела, она подняла свой стакан и сказала:

—      Serefe.[120]

—      Serefe, — ответил я, поднял свой стакан, чокнулся ней и залпом выпил жидкость, на вкус напоминающую пастис. Желудок тотчас полыхнул огнем. Чтобы затушить его, я глотнул пива.

Барменша улыбнулась.

—      Ракия, — сказала она, наливая следующую дозу. — Опасно.

Ее звали Янна. Она была женой хозяина Недима, того самого парня с татуировками. Как оказалось, два дня назад он уехал в Турцию, чтобы помочь с похоронами какого-то дяди.

—      Когда выходишь замуж за турка, будь готова к тому, что они вечно хоронят каких-то дядьев, или же строят заговоры против тех, кто осмелился сказать дурное об их семье, или…

—      Вы не турчанка? — спросил я.

—      Разве что по крови. Мои родители из Самуна, но они эмигрировали в семидесятых, а я родилась уже здесь. Так что я француженка, но, если ты родился в турецкой семье, тебе не вырваться из ее тисков. Вот почему все кончилось тем, что я вышла за Недима — своего троюродного брата и… полного дурака.

Она снова чокнулась со мной и выпила ракию. Я последовал ее примеру.

—      Ракия хороша только в одном случае, — сказала она. — Если хочешь напиться…

—      Время от времени всем нам хочется напиться, — ответил я.

—      Tout a fait, monsieur.[121] Но у меня вопрос. Омар — ochon[122] — говорит, что вы американец.

—      Так и есть.

—      Тогда почему вы живете по соседству с ним?

—      Вы когда-нибудь слышали выражение «бедный художник»?

—      Я еще никогда не встречала художников. Здесь кругом одни козлы.

—      Художники тоже могут быть козлами.

—      Но, наверное, они интересные козлы.

После трех ракий — с перерывом на заказы двух алкашей, сидевших в углу, — Янна рассказала мне историю своей жизни. Выросла она в этом «дерьмовом arrondissement», где все пропитано турецким духом, в школе ее вечно дразнили immigres, хотя она не была иммигранткой, в семнадцать она начала работать в отцовской epicerie,[123] три года назад родители заставили ее выйти замуж за Недима («Подарок к совершеннолетию от моих чертовых предков»).

—      Могло быть и хуже, конечно. По крайней мере, это бар, а не laverie.[124]

Недим оказался редким хамом:

—      Я должна раздвигать ноги два раза в неделю… Отвратительно, тем более что он постоянно рыгает перед, тем как кончить…

Мы продолжали пить ракию, Янна курила сигарету за сигаретой и кашляла. Когда последние посетители, шатаясь, вышли из бара, она обвела взглядом помещение — грязные стаканы, переполненные пепельницы, заляпанные столы — и содрогнулась.

—      Вот, — сказала она, — итог всей моей жизни.

—      Мне пора, — сказал я.

—      Еще нет, — возразила Янна, подошла к входной двери и заперла ее. Торопливо опустив внутренние жалюзи, она улыбнулась мне пьяной улыбкой, взяла меня за руку потянула со стула. Потом направила мою руку в свои petiti cidotte.[125] Когда мой указательный палец коснулся ее промежности, там сразу стало влажно. Турчанка, издав короткий стон, схватила мою голову и просунула язык к самом горлу. Мой палец глубже погружался в ее лоно. Прокуренный, смоченный ракией рот Янны по вкусу был… ну, так и был: прокуренным и пахнущим ракией. Пьяный дебил с твердым пенисом явно брал верх. Но прежде чем я успел осознать это, мы оказались в задней комнате с кушеткой и умывальником в ржавых пятнах (ничтожные детали, которые почему-то замечаешь в пьяном угаре). Янна расстегнула мне джинсы, я стянул с нее трусы… Полураздетые, мы рухнули на кушетку, и на меня пахнуло влажной вонью серой простыни, накрывавшей матрас. Кушетка заскрипели под тяжестью нашего общего веса; я заколебался, перед тем как войти в нее, но она прошептала:

—      Безопасно.

Темперамента ей было не занимать: в порыве страсти она рвала на мне волосы, впивалась в мои ягодицы ногтями и кричала так, что, должно быть, разбудила два соседних arrondissements, пока кончила. Испытав оргазм, она больно прикусила мне язык и не отпускала до тех пор, я не изверг в нее весь запас семени.

—      Теперь я должна прибраться, — сказала она, поднимаясь.

Я натянул джинсы и сплюнул кровь в раковину. Турчанка поспешно выпроводила меня на улицу, даже не попрощавшись. Опустились наружные ставни. Я прошел несколько шагов, потом прислонился к стене, пытаясь справиться с сердцебиением. Но мой мозг все еще был сбит с толку алкоголем. Изо рта текла кровь, язык ныл от дикой боли.

Приковыляв домой, я бросился к умывальнику и стал полоскать рот соленой водой, периодически сплевывая кровь. Потом разделся, принял сразу три таблетки ибупрофена и зопиклон. Химия сделала свое дело, но когда я очнулся в два пополудни, то обнаружил, что не могу говорить.

Это открытие мне помогли сделать громкие удары в дверь, разбудившие меня в то утро вместо привычного будильника. Когда я выбрался из постели, мой язык коснулся пергаментного нёба и тут же отскочил в агонии. Я подошел к зеркальцу, висевшему над кухонной раковиной, и открыл рот. Язык приобрел сине-черный оттенок и был раздут до неимоверности.

В дверь колотили с прежней силой. Я открыл. На пороге стоял Омар — в грязной футболке и трусах на шнурке со свежими пятнами мочи на причинном месте. Первое, что изрек его мерзкий рот, было:

—      С тебя тысяча евро.

—      Что? — произнес я, и звук получился таким, будто во рту была вата.

—      Ты отдаешь мне сегодня же тысячу евро. Иначе ты покойник.

—      Не понимаю, — сказал я, хотя предложение получилось смазанным. Что-то вроде: jenecomprendpas.[126]

—      Что это ты еле говоришь?

—      Простудился.

—      Врешь. Она укусила тебя, да?

Я окончательно проснулся и испугался.

—      Не понимаю, о чем ты…

—      Видел тебя сегодня утром. Очень рано. Ты выходил из бара.

—      Я не был в баре…

—      Бар закрыли. Потом открыли. Она выглядывает, озирается по сторонам. Путь свободен. Ты выходишь. Ставни опускаются. Вот ты и попался.

—      Это был не я.

—      Вранье. Я иду по улице. Вижу, как она открывает дверь. Когда она нервно оглядывается, я ныряю в подворотню. Прячусь. Вижу тебя. Теперь я все скажу Недиму — он вернется на следующей неделе, — что ты трахал его жену. Как тебе это понравится, американец? Недим отрежет тебе яйца. Если только ты не заплатишь мне за молчание.

Я захлопнул дверь перед его носом. Он забарабанил с новой силой.

—      Ты заплатишь мне тысячу евро к концу недели, иначе распрощаешься с яйцами. Не советую дурить меня!

Бывают в жизни моменты, когда ты чувствуешь, что летишь в пропасть. И все из-за того, что допустил столь свойственную мужскому полу ошибку: думал не головой, а членом…

Я заставил себя принять душ, одеться и выйти на улицу — надо было забрать конверт. Борода встретил меня сердитым взглядом — неужели и он наслышан о том, что произошло? Язык нестерпимо болел, в животе урчало. Подозревая, что после ночных возлияний с твердой пищей будут проблемы,  я ограничился унылым шоколадно-молочным коктейлем в «Макдоналдсе» у Восточного вокзала. В три часа дождливого дня в зале были лишь пассажиры, торопившиеся перекусить перед отправкой поезда. Обычно в «Макдоналдсе» столовались иммигранты — выходцы из Африки и Ближнего Востока, — они видели в забегаловке источник дешевой пищи. Иногда я ощущал странную солидарность с ними. Некоторые из них жили в Париже с рождения и все-таки были для него чужими. Их презирали все, кто стоял хотя бы на одну ступеньку выше.

Конечно, я стремился к другой парижской жизни — где были бы красивая квартира, интеллектуальная (и в то же время шикарная) подруга, желательно из киноманов; где обедают в хороших ресторанах; выпивают в кафе «Флора» (и не бесятся из-за заоблачных цен, что там дерут); где можно вкусить хотя бы глоток литературной славы и сопутствующих ей благ, вроде приглашений в salons du livre[127] и заказов на обзорные статьи для «Либераcьен» или «Лир». Но в реальности я был самым настоящим лузером — и к тому же еще трусоватым, поскольку никак не мог отделаться от мысли, насколько серьезны намерения Омара заложить меня мужу барменши.

Паникуя, я уже придумал с десяток сценариев, и все вертелись вокруг болезней, передающихся половым  путем, а также тяжелых увечий, причиненных бандой разгневанных турецких джентльменов.

А если я все-таки отдам Омару тысячу евро, что тогда? Платить шантажисту — гиблое дело, тем более при нулевой гарантии прекращения угроз. Насмотревшись боевиков и полицейских детективов, я знал, что это лишь запустит активную кампанию по запугиванию жертвы. Омар, со свойственной ему тупостью, видно, решил, что ловко загнал меня в угол и теперь можно доить сколько угодно, пока во мне живет страх.

Вывод только один: мне нельзя сдаваться и уступать этому болвану. Но вот как остановить его, я пока не знал.

Маргит — вот кто мог дать дельный совет. Но Маргит… Как рассказать ей об этом?.. Я с ужасом думал о предстоящей через два дня встрече. Вряд ли за это время заживут царапины на заднице, оставленные остро отточенными коготками Янны. Про язык я уже не говорю…

Борясь с собой, я все-таки совершил единством разумный поступок: сходил в медицинскую клинику на бульваре Страсбург, где принимали без записи. Дежурный врач оказался коренастым крепышом лет пятидесяти пяти, с редеющими волосами и безразличным выражением лица профессионала, которого уже ничем не удивишь. Однако внешний вид моего языка произвел на него впечатление.

—      Как это случилось?

Я рассказал.

—      Qa arrive.[128] — Он пожал плечами и объяснил, что вряд ли поможет в лечении. — Продолжайте полоскать рот соленой водой, чтобы поддерживать рану чистой. Вообще-то, все должно зажить само собой. Через неделю опухоль спадет. Я бы еще посоветовал вашей  petite amie,[129] в следующий раз, когда вы будете заниматься любовью, не демонстрировала свою страсть в столь агрессивной манере.

—      Следующего раза не будет, — сказал я.

Он равнодушно кивнул:

—      Tres bieen, monsieur.[130]

Я изложил ему свое беспокойство по поводу незащищенного секса с Янной.

—      Француженка? — спросил он.

—      Да, но ее муж турок.

—      Но он живет здесь?

—      Да.

—      Она принимает наркотики внутривенно?

—      Не думаю.

—      А муж?

—      Он пьяница.

—      Как по-вашему, она спит с другими мужчинами? Что особенно важно — с африканцами?

—      Она расистка.

—      В моей практике встречались расисты, не гнушавшиеся сексом с теми, кого якобы презирали. У вас есть незащищенный секс еще с кем-нибудь?

—      Да, но… я не думаю, что там возможен какой-то риск.

—      Тогда последний вопрос. У вас есть какие-нибудь порезы или раны внутри и вокруг гениталий?

—      Нет, насколько мне известно. Но, может, вы лучше посмотрите?

Доктор опять пожал плечами и устало вздохнул. Потянувшись куда-то назад, он выхватил из стопки пакетик, вскрыл его и начал натягивать хирургические перчатки, при этом жестом предлагая мне встать. Я снял брюки и трусы. Мой вялый пенис оказался в его латексных пальцах. Яички и промежность были осмотрены с помощью ручки-фонарика. Весь осмотр занял не больше тридцати секунд и мог бы показаться унизительным, не будь проведен в такой бесстрастной манере, как будто вместо гениталий осматривали репу.

—      Как правило, для передачи ВИЧ от женщины к мужчине нужна какая-нибудь открытая рана или ссадина,  чтобы вирус мог проникнуть в иммунную систему. Да, теоретически он может проскочить в уретру, но для это вам нужно быть в высшей степени невезучим.

—      Это как раз мой случай, доктор.

—      Шансы все равно слишком малы… Но, если вы хотите быть абсолютно уверены, мы можем сделать анализ крови и проверить вас на наличие других заболеваний, передающихся половым путем. А потом, через полгода проведем повторное исследование, чтобы получить окончательное подтверждение, что все чисто.

—      Я бы хотел сделать тест.

—      Tres bieen, monsieur.[131]

Спустя десять минут я уже был на улице, в моем кармане лежала визитная карточка с номером, по которому нужно было позвонить и узнать результат анализа. Я понимал, что доктор в душе отнесся ко мне как к человеку, прежде всего страдающему от сознания собственной вины. Понимал я и то, что, когда вечером увижу Маргит, мне придется признаться ей во всем. Есть вещи, о которых можно лгать. Но есть такие…

Через сорок пять минут я уже бродил по Ботаническому саду, мысленно пытаясь выстроить разговор с Маргит, заранее ужасаясь ее реакции и ругая себя за то, что в очередной раз из-за сексуальной несдержанности поставил под угрозу отношения, которые мне определенно не хотелось терять. Можно ли научиться чему-то на собственных ошибках? Похоже, нет, когда дело доходит до секса. Это как раз та самая область нашего поведения, в которой мы склонны к рецидивам.

Поднимаясь по лестнице к квартире Маргит, я твердил себе: когда готов к худшему, бояться уже нечего. Но это не утешало. Я был виноват — виноват во многом.

Я постучал в дверь. Прошла минута. Маргит открыла. На ней был черный пеньюар, она курила.

—      Привет, — сказал я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее (заметила ли она мою смазанную речь?).

Маргит не отвергла поцелуй. Я вошел в квартиру. Она взяла меня за руку и повела мимо спальни в гостиную. Я сел в кресло. Не говоря ни слова, она подошла к маленькому столику, где стояли несколько бутылок алкоголя, и налила виски, потом протянула мне стакан. Я глотнул и поморщился: алкоголь больно обжег язык. Она села напротив меня. Улыбнулась. И сказала:

—      Ну, и кого ты трахал, Гарри?

13

—      Не понимаю, о чем ты, — сказал я.

—      Обманщик, — рассмеялась она.

Я глотнул виски и снова поморщился.

—      Что с твоим ртом?

—      Я прикусил язык.

—      Врешь.

—      Ты что, никогда не прикусывала язык?

—      Как ее звали?

—      Я же говорю тебе…

—      Ты говоришь ерунду. Собственно, я и не возражаю. Мне плевать на то, что ты с кем-то спал, — можешь не отрицать это. Так как ее звали?

Пауза.

—      Янна, — выдавил я из себя.

—      Турчанка?

—      Наполовину француженка, наполовину турчанка.

—      Как ты с ней познакомился?

Я пояснил.

—      И как дошло до секса?

Я сказал и это.

—      Она укусила тебя до или после того, как ты вошел в нее.

—      После.

—      А что было потом?

—      Она выставила меня за дверь.

—      Так, дай-ка я угадаю… Ты не пользовался презервативом…

—      Прости.

—      Но за что?

—      Потому что теперь…

—      Что теперь?

—      Наверное, ты не захочешь…

—      Заниматься с тобой сексом? — Она снова рассмеялась. — Иногда, Гарри, ты бываешь инфантильным.

Я сник… и действительно ощутил себя инфантильным.

—      Разумеется, тот доктор, с которым ты консультировался…

Я поднял голову и с интересом взглянул на нее.

—      Откуда ты знаешь, что я консультировался?..

—      Ну вот, опять мы за старое. Гарри, ты совершенно предсказуем. И ты стопроцентный американец, когда дело доходит до осознания последствий секса. Поэтому смею предположить, что доктор успокоил тебя, сказав, волноваться не о чем. Но ты все равно беспокоишься — считываешь одну миллионную долю вероятности того, что подхватил какую-то гадость…

—      Хватит, — прервал я ее.

—      Но почему, cheri.[132] Ты чувствуешь себя виноватым, что трахал кого-то другого? Но вместо того чтобы тщательно скрыть свое маленькое приключение, ты выставляешь его напоказ. И когда я задала тебе прямой вопрос, ты сразу во всем признался и, как мне кажется, уже готов переложить свою вину на меня.

—      Я этого не хотел.

—      Мне плевать, что ты сделал. Плевать, в какую дырку сунул свой член. Все, что мне нужно, это чтобы взрослый человек относился ко мне по-взрослому. Но когда ты заходишь в мою квартиру, съежившийся от страха…

—      Дело не только в сексе…

—      Даже притом, что доктор подтвердил, что все чисто?

—      Меня шантажируют.

—      Интересно, кто же? — спросила она.

Не скупясь на краски, я рассказал ей об Омаре.

—      Этот парень определенно хитер. Он думает, что загнал меня в угол…

—      Но так и есть.

—      И что мне делать?

—      Ты не станешь платить ему деньги.

—      Но он исполнит свою угрозу…

—      Пускай. Ты будешь упорно отрицать все. И поверь мне, мадам Челюсть тоже.

—      Это не остановит его. В лучшем случае мне начистят физиономию.

—      Главное — выиграть время. Скажи Омару, что дашь ему денег, только у тебя сейчас нет наличных. Скажи, что достанешь деньги в течение нескольких недель. Если он будет настаивать, стой на своем. Какой у него выбор? Идти рассказывать ее мужу? Если он это сделает, денег не получит. А его интересуют только деньги — тысяча сейчас, а дальше все, что он сможет высосать из тебя. Так что держи его на поводке. А тем временем, думаю, тебе следует встретиться с мадам Челюсть и поставить ее в известность о том, что происходит. Она определенно поможет тебе решить проблему. Предложи ей такой вариант: она говорит мужу, пока он был в отъезде, Омар пытался приставать к ней. Пусть расскажет все в подробностях, покажет, как он ее лапал. Она должна представить все это в самом отвратительном свете. После такого степень доверия к Омару упадет до нуля. Он может рассказывать мужу все что угодно о тебе, но тот ему не поверит. Потому что будет думать, что Омар пытается свалить вину на тебя.

Я смотрел на нее, потрясенный.

—      Какое элегантное, при всей своей мерзости, решение проблемы…

—      Но у этого решения есть цена.

—      Интересно какая?

—      Я хочу знать, что произошло с тобой в Штатах, — что такое ужасное ты сотворил, что у тебя не было выбора, кроме как сбежать сюда?

Повисла долгая пауза. Я осушил виски, хотя оно и жгло рану.

—      Ты передо мной в долгу, Гарри, — сказала Маргит.

—      Из-за вчерашней интрижки?

—      Нет… просто я слишком много рассказала тебе о своем прошлом. В то время как ты…

—      Ты сочтешь это банальной историей.

—      Если она разрушила твою жизнь, вряд ли ее можно назвать банальной. Как бы то ни было, тебе самому хочется рассказать.

—      Можно еще глоток виски? — попросил я.

—      Для храбрости?

—      Ну а для чего же?

Она плеснула мне щедрую дозу. Я отпил половину, пока виски спускалось по горлу, на глазах выступили слезы.

—      Ну, смелей, monsieur, — сказала Маргит. — Приступай.

Я глубоко вздохнул. И заговорил.

—      Думаю, прежде надо рассказать о моей жене. Я познакомился со Сьюзан, когда учился в магистратуре в Мичигане. Она занималась драматургией и строила грандиозные планы стать профессиональным режиссером. Я в то время работал над диссертацией по кинематографу, и мои запросы ограничивались должностью штатного преподавателя в каком-нибудь хорошем спокойном университете, где не слишком зверствуют с налогами, и где я смог бы преподавать то, что мне действительно нравится. Еще я мечтал о свободном времени, чтобы писать роман. Нет, вру — романы, — ведь я не сомневался в своих литературных талантах. С первой же встречи Сьюзан показалась мне идеальной спутницей жизни. Она была привлекательна… Здоровая, физически крепкая женщина, что очень ценится на Среднем Западе. Конечно, ее нельзя было назвать шикарной — это было бы преувеличением. Но в целом, да, она была прелестна.

—      Ужасное слово — «прелестна». Готова спорить, она вечно ходила в джинсах, кроссовках, кремовых свитерах, лыжной куртке и…

—      Может, ты хочешь рассказать эту историю сама?

—      Так я угадала?

—      Да, угадала. И мы действительно поженились еще до защиты своих диссертаций. И оба нашли работу в колледже Кру, в Огайо. Нам повезло, ведь так трудно найти место преподавателя. Я сразу стал пользоваться популярностью у своих студентов…

—      А Сьюзан? Она тоже имела успех?

—      Сьюзан, как выяснилось, не вписалась в заданные условия. Она могла бы стать талантливым режиссером — творческое видение и все такое, — но учителем оказалась никудышным. Многие студенты жаловались, что она слишком требовательна, ставит слишком высокую планку, которую не все могут преодолеть…

—      Она и к тебе была чересчур требовательна?

—      В быту она была слишком педантичной. И да, в профессиональном плане очень активно толкала меня вперед — поскольку, если уточнить, в колледж мы пришли ассистентами преподавателей и для зачисления в штат нужно было написать и опубликовать целый ряд статей.

—      Можно я угадаю, что произошло дальше? Тебя зачислили  в штат, а ей отказали?

—      Именно так все и произошло. Против нее сработало неумение строить отношения со студентами.

—      Значит, она оказалась без работы, а ты получил постоянную должность, о которой мечтал, и это означало, что вы осели в том маленьком городке. Все это укладывалось в ваш генеральный план, за исключением того, что твоей жене отныне нечем было заняться…

—      Ей удавалось изредка подрабатывать режиссером в маленьких региональных театрах. Но и там возникали какие-то стычки с труппой: то она спорила с оформителем, то обвиняла руководство в некомпетентности…

—      Сердитая на весь мир женщина?

—      Боюсь, да.

—      Следующим поворотом сюжета будет… как и в истории твоей матери… беременность?

—      Браво.

—      Ну а что, собственно, ей оставалось? Тридцать лет, безработная…

—      Тридцать два, если быть точным. Да, ты права, через два месяца после того, как ей отказали в работе, она забеременела. Мы оба обожали Меган с момента ее появления на свет, но ребенком и домом занималась Сьюзан, и примерно через год ее недовольство стало заметным.

—      Она не пыталась найти другую работу?

—      Конечно пыталась. Проблема в том, что в местный театрах она уже исчерпала свои возможности, и оставалось только пробовать себя в студенческих постановках. Это лишь усугубляло ее отчаяние.

—      И отчаяние росло все последующие… Сколько Меган сейчас?

—      Пятнадцать.

—      Значит, на протяжении тринадцати лет твоя жена все металась?

—      Я бы так не сказал, ведь у нее была дочь, и Сьюзан была заботливой матерью. Но когда Меган подросла и пошла в школу, Сьюзан все чаще стала намекать, что устала быть только женой и матерью… Во время ссор она не раз говорила мне, что если бы не приросла к Итону, то могла бы построить блистательную карьеру в большом городе вроде Чикаго — уж там наверняка оценили бы ее высокий профессионализм и не стали бы придираться к ее характеру.

—      Какая счастливая женщина… Как ты мог мириться со всем этим?

—      Я предпочел не обращать внимания… Тем более что вспышки обычно случались после нескольких бокалов вина.

—      Так она еще и выпивала?

—      Послушай, мы жили в маленьком городке, где по вечерам совсем нечего делать. Да к тому же, что ни говори, она была в депрессии. И что еще оставалось, кроме как выпивать? Я ведь тоже начал тогда прикладываться к бутылке. Во многом из-за того, что ее недовольство жизнью стало подтачивать наши отношения…

—      И ты решил, что единственный способ борьбы с недовольством — роман на стороне?

—      На самом деле она первая завела роман… хотя я и узнал об этом гораздо позже.

—      И кто был счастливчик?

—      Года два назад в колледже Кру появился новый декан — галантный кавалер по имени Гарднер Робсон.

—      В Штатах действуют такие понятия, как «галантный кавалер»?

—      Среди белых англосаксонских протестантов. Этот парень был настоящий красавчик. Бывший военный летчик. Бывший консультант по менеджменту. Пятьдесят с небольшим. Суперподтянутый, суперспортивный, суперкорпоративный — его пригласил Совет колледжа, чтобы «модернизировать управление», черт знает, что они имели в виду. Когда он стал деканом, в его честь устроили прием, и мы с женой, естественно, были приглашены. Я уже коротко познакомился с Робсоном на какой-то административной встрече и, помню, сказал Сьюзан, что скорее всего, она возненавидит его, поскольку он был рьяным республиканцем и олицетворял собой тот консерватизм, который она так не любила в Америке Буша. В тот вечер вокруг Робсона крутилось много народу, но Сьюзан все-таки удалось прорваться к нему и поговорить. Только потом до меня дошло, что именно в этот момент между ними пробежала искра…

—      Как романтично.

—      Тогда я не придал этому значения. По дороге домой Сьюзан лишь обмолвилась о нем: «Он неплох… для республиканца». Примерно через неделю она сказала, что у нее появилась частная ученица по драматическому искусству — какая-то выпускница местной школы, мечтавшая о театральной карьере. Сьюзан сказала также, что будет заниматься с ней по вторникам и четвергам, с четырех до шести.

—      И ты ничего не заподозрил?

—      Нет. Возможно, это было в высшей степени наивно с моей стороны, но никуда не денешься. Я просто радовался тому, что Сьюзан наконец нашла, чем себя занять.

—      А ты доверчивый…

—      Мне просто хотелось, чтобы жена прекратила критиковать меня по любому поводу. Как только она начала давать «уроки», у нее резко улучшилось настроение. И, представляешь, она даже начала спать со мной. Внешне отношения между нами улучшились. Пока не случилось нечто любопытное. Совершенно неожиданно женщина, занявшая место Сьюзан на факультете драматического мастерства, уволилась, поскольку ее пригласили на работу в другой колледж. И Сьюзан предложили годичный контракт.

—      Конечно, стараниями декана…

—      Сьюзан, естественно, была в восторге. Вернувшись к преподавательской деятельности, она, казалось, совершенно изменилась. От былого перфекционизма не осталось и следа. Теперь она стала настоящим «командным  игроком»…

—      Декан здорово поработал…

—      Да, но Сьюзан так здорово заметала следы, что я по-прежнему не догадывался о том, что у нее есть свой jardin secret.[133] Даже на следующий год, когда ее вдруг повысили в должности, назначив штатным преподавателем, я и ухом не повел.

—      А другие?

—      Поскольку Кру — маленький колледж, уверен, разговоров о ее стремительном продвижении было много, это беспрецедентный случай, чтобы тот, кому было отказано в зачислении в штат, вдруг получил второй шанс. Но, до меня эти разговоры не доходили, ведь среди сплетников действует негласное правило — обходить вниманием того, о ком судачат. Как я потом узнал от своего приятеля с факультета, связь Сьюзан с деканом стала официальной только после моего…

—      Падения? — закончила Маргит за меня.

—      Да, после моего падения.

—      И это произошло…

—      Когда я познакомился со студенткой по имени Шелли. Но прежде чем все это началось…

—      Сьюзан изменилась. Она получила постоянную работу — и семейный баланс снова был нарушен. Она стала деловой и высокомерной, и снова отталкивала тебя…

—      Точно. Теперь, когда Сьюзан зачислили в штат, она говорила, что ее работа важнее, чем моя, поэтому я должен быть каждый день дома в четыре, когда Меган возвращается из школы. И она стала избегать близости со мной. Или бывало так, что в разгаре акта она отталкивала меня со словами: «Ты пустое место».

—      Сильно.

—      Да, сильно. Однажды ночью, когда мы занимали сексом, она обхватила мою голову обеими руками, заглянула мне в лицо и сказала: «Ты хотя бы понимаешь, насколько все это пресно?»

—      А ты сам находил ваш секс пресным?

—      Нет, но она все представила так, будто я потерял к ней интерес.

—      Значит, она заставила тебя почувствовать себя и нежеланным, нелюбимым и все такое. И ты все равно ничего не заподозрил?

—      Конечно, что-то я подозревал. Однажды ночью зашел к ней и спросил в лоб, нет ли у нее романа на стороне. И знаешь, что она ответила? «Я была бы рада».

—      И ты по-прежнему — по-прежнему — верил ей?

—      Я был наивен, признаю. А может, просто не хотел знать, что происходит на самом деле.

—      И тогда в твою жизнь вошла эта студентка, Шелли?

—      Шелли Саттон. Из Цинциннати. Исключительно одаренная девушка, не по годам развитая. Повернутая на кинематографе и очень симпатичная — если кому нравятся интеллектуальные натуры.

—      Длинные черные волосы, маленькие очочки, как у Леннона, черные джинсы, черная кожаная куртка и убийственная родословная?

—      Да. Для студентки колледжа Кру она была слишком яркая, хотя в средней школе, по ее собственным словам, не блистала.

—      Наверняка она была на одной из твоих лекций, а потом подошла к тебе и заговорила о…

—      О  Фрице Ланге.

—      Да уж…

—      Послушай, не каждый день можно встретить очаровательную первокурсницу, которая знает все или почти все про «черное кино» Фрица Ланга.

—      Выходит, это была coup de foudre?[134]

—      Не совсем. Тем более надо учесть, что в наши дни во всех американских колледжах безумно строгие правила, запрещающие не только отношения между студентами и преподавателями, но и вполне невинные вещи вроде совместной чашки кофе. Нам в Кру даже присылали директивы от какого-то факультета по «сексуальной этике». Там говорилось, что, если в кабинет преподавателя зашла студентка, следует держать дверь открытой и всегда соблюдать дистанцию не менее трех футов.

—      Неудивительно, что Америка сходит с ума.

—      Как бы то ни было, после той первой лекции мы с ней зашли выпить кофе в cafe нашего кампуса — должен сказать, между нами сразу возникло взаимопонимание. Она, может, и была лет на двадцать с лишним моложе меня, но уже после нескольких встреч мне стало ясно: ее взгляд на мир куда более зрелый, чем обычно бывает в таком возрасте.

—      Традиционное клише для женщины, которая значительно моложе мужчины: да, она только что закончила играть в куклы, но ее понимание Достоевского поражает своей глубиной.

—      Согласен, в чем-то я повторил фантазии Гумберта…

—      Но Лолита была подростком.

—      И все-таки нам следовало соблюдать особую осторожность. Поэтому мы встречались в кофейне в центре города. Когда хозяйка заведения заметила, что мы слишком часто появляемся вместе, я сказал Шелли, что встречу ее на одной из улочек подальше от колледжа потом мы поедем в убогий городок под названием Толедо…

—      Как Толедо в Испании?

—      Толедо — шинная столица Америки.

—      И когда у вас случился секс?

—      Месяца через два после…

—      Два месяца! — перебила она меня. — Почему ты тянул так чертовски долго?

—      Я ужасно нервничал. Естественно, я увлекся ею, но в то же время понимал, что играю в опасную игру.

—      Но ведь что-то тебя убедило переспать с ней?

—      Сьюзан продолжала отталкивать меня, а Шелли все твердила, какой я замечательный… что мы должны «отдаться друг другу»… пусть даже это будет «всего один раз».

—      И ты в это поверил?

—      После двух месяцев кокетливой болтовни мне казалось, что я знаю про нее все… Проблема в том, что одновременно я пытался исправить ситуацию дома.

—      Так что же подтолкнуло тебя к сексу?

—      Однажды вечером я пришел домой из колледжа, подошел к Сьюзан, обнял ее и сказал, как сильно люблю ее, как хочу, чтобы между нами все наладилось. И знаешь, что она ответила? «Если ты думаешь, что я когда-нибудь снова захочу трахаться с тобой, то не стоит питать иллюзий».

—      Супер.

—      Что угодно, только не это. На следующий день я увиделся с Шелли в кафе. Она взяла меня за руку и сказала, что хочет меня, к черту осторожность, и…

Я замолчал.

—      Куда вы поехали? — спросила Маргит. — В отель?

—      Мрачное местечко под названием «Мотель-6» в Толедо. Есть такая гостиничная сеть в Штатах, номер там стоит всего двадцать четыре девяносто девять, если освобождаешь его до шести вечера. Двадцать четыре доллара девяносто девять центов — эту сумму я мог заплатить наличными, тем более что мне совсем не хотелось засвечивать в мотеле свою кредитку. Нам было плевать, как выглядит это место, мы просто хотели…

—      Трахнуть друг друга.

—      Это слишком грубо сказано, но…

—      Абсолютно точно.

—      Абсолютно.

—      И секс был хорош?

—      Я был влюблен в нее. Знаю, это покажется безумием — и, возможно, вновь заставит тебя говорить о кризисе среднего возраста, — но это правда. Я был без ума от Шелли — а она от меня. Сказать по правде, такое со мной было впервые… я никогда не испытывал ничего подобного… Ладно, назову это… полное единение с другим человеком. Да, она была намного моложе меня, но между нами никогда не возникало ощущения пропасти. Она была чертовски умна — и не только в том, что касалось кино,  джаза, книг и всего прочего, о чем мне было так интересно болтать с ней. Она настолько мудро смотрела на вещи…

—      Очень трогательно, — заметила Маргит.

—      У тебя было когда-нибудь, чтобы ты настолько увлеклась человеком, что не мыслила своего существования без него?

—      Однажды, — тихо произнесла она.

—      Золтан?

—      Нет, другой.

—      И что произошло?

—      Ты не забыл, что мы слушаем твою историю? Итак ты был безумно влюблен в свою студентку. И вы продолжали встречаться два раза в неделю в том самом autoroute[135] мотеле?

—      Нет, после той первой встречи в Толедо я покончил с этим.

—      Из чувства вины?

—      Именно. Как бы я ни был увлечен Шелли, я понимал, что, раз переступив черту, необходимо остановиться. Потому что…

—      Ты боялся за свою работу, карьеру?

—      Да, и это тоже. Но была и еще одна причина. Я постоянно пытался убедить себя в том, что отношения между мной и Сьюзан со временем наладятся… что ее безразличие ко мне — всего лишь одна из временных трудностей, с которыми сталкиваешься за долгие годы брака.

—      Но почему ты не мог устроить так, чтобы тайно встречаться со своей студенткой несколько раз в неделю. Ведь она этого хотела, не так ли?

—      После того как у нас случился секс, Шелли буквально снесло крышу. Она не могла понять, почему я больше не стану спать с ней. Я пытался объяснить — много раз — что просто не могу оставаться ее любовником… что, несмотря на мои чувства к ней, у нас нет будущего…

—      Она, конечно, сильно расстроилась.

—      Разве можно обвинять ее? Тем более что именно я повел себя глупо. Для мужчины вообще непростительно… Два месяца я поддерживал роман с незаурядной девушкой, а потом — когда дело дошло до секса — резко все оборвал.

—      Но почему ты считаешь, что это так уж глупо? Хорошо, допустим, ты наслаждался псевдоплатоническими отношениями с этой своей студенткой. Потом вы оба решили стать любовниками. Но ты решил, что неразумно продолжать любовную связь. Разумеется, если бы она была более зрелой в эмоциональном плане, она бы приняла твое решение…

—      Все дело в том, что ей было всего восемнадцать…

—      Среди восемнадцатилетних тоже встречаются эмоционально зрелые. Но твоя девушка явно не из их числа.

—      Все эти месяцы, пока мы держались за руки в кафе, влюбленно глядя друг другу в глаза, я понимал, что, если наши встречи продолжатся, добром это не кончится. Беда в том, что мне была невыносима сама мысль о том, чтобы не продолжать их.

—      Это потому, что ты был влюблен. Именно поэтому оборвал ваши отношения — зная, что, начав спать с ней регулярно, ты уже не сможешь остановиться.

—      Возможно. Но разве ты не поняла, насколько противоречивыми были мои мысли? Я так отчаянно хотел ее. И вот, когда она стала моей…

—      Противоречивые мысли? Ну что в этом такого? В конце концов, в делах сердечных мы все совершаем противоречивые поступки. Помнишь, как у Паскаля: «У сердца свой разум, которого собственно разум познать не может»?

—      Ты пытаешься убедить меня в том, что все хорошо, когда на самом деле…

—      Ты сопротивлялся искушению, ты уступил искушению, но потом снова попытался противостоять искушению. Конец истории. Но, поскольку американцы приравнивают секс к потенциальной угрозе, история на этом не закончилась, не так ли?

—      Нет, не закончилась.

—      Так что же случилось с девушкой, Гарри?

—      Потом все как-то запуталось. Через несколько дней после нашей встречи в мотеле она начала забрасывать меня любовными письмами — на мое имя в колледж каждый день приходило по пять писем на цветной бумаге. Столько же — по электронной почте. И во всех письмах были одни и те же слова: «Ты любовь всей моей жизни… не могу прожить без тебя и дня… не могли бы мы завтра  увидеться снова?» Я был слегка обескуражен столь бурным — всплеском чувств. Когда мы просто встречались за чашкой кофе, она была так романтична… но я и представить не мог, что после того, как мы переспим, она станет такой прилипчивой.

—      Никогда не знаешь, как поведет себя другой человек… особенно после интимной близости.

—      Верно сказано. Увидев Шелли слоняющейся у дверей моей аудитории, это было через два дня после Толедо, я решил принять срочные меры. У нас было «свое место» у озера, я позвал ее туда и спокойно объяснил, что, как бы нежно я к ней ни относился, наш роман закончен. Шелли была убита этой новостью и сказала, что, если бы она заранее знала о том, что все так будет, ни за что не легла бы со мной в постель. Я попытался терпеливо объяснить ей, что хотя я и без ума от нее…

—      Ты все-таки человек совестливый…

—      Что-то вроде того, да. Просто поразительно, как мучительно ты страдаешь перед тем, как переступить опасную грань. И вот, набравшись смелости и сделав решительный шаг, тотчас жалеешь об этом…

—      Это еще одно из противоречий нашей жизни, Гарри. Шелли расплакалась, когда ты сообщил ей о своем решении?

—      Она отказывалась принимать его… Просто не могла поверить, что я передумал. Я опять попытался все объяснить. Да, у меня были чувства к ней… да, я обожал наши беседы, считал ее потрясающей девушкой… и да, если бы я не был женат и не был бы ее преподавателем… Она никак не хотела понимать… начала умолять меня, говорила, что готова на все, лишь бы сохранить наши отношения.

—      Она была девственницей?

—      Нет, у нее был большой роман в школе… и он закончился, когда она поступила в колледж. Но в ее воображении мы были Тристаном и Изольдой, обреченными быть вместе до самой смерти. Как я ни пытался убедить Шелли, что со временем наша любовь покажется ей всего лишь мимолетным эпизодом ее личной жизни, она была неумолима… и решительно хотела сохранить наши отношения. Мой почтовый ящик был по-прежнему забит ее письмами — каждый день их приходило с десяток, — она упорно дежурила у дверей аудиторий, в которых у меня были занятия.

—      Очевидно, коллеги стали замечать, что одна из студенток чересчур увлечена своим преподавателем?

—      Конечно. Дуг Стенли, мой единственный близкий друг на факультете, однажды отвел меня в сторонку и прямо спросил, нет ли у меня романа с Шелли. Естественно, я все ему рассказал и даже озвучил терзавший меня вопрос: не пойти ли мне к декану факультета, Гарднеру Робсону, чтобы рассказать все начистоту? Дуг твердо стоял на том, чтобы я ни в чем не признавался, поскольку иначе мне конец. Еще он сказал, что, пока Шелли не раструбила о романе, я в безопасности. Он надеялся на то, что очень скоро она успокоится, и даже предложил свою помощь в том, чтобы поговорить с ней и прощупать, не согласится ли она сходить на прием к психотерапевту колледжа.

—      Зная тебя, представляю, как ты терзался чувством собственной вины.

—      Это была настоящая пытка. Я практически не спал и меньше чем за две недели похудел на пятнадцать фунтов. Даже моя жена, полностью игнорировавшая меня, заметила, что я в плохой форме, и спросила, в чем дело. Я свалил все на депрессию — и вот тогда она сказала, что я пребываю в таком состоянии уже долгие годы. «Ты ожил только в последние пару месяцев — когда мне стало ясно, что у тебя роман». Я не стал отрицать этого, а она не стала намекать на то, что знает имя моей любовницы, на следующий вечер я вернулся домой и застал ее в кабинете за моим компьютером, читающей мою электронную переписку.

—      Только не говори мне, что ты не уничтожил все, что написал своей подруге, а она тебе.

—      Я удалил эти письма из почтового ящика, но не из корзины. Недальновидный поступок с моей стороны, поскольку именно из корзины Сьюзан их и выудила.

—      У жены был пароль к твоему компьютеру?

—      Уверен, однажды она слышала, как я говорил своей дочери, что сделал паролем ее имя: Меган 123. Каким бы образом Сьюзан ни добралась до моих файлов, факт остается фактом: ей удалось добраться до моих файлов. Когда я зашел в кабинет и застал ее в своем рабочем кресле, за письмом от Шелли, она сказала — таким тихим голосом, что он прозвучал как зловещий шепот: «Собирай вещи и уходи сейчас же. Иначе я вызову полицию и заявлю, что ты покушался на мою жизнь».

—      И ты поддался на эту угрозу… на этот шантаж?

—      Я подумал, что так будет лучше, списав все на шок, что она испытала…

—      Гарри, она трахалась с каким-то парнем еще до того, как ты подцепил Шелли…

—      Я тогда этого не знал…

—      Но она вторглась в твое личное пространство…

—      Это верно. И еще она переправила все письма, как улики против меня, своему любовнику, декану. Потому что на следующий день ко мне явились представители службы безопасности нашего колледжа. Двое этих болванов ввалились ко мне в кабинет часов в десять утра и сообщили, что имеют приказ выпроводить меня из колледжа и что отныне мне запрещено ступать ногой на его территорию. Они привезли меня в город, в офис юридической компании, которая занималась делами колледжа. Там какой-то мелкий клерк — галстук-бабочка, голубой саржевый костюм, брюки на подтяжках — зачитал документ о том, что, поскольку я нарушил сразу несколько правил кодекса профессиональной этики, меня отстраняют от штатной должности «без выходного пособия и прочих положенных выплат». Еще он добавил, что, если я начну выступать, дело получит публичную огласку и…

—      Ты не стал нанимать адвоката?

