По зову сердца

ОТ АВТОРА

После Великой Отечественной войны, работая секретарем райкома комсомола, я близко общалась с молодежью. Слушая, наблюдая ее, поняла: для нее может быть интересным пережитое мною. Во мне зрела потребность рассказать о том, что я видела, слышала и испытала. Я стала работать над своими воспоминаниями, стремясь к одному — к правдивости и достоверности.

В своей книге я задумала воссоздать образ нашей воспитанной партией и ленинским комсомолом советской женщины. По зову сердца, откликаясь на призыв Родины, пошла она защищать мир и радость на земле.

Вышедшая в 1951 году первая книга воспоминаний не совсем отвечала этой задаче — в ней, на мой взгляд, было слишком много личного, автобиографического. Она была в основном посвящена событиям Великой Отечественной войны, делам славных артиллеристов. Воспоминания так и назывались «Записки артиллериста».

Минувшие с той поры годы многое изменили в стране. Наша Родина взрослеет. Этот процесс остро ощущается всеми людьми, чувствовала его и я. Глубже осмысливались события. Кроме того, стало известно о важных переменах в жизни героев моих записок. Знакомство с документальным материалом о разведчицах, с которыми я работала, позволило мне подробней рассказать о них.

Все это привело к решению — переработать книгу, полнее рассказать о героях, которые и в годы войны и в годы мирного коммунистического строительства по зову сердца утверждают прекрасную жизнь для всех людей.

Так родилась эта книга.

Славной советской женщине — верной защитнице мира — посвящаю

Книга первая

СЛЕПОЙ ПРЫЖОК

I

— Вот и приехали! — сказал Гриша, резко затормозив блестящую «эмку» у резных ворот бывшего барского сада. В глубине его, в конце тенистой аллеи, белела большая, нарядная дача. Над воротами протянулось алое полотнище с надписью:

«Пионерский лагер миста Львова».

— Гражданочка, платите за проезд! — не снимая рук с руля, Гриша лукаво взглянул на меня.

А мне не хотелось прощаться с мужем, — ведь мы расставались на целую неделю.

— А ну, догони! — крикнула я и, выскочив из машины, кинулась в сад.

— Ах, ты так! — Гриша бросился вслед за мной.

Догнал меня, схватил за плечи, повернул к себе… Потом, взявшись за руки, мы кружились по аллее и хохотали; мы были молоды, и нам было очень весело.

— Фу, устала! Присядем, — сказала я, опускаясь на садовую скамейку.

— Однако бегаешь ты быстро! — Гриша снял военную фуражку и вытер платком вспотевший лоб.

— Не зря же я участвовала в соревнованиях! Это ты только всегда надо мной смеешься. И когда на курсы снайперов пошла, тоже смеялся. Разве тебе не приятно, что у тебя жена — снайпер? Ну скажи, приятно? — допытывалась я.

— Что ж тут хорошего? — Гриша нахмурился. — Винтовка — не женское дело. Женщина должна быть женщиной.

Мы не первый раз спорили с мужем на эту тему, и сейчас, видимо заметив на моем лице знакомое ему упрямое выражение и не желая ссориться, он решил обратить разговор в шутку.

— Эх ты, вояка, — засмеялся он, обнимая меня. — В кого стрелять-то собираешься? Уж не думаешь ли в случае войны идти на фронт?

— А почему бы нет? — с вызовом взглянула я на мужа. — Помнишь фильм «Фронтовые подруги»? Как этим девушкам снайперская сноровка пригодилась.

В предчувствии близкой войны я не раз уже думала о том, что мое место в трудное для Родины время — в рядах бойцов, только на переднем крае. Недаром я была комсомолкой. Недаром героиней моей юности стала Долорес Ибаррури, замечательная женщина-революционерка. Пассионария — пламенная, как звал ее родной народ. Я даже дочери своей дала имя Долорес — в честь испанской коммунистки.

— Ну и фантазерка же ты, Тамара! — снисходительно улыбнулся Гриша, снимая колючки репейника с диагоналевых галифе, муж был большой аккуратист. — Конечно, сосед у нас ненадежный. Фашисты могут начать войну в любой момент. Но в случае чего — собирай вещи и шагом марш домой. На войне тебе делать нечего. И давай больше об этом не говорить, — это прозвучало категорически.

Я помолчала, видя, что спорить бесполезно. Не могла же я знать, что уже через несколько дней мне придется вернуться к этому вопросу.

Да, мы говорили о войне, но не подозревали о том, как она к нам близка.

Три месяца назад, после длительной разлуки, я приехала из Крыма к мужу во Львов. Мой муж, Григорий Васильевич Жернев, служил в армии, был лейтенантом, командиром взвода. В Крыму остались старики родители и маленькая дочка Долорес, Лорочка, как мы ее звали.

Во Львове мне не сиделось без дела, и я стала работать в горкоме комсомола инструктором по пионерской работе.

В городе у нас была квартира, но последнее время мы там встречались лишь по выходным дням: Гриша всю неделю проводил в военных лагерях.

Вот и сегодня муж взял напрокат легковую машину, чтобы отвезти меня в командировку в пионерский лагерь, а теперь ему надо было возвращаться в часть.

— Хорошо здесь, — прервал молчание Гриша, оглядываясь вокруг. — А воздух какой!

Да, утро выдалось чудесное. Прохладные аллеи парка были влажны от росы. Солнце только поднималось из-за леса, и в саду было тихо, лагерь еще спал. Одни птички весело щебетали в листве, да над цветочной клумбой басовито гудели пчелы.

— Ничего, — сказал Гриша, — скоро отпуск. Поедем в Крым, к морю!.. Будем купаться. Лорочку научу плавать. Она ведь уже большая — скоро шесть месяцев!

Я засмеялась. И вдруг…

— Ой-ой!.. Гриша! — схватила я его за руку. У самого моего носа кружилась и жужжала пчела.

— Гриша, Гриша!.. Ну что же ты?

Но муж только хохотал, глядя, как я отбиваюсь от назойливого насекомого.

— Эх ты, — с торжеством произнес он, — а еще снайпер. — И, взглянув на часы, заторопился: — Ну, мне пора!

Провожая мужа к воротам, я сказала:

— Приезжай в следующее воскресенье, у нас будет открытие лагеря.

— Хорошо, приеду.

Проводив глазами удалявшуюся машину, я вернулась в лагерь. На центральной аллее догнала женщину с двумя детьми. В руках у нее был старенький чемодан.

— В лагерь детей привезли? — спросила я.

— Да, — сказала она и принялась разворачивать белый платочек, в котором аккуратно были завернуты путевки.

Пока я просматривала их, женщина рассказывала:

— У меня их пятеро, диточек. Мужа убили хвашисты, когда были здесь, а я осталась з ними. Спасибо, наши прийшлы та вот помогают мени. На той мисяць обещали еще две путевки дать. И уси диты учатся бесплатно, а я роблю на хвабрике…

— Пойдемте, — сказала я и повела их на веранду к пионервожатой.

В это время в помещении звонко проиграл подъем горнист, и из спальных комнат навстречу нам высыпала толпа загорелых ребятишек. Весело толкая друг друга, они сбегали по широкой мраморной лестнице и начинали строиться на зарядку.

В лагере все проснулось, все ожило. Из стоявшей на веранде радиолы раздались знакомые звуки спортивного марша, его перекрывал зычный голос подававшего команду физрука.

Прощаясь с мальчишками, женщина прослезилась:

— Вот до якого счастья наши диты дожилы! А при панской Польше тильки пански диты мали таку жизнь…

И, вытирая слезы, она еще долго смотрела, покачивая головой и улыбаясь.

После завтрака ко мне подошел начальник лагеря.

— Тамара Александровна, пойдемте на просмотр. Проверим, как ребята подготовились к костру…

Заиграл баян, и на специально приготовленную для выступлений деревянную площадку выбежали дети.

— Начнем! — хлопнув в ладоши, скомандовала пионервожатая.

Группа девочек в белых коротеньких пачках с желтыми веночками на голове поплыла по кругу. Они расходились в разные стороны, в такт музыке плавно взмахивали руками, потом встали в кружок и наклонили головы в желтых венках, получилась белая ромашка с желтой серединкой, вокруг нее стала порхать «стрекоза» в зеленовато-бирюзовой пачке с играющими на солнце прозрачными крылышками.

Какими радостными, счастливыми были ясные детские глаза! Дети сами шили себе костюмы с помощью вожатых. Только и разговоров было о выступлении у костра.

Хлопот хватило и на всю следующую неделю. Но вот и суббота. В этот день все особенно суетились. Одни в рабочей комнате заканчивали шить костюмы, другие готовили дрова для костра, третьи писали афишу и пригласительные билеты, — на праздник должны были приехать родители.

Укладываясь спать, дети, возбужденные приготовлениями, все еще обсуждали предстоящее торжество.

— А моя мама получит открытку с приглашением? Ведь я только сегодня послала, — спрашивала вожатую маленькая «стрекоза».

— Конечно, получит. Ведь до города близко. Не волнуйся, спи спокойно, — убеждала ее вожатая, поправляя подушку. — Все, все приедут, будет весело… Спите, дети! — Она выключила свет и вышла.

Некоторое время из спальни еще доносился шепот, потом стало тихо.

— Пойдем спать и мы, — сказала мне вожатая.

«Завтра Гриша приедет на костер, — подумала я, засыпая. — Вот хорошо, что скоро у него отпуск… Поедем в Крым, а потом заберем к себе Лорочку».

Я очень соскучилась по своей маленькой дочке и с нетерпением думала о той минуте, когда снова увижу ее.

II

Меня разбудил непонятный гул. Зловещее зарево освещало комнату, дребезжали стекла распахнутого настежь окна. На соседней кровати стояла на коленях пионервожатая и смотрела в окно на пылающий горизонт.

— Что случилось?

— Не знаю. Какие-то взрывы. Во Львове пожар…

Дальнейших слов я уже не расслышала: их заглушили частые выстрелы зенитного пулемета и густой рев пролетевших над лагерем самолетов. Мы выскочили на веранду. Вдалеке, вероятно во Львове, ухали взрывы. На листьях деревьев и белых статуях мраморного бассейна плясали багровые пятна света. В высоких окнах корпусов пылало отражение пожара. Мы стояли ошеломленные, не понимая, в чем дело. На соседний балкон выбежали перепуганные малыши.

— Пойдемте к детям! — крикнула вожатая.

В дверях спальни мы столкнулись с маленькой девочкой. Она прижимала к груди марлевый костюм стрекозы и белые балетные туфельки. За ней бежали старшие девочки.

— Дети, вы куда? Не выходить! — приказала пионервожатая. — Ложитесь в кровати!

Но все были уже на ногах. Землю снова потрясли взрывы. Малыши заплакали, старшие дети притихли.

— Теперь не будет костра? — спросила маленькая девочка, все еще прижимавшая к груди костюм стрекозы.

— Будет, обязательно будет… И танцы, и костер — все будет, — старалась я успокоить обступивших меня ребят.

Когда я снова вышла на веранду, уже светало. На стене отчетливо была видна афиша, написанная детским почерком:

«В воскресенье, 22 июня 1941 года — открытие пионерского лагеря. Линейка и подъем флага в 7 часов вечера. Массовые игры и танцы у костра».

Холодный мрамор лестницы напомнил мне, что я — босиком. Вернулась в комнату, чтобы надеть туфли. За мной вошел начальник лагеря.

— Сычева, ты понимаешь, что происходит? — спросил он.

— Догадываюсь…

Да, все было ясно. Война!

— Там пришли родители, — сказал начальник. — Проследите, чтобы детей забирали без паники, а я поеду в город, в горком партии.

Он ушел. «Где теперь Гриша? — подумала я с тревогой. — Может быть, уже воюет?»

Вышла в сад. У ворот стояли заплаканные матери. Встреча пионеров с родителями состоялась, но не такая, к какой мы готовились. Плакали дети, плакали матери, рассказывая, как бомбили Львов.

И все-таки дети оставались детьми: прощаясь, девочки спрашивали, можно ли забрать с собой маскарадные костюмы.

— Берите, берите, — отвечали мы.

А маленькая Наташа в суете все пыталась найти свой пионерский галстук; так и не нашла, уехала со слезами.

Когда по радио передавали правительственное сообщение, его неоднократно прерывали чужие, крикливые фразы.

— Вот гады! — ругался наш радист. — Подключаются где-то к сети…

Но основное мы поняли: враг вероломно напал на нас, и партия призывает всех на защиту родной земли.

Стихийно возник митинг.

Решили: все комсомольцы добровольно идут на фронт. Здесь же составили список. Записалось одиннадцать мужчин и две женщины. Среди нас были повара, пионервожатые и кладовщик. Мы собрались идти пешком в военкомат. Только вышли из ворот — подъехал грузовик. Шофер подал мне письмо от мужа. Гриша предлагал немедленно ехать во Львов, собирать вещи и на этой же машине отправляться на станцию. Надо было торопиться, пока ходили поезда. Он писал, чтобы я жила в Крыму и ждала от него вестей.

Узнав от шофера, что воинская часть, в которой служил муж, уже выступает навстречу врагу, я посоветовалась с товарищами, и мы попросили шофера отвезти всех нас, добровольцев, в штаб полка.

— Хорошо, садитесь, — согласился шофер. — Только…

Он взглянул на мое цветное крепдешиновое платье и сказал, что фашистские самолеты охотятся за каждым человеком, в такое время платье будет демаскировать машину.

— Что ж делать? У меня здесь нет другого.

Шофер достал из-под сиденья свое старое обмундирование.

— Возьмите… А вот вам и обувь! — и шофер бросил к моим ногам пару тяжелых, с железными подковами, солдатских ботинок…

С сожалением посмотрела на свои цвета беж модельные босоножки. Ребята заметили мою нерешительность, и кто-то укоряюще бросил:

— Тряпок стало жаль… Сказано — женщина!

— Поторапливайтесь. Теперь время военное, — строго взглянул на меня шофер, вытаскивая из кузова канистру. — Сейчас машину заправлю и поедем…

Переодеться я забежала в детскую рабочую комнату. Еще вчера шумная, полная звенящих ребячьих голосов, сейчас она показалась мне хмурой и неприветливой.

В каком-то оцепенении я присела на край скамьи у длинного стола, забросанного обрезками цветной бумаги и крашеной марли. Да. Как изменилось все за одну ночь…

Только сейчас я по-настоящему поняла, что произошло. Сердце тревожно забилось: «Что теперь будет с нами?.. Надо подумать, — может быть, Гриша прав: мне нужно ехать домой? Нет. Нет! На фронт! — настойчиво говорил во мне какой-то другой голос. — А если убьют, что будет с Лорой?..»

Сдавило горло, по щекам поползли слезы. В руках очутился вместо платка красный пионерский галстук. Это его утром искала Наташа. Вчера она его забыла, когда примеряли костюмы. Какими счастливыми были лица детей, а что их ждет сегодня?

Снова оглушительные взрывы, и, как утром, задребезжали стекла и захлопали зенитки. Я бросилась к окну, грохот разрывов все усиливался, в небо поднимались клубы дыма.

«Бедные дети! — содрогнулась я. — Многие из них, может быть, уже погибли… Нет, довольно киснуть. Пора! Меня ждут».

Я рванула на себе платье так, что оно затрещало по швам. Кинула в угол босоножки и натянула тесные в бедрах галифе. Ноги в шелковых носках всунула в огромные солдатские ботинки. В первую минуту мне показалось, что я не смогу в них сдвинуться с места.

Закончив экипировку, по привычке подскочила к зеркалу и отпрянула. Предо мной стоял солдат. Лицо суровое, напряженное.

Пилотка сползла на макушку, ей мешали волосы, собранные на затылке.

«Отрезать, красоваться теперь не приходится», — решила я и схватила со стола большие ножницы.

— Тамара! — послышался голос пионервожатой. — Ты скоро? Или раздумала уже?

Вбежав в комнату, девушка ахнула:

— Ты что — волосы обрезала?! Тебя не узнать. Скорее идем! Что делается во Львове, смотри: небо все черное!.. — показала она в окно. — Лучше бы дети здесь переждали.

Я потуже затянула широкий солдатский ремень и решительно сказала:

— Я готова, пошли.

Пыльная проселочная дорога свернула в лес. Из гущи деревьев потянуло прохладой и запахом сосновой смолы.

Но лес вскоре кончился, и в лицо снова хлынул знойный июньский ветерок. По сторонам дороги побежали усеянные цветами поляны, густые заросли кустарника. Колючие ветки зацарапали по кабине и кузову.

Навстречу стали попадаться бойцы с автоматами за спиной. Лица их были серьезны и сосредоточенны.

Свернув на поляну, поросшую кустарником, машина резко затормозила.

— Приехали, — сказал шофер.

Полк, в котором служил муж, уже занял оборону в лесу.

— Сычева, ты доложишь командованию, — поручили мне товарищи.

У свежеотрытого окопа стояли командир и комиссар полка и рассматривали какие-то бумаги. Неподалеку на ящиках от снарядов сидел начальник штаба и, положив на колени планшетку, что-то писал. Вокруг толпились штабные командиры. Многих из них я знала.

«Только бы сейчас не встретить мужа», — подумала я и, решительно поправив пилотку, подошла к командирам. Поздоровавшись, я доложила, что мы, двенадцать комсомольцев городского пионерского лагеря, решили идти добровольно на фронт.

— Просим принять нас во вверенную вам часть.

— Хорошо, — сказал комиссар. — Народ нам нужен, всем дело найдется. Как думаете, товарищ подполковник? — обратился он к командиру полка.

— Правильно, оставайтесь. Только не трусить!

— Ребята у нас боевые, — заверил кладовщик, стоявший позади меня.

Полковник одобрительно кивнул головой и ушел. В эту минуту недалеко от нас остановилась машина, из кабинки выскочил муж. Он смотрел на меня во все глаза. Я взволнованно сказала комиссару:

— Товарищ батальонный комиссар, я решила на фронт… А муж требует, чтобы я эвакуировалась. Поддержите меня!

Жернев подошел, как всегда щеголеватый и подтянутый.

— Товарищ батальонный комиссар, разрешите обратиться к жене.

— С сегодняшнего дня, товарищ лейтенант, ваша жена — боец Красной Армии, — строго сказал комиссар.

— Разрешите обратиться к бойцу Красной Армии?

— Говорите при мне.

В присутствии комиссара муж чувствовал себя неловко, но говорил резко, продолжая настаивать, чтобы я эвакуировалась. Я почувствовала облегчение, когда наш разговор прервал начальник штаба.