—      Юрист колледжа сказал, что, если я подпишу подготовленное соглашение, в котором обещаю не опротестовывать увольнение, они объявят, что я «подал в отставку» по состоянию здоровья. «Вы сможете заново построить свою карьеру», — сообщил он. Так что я подписал этот треклятый документ… не зная того, что любовник Сьюзан уже замышлял другую пакость в отношении меня. На следующий день я проснулся на диване в доме Дуга Ст ли и обнаружил, что на улице меня пасут телевизионщики самых разных региональных каналов и с десяток репортеров местных газет.

—      И все это из-за флирта со студенткой?

—      Увольнение по сексуальной статье — слишком горячая новость для провинциальной Америки. Как выяснилось, кто-то передал в прессу Огайо пикантные подробности моей переписки с Шелли. Дуг был уверен, что газетчиков натравил именно Гарднер Робсон и он же сообщил им, где меня искать. За день до этого Дуг наткнулся на Робсона в кампусе, и тот стал нести ему всякую чушь насчет того, как «ему было искренне больно» увольнять меня, и не знает ли Дуг, где я сейчас нахожусь. По простоте душевной Дуг признался Робсону в том, что приютил меня, и знаешь, что сказал этот сукин сын моему другу? «Как я ему сочувствую…» Дугу удалось сдержать натиск репортеров и не впустить их в дом — я так и жил в рекреационной комнате в подвале его дома, пока…

Я отвернулся.

—      Пока что? — спросила Маргит.

—      Пока Шелли не покончила с собой.

14

В тот вечер, по пути на работу, я забежал к себе домой, чтобы захватить лэптоп и книгу, которую читал. У дверей комнаты я увидел записку, которую все это время с ужасом ожидал.

«Завтра я получаю 1000 евро, или тебе конец».

Почерк был корявым. Перевернув клочок бумаги, я написал на другой стороне:

«Получишь свои деньги через пару дней. Если проболтаешься раньше, не получишь ничего».

Подсунув записку под дверь Омара, я зашел к себе в комнату, сел на кровать и попытался тщательно проанализировать все, в чем в тот вечер признался Маргит. Я снова поймал себя на мысли, что мне стало легче после того, как я освободил себя от этой тайны, хотя, рассказывая о своем позоре, я чувствовал себя униженным и беззащитным.

По дороге на работу я зашел в бар на улице де Паради. Янна, как всегда, обслуживала местных алкашей (многие из них были приятелями ее мужа). Ее глаза расширились, стоило мне войти в заведение. Наливая мне кружку pression и следом стопку виски, барменша натянуто улыбнулась.

—      Что тебя принесло? — спросила она, тревожно оглядывая зал.

—      Нам надо поговорить.

—      Сейчас не время.

—      Это срочно.

—      Здесь нельзя, а уйти я не могу — все эти ублюдки наблюдают за нами.

—      А ты придумай какой-нибудь предлог. Давай так, я сейчас допью и уйду. Через десять минут встретимся углу улиц де Паради и Фобур-Пуассоньер. Идет?

Я опрокинул в себя порцию виски, запил пивом и пошел; пока я шел к двери, посетители, казалось, дырявили мне спину злобными взглядами. Янна появилась в назначенном месте ровно через десять минут. Она курила на ходу и была напряжена.

—      Ты в своем уме, черт бы тебя побрал? — прошипела она. — Все в баре видели, что ты пытался поговорить мной.

—      Дело срочное, — сказал я. — Омар…

И я рассказал ей, что он видел нас и теперь угрожает разоблачением.

—      О черт, — вскрикнула она. — Муж убьет сначала тебя, а потом меня…

—      Не убьет, если сделаешь все, как я скажу.

Я выложил ей идею Маргит (хотя и утаил тот факт, кто является автором плана). Янну, похоже, это не вдохновило.

—      Муж все равно поверит этой жирной свинье, — сказала она, — потому что он тоже турок. У них свои законы Если турку кто-то говорит, что его жена шлюха, значит она точно шлюха.

—      Да перестань! Если ты придешь к мужу вся в слезах, расскажешь, как Омар набросился на тебя, покажешь, как он тебя лапал, да еще прибавишь, что эта скотина надралась до беспамятства — мол, не понимал, что натворил…

—      Он все равно поколотит меня.

—      Нет, если ты все правильно преподнесешь.

—      Недим все равно это сделает, даже если поверит. Потому что будет рассуждать примерно так: я вела себя как шлюха, чем и привлекла Омара. Только за это я заслуживаю подбитого глаза.

—      Тебе следовало бы вырваться из этого брака.

—      Спасибо за умный совет. Мой муж возвращается сегодня ночью. Если тебе жизнь дорога, лучше заляг на дно на несколько дней — на случай, если Омар проболтается и Недим решит поквитаться с тобой.

—      Уж постараюсь не попадаться ему на глаза.

—      И последнее: больше не приходи в наш бар. Я хочу выкинуть тебя из своей жизни.

—      Это желание взаимно, — сказал я, развернулся и ушел.

Несколькими часами позже, уже на ночном дежурстве меня пронзила мысль: залечь на дно будет задачей не из легких, особенно в таком квартале, как этот, где все друг друга знают, и при такой работе, как у меня, где точно не станут терпеть несанкционированные прогул. Внутренний голос подсказывал мне, что самое лучшее вернуться в chambre de bonne, собрать пожитки (этот процесс займет не больше десяти минут) и раствориться в ночи. Но вставал вопрос: а что дальше? Я знал и то, что своим бегством жестоко разочарую Маргит. В тот вечер — после того как я исповедовался перед ней — она возобновила разговор о моей только-что возникшей проблеме.

—      Для всех было бы проще, если бы Омар просто исчез… прежде чем муж этой барменши вернется домой.

—      Конечно, это был бы выход. Но… ему некуда исчезать. Насколько мне известно, в Турции у него нет семьи, да у него вообще ничего нет, кроме работы и убогой chambre de bonne. К тому же он здесь вполне  легально. Даже размахивал передо мной своим французским паспортом.

—      Жаль, если так. Будь он нелегалом, ты бы легко мог перевести стрелки на него. Один телефонный звонок иммиграционную службу…

—      Но и он мог бы стукнуть на меня. В конце концов здесь работаю без carte de sejour.[136]

—      Но ведь и твоей работы официально не существует, не так ли? Поэтому ты вне поля зрения. Как бы то ни было, если бы пришлось выбирать между версиями, представленными образованным американцем, с одной стороны, и неграмотным грязным турком — с другой, кому, как ты думаешь, поверят в первую очередь?

—      Полагаю, у расизма есть свои преимущества.

—      Вот именно. И ты такой же расист, как и копы.

—      Или как ты.

—      Ты прав. Но помни: такие, как Омар, с удовольствием нагадят на других. Золтан всегда говорил: «Никогда не доверяй другим иммигрантам. Они втайне желают тебе неудачи, чтобы убедить себя в том, что кому-то живется хуже, чем им». Поэтому да, Омар сдаст тебя, в этом можно не сомневаться. И это означает, что тебе следует сейчас же идти домой, паковать свои вещи и бежать с де Паради. Но, если ты это сделаешь…

—      Я снова окажусь в бегах.

—      Как после самоубийства твоей подруги… хотя тебя и нельзя винить в ее смерти.

—      Я всегда буду считать себя виновным в том, что произошло.

—      И продолжать себя ненавидеть. Но это твое дело. Кстати, ты не закончил свой рассказ, Гарри. Давай… расскажи мне про самоубийство.

Маргит налила мне еще стакан виски. Я выпил его залпом. Хотя я уже успел осушить полбутылки, хмель меня не брал.

—      Сначала я должен рассказать тебе историю с абортом, — начал я.

—      Твоя подруга была вынуждена сделать аборт?

—      Нет. Было заявлено, что я пытался уговорить ее на аборт… что для меня, безусловно, было новостью. В тот день, когда я проснулся в доме Дугласа и обнаружил, что меня пасут репортеры, как будто все демоны разом вышли из преисподней. К шести вечера по всему Огайо уже разошлась новость дня: преподаватель пытается склонить студентку-первокурсницу к аборту после любовной связи… Ты пойми, я никогда — никогда! — не говорил с Шелли об аборте. Я вообще не знал, что Шелли беременна. На самом деле мне это казалось абсолютно невозможным, ведь я пользовался презервативом.

—      Так откуда же взялась эта фантастическая история о том, что ты пытался уговорить ее на аборт?

—      Шелли вела дневник с тех пор, как мы начали встречаться. Когда разразился весь этот скандал, надзирательница ее общежития — эдакая ходячая добродетель, ревностная христианка — провела обыск в комнате, нашла дневник и передала его декану факультета. Как оказалось, страницы дневника пестрели романтическим бредом: о том, что я любовь всей ее жизни… о моем отношении к ней — якобы я уверял Шелли в том, что никогда и ни к кому не испытывал столь страстных чувств… я не говорил этого! Еще она писала, что я обещал оставить жену и дочь, чтобы жениться на ней, — еще одна глупая выдумка. Самое ужасное, что Шелли воспроизвела, причем в мельчайших деталях, наше единственное свидание в мотеле Толедо. Именно за это и ухватились газетчики, когда содержание дневника просочилось прессу…

—      Стараниями Робсона?

—      Да, как я узнал позже. Пресса с восторгом муссировала описание нашего вечера любви — так дословно назвала его Шелли, — но настоящее безумие вызвали ее откровения о том, что она хочет стать матерью моего ребенка. После того как я решил порвать наши отношения воображение бедной девочки явно приобрело болезненный характер. В ее дневнике появились записи: «Как он мог так поступить со мной, зная, что я беременна?» Или: «Я хочу только одного: родить нашего ребенка, но Гарри говорит, что никогда не позволит этого». А потом появились и предвестники трагической развязки: «Сегодня я поучила результаты теста на беременность. Я буду мамой! Я помчалась в офис Гарри, чтобы сообщить ему радостную новость. Но его реакция была ужасной: ребенок должен умереть. Он схватил трубку телефона и позвонил в клинику абортов в Кливленде, попросив о приеме через три дня. Но я ни за что не дам убить нашего ребенка!» Маргит, клянусь тебе, между нами никогда не было подобных разговоров. Это был чистый вымысел с ее стороны…

—      И именно в нем декан увидел Божий промысел.

—      Не только декан, но и газетчики. Моя история играла им на руку: «прогрессивный профессор» соблазняет студентку, а потом, настаивает на «убийстве их ребенка». Это было подано как пример полной распущенности так называемой либеральной элиты… а Шелли представили героиней, спасающей жизнь своего неродившегося малыша. У моего дома выставили посты все телеканалы Огайо, жену и дочь, стоило им выйти на улицу, атаковала пресса. Один из журналистов спросил Меган: «Что ты думаешь об отце, который завел подружку всего на три года старше тебя?» Она расплакалась, а мне захотелось убить этого ублюдка. Показали также интервью с каким-то скользким адвокатом, который представлял интересы отца Шелли — отставного военного моряка, которого она ненавидела. Так вот, этот адвокат прямо на камеру заявил, что от имени своего клиента подает иск на сто миллионов долларов колледжу, обвиняя его руководство в том, что разрешили такому дегенерату, как я, преподавательскую деятельность. Потом еще было интервью с Робсоном. Нацепив маску скорби, он вещал о том, как это ужасно, что «бедная девушка» оказалась жертвой такого человека, как я; в заключение он обещал лично проследить за тем, чтобы ноги моей больше не было ни в одном учебном заведении Америки.

—      А где была Шелли все это время?

—      Родители забрали ее домой, в Цинциннати, где полностью оградили от контактов с прессой.

—      А тем временем…

—      Я оставался в доме Дугласа, игнорируя настойчивые стуки в дверь и телефонные звонки. Но по электронной почте я все-таки отправил заявление для прессы, в котором категорически отвергал тот факт, что когда-либо требовал аборта, тем более, что Шелли никогда не говорила мне о своей беременности. И поскольку у нас был защищенный секс… Мое послание спровоцировало новый поток бешенства. На следующий день телевизионщики таки подловили Шелли и ее семью по дороге в церковь. Бедную девочку стали забрасывать вопросами: «Вы солгали о том, что беременны? Вы все это выдумали?» Мне было больно видеть это… Шелли выглядела как загнанный олень в свете прожекторов. В тот же день адвокат их семьи сделал заявление, представив меня еще более жутким монстром. Он назвал меня очернителем… и обещал в течение сорока восьми часов предъявить заключение врачей о беременности. В разгар этого безумия Дуг был просто на высоте. Он выступал перед прессой от моего имени, сдерживал атаки репортеров, отвечал на все телефонные звонки… Но один звонок он все-таки пропустил… Вернее, я сам захотел поговорить. Сразу после того, как адвокат с телеэкрана обозвал меня чудовищем, позвонила моя дочь, Меган. Должно быть, она выведала номер Дуга у Сьюзан, а та в свою очередь узнала, где я скрываюсь, от Робсона. Как бы то ни было, взяв трубку, я начал нести какую-то чушь: «Меган, дорогая, я знаю, что все это ужасно. И знаю, что ты должна ненавидеть меня. Но я просто хочу, чтобы ты знала…» Она прервала меня со слезами в голосе: «Я больше не хочу тебя знать» — и повесила трубку. Естественно, я сразу же перезвонил. Трубку сняла Сьюзан; совершенно спокойным голосом она сказала: «Ты больше никогда не увидишь и не услышишь свою дочь». И добавила: «Я бы на твоем месте покончила с собой». Но вместо меня это сделала Шелли. Той же ночью, пока все спали, она выбралась из родительского дома. Через два часа девочка спрыгнула с эстакады в миле от дома, где они жили. Она упала прямо на полосу движения перед грузовиком. Копы сказали, что кто-то видел, как она несколько минут стояла у перил, прежде чем спрыгнуть. Это навело их на мысль о том, что она ждала приближения большегрузной машины…

—      А может, просто набиралась храбрости перед прыжком?

—      Она не оставила никакой записки, ни намека на то, что собиралась сделать…

Я замолчал и потянулся к бутылке, налив себе очередную внушительную порцию.

—      Надо полагать, она прыгнула, опасаясь, что ее разоблачат как фантазерку… — задумчиво произнесла Маргит.

—      Возможно. Но скорее отец превратил ее жизнь в ад. Думаю, ей снесло крышу… что было спровоцировано моим решением порвать с ней.

—      Гарри, если дневник что и доказал, так только то, что девочка жила в мире фантазий. Вероятно, у нее и раньше были отклонения, но ты просто не замечал их. Зная тебя, уверена, если бы ты насторожился…

—      Я бы прекратил отношения еще до того, как мы переспали.

—      Вот именно. Но что произошло, то произошло, и Шелли вбила себе в голову мысль о том, что хочет «родить твоего ребенка». Робсон предал эту мысль огласке. Ты заявил протест. Опасаясь, что ее разоблачат, девочка покончила с собой.

—      Это всего лишь одна из версий.

—      Это твой друг Дуглас узнал подробности ее самоубийства? — спросила Маргит.

Я кивнул.

—      И он же сообщил тебе о Робсоне и твоей бывшей жене?

—      В конце концов Дуг рассказал мне о сплетнях по-поводу моей жены. Он признался, что слышал их на протяжении нескольких месяцев, но не хотел расстраивать меня раньше времени, надеясь, что все рассосется и разговоры утихнут. Я понимал его, тем более что сам никогда не говорил Дугу, что знаю о романе его бывшей жены, которая спала с библиотекарем колледжа… тоже женщиной. Как бы то ни было, Дуг не мог предъявить Робсону обвинение в том, что тот раструбил обо всей этой истории… Моему другу светило повышение, и, если бы он попер против Робсона, на карьере можно было бы ставить крест. Но наедине со мной он выражал свое негодование и именно он посоветовал мне исчезнуть. «Если ты сейчас начнешь разоблачать Робсона, это будет выглядеть так, будто ты хочешь уклониться от ответственности. Действительно, будет лучше, если ты просто исчезнешь». На следующий день после самоубийства Шелли судмедэксперт из Цинциннати подтвердил, что она не была беременна. В течение часа после этого семейный адвокат сделал заявление, в котором говорилось, что у Шелли возможно, была задержка в несколько недель и тест на беременность мог дать неверный результат. «Сейчас не столь важно, носила она ребенка Гарри Рикса или нет. Главное то, что она сама считала себя беременной и Рикс, услышав эту новость, бросил ее, настаивая на аборте… Именно это расшатало ее и без того неустойчивую психику, в итоге толкнув на самоубийство. По сути, Рикс убил эту бедную молодую женщину». Прессе понравилась такая трактовка, и я решил последовать совету Дуга. Я попросил его съездить ко мне: домой, разумеется в отсутствие Сьюзан, чтобы забрать мой паспорт и лэптоп. Сам я отправился в центр города, в свой банк. Когда я зашел в офис, управляющий сказал, что не желает видеть меня в числе клиентов. Я ответил: «Меня это вполне устраивает, потому что я закрывало свой счет». На депозите у меня было двадцать две тысячи долларов. Я перевел пятнадцать тысяч на содержание Меган, остальное забрал наличными. Потом я сел в свой старенький «вольво» и покинул город. Восемь часов спустя я был в Чикаго. Нашел там дешевый отель — четыреста пятьдесят долларов за неделю, на Лейк-Шор-драйв. Выгрузив багаж, я поехал в пригород, где в первом же попавшемся салоне подержанных автомобилей получил три тысячи наличными за свой автомобиль… Потом я поймал такси, доехал до ближайшей станции подземки, вернулся в отель и начал жизнь… в общем, никакую. Комната моя была убогой, но вполне сносной. Кровать с комковатым матрасом, старенький телевизор, унитаз, слив в котором срабатывал, если повезет, с третьей попытки. Администрация не задавала никаких вопросов, я вовремя оплачивал счета и ни на что не жаловался…

—      Сколько же ты там прожил?

—      Шесть недель.

—      И что ты делал, все это время?

—      Не помню.

—      Понимаю.

—      Это правда. Я спал каждый день до полудня, завтракал всегда в одной и той же забегаловке, никогда не покупал газет, потому что боялся прочитать что-то о себе, не проверял электронную почту… Много времени я проводил в кинотеатрах. Покупал в комиссионных книжки в мягких переплетах, выпивал в барах по соседству с отелем, потом полночи смотрел свой дерьмовый телевизор. Думаю, я пребывал в состоянии ступора. Никогда в жизни мне не доводилось испытывать таких эмоциональных встрясок… Я тупо проживал день за днем, словно ходячий мертвец, пока однажды вечером не вернулся к себе в номер после очередного киномарафона. Дежурный портье сказал мне, что утром приходил какой-то парень, спрашивал меня. «Мне он показался похожим на судебного пристава, — сказал портье и добавил, что парень наверняка вернется завтра рано утром — Потому что эти говнюки всегда так делают». Я поднялся к себе и позвонил Дугу. Он спросил, какого черта я не ответил ни на одно из его электронных писем. Как оказалось, отец все-таки исполнил свою угрозу и подал в суд на колледж. Колледж в свою очередь решил — по настоянию Робсона, кто бы сомневался, — предъявить мне иск за причинение ущерба репутации учебного заведения, серьезное нарушение профессиональной этики, ну и прочее. Он наняли частного детектива, чтобы найти меня. «Если ты мне звонишь, значит, сыщик уже выследил тебя», сказал Дуг. Когда я объяснил, что, похоже, мне собираются вручить повестку в суд, он посоветовал немедленно бежать. «Сейчас же убирайся из страны, в противном случае будь готов к тому, что в суде тебя уничтожат». Поэтому я сказал: «Хорошо, я вылетаю ближайшим рейсом в Париж».

—      И как только ты добрался сюда…

—      Я восстановил контакт с Меган — мы стали переписываться, пока ее мать не обнаружила это и не положила нашей переписке конец. Я узнал, что колледжу удалось заключить мировое соглашение с отцом Шелли. Ему заплатили какие-то отступные, и иск в отношении меня решили отозвать. Узнал я и то, что Совет директоров колледжа отклонил предложение Робсона, который собирался преследовать меня до самой смерти.

—      Да, этот человек действительно имеет на тебя зуб…

—      Это ужасно. Ему недостаточно того, что он сломал мою карьеру. Полагаю, он не успокоится, пока не увидит меня окончательно уничтоженным.

—      А что, если бы ты смог отомстить ему…

—      Я не хочу мести.

—      Нет, хочешь. И двозможно, и Шелли была бы жива. Какое наказание за причиненный вред ты бы счел справедливым?

—      Ты хочешь, чтобы я пофантазировал ело тут не только в тебе. Если бы он не организовал утечку информации в прессу, на этот счет? — спросил я.

—      Конечно. Представь самое худшее, что могло бы случиться с этим подонком.

—      Скажем, в его компьютере нашли бы огромную коллекцию детского порно…

—      Это было бы здорово. А если бы тебе захотелось найти достойное наказание для своей бывшей жены…

—      Слушай, давай не будем доводить до абсурда…

—      Да брось ты, это же пустой треп!

—      Ну, если бы она потеряла работу…

—      Ты бы почувствовал себя отомщенным?

—      Зачем ты затеяла эту игру?

—      Чтобы помочь тебе.

—      Помочь мне… как? Психологически?

—      Разговор по душам — лекарство, конечно, хорошее, особенно когда речь идет о снятии приступа злости, печали. Но он не залечивает рану полностью.

—      А что залечивает?

Маргит пожала плечами.

—      Тебе пора идти. Мы продолжим этот разговор через три дня, если тебя это устроит.

—      Конечно.

—      В следующий раз мы могли бы даже заняться сексом… Наверное, к тому времени ты уже не будешь чувствовать себя таким виноватым из-за истории с барменшей. Кстати, не забудь убедить ее рассказать мужу о том, как жестоко с ней обошелся Омар.

—      Я с ужасом думаю об этом…

—      Ты лучше с ужасом думай о том, как тебе намнут бока. A tres bientot…[137]

Я сделал все, как сказала Маргит, — поговорил с Янной, изложив ей свой план. Ближе к утру я отказался от мысли отправиться к Бороде и наплести ему какую-нибудь историю о том, что мне нужно на несколько дней уехать из города «по личному делу». Я все-таки решил остаться и посмотреть, как будут развиваться события…

Это напоминало игру в русскую рулетку. Безусловно, она опасна, но есть шансы, и причем неплохие — шесть к одному, что тебе не вышибут мозги.

Открыв лэптоп, я взялся за работу. Мой роман уже перевалил за четыре сотни страниц. Сомнения, преследовавшие меня в самом начале писательского пути, сменились твердым ощущением, что сюжет вырисовывается. И это тоже была еще одна причина, по которой мне не хотелось бежать. В сырой мрачноватой комнате я мог спокойно набивать слова, шаг за шагом продвигаясь вперед. Если я вдруг покину эту комнату, процесс может остановиться. Вот почему я был настроен приходить сюда каждую ночь, пока не закончу роман. А уж потом можно собрать вещички и исчезнуть. До тех пор пока…

Кажется, кто-то кричит внизу?

Крик был пронзительным, тревожным. В нем угадывалось что-то звериное — как будто дикое животное угодило в капкан. Но уже в следующее мгновение все стихло, потом я услышал тот же голос, он молил о чем-то, но другие голоса перекрывали его. И вдруг…

На этот раз крик был агонизирующим, в нем отчетливо угадывалась боль.

Я вскочил из-заУбедившись в этом, я осмелился спуститься на несколько ступенек. В сознание ворвался шепот: «Ты в своем уме?» Я бросился наверх, закрыл дверь и снова задвинул засов — все это я постарался проделать бесшумно. Но когда щеколда встала место, все равно раздался характерный щелчок. Через минуту вопли возобновились и вскоре сменились истерикой, в которой повторялось одно слово: «Йок! Йок! Йок!», слышны были и другие голоса. Криков стало слишком много, потом раздался душераздирающим визг… и воцарилась глубокая зловещая тишина. стола и открыл засов, но крики уже стихли. Коридор внизу был пустынным.

Я сидел за столом, покусывая палец и чувствуя себя беспомощным. Не двигайся, не двигайся. Если услышишь шаги на лестнице, хватай лэптоп и бросайся к аварийному выходу. Знать бы еще, куда он выведет на самом деле…

Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать. Все это время я таращился на пустой экран. Двадцать пять минут. Тишина. И вдруг я услышал, как внизу хлопнула дверь. В подворотню вышел какой-то мужчина. Он показался мне коротышкой; на нем была куртка с капюшоном, полностью скрывающим лицо. В одной руке у него была метла. На черта она ему сдалась? Только я задался этим вопросом, как коротышка ударил черенком по наружной видеокамере. Я невольно отпрянул — казалось он целится прямо в меня. От первого удара по экрану побежали волнистые полоски. Вторым ударом он разнес линзу, и экран погас. Вскоре я расслышал шепот и натужное пыхтение — можно было предположить, что по коридору волокут что-то тяжелое. На секунду звуки стихли, потом возобновились. Проверяли, свободен ли путь, прежде чем выгрузить тело? Внизу глухо стукнула входная дверь.

Без паники. Без паники…

Но что, если они вернутся за тобой?..

Мне отчаянно хотелось сбежать. Но они могут дожидаться меня на улице. Если я останусь на месте, то, по крайней мере, дам понять, что играю по правилам…

К счастью, до шести оставалось не так уж и много. Когда я покинул «офис», у меня было желание сделать крюк и пройтись вдоль канала, чтобы хоть немного успокоиться, но здравый смысл подсказал, что самое лучшее — держаться привычного маршрута, поскольку за мной могли следить. Так что я, как обычно, потащился в boulangerie, купил пару круассанов с шоколадом и вернулся к себе.

Под дверью меня дожидалось новое послание:

Даю тебе еще два дня, не больше. 1000 евро, или я расскажу».

Скомкав записку, я сунул ее в карман, потом зашел в комнату, принял зопиклон и в полуобморочном состоянии рухнул в постель.

Встал я в два и в два тридцать уже был в интернет-кафе. Едва переступив порог, я уже мог сказать наверняка, Борода был в курсе ночных событий. Он запер входную дверь и сделал мне знак следовать за ним в заднюю комнату. Увидев, что я колеблюсь, он сказал:

—      Ты не уйдешь отсюда, пока мы не поговорим.

—      Давай поговорим здесь, — предложил я, рассудив, что, если из задней комнаты выскочат какие-нибудь отморозки, у меня хотя бы будет шанс разбить стеклянную витрину и выбраться на улицу с наименьшими потерями.

—      Там спокойнее.

—      Нет, мы поговорим здесь, — настаивал я.

Бросив взгляд в окно, Борода еле заметно кивнул.

—      Что ты видел прошлой ночью? — спросил он.

—      Видел, как какой-то вандал разбил видеокамеру.

—      А до этого?

—      Ничего.

—      Ничего?

—      Вот именно: ничего.

—      Я тебе не верю. Ты открывал, дверь. Они слышали тебя.

—      Они ошиблись.

—      Ты врешь. Они слышали. Они знают.

—      Я за всю ночь не слышал ни звука. Я всю ночь не покидал комнату. Единственное, что было необычного, это клоун, который швырнул что-то в камеру…

—      Ты видел его лицо?

—      У него на голове был капюшон, поэтому трудно было…

—      Почему ты думаешь он разбил камеру?

—      Откуда мне знать?

—      Ты врешь.

—      Вру? О чем именно?

—      Ты знаешь, что произошло. Если полиция спросит тебя, что ты слышал?..

—      С чего вдруг полиция будет меня спрашивать?

—      Если полиция спросит тебя…

—      Я скажу им то же, что сказал тебе: я ничего не слышал.

Молчание. Борода полез в карман куртки и швырнул на пол конверт с зарплатой. Я решил не возражать против такой, формы, нагнулся и поднял конверт. Когда я выпрямился, Борода сказал:

—      Они. знают, что ты слышал крики. Они знают, что ты выходил из комнаты, потому что слышали, как ты выходил из комнаты. Ты больше никогда этого не сделаешь. Понял?

—      Да, — тихо ответил я.

После этого я пытался заняться своими привычным делами. Но, сидел ли я за ланчем, выходил ли из metro на станции «Берси», чтобы посмотреть «Великолепие в траве» Казана, потягивал ли кофе в маленькой забегаловке напротив «Синематеки», меня преследовала мысль: не следят ли за мной? Я поймал себя на том, что настороженно разглядываю людей, окружающих меня, бродя по улицам, периодически останавливался, пытаясь засечь хвост. Но ничего не было.

Мне надо было позвонить в клинику, чтобы узнать результаты анализов, но если бы меня увидели в телефонной будке, то могли бы сделать вывод о том, что я звонил копам. Поэтому я решил сходить в клинику лично.

Клиника была открыта до восьми. Я пришел за полчаса до закрытия. Своего доктора я встретил в приемной.

—      Что вас привело? — удивился он.

—      Просто зашел за результатами анализа…

—      Вы могли бы позвонить.

—      Я бы предпочел услышать при личной встрече.

Доктор пожал плечами, словно говоря: ну, если вы настаиваете, потом повернулся к девушке-администратору и назвал ей мое имя (признаться меня впечатлило, что его вообще помнит). Девушка порылась в лотке с бумагами, нашла нужную папку и протянула ему. Доктор жестом пригласил меня проследовать в кабинет. Я закрыл за собой дверь. Он устроился за столом, раскрыл папку и начал читать. Я внимательно следил за выражением его лица  — словно обвиняемый, с надеждой вглядывающийся в старшину присяжных.

—      Пожалуйста, присядьте, мистер Рикс, — сказал доктор.

—      Плохие новости?

—      Не нужно быть фаталистом, monsieur. Тест на ВИЧ-инфекцию дал отрицательный результат. Однако я должен сообщить вам, что у вас положительная реакция на другое заболевание, передающееся половым путем: хламидиоз.

—      Понимаю, — сказал я.

—      Это заболевание не относится к серьезным и легко лечится антибиотиками.

—      Я думал, только у женщин бывает хламидиоз.

—      Ошибаетесь.

Он начал заполнять бланк рецепта.

—      Вам нужно принимать эти лекарства четыре раза в день и ежедневно выпивать не менее трех литров воды. И никакого незащищенного секса в течение трех недель.

Три недели! Маргит будет в восторге от этой новости  — хотя тот факт, что я мог и ее наградить этой заразой, наверняка зачтется.

—      Кроме того, рекомендую воздержаться от употребления алкоголя в течение всего курса лечения. Алкоголь снижает эффективность лекарств.

Все лучше и лучше. Три недели без спиртного. Дара разве моя нынешняя жизнь мыслима без алкоголя?

—      Разумеется, вам нужно будет сообщить всем своим сексуальным партнерам о вашем состоянии.

Откуда ты знаешь, что у меня, «партнеры», а не одна лишь «партнерша»? Или моя неуклонно растущая порочность столь очевидна?

—      Я также настоятельно советую вам по окончании курса лечения сдать повторный анализ — просто чтобы убедиться, что больше нет никакой патологии.

Доктор, патология у меня постоянно… Не говоря уже о постоянной тревоге, подпитанной событиями последних дней.

—      Превосходно, — сказал я. — Превосходно…

Заскочив в ночную аптеку на бульваре Севастополь и отвалив тридцать восемь евро (немыслимая сумма!) за прописанные таблетки, я решил довести до конца первое из неприятных дел. Для этого я вернулся на улицу Паради и зашел в бар Янны. Вечер выдался тихий. Посетителей было всего трое, они расположились за столиком в дальнем углу. У Янны округлились глаза, когда я уселся за барной стойкой.

—      Кажется, я просила тебя больше не приходить сюда, — прошипела она.

—      Ты говорила с мужем?

—      Он задерживается. Вернется только завтра.

Барменша нервно покосилась на посетителей в углу.

—      Закажи выпивку, — прошептала она, — иначе у них возникнут подозрения.

—      Воды.

—      Воды?

—      Поверь мне, я бы с радостью предпочел что-нибудь еще. Но я на антибиотиках.

—      С чего это? — спросила она

И вот тогда я выложил ей все. На ее лице сменилось несколько оттенков белого.

—      Ты, грязный потаскун, — прошипела она. — Ты наградил меня…

—      Я наградил тебя? Ошибаетесь, madame. Это женское заболевание, которое передается мужчине. — Я не был уверен в том, что говорю правду. — И поскольку я не сплю со всей округой…

—      Заткнись!

—      …я подцепил это от тебя. И кто знает, где подцепила ты. Может, твой муж…

—      Убирайся, — сказала она

—      Только после того, как ты увидишь вот это, — сказал я и протянул ей скомканную записку, которую Омар и сунул мне под дверь.

Янна развернула клочок, пробежала глазами и верну, мне.

—      Ну и свинья…

—      Тебе придется поговорить с мужем, как только вернется.

—      Можешь не сомневаться, я поговорю. И я еще скажу, что Омар изнасиловал меня и наградил этой заразой.

—      Насчет этого я бы подумал…

Если она настолько сгустит краски, для Омара это будет смертным приговором.

—      Надеюсь, Недим убьет его, — сказала Янна — Но, если ты не уберешься сейчас же, я скажу ему, что и ты пытался приставать ко мне.

Я вгляделся в ее искаженное яростью лицо и понял, что не стоит продолжать дискуссию.

Ночью, уставившись в экран своего лэптопа, я задавался вопросом: почему я обладаю таким уникальным талантом злить женщин? Или, что больше соответствовало моменту, почему я вечно умудряюсь все испортить? Но постепенно все эти глупые мыслишки были вытеснены другой, куда более серьезной: Омар. Сукин сын демонстрировал готовность нагадить мне по любому поводу. Но план, который придумала Маргит, мог обернуться… его смертью. Впрочем, мгновенная смерть была бы самым мягким наказанием, если представить, что муж Янны со своими головорезами доберется до того, кто «изнасиловал» его жену и «наградил» ее дурной болезнью. Искаженный моральный аспект этой ситуации — не подвергаю ли я опасности того, кто угрожает опасностью мне? — не давал мне покоя.

Надо ли говорить, что в ту ночь я не написал ни строчки. На рассвете я вышел на улицу и побрел в свою chambre de bonne, прикупив по дороге круассаны.

По лестнице я поднимался едва ли не вприпрыжку — мочевой пузырь едва не лопался от выпитой за ночь воды (предписание доктора). Поэтому, не заходя в комнату, я сразу завернул в туалет.

Открыв дверь, я в ужасе отпрыгнул назад. Передо мной был Омар. Его тело неуклюже распласталось на стульчаке. Горло было перерезано. Повсюду была кровь. Изо рта покойника торчал ершик для унитаза.

15

Инспектор Жан-Мари Кутар был обрюзгшим; лет пятидесяти с небольшим, невысокого роста — пять футов шесть дюймов, как я определил на глазок; двойной подбородок, выдающийся вперед живот и красное, будто распаренное, лицо. Его одежда была эклектична: спортивная клетчатая куртка, серые брюки, полосатая рубашка в пятнах от еды, шелковый галстук с разноцветным орнаментом. Отсутствие интереса к моде вполне сочеталось с его общим нездоровым видом. В уголке рта была зажата сигарета — казалось, что он дымил ею в надежде проснуться. Было начало восьмого утра, и инспектор выглядел так, будто его вытащили прямо из постели.

К моменту прибытия полиции у двери туалета было уже не протолкнуться. Двое копов в штатском, двое судебных медиков в белых халатах и латексных перчатках, фотограф и врач, осматривавший гротескное месиво, которое являл собой Омар. Потом появились еще двое полицейских в штатском, одним из них и был Кутар.

Но первыми на место происшествия прибыли копы в форме, тоже двое. Они появились через десять минут после того, как я, выбежав на улицу, позвонил в полицию из телефонной будки в конце улицы. Сделал я это, исключительно повинуясь инстинкту. Потом меня осенило: они будут спрашивать, где я был в момент преступления. Поскольку я не мог рассказать о своей работе, я бегом поднялся к себе, разобрал постель и примял подушку, пытаясь создать видимость, будто полночи мирно проспал в своей комнате. Все это время я лихорадочно соображал, какое алиби с моей стороны будет выглядеть наиболее правдоподобным.

Мне пришлось снова спуститься вниз, чтобы впустить полицию: двух молодых сержантов. Они проследовали за мной наверх и едва не рухнули в обморок при виде залитого кровью тела. Вызвав подкрепление, один из них занял пост снаружи, чтобы никто не мог покинуть здание. Другой прошел со мной в комнату и попросил документы. Когда я предъявил американский паспорт, он посмотрел на меня вопросительно.

—      Почему вы здесь живете?

—      Здесь дешево.

Коп стал задавать полагающиеся в таких случаях вопросы. В котором часу я обнаружил тело? Где я был прошлой ночью? («Я не мог заснуть, поэтому вышел прогуляться».) Во сколько это было? («Около двух ночи».) Куда я ходил? («Я прошелся вдоль канала Сен-Мартен, потом перешел на другой берег и отправился вдоль Сены к Нотр-Дам, оттуда повернул назад и по дороге зашел в местную булочную за круассанами».) Был ли я знаком с покойным? («Шапочное знакомство».) Нет ли у меня предположений, бы мог это сделать? («Понятия не имею».)

После блицопроса меня попросили подождать прибытия инспектора. Паспорт коп оставил у себя. Мое алиби казалось хлипким, узких мест в нем было предостаточно, по крайней мере, продавец из булочной мог подтвердить, что я и в самом деле заходил к нему в шесть часов утра.

Не в силах побороть беспокойство, я улегся под одеяла. Перед глазами стоял убитый Омар. Брызги крови по всем туалету… глубокая рана, зияющая на горле… спущенные брюки — должно быть, в момент нападения справлял большую нужду… Судя по всему, убивали  его двое: один держал жертву, а другой засовывал в рот ершик, на манер кляпа, после чего полоснул по шее. Может Янне удалось позвонить той ночью мужу в Турцию и рассказать об «изнасиловании», а тот дал знать своим дружкам, которые…

Нет, это невозможно — ведь Янна сказала, что Недин возвращается в Париж ночным рейсом. Это означало, что с ним никак нельзя было связаться. Так что мужа Янны пришлось исключить. Но кто же тогда? Зная Омара, можно было утверждать, что врагов он нажил предостаточно.

И именно об этом в первую очередь спросил у мои инспектор Кутар.

—      У покойного были конфликты с кем-нибудь?

Я догадывался, что этот вопрос непременно возник потом и решил притвориться полным олухом.

—      Я его не знал.

—      Даже притом, что он был вашим соседом?

—      Мы не разговаривали.

—      Вы жили на одном этаже, делили один туалет.

—      Можно пользоваться коммунальным туалетом и все равно не общаться.

Кутар полез в карман куртки и извлек мой паспорт, старался не выдать своего удивления. Он пролистал страницы паспорта, задержавшись на отметках о въезде, которых было всего две.

—      Вы въехали во Францию 28 декабря прошлого года, через Канаду.

—      Совершенно верно. У меня была пересадка в Монреале.

—      А откуда вы вылетели?

—      Из Чикаго.

—      Это ваше последнее местожительство в Соединенных Штатах?

—      Нет, я жил в…

Мне пришлось назвать город в Огайо.

—      И что заставило вас прилететь во Францию 28 декабря прошлого года?

Я был готов и к этому.

—      Мой брак распался, я потерял работу в колледже, где преподавал, и решил сбежать от проблем, поэтому…

—      А что, нет прямых рейсов из Чикаго в Париж? — спросил он, и мне стал понятен подтекст его вопроса: если ты, парень, прилетел сюда через другую страну, возможно, ты бежал не только от неудачного брака.

—      Рейс «Эйр-Канада» из Монреаля был самым дешевым вариантом.

—      Каков род ваших занятий, мистер Рикс?

—      Я писатель.

—      Кто ваш издатель?

—      У меня его нет.

—      А, значит, вы начинающий писатель.

—      Совершенно верно.

—      И вы живете на улице де Паради с…

—      С начала января.

—      Странное место жительства для американца, но уверен, этот вопрос вам сегодня уже задавали.

—      Да, задавали.

—      А ваш сосед, покойный мсье Омар Тарик? Он бы хорошим соседом?

—      Мы практически не общались.

—      Вы что-нибудь знаете о нем?

—      Совсем ничего.

Инспектор кивнул в знак того, что принял к сведению мою информацию. Потом спросил:

—      Никаких идей, кто мог бы с ним так расправиться?

—      Как я уже сказал, мы не общались.

Он постучал по ладони моим паспортом, не отрывая от меня взгляда. Потом снова сунул паспорт к себе в кармам,

—      Вам следует сделать заявление о происшедшем. Так что, если вы не возражаете, прошу вас явиться в commissariat de police[138] Десятого округа сегодня, в два часа дня.

—      Хорошо. Я буду. А как насчет моего паспорта?

—      Я пока подержу его у себя.

Когда он вышел, я сел на кровать и вдруг ощутил страшную усталость. Не слишком ли я перестарался с ролью необщительного соседа? Но у меня не было выхода. Если бы я сказал правду, то стал бы первым подозреваемым. К тому же они наверняка заинтересовались бы тем, что я делаю по ночам. А уж обнаружив, что я работаю нелегально…

Я почти не сомневался, что Омар задолжал кому-то денег или совершил что-то очень гнусное, спровоцировав столь жестокую расправу. Было ясно, что копы опросят всех жильцов. И кто-нибудь наверняка намекнет, где искать убийцу.

Бессонная ночь — а было уже девять — все-таки дала о себе знать, и на несколько часов я провалился в сон. Очнулся я от ударов в дверь. Открыв ее, я увидел, как санитары пытаются развернуть носилки, на которых лежал уже упакованный в мешок труп Омара. Они обернулись, когда я возник на пороге своей комнаты. Потом с кряхтением потащили тяжелый груз по узкой винтовой лестнице.

Часы показывали 12:48 пополудни. Я принял душ, побрился и оделся, выбрав для допроса в полиции консервативный стиль. На лестничной площадке криминалисты еще копошились в туалете и комнате Омара, по крупицам, собирая улики. Внизу по-прежнему стоял полицейский пост.

—      Здание покидать нельзя, — строго сказал коп в форме.

—      Но инспектор Кутар просил меня явиться в commissariat de police к двум часам.

—      Ваше имя? — спросил он. Я назвал себя. Коп вытащил рацию и заговорил. В его скороговорке я уловил; «Мсье Гарри Рикс». В эфире возникла пауза, но вскоре в нее вклинился  чей-то голос. Коп приложил трубку к уху и произнес:

—      D’accord,[139] — потом повернулся ко мне: — Да, вас ожидают ровно в два. Не опаздывайте, monsieur.

Я кивнул и поспешил в интернет-кафе. Как только вошел, Борода закрыл за мной дверь и щелкнул замком.

—      Что ты рассказал полиции? — спросил он.

—      Вижу, новости распространяются быстро.

—      Что ты рассказал полиции?

—      Ничего.

—      Ничего?

—      Я сказал, что Омар был моим соседом, но я совсем не знал его и понятия не имею, кто мог его убить, вот и все.

—      Они спрашивали о твоей работе?

—      Пока нет.

—      Пока нет?

—      Сейчас я должен явиться в commissariat de police и сделать заявление.

—      Ты не должен ничего говорить о своей работе.

—      Поверь мне, я ничего не скажу.

—      Ты не должен ничего рассказывать о том, что видел прошлой ночью.

—      Я тебе уже говорил я ничего не видел.

—      Если они спросят, чем ты занимаешься…

—      Буду говорить, что я писатель. Вот так. Теперь доволен?

—      Если ты расскажешь что-нибудь еще, мы это узнаем. И тогда…

—      Не надо мне угрожать. Я и сам не хочу светить, что работаю нелегально. Так что не волнуйся. Я не подведу.

—      Я тебе не доверяю.

—      У тебя нет выбора. Точно так же, как у меня нет выбора. Мне остается только доверять тебе… хотя я тоже тебе не верю. А теперь я могу получить свои деньги?

Он полез в карман и вручил мне конверт.

—      Будешь молчать — все останется как есть.

—      Звучит заманчиво.

—      Омар был свинья. Он заслужил смерти.

Меня так и подмывало сказать: никто — даже омерзительный Омар — не заслуживает такого мрачного финала. Но я сдержался и промолчал.

—      До завтра, — сказал я.

—      Да, — буркнул Борода, — до завтра.

Комиссариат полиции Десятого округа находился на улице дю Луи Блан. Заурядное приземистое здание в три этажа, ничем не выделяющееся среди таких же безликих построек по обе стороны улицы. На входе дежурил офицер. Я сообщил, что приглашен инспектором Кутаром, и назвал себя. Офицер попросил меня присесть. Стулья были дешевые, пластиковые. Стены выкрашены в традиционный для учреждений бежевый цвет. Потолочные плиты пожелтели от сигаретного дыма. Повсюду были развешаны красочные плакаты, призывающие граждан быть бдительными при обнаружении забытых сумок в metro и не садиться за руль пьяными. В углу висел портрет Жака Ширака в рамке. Вскоре в дверь заглянул моложавый мужчина в рубашке с коротким рукавом и с выставленной на всеобщее обозрение кожаной кобурой.

—      Мсье Рикс?

Я встал.

—      Инспектор Леклерк, — представился коп.

Он провел меня вниз по лестнице. Мы оказались в просторном помещении изолятора временного содержания. На скамейке сидели двое мужчин в наручниках, прикованные к металлическому стержню. Я успел заметить, что дальнем конце длинной скамьи были свободные места, а решеткой камеры томился еще один задержанный.

—      Хлопотный день? — спросил я у инспектора.

—      Здесь всегда хлопот хватает, — ответил он.

Я проследовал за ним по коридору и вошел в тесный кабинет с двумя столами. Леклерк уселся за первый, отодвинул в сторону бумаги, закурил и объяснил, что готов принять от меня заявление. Он начал подробно расспрашивать, как я обнаружил труп Омара, и, естественно, задал вопрос (как до этого Кутар) о моих взаимоотношениях с соседом.

—      Я встречал его время от времени в коридоре нашего дома, — диктовал я инспектору. — Периодически сталкивался с ним на улице и в quartier. Кроме этого у нас не было никаких контактов.

Закончив печатать, Леклерк зачитал вслух мое заявление и спросил, согласен ли я с изложенными в нем фактами. Когда я кивком головы подтвердил, что все так, он нажал кнопку на клавиатуре, и из стоявшего рядом принтера с жужжанием поползла распечатанная бумага.

—      Пожалуйста, прочитайте, распишитесь и поставьте дату.

Когда я все это сделал, он сказал:

—      Теперь нам нужно взять у вас отпечатки пальцев.

—      Я полагал, меня вызвали только для того, чтобы сделать заявление.

—      И взять отпечатки тоже.

Я что, подозреваемый? — едва не вырвалось у меня. Но я заранее знал ответ на этот вопрос, как знал и то, что отказ от процедуры снятия отпечатков наведет на мысль о моей виновности…

—      Ведите, — сказал я.

Инспектор проводил меня в другой кабинет, где техник в два счета откатал мои пальцы, предварительно обмакнув их в чернила. Потом мне указали на умывальник.

Когда я вымыл руки, Леклерк сказал:

—      Вам придется подождать, пока я занесу ваше заявление инспектору Кутару. Если он сочтет нужным задать дополнительные вопросы, вас пригласят к нему.

—      Сколько времени это займет?

—      Сегодня у нас много работы…

Он поднялся и проводил меня к скамье, где по-прежнему сидели двое в наручниках.

—      Можете подождать здесь, — сказал Леклерк.

—      Надеюсь, вы не собираетесь меня заковывать? — спросил я.

Губы Леклерка тронула кислая улыбка.

—      Если только вы будете настаивать.

Задержанные оглядели меня с головы до ног. Я случайно встретился взглядом с одним из них — в его расширенных зрачках сквозила агрессивность.

—      Чего пялишься, придурок? — прошипел он. — Нарываешься?

Я лишь покачал головой. Это ему не понравилось, он вскочил, чтобы броситься на меня, но наручники ограничивали его движение.

—      Я тебя потом достану, — пригрозил он.

—      Даже не мечтай.

Я сел на дальний конец скамьи и вытащил из кармана книгу, которую штудировал в последнее время: «Слова» Жака Превера. Мне нравились его каламбуры, но в такой обстановке я мало что понимал.

Клоун с расширенными зрачками продолжал отпускать колкости в мой адрес, пока один из дежурных копов не подошел к нему и не приказал заткнуться. Парень огрызнулся:

—      Думаешь, напугал меня, flic?

Коп взялся за дубинку и ударил по скамье в нескольких сантиметрах от задницы задержанного. Парень испуганно дернулся.

—      Не закроешь свою пасть, в следующий раз получишь между ног.

Я поднял повыше томик Превера, прикрывая лицо.

То ли инспектор Кутар был действительно занят, то ли намеренно игнорировал меня, но прошло полчаса, а от него не было ни слуху ни духу. Я остановил проходившая мимо офицера и попросил выяснить, как долго мне придется ждать.

Прошло еще двадцать минут — никакого результата.

Я обратился к другому офицеру:

—      Не могли бы вы узнать у инспектора Кутара…

—      Он вас вызовет, когда освободится.

—      Но я жду уже около часа…

—      И что? Час — это всего ничего. Сядьте, вас позовут, когда…

—      Сэр, прошу вас…

—      Сядьте! — Это был скорее приказ, и я повиновался.

—      Что, взяли тебя за яйца, говнюк? — ощерился наркоман.

—      А тебя посадили на цепь.

—      Пошел к черту!

Коп — уже на выходе — развернулся и ткнул дубинкой в мою сторону.

—      Эй, вы там — никаких разговоров.

—      Этот парень сам начал…

—      Я сказал, никаких разговоров.

Изобразив покорность, я кивнул и снова попытался сосредоточиться на Превере.

Прошло пятнадцать минут, двадцать, потом…

Это какое-то безумие. Вставай и уходи — и пусть попробуют остановить тебя.

Но, пока я всерьез обдумывал эту глупую идею, в дверь заглянул Кутар.

—      Мсье Рикс… — Он сделал знак следовать за ним. Когда мы шли по коридору, он сказал:

—      Прошу прощения, что заставил вас ждать в комнате с местными отбросами.

Я промолчал. У меня почти не было сомнений, что инспектор Леклерк намеренно посадил меня рядом с этим гадом в наручниках, чтобы тот вывел меня из равновесия… и, надо признать, ему это удалось.

—      Сюда, пожалуйста, — сказал Кутар, приглашая меня в кабинет.

Здесь было попросторнее. Перед большим столом стояли два удобных кресла, на стенах висели грамоты в рамках и непременный портрет Ширака; на столе рядом с компьютером стояла переполненная пепельница.

Инспектор тут же прикурил свежую сигарету, нащупал на столе бифокальные очки и нацепил их на кончик оса.

—      Итак, мсье Рикс… я прочитал ваше заявление. Интересно.

—      Интересно? — осторожно переспросил я.

—       Да, интересно. По правде говоря… очень интересно.

—       В каком смысле?

—      В своем заявлении вы повторяете то, что рассказали мне утром в своей chambre, — что вы практически не общались с мсье Омаром. И в то же время джентльмен, который сдал вам комнату, мсье Сезер, заявил нам, что вы постоянно воевали с мсье Омаром из-за его гигиенических  привычек… Конкретно — из-за состояния вашего общего туалета.

—      Это верно, но…

—      Тот факт, что мсье Омар был обнаружен мертвым с туалетным ершиком во рту…

—      Так, минуточку…

—      У вас дурная привычка перебивать меня, мсье Рикс.

—      Извините, — пробормотал я.

—      Я повторяю: со слов мсье Сезера, вы неоднократно жаловались ему на нарушение мсье Омаром правил гигиены. Если совместить эти показания с тем, что во рту мсье Омара торчал ершик для унитаза, можно предположить, что убийца оставил символический намек на то, что покойный джентльмен не соблюдал коммунальную санитарию. Так что…

Я поднял руку. Кутар взглянул на меня поверх очков.

—      У вас вопрос? — спросил он.

—      Скорее заявление.

—      Вы уже сделали заявление.

—      Но я хочу добавить к тому заявлению.

—      Вы подписали то заявление.

—      Я лишь хочу сказать, что…

—      Вы хотите изменить свое заявление.

—      Я не убивал Омара.

Инспектор пожал плечами.

—      Вы рассчитываете, что я поверю вам на слово?

—      Подумайте сами: ведь это я вызвал полицию, сообщил о преступлении.

—      В шестидесяти пяти процентах убийств, которые я расследовал, именно настоящий убийца и сообщал о преступлении.

—      Я отношусь к тридцати пяти процентам.

—      Засунуть ершик в горло жертвы, а потом перерезать яремную вену… Очень изобретательно.

—      Я не…

—      Вы говорите, что не убивали, но у вас был мотив: злость на его отвратительные привычки. Попробую угадать: он никогда не спускал воду в унитазе после большой нужды, а потом насмехался над вами, когда вы пытались заставить его убирать за собой. Я знаю, американцы помешаны на чистоте… и на борьбе с курением.

Сказав это, он выпустил облачко дыма.

—      Я не имею ничего против сигарет.

—      Аплодирую вашей непредвзятости. Вы к тому же не брезгливы, раз живете в таких условиях. Должен сказать, вы, наверное, единственный американец, который когда-либо селился на улице де Паради в chambre de bonne.

—      Там дешево.

—      Нам известно, кто вам подыскал эту комнату. Некий Аднан Пафнук. Он работал в отеле «Селект» на улице Франсуа Милле в Шестнадцатом округе. Вы проживали в том отеле с 28 декабря прошлого года в течение десяти дней. В это же время вы тяжело болели гриппом, и у вас были постоянные конфликты с дневным портье — мсье Брассёром…

Пока он говорил, его лицо оставалось бесстрастным, но я видел, что он изучает меня… отмечая мою растущую нервозность. В голове пронеслось: я у них главный подозреваемый.

—      Брассёр был на редкость неприятным человеком.

—      Это мы слышали ото всех, кто работал с ним. Тем не менее меня очень заинтересовало любопытное совпадение. Вы вели маленькую войну с мсье Омаром, которого находят убитым на его любимом стульчаке. И вы же ссорились с мсье Брассёром, которого сбивает машина…

—      Не думаете же вы, что я…

—      Вы забыли, что я говорил о вашей привычке перебивать меня, monsieur?

Я понуро опустил голову и молил лишь о том, чтобы в полу открылась дыра и затянула меня в свои глубины.

Кутар продолжал:

—      Мы, разумеется, проверили. У вас нет собственной машины, и в тот день, когда был сбит мсье Брассёр, вы не брали машину напрокат. Кстати, он до сих пор парализован — и похоже, уже не выйдет из этого состояния. Но кто возьмется утверждать, что вы не наняли кого-нибудь для исполнения этого преступления?

—      И какой же мотив?

—      Разве вы не спорили с ним из-за денег?

—      Он пытался содрать с меня лишнее за визит врача, который осматривал меня во время болезни.

—      Voila!  Разве это не мотив?

—      Я не имею привычки сбивать машиной людей, которые меня обманывают, точно так же как не режу глотки соседям, которые путают общественный туалет со сточной канавой.

—      Возможно. Но тот факт, что ершик, засунутый в глотку мсье Омара, буквально усеян отпечатками ваших пальцев…

Теперь ясно, почему меня заставили ждать полтора часа. Они проводили компьютерную проверку, сличая мои отпечатки с теми, что были обнаружены на месте преступления.

—      Я пользовался ершиком, чтобы чистить туалет, — сказал я.

—      Вы опять меня перебили.

—      Прошу прощения.

—      Итак, вы ссорились с мсье Брассёром. Вы ссорились с мсье Омаром. Но подружились с мсье Аднаном. Ваша дружба была всего лишь дружбой?

—      На что вы намекаете?

—      Опять-таки, история очень любопытная. Судите сами: американец приезжает в Париж и заболевает в отеле. В общем-то ничего необычного. Но потом тот же американец знакомится в отеле с молодым турком — и очень скоро вселяется в его chambre de bonne. Неожиданный поворот, не так ли?

Я поднял руку. Кивком головы он разрешил мне вставить слово.

—      Если бы я мог объяснить…

—      Прошу, я вас слушаю.

Я рассказал ему обо всем, что произошло в отеле. Как Аднан ухаживал за мной, как он, услышав, что я стеснен в средствах…

На этот раз Кутар перебил меня.

—      Вы потеряли работу и были вынуждены бежать из Штатов после трагической истории со своей студенткой?

Меня не удивило, что ему все известно, — но слышать это почему-то было неприятно.

—      Работа ваших детективов впечатляет, — сказал я.

—      Должно быть, для вас это было трагедией — потерять профессию, семью, maitresse…[140]

—      Ее смерть — это самое худшее. Все остальное…

—      Я прочитал всю подборку прессы — спасибо Интернету. Вы позволите, я скажу вам кое-что, выходящее за рамки моей профессиональной компетенции? Читая историю вашего падения, я искренне сочувствовал вам. Что из того, что она была студенткой? Ей ведь уже исполнилось восемнадцать. И ее никто не принуждал к этой с связи. Это была любовь, так ведь?

—      Безусловно.

—      Вас обвинили в том, что вы пытались заставить сделать аборт…

—      Я даже не знал, что она…

—      Не стоит оправдываться передо мной, monsieur. Лично я считаю, что вы стали жертвой типичной американской неспособности принять всю сложность и многогранность морали. По вашему,  все должно быть либо белое, либо черное, правильно или неправильно…

—      Разве офицер полиции руководствуется другим принципами?

—      Преступность чаще всего серого цвета. Потому что у каждого человека есть тень… и она ходит за ним по пятам. Давайте вернемся к убийству Омара. Есть еще один любопытный момент… ваша ночная жизнь. Мсье Сезер сообщил, что обычно вы отсутствуете до рассвета, а потом отсыпаетесь до двух пополудни.

Сезер явно пытается подставить меня — по причинам, одному ему известным. Может, это он прикончил Омара?

—      Ничего удивительного, я — сова.

—      И чем вы занимаетесь по ночам?

—      Иногда просто гуляю или же захожу в ночное cafe, работаю на своем лэптопе. Но чаще всего по ночам я дома.

—      Но хозяин boulangerie на улице дю Фобур-Пуассоньер сообщил нам, что каждое утро вы заходите сразу после шести и покупаете пару pains аuchocolat. И так изо в день, шесть дней в неделю.

—      Я из тех, кто живет по строгому расписанию.

—      Вы где-нибудь работаете по ночам?

—      Я же сказал — я работаю над своим романом.

—      Это тот самый роман, который еще не нашел своего издателя?

—      Да, я еще нигде не публиковался.

—      Возможно, это изменится.

—      Обязательно.

—      Я восхищаюсь вашей верой в себя. Но я не могу до конца поверить в то, что вы просто гуляете всю ночь или проводите время в кафе, где пишете свой роман. Кстати, о каком кафе идет речь?

—      Их несколько, — сказал я, задаваясь вопросом, не уловил ли он нотки лжи в моем голосе.

—      Ну, хотя бы одно не назовете?

—      Пожалуйста. «Ле Тамбур» в Лез-Алль. И еще «Мабийон» на бульваре Сен-Жермен…

—      Довольно далеко от вашего quartier.

—      Полчаса пешком.

—      Если быстрым шагом.

—      Ну хорошо, сорок пять минут, если вразвалочку. Как я уже сказал, мне нравится бродить по ночному городу.

—      Так вы flaneur?[141]

—      Совершенно верно.

—      Может, вы к тому же flaneur, подрабатывающий в ночную смену?

—      У меня нет carte de sejour.

—      Это никогда не мешало большинству immigres работать здесь. Собственно говоря, мне по роду службы совершенно не важно, работаете вы нелегально или нет. Я расследую убийство. Поскольку вы представляете для нас интерес, я просто хочу выяснить, где вы находились ночь убийства.

—      Как я уже сказал, я был…

—      Да-да, вы бродили по улицам Парижа, как в мюзикле Джина Келли. Вы уж простите, но я вам не верю. Я знаю, вы что-то скрываете. Сейчас, как никогда, важна ясность, monsieur.

Почему я не рассказал ему о своей ночной работе? Да потому что меня могли привлечь еще и в связи с тем, что творилось на нижнем этаже моей конторы. К тому же мои откровения все равно не сняли бы с меня подозрений в убийстве Омара. А подтвердить, что я работаю, не мог никто.

Никто.

—      Я ничего не скрываю, инспектор.

Кутар поджал губы, постучал пальцами по крышке стола, потянулся к телефону. Развернувшись в кресле, он заговорил в трубку тихим голосом. Потом положил трубку и снова повернулся ко мне.

—      Вы можете идти, monsieur. Но должен сказать, что ваш паспорт пока останется у меня… И рекомендую вам не покидать Париж.

—      Я никуда не уеду.

—      Мы об этом позаботимся.

16

ЗА МНОЙ СЛЕДЯТ.

Теперь я был уверен в этом. Как и в том, что очень скоро они узнают, где я работаю по ночам, узнают и нагрянут туда с облавой.

За тобой хвост.

Если бы кто-то из случайных прохожих обратил на меня внимание, он бы решил, что парень явно не в себе. У меня появилась параноидальная привычка каждые две минуты оглядываться, проверяя, нет ли кого за спиной, контролировать себя было очень трудно.

Вот только засечь никого не удавалось.

Это потому, что они умеют быть невидимыми… ныряют в первую попавшуюся дверь или подворотню, стоит только объекту насторожиться.

Уже несколько раз резкий пируэт назад стоил мне неприятностей. Похоже, я до смерти напугал пожилую негритянку с палочкой, ковылявшую по Фобур Сен-Мартен, — она вскрикнула, когда я вдруг развернулся на полном ходу. Я долго извинялся, но бабуля все равно отчитала меня, как придурка. В следующий раз жертвами стали два молодых парня. Обоим было лет по двадцать, с виду арабы, в узких кожаных куртках, в дешевых солнцезащитных очках. Сначала они оторопели, а потом схватили меня за грудки и втолкнули в какую-то подворотню.

—      Что за дела? — прошипел один из них.

—      Я просто подумал, что вы копы.

—      Кончай болтать ерунду, — сказал другой. — Ты  решил, что мы за тобой следим, да?

—      Поверьте, я не думал…

—      Ты, расистский ублюдок, небось решил, что мы грязные ниггеры, охотимся за твоими дешевыми часами?

—      Я не хотел вас обидеть. Я…

—      Нет, хотел и обидел, — сказал первый, после чего плюнул в меня. Другой тут же отвесил мне крепкий удар под дых, сбивая с ног.

—      Еще раз такое выкинешь, — пригрозил он, — мы тебя порежем.

Я поднялся на ноги, обтер куртку и вышел на улицу.

Вскоре я поймал себя на том, что продолжаю оборачиваться каждые две минуты.

Я уверен, они где-то рядом. Они постоянно держат меня в поле зрения.

Покинув здание комиссариата, я решил сделать то, что обычно делаю в моменты жизненных неурядиц: спрятаться в кино. (Правда, если подумать, кино всегда было моим прибежищем, даже когда жизнь казалась вполне сносной.) В «Аксьон Эколь» показывали ретроспективу фильмов Клинта Иствуда. Я купил билет на «Попавшего в ловушку». По сюжету, раненый ветеран Второй мировой попадает в дом, где живут старые девы, начинает спать с каждой из них по очереди и платит ужасную цену за свою сексуальную распущенность… Должно быть, я действительно был не в себе, раз выбрал такой фильм, — ведь я видел его лет двадцать назад и смутно помнил содержание…

После фильма пора было на работу. Теперь я оборачивался каждую минуту, а потом и каждые тридцать секунд.

Я подошел к подворотне, огляделся по сторонам.

Ни души.

Я зашел в туннель, обернувшись в последний раз.

Никого.

Я открыл дверь и запер ее за собой, почувствовав некоторое облегчение. Мои работодатели могли быть спокойны: я знал, что сегодня ночью не смогу написать ни строчки… буду неотрывно смотреть на экран монитора, на случай если вдруг кто-то подозрительный сунется в подворотню.

Все шесть часов смены я действительно не сводил глаз с экрана. Уже ближе к рассвету меня посетила мысль: похоже, ты немного тронулся, парень. Но, если рассудить, в моем поведении не было ничего удивительного: когда  тебя подозревают в убийстве, с психикой и не такое случается.

Однако в шесть часов утра на выходе меня действительно поджидали. Это был «шестерка» Сезера, качок. Он преградил мне путь:

—      Мсье Сезер хочет вас видеть.

—      В такой час? — удивился я, пытаясь казаться хладнокровным

—      Он уже проснулся.

—      Зато мне нужно поспать.

—      Потом поспите.

—      Я бы хотел зайти в boulangerie и купить…

Он схватил меня за руку.

—      Вы пойдете сейчас же!

Мы вместе дошли до дома и поднялись в контору Сезера. Хозяин сидел за столом, потягивая кофе.

—      Вы — ранняя пташка, — сказал я.

—      Мне не требуется много сна, — кивнул он. — Так же, как и вам.

—      Откуда вы знаете?

—      Вы приходите домой каждое утро в шесть десять шесть — пятнадцать, не позже, предварительно заглянув в булочную за pains аuchocolat. Потом спите до двух дня, потом забираете свое жалованье в интернет-кафе на улице де Птит Экюри. Обычно вы обедаете в кафе возле канала Сен-Мартен или у Восточного вокзала. Большую часть дня вы проводите в кино — хотя раз в несколько дней наносите визит кому-то на улице Линне в Пятом округе. Полагаю, женщине?

—      Вы наняли кого-то следить за мной? — спросил я, отмечая, что в моем голосе проскользнули визгливые нотки.

—      Просто мы стараемся контролировать передвижения наших сотрудников…

—      Наших сотрудников? Так я работаю на вас?

—      Скажем так:  все мы работаем на одну и ту же организацию.

—      И что же это за организация?

—      Надеюсь, вы не рассчитываете, что я вам ее назову.

—      Ну а как насчет того, чтобы рассказать, почему вы шепнули копам, будто это я убил Омара?

—      Я ничего подобного не говорил. Я просто информировал их, когда меня допрашивали, что у вас были постоянные стычки с мсье Омаром по поводу состояния туалета.

—      Когда допрашивали? Вы так говорите, будто вас били резиновой дубинкой.

—      Как и большинство людей, я неуютно себя чувствую, когда общаюсь с полицией.

—      Вы пытались меня подставить… выдать за убийцу, и отвлечь внимание от…

Сезер поднял вверх указательный палец:

—      Я бы на вашем месте остановился, monsieur. Не люблю обвинений в свой адрес.

—      Зато не морщитесь от фальшивых обвинений в адрес других людей.

—      У полиции все равно ничего на вас нет…

—      Кроме мотива — по вашей милости — и моих отпечатков на туалетном ершике.

—      Не бойтесь. Это слишком слабая улика.

—      Но я главный подозреваемый, черт возьми!

—      С этим проблем не будет — можете мне поверить, — до тех пор пока будете делать то, что вам говорят.

—      Вы имеете в виду…

—      Вы ничего не расскажете полиции о своей работе, как бы на вас ни давили…

—      Я даже и не думал…

Он снова поднял палец вверх, призывая меня замолчать. Почему все пытаются меня заткнуть?

—      И еще вы не совершите никаких идиотских поступков вроде попытки сбежать.

—      Копы забрали мой паспорт.

—      Это еще никого не удерживало от побега. Фальшивые паспорта продаются в этом quartier за двести долларов максимум.

—      Я никуда не уеду.

—      Рад слышать. Потому что, в случае если вы все-таки попытаетесь исчезнуть, у вас будут очень большие проблемы. Собственно, мы вам не позволим исчезнут… если, конечно, вы не заставите нас сделать так, чтоб вы исчезли.

Плотно сжатые губы Сезера скривились в подобие улыбки. Я почувствовал, как по спине стекает пот.

—      Вы понимаете, о чем я вам говорю, мсье Рикс?

Я кивнул.

—      Очень хорошо. Ну, если вы это понимаете, то должны понимать и то, что все ваши передвижения нам хорошо известны. Продолжайте жить, как жили — книжные магазины, кинотеатры, кафе, ваша женщина в Пятом округе, ночная работа, — и, уверяю вас, проблем не будет. Попытаетесь сбежать — броситесь к вокзалу или купите фальшивые документы, — ответ будет немедленным и жестоким. Мы договорились?

Я снова кивнул.

—      Я хочу услышать от вас: «Я понимаю».

—      Я понимаю.

—      Очень хорошо. И еще я хочу, чтобы вы заверил меня в том, что, если полиция снова будет вас допрашивать, вы немедленно сообщите мне, какие вопросы вам задавали.

—      Считайте, что вы получили мои заверения, — сказал я, чувствуя себя пешкой. Хотя меня так и подмывало добавить: если тебя так волнует, что я скажу в полиции, какого черта ты подставил меня в качестве главною подозреваемого? Впрочем, я понял: подставив меня под подозрение, он хотел подыграть полиции и вдобавок держать меня под контролем.

—      Значит, между нами полное взаимопонимание? — спросил Сезер.

—      Да, —      ответил я.

—      Вот и отлично. И последнее: что касается той идиотки, которую вы трахнули, — Янны. Боюсь, ее муж уже в курсе, что она наставила ему рога с вами. Ему сообщили и о том, что несколько дней назад вы посетили клинику вам диагностировали болезнь, передающуюся половым путем..

—      Скотина…

—      Столь нелестные высказывания не могут не огорчить… А я не люблю, когда меня огорчают. Да, муж Янны убьет вас… но только если я попрошу его об этом. Он такой же, как Омар, — тупое животное. Но он знает свое место. Так что еще раз повторю: можете не бояться его, он вас не тронет, если только не получит приказ.

—      Мне не нужны неприятности, — услышал я свой голос.

—      Ну, значит, их и не будет… до тех пор пока сами не нарветесь. Доброго дня, мсье Рикс.

Сезер сделал знак качку, и тот, похлопав меня по плечу, указал на дверь. Я вышел, спустился вниз по лестнице… Больше всего мне хотелось броситься через двор на улицу и добежать до комиссариата, но я понимал, что подобным поступком лишь развяжу руки этим подонкам. Сезер найдет способ предоставить убедительные доказательства, что именно я убил Омара, а копы с радостью хватятся за них. Полиции нужно во что бы то ни стало закрыть дело — и проще всего свалить вину на меня.

Думай, думай.

Но сейчас я мог думать только о том, как я устал и как хочу спать.

Поэтому я отправился к себе в комнату и основательно накачал себя снотворным, поскольку знал, что без двойной порции зопиклона сна мне не видать. Я не стал заводить будильник. Вместо него меня разбудил громкий стук в дверь.

—      Американец! Американец! — кричал знакомый голос.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать где я нахожусь, и бросить взгляд на часы. Половина пятого…. Черт, черт, черт…. Через полчаса встреча с Маргит.

—      Американец! Американец!

И снова удары в дверь.

Пошатываясь, я встал с постели — голова все еще была в тумане — и открыл дверь.

На пороге стоял Борода, вид у него был разгневанный.

—      Куда ты пропал, черт возьми?

—      Что? — спросил я.

—      Ты всегда забирал деньги в половине третьего. Сегодня ты не пришел…

—      Проспал.

—      Больше так не делай, — сказал он, швырнул на пол конверт с деньгами, развернулся и ушел.

Я поднял конверт, вернулся к кровати. Сон как рукой сняло, его сменила тревожная мысль: теперь они точно следят за мной. Любые перемены в моем графике становятся известны в доли секунды.

Через десять минут я уже был одет и выходил из двери. По пути к metro я трижды оборачивался. Никого. Но они были рядом. Они знали о каждом моем шаге.

Проходя мимо заведения, которым управляла Янна, и допустил ошибку, заглянув в окно. Турчанка стояла за стойкой бара. Наши взгляды встретились — и я сразу догадался, что дело плохо. Уже в следующее мгновение она выбежала на улицу и завопила мне вслед. И у нее были на то причины. Ее лицо выглядело так, будто по нему проехались катком. Под глазами черно, над бровями ссадины, правая щека приобрела чернильно-пурпурный оттенок.

—      Ты кретин, — кричала она. — Я послушалась твоего совета и наговорила ему про Омара. Посмотри, что он сделал со мной. Ему кто-то уже стукнул, что ты тоже трахал меня.

—      Мне очень жаль…

—      Жаль?! Этот ублюдок чуть не убил меня… и теперь собирается убить тебя. Вот твой хваленый план…

—      Ты должна заявить в полицию…

—      И распрощаться с жизнью? Ты ничего не понимаешь, американец. Ничего. Теперь тебе лучше бежать. Далеко. Иначе плохо кончишь. Как Омар.

—      Это он убил Омара?

—      Нет. Я рассказала ему только утром, когда он приехал. Омар к тому времени был уже мертв. Но он знал о смерти Омара, знал! Так же, как знал и то, что я, дура, трахалась с тобой. Вот это я никак в толк не возьму… откуда он узнал про нас…

Потому что Сезер наверняка позвонил ему в Турцию и все рассказал. Может, он наплел и про Омара, и муж Янны перед посадкой в самолет позвонил кому надо… Может, поэтому Омар той же ночью получил свою трахеотомию?

—      …и почему он до сих пор не убил тебя…

—      Просто я стараюсь не попадаться ему на глаза, — сказал я.

—      Тебе не кажется, американец, что вокруг тебя слишком много дерьма?

С этим я не мог поспорить.

—      Мне правда жаль, что ты в такой плохой форме…

—      Как только мне полегчает, я сама забью его до смерти.

Было уже без двадцати шесть, когда я наконец добрался до квартиры Маргит. Она явно была недовольна.

—      Тебе не стоит так опаздывать, — начала она с порога. На ней был черный шелковый пеньюар, и он был призывно распахнут.

—      Я могу объяснить…

—      Не надо объяснять. — Она взяла меня за руку, увлекая в квартиру. — Лучше займись со мной сексом.

—      Я не могу, — сказал я, высвобождая руку.

—      Цену себе набиваешь? — игриво произнесла она, прижимаясь ко мне лобком.

—      Не в том дело…

—      Тогда заткнись.

Наклонила мою голову, Маргит попыталась дотянуться до меня губами. Но я вырвался.

—      Просто не могу, — сказал я.

—      Нет, можешь, — не унималась она, нащупывая мой член.

—      Остановись же!

Мой тон заставил ее замереть. Потом она пожала плечами и направилась к дивану в гостиной. Там она закурила и сказала:

—      Попробую угадать: ты влюбился…

—      Я подцепил не слишком приятное заболевание.

Маргит задумалась на мгновение, затягиваясь сигаретой.

—      Смертельное? — спросила она наконец,

—      Хламидиоз.

—      И всего-то?

—      Прости…

—      За что?

—      Я мог заразить тебя.

—      Сомневаюсь.

—      Почему?

—      Потому что… просто сомневаюсь. Как бы то ни было, горстка хламидий — это еще не конец света, как всем известно.

—      Я знаю. И все-таки…

—      Ах да. Вина, вина и еще раз вина. Все это пустое, Гарри.

—      Как ты можешь так говорить?

—      Просто у меня тоже был хламидиоз. Спасибо моему мужу. Он наградил меня этим за неделю до своей гибели, подхватил от какой-то сорбоннской шлюхи, которую трахал. Тогда меня это очень огорчало — прежде всего потому, что было больно писать. На самом деле в тот вечер, когда их с Юдит не стало, наша с ним ссора началась с того, что я сказала, что наконец-то понимаю, почему он потерял интерес к сексу со мной… все из-за его подружки. Золтан пришел в ярость от того, что я упомянула об этом при Юдит. И буквально вылетел из квартиры вместе с ней. Больше я не видела их живыми… — Она налила себе виски и выпила. — Так что, по правде говоря, хламидиоз для меня не проблема.

—      Это ужасная история…

—      Все истории в основе своей ужасные. Но тебя ведь волнует не только эта болезнь, Гарри. Дело в другом, да?

—      Я попал в беду, — сказал я, и из меня потоком хлынула правда.

Когда я закончил, Маргит уже выбивала из пачки следующую сигарету.

—      Этот мсье Сезер… думаешь, это он тебя подставил?

—      Думаю? Да я уверен в этом!

—      Значит, это он убил Омара?

—      Сам Сезер никогда не станет марать руки убийством. Но у него есть верные псы, которые наверняка делают за него всю грязную работу.

—      Есть какие-нибудь идеи, зачем ему понадобился мертвый Омар?

—      Все ненавидели Омара.

—      Особенно ты.

—      Я не желал ему смерти.

—      Это верно. Но ты сам говорил: «Лучше бы он исчез» — или что-то вроде этого. И вот наконец его нет в твоей жизни. Проблема в том, что теперь в ней появился Сезер…

—      Не могу избавиться от ощущения, что он следит за каждым моим шагом…

—      Полагаю, он хочет, чтобы ты так думал.

—      Если он знает, где я обедаю, если знает, что я прихожу сюда раз в три дня…

—      Да, возможно, у него и есть парочка топтунов, которые следят за тобой. Но чтобы постоянно? Согласись, это довольно трудоемкое занятие. Он больше полагается на силу устрашения, чтобы держать тебя в узде. Как бы то ни было, если бы он хотел  убрать тебя… наверное, тебя бы уже не было в живых.

—      Скорее всего, исполнителем будет муж Янны… Он забьет меня до смерти молотком, если Сезер даст ему отмашку.

—      Но Сезеру ты определенно нужен живым.

—      Пока.

—      Здорово досталось Янне?

Я представил полную картину. Лицо Маргит посуровело.

—      Подонки, — сказала она. — То же самое когда-то сделали с моей матерью…

—      Извини, ты о чем? — спросил я.

—      Тайная полиция… Когда они пришли убивать моего отца, заодно жестоко избили мать. Лицо было всмятку.

—      Когда это случилось? — спросил я.

—      Одиннадцатого мая 1957 года. Мне было семь лет. Мой отец был редактором газеты. Одно время он даже состоял в партии, а после того, как в пятьдесят шестом русские танки подавили восстание, стал ярым антикоммунистом. Когда установилась военная диктатура, он ушел в подполье и выпускал самиздатовскую газету — резко оппозиционную режиму Кадара. Отца никогда не было дома — он был в бегах, но я помню, как эти люди в строгих костюмах будили нас среди ночи. Обыскивая квартиру, они даже меня стаскивали с кровати… Это продолжалось долгие месяцы. Я все время спрашивала у мамы: «Почему эти дяди охотятся за папой? Когда я снова у вижу папу?» Мама просила меня набраться терпения… говорила, что скоро мы снова воссоединимся с отцом, но предупреждала, чтобы я прекратила расспрашивать о его местонахождении и, если вдруг в школе кто-нибудь спросит меня, где он, я должна была ответить: «Не знаю». И вот однажды, в пятницу, мама сказала: «У меня замечательный сюрприз. Мы уезжаем на уик-энд». Но не сказала, куда именно мы отправимся. Мы сели в нашу маленькую машину и с наступлением темноты тронулись в путь. Спустя несколько часов — не помню, как долго мы были в дороге, потому что спала на заднем сиденье, — мы свернули на узкую просеку и вскоре остановились у маленького коттеджа в лесу. Там, в доме, был папа. Я бросилась к нему и не хотела отпускать… даже когда мама, которая плакала от счастья, пыталась обнять его. Папа был только моим, пока я не устала и не захотела спать. Меня уложили на продавленный диван в гостиной. Помню, раз или два я просыпалась среди ночи. Меня будили стоны, доносившиеся из спальни. Конечно, я не понимала, чем они там занимаются, и снова проваливалась в сон… Но потом вдруг резко забарабанили в дверь. Помню, было много громких голосов, и мама выбежала из спальни, а я обернулась и увидела, что папа пытается выбраться из окна. Потом распахнулась входная дверь и ворвались полицейские и двое мужчин в штатском. Один из копов бросился в спальню, повалил папу на пол и принялся избивать его дубинкой. Мама начала кричать — и мужчина в штатском несколько раз ударил ее по лицу. Теперь уже кричала я, но меня удерживал другой коп, пока его коллега тащил папу на улицу. Мужчина, избивавший маму, остановился и толкнул ее на диван. Ее лицо было кровавым месивом, она лежала как мертвая… Я хотела броситься к ней, но меня вытолкали на улицу. То, что я увидела там, врезалось к память на всю жизнь. Моего отца, со связанными за спиной руками и веревкой на шее — другой ее конец был закреплен на дереве, — заставляли встать на стул, который принесли из дома. Отец отказался, и тогда мужчина в штатском схватил его за мошонку и сжал с такой силой, что папа согнулся от боли. Двое копов все-таки поставили его на стул, а я все плакала и пыталась отвернуться. Тот мужчина, который издевался над папой, крикнул копу, державшему меня: «Пусть смотрит». Коп схватил меня за волосы и заставил смотреть, как другой парень в штатском выбивает стул из-под ног отца… Папа задергался, захрипел… — Маргит замолчала и глотнула виски. — Умирал он целых две минуты. И как ты думаешь, что сказал один из офицеров в штатском — все они были из тайной полиции: «Теперь ты знаешь, как мы поступаем с предателями».

—      Боже правый, — произнес я. — Как они могли так  поступить с тобой… маленькой девочкой…

—      Потому, что они подонки. И потому, что могли так поступать. В их руках была власть. Они устанавливали  правила игры. Они могли заставить семилетнюю девочку смотреть, как линчуют ее отца.

—      Что было потом?

—      Они запихнули меня в машину и увезли в сиротский приют. Это был сущий ад. Я пробыла там три недели, отказывалась вставать с постели, разве что в туалет выходила. Ни с кем не разговаривала… Помню, они подсылали мне врачей. Я не сказала им ни слова. Врачи шепотом говорили нянечкам и воспитательницам: «Она травмирована… Она в шоке… Ее нужно кормить». Но я отказывалась от еды. Меня насильно привязывали к кровати и кормили… Через три недели пришла воспитательница и сообщила: «Приехала твоя мать. Ты уезжаешь». Я не испытала никаких эмоций. Я не заплакала от счастья, ничего не чувствовала, кроме пустоты… Мама ждала меня в кабинете директора. Ее лицо… Один глаз был полуоткрыт, а другой… в общем, она ослепла на тот глаз. Она пошла ко мне и обняла, но в ее руках не было ни силы, ни тепла, что-то в ней надломилось. Маму сопровождали двое мужчин в штатском. Когда я увидела их, тотчас сжалась — потому что была уверена, что такие же, как они, убили моего отца. Даже их смутил мой страх, один из них что-то шепнул моей матери, а она зашептала мне: «Они хотят, чтобы ты знала, они не причинят тебе вреда». Но я все равно боялась их, пока мать не присела возле меня на корточки и не сказала: «Мы получили разрешение покинуть Венгрию. Эти люди довезут нас до австрийской границы, а там нас встретят другие люди и отвезут в город под названием Вена. Там мы начнем новую жизнь». И опять я ничего не сказала. Только: «Те дяди, которые убили моего отца… они снова будут бить нас?» Один из мужчин присел рядом со мной и сказал: «И они больше никогда не причинят вам боль. И я обещаю тебе, что они будут жестоко наказаны за то, что они сделали». Как я узнала от матери несколько лет спустя, люди, что приезжали с ней в приют, тоже были из тайной полиции. Смерть моего отца наделала много шума. Кто-то из офицеров, присутствовавших при казни, раскаялся и связался с корреспондентом «Рейтер» в Будапеште. Дело получило широкую огласку — особенно тот факт, что меня заставили смотреть на все это… Как видишь, и у полицейских иногда просыпается совесть.

—      Что было дальше?

—      Состоялся cause celebre.[142] Это был самый разгар «холодной войны», и пресса по всему миру растиражировала эту историю — про зверства коммунистов и все такое, Как бы то ни было, правительство Кадара оказалось под большим давлением, от него требовали «решить проблему». Поэтому они предложили моей матери вместе со мной покинуть страну и дали немного денег, чтобы мы могли начать новую жизнь на Западе.