— Сычева, — протянул он мне листок бумаги, — пойдите с этой девушкой, — он кивнул на пионервожатую, — к начальнику санитарной службы полка, капитану Ниловой, и отдайте ей эту записку.

— Я иду в ту сторону, могу вас проводить, — сказал стоявший неподалеку старший лейтенант, адъютант командира полка.

Муж понял, что вопрос уже решен, и, нахмурившись, отошел.

По дороге мы с вожатой спросили адъютанта:

— Что, у вас начальник санитарной службы — женщина?

— Да, — отвечал старший лейтенант. — Боевая девушка, хороший товарищ. Недавно мы ее принимали в члены партии… — И, помолчав, продолжал: — Уже на финском фронте побывала и на Хасане. К нам пришла начальником санслужбы. Она молодец дивчина, вам будет у кого поучиться… Вначале приняли ее по старинке, как обычно в армии принимают женщин-командиров, — с иронической улыбкой. Командир полка даже выражал недовольство, что прислали женщину начальником санслужбы. Но скоро все поняли, что девушка деловая. До ее прихода санчасть у нас на зимних квартирах находилась в темном углу под лестницей. Ей это не понравилось, и она отобрала комнату батальонного комиссара. — Лейтенант усмехнулся. — А у командира полка забрала из кабинета мягкий диван. «В санчасти, говорит, больным диван нужен больше, чем командиру полка, у которого подчиненные больше стоят по команде «смирно».

— Молодец! — восхищенно сказала пионервожатая.

— А бойцы ей подчиняются? — спросила я.

— О, еще как! Недавно она даже офицера, поставила по стойке «смирно» и скомандовала «Кругом марш!» за то, что он при подчиненных назвал ее Сашенькой… Авторитет у бойцов — это основное для женщины-командира. Нилова в полку сколотила такой стационар, как ни в одной санчасти нашей дивизии. Всех бойцов с медицинским образованием забрала в санчасть.

В душе я завидовала этой еще незнакомой мне девушке-командиру.

Будет ли от меня польза на фронте? Этот вопрос меня очень волновал.

Обогнув большой массив старого соснового леса, мы вышли на опушку, покрытую кустарником. Под соснами стояли замаскированные ветками маленькие и большие пушки, высокие зенитки и приземистые пулеметы «максимы». Возле них с озабоченными лицами возились бойцы. Одни чистили орудия, другие выгружали из машин ящики со снарядами.

Вокруг полевой кухни толпились бойцы, гремя котелками.

— Товарищи! Первый фронтовой борщ! — стоя на подножке и размахивая огромным черпаком, кричал повар в белом колпаке и переднике.

Старший лейтенант, показав нам, как пройти в санчасть, свернул влево.

— Наверно, здесь, — проговорила моя спутница, когда мы, перейдя кювет, увидели спрятавшуюся в зарослях санитарную машину.

Под кустами лежало несколько носилок, на одних, прикрыв лицо пилоткой, спал боец в замасленной гимнастерке. Тут же, недалеко от машины, о чем-то тихо разговаривая, на корточках сидели два санитара и складывали в большой зеленый ящик бинты и пакеты. Чуть в стороне, под кустом, расположилась девушка в гимнастерке. На петлицах у нее поблескивали знаки отличия капитана медслужбы. Она перебирала и укладывала в санитарную сумку какие-то пузырьки и коробочки.

— Наверное, она!

— Не может быть: слишком молода…

В это время один из сидевших у ящика санитаров обратился к девушке:

— Товарищ начальник, все уложено. Разрешите будить Евдокимова и грузиться?

— Нет, шофер пусть пока отдыхает, — распорядилась Нилова тоном, не допускающим возражений.

— Строгая, — шепнула я пионервожатой.

Нилова повернулась и, увидев нас, удивленно приподняла брови:

— Это еще что за войска?

— Мы… мы из штаба, — смущенно ответила пионервожатая.

— Вот записка, — подала я бумажку.

Пока Нилова читала записку, я рассматривала ее синие, с длинными ресницами глаза, каштановые прямые волосы, собранные под берет с красной звездой.

Приветливо улыбаясь, Нилова сказала:

— Очень хорошо. Нам нужны помощники. Но, девушки, у нас будет трудно. В подразделениях, возможно, и без сна придется работать. Война. Вы понимаете, что это такое?

— Понимаем, — в один голос ответили мы.

Проинструктировав и снабдив санитарными сумками, Нилова повела нас в батальоны, находившиеся поблизости.

— Пока будете здесь, а потом ты… Сычева, перейдешь на батарею, там нужен санитар.

Так 22 июня 1941 года началась моя служба в армии…

III

Внезапно, без объявления войны, напав на нашу страну, гитлеровцы в первый же день встретили упорное сопротивление. Советские пограничники вместе с регулярными войсками, в их числе и наша часть, стойко сдерживали натиск врага, рвущегося к городу.

Но и в тылу, за сто километров от фронта, с первого же дня войны пришлось вести борьбу с диверсантами из пятой колонны — украинскими буржуазными националистами… Еще до прихода немцев они старались захватить Львов в свои грязные руки. За это Гитлер пообещал им «самостийну» Украину.

Местные жители хорошо знали бандитов из пятой колонны Абвера, от которых в 1939 году их спасла Красная Армия. Сразу же были организованы отряды добровольцев, чтобы защищать от абверовцев город.

Эти предатели не щадили ни женщин, ни детей, ни санитарные машины с ранеными. Вооруженные пулеметами, автоматами и гранатами, они прятались на чердаках, колокольнях и в пустых квартирах. Открывали стрельбу по мирному населению, создавали панику в тылу.

На охрану города в первый день войны был брошен и наш батальон. Перед нами была поставлена задача: помочь добровольческим отрядам местных жителей уничтожить фашистских наймитов.

Мы въезжали в город по улице Жовкевской, на которой я жила. В нашей квартире, на втором этаже, окна и двери на балкон были распахнуты. Видимо, и тут побывали бандиты. «Вещи, конечно, уже не удастся спасти», — подумала я, но через минуту это уже не волновало…

На улице Зофии нас обстреляли. Откуда-то строчили пулеметы и автоматы. Наши бойцы открыли ответный огонь. В ушах звенело; казалось, что стреляют по мне. Не в силах сдержать гнетущего чувства страха, отбежала от машины и залегла у стены дома. «Ну конечно, сейчас убьют!» — промелькнула мысль. Некоторое время не решалась даже приподняться, посмотреть вокруг. Неожиданно что-то сильно ударило по голове, даже в глазах сверкнуло. «Все! Навоевалась…» Но, опомнившись, увидела, что на мою каску упал большой кусок штукатурки. Стало очень стыдно, — все бойцы на месте, я одна струсила. Поднялась и стала внимательно следить, откуда стреляют.

Из дома напротив, спрятавшись за занавеской, кто-то строчил по нашим людям. Я не помня себя выхватила автомат из рук раненого бойца и весь диск выпустила в окно. Грузное тело в черном пиджаке свалилось на подоконник, а потом медленно сползло в комнату. Я не отрывала глаз от окна: казалось, черный пиджак покажется снова.

Страх уходил, постепенно привыкала к грохоту боя, но по телу все еще пробегала неприятная дрожь. Закусив губы, трясущимися руками я стала перевязывать раненых. Подбежал боец.

— Сестра, командира ранило! Перевяжи скорее…

Раненый оказался товарищем моего мужа. Он с трудом открыл помутневшие глаза и прошептал пересохшими губами:

— Документы отправь домой…

Стараясь скрыть слезы и растерянность, я стала рыться в своей санитарной сумке. Неуклюже приложила большой перевязочный пакет к зияющей в боку ране и начала перевязывать почти безжизненное тело командира.

Потом мне сказали, что по дороге в госпиталь он умер.

На одной из улиц мы увидели толпу, окружившую машину с пойманными бандитами. Преступники, несколько человек, лежали в кузове, связанные по рукам и ногам. Они злобно поглядывали на окружавших их людей.

В ногах у преступников лежало несколько немецких автоматов и пулеметов.

— Из цих инструментов воны и строчилы по цей вулице. Скилько людей, гады, положили! — сказал из толпы пожилой мужчина.

— От на той колокольне воны сидели, — пояснил молодой парень.

— Отойдите, товарищи, отойдите, — обращался к людям боец с автоматом наперевес. — Разойдитесь.

Но толпа все плотнее окружала машину.

— На месте разбойников расстрелять! Ще з ими панькаются, возят на машине! — возмущенно крикнули в толпе.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, но машина тронулась. Люди посылали ей вслед проклятия.

К вечеру из числа жителей были организованы патрули, они дежурили у ворот и парадных по всему городу, следили, чтобы никто чужой не проник в дом.

С наступлением ночи стрельба утихла, и наше подразделение, выделив патруль для ночной охраны города, расположилось на ночлег среди декоративной зелени Стрыйского парка.

Впервые мне пришлось спать под открытым небом. Устроилась под деревом, но, переполненная впечатлениями первого боя, долго не могла уснуть. Лишь к утру, съежившись, положила кулак под голову и забылась.

На следующий день мы возвратились в дивизию, она стояла во второй линии обороны. Тем, кто сражался во Львове, дали отдохнуть до утра, а меня перевели на батарею противотанковых пушек, находившуюся по соседству со взводом мужа.