—      А что случилось с теми двумя, что мучили твоих родителей?

—      Их звали Бодо и Ловас. После того как мы покинули Венгрию, они были приговорёны к долгим срокам каторги. Но из надежных источников в стране я узнала, что после процесса их просто перевели в разведывательный отдел венгерского посольства в Бухаресте… что, полагаю, тоже было своего рода ссылкой. Спустя два года они снова работали в Будапеште на высоких должностях.

—      А потом?

—      А потом их не стало.

—      Ты это точно знаешь?

Она  кивнула.

—      А как сложилась судьба раскаявшегося офицера?

—      После того как он слил информацию в «Рейтер», он поступил как настоящий солдат… Пришел домой и застрелился. Тем, кто поступает по совести, иногда приходится платить слишком высокую цену…

Маргит докурила сигарету. Я долил ей виски. Она даже не притронулась к стакану. Я попытался взять ее за руку, она оттолкнула меня:

—      Ждешь, что я приму твои соболезнования?

—      Как тебе вообще удалось пережить такое? — дрогнувшим голосом спросил я.

—      Это невозможно пережить… Но для тех подонков это была война. А на войне все средства хороши. И я больше не хочу говорить об этом… Теперь ты понимаешь, почему я ненавижу мужчин, способных ударить женщину по лицу? — Маргит помолчала, а потом сказала: — Тебе придется убить мужа Янны.

—      Ты в своем уме? — обалдел я.

—      Он убьет тебя.

—      Только если получит приказ от Сезера. А если уберет меня, полиция тотчас догадается, что это его рук  дело…

—      Если копы вообще почешутся. Ты можешь исчезнуть, и никто этого не заметит.

—      Я не буду убивать мужа Янны. Я не способен на убийство.

—      Каждый способен на убийство, Гарри. Ты должен помнить, что муж Янны — бандит и ты, трахнув его жену нанес ему удар по самолюбию. Там, откуда он родом, подобное оскорбление приравнивается к геноциду и подофилии. Может, Сезер и придержит его какое-то время, но он все равно убьет тебя. Можешь не сомневаться.

Покинув квартиру Маргит, я доехал до Лез-Алль и отыскал магазин спортивных товаров. В тот вечер он работал допоздна.

—      Я понимаю, это, наверное, прозвучит очень по-американски… но вы, случайно, не продаете бейсбольные биты? — обратился я к продавцу.

—      Прямо и направо, — равнодушно ответил он.

А я-то думал, что мне придется объяснять продавцу-французу, как выглядит бейсбольная бита…

Спустя десять минут я возвращался к станции metro, вооруженный битой «Луисвилль Слаггер». Да, некоторые прохожие косились на меня с подозрением, но мне было плевать. Если муж Янны — или кто-то из его дружков-головорезов — попытается напасть на меня, бейсбольная бита, по крайней мере, даст шанс постоять за себя (если, конечно, этот отморозок не воспользуется пушкой).

Когда я вышел из metro на станции Шато д’О, кое-кто при моем приближении с опаской переходил на другую строну улицы. Это придало мне уверенности, но до работы я добирался обходным путем, минуя улицу де Паради, чтобы не столкнуться с Недимом.

Оборачиваясь на каждом шагу, я дошел до своей подворотни, поднялся в комнатушку и запер за собой дверь. Всю ночь я пил кофе и не спускал глаз с экрана монитора.

Рассказ Маргит потряс меня. Неудивительно, что она пыталась перерезать себе горло после гибели Золтана и Юдит. Сколько горя может вынести человек? Она дважды потеряла — при жутких обстоятельствах — самых дорогих людей…

Мое восхищение этой женщиной возросло семикратно. Как и тягостное чувство, рожденное ее сухим приговором: «Ты должен убить мужа Янны».

Нет, я должен сторониться мужа Янны и… надеяться то, что полиция разберется, кто действительно убил Омара. А потом я заберу свой паспорт и…

Исчезну.

Потому что теперь — после угроз Сезера и предупреждений Маргит — я знал, что выбирать мне не из чего. Было бы неплохо исчезнуть сейчас, но обстоятельства складываются не в мою пользу. Во-первых, за мной следят, а во-вторых, еще неизвестно, сколько мой паспорт пробудет в кармане инспектора Кутара.

Самое худшее, что я не знал, кто за мной следит. Люди Сезера? Копы? Хорошо, если это все-таки копы, как я объясню им свои передвижения? Ведь ясно же, что моя подворотня это совсем не набережная Сен-Мартен, где я якобы прогуливаюсь по ночам. Признаться: «Ну да, у меня я действительно есть работа» — и тешить себя надеждой, что они не найдут ничего противозаконного в том, что творится внизу?

Этот, сценарий ты будешь отрабатывать, когда тебя арестуют. И возможно, арест — самый безопасный вариант в сложившейся ситуации.

Но арест означает одно — признание моей вины, уж, лучше держаться до конца, а потом получить паспорт и исчезнуть из города.

Ты мог бы купить фальшивые документы… и уже завтра быть где угодно.

И до конца своих дней быть в бегах? Никогда не увидеть свою дочь? Всю жизнь оглядываться через плечо?

Ты и так никогда не увидишь свою дочь. И ты всегда будешь оглядываться через плечо… пока не убьешь мужа Янны.

Упс, наплел какую-то мелодраму. Если бы мне удалое сбежать в Штаты…

Ты все равно не будешь чувствовать себя в безопасности. Избавься от него.

Заткнись.

Ты знаешь, что можешь это сделать.

Как-бы не так! Омара заставили замолчать, но его грязный маленький секрет — которым он пытался шантажировать меня — все равно стал известен мужу Янны. Так что, убив Недима, мне придется убивать и Сезера, и качка, и Бороду… поскольку каждый из них мог навсегда заткнуть мне рот.

К утру мой мозг был истощен. Я чувствовал себя так, будто я накачался декседрином или еще каким наркотиком. Пока я спускался по лестнице к выходу, мне казалось, что бетонный пол подо мной расплывается и приобретает какую-то странную подвижность, словно образуя вокруг меня некое новое измерение. Я крепче прижал биту, как часовой на посту держит ружье. Алжирец в булочной испуганно покосился на меня.

—      Это всего лишь мера предосторожности, — успокоил я его, показывая на биту. — Самооборона на случай нападения.

—      Monsieur, pains аиchocolat, соттеd’habitude?[143] — спросил он.

—      Увидишь их — скажи, что я был капитаном бейсбольной команды в школе, так что умею обращаться с этой штукой…

—      Monsieur, пожалуйста. Не надо…

Только тут до меня дошло, что я размахиваю битой и к тому же говорю по-английски.

—      Извини, извини… — Я поспешил перейти на французский. — Очень устал. Очень…

—      Нет проблем, сэр, — сказал алжирец, укладывая круассаны в пакет.

—      Даже не знаю, что на меня нашло…

—      С вас два евро, сэр.

Я швырнул на прилавок пятерку, взял пакет и пошел к выходу.

—      Вы не хотите взять сдачу?

—      Я хочу спать.

Мне показалось, что в моем голосе звучало легкое безумие. Как бы то ни было, я знал, что после восьми часов сна все должно наладиться.

Но на самом деле стало еще хуже…

Покинув булочную, я свернул за угол, вышел на улицу де Паради, дошел до своего дома, набрал код и поднялся на свой этаж. Туалет все еще был опечатан полицией, и, чтобы справить нужду, мне пришлось подняться на этаж выше. Потом я спустился, открыл дверь своей комнаты, поставил биту к стене, разделся, залез под одеяло и… проснулся от громкого стука в дверь.

Я заморгал и посмотрел на будильник: 6:23 утра. Выходит, я спал минут десять…

—      Откройте, полиция!

Снова стук в дверь. Мне захотелось сыграть в дурачка и притвориться спящим, в надежде, что они уйдут.

—      Эй, открывайте, полиция!

Я уже собирался что-то сказать, но дверь распахнул и в комнату ворвались копы. Они заставили меня натянуть джинсы, куртку, заломили мне руки за спину, надели наручники и вывели на улицу, где нас поджидала полицейская машина.

Через пять минут я сидел в кабинете инспектора Леклерка в commissariat de police Десятого округа. Одно мое запястье было приковано к металлическому стулу, на который меня усадили… а сам стул был прибит к полу. Поскольку убежать я не мог, меня оставили одного.

Минут через двадцать пришел Леклерк, держа в руке мою бейсбольную биту.

— Доброе утро, мсье Рикс, — сказал он, усаживаясь за стол. — Полагаю, вы знаете, что это такое?

—      Почему я здесь? — спросил я.

—      Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

—      Это бейсбольная бита.

—      Очень хорошо. И я полагаю, вам также известно, что мы нашли эту биту в вашей chamhre.

—      Разве вы имеете право обыскивать чье-либо жилище без ордера?

—      Ответьте на вопрос, monsieur. Это ваша бита?

—      Я не буду отвечать ни на какие вопросы, пока не узнаю почему я здесь.

—      Вы не знаете, почему вы здесь? — спросил он, вглядываясь в мое лицо.

—      Понятия не имею.

—      Вы знакомы с мсье Аттани?

—      Никогда не слышал этого имени.

—      Он держит бар на улице де Паради — бар, где вас не раз видели среди посетителей.

Я  напрягся. Леклерк это заметил.

—      Вы знаете его жену, мадам Янну Аттани?

Я почувствовал, как на лбу выступил пот.

—      Могу ли я расценивать ваше молчание как…

—      Я знаю ее, — сказал я.

—      Тогда вы должны знать и мсье Аттани?

—      Мы не были официально представлены друг другу.

—      Ну, к чему так высокопарно… На самом деле, говорят, вы были близко знакомы с его женой… И вроде бы мсье Аттани стало известно о вашем близком знакомстве, когда он вернулся из Турции? И еще говорят, будто он лично заявил, что собирается убить вас. Итак… вы были в курсе этих угроз?

Я счел за лучшее промолчать.

—      Нам необходимо знать, где вы были прошлой ночью.

—      Зачем?

—      У нас есть основания полагать, что вы напали на мсье Аттани с этой битой.

—      На него напали?

—      Сейчас он в госпитале, и врачи борются за его жизнь.

—      О боже…

—      Ну, ну, не актерствуйте. Ведь совершенно очевидно, что это вы покушались на него.

—      Я не делал этого…

—      У вас был мотив — он угрожал убить вас. Возможно, вы были настолько влюблены в его жену…

—      Я не…

—      Но мы нашли орудие, которым ему размозжили голову…

—      Ему размозжили голову?

—      Он в реанимации с черепно-мозговой травмой. Кроме того у него разбито лицо и переломаны коленные чашечки. Его мозг мертв, и он едва ли выживет. Увечья был нанесены тяжелым закругленным предметом вроде бейсбольной биты.

—      Клянусь вам…

—      Где вы были прошлой ночью?

—      Я купил биту, только чтобы защитить себя после того, что случилось с Омаром…

—      Где вы были прошлой ночью?

—      Если вы проведете экспертизу биты, вы увидите, что она чистая.

—      Где вы были прошлой ночью? И я не собираюсь еще раз задавать этот вопрос. Отвечайте, или я вызову следователя, и вам будет официально предъявлено обвинение в убийстве. стекает по моему лицу. У меня было только одно алиби — хотя я знал, что Маргит, скорее всего, возненавидит меня за то, что я втягиваю ее во все это. Возненавидит, но все равно прикроет, я не

Я чувствовал, как пот ручьями сомневался в этом.

—      Я был у женщины, — сказал я.

Леклерк поджал губы. Ему совсем не понравилась моя версия.

—      Ее имя.

Я назвал..

—      Адрес?

Я выдал и адрес.

Он снял телефонную трубку. Я слышал, как он говорит кому-то имя Маргит и зачитывает ее адрес в Пятом округе. Потом он повесил трубку и сказал:

—      Мы пока задержим вас, до выяснения всех обстоятельств.

—      Я бы хотел поговорить с адвокатом.

—      Но зачем? Если эта женщина подтвердит ваше алиби, вы выйдете отсюда.

—      Я бы хотел поговорить с адвокатом.

—      У вас есть адвокат?

—      Нет, но…

—      Леклерк нажал кнопку на своем столе, коротко произнес что-то и поднялся, собираясь уходить.

—      Мой шеф, инспектор Кутар, обязательно примет вас в ближайшее время.

Вскоре вошли два копа. Они отстегнули меня от стула, завели руки за спину и повели куда-то вниз, по лабиринту коридоров. Наконец мы оказались в изоляторе временного содержания, где еще вчера я дожидался Кутара. Только на этот раз меня не оставили сидеть на скамейке. Нет, меня посадили в камеру, что находилась рядом. Я начал протестовать, настаивать на встрече с адвокатом, но один из копов больно дернул меня за наручники, обхватывающие запястья.

—      Заткнись, — сказал он, пока его коллега отпирал камеру.

Я оказался за решеткой. Мне приказали лечь лицом вниз на койку, что стояла в углу. На койке лежали грязный матрас, подушка в пятнах засохшей крови и соплей и тонкое грязное одеяло. Я безропотно лег. Коп снял с меня наручники, предупредив, что, если мне в голову взбредет «выкинуть какой-нибудь фортель», мало не покажется.

—      Сделаем то же, что ты сделал с мужем своей любовницы.

—      Обещаю, буду вести себя смирно… — пробормотал я.

—      Хороший мальчик, — сказал коп и добавил: — можешь встать только после того, как мы выйдем из камеры и закроем за собой дверь. Понятно?

—      Да, сэр.

Однако, когда дверь камеры закрылась, я не встал. Вместо этого я вцепился в матрас, зарылся головой в вонючую подушку, думая: мне конец.

Вскоре я впал в забытье (сказалась бессонная ночь), и которого меня вырвал чей-то голос:

—      Вставай.

Голос доносился из-за решетки. Я взглянул на запястье и вспомнил, что часы с меня уже сняли, так же как ремень и шнурки от ботинок. Мое тело было деревянным и грязным.

—      Который час?

—      Пять двадцать.

Я проспал целый день…

—      Вставай, — снова произнес голос. — Инспектор Кутар хочет тебя видеть.

—      Можно сначала в туалет? — спросил я, указывая ни стульчак из нержавейки возле кровати.

—      Только быстро.

После того как я помочился, коп открыл камеру, снова заломил мне руки за спину, надел наручники и повел обратно по лабиринту коридоров, повторяя утренний маршрут.

Кутар сидел за столом, когда мы вошли в его кабинет. Во рту была неизменная сигарета. При моем появлении он взглянул на меня поверх очков.

—      Можете снять наручники, — сказал он офицеру, когда меня освободили, Кутар жестом указал на металлический стул напротив стола. Коп собирался приковать меня к нему, но Кутар сказал:

—      Не нужно.

Потом он снова взглянув на меня и добавил:

—      У вас такой вид, что, кажется, чашечка кофе не помешает.

—      С удовольствием, — кивнул я.

Кутар сделал знак офицеру, и тот исчез за дверью. Пока его не было, инспектор читал, намеренно игнорируя меня.

—      Коп вернулся с белой пластиковой чашкой и протянул мне. Кофе был горячим, но я выпил его залпом.

—      Спасибо, — сказал я, обращаясь к обоим. Коп неопределенно кивнул и вышел.

—      Кутар отложил досье в сторону. Теперь он в упор смотрел на меня.

—      Инспектор Леклерк сообщил мне, что, с ваших слов, вы провели вчерашний вечер в квартире своей подруги… мадам Маргит Кадар, проживающей по адресу улица Линне, дом номер 13, Пятый arrondissement. Все верно?

—      Да, сэр.

—      Разумеется, мы это проверили. Послали своих людей на квартиру мадам Кадар. И я с прискорбием вынужден сообщить вам, что мадам Кадар нет в живых.

Эта новость была похлеще удара под дых.

—      Этого не может быть, — наконец произнес я.

—      Боюсь, это правда, — сказал он.

—      Я обхватил голову руками. Только не Маргит. Пожалуйста, только не Маргит…

—      Что случилось?

—      Мадам Кадар покончила с собой.

—      Что?.. — прошептал я.

—      Мадам Кадар совершила самоубийство.

—      Но я видел ее вчера! Когда это произошло?

Кутар пристально посмотрел на меня. И сказал:

—      Мадам Кадар покончила с собой в 1980 году.

17

—      Что вы сказали? — спросил я.

—      Мадам Кадар покончила с собой в 1980 году, — повторил Кутар.

—      Очень забавно.

—      Это совсем не забавно. Самоубийство никогда не бывает забавным.

—      И вы рассчитываете, что я поверю?

—      Monsieur, я бы поставил вопрос по-другому: «Вы рассчитываете, что я поверю в то, что вы провели вчерашний вечер в квартире женщины, которой вот уже двадцать шесть лет нет в живых?»

—      Чем вы докажете, что она умерла в восьмидесятом?

—      Здесь вопросы задаю я, monsieur. Вы говорите, что были в ее квартире вчера вечером?

—      Да, — сказал я, решив, что в сложившихся обстоятельствах лучше стоять на своем, чем идти на попятный.

—      Как давно вы знакомы с мадам Кадар?

—      Несколько месяцев.

—      Где вы с ней познакомились?

Я рассказал про салон Лоррен Л’Эрбер. Кутар сделал пометку в блокноте, уточнив адрес.

—      И с той первой встречи вы регулярно виделись с мадам Кадар?

—      Два раза в неделю.

—      Вы были близки с ней?

—      Конечно.

—      Вы это серьезно?

—      Совершенно серьезно.

Он посмотрел на меня и покачал головой.

—      У вас раньше не было подобных галлюцинаций?

—      Инспектор, я говорю правду.

—      Вас никогда не госпитализировали в связи с психическими расстройствами? Я могу — и обязательно сделаю это — провести тщательную проверку вашей медицинской карты…

—      Я не страдаю галлюцинациями, инспектор.

—      И тем не менее настаиваете на том, что у вас был роман с умершей женщиной. Пожалуй, это даже больше чем галлюцинации.

—      Предоставьте мне доказательства, что она мертва.

—      Со временем, — сказал он. — Опишите мне мадам Кадар.

—      Далеко за пятьдесят. Выразительное лицо, морщин не так много, копна черных волос…

—      Стоп. Мадам Кадар было тридцать лет, когда она умерла. А женщина, с которой вы, как утверждаете, встречались, намного старше.

Но если в 1980-м ей было тридцать, разве сейчас ей может быть под шестьдесят?

—      У вас есть ее фотография 1980 года? — спросил я.

—      Со временем будет, — кивнул он. — Что-нибудь еще добавите о ее внешности?

—      Она была — есть — красивая.

—      И это все? Никаких особых примет или иных характеристик?

—      У нее шрам на шее.

—      Она вам рассказывала, откуда у нее этот шрам?

—      Она пыталась перерезать себе горло.

Кутара, казалось, ошеломил мой ответ.

—      Пыталась перерезать себе горло? — спросил он.

—      Совершенно верно.

—      Вы хотите сказать, что попытка самоубийства была неудачной?

—      Очевидно, неудачной, раз она сама мне об этом рассказывала.

Кутар потянулся к папке, лежавшей перед ним, открыл ее, пролистал несколько страниц, потом снова взглянул на меня.

—      Она не говорила, почему пыталась покончить с собой?

—      Ее муж и дочь погибли при наезде автомобиля.

Кутар снова уставился в папку.

—      А где именно произошел тот несчастный случай?

—      Возле Люксембургского сада.

—      Когда?

—      В 1980 году.

—      В каком месяце?

—      Думаю, в июне.

—      И каковы были обстоятельства происшествия?

—      Ее муж и дочь переходили дорогу…

—      Как звали мужа?

—      Золтан.

—      А дочь?

—      Юдит.

—      Откуда вы это знаете?

—      Она мне рассказала.

—      Мадам Кадар?

—      Да, мне рассказала это мадам Кадар. Как рассказала и то, что водитель той машины…

—      Какая была марка машины?

—      Я забыл. Но какая-то модная. Парень за рулем был бизнесменом.

—      Откуда вам все это известно?

—      Маргит была моей любовницей. А любовники рассказывают друг другу о своем прошлым.

—      А ваша любовница, случайно, не говорила вам, что произошло с водителем черного «ягуара»?

—      Точно, это был «ягуар»… а тот парень жил в Сен-Жермен-ан-Лэ.

Инспектор снова уткнулся в папку, потом поднял глаза на меня. Теперь он казался рассерженным.

—      Эта игра уже не забавляет. Судя по всему, вы стали жертвой искаженной информации об умершей женщине, которая убила человека, наехавшего на ее мужа и дочь, а потом…

—      Убила?

—      Именно это я и сказал. Убила.

—      Но она мне сказала, что его убил грабитель.

—      Вы знаете, как его убили?

—      Ножевое ранение, кажется…

—      Когда это произошло?

—      Месяца через три после происшествия.

—      Вы правы. Анри Дюпрэ…

—      Да, она упоминала это имя. Служащий фармацевтической компании, так?

—      Верно. Мсье Дюпрэ, проживавший, как вы сказали, в Сен-Жермен-ан-Лэ, был убит в собственном доме в ночь 20 сентября 1980 года. Его жены и детей в тот момент не было дома. Его жена как раз в то время подала на развод. Он был безнадежным алкоголиком, и наезд был последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. Однако Дюпрэ не был убит грабителем. Его убила мадам Кадар.

—      Бред какой-то…

Кутар полез в папку и достал потускневшую ксерокопию. Это была статья из «фигаро» от 23 сентября 1980 года. В глаза бросился заголовок:

«СЛУЖАЩИЙ УБИТ В СОБСТВЕННОМ ДОМЕ В СЕН-ЖЕРМЕН-АН-ЛЭ. ПОДОЗРЕВАЕТСЯ

ЖЕНЩИНА, ПО ЕГО ВИНЕ ПОТЕРЯВШАЯ БЛИЗКИХ».

В статье подробно описывались обстоятельства убийства: Дюпрэ был убит в собственной постели; убийца воспользовался душем; на кухне была найдена записка: «За Юдит и Золтана». Сосед, вставший спозаранку, видел, как около пяти утра дом покидает женщина. Заканчивалась статья такими словами: «Полиция намерена допросить Маргит Кадар, муж и дочь которой погибли под колесами автомобиля Анри Дюпрэ несколько недель назад».

—      Это невероятно, — только и смог вымолвить я.

Кутар снова полез в папку, достал фотографию и протянул ее через стол. Это было полицейское фото — черно-белое, размером восемь на десять, но все равно шокирующее своим натурализмом. Дюпрэ лежал на залитой кровью постели, он был жутко изрезан. У меня перехвати дыхание, и я вернул фотографию инспектору.

—      Полагаю, это было убийство, совершенное в слепой ярости, — сказал он. — Мадам Кадар не могла остановиться… Что больше всего заинтриговало следователя, так это то, что убийца тщательно организовала преступление и… она явно не собиралась замести следы. Полиция проверила телефонные контакты мадам Кадар в тот период. Оказалось, что перед нападением она звонила в дом Дюпрэ. В своем отчете следователь предположил, что она хотела удостовериться в том, что жертва находится дома. Вообще, это была сложная комбинация. Распечатка телефонных звонков мадам Кадар показала, что в пятницу, накануне преступления, она разговаривала с мадам Дюпрэ, которая как раз собиралась уезжать. После убийства мужа мадам Дюпрэ вспомнила тот звонок — какая-то женщина представилась сотрудницей компании, организующей отдых в Биаррице; якобы Анри Дюпре заказывал апартаменты для своей семьи… Мадам Дюпрэ сказала, что больше не живет с мужем, к тому же ее не интересует отдых в Биаррице. Теперь мадам Кадар знала, что Дюпрэ живет один. Нападение произошло в субботу, около четырех часов утра. В пятницу мадам Кадар приезжала в Сен-Жермен-ан-Лэ. Сосед, который потом заметил ее, показал, что видел женщину, внимательно разглядывавшую дом. Но поскольку дом был выставлен на продажу, сосед решил, что это потенциальная покупательница. В ночь убийства мадам Кадар проникла в дом через окно на нижнем этаже. Очевидно, она двигалась бесшумно, поскольку Дюпрэ был застигнут в собственной постели. Мы не знаем, разбудила ли она его перед нападением или убила спящим… хотя патологоанатом сделал заключение, Дюпрэ, должно быть, проснулся, после того как был нанесен первый удар. Полиция была уверена, что мадам Кадар хотела, чтобы Дюпрэ увидел ее, поскольку это был очевидный акт мести. После этого мадам Кадар разделась и воспользовалась ванной Дюпрэ, чтобы отмыться. Она оставила на полу ванной свою окровавленную одежду, а нож бросила возле кровати. Судя по всему, она пришла с маленьким чемоданом, в котором была смена одежды. Переодевшись, она прошла на кухню, приготовила кофе и стала ждать…

—      Она приготовила кофе после того, как искромсала его ножом? — не поверил я.

—      Первый поезд уходит из Сен-Жермен-ан-Лэ только пять двадцать три утра. Она не хотела ждать на станции — поэтому да, она приготовила кофе и написала ту короткую записку: «За Юдит и Золтана». Звучит как эпитафия, не так ли? Около пяти утра она покинула дом. До  станции metro было пятнадцать минут пешком. Она села на первый поезд и сделала пересадку на станции Шатле. Оттуда она доехала до Восточного вокзала и купила билет первого класса до Будапешта. Она даже заплатила за отдельное спальное купе. При заказе билета первого класса ей пришлось назвать свое имя. Но она, по всей видимости, рассчитывала на то, что никому не придет в голову зайти к Дюпрэ в воскресенье… Или, если полиция все-таки обнаружит труп, целый день уйдет на то, чтобы установить имя убийцы и связаться с Интерполом. Другими словами, у нее в запасе были как минимум сутки, чтобы добраться до Будапешта. Как выяснилось, она рассчитала все правильно. Труп Дюпрэ был обнаружен лишь ближе к вечеру понедельника, после того как он не явился на работу и его сотрудники позвонили его жене. Мадам Дюпрэ приехала домой и увидела труп. Разумеется ее тут же сочли главной подозреваемой — так всегда бывает, когда убит один из супругов. Но потом криминалисты установили, что отпечатки пальцев на орудии убийства принадлежат мадам Кадар, ей же принадлежала и окровавленная одежда, обнаруженная в ванной.

—      А откуда у полиции были отпечатки ее пальцев?

—      Все иммигранты проходят процедуру снятия отпечатков. К тому же в 1976 году мадам Кадар стала гражданкой Франции, так что у нее повторно взяли отпечатки. Будучи гражданкой Франции, ей пришлось обратиться за визой в венгерское посольство в Париже. В те времена коммунистический режим не позволял иностранцам получать разрешение на въезд на границе… тем более бывшим гражданам своей страны. Мадам Кадар обратилась за визой за две недели до убийства Дюпрэ, объяснив, что хочет навестить своих родственников.

—      Но она ненавидела Венгрию… особенно после того, что случилось с ее отцом.

—      А что с ним случилось?

Я рассказал все, что услышал от Маргит. Пока я говорил, инспектор несколько раз заглядывал в папку, будто сверяя мой рассказ с тем, что было написано в досье. Не выдержав, я спросил:

—      Это соответствует той информации, которой вы располагаете?

—      Разумеется, венгерская полиция — а мы сотрудничали с ней в ходе следствия — сообщила нам о результатах расследования по двум убийствам, которые мадам Кадар совершила по возвращении в Будапешт.

—      Так это она убила Бодо и Ловаса?

Отложив папку в сторону, Кутар закурил, не отрывая меня взгляда. После долгого молчания он произнес:

—  следствием по делу о двух убийствах и в то же время демонстрируете поразительно осведомленность о серии убийств, совершенных здесь, в Париже, и в Будапеште женщиной, которая покончила с собой, когда убила там свою вторую жертву.

—      Она перерезала себе горло после убийства Бодо?

—      Нет, после убийства Ловаса, Но давайте не будем уходить в сторону от интересующего меня вопроса: почему вы столь осведомлены об этом деле? Только, пожалуйста, не надо говорить мне, будто это она вам все рассказала. Я никогда не поверю в это. Так как и почему    Я все пытаюсь разгадать игру, которую вы ведете, тоnsieur. Вы находитесь под  к вам попала вся эта информация? Вы ведь писатель, да? Возможно, кто-то рассказал вам об этом деле — в то время о нем много писали в прессе. Вас это заинтриговало, и с помощью Интернета вы выяснили детали. А теперь, когда вас самого подозревают в двух убийствах, вы придумали нелепую сказку о романе с умершей женщиной в попытке…

—      А в венгерских газетах было что-то о причине, побудившей ее вернуться в Будапешт, чтобы убить Бодо и Ловаса?

—      Вы опять меня перебили.

—      Извините.

—      Еще раз сделаете это, и я верну вас в камеру.

Разве вы не отправите меня туда в любом случае?

Кутар снова раскрыл папку и несколько минут изучал ксерокопии каких-то старых документов.

—      У нас есть подборка материалов из венгерских газет, с переводом на французский. Принимая во внимание каким был тогдашний режим в стране, официальная версия причины, по которой она убила Бодо и Ловаса, звучала так: «Храбрые защитники Венгрии арестовали отца мадам Кадар за то, что он распространял предательскую ложь о своей родине…» Это цитата. Ну а убила она их из мести. Как сообщали официальные средства массовой информации, Кадар покончил с собой в тюрьме, после того как его разоблачили как агента ЦРУ. Ни в одном отчете — ни в полиции, ни в прессе — не говорится о том, что мадам Кадар заставляли смотреть, как вешают ее отца. Впрочем, венгерская полиция в 1980-м никогда бы не поделилась с нами такой информацией. В их отчетах, как и в официальной прессе, мадам Кадар была представлена психически неуравновешенной женщиной, которая, потеряв мужа и дочь, была одержима идеей мести. Официальная пресса перепечатала все статьи из французских газет об убийстве Дюпрэ. В венгерских СМИ отмечалось, что нападения на Бодо и Ловаса также отличались особой жестокостью.

—      А венгерская полиция сообщила вам, как мадам выследила тех двоих?

—      Конечно нет. Судя по отчету инспектора, который вел дело Дюпрэ, полиция Будапешта только номинально сотрудничала с нами. И разумеется, они не информировали нас о том, что Бодо и Ловас были сотрудниками спецслужб, — хотя во всех венгерских изданиях о них постоянно писали как о «героях, которые отдали свои жизни, защищая безопасность родины»… Тут все прозрачно.

—      И Маргит покончила с собой после убийства обоих?

Кутар раскрыл папку, отыскал какой-то документ, просмотрел первую страницу, потом подколотые к ней бумаги.

—      Это перевод телекса — помните телекс? — присланного нам из полиции Будапешта. Первая жертва, Бела Бодо шестидесяти шести лет, был обнаружен мертвым в своей квартире в жилом квартале Буды в ночь на 21 сентября 1980 года. Он был найден с кляпом во рту, привязанным к стулу перед кухонным столом. Его руки были приклеены к крышке стола водопроводным скотчем — такой обычно используют при ремонте труб. Все десять пальцев жертвы были вырваны из кистей, глаза вырезаны, горло перерезано.

—      О боже… — прошептал я.

—      Следует признать, что смерть была мучительной и она наступила не сразу…

—      Полиция рассказала вам, как убийце удалось связать Бодо?

—      Нет, но они предположили, что мадам Кадар вошла в квартиру с оружием в руках. Угрожая пистолетом, она заставила Бодо сесть за стол, после чего связала его и заткнула рот кляпом. Если бы он знал, что его ожидает, не сомневаюсь, он бы попытался убежать. Погибнуть от пули куда легче, чем пройти через пытки, которым он подвергся.

—      А Ловас?

—      Тот же почерк. Только в этом случае соседка услыхала, как Ловас что-то крикнул — возможно, перед тем, как мадам Кадар запихнула ему в рот кляп, — и решила вызвать полицию. Те приехали не сразу — примерно через полчаса после того, как поступил звонок. Полицейские стали стучать в дверь, требуя, чтобы им немедленно открыли. Ответа не было. Тогда они послали за консьержем, у которого были ключи. Квартира была залита кровью. Мадам Кадар только что перерезала себе горло… а до этого она перерезала яремную вену Ловасу. Они попытались спасти обоих. Но оба умерли.

Кутар снова полез в папку, достал из нее две черно-белые фотографии и перебросил их мне через стол. На первой был мужчина, руки его были приклеены скотчем к крышке стола и так обезображены, что напоминали култышки.

На второй — женщина; она лежала на полу в огромной луже крови, в руке зажат кухонный нож. Я вгляделся в ее лицо. Несомненно, это была молодая Маргит. В раскрытых глазах женщины застыла ярость. Мне было знакомо это выражение — когда Маргит рассказывала о своей жизни, в ее глазах горело такое же чувство.

Вот именно — горело. Она была живая, а не мертвая, как на этой фотографии.

Опустив голову, я перебросил фотографии обратно к инспектору. Голова гудела, я не знал, что и думать.

—      Учитывая особую жестокость нападений, — продолжил Кутар, — представляется очевидным, что убийца была психически нездорова. И не факт, что она покончила бы с собой, не явись полиция в тот момент, когда она добивала Ловаса.

—      Но она не умерла, — сказал я.

Инспектор задумчиво постучал по фотографии Маргит.

—      Вы настаиваете, что женщина, изображенная на этом снимке, жива?

—      Да.

Он вручил мне еще один документ, вытащив его из папки. Документ был на венгерском, и я разобрал только имя Маргит.

—      Это свидетельство о смерти, выданное судебно-медицинским экспертом в Будапеште, после того как он произвел вскрытие трупа мадам Кадар. Инспектор из Сен-Жермен-ан-Лэ закрыл дело по убийству мсье Дюпрэ по получении от венгерских властей этого свидетельства, так как оно явилось доказательством смерти человека, совершившего преступление. Но вы по-прежнему настаиваете на том, что мадам Кадар жива?

—      Да.

—      Вы понимаете всю серьезность вашего положения, мсье Рикс?

—      Я не убивал Омара. Я не убивал мужа Янны.

—      Хотя все указывает на вас. И не только улики… но и мотив.

—      Я не имею никакого отношения к этим смертям.

—      И ваше алиби — по крайней мере, в деле об убийстве мсье Аттани — заключается в том, что вы были на квартире женщины, свидетельство о смерти которой только что видели?

—      Вы же сами слышали, как я рассказал вам в мельчайших подробностях самые важные аспекты ее жизни…

—      И эти подробности очень легко было вытащить из поисковой системы…

—      Пожалуйста, инспектор, задайте самому себе тот же вопрос, что задали мне: к чему мне интересоваться этим давним делом об убийстве? Как вообще я мог узнать о нем? И откуда мне известны интимные подробности из прошлой жизни мадам Кадар, если даже вы о них не знаете?

—      Monsieur, я занимаюсь этой работой более двадцати лет. И если я что-то и узнал об особенностях человеческого поведения, так это вот что: стоит тебе только подумать, что ты можешь предсказать модель поведения, как сразу все меняется, и ты обнаруживаешь, что реальность, в которой существуют другие люди, зачастую совсем не та, в которой существуешь ты. Вы говорите, что умершая женщина жива. Я говорю, что передо мной сидит мужчина, с виду вполне здравомыслящий, рациональный и интеллигентный. Но как только предъявляешь ему доказательство того, что его любовница покинула этот мир двадцать шесть лет назад…

Он красноречиво развел руками, словно говоря: вот тебе и на.

—      Так что вы должны понять, monsieur… Меня не интересует, зачем вы все это придумали, как вы собрали факты, насколько приукрасили эту историю, например, этюдом о том, будто вашу любовницу заставляли смотреть на казнь отца… Естественно, меня заинтриговала такая подробность. Естественно, меня поражает ваша уверенность в том, что мадам Кадар жива. Но как офицер полиции меня куда больше впечатляют факты. А факты указывают на вашу виновность. И тот факт, что вы ссылаетесь на умершую женщину в качестве алиби… — Инспектор пожал плечами. — Я настоятельно рекомендую вам пересмотреть показания, monsieur.

—      Я говорю правду, — сказал я.

Он глубоко и раздраженно вздохнул.

—      А я говорю, что вы либо патологический лгун, либо сумасшедший, либо то и другое одновременно. Сейчас я отправлю вас обратно в камеру, чтобы вы могли оценить свое положение, и, возможно, к  вам вернется здравый смысл, руководствуясь которым вы покончите с этим самообманом.

—      Мне положена какая-то юридическая помощь на этом этапе?

—      Мы имеем право задержать вас на семьдесят два часа без всяких контактов с внешним миром.

—      Но это несправедливо!

—      Нет, monsieur… таков закон.

Он поднял телефонную трубку и набрал номер. Потом встал, подошел к окну и выглянул на улицу.

—      Сегодня утром мы наведались по адресу, который вы дали моему коллеге. То есть посетили квартиру, где у вас проходили свидания с мадам Кадар. Консьерж сказал, ему ничего не известно о ваших визитах. Так как же заходили в дом?

—      Мадам Кадар меня впускала.

—      Понимаю.

—      А как еще я мог пройти? Согласитесь, ведь квартира, которую я вам описал, точно такая, как вы сами видели?

Кутар, глядя в окно, ответил:

—      Мадам Кадар действительно жила в этой квартире до своей смерти в 1980 году. С тех пор квартира пустует… хотя и осталась частным владением. Услуги по ее содержанию на условиях prelevement automatique[144] возложены на французский трастовый фонд. Вы не могли еще раз описать мне квартиру?

Я описал. В подробностях. Он кивнул.

—      Да, все так… включая обстановку эпохи семидесятых. Однако есть одно существенное различие. В квартире, где мы побывали, вот уже много лет никто не убирался и не стирал пыль.

—      Это абсурд. Там было безукоризненно чисто всякий раз, когда я приходил.

—      Уверен, такой ее видели вы, monsieur.

В дверь кабинета постучали. Вошел коп, тот самый, что приносил мне кофе.

—      Пожалуйста, отведите мсье Рикса обратно в камеру. Он еще какое-то время погостит у нас.

Уже в дверях я сказал Кутару:

—      Вы должны попытаться поверить мне.

—      Ничего я не должен, — ответил он.

Меня заперли в той же камере. Лишенный возможности читать и писать, я остался наедине со своими мыслями.

Неужели я сошел с ума?..

Неужели я все это выдумал?..

Неужели все последние месяцы я жил странной, извращенной фантазией?

И если правда то, что Маргит давно уже нет в живых, в какой альтернативной реальности я существовал все это время?

Вскоре принесли поднос с холодной и безвкусной едой. Я был голоден, поэтому все съел. После ужина мне захотелось спать. Стянув джинсы, я забрался под хлипкое одеяло и провалился в беспамятство. Во сне меня мучили кошмары. Я был на скамье подсудимых, и все тыкали в меня пальцами, крича по-французски. Судья назвал меня социально опасным элементом и приговорил к пожизненному заключению без права переписки, с пребыванием в камере двадцать три часа в сутки. В свое оправдание я все твердил, что они должны найти женщину по имени Маргит… что она все объяснит… Потом вокруг меня сомкнулись стены камеры… Я забился в углу, на бетонном полу, прижавшись головой к стульчаку. Мои глаза стали такими же застывшими, как у Маргит на фотографии, и…

В этот момент я очнулся, чувствуя, что меня пробивает испарина. До меня не сразу дошло, где я. Потом осенило: ты в тюрьме.

У меня не было часов, и я не знал, сколько времени. У меня не было зубной щетки, поэтому я не мог избавиться от отвратительного послевкусия ночного кошмара. У меня не было смены белья, доступа к душу, и теперь  я ощущал себя окончательно заплесневелым. Опорожнив мочевой пузырь и допив воду, оставшуюся бутылке, я вытянулся на нарах, закрыл глаза и попытался очистить мозг, уговаривая себя сохранять спокойствие.

Но когда тебя подозревают в двух убийствах, когда живешь в окружении кривых зеркал, искажающих реальность… о каком спокойствии можно говорить? Открылась дверь. В камеру просочился утренний свет. На пороге стоял коп с подносом в руках.

—      Который час? — спросил я.

—      Половина девятого.

—      Не мог бы я получить зубную щетку и зубную пасту, пожалуйста?

—      Здесь не отель.

—      Ну а почитать что-нибудь?

—      Здесь не библиотека.

—      Пожалуйста, monsieur…

Он передал мне поднос с едой. Дверь камеры закрылась. На подносе я обнаружил пластиковый стакан с апельсиновым соком, черствый рогалик, кубик сливочного масла, маленькую пластиковую чашку с кофе, пластиковые столовые приборы. Спустя пять минут дверь приоткрылась и просунулась рука со вчерашним номером «Паризьен».

—      Спасибо, — успел крикнуть я, прежде чем дверь снова захлопнулась.

Насладившись завтраком — как и накануне, я был очень-очень голоден, — теперь я упивался газетой, читая все подряд. Новости политики на первой полосе, новости культуры в середине, сводки о происшествиях, проблемы какой-то местной футбольной команды, новые кинотеатры, открытие которых намечалось на эту неделею, репортаж о свадьбе грудастой французской поп-звезды… Как всегда, меня захватили некрологи. Любимый муж… Обожаемый муж… Всеми почитаемый коллега… Уважаемый сотрудник… Скорбим о потере… Траурная месса состоится завтра в… Приглашаем сделать пожертвования… Вот и все. Еще одна жизнь исчезла. За каждым некрологом стоит своя история — скрытые от чужих глаз радости и печали, которые, собственно, и делают жизнь жизнью. Мерило жизни — смерть… Когда ты покинешь этот мир, история твоей жизни останется только в сердцах самых близких людей. А когда и их не станет…

Ничего не имеет значения. И в то же время все имеет значение. Какими бы незначительными ни казались тебе собственные поступки, ты должен верить в то, что они значимы. Иначе останется только биться в отчаянии с мыслью: когда я умру, ни одна из тех сил, что вели меня по жизни — амбиции, злость, трагические ошибки, любовь, напрасный поиск счастья, — уже не будет играть никакой роли.