Вечером меня разыскал муж.

Обоим хотелось помириться. Мы сели в сторонке, открыли банку консервов и стали закусывать.

— Ну, какая от тебя польза на фронте? — снова начал убеждать меня Гриша. — Что ты сможешь здесь делать?

Я ему рассказала, что вчера уже принесла пользу — убила автоматчика на улице Зофии и перевязала нескольких раненых.

— Не для того меня учили на курсах снайперов, чтобы в такое время я пряталась в тылу. Я ведь комсомолка! Если бы война меня застала в Крыму, я бы, конечно, сюда не приехала и, может быть, не пошла бы на фронт, но сейчас я должна это сделать, бежать в тыл я не могу.

Гриша помолчал, но через некоторое время начал снова:

— Тамара, ну как ты не понимаешь! Я вот, например, обязан воевать, а ты…

— Значит, если бы ты не был офицером, ты бы не пошел? — быстро взглянула я на мужа.

— Перестань! У тебя привычка цепляться за каждое слово, — отмахнулся Гриша. — А если убьют и тебя и меня, что будет с Лорочкой?

— Лорочка не погибнет. Наша власть ее воспитает…

— А чья возьмет — еще неизвестно, — многозначительно посмотрел на меня Гриша. — Видишь, сколько у них техники, — кивнул он на небо, — за каждым солдатом гоняются.

— Вот и пойду истреблять их танки.

— Ты собираешься уничтожать? Танки?! — Муж расхохотался и махнул рукой. Потом, покосившись на мою старенькую гимнастерку и потертые брюки, сказал:

— Позоришь ты меня своим видом. Пойди к старшине, попроси новое обмундирование.

— Ничего, так повоюю, пока не дадут новое, — с обидой ответила я.

Очевидно, мы еще долго разговаривали бы в таком духе, если бы не послышалась стрельба из зениток.

Объявили тревогу. Пришлось спрыгнуть в окопчики.

Когда самолеты улетели, я побежала перевязывать раненого, а муж ушел в свой взвод.

На рассвете начали обстреливать нашу огневую позицию. Я при свисте каждой пролетевшей над головой мины припадала к земле. Бойцы посмеивались:

— Чего боишься? Сзади, за кустами, стоят наши минометы. Они и стреляют…

Но стрельба с обеих сторон усиливалась, над окраиной леса, где стояли наши пушки, все чаще взлетали фонтаны земли.

— Внимание! Противник пошел в атаку! — крикнул командир батареи.

Недалеко от нас, в лощине, из-за кустов выбежали вражеские автоматчики.

— Огонь! — раздалась команда, и грохот еще более усилился.

При каждом выстреле нашей пушки у меня звенело в голове, и вскоре совсем заложило уши.

— Брось сумку, подавай снаряды! — крикнул наводчик Юшков, наклоняясь ко мне. — Оглохла, что ли? — и посоветовал: — Открой рот.

Я поспешила к ящику, дрожащими руками стала вынимать снаряд. Мне очень хотелось оглянуться назад. Казалось, враги вот-вот появятся на огневой. Подала заряжающему снаряд, выглянула из-за щита пушки и увидела, что гитлеровцы залегли. Разрывы снарядов и минометный огонь преградили им путь.

Но вскоре из-за дальних кустов, окаймлявших зеленую лощину, сначала медленно, как бы прощупывая почву, потом все быстрей и быстрей, стали выползать вражеские танки. И вот уже, разбрасывая из-под гусениц комья сырой земли, они стремительно несутся в нашу сторону, стреляя из пушек и пулеметов.

Вражеская пехота поднялась и под прикрытием танков тоже пошла в атаку.

Подавая заряжающему следующий снаряд, я снова выглянула из-за щита. Танки с двух сторон обходили нашу батарею, стоявшую на высотке, а по отлогим склонам высоты ползла, как саранча, пехота в зеленых шинелях.

«Ну, конец нам», — подумала я, чувствуя противную дрожь в коленях, вот что значит — ноги подкашиваются от страха.

Прошипевший, казалось, над самым ухом снаряд обдал меня горячим воздухом. Я упала на землю, а когда поднялась, увидела, что у пушки отбиты панорама и кусок щита.

— В укрытие! — прозвучала команда.

Мы бросились к щелям.

— Приготовить бутылки и гранаты!

Через минуту меня снова оглушили выстрелы нашей пушки. «Кто же это стреляет?» — я высунула голову из щели.

У пушки за наводчика стоял наш лейтенант и, прицеливаясь через канал орудийного ствола, стрелял по атакующим танкам.

Снаряд. Опять снаряд. И вдруг лейтенант схватился за грудь и плашмя упал на кучу гильз между станинами пушки. Забыв о страхе, я выскочила из окопа.

— Давай снаряды! — крикнул мне боец, вставший к пушке вместо убитого лейтенанта. Я кинулась к ящикам.

Несколько танков уже горело, а другие не решались продолжать атаку и стали разворачиваться. Увидев, что танки уходят, фашистские автоматчики тоже повернули назад. Атака противника сорвалась.

Надолго я запомнила свою первую встречу с вражескими танками.

IV

На Львовском направлении противник ввел в бой крупные механизированные силы, но в течение нескольких дней все его попытки прорваться пресекались с большими для него потерями. 27 и 28 июня в районе Львова продолжались упорные бои.

29 июня мы отступили к окраинам города. Вечером я и другой санинструктор ползали между окопами, перевязывали раненых и относили их в лощину, где стояла санитарная машина. Было совсем темно, когда к машине поднесли еще нескольких раненых.

— Немедленно везите в госпиталь, — приказали мне.

По дороге нельзя было проехать. Ее загромоздили машины, танки, пушки.

— Не прорваться нам здесь, — проговорил шофер Евдокимов. — Нужно подождать, пока рассосется пробка.

— Как же раненые? Им необходима срочная помощь…

— Что же я могу сделать? — рассердился Евдокимов. — Вы же видите, что здесь творится! — И он выключил мотор.

Пришлось ждать.

— Вы слышали о своем муже? — помолчав, спросил Евдокимов.

— Нет, — испугалась я. — А что с ним?

— Этого я не знаю, а дело он сделал большое. При мне командир полка говорил замполиту: «Жернев — герой, надо его представить к награде. Если бы не он, гитлеровцы могли бы отрезать весь полк».

— Что же сделал муж? Он жив? — волнуясь, спросила я.

— Не знаю. Подполковник только сказал: «Здорово взлетел мост», а потом добавил, что, посылая подрывников, не рассчитывал на успех. Мост был уже у фашистов, они переправлялись, а Жернев не только мост, но и плотину подорвал. Подполковник видел в бинокль, как на переправе тонули гитлеровцы…

«Молодец Гриша!» — с гордостью подумала я и в то же время встревожилась: где же он, что с ним? А вдруг ранен?

Наконец колонна двинулась. На улицах Львова валялись телеграфные столбы, вывороченные рельсы, груды камней, повсюду висели оборванные провода.

С большим трудом мы добрались до госпиталя. Вернее, это была одна из клиник мединститута, наскоро переоборудованная под госпиталь. Все его работники — от начальника до санитаров — были гражданскими людьми из местного населения. Электростанция уже не давала света, и в помещениях горели коптилки и свечи. Госпиталь был переполнен ранеными. Они лежали в палатах, операционных, в коридорах. Вместе с шофером мы перенесли в приемную и наших раненых.

— Скорее забирайте людей и освобождайте носилки. Надо ехать обратно, — сказала я сестре.

Она попросила:

— Помогите мне записать фамилии…

Я доставала из гимнастерок документы и диктовала фамилии. И вдруг не поверила своим глазам — у меня в руках удостоверение личности Жернева, на фотокарточке — знакомое, дорогое лицо.

— Гриша! — закричала я.

Сестра, вскочила и подбежала ко мне.

— Садитесь, паненка, садитесь… что с вами?

— Это мой муж! — простонала я.

Лицо Гриши закрывали окровавленные бинты, узнать его было невозможно. Он лежал без сознания. К нам подошел врач, я бросилась к нему.

— Доктор! Он будет жить?

Врач велел санитарам отнести Жернева в операционную. Я осталась в коридоре. Хотя бы дождаться окончания операции! Но надо было возвращаться на передовую…

— Сестра, пойдемте, пора ехать, — робко сказал Евдокимов.

В городе диверсанты обстреливали улицы. Гитлеровцы бомбили шоссе, но в полку мне снова приказали везти раненых во Львов. На этот раз путь был еще труднее: шли отступающие обозы, создавались пробки. Только к утру мы добрались до госпиталя.

— Жив Жернев? Где он? — кинулась я к сестре.

Мне показали палату, в которой лежал муж. Лица и головы раненых были забинтованы. Я остановилась посреди палаты, не зная, который из них Жернев. Нерешительно спросила у ближайшего:

— Гриша, это ты?

Из дальнего угла послышался голос:

— Я здесь, Тамара…

Гриша лежал передо мной неподвижный, беспомощный. Не видно лица, волос — все перевязано, через бинты проступила кровь. Разыскала под одеялом его руку и прижалась к ней лицом.

— Как ты себя чувствуешь?

— Плохо, Тамара. Наверно, останусь без глаз…

Я тихонько плакала и говорила что-то несвязное, стараясь овладеть собой и ободрить его.

Мы не побыли вместе и пяти минут, меня торопили ехать.

За городом встретили свою батарею. Нам велели возвращаться в город и сворачивать на Киевское шоссе.

Говорили, что батарея займет оборону в Винниках, но мы продолжали отходить дальше, на Злочев. По дороге один из санитаров укоряюще спросил у меня:

— Что ж ты, Сычева, бросила мужа? Фашисты занимают Львов.

Я так и застыла. Что? Город занимают гитлеровцы? Гриша — слепой, израненный — остается у врага?!

Санитар рассказал, что час назад он вывез из львовского госпиталя раненого начальника штаба. Там остались еще раненые, в том числе и Жернев. Их не успели эвакуировать.

Я побежала к командиру полка за разрешением вернуться в город.

— Не разрешаю. Раненых не вывезешь и сама пропадешь, — возразил командир полка. — Оккупанты уже во Львове.

— Если не вывезу — приеду, но я должна попытаться спасти наших людей.

Стоявшая поблизости начальник санслужбы Нилова одобрительно посмотрела на меня. Ей, видимо, пришлось по душе мое решение.

— Поезжай, — подумав, согласился подполковник. — Только вооружись хорошо. Желаю успеха!

Затем вызвал шофера Едокимова, сказал ему:

— В распоряжение Сычевой. Безоговорочно выполнять ее приказания.

Нилова подошла ко мне, вынула из кобуры свой пистолет и со словами: «Этот лучше бьет» — отдала мне, а мой забрала себе.

— Действуй обдуманно, смело и решительно! — говорила мне на прощание Саша.

Мы помчались. Шоссе загромождали разбитые повозки, машины. Впереди и сзади разрывались бомбы. Всю дорогу не прекращались налеты.

Нас остановили на погранзаставе. Я сошла с машины.

— Куда едете? В город нельзя.

— Еду за ранеными из нашего полка.

— Поворачивайте обратно, — приказал пограничник-лейтенант. — Во Львове немцы.

«Нужно его обмануть, иначе не пустит», — решила я и, притворившись очень испуганной, сказала:

— Неужели?! Значит, не поедем. Только здесь развернуться нельзя. Мы проедем вон до того перекрестка и там повернем.

Пограничник поверил. Сев в кабину, я сказала шоферу:

— Полный вперед!

Евдокимов встревоженно спросил:

— Что сказали на заставе? — Из-за шума мотора ему не был слышен наш разговор.

— Сказали, что еще можно проехать, но нужно побыстрей.

Евдокимов дал полный вперед. Мне показалось, что я слышу выстрелы. Действительно, с погранзаставы стреляли по нашей машине, вероятно решив, что мы сдаемся врагу.

Навстречу нам двигался поток беженцев. Я остановила машину и спросила, можно ли проехать в город. На меня смотрели с ужасом:

— Что вы! В городе немцы!..

— Везде?

— Клепаровский вокзал и улица Первого мая заняты, а при въезде, возле Киевского, шныряет разведка, — объяснил какой-то паренек.

— Они расстреливают уходящих из города, — закричала женщина, державшая на руках двоих ребят.

Я решила, что мы успеем домчаться до госпиталя. Он стоит недалеко от Киевского шоссе.

— Поедем, — повернулась я к шоферу.

Но Евдокимов заупрямился:

— Куда? Врагу в лапы?

— Если ты свернешь в сторону и не будешь выполнять моих приказаний, то… Действуй, как приказал командир полка!

— Вот баба! — покачал он головой и нажал на педали.

Мы стремительно влетели в город. Улицы были безлюдны, повсюду валялись изуродованные тела убитых. Горели заводы, склады, жилые дома.

«Въехали, а сумеем ли выехать? — мелькнула тревожная мысль. — Добраться бы только до госпиталя. А если не удастся, то…»

Надвинула каску плотнее на уши. Вынув из пистолета обойму, проверила тяжелые поблескивающие патроны.

«Буду драться до последнего… Не забыть бы оставить для себя патрон. Да и Гришу живого фашистам не отдам».

Город окутала напряженная тревожная тишина. Казалось, что за каждым домом, за каждым углом притаился враг…

Наконец перед нами госпиталь. Ворота открыты. На высоком крыльце, глядя в нашу сторону, стоят несколько человек в белых халатах. «Ждут, когда мы приедем за ранеными», — подумала я. Но когда я, возбужденная, взбежала на крыльцо, почему-то на лицах ожидавших появилось удивление. Один из стоящих громко и торжествующе рассмеялся.

— В чем дело? — спросила я. — По-моему, сейчас не до смеха. Я приехала за оставшимися ранеными. Помогите их быстрее погрузить!

Я кивнула на стоявшие у дверей носилки.

— Вы что, не слышите? Помогите же вынести раненых!

Люди в белых халатах, отворачиваясь от меня, продолжали молчать. А тот, который рассмеялся при моем появлении, выступил вперед и ехидно проговорил:

— Нет, паненка, вы вже тут не господари! Раненых мы вам не дадим. — Он выпрямился, поднял руку и крикнул: — Хай живе Гитлер и самостийна Вкраина!..

«Националисты… Предатели», — поняла я.

Кровь хлынула мне в голову, я вскинула пистолет и нажала курок. Судорожно дернувшись, предатель рухнул на ступени.

Я отшатнулась, растерянно глядя на убитого мной человека.

От неожиданности оцепенели и остальные.

Встревоженный выстрелами Евдокимов выскочил из кабины с автоматом наперевес:

— Стой! Руки вверх!..

Стоявшие на крыльце подняли руки. Из помещения выбегали врачи и сестры.

— Правильно сделали! Он националист и ждал фашистов, — кивнул в сторону убитого знакомый мне врач, тот самый, который вчера распорядился забрать Гришу в операционную. — Надо немедленно грузить раненых, — он указал подошедшим врачам на сваленные у дверей носилки и кинулся в здание.

— Иди за ними, — сказала я Евдокимову. — Найди Жернева!

Как только шофер скрылся в дверях, оставшиеся на крыльце зашумели, стали о чем-то переговариваться. Я заметила настороженный, злобный взгляд одного из них.

Оглянулась. Я одна, а их пятеро. Шум усиливался. Казалось, сейчас бросятся на меня. А стрелять больше нельзя, можно привлечь внимание с улицы, там шныряет вражеская разведка.

«Надо припугнуть их». Я подняла пистолет и взмахнула гранатой:

— Руки вверх!

Подняли руки, замолчали.

— Если кто шелохнется — брошу гранату! — пригрозила я.

И вдруг, холодея от ужаса, вспомнила, что граната не заряжена, запал лежит в карманчике гимнастерки… Если они заметят, поймут. А заряжать быстро я не умею…

Те, на крыльце, стояли притихшие, лица у них были растерянные, и это снова придало мне уверенности.

— Паненка, — взмолилась перепуганная женщина в белой косынке, — у меня дома диты, не убивайте, паненка!

— Что же вы стоите здесь? — сказала я. — Почему не помогаете выносить раненых?

В это время вынесли на носилках Жернева.

— Тамара? — слабым голосом спросил он.

— Да, Гриша, это я!

На крыльцо выползали и выходили, поддерживая друг друга, раненые. Некоторые из них, заметив убитого, ругались:

— Гады! Хотели отдать нас фашистам.

— Всех забрать! — приказала я шоферу. — Чтобы ни один раненый не остался.

— Не поместятся, — пробурчал Евдокимов, но снова пошел с врачом в здание.

Машина была загружена, некоторые врачи стали просить не оставлять их.

— Кто с нами — садитесь! — сказала я, прыгая на ходу на подножку машины.

— Мы еще вернемся! — крикнула я оставшимся на крыльце, погрозив гранатой.

Машина выехала из ворот. Навстречу шли двое мужчин в гражданских костюмах с автоматами наперевес. Это были немецкие разведчики. Нашу машину они, видимо, приняли сначала за свою санитарную, но когда мы проскочили мимо, сзади раздалась автоматная очередь. Мы свернули за угол.

По красному, напряженному лицу Евдокимова лился пот, большие руки судорожно сжимали руль. Машина подпрыгивала на развороченной мостовой, раненые кричали и ругались, кто-то из них стучал кулаком по кабине, требуя не гнать так, потому что быстрая езда причиняла людям боль.

Киевское шоссе было уже недалеко. Вдруг засвистели пули, в ветровом стекле появились две круглые дырочки. Я не могла понять, откуда стреляли. Приготовила гранату.

Позади что-то трещало, раненые кричали еще громче. Я выглянула — никого нет. В следующую секунду вскрикнул и застонал Евдокимов. Гимнастерка на его плече заалела.

— Ранило, — скривившись, сказал он.

— Крепись?.. Можешь? — спросила я и с надеждой посмотрела на шофера.

Ветровое стекло снова пробила пуля. «Откуда же стреляют?» И тут увидела: слева нас догоняет мотоциклист. Сорвала с гранаты предохранитель и, открыв дверцу кабины, швырнула гранату. Когда дым рассеялся, мотоциклиста за нами не было.

Мы выскочили на Киевское шоссе.

На пятом километре от города остановились и увидели, что двое раненых убито, а львовский врач ранен.

Но надо было двигаться дальше. Доехали до погранзаставы. Пограничники меня узнали и хотели задержать. Раненые возмутились:

— Этим людям надо спасибо сказать. Они вывезли нас из города!..