Если только смерть на самом деле не конец всему.

«Это свидетельство о смерти, выданное судебно-мединским экспертом в Будапеште, после того как он произвел вскрытие трупа мадам Кадар… Но вы по-прежнему настаиваете на том, что мадам Кадар жива?»

Я уже и сам не знал ответа на этот вопрос.

Дверь камеры снова открылась. Вошел другой офицер.

—      Инспектор хочет вас видеть сейчас же.

Я натянул джинсы, пробежался руками по взъерошенным волосам. Коп громко кашлянул, давая понять, что следует поторопиться. Потом он повел меня вверх по лестнице.

Кутар сидел за столом, курил. Мой паспорт лежал рядом с пепельницей. Инспектор Леклерк стоял у окна и что-то говорил Кутару. Оба замолчали, как только меня вели в кабинет. Кутар жестом пригласил сесть. Я опустился на стул.

—      Хорошо спали? — спросил он.

—      Нет.

—      Что ж, больше вам не придется ночевать у нас.

—      Почему так?

—      Потому что вы больше не подозреваемый.

—      В самом деле?

—      Считайте, что вам повезло: мы нашли убийцу мсье Омара и мсье Аттани.

—      И кто же это?

—      Некий мсье Махмуд Клефки…

—      Никогда о нем не слышал.

—      Невысокого роста, крепкий, лицо вечно нахмуренное. Он работает на вашего арендодателя, мсье Сезера. Возможно, вы с ним встречались?

Конечно, встречался. Много раз. Качок, шестерка Сезера…

—      Один-два раза, мимолетно.

—      Мы нашли нож, которым был убит Омар, в cbambre Клефки, там же, где и молоток, с помощью которого был изувечен мсье Аттани. Кровь обеих жертв совпала с кровью, обнаруженной на орудиях убийства.

—      Клефки сознался?

—      Разумеется, нет — и никак не может объяснить, почему молоток и нож были спрятаны под умывальником в его комнате.

В разговор вступил Леклерк:

—      Убийцы зачастую излишне самоуверенны — а может, глупы, — когда дело доходит до избавления от орудий преступления. Многие полагают, что смогут избежать разоблачения.

—      Он как-то объяснил причину нападений?

—      Никак, ведь он продолжает отрицать свою вину. Но мы все-таки установили, что у его работодателя, мсье Сезера, был давний спор с Аттани по поводу платы за крышу, которую Сезер обеспечивал для его бара. А что касается мсье Омара, то говорят, парень занял у Сезера крупную сумму денег под проценты и расплатиться не смог. Так что мы предъявим Сезеру обвинение как заказчику двух убийств. Если повезет, то уговорим Клефки дать показания против хозяина — в обмен на пятнадцатилетний срок вместо пожизненного заключения. Так что, мсье Рикс, вы свободны и можете идти. Но… если бы вы могли кое-что рассказать нам о мсье Сезере и его разнообразных бизнес-проектах…

—      Откуда мне знать про это?

—      Нам известно, что вы работали на него.

—      Это неправда.

—      Есть одна подворотня на улице дю Фобур-Пуассоньер, неподалеку от пересечения с улицей де Птит Экюри. Именно там вас чаще всего видели по ночам.

—      Кто это меня видел?

—      Как я уже говорил вам неоднократно, вопросы здесь задаю я.

—      В том доме находится мой офис.

—      Да, мы нашли ваш лэптоп, когда проводили обыск.

—      Вы проводили обыск?..

—      Опять вопрос, monsieur. Если это был только офис, зачем вам понадобился монитор на рабочем столе? Монитор был подсоединен к камере видеонаблюдения на улице.

—      Да, но он там уже стоял, когда я арендовал офис.

—      У кого арендовали?

—      У Сезера, — сказал я, понимая, что, если назову имя Камаля, начнут расспрашивать, как я познакомился с бывшим владельцем интернет-кафе и нет ли у меня каких-либо соображений, почему его труп был обнаружен несколько месяцев назад на свалке возле peripherique.[145] В любом случае, Сезер мог бы прикрыть меня, ведь вряд ли он захочет, чтобы полиция узнала о том, что творилось внизу… хотя я был уверен, что копы уже прочесали место и теперь пытаются прощупать, что известно мне.

—      Сколько вы платили Сезеру за аренду? — спросил Кутар.

—      Шестьдесят евро в неделю.

—      Что-то недорого за офис…

—      Ну, это не то чтобы офис в привычном смысле…

—      И вы там работали над своим романом…

—      Да, по ночам, с полуночи до рассвета.

—      Но в ту ночь, когда был убит Омар…

—      У меня был творческий кризис, поэтому всю ночь гулял.

—      Вы не упоминали об этом, когда я допрашивал вас первый раз.

—      О чем не упоминал?

—      О том, что вы были в своем офисе, прежде чем отправились на ночную прогулку.

—      А вы меня и не спрашивали.

Кутар и Леклерк переглянулись.

—      Довольно удобная версия — я имею в виду, что были на прогулке именно в ту ночь, когда ваш сосед был убит.

—      Насколько я понял, вы уже нашли убийцу?

—      Да, нашли. Насчет версии — это просто реплики, не более того. Но мне бы хотелось знать, были ли вы знакомы с соседями по дому, где находился ваш офис?

—      Нет, не был.

—      У вас есть какие-нибудь идеи насчет того, как бизнесом занимались на нижнем этаже?

—      Понятия не имею. А вы знаете?

Снова обмен взглядами.

—      Вчера ночью наши ребята провели там рейд, — сказал Леклерк. — Нижний офис — вообще, это помещение больше напоминает склад — был пуст. Но все выглядело так, будто незадолго до нашего появления его в спешке очистили. Криминалисты обнаружили следы крови на деревянном полу и стенах, а также несколько мощный электрических кабелей… такие обычно используют для киносъемок. Посередине, на небольшом подиуме, стояла кровать. Матрас исчез, изголовье кровати тщательно вымыто, но в древесных волокнах остались микрочастицы крови.

Тут в разговор вступил Кутар:

—      Мы полагаем, что это помещение использовалось, помимо прочего, и для съемки порно и садистских фильмов.  Вы ведь знаете, что такое садистские фильмы?

Я кивнул, сразу вспомнив ту ночь, когда волокли тело, почему же тогда я не слышал, как выносили другие трупы?

—      Мы уже давно располагали информацией, что в этом quartier снимают подобные фильмы. Просто не знали, где именно. Теперь у нас есть все основания полагать, это происходило в том самом здании, где вы писали свой роман.

—      Для меня это новость.

—      Хватит пороть ерунду, monsieur, — сказал Кутар. — Вы были ночным сторожем, отслеживали всех, кто входит и выходит. Вот почему на вашем столе стоял монитор.

—      Я понятия не имел, что происходит внизу. Я никогда не пользовался монитором. Для меня здание всегда было пустым.

—      В одной из комнат нижнего этажа мы также нашли следы кокаина, — сказал Леклерк. — Так что напрашивается еще один вывод: в этом же помещении проходили операции по сбыту наркотиков. Кроме того, криминалисты обнаружили и следы гелигнита.

—      Гелигнит — это пластическая взрывчатка, — пояснил Кутар. — Пользуется особой популярностью среди изготовителей бомб. Так вы по-прежнему утверждаете, не знали о том, что происходило в помещениях под вами?

—      Даже не догадывался.

—      Он обманщик, ты не находишь? — обратился Кутар к Леклерку.

—      Я нисколько не сомневаюсь, что он был ночным сторожем, — сказал Леклерк, — но его вполне могли держать в неведении.

—      Думаю, он знал все.

—      Я ничего не знал, — возразил я.

—      А мы не с вами разговариваем.

—      У вас нет доказательств, что я был в курсе происходящего, — сказал я.

—      Мсье, — обратился ко мне Кутар, — по закону я могу задержать вас еще на двадцать четыре часа… что я и сделаю с удовольствием, если вы снова проявите неуважение к нам.

—      Вы меня не так поняли…

—      Любопытный персонаж, этот мсье Рикс, — Кутар снова обращался к Леклерку. — Тебе известно, вследствие каких обстоятельствах он стал обитателем chamhre dе bonne в нашем quartier?

—      Да, я читал досье.

—      А помнишь, в досье шла речь об одном из руководителей колледжа?.. Ну, он еще дирижировал падением мсье Рикса?

—      Это не тот ли парень, что увел у Рикса жену?

—      Именно. Вчера, изучая прошлое мсье Рикса, я обнаружил занятный поворот в увлекательной истории его жизни. Я вбил в поисковую систему название колледжа… Как он назывался, не напомните?

—      Кру, — сказал я.

—      Точно. Среди множества ссылок мне попалась свежая статья из местной газеты. Декан этого колледжа — мистер Робсон — был уволен несколько дней назад… в связи с тем, что в его компьютере была обнаружена обширная коллекция детского порно.

—      Что?! — вскрикнул я.

—      Что слышали. Как пишет газета, это был тот еще scandale. Ваша бывшая жена, должно быть, рвет на себе волосы.

—      О боже, о боже… — забормотал я.

—      Он выглядит расстроенным, — заметил Леклерк.

Я не был расстроен. Я был в ужасе, поскольку вспомнил разговор с Маргит, состоявшийся несколько дней назад.

«— Какое наказание за причиненный вред ты бы счел справедливым?

—      Ты хочешь, чтобы я пофантазировал на этот счет?

—      Конечно. Представь самое худшее, что могло бы случиться с этим подонком.

—      Скажем, в его компьютере нашли бы огромную коллекцию детского порно…

—      Это было бы здорово…»

—      Я думал, он обрадуется, услышав такую новость, — сказал Кутар Леклерку.

—      Да уж, такое фиаско!

—      Если только он не чувствует своей вины…

—      Вины? С чего бы ему винить себя?

—      Возможно, он сам запустил порнографию в компьютер этого джентльмена.

—      Вряд ли… если только он не из хакеров высшей пробы, которым ничего не стоит проникнуть в жесткий диск чужого компьютера.

—      Может, он попросил кого-то из своих приятелей сделать это? — предположил Кутар.

—      Да… возможно, и у него есть один такой друг…

—      Все логично, ты не находишь? — подмигнул Леклерку Кутар. — Я имею в виду, человек спит с умершей женщиной, так почему бы ему не обзавестись и собственным ангелом мести?

—      Готов спорить, он верит и в Санта-Клауса.

—      И в Пасхального кролика.

—      И в Белоснежку… которая когда-то была его любовницей.

Кутар расхохотался, Леклерк присоединился к нему. Я не смел взглянуть ни на одного из них.

—      У человека нет чувства юмора, — отсмеявшись, сказал Леклерк.

—      Вы не находите это забавным, мсье Рикс?

—      Я могу идти сейчас? — выдавил я.

—      Думаю, да.

Кутар швырнул мне паспорт через стол.

—      Вам необходима помощь, monsieur, — сказал он.

Меня подмывало ответить: «Я уже получил помощь, о которой не просил».

Но вместо этого я схватил свой паспорт и поспешил к двери.

—      Мы снова встретимся, Рикс, — бросил Кутар мне вслед.

—      Откуда вы знаете? — удивился я.

—      Неприятности — ваша судьба, monsieur.

18

На улице я поймал такси.

—      Улица Линне, — назвал адрес.

Оказавшись у дома Маргит, я набрал код и поднялся ее квартире. Потом я долго жал кнопку звонка.

Никакого ответа.

Тогда я забарабанил в дверь.

Никто не открыл.

Я выкрикнул имя Маргит.

Тишина.

Черт возьми, Маргит, открой же, открой…

Я обрушился на дверь всей своей тяжестью.

Безрезультатно.

Я отступил назад и предпринял новую атаку. Правое плечо заныло от удара. Послышался громкий треск — замок все-таки не устоял. Я вихрем ворвался в коридор и по инерции пролетел в спальню. И тут же закашлялся, поперхнувшись пылью, которая толстым слоем покрывала все вокруг. Я посмотрел на кровать, где так часто занимался любовью с Маргит. Серая мягкая пыль лежала подушках, покрывале, простынях…

Я прошел в гостиную. Вся мебель была погребена под слоем пыли. Так же, как и маленькая кухня. Окна потускнели от грязи. По углам гостиной висела паутина. Ковер был усеян мышиным пометом. Когда я открыл дверь маленькой комнаты — той, где когда-то жила дочь Маргит, — то и вовсе отпрянул в ужасе. На полу три крысы терзали труп дохлой мыши…

И тут за моей спиной прозвучал голос:

—      Убирайтесь!

Вздрогнув, я обернулся. В гостиной стоял коротышка лет шестидесяти пяти. В одной руке он держал молоток. В его глазах читались одновременно и злость, и страх.

—      Что вы здесь делаете? — грозно спросил он.

—      Кто здесь живет?

—      Никто.

—      Вы знаете Маргит Кадар?

—      Она умерла.

—      Этого не может быть…

—      Убирайтесь сейчас же…

Молоток в его руке задрожал.

—      Маргит Кадар живет здесь, — сказал я.

—      Она жила здесь. До 1980 года, а потом вернулась к Венгрию и там умерла.

—      С тех пор здесь никто не живет?

—      Посмотрите вокруг. Неужели вы в самом деле думаете, что здесь может кто-то жить?

—      В течение последних нескольких месяцев я приходил сюда дважды в неделю.

—      Я никогда вас не видел — а я вижу всех, кто заходит в парадную дверь.

—      Вы говорите неправду.

Молоток снова затрясся.

—      Я вызываю полицию, — пригрозил старик.

—      Что за игру вы затеяли, черт возьми?!

—      Вы сумасшедший!

Старик быстро зашагал к двери. Я последовал за ним.

Когда я схватил его за плечо, он развернулся и занес молоток. Мне едва удалось увернуться от удара, при этом я успел схватить консьержа за запястье другой руки и заломить ее за спину. Старик вскрикнул от боли.

—      Брось молоток, — сказал я.

—      Помогите, — закричал он.

Я крепче сжал его руку. Он снова вскрикнул.

—      Брось молоток сейчас же, или я сломаю тебе руку.

Молоток упал на пол. Консьерж заскулил.

—      У меня в кошельке сорок евро, если вы за этим охотитесь.

—      Я охочусь только за правдой, — сказал я. — Кто здесь живет?

—      Никто.

—      Когда вы в последний раз видели Маргит Кадар?

—      В восьмидесятом.

—      Врешь.

—      Вы должны верить мне…

—      Квартира всегда чисто убрана, всегда…

—      О чем вы говорите?

—      Почему вы никогда раньше меня не видели? Почему?

—      Потому что не видел. А теперь, прошу вас, отпустите меня.

—      Вы знали об убийстве, которое она совершила?

—      Конечно. Об этом писали все газеты. Она убила человека, который наехал на Золтана и Юдит.

—      Вы знаете их имена?

—      Естественно. Они ведь жили здесь.

—      Вместе с Маргит?

—      Не понимаю, почему вы задаете идиотские вопросы. Это квартира семьи Кадар. Потеряв мужа и дочь, мадам Кадар тронулась умом и убила того водителя, который сбил их. Потом она уехала в Венгрию, где, как я слышал, и умерла.

—      А потом?

—      Потом? Ничего. В квартире никто не живет. Счета оплачиваются, но сюда никто не приходил. Прошу вас, monsieur…

У меня вдруг возникло ощущение, будто мир перевернулся. Я оказался в реальности, которая вовсе и не была реальностью. Пыль, паутина, мышиный помет, крысы… Но всего несколько дней назад, когда я был здесь…

—      Не понимаю, не понимаю… — произнес я.

—      Пожалуйста, monsieur, вы делаете мне больно.

—      Я просто хочу знать правду.

—      Я же сказал вам правду. Вы должны верить мне.

Сейчас я не могу верить никому.

—      Если я отпущу вас, обещаете, что не станете звать на помощь и не броситесь на меня с молотком? — спросил я.

—      Обещаю.

Я отпустил его руку.

—      Я ухожу, — сказал я, в последний раз оглядывая квартиру. — Если вы что-нибудь предпримете…

—      Даю слово, monsieur. Только уходите сейчас же. Пожалуйста.

—      Извините, если причинил вам боль. Я просто…

—      Идите, monsieur, идите же…

Я бросился вниз по лестнице, выбежал на улицу. В голове крутилось: и что теперь? Я увидел такси. Остановил. Забрался в машину.

—      Куда ехать, monsieur? — спросил таксист.

—      Не знаю.

—      Вы не знаете? Monsieur, это такси. Мне нужно знать место назначения.

Меня вдруг осенило.

—      Пантеон. Улица Суффло.

—      Tres bien, monsieur.[146]

Он высадил меня возле дома, где жила Лоррен Л’Эрбер. На входной двери не было переговорного устройства, но мне повезло. К подъезду как раз подошла пожилая женщина с маленькой собачкой. Она набрала код, я придержал для нее дверь и зашел следом. Женщина поблагодарила меня, хотя я и заметил ее подозрительный взгляд.

—      Вы кого-то навещаете, monsieur?

—      Мадам Л’Эрбер, — сказал я.

Это ее успокоило. Наверх я поднялся по лестнице. Дойдя до квартиры, позвонил в дверь.

Тишина.

Я позвонил снова, уже настойчивее.

Из глубины квартиры донесся женский голос:

—      Сейчас, иду же!

Через минуту дверь распахнулась. Мадам Л’Эрбер была в длинном шелковом халате. На ее лице лежал слой чего-то черного — наверное, косметическая маска, которую она пыталась стереть салфеткой.

—      Кто вы? — спросила она.

—      Меня зовут Гарри Рикс, я был в вашем салоне пару месяцев назад.

—      В самом деле? — удивилась мадам, скептически глядя на мои грязные джинсы.

—      Я здесь познакомился с одной женщиной… ее зовут Маргит Кадар…

—      И вы пришли, чтобы попросить ее номер телефона? Дорогуша, здесь не дом свиданий. А теперь прошу меня извинить…

Я просунул ногу в дверь, прежде чем она успела захлопнуть ее.

—      Мне нужно спросить вас…

—      Как вы сюда попали?

Я рассказал.

—      Вечеринки я провожу по воскресеньям, и вы знаете правила: вам следует позвонить и зарезервировать место. А приходить вот так, без предупреждения…

—      Вы должны мне помочь. Прошу вас!

Она внимательно оглядела меня.

—      Вы американец, верно?

—      Вы меня не помните?

—      Каждую неделю у нас бывает от пятидесяти до ста человек, так что нет, всех я не могу упомнить. Что-то случилось, дорогуша? У тебя такой вид, будто ты ночевал в парке.

—      Маргит Кадар. Это имя ни о чем вам не говорит?

Она покачала головой.

—      Вы уверены? — спросил я и описал свою знакомую.

И снова мадам покачала головой.

—      Почему это так важно? Ты влюбился или еще что?

—      Мне просто необходимо уточнить, была ли она здесь в тот вечер, когда приходил я.

—      Ну, если вы с ней познакомились здесь, значит, она была.

—      Пожалуйста, попросите своего помощника проверить записи.

—      Он как раз вышел. Если ты позвонишь ему часа через два…

—      У меня нет этих двух часов. У вас имеется какая-нибудь база данных или что-то еще, где я мог бы поискать ее имя?

Она уставилась на мою ногу, намертво застрявшую в двери.

—      Я так понимаю, ты не уйдешь, пока я этого не сделаю?

—      Нет, не уйду.

—      Если ты позволишь мне закрыть дверь, я посмотрю, что можно сделать.

—      Но вы вернетесь?

—      Не бойся, — иронически усмехнулась она. — Если я не вернусь, ты ведь будешь стоять здесь и колотить в дверь, пока я не открою. Верно, дорогуша?

—      Да, это так.

—      Я мигом.

Я убрал ногу. Дверь закрылась. Сев на ступеньку, я потер глаза, пытаясь прогнать видение запыленной квартиры. Безуспешно. Я не сомневался, что консьерж уже вызвал полицию. И вполне возможно, теперь меня ищут. Если им не удалось навесить на меня два убийства, то уж за нападение на консьержа и незаконное вторжение в чужую квартиру вполне могли арестовать. К концу дня меня могут упрятать в психушку, а оттуда — депортация на родину. Нетрудно представить, как меня встретят, если станет известно, что я настойчиво уверял всех в романтической связи с умершей женщиной… Впрочем, в сравнении со скандалом, в котором замешан Робсон…

Но был не только Робсон. Был еще и Омар — ведь я говорил Маргит о том, как меня раздражает его хулиганство в туалете. И муж Янны: «Теперь ты понимаешь, почему я ненавижу мужчин, способных ударить женщину по лицу?» И потом «Тебе придется убить мужа Янны».

Разумеется, она не сама забила его молотком… так же как не сама сбила портье из отеля «Селект». Но ведь это я рассказывал ей о том, сколько бед причинили мне эти люди… или угрожали причинить… И вот…

«Брассёр был на редкость неприятным человеком», — сказал я инспектору Кутару на первом допросе.

На что он ответил:

«Это мы слышали от всех, кто работал с ним. Тем не менее меня очень заинтересовало любопытное совпадение. Вы вели маленькую войну с мсье Омаром, которого находят убитым на его любимом стульчаке. И вы же ссорились с мсье Брассёром, которого сбивает машина…»

В этом просматривалась какая-то схема. Стоило мне рассказать о ком-либо, кто доставлял мне неприятности, как тут же его настигала кара…

Нет, это какая-то нелепость…

Но ее смерть тоже кажется нелепостью…

Ничего не понимаю…

Есть только один способ понять: явиться к ней сегодня на свидание — в пять, как обычно.

Дверь квартиры открылась. Лоррен вышла ко мне. Остатки маски были уже смыты. Теперь она держала в руках распечатку и маленькую карточку.

—      Что ж, дорогуша. Я проверила гостевой список на тот вечер, когда ты был здесь, и вот, как видишь…

Она вручила мне список.

—      Ты в списке есть, а Маргит Кадар нет. Я прогнала ее через поисковую систему — правда, в ней данные лишь последние десять лет. Ничего. Потом я проверила картотеку, где мы храним информацию по всем, кто приходил в салон до 1995 года. И угадай, что я обнаружила?

Она вручила мне карточку. В ней значилось: Золтан и Маргит Кадары. Далее указывался адрес: улица Аинне, 13, была проставлена дата: 4 мая 1980 года… Всего за несколько недель до несчастного случая.

—      Так значит, она все-таки приходила в салон? — спросил я.

—      Один раз, со своим мужем… Но я их толком не запомнила. Да и как запомнить, когда каждую неделю такой поток. Они с мужем больше не приходили. Поэтому числятся у нас в разделе «Разовые посетители».

—      А она могла тайно проникнуть сюда в тот вечер, когда я был здесь?

—      Совершенно исключено. У нас серьезная служба безопасности. Вы не войдете в квартиру, если вас нет в списке. И разумеется, мы не приветствуем, когда люди являются без приглашения. Но позволь спросить тебя, дорогуша. Если ты настаиваешь, что встретился с ней здесь, а у меня есть доказательства, что этого быть не могло… какой вывод я должна из всего этого сделать?

—      Спасибо, что уделили мне время, — сказал я и бросился вниз по лестнице.

На улице не было ни одного такси. Шел дождь. Я побежал по бульвару Сен-Мишель к станции metro. Меня знобило — совсем как тогда, в мой первый день в Париже. В парижском metro, как, впрочем, и в любом другом, и пассажиры избегают встречаться взглядами. Но некоторые все-таки украдкой косились на бедолагу в мокрой и грязной одежде, заросшего щетиной, с ввалившимися глазами, клацающего зубами…

На станции Шато д’О я вышел и снова оказался под дождем. К тому времени, как я добрался до интернет-кафе, лихорадочное состояние сменилось полным упадком сил.

Борода встретил мое появление злым взглядом. Не сказав ни слова, он прошел к входной двери и запер ее.

—      Вчера ночью ты не вышел на работу.

—      Все потому, что я гостил в полиции, в камере поприличнее, чем у вас.

—      Что ты рассказал копам?

—      Ничего.

—      Тогда почему они тебя арестовали?

—      Я был под подозрением…

—      Из-за убийства Омара?

—      Да, — кивнул я, решив, что лучше не упоминать про мужа Янны.

—      Они рассказали тебе о том парне, чью жену ты трахал?

—      Да.

—      И ты сказал, что это дело рук мсье Сезера и Махмуда?

—      Конечно нет.

—      Их арестовали… а тебя отпустили. Почему?

—      Я не полиция, но копы, как правило, не арестовывают людей, не имея доказательств…

—      Это ты предоставил им доказательства…

—      Ты не в своем уме?

—      Мы знаем, что это ты…

—      С чего бы мне…

—      Ты убил Омара и мсье Аттани, а потом подбросил орудия убийства…

—      Моих отпечатков на орудиях убийства не нашли. Зато нашли отпечатки Махмуда.

—      Ага, значит, копы все-таки сказали тебе, что они арестовали мсье Сезера и Махмуда?

—      Если я, по-твоему, намеренно подбросил орудия убийства, тогда почему на них оказались отпечатки пальцев Махмуда?

—      Ты мог оставить их на виду в офисе мсье Сезера. Махмуд мог поднять их, чтобы спрятать…

—      Махмуд увидел бы на них кровь и выбросил бы. Но, возможно, Махмуд не самый умный парень. А вдруг, убив Омара и Аттани по приказу Сезера, он просто зашвырнул орудия убийства в какой-нибудь чулан или на чердак, не подумав о том, что копы могут…

—      Молоток и нож были найдены под умывальником в комнате Махмуда. Их туда подложили нарочно, а потом вызвали полицию.

—      Я в то время был в полицейском участке…

—      Все равно ты мог подложить. Кстати, ты сказал копам, где работаешь?

—      Разумеется, нет.

—      Врешь! Вчера ночью они пришли с обыском, все перевернули вверх дном. К счастью, после ареста мсье Сезера и Махмуда мы успели очистить помещение…

—      Вы там делали садистское кино и бомбы?

—      Хватит задавать вопросы. Ты и так по уши в дерьме…

—      Интересно, с чего бы это? Я держал рот на замке. Являлся на работу ежедневно к полуночи. Никогда ни о чем не спрашивал. Не вмешивался…

—      Но ты видел…

—      Я ничего не видел.

—      Врешь.

—      Думай что хочешь. Я не присылал к вам копов, я играл по правилам, которые вы же и установили.

Он долго и пристально смотрел на меня. Потом произнес:

—      Сегодня ночью ты выйдешь на работу.

—      Но что там теперь сторожить?

—      Не твое дело.

—      Копы наверняка рассматривают помещение нижнего этажа как место преступления. И их люди крутятся поблизости.

—      Копов там больше нет. Они произвели обыск и ушли.

—      Вы заплатили им отступные или что-то еще?

—      Они ушли. И ты должен вернуться на работу сегодня же.

Я знал, что, если скажу сейчас: «Ни в коем случае», меня не выпустят из этого кафе. Знал я и то, что, если все-таки появлюсь сегодня на работе, мне вряд ли удастся выбраться оттуда живым.

Озноб усиливался, меня заметно трясло. Я крепко обхватил себя руками.

—      Тебе плохо? — спросил Борода.

—      Не удалось выспаться в камере…

—      Иди домой, отдохни, а в полночь выходи на работу.

Он открыл дверь и жестом разрешил мне уйти, по дороге к себе я думал: они собираются убить меня… просто это удобнее сделать в закрытом помещении… где нет посторонних глаз.

Мне оставалось только одно: бежать. Но прежде я должен увидеться с Маргит. Необходимо было убедить себя, что я не сошел с ума, Я должен узнать правду.

А еще мне нужно полежать пару часов, пока лихорадка не свалила меня окончательно…

Я собирался вздремнуть, потом собрать вещи, заехать на улицу Линне, а оттуда бежать на Восточный вокзал, чтобы успеть на последний поезд «Евростар» до Лондона, главное — убраться подальше от этого кошмара, скрыться от всех…

Но когда я подошел к своей комнате, то увидел, что замок вырван с корнем. Внутри царил полный бедлам. Полки сорваны со стен, ящики выдвинуты, их содержимое свалено в кучу. В моей одежде рылись, многие вещи были порваны. Постель была перевернута, белье скомкано, матрас изрезан.

Ошеломленный, я застыл на пороге, но уже в следующую минуту бросился к умывальнику. Из шкафчика все было выгружено, но тот, кто устроил этот погром, не заметил отстающий кусок линолеума на полу. Просунув руку в дыру, я понял, что деньги на месте, вытащил их и быстро пересчитал. Две тысячи восемьсот евро — все мои сбережения от ночной работы.

Я испытал огромное облегчение. И все же план побега оказался под угрозой: из-за резервного диска с романом. Я прятал его в книге Грэма Грина «Оружие для найма».

Перетряхнув разбросанные по полу вещи, я отыскал книгу и открыл ее — диска не было.

Без паники… без паники… он должен быть где-то здесь.

Я снова перелопатил весь хлам; по мере того, как я убеждался в тщетности поисков, мое состояние приближалось к истерике. Я обшарил каждый угол, пока до меня не дошло, что диск забрали.

Но почему взяли диск и ничего больше? В нем ведь не было никаких секретных кодов, никаких сенсаций, способных поколебать основы иудейско-христианской веры… Всего лишь копия моего романа — не представляющая ценности ни для кого, кроме меня.

Наверное, вор, не найдя ничего ценного, решил прикарманить диск в отместку, назло…

А может, это кто-то из подручных Сезера? Они знали, что по ночам я что-то пишу. Может, они решили наказать меня, стащив единственную копию романа?

Но это была не единственная копия… Я припрятал еще один диск в щели над «экстренным выходом» из бетонной конуры. Чтобы забрать его, необходимо было вернуться в здание, но… это невозможно. Погром в моей комнате и угрожающая уверенность Бороды в том, что это я подставил Сезера, укрепили меня в мысли, что нужно исчезнуть. Но копы… Они производили обыск в этом ночном притоне… Значит, мой лэптоп у… Да, Кутар так и сказал: «Мы нашли ваш лэптоп…» А в нем — моя последняя надежда: файл, обозначенный как doc.1 (у романа пока еще не было названия). Если я покину Париж без романа, то четыре месяца можно считать вычеркнутыми из жизни. В неопределенном будущем мне могли и переслать лэптоп, но… куда? Сейчас в моей жизни не было ничего, кроме романа. Я не мог… не хотел… уезжать без него.

Лихорадка усиливалась. Ломило каждый сустав. Нет, нет, я не сдамся… Сейчас надо выиграть время. Головорезы Сезера могут прийти за мной с минуты на минуту… Среди хлама я отыскал свой чемодан. В куче разодранной одежды нашел уцелевшие джинсы, пару рубашек, нижнее белье и носки. В чемодан полетели мыло, шампунь, зубная щетка и паста, туда же был уложен и чудом уцелевший портативный радиоприемник. Больше брать было нечего. Запихнув в карман куртки наличность и паспорт, я хлопнул разбитой дверью. Все, сюда я не вернусь…

На улице я прежде всего огляделся по сторонам, проверяя, не следят ли за мной. Вроде бы чисто… Через несколько поворотов я уже заходил в commissariat de police, где попросился на прием к инспектору Кутару. Дежурный офицер ответил, что инспектор на выезде. Тогда я попросил инспектора Леклерка. Дежурный позвонил по телефону. Мне велели подождать. Леклерк спустился минут через десять. Он поприветствовал меня кивком головы и сразу же заметил мой чемодан.

—      Собираетесь переехать в свою камеру? — пошутил он.

—      Очень смешно…

—      Что ж, значит, покидаете Париж?

—      Наведаюсь в Лондон, — ответил я. — И мне понадобится мой лэптоп.

—      Какой еще лэптоп?

—      Тот, что вы наверняка забрали при обыске в моем офисе.

—      Я не работал в той бригаде. Там были ребята из другого подразделения. Если лэптоп у них…

—      Инспектор Кутар сказал мне, что при обыске обнаружен мой лэптоп..

—      Тогда вам следует поговорить с инспектором Кутаром.

—      Но его сейчас нет.

—      Он будет завтра…

Тут в разговор вступил дежурный:

—      Нет, он взял четыре дня отгулов.

—      И даже не потрудился сказать мне об этом! — возмутился Леклерк.

—      Может, вы все-таки узнаете, где находится мой лэптоп? А еще лучше — вернете его мне.

—      Если он в разработке по делу… нет. Я не могу вмешиваться в ход следствия и изымать вещдоки, — сказал Леклерк. — Инспектор, ведущий расследование, должен дать добро на возвращение лэптопа законному владельцу…

—      Но я и есть законный владелец.

—      Это вы так говорите. Но в отсутствие инспектора Кутара, который мог бы подтвердить…

—      Может, вы позвоните ему на сотовый?

—      Пока он отдыхает? Нет, это невозможно. Да и он, уверяю вас, скажет то же самое. Если компьютер изъят в ходе следствия, он останется у нас до окончания дела.

—      Но не могу ли я скопировать кое-что с жесткого диска?

—      Боюсь, это будет расценено как искажение вещественных доказательств.

—      Но почему?

—      Поскольку не я занимаюсь этим расследованием…

—      Мне нужна копия моего романа, чтобы я мог продолжить работу.

—      Вы что же, не сделали резервной копии?

—      Я потерял ее, — соврал я. Мне не хотелось рассказывать Леклерку про погром в комнате — это могло вызвать дополнительные вопросы, и он мог настоять на том, чтобы я задержался в Париже еще на несколько дней…

—      Очень плохо, — сказал инспектор. — Настоящий писатель всегда делает несколько копий в процессе работы.

—      Я всего лишь любитель.

—      Не стоит так расстраиваться, monsieur. И уж извините за прямоту, но выглядите вы неважно и… пахнете дурно.

—      Вы не обеспечили меня ванной.

—      Радуйтесь тому, что вас вообще выпустили… да еще с паспортом. По закону Кутар мог задержать вас еще на какое-то время.

—      Но вы можете проследить за тем, как я копирую файл.

—      Это все равно будет считаться искажением улик.

—      Но этот роман — вся моя жизнь…

—      Тогда я не понимаю, почему вы не скопировали «свою жизнь» в нескольких экземплярах. — С этими словами он развернулся и ушел.

Я плюхнулся на стул, совершенно разбитый, пытаясь сообразить, что делать дальше.

—      Monsieur, — заговорил дежурный, — если у вас больше нет никаких дел, я вынужден попросить вас покинуть помещение.

—      Да-да, конечно, — сказал я, поднимаясь. — Могу ли я оставить здесь свой чемодан на пару часов?

Коп посмотрел на меня как на умалишенного.

—      Monsieur, здесь commissariat de police, а не камера хранения.

—      Извините, — сказал я и повез свой чемодан к двери.

На улице я взглянул на часы: 13:23. Почти четыре часа до того, как я смогу переступить порог квартиры на улице Линне. Мне необходимо было где-то скоротать время желательно под крышей. Я стал спускаться вниз по переулку, и тут мне на глаза попался дешевый отель «Нормандия» (на табличке значилась одинокая звездочка). Холл отеля был совсем крохотным, с облупившейся краской на стенах, на полу — вздутый линолеум; все это убожество освещали лампы дневного света.

Я нажал кнопку звонка на стойке администратора.

Тишина.

Я позвонил снова.

Наконец появился пожилой африканец, потирая глаза.

—      Мне нужна комната, — сказал я.

—      Регистрация в три пополудни.

—      Нет ли возможности…

—      В три пополудни, monsieur.

—      Мне нездоровится. Я…

Африканец внимательно взглянул на меня, пытаясь угадать, говорю ли я правду или просто хочу получить бесплатные девяносто минут проживания. Вероятно, мой вид убедил его в том, что я действительно болен.

—      На сколько ночей? — спросил он.

—      Всего на одну.

—      С душем?

—      Обязательно.

Негр повернулся к панели с ключами и снял один. На деревянном брелоке значилась цифра семь.

—      Сорок пять евро, оплата вперед.

Я вытащил деньги.

—      Второй этаж, справа.

—      Спасибо вам.

Он лишь пожал плечами и снова исчез в своей каморке.

Номер был сущей дырой, но мне было все равно. Я снял с себя вонючую одежду, взял мыло, шампунь и встал под жалкой струей так называемого душа. Потом насухо вытерся крохотным полотенцем, поразившись тому, что оно оказалось чистым. Теперь спать. Радиоприемник должен был разбудить меня через два часа. Я юркнул под одеяло, закрыл глаза. Сразу возникло ощущение, будто я лечу вниз. В считанные минуты постель стала влажной от пота. Зубы стучали, и я вцепился в подушку, как будто она была спасательным кругом. Вскоре я провалился в пустоту…

Разбудили меня звуки Берлиоза на «Франс-Мюзик». «Фантастическая симфония». Снова в душ. Чистая одежда. Тело еще ломило от усталости, но озноб прошел. Я накинул куртку, похлопав по карману, где хранил деньги и паспорт. Внутренний голос шептал: «Уезжай сейчас же! Заберешь свой лэптопу у копов как-нибудь потом. Так ты сможешь уйти от всех вопросов, связанных с Маргит, и списать все на…»

На что? На собственное безумие. Четыре месяца галлюцинаций, которые я прожил как  во сне.

Называй это как хочешь. Только беги, пока есть возможность.

Я убегу, но только после того, как встречусь с ней и выясню все…

А что тебе нужно выяснить?

Я что, сошел с ума?

Без комментариев.

Вниз по шатким ступенькам лестницы, снова на улицу поворот, налево, короткая остановка в интернет-кафе на бульваре Севастополь. Часы показывали 4:07. Через десять минут я должен был покинуть кафе и сесть в metro, чтобы ехать в Пятый округ. А пока я хотел просмотреть местные газеты Огайо и выяснить подробности возмездия, которое, как я предполагал, совершила моя Немезида…

Но прежде я открыл свой почтовый ящик. Меня дожидалось единственное письмо — от моего бывшего коллеги, Дуга Стенли. В нем шла речь о громком скандале с участием Робсона; о том, как неделю назад у декана полетел компьютер, как был вызван техник, который и обнаружил:

«…около двух тысяч порнографических снимков детей на жестком диске. Техник доложил руководству колледжа, те вызвали копов, копы — федералов, и теперь Робсона держат в тюрьме Кливленда, пока за него не внесут миллион долларов залога… Робсон твердит о своей невиновности — мол, кто-то подбросил эти снимки в его компьютер. Но вчера федералы выступили с заявлением, в котором сообщили, что их эксперты имеют убедительные доказательства, что он сам загрузил это.

Короче, парень по уши в дерьме, от которого уже не отмоешься. Из колледжа его уволили, скандал был подхвачен местными таблоидами, и ходят слухи, что в тюрьме он под круглосуточным надзором как потенциальный самоубийца. Прокурор объявил, что планирует провести показательный процесс — под лозунгом "оскорбление общественного доверия, да еще нанесенное работником просвещения". Он будет требовать минимум двадцати лет тюрьмы… поскольку Робсон занимался еще и продажей, этих снимков таким же извращенцам. Это тебе не торговля фальшивыми бейсбольными карточками — это классифицируется как "распространение порнографии" и, следовательно, как федеральное преступление. Окружной прокурор также заявил, что располагает доказательствами, что Робсон был главарем шайки коллекционеров детского порно, поскольку федералы обнаружили счет, который он открыл для сбора платежей за эту продукцию. Это просто невероятно… и лишний раз доказывает, что чужая душа потемки.

Есть еще одна жертва краха Робсона — Сьюзан… Изучая документы, хранившиеся на жестком диске декана, федералы нашли целый ряд писем, которые он отправил ей за несколько месяцев до того, как выгнал тебя с работы. Это любовные письма и — мне неприятно говорить тебе об этом, но ты должен знать, — очень откровенные в плане интимных подробностей их отношений. Это спровоцировало еще один скандал, за который тут же ухватилась пресса. Сьюзан временно отстранили от работы без выплаты жалованья, пока колледж проводит внутреннее расследование с целью выяснить, не получила ли она штатную должность исключительно потому, что была любовницей Робсона.

Вчера ночью я звонил твоей бывшей жене. Она в жутком состоянии — потрясена разоблачением Робсона и почти уверена, что из колледжа ее все-таки выгонят. Она, конечно, обеспокоена и тем, как все это воспримет Меган, и как ей теперь жить, поскольку из-за скандала она вряд ли куда-нибудь устроится преподавателем. Сегодня днем я собираюсь заехать к ней. Не хочу больше грузить тебя, но меня беспокоит состояние Сьюзан — похоже, она на грани нервного срыва. Напишу тебе потом, после того как навещу ее.

Колледж стоит на ушах. На волне всех этих разоблачений многие с нашего факультета говорят мне, что чувствуют себя виноватыми, что голосовали за твое увольнение. Среди любовных писем, которые Робсон отправлял Сьюзан, нашли и те, где он пишет о том, как "предаст огласке" твой роман с Шелли и уничтожит тебя. Боюсь, что и у Сьюзан рыльце в пушку, потому что в ответном письме она написала: "Так ему и надо" — или что-то в этом роде.

Извини, что вывалил тебе все это… Но думаю, лучше если ты узнаешь это от своего друга, чем прочтешь в газете или тебе позвонит какой-нибудь ушлый репортер, начнет выведывать, как ты воспринял новость…

Радуйся, что ты в Париже, далеко от нашего мерзкого Пейтон-плейс. Сегодня вечером я буду дома, если захочешь пообщаться в Сети.

Всего наилучшего, Дуг».

Я обхватил голову руками, в ужасе от того, что приключилось с моей женой. Да, ее слова «Так ему и надо» больно жалили. Но все равно я боялся за нее.

Покинув кафе, я решил поехать на улицу Линне на такси. Дорога была свободная, и мы домчались до места меньше чем за двадцать минут. Я взглянул на часы: 4:58. Побродив возле дома две минуты, я глотнул воздуха, чтобы выровнять дыхание, и набрал код замка.