Подошел лейтенант-пограничник и, разобравшись, в чем дело, пропустил машину.

Под городом Злочевом мы догнали свою санитарную часть.

К машине подбежала Нилова:

— Привезла?! Я так волновалась. Ну молодец!

— Не совсем, двоих не довезла, — ответила я, открывая дверцу санитарной машины.

Заглянув в машину, Нилова приказала:

— Скорее вези в Тернополь. Оттуда сегодня отправляют санитарный поезд.

Я вскочила в кабину, крикнув шоферу:

— Поехали!

И опять нас бомбили почти всю дорогу. В Тернополь мы добрались только к вечеру. Сдав раненых, я проводила мужа до вагона. Гриша стал уговаривать меня ехать с ним.

— Буду беспокоиться о тебе, Тамара. Я, наверное, останусь калекой, мне тяжело будет одному. Поедем, ты будешь работать в госпитале, в который меня положат.

С забинтованным лицом, лишенный зрения, неподвижный, лежал он передо мной. В моей душе происходила борьба. Как отпустить его одного в таком состоянии? Выдержит ли?

— Что же ты молчишь, Тамара? Ты здесь?.. — он шарил по одеялу, ища мою руку.

— Я здесь, Гриша…

— Поедем вместе, Тамара! Не бросай меня!

Слезы душили меня, но я возразила:

— Я здоровая и поеду в тыл? Нет, не могу.

Хотела еще многое сказать, но не находила слов. Твердо произнесла:

— Останусь на передовой. Прости меня. Пиши, пиши мне обязательно…

— А куда же писать?

Полевой почты еще не было, и я задумалась.

— Пиши в Тернополь, на главную почту.

Загудел паровоз. Я поцеловала мужа в забинтованную голову. На минуту показалось, что я готова изменить решение и поехать с Гришей, но чувство долга перед Родиной и товарищами остановило меня.

Поезд тронулся. Я спрыгнула на ходу. Перед глазами на вагонах быстро мелькали белые, круги с красными крестами. Слезы текли по моим щекам. Побрела, не видя ничего, не зная, куда и зачем иду.

Опомнилась на окраине. Оглянулась. Со стороны города доносились взрывы. Клубы дыма, озаренные отблесками пожарища, поднимались в темноту. В небе вспыхивали разрывы зенитных снарядов, быстро рыскал слабый прожекторный луч.

«Не бомбят ли санитарный эшелон?» — тревожно думала я.

Куда идти, где теперь наши? Улицы были заполнены бегущими из города жителями. Стонали раненые. Матери с искаженными от горя лицами разыскивали потерявшихся во время бомбежки детей. «Мама! Где моя мама?» — громко кричала бежавшая мимо меня девочка, крепко прижимая маленького, уцепившегося за нее котенка. Пролетавшие над городом «мессеры» разбрасывали парашютные ракеты, от которых становилось светло как днем.

С трудом перебралась через небольшой деревянный мост, забитый трупами. Пахло кровью и горелой резиной от тлеющих машин. Дышать было трудно. На шоссе — масса военных машин, танков и пушек. Они направлялись к большому каменному мосту.

На побитой осколками стене белого дома заметила большую стрелу с фамилией нашего командира. Стрела показывала за угол, к дачным домикам.

Я пыталась обдумать события последних дней. И раненый беспомощный Гриша, и бомбежка, и слезы женщин и детей — все слилось у меня в одно. Было невыносимо тяжело.

— Стой! Кто идет? — остановил меня окрик часового.

— «Затвор», — вдруг услышала я рядом голос Ниловой. — Иди за мной, — сказала она мне, и мы направились к темнеющему за белым домиком саду.

В подразделении все спали. Изредка нас окликали как из-под земли выраставшие часовые.

— Здесь санчасть, — остановилась Нилова на окраине садика.

Развесистое кудрявое деревцо хорошо маскировало нашу санитарную машину. В кабине кто-то громко храпел.

— Ну что, отправила? — участливо заглянула мне в глаза Нилова.

Теплотой, лаской повеяло от ее слов. Слезы, давно подступавшие к горлу, так и брызнули у меня из глаз. Я вскочила в «санитарку» и бросилась на носилки, где недавно еще лежал Гриша. Рыдания с неудержимой силой прорвались наружу, и, чтобы заглушить их, я изо всех сил прижимала к лицу пилотку.

— Не слезы должны у нас накипать, а ненависть к врагу, — тихо сказала Саша.

Она легла на соседние носилки, прикрыв рукой глаза.

— Я почему-то была уверена, что ты не уедешь с мужем. А некоторые сомневались… Тамара, тебе нелегко сейчас, я знаю. Но Гриша твой уже в тылу, а здесь много раненых в большой опасности, их надо эвакуировать тоже. Пошли к ним! — И она легко спрыгнула с машины.

Утирая распухшие от слез глаза, я пошла за ней.

— Ну как? — спросила Саша у фельдшера, дежурившего возле раненых.

— Ничего. Только сержант, которому вы ампутировали ногу, очень стонет.

После осмотра Нилова сказала фельдшеру:

— Сердце у него хорошее, дайте ему укол морфия, а ты, Тамара, пока иди отдыхай, скоро будут грузить эшелон, отвезешь на станцию этих раненых.

V

В районе Тернополя полк несколько дней сдерживал натиск превосходящих сил противника. Наступали крупные мотомеханизированные части, которые стремились прорваться на юго-восток. Наша батарея, выбиваясь из сил, боролась с танками. Пехотинцы связками гранат и бутылками с горючим отражали атаки бронированных машин. Я перевязывала раненых, вытаскивала их из-под огня. К сожалению, я все еще недостаточно умело делала перевязки. Зато уже привыкла к разрывам мин и снарядов, не терялась так, как в первые дни.

Встретив сильное сопротивление под Тернополем, противник вынужден был перенести силу своего удара на Новоград-Волынское направление.

По приказу высшего командования в предутренней мгле июльской ночи наша дивизия перешла старую советскую границу.

С рассветом мы въехали в небольшой городок Подволочийск. Ровные узкие улицы городка были тихи и пустынны. Кое-где виднелись следы недавней бомбежки, темные стекла небольших домиков были накрест заклеены белыми бумажными ленточками.

Нам было приказано двигаться дальше, и снова мы тронулись в путь по пыльной проселочной дороге, окаймленной с обеих сторон стеной спеющих хлебов.

Поступил приказ занять оборону западнее города Старо-Константинова. Еще солнце не скрылось за горизонтом, когда на опушке небольшого соснового леса наши артиллеристы стали устанавливать свои пушки.

Окапываясь, артиллеристы были необычно молчаливы и угрюмы, даже шутник наводчик Василий Юшков был сегодня невесел. Тяжелое настроение было и у меня. Обязанности санинструктора меня не удовлетворяли. Я мечтала об одном: встать к пушке и своими руками убивать фашистов!

— Покурим, — сказал Юшков, глубоко, словно с досадой, всадив в землю свою лопату, и достал из кармана пунцовый кисет с махоркой.

Остальные тоже стали закуривать, усаживаясь на бруствер.

— Вот и дотяпали до старой границы, — вздохнув, мрачно сказал Юшков.

— А где старая граница? — поинтересовался кто-то из молодых бойцов.

— А вот на рассвете проехали Подволочийск. Там и была граница раньше. По несправедливости… Интервенты в тысяча девятьсот восемнадцатом году воспользовались тем, что Красная Армия была еще молодая, и отрезали у России Западную Украину. До тысяча девятьсот тридцать девятого года и проходила здесь граница…

— Значит, будем здесь драться, и ни с места, — решительно сказал командир орудия Наташвили, отбросил в сторону окурок и, поплевав на ладони, снова взялся за лопату. — Давай, братцы, поглубже зарываться.

Поднялись и другие, но в это время на западе полыхнула огненная вспышка, и раздался тяжелый, потрясший землю грохот. За первым залпом последовал второй, третий, четвертый, и через несколько минут, как бы перекликаясь между собой, мелькая вспышками, безостановочно и часто забухали орудия. Все сильнее и сильнее становился их грохот. Все бросили работу и стояли, глядя на запад. Подошедший лейтенант сказал:

— Наутро мы можем стать первой линией обороны, заканчивайте работу и — отдыхать.

— Что ж это такое, товарищ лейтенант? — спросил Юшков. — Этак и до хаты допустим врага!

— Придет время, погоним и обратно, — сухо ответил лейтенант.

Видимо, и у него было тяжело на душе.

Все принялись напряженно работать. Приближался рассвет, небо потемнело еще больше. Вспышки стали ярче и, казалось, приближались.

«Нужно и себе отрыть окоп», — подумала я, но не было свободной лопаты. Решила пойти попросить у пехотинцев. Может быть, дадут на время.

Вышла на поляну. Неподалеку по дороге, уходившей в лес, громыхали тяжелые танки и пробегали бронемашины. Артиллеристы других батарей с ящиками боеприпасов на спине, сворачивая с дороги, скрывались в гуще леса. Впереди меня два пехотинца, обвешанные пулеметными лентами, громко разговаривая о чем-то, протащили станковый пулемет.

Проселочная дорога привела меня к длинной траншее. В ней торопливо работали пехотинцы, отрывая ходы сообщения и пулеметные гнезда. Здесь готовился крепкий замочек. Видимо, целую ночь люди не выпускали из рук лопат и кирок… А это что за собрание? — подумала я, увидев группу людей у бруствера длинной траншеи. В центре, на фоне сереющего неба, выделялся прямой строгай профиль нашего батальонного комиссара.

— …Наполеон и до Москвы дошел, но все равно победа осталась за Россией. Никогда не будет побежден русский человек! Мы пока еще учимся воевать, а враг силен и опытен… — Суровость и в то же время глубокая убежденность звучали в голосе комиссара.

Окружавшие его бойцы молчали. Комиссар продолжал:

— Отступая, мы истребляем противника. Чем лучше мы будем воевать, тем скорее закончится война. — Он повернулся к политруку батальона: — Как развиднеется, почитайте бойцам газету «Правда».

Попросив на полчаса лопату у одного из бойцов, я вернулась на батарею.

Слова комиссара жгли и в то же время успокаивали сердце. Нет, как бы ни было трудно, но победить нас нельзя, — думала я.

Уже совсем светало, когда, закончив маскировать зеленью пушки, бойцы стали отрывать для себя небольшие окопчики.

— Помоги сестре отрыть окоп, — обратился Юшков к молодому бойцу. — Смотри, как она устала. Все-таки женщина…

Боец подошел к моему окопу и вогнал лопату в землю. Я не стала возражать, уселась на пенек и принялась наводить порядок в своей санитарной сумке.

— Взвод, смирно! — крикнул на ходу мелькнувший мимо меня Юшков и, подбежав, доложил батальонному комиссару: — Товарищ батальонный комиссар, взвод занимается отработкой огневых позиций!

— Вольно! — сказал комиссар. Юшков как эхо повторил его слова.

Оставив лопаты, бойцы окружили комиссара. Он приходил в подразделение часто, и артиллеристы всегда бывали рады его приходу.

— Как дела, ребята? — спросил комиссар.

— Плохие, — поспешил ответить Юшков.

— Это почему? — удивился комиссар.

— Мы сейчас все фронтом меряем. Когда там хорошо, тогда и наши дела поправляются, а когда там плохо, тогда и нам не весело.

— Это, конечно, верно, — сказал комиссар, усаживаясь на ящик со снарядами. — Мы должны понимать опасность, нависшую над нашей страной. Но нытиков, трусов и паникеров мы терпеть в нашей среде не будем! Товарищ Ленин всегда учил нас, что советский человек не должен знать страха в борьбе с врагами Родины… Наша борьба справедливая, освободительная…

Последние слова батальонного комиссара заглушил приближающийся гул самолетов.

Уже давно рассвело. Небо на востоке было розовым. Восходившее солнце золотило желтеющие поля пшеницы.

Тяжелый гул нескольких десятков самолетов, направлявшихся в нашу сторону, все нарастал. Первое звено, уже летевшее над нами, стало разворачиваться. Самолеты по очереди устремлялись вниз, сбрасывая сразу по нескольку бомб, и снова взмывали вверх.

— В укрытие! — крикнул комиссар и сам прыгнул в окоп.

Бомбы рвались недалеко от нас. Где-то за лесом застрочили зенитные пулеметы, потом забили пушки.

Фашистские самолеты продолжали звеньями заходить со стороны солнца и пикировать на нашу оборону. Окопы содрогались, осыпалась земля, свистели осколки, всюду взметались куски деревьев, комья земли…

Потом бомбы стали рваться дальше, на территории пехоты и далеко впереди, за оврагом, где золотилась пшеница.

Небо потемнело, словно после ясного, свежего июльского утра сразу настала темная ночь. Земля стонала и содрогалась.

— Потерь нет? — выглянув из окопа, спросил комиссар.

— Нет! — бодро ответил Юшков. — Отбой! — крикнул он, первым выскочив из окопа.

Комиссар, усевшись на бруствер окопа, открыл полевую сумку, достал из нее газеты и две тоненькие книжечки с надписью на обложке: «Устав ВКП(б)».

— Юшков, ко мне! — позвал он.

— Я вас слушаю, товарищ батальонный комиссар!

— Вот эти газеты отдашь вашему командиру взвода, когда он вернется с КП. А книжечка эта для тебя. Ты еще под Тернополем говорил со мной об этом.

— Спасибо, что не забыли, товарищ комиссар, — обрадованно сказал Юшков, беря книжечку.

— Сычева! — крикнул опять комиссар.

Подбежала и я.

— С какого года в комсомоле?

Мне вспомнилось детство, школа, пионерский отряд, залитая светом школьная сцена. Посредине большое красное знамя, на котором вышит золотыми нитками большой значок «КИМ». От этих воспоминаний стало легко и радостно. Улыбнулась и ответила:

— С пионерского возраста, товарищ батальонный комиссар.

— Так вот, ты просила написать тебе рекомендацию. Я не забыл. Почитай и запомни крепко, о чем здесь пишется, а потом посмотрим.

Я взяла книжечку и хотела отойти, но комиссар спросил:

— От Жернева писем нет?

— Нет, ничего не получала, — тихо ответила я. — Он ведь нашей полевой почты не знает…

Увидев, как помрачнело мое лицо, комиссар сказал:

— Ничего, напишет… Еще и повоюете вместе. — Потом продолжал: — Евдокимов прислал письмо, пишет, что уже скоро вернется, рана заживает. Передает привет Сычевой.

— Спасибо, — ответила я.

Подошел связной:

— Товарищ батальонный комиссар, вас ждет командир полка!

— Готовьтесь, — сказал комиссар, указав на книжки, и быстро ушел.

Почти беспрерывно налетали фашистские самолеты, то и дело приходилось прятаться в окоп.

Когда самолеты улетали, бойцы выходили на опушку леса и смотрели на пролегавшую в стороне шоссейную дорогу. Днем по ней двигались сначала тыловые части, повозки и машины с продуктами, а к вечеру, когда стало темнеть, Киевское шоссе забурлило. Народ уходил от оккупантов, бросая родные дома. Волы, коровы, лошади, впряженные в перегруженные повозки, с трудом тащили узлы, мешки с продуктами, сверху на вещах сидели старики и дети.

Вместе с гражданским населением отступали раненые, способные ходить, — запыленные, с измученными лицами, с кровью, выступившей на белых повязках. Пробегали одна за другой машины с тяжелоранеными.

Под утро земля задрожала под колесами тяжелых дальнобойных пушек, их тянули миролюбивые хлеборобы-трактора. Пушки свернули за наш лесок. За ними отступали танки, шла утомленная пехота.

Утром наша часть, еще на подходе обстрелянная минометным огнем противника, вступила в бой с мотопехотой, которая пыталась прорваться по шоссе прямо на Киев.

Встретив упорное сопротивление, мотоциклисты повернули назад. Через несколько часов нам пришлось отбивать атаку фашистских танков.

Не выдержав нашего огня, танки тоже повернули обратно, оставив на бугре семь подбитых машин.

Из-за леса методически вела огонь наша артиллерия, и снаряды с воем пролетали над головами.

Следующая ночь прошла в пулеметной перестрелке и беспрерывной бомбежке. К утру стало тише, и я, подложив под голову пилотку, уснула.

— Кухня приехала! — прокричал над окопом командир орудия. — Идите за завтраком!

По пути к кухне то и дело приходилось ложиться, потому что противник обстреливал наши позиции из минометов.

Собравшиеся около кухни бойцы торопили старшину:

— Давай быстрее, солнце всходит! Фашисты, наверное, уже позавтракали, начинают обстрел.

Не успела я принести котелок, наполненный жирной рисовой кашей с мясом, и спуститься на дно окопа, чтобы позавтракать, как послышалась автоматная трескотня. Мины стали рваться чаще.

Юшков, оставив котелок, высунулся из окопа и крикнул наблюдателю:

— Что за шум?

— Гитлеровцы пошли в атаку, — ответил тот.

Было видно, как маленькие фигурки, пригнувшись к земле, бежали в нашу сторону.

— У них и танки есть, вон из балки выходят! — крикнул наблюдатель. — Что это они позади пехоты? — удивился он.

Мы бросили котелки и побежали к орудию.

— Пока раненых нет, будешь заряжающей, ты же хотела к орудию, — сказал командир взвода.

Я встала у замка, вспоминая, как бойцы учили меня заряжать.

Танки приближались. Они ползли медленно, опасаясь наскочить на мины, и вели огонь из пушек и пулеметов, прикрывая наступление своей пехоты. Вот они подошли к нашим ориентирам.

— По головному танку — огонь! — скомандовал командир орудия.

Юшков сбросил маскировку, я втолкнула снаряд в казенник. Последовал выстрел.

Снаряд разорвался у головного танка, черный дым от разрыва застлал машину, но через мгновение танк прорезал облако пыли и дыма, продолжая идти. Втолкнув второй снаряд, посмотрела на Юшкова. Он, прикусив губу и прищурив левый глаз, вглядывался в панораму, лицо его побледнело, правая рука нервно вращала рукоятку поворотного механизма. Снова прогремел выстрел, танк вздрогнул и остановился. Я зарядила в третий раз.

Еще один танк развернулся в нашу сторону. Из его пушки вырвалось пламя. Земля под нами задрожала, воздушной волной меня ударило о станину. По щиту застучали осколки.

Когда поднялась, вижу — Юшков держится правой рукой за голову, кровь проступает сквозь его пальцы и заливает глаза, но, пригнувшись к панораме, он опять прицеливается.