Дверь щелкнула и отворилась. Я оглядел внутренний дворик. Ничего не изменилось. В будке сидел консьерж, с которым мы вчера поскандалили. Он таращился на меня. Или сквозь меня? Я подошел к окошку и три раза постучал в стекло. Никакой реакции. Лицо консьержа было отсутствующим, как будто он находился в ступоре. Я зашел в будку, положил руку ему на плечо. Плечо было теплым на ощупь — но старик даже не вздрогнул.

—      Вы слышите меня? — крикнул я.

Его взгляд по-прежнему был застывшим, тело неподвижным.

Я почувствовал, как меня пробирает озноб. Пятясь назад я выбрался из будки. Уходи… уходи сейчас же. Но, когда я дернул дверь на улицу, она оказалась запертой. Я сражался с ней минут пять.

Ты не можешь открыть ее, потому что не можешь так просто уйти.

Я огляделся по сторонам в поисках другого выхода. Его не было. Тогда я уставился на лестницу, ведущую к квартире Маргит. Теперь у тебя точно нет выбора. Ты должен подняться туда.

По пути к ее квартире я звонил в каждую дверь. Но мне никто не открыл. А раньше я слышал соседей? Задумывался ли о том, что в доме кто-то живет? Или…

Только я ступил на лестничную площадку ее этажа, дверь распахнулась. Маргит стояла на пороге в своем черном кружевном пеньюаре, на губах блуждала сардоническая улыбка.

—      Разве я не говорила тебе, что сюда можно приходить только в назначенное время?

Ее голос был тихим и спокойным. Улыбка становилась шире. Я подошел к ней и крепко поцеловал в губы.

—      На вкус ты настоящая, — сказал я.

—      Неужели? — Она увлекла меня в гостиную.

Когда мы сели на диван, она взяла мою руку и положила ее себе между ног.

—      А на ощупь?

Я сунул палец во влагалище. Маргит застонала.

—      Кажется, да, — сказал я и поцеловал ее в шею.

—      Но между нами есть одна большая разница, Гарри.

—      Ты о чем?

—      Резким движением Маргит оттолкнула меня. Пошатнувшись, я успел заметить, как в ее руке блеснуло лезвие опасной бритвы. Оно приближалось ко мне и в следующее мгновение царапнуло руку.

—      Черт, — вскрикнул я, увидев, как из раны сочится кровь.

—      Разница в том…

Она подняла бритву и провела по своему горлу. Я снова вскрикнул… но тотчас замер, обескураженный, потому что… крови не было.

—      Теперь понял, Гарри? — спросила она и провела бритвой по своему левому запястью, глубоко врезаясь в кожу. И опять — ни следа.

—      Разница в том, что ты кровоточишь, а я — нет.

19

—      Ну, так что ты хочешь узнать? — спросила Маргит.

—      Все, — сказал я.

—      Все? — резко хохотнула она. — Как будто это может объяснить…

—      Ты мертвая?

—      Выпей, Гарри.

Она подвинула мне бутылку виски.

—      К черту твое виски, — сказал я. — Так ты мертвая?

Мы сидели на диване. Прошло несколько минут после ее экспериментов с бритвой. Моя рука была перевязана. Маргит настояла на том, чтобы забинтовать рану. Я был в шоке — и от боли в руке, и от ее… бескровного самоубийства, совершенного на моих глазах.

—      Ну как, болит? — спросила она, подливая мне виски.

—      Болит, — ответил я, опрокидывая в себя алкоголь.

—      Не думаю, что задеты сухожилия… — Она взяла мою руку, чтобы проверить подвижность.

—      Отличная новость. Так ты мертвая?

Она снова наполнила мой стакан. Я выпил.

—      Что тебе сказали в полиции?

—      Что ты зарезала Дюпрэ и оставила записку: «За  Юдит и Золтана». Это правда?

—      Правда.

—      А потом ты сбежала в Венгрию, где выследила Бодо и Ловаса.

—      И это правда.

—      Они показали мне отчеты венгерской полиции. Сказали, что ты изуродовала обоих, прежде чем убить.

—      Тоже верно.

—      Ты отрезала им пальцы и выколола глаза?

—      Ловасу я не выколола глаза, потому что не хватило времени. Но вот пальцы — да, отрезала обоим, и выколола глаза Бодо, прежде чем перерезала ему глотку…

—      Ты сумасшедшая.

—      Была сумасшедшей. От горя. От ярости. От жажды мести. Я думала, если убью тех, кто уничтожил самых дорогих мне людей, ярость, пожиравшая меня, со временам утихнет.

—      Но ты не просто убила их. Ты их искромсала.

—      Это верно. Я забила их с особой жестокостью… и сделала это сознательно. Я хотела, чтобы они расплатились за то, что совершили.

—      Но отрубать пальцы…

—      Дюпрэ избежал этой пытки. Я била его ножом в живот, в руки, заставляя смотреть мне в лицо. Все это время я говорила ему, что он разрушил мою жизнь, а уж потом вонзила нож в сердце и перерезала горло.

—      И после этого оставила записку, приняла душ и переоделась?

—      Они все очень сильно кровоточили… Да, я все спланировала заранее. И после нанесения смертельного удара воспользовалась ванной, чтобы принять душ… Оставила записку. Сварила себе кофе, потому что нужно было дождаться первого поезда в пять двадцать три… забавно, что я сих пор помню такие подробности. Через сорок минут уже была на Северном вокзале. Там забрала свой чемодан из камеры хранения, купила билет и села в поезд. Я разорилась на билет первого класса — так что в моем распоряжении было целое купе. Помню, я дала проводнику свой паспорт и большие чаевые, попросила, чтобы меня не будили на германской и австрийской границах, потом я разделась, легла и спокойно проспала целых восемь часов; к тому времени мы уже были где-то возле Штутгарта…

—      Ты спокойно спала после того, как убила человека?

—      Я же была всю ночь на ногах. Я устала. Да еще всплеск адреналина… короче, меня это утомило.

—      Тебе стало легче после убийства Дюпрэ?

—      Скорее это состояние можно назвать отуплением. С того момента, как я решилась на возмездие, я действовала, словно робот. Делаешь это, делаешь то, идешь туда, идешь сюда. Все было четко выстроено в голове. Шаг шагом.

—      Включая собственное самоубийство?

—      Это не было частью плана.

—      Так ты все-таки умерла?

—      Мы дойдем и до этого — но только после того, как я расскажу тебе про Бодо и Ловаса.

—      Я не хочу слушать, как ты пытала их.

—      Нет уж, придется выслушать — у тебя нет выбора, иначе ты не узнаешь то, что хочешь узнать.

Я потянулся к бутылке, налил виски на два пальца и выпил:

—      Тогда рассказывай.

—      За несколько недель до того, как я привела свой план в действие, я связалась со своим другом в Будапеште — человеком, который, как и мой отец, состоял в самиздатовской группе, действовавшей в пятидесятых. Теперь ему было уже за семьдесят… и позади были годы тюрьмы, где он отсидел за свое диссидентство. Его реабилитировали — хотя за время «перевоспитания» так изуродовали, что он уже не мог самостоятельно передвигаться. В 1974-м, сразу после того, как я стала гражданкой Франции, я съездила в Будапешт. У меня была потребность увидеть этот город взрослой — и мы встретились с этим джентльменом за чаем в его квартире. Мы не могли говорить открыто — он был уверен, что его прослушивают, — и он попросил отвезти его в инвалидной коляске прогуляться в соседнем парке. Как только мы оказались на улице, я спросила, не поможет ли он найти тех, кто казнил отца у меня на глазах. Он сказал: «Это маленькая страна… здесь можно найти любого. Но ты уверена, что хочешь этого?» Я ответила: «Не сейчас. Но, возможно, когда-нибудь…» Он сказал, что, когда этот день придет, я должна буду сообщить ему письмом: «Мне бы хотелось встретиться с нашими друзьями», и он все организует. Так что, спустя шесть лет, когда я решила, что пора regler les comptes,[147] я отправила ему письмо. Он ответил: «Наши друзья живы и здоровы, проживают в Будапеште». Я составила план, оставила свой багаж на вокзале и прежде всего перерезала глотку Дюпрэ. По прибытии в Венгрию я сразу же отправилась на квартиру этого джентльмена. Теперь это был уже совсем глубокий старик, к тому же немощный. Но он улыбнулся, когда увидел меня снова и предложил прогуляться в парке. Как только я вывезла его на улицу, он передал мне листок бумаги и сказал: «Здесь их адреса. Еще что-нибудь нужно?» Я ответила: «Оружие». Он кивнул: «Без проблем». Когда мы вернулись к нему в квартиру, он отослал меня на чердак, где хранилось ружье, с которым его отец ходил на охоту еще во времена короля Чарлза. Он даже снабдил меня пилой, чтобы укоротить дуло. Когда я покидала его квартиру — с ружьем в сумке, — он прошептал мне на ухо: «Надеюсь, ты будешь убивать их медленно», — потом проводил меня и пожелал удачи. Я сняла номер в отеле. Сходила в аптеку, купила опасную бритву — в Венгрии еще продаются такие штучки. В другом магазине купила скотч. На metro доехала до Буды, где проживал Ловас. Я без труда отыскала его дом. Даже позвонила к нему в квартиру и через переговорное устройство смешным голосом спросила, дома ли хозяйка. «Она умерла пять лет назад. А кто это?» Я представилась членом местной ячейки компартии по работе с ветеранами и извинилась за ошибку. Потом поехала на квартиру Бодо в каком-то уродливом современном квартале Пешта. Здесь не было переговорного устройства. Но он открыл дверь: сгорбленный мужчина лет семидесяти, в халате, с одышкой, но с сигаретой в зубах. Разумеется, он не узнал меня. «Что вам нужно?» — «А где прежняя хозяйка квартиры?» — «Она давно съехала». Я сказала: «Я из партийного комитета по работе с ветеранами, и мы хотели бы узнать…». В общем, наплела что-то про заботу о пожилых. «Что ж, женщины, которую вы разыскиваете, нет… Но если вы хотите узнать про нужды стариков… можете зайти ко мне и послушать». Мне не хотелось торопиться с исполнением своего плана — но при мне было все необходимое, так что я приняла его приглашение. Хибара была ужасной… Старая мебель, старые обои, грязная крохотная кухня, переполненные пепельницы, пустые бутылки из-под дешевого алкоголя… «Так кто же вы?» — спросил он. Я назвала свое имя. «Кадар… как председатель нашей партии?» — спросил он. «Нет… Кадар, Миклош Кадар. Вы ведь помните Миклоша Кадара, не так ли?» — «Я стар. Многих повидал на своем веку…» — «Да, но Миклош Кадар должен занимать особое место в вашей памяти… Ведь именно его вы казнили на глазах дочери», — сказала я. В это время мы сидели в тесной гостиной. Я открыла сумку. Достала ружье. Он судорожно глотнул воздух, но я прижала палец к губам, и он больше не вымолвил ни слова. «Разумеется, вы должны помнить его маленькую дочь Маргит? Ведь это вы приказали одному из своих подручных следить за тем, чтобы у нее были открыты глаза, пока вы линчуете ее отца в двух метрах от того места, где она стояла». Он сделал вид, будто ничего не понимает. «Не знаю, о чем это вы… я ничего такого не помню». Я ударила его прикладом по голове и пригрозила, что, если он не скажет мне правду, я пристрелю его на месте. Вот тогда он начал плакать, говорить, что сожалеет, что он всего лишь «исполнял приказ»… Да, именно так он выразился. На это я сказала: «Потом нас с матерью выслали из страны и даже выплатили некоторую компенсацию от правительства, потому что им стало стыдно за то, что они сотворили. Так что не говорите мне, что вы всего лишь исполняли приказ. Вы, сэр, хотели, чтобы, семилетняя девочка видела, как умирает ее отец. Вы хотели, чтобы, эта сцена навсегда врезалась ей в память. Вы этого добились. Все последующие десятилетия я напрасно пыталась забыть, у меня не вышло… Травма, которую вы причинили мне своей злобой и жестокостью, так и осталась во мне…» — «Вы правы, вы правы, — закричал он. — Я так ошибался. Но это были ужасные времена и…» Вот тогда я снова ударила его по голове и приказала сесть за кухонный стол. Этот дурень подчинился. Когда я потребовала положить руки на стол, он сопротивлялся… хотя мог бы воспользоваться моментом, ведь мне пришлось отложить ружье в сторону, чтобы начать клеить скотч… У меня ушло три мотка на то, чтобы крепко приклеить его к столу и стулу. Закончив, я сказала: «И вы еще смеете говорить про ужасные времена… Вы были одним из тех, кто насаждал эти ужасные времена. Вы были главным орудием репрессивного режима, против которого такие люди, как мой отец, не побоялись поднять голос. И как вы ответили на его критику? Вы повесили его на глазах у дочери, заставив ее смотреть, как он корчится в предсмертных муках. Как можно оправдать подобное? Как?» Он не ответил. Просто сидел и ревел. Гораздо позже, прокручивая в памяти все подробности этой сцены, я поняла, что он не оказал сопротивления не потому, что боялся. Просто в глубине души он понимал, что заслуживает этого… что преступление, совершенное им, настолько чудовищно, что требует равноценной расплаты.

—      Но то, что ты сделала с ним… разве не чудовищно?

—      Конечно, чудовищно. После того как я заклеила ему рот, чтобы он не мог кричать, я сказала: «Через несколько секунд ты будешь мечтать о том, чтобы я пристрелила тебя, и молить о скорой смерти». Потом полезла в сумку, достала бритву и начала отрезать большой палец его правой руки. Это не так-то легко, отрезать палец. Нужно пробиться сквозь кость, сухожилия и…

—      Хватит, — оборвал я ее.

—      Я же сказала тебе: если ты не выслушаешь мой рассказ, ты не узнаешь правду…

—      Правду? Ты рассчитываешь на то, что я поверю, будто в этом и есть правда?

—      Где ты сейчас, Гарри? Может, во сне?

—      Я уже ничего не понимаю…

—      Во сне тебе могут порезать руку, но она не будет кровоточить. Это реальность. Просто иная версия реальности. Но ты опять меня перебиваешь. А пока я не закончу свой рассказ…

—      Ты больна, ты это понимаешь?

—      Больна, потому что отрезала Бодо все пальцы? Да, конечно, делать это было не очень приятно. Даже сквозь скотч я слышала его крики. Но я действовала методично. Сначала пальцы правой руки. Короткая передышка. Потом пальцы левой руки. После — глаза. Кстати, полиция ошиблась. Я не выколола их. Я просто прошлась по ним бритвой. Помнишь тот экзерсис сюрреализма у Бунюэля: «Андалузский пес», где женщина режет себе глаз бритвой? Ну, было примерно так же. Да, ты можешь считать меня сумасшедшей извращенкой… но наверняка тебе была бы понятна безумная ярость того, кто невинно пострадал…

—      Не пытайся оправдать это. Не надо.

—      Я ничего не пытаюсь оправдывать, Гарри. Я просто пересказываю тебе ход событий.

—      Неужели сведение счетов помогло тебе? Неужели после того, что ты сделала с Бодо, тебе стало легче воспринимать смерть отца?

—      В то время я могла думать только об одном: делай то, что должна сделать… будь последовательна… А потом убирайся из этой ужасной страны. После того как я лишила Бодо глаз, я сделала маленький надрез на его шее — чтобы он медленно истекал кровью… хотя в считанные мгновения из его заклеенного рта уже доносилось хлюпанье: признак того, что он начинает захлебываться собственной кровью. В моей сумке был чистый комплект одежды — в общем, тот же фокус, что и с Дюпрэ. Я разделась и приняла душ. Только на этот раз убрала все улики. Мне хотелось, чтобы во Франции все знали, что я сделала. Мне хотелось, чтобы и в Венгрии об этом узнали… но только после того, как я покину страну. Поэтому я тщательно отскребла все поверхности, к которым прикасалась, завернула свою окровавленную одежду и стала ждать, пока Бодо перестанет дышать. Потом я вышла из квартиры и на metro вернулась обратно в Буду. Зашла в тот же магазин, где покупала скотч, и приобрела еще четыре мотка. Пешком дошла до квартиры Ловаса и позвонила в дверь. Он крикнул: «Уходите. Я никого не хочу видеть». Я сказала: «Я из партийного комитета по делам ветеранов. Принесла вам специальный подарок. Вы должны позволить мне вручить его вам». Как только я уговорами пробилась к нему, я не мешкая объявила, кто я на самом деле, и достала ружье. Он начал кричать. Я приказала ему заткнуться, но он продолжал вопить. Пришлось ударить его по голове прикладом. Он мгновенно вырубился. Я связала его скотчем, заклеив рот. Но едва я приступила к экзекуции, в дверь квартиры забарабанили. Это была соседка, которая, очевидно, слышала крики, поскольку она все спрашивала: «Мистер Ловас, с вами все в порядке? С вами есть кто-то?» Прояви я благоразумие, я бы просто перерезала ему глотку и выпрыгнула из окна — благо, его квартира была на первом этаже. Но я не послушалась голоса разума. Я была одержима идеей мести. Настолько одержима, что убедила себя в том, что должна отрезать ему пальцы и лишить зрения, как Бодо. От боли Ловас очнулся как раз в тот момент, когда я отрезала ему правый мизинец, и тут выяснилось, что я допустила оплошность когда заклеивала ему рот: оставила маленькую щелку. В общем, он снова принялся орать. Соседка услышала и крикнула, что вызывает полицию. Но я все равно не сбежала. Я упорно продолжала свою мрачную работу…

—      Ты хотела, чтобы тебя схватили…

—      Не знаю, чего я хотела. Когда ты находишься в невменяемом состоянии, то не можешь мыслить логически. Ты просто говоришь себе: режь следующий палец…

—      Господи…

Она улыбнулась и закурила.

—      Дальше хуже. Приехала полиция. Они стали колотить в дверь, требуя, чтобы им открыли. Я работала с бешеной скоростью, добиваясь того, чтобы все пальцы был отрезаны. Копы принялись ломать дверь. Как только она подалась, я схватила Ловаса за волосы. Когда дверь распахнулась и ввалились копы, я перерезала ему яремную вену. И, пока они в ужасе смотрели на это, провела бритвой по своему горлу. Все было именно так.

—      А потом?

—      Потом… мне удалось избежать ареста, суда, приговора и, возможно, смертной казни от рук режима, который я ненавидела.

—      Благодаря своей смерти?

—      Да. Я умерла.

Молчание. Она затянулась сигаретой.

—      И что было потом? — спросил я.

—      Смерть есть смерть.

—      Что это значит?

—      Меня больше не существовало в списках живущих.

—      Но что произошло после твоей смерти?

Снова улыбка. И облако табачного дыма.

—      Этого я сказать не могу.

—      Почему?

—      Потому что… не могу.

—      Копы показали мне свидетельство о твоей смерти. И ты сама только что подтвердила, что перерезала себе горло и умерла. Тогда почему же… почему… ты здесь?

—      Потому что я здесь.

—      Но это противоречит здравому смыслу! Как я могу поверить тебе, зная, что то, в чем ты пытаешься  убедить меня, невозможно?

—      А с каких это пор в смерти есть здравый смысл, Гарри?

—      Но ты там была. Ты знаешь.

Снова улыбка

—      Верно — поэтому я промолчу.

—      Ты должна рассказать мне…

—      Нет, не должна. И… не буду. Разве что объясню, какую работу проделала от твоего имени.

—      Работу от моего имени? Теперь я точно знаю, что ты сумасшедшая…

—      Думаю, что ты хочешь об этом услышать, милый, посуди сам: каждый, кто в последнее время причинил тебе зло, был наказан.

—      Это ты сбила Брассёра возле отеля?

—      Да, я.

—      Как ты это сделала?

—      А как можно сбить человека? Села в машину, которую позаимствовала на улице. «Мерседес» С-класса Не самый лучший вариант, но все-таки удар у него мощный. Я дождалась, пока Брассёр выйдет из отеля «Селект». Как только он ступил на проезжую часть, я нажала на педаль газа и наехала на него.

—      Он сообщил полицейским, что не видел водителя, но ему показалось, что за рулем была женщина.

Снова улыбка.

—      И это ты убила Омара, когда он сидел в туалете?

—      Ты был прав в отношении этого ублюдка. Его дерьмо ужасно вонючее… И открою тебе отвратительны секрет: подтираясь, он экономил на бумаге, поэтому у него все руки были в говне. Мерзкий тип. Я видела, как он издевался над тобой, оставляя коммунальный туалет в столь непотребном виде…

—      Ты видела? Как?

Маргит затушила сигарету и тут же прикурила другую.

—      Знаешь, что мне больше всего нравится в статусе покойника? Можно смолить без зазрения совести.

—      Но даже и в смерти ты все равно стареешь, как и все остальные.

—      Да… В этом есть определенная ирония, ты не находишь? Но, по крайней мере, со мной это происходит именно так…

—      А с другими?

Она пожала плечами.

—      Значит, ты не отправилась на небеса после того, как…

—      Убила себя? Вряд ли.

—      Может, тогда в ад?

—      Я отправилась… в никуда. А потом каким-то образом вернулась сюда. Я была на десять лет старше, но квартира была все та же…

—      Кто оплачивал счета?

—      Перед отъездом в Венгрию я встретилась со своим адвокатом и попросила его открыть трастовый фонд на деньги, которые получила в качестве компенсации от Дюпрэ. Я никому не оставила наследства и указала в завещании, что никто не может продать мою квартиру без моего согласия. Понимаешь ли, я уже знала, что мне предстоит сделать в Будапеште… и знала, что после этого мне придется надолго исчезнуть…

—      Выходит, ты не собиралась убивать себя?

—      Нет, пока не ворвалась полиция. Это было абсолютно спонтанное решение. Но, как я уже сказала, в тот момент я была невменяема.

—      А сейчас нет? Забиваешь мужчину до смерти молотком…

—      Он жестоко избил свою жену и к тому же угрожал убить тебя.

—      Никто этих угроз не слышал.

—      Я слышала.

—      Когда?

—      В его баре. Когда он не догадывался, что я рядом.

—      А Робсон?

—      Я же спрашивала тебя, что, по-твоему, было бы самым справедливым наказанием для него? Ты ответил…

—      Но я не думал, что кому-нибудь в самом деле удастся закачать в его компьютер детское порно.

—      Ты сам этого хотел, Гарри. Этот человек разрушил твою жизнь. И такое наказание я сочла… подходящим. Теперь его жизнь пошла прахом. Не пройдет и недели, как он покончит с собой в тюрьме.

—      Ты собираешься заставить его сделать это?

Снова смех.

—      Я же не дух, который вселяется в души других людей и заставляет их совершать те или иные поступки.

—      Ты просто суккуб.

—      Суккуб занимается сексом со спящими мужчинами. А ты вполне бодрствующий, Гарри.

—      Тогда что все это значит? Когда я приходил сюда вчера, квартира утопала в пыли, и консьерж уверял меня в том, что здесь никто не живет. Да это и так было видно…

—      Ну… когда ты приходишь ко мне раз в три дня, видишь квартиру такой, как сейчас…

—      Но почему? И где все остальные жильцы этого дома? Они что, тоже пребывают в трансе, как консьерж, которого я пытался докричаться сегодня?

—      Думай что хочешь.

—      Я все равно ничего не понимаю… Почему наши встречи ограничены только тремя часами? Почему раз в несколько дней?

—      Потому что это все, что я могу себе позволить… все, что могу выдержать. Я хочу этой… нашей маленькой связи. Но только на моих условиях. Вот почему я отказывалась видеться с тобой чаще, чем два раза в неделю и на  несколько часов.

—      Потому что тебе больше не разрешают?

—      Никто меня не контролирует. Никто.

—      Но ты все равно пропадаешь по воскресеньям на балконе какого-то дилетантского салона, выискивая таких идиотов, как я?

—      Ты всего лишь второй мужчина, которого я там подцепила.

—      А кто же был первым?

—      Немец по имени Хорст. Я познакомилась с ним в июне девяносто первого. Я тогда только что… воскресла, к слову сказать. И начала посещать те места, где бывала в прошлом. Так что, обнаружив, что снова нахожусь в Париже — спустя одиннадцать лет после смерти, — я решила попытать удачу на балконе у Лоррен. Я зависала там неделями… пока Хорст не заметил меня. Как и тебе, ему было за сорок, тоже недавно развелся, жил в Париже холостяком, печальный и одинокий. Мы разговорились. Он пришел в эту квартиру в условленное время: в пять вечера. У нас был секс. Мы пили виски. Выкурили несколько сигарет. Он рассказал, что его жена влюбилась в другого, о своей не сложившейся карьере художника, о лицее, в котором преподавал искусствоведение, о том, как ему все это наскучило, и все такое… Истории жизни уникальны и при этом отчаянно похожи друг на друга, ты не находишь, милый? В восемь часов я сказала, что ему пора уходить, но я с удовольствием встречусь с ним через три дня. Он обещал прийти, но так и не пришел. После этого я иногда возвращалась на балкон Лоррен в надежде, что кто-нибудь увидит меня. Но меня никто не замечал. Пока не появился Гарри. Ты увидел меня… потому что хотел увидеть.

—      Все равно ничего не понимаю.

—      Ты должен перестать искать здравый смысл в наших отношениях. Его нет — и единственное объяснение тому, что мы здесь и вместе, заключается в том, что, как я сказала, ты захотел увидеть меня.

—      Бред какой-то…

—      Тогда почему ты продолжал приходить сюда, неделя за неделей? Просто ради секса?

—      Во многом — да.

—      Ты прав. Но дело не только в сексе. Ты испытывал потребность видеть меня… в буквальном смысле этого слова. А мне необходимо было исправить кое-что в твоей жизни.

—      Я не могу принять…

—      Прими, прими все как есть. Вера — это антитеза реальности… но у тебя есть реальность. Ты. Я. Здесь. Сейчас.

—      Ты же не существуешь.

—      Я существую… точно так же, как и ты. В этой комнате. В это мгновение. В это время. Этот кусочек небытия и есть самое главное. Ты не можешь уйти от этого, Гарри. И не должен. Сейчас ты, как никогда, близок к любви.

—      Ты не знаешь, что такое…

—      Любовь? Да как ты смеешь?! Я потеряла голову от любви. Я убивала — резала — ради любви. Я знаю о любви слишком много… знаю и то, что любовь, как и все остальное в жизни, может довести тебя до отчаяния, до самого края… И все равно в общей схеме жизни все сводится к одному-единственному мгновению… здесь и сейчас…когда в тебе вспыхивает искорка единения с другим человеком. Это и есть счастье, Гарри. И ничего больше.

—      А как же любовь к ребенку?

Молчание. Потом она сказала:

—      Это всё. И ты чувствуешь, что должен убить того, кто забирает у тебя это.

—      Неужели месть помогает залечивать раны?

—      Ты хочешь знать, испытываю ли я до сих пор ужас и скорбь от того, что произошло… или от того, что я совершила? Конечно. И никуда от этого не денешься. Это останется со мной навеки. Но я нашла освобождение… благодаря тебе.

—      Это безумие.

—      Когда действуешь во благо другого человека — это не безумие.

—      Безумие — когда ты прибегаешь к жестокости и осуществлении своего правосудия.

—      Но посмотри, как все удачно складывается для тебя. Робсон в тюрьме. Так же как и Сезер со своим подручным, а ты знаешь, что они оба охотились за тобой. Омар пытался тебя шантажировать. Его устранили. Муж Янны вообще не заслуживал ни дня жизни на этой земле. Так что не понимаю, как ты можешь жаловаться. А со временем ситуация сложится для тебя еще более удачно.

Я поднялся.

—      Ты в самом деле считаешь, что я должен купиться на этот бред?

—      Ты уже это сделал, Гарри. Ты участвуешь в этом с самого начала.

—      Это все потому, что я увидел тебя — женщину-невидимку, — в то время как другие не видели?

—      Но почему ты все-таки увидел меня? Потому что то тебе это было необходимо. Точно так же, как тебе была нужна именно я, чтобы воздать по заслугам тем, кто причинил тебе боль.

—      Значит, ты всюду ходишь за мной по пятам, так тебя понимать?

—      Возможно.

—      Но почему за мной?

—      Какой нелепый вопрос Мы же с тобой повязаны.

—      Ты так это называешь? Для тебя это был послеполуденный секс два раза в неделю, не более того.

—      А для тебя?

—      Единственное в моей жизни, чего я ждал нетерпением.

—      А тебе не приходило в голову, что я тоже ждала этого? Мы ведь не просто трахались в этой комнате, Гарри, и ты это знаешь. Мы разговаривали. Мы изливали друг другу душу. И находили в этом утешение. Я привыкла к этому… и для меня это стало потребностью. Может я не всегда это демонстрировала. Может, и не подпускала тебя слишком близко… но ты все равно подобрался. Я была нужна тебе — вот в чем дело, — так же как и ты был нужен мне.

—      Если ты думаешь, что я и впредь буду приходить сюда, проскальзывая в узкую щель той реальности, которую ты здесь воссоздала…

—      Ты не можешь сейчас уехать, — произнесла она тихим бесстрастным голосом.

—      Нет, могу… и уеду. Потому что все умерло. И ты умерла.

—      Нет, ты ошибаешься. Теперь, когда ты все обо мне знаешь… когда приходишь сюда вместе со мной дважды в неделю… когда я стала твоей тенью… это не может кончиться.

—      Иди ты к черту, — сказал я, направляясь к двери.

—      Глупая реакция, Гарри. Но в общем-то объяснимая. Тебе понадобится время, чтобы принять…

—      Я ничего не собираюсь принимать. Поняла? Ничего. Ты больше никогда меня не увидишь.

—      Увижу. И ты захочешь увидеть меня… Или, по крайней мере, захочешь позвать меня в тот момент, когда окажешься в ситуации, из которой тебе самому не выпутаться.

—      Не рассчитывай на это. И держись от меня подальше.

—      Нет, Гарри… на самом деле вопрос стоит по-другому: сможешь ли ты держаться от меня подальше?

—      Это будет несложно, — сказал я и быстро зашагал к двери.

—      Увидимся через три дня, — донеслось до меня, когда дверь уже захлопнулась.

Я бросился вниз по лестнице. Пересекая внутренний двор, я все-таки остановился у будки консьержа. Он по-прежнему сидел на своем месте, безучастный, как в трансе. Парадная дверь на этот раз открылась с характерным щелчком. На улице на меня обрушились привычные звуки городской жизни. Я огляделся по сторонам. Брели пешеходы… Старик в магазине на углу со скучающим видом сидел за своим прилавком… Вокруг меня все шло своим чередом. Я вернулся к двери дома Маргит. Набрал код, зашел во внутренний двор, свернул к будке консьержа. Тот уже вышел из коматозного состояния. Более того, завидев меня, он вскочил, схватил стоявшую возле стола дубинку выйдя из своей каморки, принялся размахивать ею.

—      Опять вы?! Я же сказал вам, чтобы убирались. Сейчас же!

Я послушно ретировался к двери и снова оказался на улице. Быстрым шагом двинулся к станции metro. На полпути меня охватила тревога.

А что, если она рядом? Что, если тенью идет за мной?

Я нырнул в кафе, взял двойное виски. Даже в сочетании с тем, что я выпил у Маргит, оно не смогло снять беспокойства… как и растущей уверенности, будто я сам сошел с ума.

Я поднес к носу пальцы — те самые пальцы, которые недавно были в лоне Маргит; они до сих пор хранили ее запах…

Я коснулся забинтованной руки. Мертвая… она все равно перевязала мне руку…

Я заказал еще виски. Думай, думай. Нет, не думай. Просто беги. Возвращайся в отель. Собирай вещи. Бери такси и дуй на Северный вокзал. Покупай билет на последний поезд до Лондона. А как быть с романом? К черту роман. Беги.

А что потом? Без романа я не смогу оправдать пребывание в Париже… да и в Англии мне нечем будет заняться. Будь у меня диск, я бы смог продолжить работу. И снова выдавливать из себя ежедневную квоту слов. А что, если приказать себе: заверши это дело, возвращайся в офис и забирай диск. Теперь тебе нечего бояться. Обыск уже был. Сезер и качок сидят под стражей, и копам сарай в подворотне уже не интересен. Достань диск. На все это уйдет не больше минуты. А потом мчись на вокзал, и к черту все это безумие…

К тому времени, как я вышел из кафе, у меня созрела идея вернуться в офис среди ночи… желательно ближе рассвету. Если кто и сидит в засаде, карауля меня, к шести утра у него наверняка лопнет терпение. И что самое главное — я могу выспаться до половины шестого, а сон сейчас, как никогда, кстати.

Я доехал до Северного вокзала, где заказал билет на поезд до Лондона, отправляющийся в 7:35 утра. Отсчитывая банкноты, я снова задался вопросом, не наблюдает ли она за мной. Потом запрыгнул на четвертую ветку metro, вернулся на станцию Шато д’О и зашел в один из переговорных пунктов международной связи, коих было не счесть на бульваре Севастополь. Заведение казалось сомнительным, но было не протолкнуться. Люди пытались дозвониться до своих родственников в Яунде и Дакаре, Бенине и других городах Западной Африки. Купив телефонную карту, я занял место в будке из дешевой фанеры и сделал звонок, которого ужасно боялся, но не мог избежать. Я посмотрел на часы: 20:05 в Париже… 14:05 в Огайо. Сьюзан сняла трубку на втором звонке.

—      Привет, — сказал я.

—      Гарри? — тихо произнесла она

—      Да, это я. Как дела?

—      Как дела? Ужасно; вот как. Но ты; должно быть, уже знаешь, иначе с чего бы вдруг позвонил.

Ее злой тон был мне знаком — именно так она разговаривала со мной в последние годы нашего брака, когда я, казалось, делал все неправильно и она совсем разлюбила меня.

—      Я не звонил раньше только потому, что ты запретила мне общаться с…

—      Знаю, знаю. Приплети еще и это. До кучи.

—      Сьюзан, я просто позвонил узнать, как ты. Вот и все.

Пауза. Я слышал, как она пытается сдержать рыдания.

—      Он повесился сегодня утром.

О черт…

—      Робсон покончил с собой? — спросил я.

—      Его звали Гарднер — и да, сегодня утром он повесился на простыне в своей камере. Я только что узнала об этом. Какой-то говнюк из «Фокс ньюс» позвонил и попросил прокомментировать. Можешь представить?

Я промолчал.

Она продолжала:

—      За последнюю неделю я потеряла все. Все. Работу, надежду на дальнейшую карьеру… Теперь, когда выяснилось, что я трахалась с деканом, никто уже не возьмет меня на работу. И тут еще одно откровение: оказывается, Гарднер питал слабость к голым семилетним девочкам и мальчикам. Даже не могу тебе передать, как это было ужасно…

Она снова сдержала всхлип.

—      Я могу что-то сделать? — спросил я.

—      Не пытайся изображать великодушие… я же знаю, что ты торжествуешь…

Она все-таки расплакалась.

Я попросил:

—      Сьюзан, я хочу поговорить с Меган.

—      Меган сейчас очень расстроена. Новости о Гарднере… они повсюду. Все дети в ее школе… ну, ты знаешь, какими жестокими бывают дети.

—      Ты можешь сказать ей, что я хочу с ней поговорить.

—      Хорошо.

—      Пожалуйста, попроси ее отправить мне письмо по электронке, если она хочет, чтобы я ей перезвонил. И… если тебе нужны деньги или что-то еще…

—      Ты все еще в Париже?

—      Да.

—      Работаешь?

—      Сейчас нет.

—      Тогда откуда у тебя деньги?

—      У меня была работа, не так чтобы прибыльная… мне удалось скопить немного. Так что, если будет совсем туго…

—      Я не могу сейчас говорить… с тобой. — И потом добавила: — Я скажу Меган, что ты звонил.

В трубке воцарилась тишина.

Ты ведь все слышала, не так ли? Ты, должно быть очень гордишься своей работой. Еще один труп… в компании моих недоброжелателей, уже отправленных на тот свет. И ты рассчитываешь, что я буду радоваться… в то время как меня переполняет чувство вины.

Стоп, стоп. Тебе необходимо выспаться. Глубокий восстанавливающий сон. Прими снотворное. Выпей виски. Выпей что угодно. Только возвращайся в отель, ныряй под одеяло до утра, а потом беги прочь.

Я вернулся в свой мрачный номер в отеле «Нормандия». Распаковал чемодан. Поставил будильник на пять тридцать утра. Принял снотворное и забрался во влажную продавленную постель. В ушах до сих пор звучали Маргит: «Ты не можешь сейчас уехать».

Ты так думаешь? А вот и нет, настанет утро, и ты помешаешь мне сесть на поезд. Шпионь за мной сколько хочешь. Следуй за мной до самого Лондона. Я все равно уезжаю. Все кончено.

Таблетки сделали свое дело — я отключился. Через семь часов, когда прозвенел будильник, я вскочил с постели, уверенный в том, что Маргит в комнате рядом со мной. Неужели она проникла в мое подсознание, пока я спал?

Она смотрела, как я сплю. И она стояла рядом, пока я был в переговорной кабинке, подслушивала мой разговор со Сьюзан. И теперь она строит заговор против Сьюзан, и…

Сейчас утро. Ты выспался. Поезд отправляется через два часа. Иди за диском. Потом на вокзал. Исчезни. И все исчезнет вместе с тобой. «Вера — это антитеза реальности». Она это говорила намеренно, морочила тебе голову. Порез на руке? Ты сам порезал руку, подыгрывая иллюзорной фантазии. Консьерж прав: ты не в своем уме. Достань диск. Садись на поезд. Найди приличного доктора. Пусть пропишет тебе лекарства, которые положат конец фантасмагории, в которой ты живешь. Вернись на планету Земля, Гарри…

Я постоял в тесном душе, подставляя лицо слабой струйке воды. Потом быстро оделся и в пять сорок вышел из отеля. Улицы были пустынны, хотя торговцы на рынке Фобур-Сен-Дени уже принимали товар из фургонов. Я вышел на улицу де Птит Экюри, волоча за собой чемодан и украдкой поглядывая на закрытые ставни интернет-кафе. Au revoir, мистер Борода… и иди к черту. Вскоре я подошел к месту своей бывшей работы. Остановился у подворотни и заглянул во двор. Рассвет еще только занимался отбрасывая серовато-голубые блики на булыжную, мостовую. Засады я не увидел. На всякий случай я еще раз окинул взглядом улицу. Пусто, даже машин нет. Окна, выходящие на улицу, закрыты ставнями или зашторены. Никто не выглядывал, не смотрел на меня. Путь свободен.

Что ж, приступим. Начинай считать и обещай, на счет шестьдесят все будет сделано.

Раз, два, три, четыре…

Я дошел до входной двери и, посмотрев наверх, увидел, что камеры видеонаблюдения нет на месте. Вероятно, копы изъяли ее как вещественное доказательство.

Ключ был наготове. Я открыл дверь.

…девять, десять, одиннадцать…

В коридоре было пусто, кусок полицейской ленты болтался перед стальной дверью в дальнем конце, сама дверь была нараспашку. Но я не поддался искушению заглянуть в запретную зону. Оставив чемодан у входной двери, я бросился вверх, держа наготове второй ключ, и отпер дверь.

…семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать…

Мой рабочий стол был перевернут, дверь аварийного выхода открыта… надо же, этим маршрутом я так ни разу и не воспользовался… Копы содрали все, но не заметили маленькую щель над дверью, где я спрятал свой диск.

…двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…

Я подошел к щели. Мои пальцы нащупали диск, но никак не могли ухватить его. Черт. Черт. Черт. Я попытался просунуть палец сбоку, чтобы подтолкнуть диск вперед, потом принялся выуживать его ключом.

Но как только диск стронулся с места, произошло нечто непредвиденное.

За моей спиной раздался громкий удар — дверь захлопнулась. И тут же послышались характерные щелчки запираемого на два оборота замка.

Я бросился к двери и принялся дергать за ручку. Она не поддавалась. Тогда я вставил ключ и попытался открыть замок. Ничего не вышло, ключ не проворачивался, я попробовал вытащить ключ, чтобы повторить попытку, но с ужасом обнаружил, что он наглухо застрял в замке. Я ударил в дверь — два, три, четыре раза. Она не открывалась… она не открывалась, черт возьми…

И тут я услышал еще один звук: громкий свист, за которым последовал выброс горячего воздуха из вентиляционного отверстия. На моих глазах образовалось серое токсичное облако. Комнату заволокло дымом, в нос ударил резкий запах серы… Я на ощупь стал пробираться к аварийному выходу. Там тоже был дым, но уже через десять шагов я почувствовал дуновение свежего воздуха. Коридор был настолько узким, что я сбил себе локти, пока бежал до его конца. Но… там не оказалось двери, за которой меня ждала свобода. Я просто ударился в стену, плоскую кирпичную стену, на которую я налетел со всего размаху… Дым все глубже проникал в туннель. Запас свежего воздуха был исчерпан. Я начал задыхаться, кашлять, из носа пошла кровь. Дым сгущался. Я почувствовал, что мои легкие уже на пределе. Я приник к грязному полу, меня тошнило, я продолжал задыхаться.

—      Маргит!.. Маргит!.. Маргит! — в ужасе закричал я.

Ничего не произошло… разве что дышать стало совсем невмоготу.

—      Маргит!.. Маргит!.. Маргит!

Мой голос звучал все слабее, в глазах потемнело. И где-то в мутной пелене подсознания промелькнула мысль: значит, вот она какая, смерть… медленное удушье с погружением в темноту.

—      Маргит!.. Маргит!.. Мар…

Моего голоса уже не было слышно. Я кашлял, отхаркивал кровь, блевал. Мне следовало бы поддаться панике, ведь смерть была совсем рядом. Но вместо этого я смирился. Меня охватило удивительное спокойствие: пришло понимание того, что смерть — даже при таких жутких обстоятельствах — всего лишь естественный ход жизни. Ты здесь. И вот тебя уже нет. А все, что находится за пределами этого задымленного пространства, продолжает свое существование…

Но в тот момент, когда я понял, что в смерти нет ничего странного, произошла самая большая странность.

В туннель ворвался пожарный. Он был в противогазе и в руке держал запасной. Пожарный сгреб меня в охапку и натянул на лицо спасительную маску. Как только мне в нос ударил кислород, я услышал, как пожарный произнес:

—      Счастливчик.

20

Следующие пять дней я провел в госпитале. Мое состояние — как я узнал позже — первоначально оценивалось формулировкой «серьезное, но стабильное». Никаких ожогов, но я перенес сильнейшее отравление дымом, и врачи опасались долгосрочных последствий для моих легких. Глаза тоже пострадали. В первые сорок восемь часов к ним прикладывали солевые компрессы, пока воспаление не пошло на спад. Меня подключили к аппарату искусственного дыхания, и пульмонолог заказал дополнительный рентген, после чего решил, что легкие со временем восстановятся.

—      В ближайшие полгода даже не думайте летать самолетом, — предупредил он меня. — Любые перепады давления могут серьезно повлиять на дыхательную систему, вплоть до летального исхода. Вам следует поберечься какое-то время, и считайте, что вам повезло. Вы выжили в такой ситуации…

Все, кто приходил ко мне, в один голос твердили о том, что я счастливчик. И полиция тоже. Даже Кутар, который навестил меня однажды, как только меня отключили от аппарата. Впрочем, как выяснилось вскоре, его визит был продиктован вовсе не заботой о моем здоровье.

—      Вас спасло провидение, — сказал он, придвинув стул к моей кровати и усаживаясь. — Пожарный, который вас спас, сказал мне, что, если бы он прибыл на три минуты позже, вас наверняка уже не было бы в живых.

—      Значит, мне точно повезло.

—      После таких передряг многие впадают в депрессию. Но я уверен, что врачи пропишут вам что-то и против этого.

—      Да я в порядке, насколько это возможно в моем положении…

—      Мы кое-кому предъявили обвинение в поджоге и покушении на убийство. Думаю, вы знаете этого человека: это мсье Делик, он работает в интернет-кафе па улице де Птит Экюри.

—      А, это парень с бородой и не слишком жизнерадостной внешностью?

—      Он самый. У нас есть все основания полагать, что он пытался поджечь здание по приказу мсье Сезера, хотя тот, как вы, может быть, помните, до сих пор находится под стражей как предполагаемый заказчик убийства Аттани, своего должника. Должен пояснить, Сезер был вашим арендодателем и одновременно работодателем… хотя и скрывал это от вас. Делик управлял интернет-кафе после того, как его предшественник, мсье Камаль Фатель, был обнаружен убитым неподалеку от окружной дороги. Мсье Делик признался в убийстве — все дело в конфликте из-за килограмма героина, который бесследно исчез, находясь в распоряжении Фателя. Делику обещали половину доли за аренду кафе, если он устранит Фателя, которого Сезер подозревал и в том, что он пытается лезть в дела некоторых его предприятий… Пока Делик отрицает причастность к поджогу, едва не стоившему вам жизни. Он клянется, что не запирал вас в комнате, не включал на полную мощность вентилятор, не подсыпал серу в огонь, когда загорелся генератор вентиляционной здания. Но пакет с серой был обнаружен именно в интернет-кафе, хотя Делик и продолжает настаивать, что не знал о его существовании. Но кто еще мог положить его туда?

Я могу точно сказать, кто это сделал.

—      Пакет был опустошен на три четверти, а сера, которую подсыпали в огонь, была идентична той, что нашли в кафе. Так что у нас есть неопровержимое доказательство, поджигателем был именно мсье Делик. Вам повезло, какая-то женщина — из случайных прохожих — позвонила в pompiers,[148] когда увидела дым, поднимающийся с верхнего этажа здания. Эта женщина спасла вам жизнь, monsieur.

—      Она назвала себя?

—      Нет, monsieur. Она просто сообщила о пожаре и тут же повесила трубку. Несомненно, это еще одна из ваших женщин-фантомов.

Нет, это моя одна-единственная женщина-фантом.

—      Мы также полагаем, что именно Делик устроил погром в вашей комнате.

—      Вы обыскивали мою комнату?

—      Нас насторожил тот факт, что она была разгромлена…

—      От кого вы узнали?

—      Monsieur, не забывайте, что она находится по соседству с местом преступления. Нашим офицерам по служебной надобности пришлось вернуться туда, где был убит мсье Омар, и они увидели вашу сbambre de bonne в полном хаосе. Естественно, нас это заинтересовало… кому и для чего вздумалось крушить жилище бедного писателя. Под «бедным» я подразумеваю ваше финансовое состояние, а не литературные способности… должен сказать, мы все-таки заказали перевод — еп frangais naturellemenf [149] — первой главы вашего романа, просто чтобы подтвердить ваши показания, что вы писатель.

—      А это законно? — спросил я охрипшим голосом.

—      Вы должны быть довольны, monsieur. Вы стали писателем, которого переводят на другие языки. Многие пошли бы на убийство ради такого шанса… хотя это, конечно, не слишком удачное сравнение.

—      Вам понравилось?

—      Вот это уже доказывает, что вы настоящий писатель: прежде всего обеспокоены реакцией публики. Да, я нашел ваш роман очень… интересным.

—      Значит, он вам не понравился…

—      Как это вы с ходу определили?

—      Хотя молва и утверждает обратное, американцы все-таки понимают иронию.

—      Но ваша первая глава была… захватывающей. Очень даже. Повседневная жизнь американских пригородов. Отец-консерватор, чокнутая мать, ранимый сын. Очень оригинально… и я так полагаю, во многом автобиографично…

—      Вы высказали свое мнение. Спасибо.

—      Monsieur, вы меня неправильно поняли. Я бы с удовольствием читал и дальше… но это означало бы, что снова придется нанимать переводчика. Но… ваша книга длинная… уже шестьсот страниц, а ваш герой еще не окончил университет… Я так полагаю, это то, что немцы называют Bildungsroman, ja?[150] Своей весомостью он действительно сравним с Bildungsroman…

—      У «весомости» есть синоним «громоздкость».

—      Вот опять вы меня не так поняли. Но литературная критика — не цель нашей беседы. Нам, пожалуй, интереснее воссоздать сюжет вашей жизни на улице де Паради. Итак, выяснив, что — да — вы писали книгу, одновременно подрабатывая в этом странном месте — что вы хотели утаить от нас, — мы все-таки заинтересовались, почему это вашу комнату так раскурочили. А учитывая то, что некоторые из ваших партнеров…

—      Они никогда не были моими партнерами.

—      Это вы так утверждаете. Но с учетом того, что многие из тех, с кем вы сотрудничали — как в личном плане, так и в профессиональном, — были заняты в нелегальной торговле запрещенным товаром, мы, естественно, подумали, а не вы ли прикарманили килограмм того самого…

—      Я никогда, никогда ничем подобным не занимался…

У меня начался приступ кашля, от волнения стало трудно дышать, во рту разлился горький привкус паленой слизи. Кутар поднялся и дал мне стакан воды. Я медленно пил воду, с трудом сглатывая. Инспектор бесстрастно наблюдал за мной. Когда мне стало легче, он произнес:

—      Есть еще вопрос о происхождении двух тысяч восьмисот евро, что мы нашли в кармане вашей куртки. Расфасованные по пакетикам. Странный способ носить деньги.

Я попытался объяснить, как мне удалось сэкономить эти деньги, как прятал их в тайнике под умывальником, как они важны для меня, поскольку больше у меня за душой ничего нет, и, если он конфискует их…

—      Вы окажетесь на улице? — спросил Кутар.

—      Мне просто будет не на что жить. Потому что у меня ничего нет. Ничего. Вы можете проверить мою кредитную историю, банковские счета. Вы обнаружите там полный ноль. Эти две тысячи восемьсот евро — все мое богатство.

Кутар слушал меня внимательно, но я заметил, что он все время щелкает зажигалкой, зажатой между пальцами. Видно было, что ему отчаянно хочется курить.

—      Вы получите обратно свои деньги… потому что они не имеют никакого значения для нашего расследования. Ваш чемодан и одежда чистые. И в комнате у вас мы ничего не нашли… хотя мне до сих пор не дает покоя, почему ее разгромили.

Потому что она сумасшедшая, вот почему.

—      Это странный quartier… — только и вымолвил я.

Кутар позволил себе легкую улыбку.

—      В этом я нисколько не сомневаюсь. Точно так же, как в вашей удивительной наивности, из-за которой вы попали на такую работу.

—      Это была не наивность, инспектор. Это безразличие к тому, что со мной происходит.

—      А вот это еще одно проявление нигилизма. Но в вашем случае к нигилизму примешивается тяга к иллюзиям. Или вы наконец смирились с тем, что мадам Кадар нет в живых?

—      Да, теперь я точно знаю, что она мертва.

—      Что ж, это уже лучше. Может, побывав между небом и землей, вы убедились в том, что существует барьер между бренной жизнью и потусторонней?

—      Да, можно и так сказать.

—      А все эти поразительные подробности из давно забытой биографии мадам Кадар? Как вы теперь объясните свои познания в этой области?

—      Разве это еще имеет какое-то значение?

Щелк, щелк, щелк.

—      Думаю, нет, — ответил он.

На меня вдруг навалилась страшная усталость. Я откинулся на подушки. Кутар понял намек и встал.

—      Врачи говорят, что вас выпишут через несколько дней. Что вы будете делать?

—      Найду новое жилье и попытаюсь закончить роман. Это была единственная причина, по которой я оказался в офисе той ночью… мне нужно было забрать диск, который я там оставил…

—      Да, я читал об этом в вашем вчерашнем заявлении на имя инспектора Леклерка,

—      А он не сказал вам, что, если бы вы вернули лэптоп, мне бы не пришлось возвращаться туда за диском?

Щелк, щелк, щелк.

—      Лэптоп был изъят в ходе расследования. Если бы у вас был запасной диск в вашей комнате…

У меня был диск. Но она забрала его, когда устроила там погром. Чтобы напугать меня. Заставить вернуться в офис, где она могла бы запереть меня поджечь помещение и не оставить мне иного выбора, кроме как звать ее на помощь. После чего…

—      Когда я смогу получить лэптоп? — спросил я.

—      Со временем.

—      Могу я хотя бы получить копию романа, переписанную на диск?

—      Со временем.

Я закрыл глаза и промолчал.

—      Мы будем на связи, — сказал Кутар. — Разумеется нам понадобится адрес вашего нового местожительства после выписки из госпиталя… чтобы мы могли знать, где вас искать, когда лэптоп будет готов к возвращению владельцу.

И чтобы следить за мной.

—      Отлично, — кивнул я.

—      Отныне вы свободный человек, — сказал Кутар.

Увы, я не свободен.

Меня продержали в госпитале еще пять дней. В последний день явился Леклерк с копией заявления, которую я должен был подписать. Это была моя версия случившегося: о том, как меня заперли в офисе, как начался пожар… и что я был сотрудником мсье Сезера, который держал от меня в секрете все, что творилось в здании.

—      Это подкрепит обвинение в том, что он приказал Делику спалить здание, а заодно и вас.

Копы приняли мои объяснения, что я не знал о том, чем занимаются внизу. Но я действительно не знал, если не считать моих догадок и… того, что я однажды услышал. Что же касается поджога… Было сфабриковано обвинение против человека, который не совершал этого. Но разве не потому же принципу строится сюжетная линия жизни? Мы валим вину на одних, оправдываем других и надеемся, что финал оправдает наши ожидания. Если бы я начал рассказывать, что пожар — ее рук дело, это заметно усложнило бы придуманную ими развязку, а меня бы, наверное, упекли в психушку. Как бы то ни было, Делик был виновен во многих других делах. Все мы не без греха. Когда я передал подписанное заявление Леклерку, тот сказал:

—      Должно быть, вы чувствуете себя отомщенным после всего, что случилось с тем джентльменом, который устроил вам проблемы в Штатах…

Значит, они продолжают отслеживать историю Робсона. Что ж, на то они и копы. Им положено быть в Курсе всего, что помогает следить за тобой.

—      Я сам устроил себе проблемы, — ответил я. — Как бы я ни относился к этому человеку, мне все равно его жаль.

—      Вы куда более великодушны, чем был бы я, окажись на вашем месте.

Великодушие. Опять всплыло это слово. Я не был великодушным. Я просто знал, что существует третья сила и именно она дирижирует событиями.

—      Кажется, вы идете на поправку, — заметил Леклерк уходя.

Ничего уже не поправишь.

На следующий день меня выписали. Накануне я воспользовался телефонным справочником и нашел то, что мне нужно: отель «одной звезды» в Шестом округе. Голос портье звучал приветливо. Да, у них есть свободный номер — семьдесят евро за ночь. «Но вы говорите, что вам нужен номер на три-четыре недели? Тогда я могу снизить цену до шестидесяти евро».

Я быстро произвел в уме подсчеты. Четыреста двадцать за неделю и еще сто пятьдесят на питание. Моих сбережений хватит на то, чтобы прожить полтора месяца.

А потом? Что будет потом? Как ты собираешь выживать?

На этот счет у меня не было никаких соображений.

Отель находился на улице дю Драгон. Выйдя из такси со своим чемоданом, я огляделся по сторонам. Повсюду были обувные магазины. Дорогие женщины в дорогих одеждах. Чистые тротуары. Туристы. Бизнесмены в костюмах. Хорошие рестораны. Запах денег.

Отель оказался довольно приятным, хотя и старомодным. Но главное, он был чистым, и постель не была продавлена, и высокие окна от пола до потолка пропускали достаточно света, а двое портье-мужчин были профессионально вежливы. К тому же в шаговой доступности оказались около пятнадцати кинотеатров. Правда, сейчас меня совсем не тянуло на улицу. Все еще сказывались последствия отравления дымом. Я позволил себе лишь короткую прогулку до Одеона и комиссионной книжной лавки на улице Мсье-ле-Пранс, где продавались книги на английском. Купив четыре книжки в мягких обложках, я с трудом доковылял до отеля и остаток дня провалялся в постели. В госпитале мне выдали три баллончика с кислородом — каждый был снабжен пластиковой трубкой. Медсестра, ухаживавшая за мной, рекомендовала делать по четыре-пять впрысков, если начнется приступ удушья. К концу первого дня моего пребывания в отеле один из баллончиков опустел.

В ту первую ночь я почти не спал — и не только потому, что было трудно дышать… но еще и оттого, что назавтра, в пять вечера, мне предстояло вернуться на улицу Линне.

Прикованный к аппарату искусственной вентиляции легких, я пропустил наше свидание три дня назад. Но Маргит все поймет — и, безусловно, простит. Раз уж она следила за каждым моим шагом, то наверняка знала, что уже на ногах, раз зарегистрировался в этом отеле, рассчитывала на то, что завтра я появлюсь у нее, как положено…

Весь день я провел в постели, усталость пока еще брала верх над всеми остальными чувствами. Из отеля я вышел в четыре сорок, дошел до стоянки такси на бульваре Сен-Жермен. И — вот уж чудо для часа пик! — обнаружил, что меня дожидается одно-единственное такси. Через десять минут я уже был на улице Линне. У меня оставалось время зайти в Ботанический сад. По аллеям я бродил медленно, контролируя дыхание. Мои легкие напоминали легкие заядлого курильщика, который вот уже лет тридцать смолит по три пачки сигарет в день, но сегодня я чувствовал себя намного лучше. Я замечал и нежную зелень сада, и голубизну неба, улавливал и намек на жару в воздухе. Наступило раннее лето. На самом деле оно пришло, наверное, недели три назад, просто моя голова была забита другим.

Без пяти пять. Я подошел к двери. Пять ровно. Я набрал код. Клик. Я зашел внутрь и окунулся в глубокую тишину, которая только сейчас показалась мне неестественной. Консьерж неподвижно сидел в своей будке. Я поднялся по лестнице. Ни звука не доносилось ни из одной квартиры. Пока я не постучал в ее дверь. Она открыла и произнесла с порога:

—      Ты должен был появиться три дня назад.

—      Меня задержал пожар, — сказал я и прошел в квартиру.

—      В самом деле?

Она проследовала за мной. Я схватил её руку и завел спину.

—      Хватит меня дурачить. Ты прекрасно знаешь, что произошло.

—      Пытаешься сделать мне больно, Гарри? — Она попыталась высвободить руку. — Это невозможно. Я не чувствую боли.

Я оттолкнул ее.

—      Зато я чувствую — и я чуть не умер.

—      Но ты довольно быстро оправился, раз командуешь мной.

—      Командую тобой?  Ты ходишь за мной по пятам…

—      У тебя нет доказательств…

—      …заманиваешь меня в ловушку горящего здания, Предупреждаешь заранее, что я непременно окажусь в ситуации, когда буду вынужден позвать тебя на помощь, и вот я действительно попадаю в такую ситуацию. Что происходит?

Она улыбнулась и закурила.

—      Ты не сможешь это доказать.

—      Копы сказали, что им звонила женщина.

—      Может, и звонила. И может, тебе следовало сделать больше копий своего романа.

Она полезла в карман и достала черный диск.

—      Ты выкрала его из моей комнаты…

—      Это всего лишь флоппи-диск. Один из миллионов. И на нем нет маркировки с именем владельца. Кто скажет, что это твой диск?

—      Ты знала, что я вернулся в ту чертову контору только за тем, чтобы забрать диск с копией моего романа, потому что…

—      Полицейские конфисковали твой компьютер после обыска в здании?

—      Вот оно! Подтверждение того, что ты шпионишь за мной…

—      Но настоящих доказательств у тебя все-таки нет… есть только предположения, будто это я устроила пожар вентиляционной шахте на втором этаже, добавила в огонь полпакета серы, а остальное спрятала в интернет-кафе, чтобы все указывало на виновность этого мерзавца Делика…

—      Хватит морочить мне голову.

Маргит приблизилась ко мне, распахивая пеньюар. Белья под ним не было.

—      А мне нравится морочить тебе голову, — сказала она и потянулась к застежке моих брюк. — Это так легко.

Я попытался отстраниться, но она крепко вцепилась в ремень.

—      Если ты думаешь, что я буду занимать с тобой сексом…

—      Конечно, будешь, — улыбнулась она; и принялась расстегивать пуговицы на моей ширинке.

—      Мне это неинтересно. — Я снова попытался оттолкнуть ее.

Она успела просунуть руку в брюки  и сжать теперь уже напряженный пенис.

—      Обманщик… И не вздумай рассказывать мне о своих обожженных легких!

Притянув меня к себе, она втолкнула язык прямо мне в горло. Я повалил ее на кровать. Она хватала меня за волосы, впивалась зубами в шею. Но я не сопротивлялся — наоборот, ее зверские ласки лишь раззадоривали меня…

Кончил я быстро, как и она, но вместо облегчения испытал некий дискомфорт. Встав с кровати, я обнаружил кровь на шее.

—      Только подумай, — сказала она, потянувшись за сигаретами. — Ты трахнул мертвую женщину, и она заставила тебя кровоточить.

Я натянул брюки.

—      Уже уходишь, так скоро?

—      Чего ты хочешь от меня?

Маргит рассмеялась.

—      Чего я хочу от тебя? Quel melodrame,[151] Гарри. Ты знаешь, чего я хочу. Наших коротких свиданий каждые три дня. Ни больше ни меньше. Чтобы ты приходил в назначенное время. Мы бы занимались любовью — трахались, если тебе так больше нравится. Пили виски. Болтали. И ты бы уходил в восемь, сотте d’habitudе.[152] Мне все равно, с кем ты встречаешься и что ты делаешь во время, пока тебя нет. Ходи куда хочешь, спи с кем хочешь… только чтобы в назначенный час ты был здесь, обмен на твои визиты — преданность нашим отношениям — я могу обещать тебе…

—      Что? — спросил я. — Бессмертие?

—      О, ты умрешь… как и все. Это уж точно не в моей власти. Но единственное, что я могу обещать… что до конца дней у тебя будет свой ангел-хранитель; он будет неотступно следовать за тобой и расчищать твой жизненный путь. Конечно, я не в силах принести тебе славу и богатство. Например, поспособствовать публикации твоего романа…

—      Ты читала его?

—      Ну, у меня же есть диск…

—      Но нет компьютера.

—      А у меня есть доступ к любому компьютеру — главное, чтобы он не был занят пользователем. Как бы то ни было, я прочитала твой роман. Совершенно очевидно, что у тебя есть талант, Гарри. Огромный талант. Твое построение фраз, чувство стиля, способность описать характер со всеми его достоинствами и сложностями… Все очень грамотно и достойно восхищения. Проблема — для меня, по крайней мере, — в том, что ты не можешь просто рассказывать историю, предоставляя читателям право оценить твой ум. Ты постоянно напоминаешь им, какой ты умный — и нарочито поэтичный…

—      Нарочито поэтичный?

—      Только не обижайся, Гарри… но твое повествование буквально тонет в абсурдной лирике, чудовищной высокопарности, потребности все разжевывать…

—      Черт возьми, каждый мнит себя критиком, ты не находишь?

—      Ты имеешь в виду инспектора?

—      Значит, ты была в больничной палате, когда он говорил мне…

—      …что отдал в перевод первую главу твоего романа? У тебя нет доказательств того, что я была там, но…

—      Могу я получить назад свой диск?

—      Конечно, — сказала она и, вытащив диск из кармана пеньюара, швырнула его на постель. — Честно говоря, тебе стоит либо переработать сюжет, вырезав всю тягомотину…

—      Я больше не хочу ничего слышать об этом…

—      Как хочешь…

Я забрал диск.

— И я больше не приду сюда.

Устало вздохнув, она села на кровати, запахнула пеньюар и потянулась за сигаретами.

—      Гарри, зачем создавать себе неприятности, когда я прошу так мало, а взамен предлагаю так много?

—      Потому что ты вяжешь меня по рукам и ногам.

—      Три часа два дня в неделю! И это называется «вязать по рукам и ногам»? Подумай о своем нынешнем затруднительном положении. Работы нет. Перспектив тоже. И что ты заработал на этой ужасной ночной работе? Две тысячи восемьсот евро. Ну, допустим, ты протянешь несколько недель в этом поганом отеле на улице дю Драгон. А что потом?

Я закрыл лицо руками. Она повсюду… она все знает.

—      Я не вернусь… и точка.

—      Дурак.

—      Мне плевать, что ты со мной сделаешь.

—      Да нет, не плевать. И ты будешь…

—      Это не имеет значения.

—      Это будет иметь значение для тебя.

—      Пытай меня, разрушай и дальше мою жизнь, да хоть вообще забери ее…

—      Гарри, ты не соображаешь, что говоришь.

—      Я точно знаю…

Договорить я не смог, потому что меня скрутило от приступа кашля. Рот наполнился слизью, и на какое-то мгновение мне показалось, будто я тону. Маргит встала и повела меня в туалет; она была рядом, пока я отхаркивал в раковину черную жижу. Потом она увлекла меня на кухню, открыла шкафчик и вручила баллончик с кислородом. Что интересно, кислород был. той же марки, что и в госпитале. Я с облегчением отвинтил крышку, зажал трубку зубами и сделал два глубоких вдоха. Помогло. После третьего вдоха мне стало намного легче.

—      Дай-ка, угадаю, — сказал я. — Ты взяла баллончик в госпитале, где я отлеживался после твоих пиротехнических опытов?

—      Возможно…

Я положил баллончик в карман.

—      Оставь здесь, до следующего раза, — сказала Mapгит.

—      Следующего раза не будет.

—      Будет.

—      Даже не рассчитывай.

—     Ты придешь сюда, потому что должен прийти. Хорошенько подумай, Гарри, прежде чем примешь решение освободиться от своих несложных обязательств…

—      Обязательств? Я тебе ничего не должен.

—      Ты позвал меня, когда был на пороге смерти… и не умер после этого.

—      Не считай себя моей спасительницей. Больше ты меня не увидишь.

—      А ты не заставляй меня силой приводить тебя сюда.

—      Делай что хочешь, — сказал я. И ушел.

Через полчаса я вернулся в отель, улегся под одеяло и свернулся калачиком. На всякий случай, если вдруг повторится приступ, я подставил к кровати мусорное ведро. Теперь мне оставалось только ждать, когда на меня обрушится потолок, или атакуют полчища ядовитых клопов, или рвотой из меня вынесет все внутренние органы (впрочем, на это у нее вряд ли хватит сил). Я потрогал шею и нащупал все еще влажную ранку, которую Маргит оставила своими зубами.«Ты трахнул мертвую женщину, и она заставила тебя кровоточить». Я накрыл голову подушкой. Не может быть, чтобы все это происходило наяву. На мгновение я представил свою будущую жизнь, Сотканную из этих вечерних свиданий, — все ради того, чтобы какой-то сюрреалистический ангел-хранитель кружил надо мной, оберегая от невзгод… до тех пор пока я буду трахать этого ангела дважды в неделю. «У тебя нет доказательств». Как же она достала меня этой своей фразой! Но мои мучительные попытки поставить все происходящее под сомнение разбились о понимание очевидного факта, которое пришло ко мне еще в госпитале и усилилось после сегодняшней встречи с Маргит: все это очень реально. И она действительно может навредить мне, если я откажусь от своих «обязательств» по отношению к ней. Впрочем, меня это больше не волновало. Пусть забирает мою жизнь, теперь она значила для меня еще меньше.

Я провалялся в постели до часу следующего дня, пока не проголодался. Выйдя на улицу, заглянул в интернет-кафе. В моем почтовом ящике обнаружилось лишь одно письмо: длинное послание от Дуга с подробностями о самоубийстве Робсона. Он написал и о том, что Сьюзан затаилась. Ее официально уволили из колледжа, и к тому же она находится под следствием у федералов, которые проверяют ее на причастность к преступному «бизнесу» Робсона.

«…Я позвонил ей вчера, и она грубо разговаривала со мной. Говорят, у нее жуткая депрессия, да и немудрено. И Меган, понятное дело, тоже травмирована. Если бы ты смог приехать хотя бы на несколько дней, думаю, Меган стало бы легче. Если ты предложишь Сьюзан такой вариант, мне кажется, она отнесется положительно».

Прочитав это, я обратился к поисковику, чтобы прочесть последние новости о самоубийстве Робсона. Их было в избытке. Увольнение Сьюзан тоже заслужило нескольких абзацев в новостных репортажах; не был обойден вниманием и скандал, стоивший мне карьеры. Такова уж всеядная пресса — поддавшись ажиотажу, она не щадит никого, и я мог представить, каково было моей бедной невинной дочери в школе, где все обсуждали преступления и грехи ее родителей.

Вернувшись в почту, я написал Сьюзан:

«Я искренне сожалею о твоих тяжелых проблемах. И я просто хочу сказать, что ты можешь рассчитывать на мою помощь. Как я уже говорил в прошлый раз по телефону, мне бы очень хотелось восстановить общение с Меган. Я был бы безумно рад вернуться и увидеть ее, если она, конечно, не против. Если ты захочешь позвонить мне…»

Я указал телефон отеля и номер своей комнаты.

На другой день я дважды проверял свой почтовый ящик: и утром, и вечером. Ответа не было. Все остальное время я провел в своем номере — читал, спал, боролся с приступами кашля. Ответа от Сьюзан не было и на следующий день. Впервые после больницы я отправился в кино — на последний фильм Хичкока «Семейный заговор». Мне хватило сил даже на пятнадцатиминутную прогулку вдоль Сены. В пять вечера я вернулся в отель, пропустив свидание с Маргит.

Я ждал, что разверзнутся небеса Это и случилось на следующую ночь. Телефон в моей комнате зазвонил около двенадцати. Это была Сьюзан. Она едва могла говорить.

—      Сегодня по дороге в школу Меган попала под машину. Водитель скрылся. Она все еще без сознания, у нее сломана нога, перелом таза, и врачи пока не знают, пострадал ли мозг, но то, что она не реагирует…

Мою жену захлестнули рыдания. Ей удалось выдавить из себя еще несколько слов, и я узнал, что днем «скорая» отвезла Меган в университетскую клинику Кливленда, где находится лучшее в штате нейрохирургическое отделение.

—      Я сейчас оттуда звоню, — сказала она. — Прогноз не очень хорошей. Совсем не… — Она снова зашлась в истерике.

Я пообещал, что вылечу завтра утром, первым же рейсом. Потом повесил трубку, с трудом доковылял до ванной и рухнул перед унитазом. Когда рвота прекратилась, я заплакал.

«…Не заставляй меня силой приводить тебя сюда».

«Делай что хочешь».

Она и сделала то, что хотела.

Я не мог спать. Я вышел из отеля и всю ночь бродил по улицам. Возле Лез-Алль я нашел круглосуточное интернет-кафе, полазил по сайтам и обнаружил, что есть рейс на Чикаго в девять утра, с последующей пересадкой до Кливленда. Если бы у меня была действующая кредитная карточка, я бы тут же забронировал билеты. Вместо этого я вернулся в отель и попросил ночного портье заказать мне такси до аэропорта на пять утра. Портье — его звали Тадеуш, он был поляк — отнесся ко мне на редкость тепло, когда узнал о причине, вынуждающей меня вылететь в Штаты. Он сказал, что бесплатно подержит для меня номер («Сейчас у нас все равно не сезон), и был слегка удивлен, когда я сказал, что обязательно вернусь в Париж через двое суток.

—      Да вы не волнуйтесь, сэр. Если нам понадобится номер, мы всегда сможем упаковать ваши вещи и отнести их  в камеру хранения. Если состояние вашей дочери не улучшится…

Состояние моей дочери улучшится только в том случае, если я предстану по адресу: улица Линне, дом номер 13, в пять вечера ровно через два дня.

В шесть утра я был в аэропорту и расплатился наличными за билет до Кливленда с пересадкой в Чикаго, с возвратом в Париж вечером того же дня. Потом я позвонил Сьюзан на сотовый из телефонной будки в зоне вылета. В Огайо был час ночи. Голос у Сьюзан был изможденный, Чувствовалось, что она на пределе.

—      Меган все еще без сознания, — произнесла она еле слышно. — Рентген показал некоторое повреждение мозга, но невролог пока не может определить, насколько это серьезно. Его очень настораживает отсутствие реакции на внешние раздражители. Следующие сутки будут критическими.

—      Я буду у вас в два пополудни. А пока попытайся хотя бы немного поспать.

—      Я не хочу спать. Я хочу только одного: чтобы моя дочь вернулась.

Я почувствовал себя слабым И беспомощным. И еще обезумевшим. Неужели это Маргит толкнула Меган под колеса? Сьюзан так и не рассказала мне подробностей наезда… но я не мог избавиться от ощущения, что Маргит слепила этот сценарий с трагедии, унесшей жизни ее дочери и мужа. Но что, если она тут ни при чем? Что, если это лишь трагическое стечение обстоятельств? Что тогда? И если Меган умрет? «Пережить смерть ребенка невозможно».

Когда самолет взмыл в облака, я почувствовал, как моя диафрагма начинает сокращаться, и сразу вспомнил предупреждение пульмонолога насчет риска авиаперелетов. Уже через десять минут я ощутил мучительную боль в груди. Тучная женщина, сидевшая в соседнем кресле, сказала своему другу: «О боже, да у него инфаркт!» — и вызвала стюардессу. Прибежали сразу две, вид у обеих был встревоженный.

—      С вами все в порядке, сэр?

Я объяснил, что это всего лишь приступ удушья после недавней травмы легких, и спросил, нет ли у них на борту кислорода. Одна из бортпроводниц исчезла и вскоре вернулась с баллончиком. Я схватил трубку и сделал три впрыска. Боль утихла, но мысль о том, что Меган может умереть, продолжала терзать меня.

—      Я думаю, мы могли бы подыскать вам более комфортное место до конца полета, — сказала одна из стюардесс.

Меня проводили в бизнес-класс и усадили в кресло, которое раскладывалось в кровать, дали одеяло и подушки. Я прошел в туалетную комнату и переоделся в пижаму, которой меня тоже снабдили. Потом я вернулся на свое место, принял таблетку зопиклона, впрыснул еще кислорода и отключился на шесть часов. Это был первый полноценный сон за последние несколько дней, и, проснувшись за полчаса до приземления в Чикаго, я почувствовал, что могу, по крайней мере, функционировать, какими бы ужасными ни выдались ближайшие двадцать четыре часа. Приземление приготовило мне новые испытания — декомпрессия опять сковала диафрагму. За пару минут до как самолет коснулся посадочной полосы, давление упало так низко, что я начал задыхаться. Кислород не помогал… и только на земле мне удалось продуть легкие, опорожнив целый баллончик.

Те же проблемы ожидали меня и на борту рейса Чикаго — Кливленд. Я опустошил еще один баллончик с кислородом, но все равно чувствовал себя бездыханным, когда через полчаса после посадки прибыл в университетскую клинику.

Неврологическое отделение занимало два этажа в новом крыле госпиталя. Интенсивная терапия находилась в дальнем конце коридора. Меня проводила туда дежурная медсестра. Она сказала, что я вовремя, поскольку врач-невролог как раз делает обход.

—      Я должна предупредить вас, что многие из тех, кто впервые заходит в палату, пугаются, и вас, возможно, тоже смутит обилие аппаратуры вокруг Меган. Если вы сочтете, что вам тяжело на это смотреть — такое часто бывает, — просто дайте мне знать, и мы сразу же выйдем.

Кровать Меган была в самом углу палаты. Это означало, что нужно было пройти мимо ряда коек с пациентами; все они были без сознания, все опутаны проводами, датчиками, капельницами и прочими непонятными мне приспособлениями. Когда я подошел к дочери, у меня возникло ощущение, будто мне дали в под дых. Аппаратура, к которой она была подключена, ничем не отличалась от той, что я уже видел. Новым было лишь осознание, что это моя маленькая девочка, что ее жизнь поддерживает эта медицинская техника. Ее длинные светлые волосы были спрятаны под белой хирургической шапочкой, лицо, хотя и в гематомах, все равно было ангельским. Сьюзан сидела рядом, и я был поражен ее изможденным видом. Лицо моей жены было бесцветным, плечи поникли, глаза ввалились… Мужчина в белом халате что-то говорил ей тихим голосом. Я подошел к Сьюзан и положил руку на плечо. Она отстранилась, отвергая мои попытки проявить участие… что не ускользнуло от доктора.

—      Это отец Меган, — безучастно произнесла Сьюзан.

Я пожал ему руку и представился. Доктора звали Барри Клайд. Ему было под сорок. Спокойный, деликатный, разве что профессионально холодноватый.

—      Я только что говорил Сьюзан, что Меган перенесла сильную контузию — это чтобы вам было понятнее — в сочетании с травмой мозга. Магнитно-резонансное обследование подтвердило ушиб мозгового ствола. Хорошая новость заключается в том, что такие ушибы со временем рассасываются и мозговая деятельность восстанавливается. Хуже то, что она по-прежнему не реагирует на внешние раздражители. Честно говоря, именно это и беспокоит. Возможно, сотрясение настолько сильное, что сначала нужно побороть его, чтобы выйти из коматозного состояния. Но — буду откровенен — возможно и что Меган получила куда более тяжелую неврологическую травму, и это отсутствующее состояние может продлиться… впрочем, сейчас трудно прогнозировать, насколько  это затянется.

—      Существует ли угроза жизни? — спросил я.

—      Все другие жизненные показатели в норме, сердце очень сильное, и мозг получает весь необходимый кислород. Так что нет, о смерти не может быть и речи. Но — я опять возвращаюсь к тому, что вы должны быть ко всему готовы — вегетативное состояние может продлиться неопределенно долго. И это, смею добавить, самый худший сценарий…

Я опустил голову и зажмурился, чувствуя, как слезы обжигают глаза. Доктор тронул меня за плечо:

—      Пожалуйста, не оставляйте надежду. Мозг — это чрезвычайно загадочный орган и способен быстро восстанавливаться даже после серьезной травмы. Время покажет.

Он оставил нас одних. Мы стояли вдвоем у постели нашей дочери, которую зачали вместе, и молчали. Когда у Сьюзан снова сдали нервы, я попытался взять ее за руку, но она оттолкнула меня, сказав:

—      Я не хочу — и мне не нужно — твоего утешения.

—      Хорошо, — кивнул я. — Как насчет чашки кофе?

—      Ты только что пришел сюда и уже рвешься выйти в кафе? Проведи хотя бы какое-то время со своей дочерью.

—      Невыносимо смотреть на нее такую…

—      Что ж, привыкай. Она не выйдет из этого состояния. Вчера я звонила своему брату Фреду. Он связал меня со своим другом — ведущим неврологом Бэй Эриа.[153] Мне удалось по электронной почте переправить ему всю информацию по состоянию Меган. Он был куда более прямолинеен, чем доктор Клайд. «При таких травмах мозгового ствола вероятность полного выздоровления составляет — менее пятнадцати процентов, и больше пятидесяти процентов, что она никогда не выйдет из вегетативного состояния».

—      Пятнадцать процентов — это все-таки не ноль…

—      Но все равно слишком мало. Я без конца ругаю себя за то, что не повезла ее в школу… Я так торопилась на встречу с этим чертовым адвокатом, который пытается помочь мне избежать тюрьмы.

—      Не думаю, что федералы всерьез считают тебя причастной к порнобизнесу Робсона.

—      Похоже, ты хорошо информирован о моем падении. И это, должно быть, доставляет тебе огромное удовольствие.

—      Никакого удовольствия я не испытываю. И давай не будем ссориться у постели Меган.

—      Почему бы и нет? Она же все равно нас не слышит. Да даже если бы и могла, что бы она подумала? Как замечательно иметь таких самовлюбленных идиотов-родителей?

—      Я уверен, она сильно переживала все, что произошло за последний год. Но это не значит, что она нас ненавидит. И если мы хоть как-то сможем наладить отношения ради нее…

—      Хватит утешений, мистер Бромид. Она уже не выкарабкается, Гарри. Мы потеряли ее. Она — невинная жертва всего этого кошмара. В то время как мы…

Сьюзан снова забилась в истерике, схватившись за металлические прутья кровати. Примчавшаяся дежурная медсестра обняла мою жену за плечи и вывела в коридор. Я стоял у кровати и тоже держался за металлические прутья, стараясь не раскисать, стараясь убедить себя в том, что смогу помочь дочери, чего бы мне это ни стоило.

Медсестра вернулась через несколько минут.

—      Вашу жену осмотрит доктор. Вероятно, он признает у нее нервное истощение, и мы найдем для нее место в стационаре. Она на грани срыва, бедняжка, — да разве  такое выдержишь? Если вы хотите увидеться с ней после того, как доктор…

—      Думаю, ей меньше всего хочется сейчас видеть меня.

Медсестра на мгновение задумалась над моими словами, потом сказала:

—      Может, вам что-нибудь принести?

—      Стакан воды, пожалуйста. И я бы хотел побыть здесь еще какое-то время…

Я просидел у постели Меган пять часов. Я держал ее теплую руку, прислушивался к монотонным сигналам кардиомонитора и периодически проваливался в дрему, укачиваемый шумными вздохами аппарата, вентилирующего легкие. Я сидел так и думал, думал, думал. Незаметно для себя я начал шептать:

—      Хорошо, Маргит. Я вернусь к тебе завтра. Я больше не пропущу ни одного нашего свидания. Я буду с тобой столько, сколько ты захочешь. Только верни нам Меган.

Около полудня я совсем задремал и очнулся в три. Меган по-прежнему была неподвижна, ее глаза застыли под опущенными веками. В пять я заставил себя подняться с неуютного металлического стула, наклонился и поцеловал дочь на прощание. Потом отыскал дежурную медсестру и объяснил, что мне пора возвращаться в Париж.

—      Пожалуйста, передайте Сьюзан, что я свяжусь с ней по телефону в ближайшие сутки.

Такси до аэропорта, часовой перелет в Чикаго, два часа ожидания стыковочного рейса, семь с половиной часов над Атлантикой… Еще одна бессонная ночь с кашлем и удушьем; при заходе на посадку у меня вновь возникло ощущение, будто я тону.

Как только мы приземлились, я сразу рванул в туалет, склонился над унитазом, и меня вырвало сгустками красноватой слизи. Освежив лицо холодной водой, я направился к стойке паспортного контроля для иммигрантов — признаться, этой несложной процедуры я боялся как огня. А вдруг копы из комиссариата Десятого округа уже предупредили пограничников о том, что я тот самый американец, без которого Франция вполне может обойтись.

Я подошел к кабинке. Полицейский изучил мой паспорт, заглянул в компьютер и спросил:

—      Снова к нам?

—      Мне здесь нравится.

—      Вы работаете?

—      Я писатель. Работаю на себя, ничьих рабочих мест не занимаю…

—      И как долго вы пробудете у нас на этот раз?

—      Несколько недель — соврал я. — Не больше.

Штамп, штамп. Я вернулся во Францию… с трехмесячной визой.

Портье отеля на улице дю Драгон встретил меня улыбкой и вручил ключ от номера.

—      Ваша дочь поправилась?

—      Еще нет.

—      Прогноз хороший?

—      Нет.

—      Даже не знаю, что сказать, кроме «сожалею».

—      И на том спасибо.

—      Если вы хотите сейчас отдохнуть, комната готова.

—      Пожалуйста, разбудите меня в четыре, если я сам не проснусь.

Я проспал весь день. Из отеля вышел в половине пятого. Ровно в пять я был уже у дома Маргит. Вернулся в параллельный мир.

Она открыла дверь сразу, как только я постучал. И вот тогда я сильно ударил ее кулаком, угодив прямо в челюсть. Она упала на кровать.

—      Ты, сука… ты наказала меня, попытавшись убить дочь…

Маргит встала, держась за щеку.

—      У тебя нет доказательств.

—      Чтобы я больше не слышал этой фразы! — вскричал я влепил ей пощечину. Она снова рухнула на кровать, но тут же повернулась ко мне с улыбкой.

—      Ты забыл, Гарри, — боли я не ощущаю. А вот для тебя боль — реальность. Вся твоя жизнь состоит из боли, знаешь, что ты сейчас продемонстрировал? Что ты такой же, как все мужчины, кого я когда-либо знала. Обнаруживая свою беспомощность, ты бросаешься с кулаками… а ведь ударить женщину — это значит расписаться в том, что ты… импотент. Но ты продолжай, Гарри. Бей меня снова. Сдирай с меня одежду, издевайся надо мной, если тебе этого хочется. Главное, чтобы тебе стало легче.