— Идите в санчасть! Здесь недалеко. — И, оттолкнув его от пушки, я встала за наводку.

Руки дрожали, тело сотрясала неприятная дрожь. Заглянув в стеклышко панорамы, увидела такое же перекрестие, как в прицельном приспособлении снайперской винтовки, которую я весной изучала на курсах. Прицелилась в ближайший танк. Поворотный механизм не слушался меня. Еще напряжение — и перекрестие панорамы поймало танк! Вот он уже совсем близко, двигается на соседнюю батарею, не замечая нас. Отчетливо виден был его грязный бок с крестом. «Не выпустить бы его только из перекрестия», — волновалась я. Выстрелила. Танк мгновенно окутался дымом, остановился. Не веря своим глазам, не слыша собственного голоса, я крикнула:

— Заряжайте скорее!

Мне казалось, что нужен еще выстрел, иначе железное чудовище оправится и пойдет на нас, и, когда снаряд втолкнули, я дала второй выстрел на том же прицеле.

Подбитый танк воспламенился. Из щелей повалил густой белый дым. Башенный люк поднялся, и из танка стали выскакивать немцы.

Позади зарокотали моторы. На поляну выходили наши танки. Они с места открыли огонь по фашистской пехоте и прижали ее к земле. Из-за леса гремели орудийные раскаты, и снаряды рвались в балке, откуда гитлеровцы бросили на нас пехоту и танки. Вскоре над балкой взвился клуб пламени и послышались оглушительные взрывы. По-видимому, наши артиллеристы подожгли бензохранилище и склад боеприпасов врага.

Противник засуетился. Танки его остановились, пехота залегла. В это время на огневой появился бледный, с перевязанной головой Юшков.

— Зачем пришел? — крикнул ему командир орудия Наташвили. — Почему в санбат не отправился?

— С царапиной — и уже в санбат?!

— Заместитель у тебя есть, — указал на меня Наташвили, и бойцы, улыбаясь, наперебой стали рассказывать, как я подбила танк.

Над нами взвились три красные ракеты.

— Полк переходит в контратаку, по местам! — крикнул командир взвода, и я снова подскочила к панораме.

— Нет, — решительно отвел меня рукой Юшков. — Пока я еще наводчик, занимайся своим делом.

Поправив на голове повязку, он прижался глазом к панораме.

Наши танки атаковали врага. Завязался жестокий танковый бой. Ревели моторы, пыль и дым клубились над полем. Вой и свист пролетающих над головой снарядов, скрежет гусениц, грохот разрывов и пулеметная дробь — все слилось. Совсем недалеко от нас мчался немецкий танк, а за ним — наш. Из открытой башни нашего танка валит дым, а он все продолжает преследовать врага. Когда фашист, видимо желая удрать, свернул к лесу, советский танк направился ему наперерез, догнал и с разгона врезался во вражескую машину. Оба танка остановились, окутанные дымом и пламенем.

— Вот как надо уничтожать врага! — воскликнул Наташвили.

В разгар танкового сражения взвилась и повисла в воздухе желтая ракета. Впереди нас начали подниматься из траншей бойцы. С криком «ура» они бросились вперед.

— Противотанкисты, за нами! — кричали они на ходу.

Мы снялись с огневых и двинулись вслед за пехотой.

Контратака увенчалась успехом. Наступление врага было сорвано. Наша часть продвинулась на несколько километров вперед, захватив трофеи и пленных. Но как только стемнело, последовал приказ: приостановить преследование врага, отойти на старую границу и снова занять оборону.

Наташвили встал на станину пушки и, погрозив кулаком в сторону запада, прокричал что-то по-грузински.

Юшков задумчиво произнес:

— Эх, если бы дали приказ наступать, погнали бы мы фашистов сразу на сотню километров…

— На все будет свое время, — сказал командир взвода. — До самого Берлина дойдем, когда встанет перед нами такая задача.

Юшков махнул рукой, его не удовлетворил ответ командира.

— Тамара и то подбила танк, — смеялся Наташвили.

— Да, Сычева сегодня отличилась. Я уже доложил комбату.

Два дня продолжались тяжелые бои. К нам на батарею пришел комиссар. Вытирая платком пот с лица, он сказал:

— Противник готовится к новой атаке. Не сдавать позиций, ребята. Граница здесь!

— Разобьют нашу пушку, гранатами и бутылками с горючим будем отбиваться, — сказал Наташвили.

— Я целую батарею вот этих штучек около своей пушки приготовил, — доложил Юшков, указывая на бутылки с горючей жидкостью, лежавшие рядом с небольшой горкой снарядов. — Пусть идут, мы им покажем, где раки зимуют!

— А почему ты, Юшков, в санчасть не пошел? — спросил комиссар. — У тебя вон бинт кровью пропитался.

— И не пойду в санчасть, товарищ батальонный комиссар, я хорошо себя чувствую, — ответил Юшков.

Глаза его сердито сверкали из-под белой повязки. Он помолчал и стал что-то искать в карманчике гимнастерки.

— Вот, товарищ батальонный комиссар, я написал заявление, — достал Юшков аккуратно сложенный лист бумаги.

— Он сегодня четыре раза переписывал его, — сказал кто-то из бойцов.

Комиссар развернул лист, прочел.

— Хорошо. Это надо отдать секретарю партбюро полка. Я его увижу сегодня и передам. А ты, Сычева, молодец, — увидев меня, сказал комиссар. — Представляю к награде. Ну как, устала?

— Немного, товарищ батальонный комиссар, — ответила я и добавила тише: — Я тоже хочу подать заявление в партию.

В эту минуту мы услышали приближающийся свист снаряда и соскочили в траншею. Загудели вражеские самолеты.

Комиссар ушел по траншее дальше, к бойцам. Вскоре на нас начали пикировать немецкие самолеты. Со всех сторон стали рваться бомбы. Кто-то крикнул:

— Сестра, комиссара ранило!

Эти слова больно поразили нас всех. Я схватила сумку и, забыв об опасности, побежала. Нилова уже накладывала жгут на раненую ногу комиссара. В боку его зияла рана со вставленным тампоном. Комиссар лежал бледный, но в сознании, с открытыми глазами. Он указал жестом на планшет и прошептал побелевшими губами:

— Передайте заявление Юшкова секретарю партбюро и скажите, что я голосую за прием в партию…

Потом, остановив на мне свой взгляд, медленно, с расстановкой продолжал:

— И пусть Сычеву готовит, она…

Комиссар не договорил, его отяжелевшие веки закрылись.

По озабоченному лицу Ниловой все поняли, что комиссару очень плохо. Вечером Нилова провожала его в госпиталь.

Трое суток в районе Старо-Константинова продолжались ожесточенные бои. Трое суток беспрерывно ревели самолеты, лязгали гусеницы танков, ходила в атаку пехота. Немецко-фашистское командование бросало на наш участок фронта все новые и новые силы, стараясь сломить оборону. Подбитые танки врага стояли перед нашими позициями немыми свидетелями горячих боев.

Настали четвертые сутки. Люди изнемогали. Противник с восходом солнца начал артиллерийскую подготовку. Предстоял тяжелый день. И несмотря на то что солнце поднималось яркое, радостное, на душе у каждого было тяжело. Хлеба, посеянные нашими руками, топтали кованые сапоги гитлеровцев, давили гусеницы немецких танков. Над золотистыми колосьями, налитыми крупным зерном, свистели пули и мины. Но самым страшным, заполнявшим душу каждого тоской было отступление.

Артиллерийский обстрел продолжался. Потом налетела авиация и пошли танки, а за ними автоматчики. Третий час длился кровопролитный бой. Перевязывая раненых, я увидела, что у меня кончаются бинты. Надо было бежать в санчасть. В небольшом лесочке остановилась у прикрепленных к деревьям плащ-палаток. Подвешенные по кругу, они образовали большую палатку. В ней на особых носилках, как на операционном столе, лежал боец, покрытый марлей. Он стонал. Двое санитаров крепко держали его за руки.

Нагнувшись над раненым, в белых халатах стояли Нилова и ее помощник — фельдшер, — он подавал инструмент. Лица их были серьезны и сосредоточенны.

За моей спиной послышались шаги, и тревожный голос спросил:

— Где начальник Нилова?

— Она делает операцию, — ответила я, указывая на палатку, и посмотрела в полные тревоги глаза подбежавшего бойца.

Разговор услышала Нилова.

— В чем дело?

— Товарищ начальник, — отчеканил боец, — командир полка приказал немедленно эвакуировать раненых. Сейчас придут машины. У левофлангового соседа прорвались танки и держат направление сюда. Немедленно примите меры.

— Идите, — спокойно произнесла Нилова, продолжая обрабатывать рану бойца.

Связной убежал на командный пункт.

— Товарищ Гусев, — не поднимая глаз, обратилась Нилова к фельдшеру, — подготовьте раненых к эвакуации. Соберите легкораненых и, уточнив обстановку, идите на помощь, занимайте оборону. Гранат и бутылок возьмите побольше.

— А как же вы, товарищ капитан? — спросил фельдшер.

— Управлюсь одна…

— Скорее, доктор, скорее… — умоляюще шептал побледневшими губами раненый боец. — Больно…

— Потерпите. Скоро станет легче…

Через минуту Нилова выпрямилась, глаза