—      Мне станет легче только после того, как моя дочь выйдет из комы и полностью выздоровеет, без всяких последствий.

—      Ты слишком много просишь, Гарри.

—      Ты должна мне помочь…

—      По-моему, я должна помочь ей. Но такое возможно лишь при одном условии: если ты будешь играть по правилам. Здесь, с пяти до восьми, раз в три дня, без всяких сбоев…. Если ты скажешь «да», но не явишься на следующее свидание, твоя дочь умрет. Но пока ты здесь…

—      Я обещаю, что буду здесь.

Долгая пауза. Она села.

—      Что ж, договорились. Теперь ты можешь идти. Мы начнем все сначала на нашем следующем свидании, как будто ничего не произошло. Но знай: если ты еще когда-нибудь меня ударишь…

—      Я никогда тебя не ударю.

—      Ловлю тебя на слове, Гарри. А теперь иди.

—      Прежде чем я уйду, мне необходимо кое-что выяснить. Эти наши свидания… они что, будут продолжаться бесконечно?

—      Да. A bientot…[154]

На обратном пути в отель я остановился у таксофона и позвонил Сьюзан на сотовый. Когда я объяснил ей, что вернулся в Париж, она пришла в ярость.

—      Это в твоем духе, черт возьми, сбежать в самую трагическую минуту…

—      У меня не было выбора. Сегодня у меня собеседование с работодателем, а тебе теперь понадобятся деньги на жизнь…

—      Не надо загонять меня в угол, Гарри.

—      Почему, почему ты постоянно видишь во мне врага,  в то время как все, что я делаю…

—      Ты без конца напоминаешь мне, что я потеряла эту чертову работу, и теперь мне остается только молиться чтобы «Голубой крест» оплатил счета за госпиталь. И это полное банкротство и…

—      Что там у Меган? Есть признаки улучшения?

—      Пока нет.

—      Тебе удается хоть немного отдохнуть?

—      Иногда.

—      Пожалуйста, позвони мне, как только что-то изменится.

—      Хорошо, — сказала Сьюзан и дала отбой.

Прошел день. В госпитале у меня был назначен осмотр у лечащего врача. Он сделал рентген и жестко отругал меня, увидев состояние легких.

—      Вы летали самолетом, не так ли?

—      С моей дочерью случилось несчастье, и я был вынужден…

—      Пойти на самоубийство? Я же предупреждал вас, monsieur, об опасности декомпрессии. Но вы предпочли проигнорировать мои рекомендации и тем самым навредили себе, отсрочив процесс полного выздоровления. Теперь мне понятно, почему в слизи столько крови. Еще раз подниметесь в воздух, и летальный исход неизбежен. Вы прикованы к земле еще на шесть месяцев как минимум. Это понятно?

Вернувшись в отель, я пересчитал наличность. После оплаты билетов в Штаты оставалось около тысячи восьмисот долларов.

Не думай об этом. Прими все как есть. Что еще ты можешь сделать?

Я остался в номере, пытался читать, пытался заставить себя думать о чем угодно, только не о Меган. Наконец, часов в десять вечера, я лег в постель. Спустя три часа меня разбудил телефонный звонок.

—      Вам звонят, monsieur, — сообщил ночной портье и переключил звонок на мой номер. Это была Сьюзан. И первые слова, что я услышал, были:

—      Она открыла глаза.

21

Меган не только открыла глаза, но и заговорила. На следующий день она уже ела с ложечки. Через двое суток моя дочь настояла на том, чтобы встать с постели и воспользоваться туалетом. Ее левая рука и нога были в гипсе, но с помощью костылей ей удалось доковылять до ванной. Вскоре полиция задержала виновницу наезда. История оказалась «с душком» — как выяснил за рулем была недавно разведенная женщина сорока лет, юрист крупной фирмы в Кливленде, с «алкогольной зависимостью». Утром того дня, когда был совершен наезд, она «выпила за завтраком в своем номере в мотеле». Выпила — мягко сказано. Она была изрядно пьяна, когда сбила Меган через пять минут после того как покинула мотель. В панике она рванула с места преступления, но через какое-то время зарегистрировалась в мотеле на границе со штатом Кентукки, где ее и арестовали копы. Адвокат, защищавший интересы Меган, грозился предать дело широкой огласке, если виновница наезда не выплатит пострадавшей крупную сумму.

—      Переговоры прошли быстро, — сообщила мне Сьюзан в очередном телефонном разговоре. — Наш адвокат оказался ушлым парнем и блестяще провернул дело. На Меган выписан чек на полмиллиона долларов. Этого хватит на ее обучение в колледже и еще останется нам на жизнь, пока я не найду работу.

Я сказал:

—      Главное, обошлось без последствий для здоровья нашей девочки. С другой стороны, шрамы…

—      …будут напоминать ей о том дерьме, которое вывалили на нее родители… и прежде всего — шлюха-мать, спавшая с педофилом, чтобы получить штатную должность в колледже.

—      Думаю, тебе не стоит винить себя в этом…

—      Но я все равно считаю себя виноватой.

—      И я себя тоже.

—      Ты снова великодушен, Гарри… и от этого мне тошно вдвойне.

—      Ты полагаешь, я хочу причинить тебе боль? Мне… мне просто жаль тебя…

Я слышал ее слезы в телефонной трубке.

—      Прости меня, прости… — прошептала Сюзан. — Я столько всего наворотила. Я…

—      Наша дочь жива, и ее дела идут на поправку. Это единственное, что сейчас имеет значение. И я очень хочу снова пообщаться с ней.

—      Я сказала ей, что ты бросился на помощь сразу, как только узнал… Кажется, Меган была счастлива слышать это, но так и не поняла, почему тебе так быстро пришлось вернуться в Париж.

Потому что мертвая женщина, поставившая Меган на пути той машины, требует встреч дважды в неделю. Порви я с ней, наша дочь до сих пор оставалась бы в коме.

—      Как я уже пытался объяснить тебе… у меня было собеседование насчет работы…

—      Ты мог бы сказать им, что твоя дочь серьезно пострадала, — прервала меня Сьюзан.

—      Я говорил… Они сказали, что хорошо понимают ситуацию, но должность нужно занять срочно. Денег у меня нет. У тебя тоже. Поэтому я не мог просить, чтобы подождали…

—      Все верно — ты опять не преминул уколоть меня тем, что я безработная. Чтобы усилить чувство вины…

—      Сьюзан… прекрати.

—      Если я прекращу, тебе не придется выслушать правду. А правда состоит в том, что…

—      Правда в том… — перебил я ее, — что в ближайшие полгода я не могу тронуться с места.

—      Что? — Ее голос зазвенел от ярости.

Пришлось объяснить, что я пострадал при пожаре здания, где работал ночным сторожем (Сьюзан, конечно, коробило от известия о том, что ее бывший муж был простым ночным сторожем), и что лечащий врач советовал мне воздержаться от полетов.

—      Ты ждешь от меня восхищения твоим подвигом. Как же, ведь ты с риском для жизни полетел к больной дочери!

—      Сьюзан, честно говоря, мне плевать, что ты там вообразила. Могу только сказать, что по возвращении в Париж я харкал кровью. Пульмонолог запретил мне до Рождества воздушные перелеты. Это, конечно, меня бесит, потому что я всей душой рвусь к Меган. Но, бог с тобой, думай обо мне что хочешь. Я всегда был для тебя полным дерьмом. Таким и останусь.

На этом я повесил трубку.

Спустя несколько часов, когда я лежал в постели с Маргит, она сказала;

—      Мне понравилось, как ты сегодня поставил Сьюзан на место. Ты был куда более решителен, чем прежде.

—      Откуда ты знаешь, каким я был прежде?

—      Я все про тебя знаю. Как знала и то, что ты поступишь честно и придешь ко мне сегодня.

—      Ты считаешь, что принуждение может быть честным? Я здесь только потому, что…

—      Если ты хочешь и дальше предаваться иллюзии, будто тебя насильно втянули в это, — что ж, пожалуйста. Но тогда тебе до конца дней придется исходить злостью от того, что я поработила тебя. Будь ты чуточку хитрее, Гарри, ты бы увидел всю выгоду нашего союза. И, поскольку через две недели деньги у тебя кончатся, нам все-таки необходимо устроить тебя на работу.

Спустя три дня, за традиционным распитием виски после соития, Маргит сказала:

—      В это воскресенье тебе нужно сходить в салон Лоррен Л’Эрбер.

—      Это невозможно.

—      Почему?

—      Потому что, как только мадам или ее мажордом услышат, что я звоню, они немедленно бросят трубку.

—      Бедный, бедный Гарри, вечно думает, что кому-то до него есть дело… Ты вовсе не вывел мадам Л’Эрбер из себя, когда накинулся на нее, требуя сказать, была ли я у нее. Подобно всем самовлюбленным людям, она плевать хотела на других… если только не видит в них личной выгоды. Так что ваша короткая перебранка на пороге ее квартиры задержалась в памяти мадам секунд на пятьдесят. Не бойся — Лоррен и ее помощника интересует исключительно взнос в двадцать евро. Завтра же позвони им, а в воскресенье посети салон. Там постарайся, чтобы тебя представили джентльмену по имени Лоренс Курсен. Он возглавляет Американский институт в Париже. Мне известно, что на протяжении многих лет он посещает вечеринки мадам Л’Эрбер, где знакомится с дамочкам… Он женат на очень и очень богатой ведьме, которая весит килограммов сто пятьдесят и, если не спит, изводит его скандалами. Я знаю, что он ищет специалиста для преподавания истории кинематографии в своем  институте. Просто постарайся попасться ему на глаза и очаровать его…

—      Легко сказать…

—      Но, Гарри, ты действительно умеешь очаровывать…

Впервые за время нашего знакомства Маргит сделала мне комплимент.

Я сделал все, как она сказала. Позвонил Генри Монтгомери, «ассистенту мадам Л’Эрбер». Когда я назвал свое имя, он отнесся к этому совершенно спокойно. Просто сообщил код дверного замка и напомнил о необходимости иметь при себе двадцать пять евро в конверте («Цена немного возросла»). На этот раз добираться до дома мадам было одно удовольствие — от моего отеля на улице дю Драгон до Пантеона ходьбы было минут двадцать.

К моменту моего появления вечеринка была в разгаре. Генри Монтгомери, похоже, не узнал меня. Разумеется, он не забыл взять конверт, проверив, написано ли мое имя (как положено по инструкции), после чего подвел меня к Лоррен. Как и прежде, она стояла под одним из своих портретов, окруженная толпой восхищенных почитателей. Монтгомери что-то шепнул а ухо. Она тут же изобразила неимоверную радость.

—      Гарри, какое счастье снова видеть тебя! Это было… сколько же мы не виделись?

—      Несколько месяцев.

—      И ты все еще здесь… Значит, Париж все-таки захватил тебя в плен?

—      Да уж, — сказал я.

—      Ты ведь рисуешь, да?

—      Я преподаю. Историю кинематографии. А Ларри Курсен, случайно, не здесь сегодня?

—      В поисках работы, я угадала?

—      Да, верно.

—      Американская прямолинейность. Обожаю. Ларри! Ларри!

К нам подошел мужчина средних лет в грязно-белом пиджаке, который был в носке лет двадцать, не меньше, и настоятельно требовал глажки.

—      Ларри, ты должен познакомиться с Гарри. Он блестящий педагог. Преподает… как это называется, напомни?

—      Историю кино.

—      В самом деле? — подхватил Ларри. — И где вы преподаете?

—      Ну, я раньше преподавал в…

Беседа завязалась. Л’Эрбер, довольная, отплыла в сторону. Мы проболтали не менее получаса — в основном о фильмах (Курсен был серьезным фанатом кино), но и об институте, который он возглавлял.

Когда Курсен поинтересовался моим «стилем преподавания», стало очевидным, что он проводит со мной собеседование.

—      Чем именно вы занимаетесь в Париже?

—      Пытаюсь написать роман.

—      Вы публиковались прежде?

—      У меня опубликовано много академических трудов.

—      В самом деле? И в каких изданиях?

Я перечислил.

—      У вас есть здесь квартира?

—      Была. Сейчас я как раз подыскиваю новую, а пока живу в отеле.

—      Можно узнать ваш номер телефона?

Я записал ему на бумажке.

—      Возможно, я свяжусь с вами в ближайшие дни.

Курсен начал посматривать по сторонам и вдруг встретился взглядом с женщиной лет двадцати. Она еле заметно махнула ему рукой.

—      Рад был познакомиться, Гарри, — сказал он.

Я вышел на балкон. Моросило, и на балконе было пусто.

Здесь я впервые встретился с Маргит… Что, если бы я не пришел сюда в тот вечер? Или не стал бы с ней флиртовать, не предался бы этим безумным объятиям, не взял бы у телефон и не позвонил? Но все это произошло, потому что я был очень одинок, чувствовал себя никому не нужным и потерянным., и потому, что мне так хотелось снова ее увидеть.

«Я пришла в твою жизнь, потому что была нужной тебе, Гарри».

Да. Нужна. И вот теперь… мы вместе. Навечно.

Я вернулся в гостиную. Лоррен беседовала с японкой, с головы до ног затянутой в черную кожу. Едва завидев меня, хозяйка салона отвернулась от собеседницы.

—      Я хотел поблагодарить вас за гостеприимство, — сказал я.

—      Уже уходишь, дорогуша?

Я кивнул.

—      Удачно поговорил с Ларри?

—      Да… и благодарю за то, что представили меня ему. Посмотрим, может, что и выгорит из этого.

—      А я видела тебя на балконе. Все еще ищешь свою подружку?

—      Нет. Но я не думал, что вы меня запомнили…

—      Дорогуша, ты вваливаешься ко мне, спрашиваешь про женщину, которая была здесь однажды, в 1980 году, — такое не забывается. Но хочешь услышать кое-что забавное? После того как ты ушел, я расспросила Генри об этой — как ее звали? — мадам Кадар. Оказалось, он ее хорошо помнит, потому что муж мадам в тот вечер, когда они были здесь, флиртовал с другой женщиной, и там, на балконе, разыгралась чудовищная сцена. Венгерка едва не вышвырнула соперницу с балкона прямо на улицу. Генри сказал, что никогда прежде не видел такой вспышки ревности… по мне, верный признак безумия. Так что считай, дорогуша, тебе повезло, что ты с ней не встретился. Такие сумасшедшие тигрицы — уж вопьются когтями, так не оттащишь…

—      Мне действительно пора, — сказал я, прерывая поток ее красноречия.

—      Да ладно, не бойся. Я ни слова не скажу Ларри Курсену. Еще не хватало, чтобы это стоило тебе места. А ты заходи к нам, слышишь?

Л’Эрбер сдержала слово и ничего не сказала Курсену про мою «подружку». На следующий день в отель, пришло сообщение от его секретаря: не мог бы я прийти в офис завтра, в три часа пополудни, для собеседования?

Американский институт находился в парижском пригороде Нейи. Массивный botel particulier[155] был переоборудован в учебное заведение: устроены классные комнаты, кафедры и большой лекторий. Курсен был любезен и деловит. Он выяснил всю мою подноготную. Отыскал в  Сети некоторые из моих академических трудов и журналистских опусов. Как и следовало ожидать, он прочел о том скандале, который стоил мне места в колледже.

—      Я бы предпочел услышать эту историю от вас, — сказал он.

Пытаясь быть предельно честным в оценке своих ошибок, я рассказал обо всем, добавив, что чувствую себя виноватым в том, что случилось с Шелли.

Когда я закончил, Курсен произнес:

—      Что ж, ценю вашу откровенность. Это такая редкость в наши дни, и потому особенно впечатляет. Я позвонил одному из ваших бывших коллег, Дугласу Стенли. Он дал вам прекрасную рекомендацию и еще сказал, что история со студенткой никогда не обернулась бы трагедией, если бы Робсон не раздул ее. И надо же, какая чертовщина приключилась с самим Робсоном… Невольно подумаешь, что какая-то потусторонняя сила воздает негодяям по заслугам.

—      Ну, это как посмотреть.

—      Как бы то ни было, суть в том, что здесь, слава богу, Франция, а не Штаты… поэтому не думаю, что найдется много противников вашего назначения на должность. Между нами… я полностью на вашей сторон;. Мой второй брак распался, когда моя жена застукала меня в постели с  одной из моих студенток. Это было еще в университете Коннектикута. И самое замечательно; в этой истории — то, что она привела меня во Францию. Так что с вами беженцы-собратья, Гарри.

Мне предстояло вести два курса: «Введете в кинематографию» и «Великие американские режиссеры». Общее поурочное время составляло двенадцать часов в неделю, платить мне обещали восемь тысяч евро за семестр. Курсен взялся организовать для меня получение необходимой carte de sejour, уладив дело с французскими властями. Мы договорились, что, если у меня все получится, можно будет еще до конца испытательного срока обсудить продление контракта.

Я сразу же принял его условия — но с единственной оговоркой: никаких занятий с пяти до восьми вечера.

—      Не проблема, — сказал Курсен. — Мы поставим их первой половине дня. Но, послушайте, кто эта дама? И, если вы встречаетесь с ней с пяти до восьми, она должна быть замужем.

—      Это… ммм… сложно объяснить.

—      Ну, это всегда так. Тем и интереснее.

Когда я на следующий день встретился с Маргит, она сказала:

—      Ты блестяще выдержал собеседование. И очень правильно объяснил свой роман с Шелли. Никаких оправданий. Никаких попыток свалить вину на кого-то. Очень умно. Так что прими мои поздравления… хотя я на самом деле думаю, что твой новый patron — мутный парень. И кстати, не слушай ты сказки этого Монтгомери про мою сумасшедшую ревность. Мадам Л’Эрбер на самом деле забыла упомянуть, что я застукала дамочку когда она делала Золтану минет на балконе. Тебе теперь хорошо известно, что я не ханжа. Но так позорить меня на людях? Так что да, я наговорила ей кучу гадостей и даже чуть не сбросила с балкона. Правда, при этом крепко держала ее за ноги. Маленькая salope[156] не стоила того, чтобы из-за нее надолго садиться в тюрьму. Но я отклонилась от темы. Я восхищаюсь тобой, Гарри. И не беспокойся насчет испытательного срока, Курсен продлит тебе контракт.

—      Если ты так говоришь…

—      Да, так и будет.

—      Мне нужно, чтобы ты сделала для меня еще кое-что. Необходимо вернуть Сьюзан на работу.

—      Посмотрю, что можно сделать. А пока ее ожидают хорошие новости. Большая часть состояния Робсона отошла его детям, но незадолго до случившегося он переписал завещание, назначив твою экс-супругу получателем его пенсионного пособия, в случае если он умрет до выхода на пенсию. Сумма не слишком большая — но все-таки полторы тысячи долларов в месяц не так уж плохо. А с учетом денег, выплаченных Меган в качестве компенсации, она бедствовать не будет.

Сьюзан сама сообщила мне эту новость, когда я позвонил ей той же ночью.

—      Пожалуй, это единственная правильная вещь, которую сделал Робсон, — сказала она. — И сейчас это как  нельзя кстати.

—      Я рад за тебя.

—      Стать наследницей пенсии педофила и быть вынужденной принять ее, потому что нет выбора, — это ли не ирония, достойная драмы? К тому же лишний раз доказывает, как низко я пала.

—      Ты имеешь право на эти деньги.

—      По крайней мере, ФБР решило, что я не была бухгалтером его маленького интернет-бизнеса. Сегодня с меня сняли все обвинения.

—      Отличная новость. И я добавлю еще одну.

Я рассказал о своем назначении на должность в Американском институте.

—      Везет тебе. Я так скучаю по преподавательской работе.

—      А я скучаю по своей дочери.

—      Меган уже может сидеть на стуле возле кровати, выдерживает почти все утро. Врачи в один голос говорят, что до сих пор понять не могут, как ей удалось выйти из комы без серьезных осложнений для мозга.

—      Думаю, чудеса все-таки случаются. Нам очень повезло. И я жду не дождусь, когда смогу поговорить с ней.

—      Я вчера обсуждала с ней это. Она пока еще злится на тебя. В этом отчасти моя вина. После всего, что с тобой случилось, я настраивала ее против тебя. Мною двигали исключительно ярость и месть. Страшные вещи я натворила. Теперь-то я понимаю. И постараюсь искупить свою вину.

На нашем следующем свидании Маргит сказала:

—      Какой жест раскаяния с ее стороны. Все-таки вина — это справедливое чувство.

—      Пенсионное пособие — твоих рук дело?

—      Возможно.

—      А с федералами?

—      Возможно.

—      Тебе нравится мучить меня недомолвками, не так ли?

—      Зато посмотри, что ты получил взамен. Душевный покой. Наказание для виновных. Предложение о работе. Признание вины от тех, кто причинил тебе боль… Добавь к этому мои услуги как агента по недвижимости. В аренду сдается квартира-студия в baussmannien[157] в доме на улице дез Эколь. Двадцать шесть квадратных метров с прекрасным ремонтом, и всего за шестьсот евро в месяц. Цена очень разумная для этого quartier, и в шаговой доступности столько кинотеатров…

—      Не говоря уже о тебе.

—      Согласись, пять минут пешком — это куда удобнее, чем добираться на mеtro из Десятого округа.

—      Да, пять минут — и я у твоего порога.

—      Гарри, ты всегда рядом со мной. Ты это знаешь. Так же как знаешь и то, что я всегда с тобой, даже когда ты этого не хочешь. Но я снова отвлеклась. Завтра с утра тебе необходимо первым делом встретиться с риелтором, Скажешь, что ты профессор Американского института, они это любят. Если их смутит отсутствие у тебя банковского счета, объясни, что ты только что прибыл из Шти и как раз собираешься открыть здесь счет. Курсен даст рекомендательное письмо и две тысячи евро в качестве аванса по контракту. Это поможет тебе устроиться на новом месте. После этого…

—      Думаю, я сам разберусь.

—      Тебе кажется, что я слишком по-матерински опекаю тебя?

—      Без комментариев.

—      Я просто хочу, Гарри, чтобы твоя жизнь вернулась в нормальное русло. И эта квартира — то, что нужно. Ты не найдешь ничего подобного за такую…

—      Хорошо. Я понял. В девять утра буду в agence immobiliere.[158]

К десяти утра следующего дня я получил в аренду квартиру. Маргит оказалась права: это было потрясающее гнездышко. Все очень просто, но стильно. Курсен был настолько любезен, что выбил для меня две тысячи аванса. Через три дня я переехал. После убожества chambre de bonne моя новая квартира казалась оазисом чистоты и уюта. На деньги, оставшиеся от аванса, я купил постельное  белье, полотенца, стереомагнитофон и занялся обустройством своего жилища.

Вскоре я приступил к работе. Мне нравились мои студенты. И кажется, я им тоже. Я быстро вспомнил, какое счастье — стоять на кафедре и рассуждать о кинематографе. Первые два месяца пронеслись как один миг.

Я установил городской телефон в своей квартире и каждый день звонил Сьюзан. Меган вернулась в школу спустя четыре недели после аварии. Но она по-прежнему отказывалась от общения со мной.

—      Она и со мной почти не разговаривает, — сказала Сьюзан, — что-то хандрит… Врачи говорят, это естественное состояние после выхода из комы. У нее депрессия. Но она посещает школьного психотерапевта. Так что… наберись терпения. Она придет в себя.

Постепенно все встало на свои места. Мой контракт в Американском институте был продлен на два года. В институте я познакомился с парнем, который издавал еженедельник для экспатриантов и как раз искал кинокритика. Платили не так много — сто пятьдесят за колонку, — но зато я получил возможность снова писать. О да, еще и дополнительный заработок. Появилась возможность купить себе приличную одежду. Я приобрел телевизор и DVD, новый лэптоп, сотовый телефон. Я читал лекции, писал для журнала, занимался в тренажерном зале института, продолжал свой марафон по кинотеатрам, которыми действительно был напичкан мой quartier. Каждый день я звонил Сьюзан и справлялся о состоянии Меган. Мы очень вежливо беседовали по телефону — давняя злоба сменилась уважительной дистанцией. И мы больше не были врагами — скорее уставшими от войны противниками, решившими, что куда проще поддерживать мир. Теперь у нас была единственная общая тема для разговора: наша дочь.

Время ускоряло свой ход. Я преподавал все лето. Мне нравились пустынные улицы Парижа в августе, и на пару дней удалось вырваться отдохнуть на побережье, в Коллиур. Помимо работы я каждый день находил для себя занятия: кино, выставки, концерты, книги, журналы — все, чем можно было заполнить свободное время.

Однажды я простоял целых полчаса в Центре Помпиду, разглядывая один из синих монохромов Ива Кляйна. Мне уже встречалась эта репродукция в художественных альбомах. Но, когда я увидел ее так близко, «живьем», это стало для меня настоящим откровением. На первый взгляд ничего особенного — просто холст, расписанный темно-синей краской — оттенок, чем-то напоминающий предвечернее небо в ясный зимний день. По контуру холста краски сгущались. И чем дольше я смотрел на этот монохром, тем отчетливее видел плавность перехода цвета: сложную комбинацию текстур, вариации тона, скрывающиеся за простым с виду синим квадратом. Однако мое внимание привлекла не только затейливая синева. После нескольких минут прямого визуального контакта полотно открыло мне свою гипнотическую магию. Текстуры исчезли, и я почувствовал, что смотрю в пустоту: безграничный вакуум, откуда было не вырваться. Из транса вывел резкий толчок в спину, и я спустился на землю. Я  был слегка одурманен. Но уже потом, когда вечером лег в постель и погасил свет, безграничная синева Кляйна вернулась ко мне. И я не смог удержаться от мысли: вот пустота, в которой я сейчас живу.

Флоппи-диск, который вернула мне Маргит, был спрятан в ящик комода. Как-то вечером, в начале сентября, я достал его и загрузил в лэптоп. Весь субботний день я перечитывал страницы своего так и не законченного романа. Дочитав, я вытащил диск из компьютера, убрал обратно в ящик и решил больше никогда не доставать.

Ты права, ты права, услышал я собственный голос, обращенный к ней. Перегруженное, напыщенное повествование без реальной сюжетной линии, без драйва, который  держит в напряжении и заставляет перелистывать страницы…

Я знал, что она слышит эти слова. Как знал и то, что она всегда рядом, всегда наблюдает за мной.

—      Значит, ты все-таки отказался от идеи написать роман, — сказала Маргит, когда мы увиделись на следующий день.

—      Зачем задавать вопрос, ответ на который ты и сама знаешь?

—      Просто чтобы завязать разговор.

—      Нет, ты просто делаешь то же, что и всегда: напоминаешь мне о своей вездесущности.

—      Я думала, ты уже привык к этому…

—      Я никогда не привыкну. Никогда. И как можно привыкнуть, если я знаю, что ты вечно паришь надо мной, следишь, чтобы…

—      …никто не причинил тебе вреда…

—      …и чтобы я не нарушал правил игры.

—      Правило только одно, Гарри. Быть здесь с пяти до восьми два раза в неделю.

—      А в будущем, если я захочу навестить свою дочь, уехать дня на четыре?

—      На три. Или — когда она будет готова — пусть летает сюда.

—      Это обсуждается?

—      Нет. Это решено. В распорядке твоей жизни некоторые ограничения. Но и свобода. Как я уже говорила, ты волен делать что хочешь, но только в промежутке между нашими свиданиями.

—      Даже притом что ты постоянно наблюдаешь мной?

—      А что в этом плохого?

Я промолчал. Но спустя несколько дней начал писать новую книгу. Мне захотелось перенести все это на бумагу; подробно изложить все, что произошло — на случай, если это действительно произошло, — и попытаться убедить себя в том, что я не живу в состоянии перманентной иллюзии. Но, собственно, почему вы должны воспринимать эту историю за чистую монету. Это всего лишь история — моя история. И как во всех историях, в ней существует вымысел. Я предлагаю версию правды. Так что возможно, что это вовсе не истина.

Как уловить тот миг, когда переходишь из одного мира в другой? Я так и не понял, но продолжаю делать это дважды в неделю.

—      Что произойдет с тобой, когда ты состаришься? — недавно спросил я у нее. — Ты снова умрешь?

—      Понятия не имею.

—      А когда умру я, мы с тобой соединимся в вечности?

—      Не знаю… но мне нравится такая сюжетная линия. Ты вставишь ее в свою книгу?

Я встретился с ней взглядом.

—      Да, — сказал я.

—      Это будет увлекательное чтиво, — сказала она. — Хотя тебе никто не поверит.

—      Я пишу не для того, чтобы это читали.

—      Вранье. Все писатели пишут, чтобы их читали… чтобы их история «вылезла наружу». Но поверь мне: твоя книга никогда не будет опубликована.

—      Это угроза?

—      Просто констатация факта… разумеется, как я это вижу.

—      Значит, ты проследишь за тем, чтобы ее никогда не напечатали?

—      Разве я это сказала?

—      Но имела в виду.

—      Вряд ли. Твоя жизнь вне наших свиданий…

—      …только моя?

Но разве такое возможно, если она все время рядом? Как можно принять решение, если знаешь, что существует третья сила, оберегающая тебя от неверного шага? Недавно я выскочил на улицу дез Эколь, пытаясь поймать такси, и не заметил, что оказался на пути мотоциклиста. За две секунды до верного наезда мотоцикл резко вильнул сторону, как будто неведомая сила отвела его от меня. Парень упал, но не пострадал. Когда прибывший коп спросил его, намеренно ли он совершил свой маневр, избегая столкновения, он с уверенностью сказал, что кто-то толкнул его.

—      Вы видели, что его толкнули? — спросил меня коп.

Я замотал головой.

На следующий день, chez Маргит,[159] я сказал:

—      Спасибо, что спасла меня вчера.

—      Разве тебе в детстве не говорили, что при переходе улицы надо смотреть по сторонам?

—      Если бы он сбил меня, это стало бы для меня уроком.

—      Если бы он сбил тебя, ты был бы на том свете. То, что он тебя не сбил, тоже должно стать для тебя уроком.

—      Как здорово иметь волшебницу крестную, — пошутил я.

—      Как здорово, когда тебя ценят. Все еще работаешь над книгой?

—      Разве ты не читаешь ее, пока я пишу?

—      У тебя нет доказательств. Но меня беспокоит, ты работаешь допоздна.

—      Мне не нужно много сна.

—      Позволь тебя поправить: тебе не удается выспаться вволю, в то время как сон тебе необходим.

Как можно спать, зная, что за тобой постоянно наблюдают?

—      Я в порядке.

—      Тебе следует начать снова принимать те таблетки.

Они не помогут. Потому что мне не будет покоя, пока ты  присутствуешь в моей жизни.

—      От них было мало толку.

—      Сходи к врачу и попроси, чтобы прописал что-то более действенное.

—      Я в порядке.

—      Ты ненавидишь это. Нас.

—      Говорю же тебе: я в порядке.

—      Ты приспособишься. Потому что тебе придется это сделать. У тебя нет выбора.

Но я все-таки тешил себя надеждой, что у меня есть выбор — во всяком случае, в часы, свободные от наших  встреч. Вскоре после этого разговора я отправился в джаз-клуб на улице де Ломбар и в баре разговорился с соотечественницей по имени Рейчел, привлекательной женщиной лет сорока, одинокой, сотрудницей какого-то фонда в Бостоне. Она была одна в Париже, куда приехала на длинный уик-энд («Работа такая сумасшедшая, что удалось выкроить лишь несколько выходных»). Мы проболтали часа три, по очереди угощая друг друга выпивкой. Около двух ночи, когда клуб уже закрывался, она взяла меня за руку и сказала, что ее отель в пяти минутах ходьбы.

Все было очень приятно и довольно романтично. Мне нужно было рано вставать на работу. Рейчел обняла меня в постели и сказала:

—      Какая удача, что я встретила тебя. И, если ты свободен сегодня вечером…

—      Я свободен.

Она улыбнулась и поцеловала меня.

—      Ты скрасил мое одиночество.

А она — мое. Рядом с ней я пребывал в состоянии восторженного изнеможения и все думал, какая она умная и очаровательная, эта Рейчел, и как приятно снова желать женщину и чувствовать себя желанным.

Я вернулся к ней в отель, как договаривались, в семь вечера, с бутылкой шампанского. Но, когда я попросил портье позвонить ей в номер, он поинтересовался:

—      Вы мсье Рикс?

Я кивнул.

—      Боюсь, мадам съехала. У нее в семье кто-то умер. Она оставила вам это.

Портье вручил мне конверт. В нем была записки, торопливым почерком написанная на гостиничной бумаге.

«Мой дорогой Гарри!

Только что узнала, что сегодня утром скончалась моя мать. Все очень неожиданно и ужасно. Мне так понравилась наша ночь вместе. Если когда-нибудь будешь в Бостоне…»

В конце был указан номер ее телефона.

Я скомкал записку и отдал шампанское портье, сказав, что оно мне больше не пригодится.

Если когда-нибудь будешь в Бостоне…

Рейчел, я бы пулей примчался к тебе в Бостон — только на сорок восемь часов. Потому что большего не могу себе позволить.

—      Это ты убила ее мать? — спросил я Маргит на следующий день.

—      Ей уже было восемьдесят. В таком возрасте внезапная остановка сердца…

—      Значит, если я снова встречусь с какой-нибудь женщиной…

—      Будем надеяться, что она не потеряет мать так неожиданно.

—      И не попадет под автобус. Ты ведь любишь дорожные происшествия, не так ли? Именно такой способ ты предпочитаешь для сведения счетов.

—      У тебя нет доказательств.

—      Как всегда.

—      Увидимся через три дня, Гарри. И, кто знает, может тебя ждет приятный сюрприз.

Сюрприз случился тем же вечером, до полуночи. Я был дома, работал над книгой, когда зазвонил телефон. Я снял трубку.

—      Папа?

Трубка задрожала у меня в руке.

—      Меган?

—      Решила позвонить тебе и сказать: привет!

Мы проговорили минут двадцать. Я не касался того, что произошло в последние десять месяцев. Она тоже, наш разговор был слегка напряженным, натянутым. Дочь рассказала про аварию, про школу, сказала, что мама до сих пор без работы, а сама она плохо спит и все время боится всякой ерунды.

—      Этот психолог в школе — ну, он скорее психиатр — говорит: «Мы все боимся всякой ерунды».

—      Он прав, — сказал я. — Так оно и есть.

Потом она сказала, что ей пора идти.

—      Но, может, я позвоню тебе на следующей неделе.

—      Было бы здорово, — ответил я.

—      Круто. Тогда пока, папа.

После разговора с Меган я долго сидел за рабочим столом, тяжело дыша и глотая слезы. Уже потом мне пришло в голову: не Маргит ли подстроила это? Может это и есть тот «приятный сюрприз», о котором  она говорила?

У тебя нет доказательств…

Но доказательства были.

У инспектора Кутара тоже были доказательства. Мой лэптоп. Все еще хранившийся в commissariat do pollice Десятого округа. За неделю до Рождества Кутар позвонил мне в институт и сообщил, что я могу прийти и забрать компьютер.

Я явился в тот же день. Инспектор был все в той же замызганной куртке, в которой допрашивал меня в первый день нашего знакомства. Его стол был по-прежнему завален бумагами, пепельница переполнена окурками, а в уголке рта торчала неизменная сигарета,

—      Как вы узнали, что я преподаю в Американском институте? — спросил я.

—      Я же детектив. И я также знаю, что теперь у вас есть carte de sejour и новый адрес в Пятом округе. Я рад, вы вернулись в наш мир, так-то оно лучше.

—      Да… я тоже так думаю.

—      Что ж, нам больше не нужна ваша вещь, — сказал он, кивая на лэптоп, стоявший на краешке стола. — Сезер и его сообщники все еще под стражей. Их будут судить за убийство Омара и все остальные преступления. Суд состоится в феврале. То, что их приговорят, — дело решенное. Доказательства неопровержимые…

Потому что она знает, как подбрасывать неопровержимые доказательства.

—      Во всяком случае, — сказал он, постучав по лэптопу, — теперь вы можете вернуться к работе над своим романом.

—      Я отказался от этой затеи.

—      Но почему?

—      Вы сами знаете почему. Он был не слишком хорош.

—      Я этого не говорил.

—      А я и не говорю, что это вы сказали.

—      Но вы ведь не отказались от писательства?

—      Нет, я работаю над другой книгой.

—      Новый роман? — спросил он.

—      Документальный… хотя многие решат иначе.

Я видел, что он с трудом пытается уловить мою мысль.

—      А ваша… подруга — женщина из Пятого округа… Вы все еще видитесь с ней?

—      Раз в три дня, строго по расписанию.

Кутар удивленно вскинул брови, покачал головой. Он затушил сигарету, тут же закурил новую и долго дымил ею, изучая меня с профессиональным интересом.

—      Вас действительно преследует призрак, monsieur, — наконец произнес он.

Виновный по всем пунктам обвинения.

Примечания

1

Очевидно. — Здесь и далее пер. с фр.

2

Семь дней. Комната будет готова не раньше трех часов пополудни.

3

Прошу прощения, но… эээ… я не совсем понял…

4

В три часа, мсье.

5

Понятия не имею.

6

Закрыто на Рождество.

7

Жизнь бесполезна.

8

Доброе утро. Ваш завтрак.

9

Очень хорошо, мсье.

10

Печаль.

11

Таблетки

12

Совершенно верно.

13

Напротив.

14

Разнорабочий.

15

В пикантной ситуации.

16

С удовольствием, мсье.

17

Очень хорошо, мсье.

18

Высший класс!

19

Провокация.

20

Бульон.

21

Вербена.

22

Как дела, мсье?

23

Парижский округ.

24

Игра слов: affaire (фр.) — 1) дело; 2) роман, любовная  связь.

25

Дружок.

26

Мобильный телефон.

27

Мусорный бак.

28

И я тоже.

29

Педерасты.

30

Полицейские.

31

Идите на улицу де Паради!

32

Ваши документы, мсье.

33

Paradis  — по-французски рай.

34

В конце улицы повернете направо.

35

Дверь

36

Мои извинения, мсье Сезер.

37

Комната

38

Ничего не получится

39

Лестница «В».

40

Конечно.

41

Ничего не поделаешь.

42

Ваш сосед.

43

Сверхсильный

44

Как всегда.

45

Ничего не поделаешь.

46

Дикарь.

47

«Французская болтовня».

48

Булочная.

49

Ветчина.

50

Красное вино.

51

Роман Сола Беллоу «Приключения Оги Марча» (1953). — Примеч. пер.

52

Воспитательный роман (нем.).

53

Квартал.

54

Мусорщики.

55

Конечно.

56

Обеспеченная публика востока Парижа.

57

Как обычно.

58

Иммигрант.

59

Ничего не поделаешь.

60

Вид на жительство.

61

Азиатский трактир.

62

Да?

63

Договорились?

64

Договорились (сокращенная форма).

65

Круассаны с шоколадной начинкой.

66

Ему не нравится, как я сру.

67

Бочковое пиво.

68

Это тот еще фрукт.

69

Я к  мсье Монду.

70

Не падай духом.

71

Горячий бутерброд с сыром и ветчиной.

72

Как обычно.

73

Очень по-османнски.

74

Префект Парижа в период правления Наполеона III (вторая половина XIX века).

75

Жилой дом эпохи Османна.

76

На кухне.

77

Договорились?

78

Расстройство центральной нервной системы; проявляется в виде сочетания тикообразных подергиваний мышц лица, и плечевого пояса.

79

Конечно.

80

Один фунт равен 0,45359237 кг.

81

Домработница.

82

Ничего.

83

Базар идей.

84

Хорошо сохранившаяся.

85

Очень проницательны.

86

Округ Парижа.

87

Лохмотья (иуд.)

88

Городской телефон.

89

Мобильный телефон.

90

Не так ли?

91

До скорой встречи.

92

Но ночь еще только начинается.

93

Бабник.

94

Приятель.

95

Любовник.

96

Обожаю.

97

Здесь: До скорого.

98

Дикое.

99

Здесь: Режет глаз.

100

Среднеевропейский (нем.).

101

Альбер Камю родился не в городе Бон, а в местечке ви во Французском Алжире. — Примеч. ред.

102

Здесь: Снимаю шляпу.

103

Манекенщица.

104

Болван.

105

Не так ли?

106

Турецкий квартал.

107

Сеанс с пяти до семи.

108

Сеанс с пяти до восьми.

109

Трактиры.

110

Лестница.

111

Спокойно, мсье.

112

Нежность.

113

Свой тайный сад… где много цветов.

114

Согласен.

115

Как  обычно.

116

Несчастный случай, мадам.

117

Полицейский.

118

Очень хорошо, мадам.

119

Комиссариат полиции.

120

Твое здоровье.

121

Совершенно верно,  мсье.

122

Свинья.

123

Бакалейная лавка.

124

Прачечная.

125

Трусики.

126

Я не понимаю.

127

Книжные салоны.

128

Бывает.

129

Подружка.

130

Очень хорошо, мсье.

131

Очень хорошо, мсье.

132

Дорогой.

133

Тайный сад.

134

Любовь с  первого  взгляда.

135

Придорожный.

136

Вид на жительство.

137

До очень скорой встречи.

138

Комиссариат полиции.

139

Хорошо.

140

Любовница.

141

Праздношатающийся.

142

Громкий процесс.

143

Мсье, вам, как обычно, круассаны с шоколадом?

144

Автоматическое списание суммы с банковского счета.

145

Окружная автомобильная дорога.

146

Очень хорошо, мсье.

147

Платить по счетам.

148

Пожарная часть.

149

На французски,  разумеется.

150

Воспитательный роман.

151

Какая мелодрама.

152

Как обычно.

153

Пригород Сан-Франциско. — Примеч. ред.

154

До скорой встречи.

155

Особняк.

156

Шлюха.

157

В османском стиле.

158

Агентство недвижимости.

159

У Маргит.

Content

Дуглас Кеннеди
Женщина из Пятого округа

Франку Кельцу

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания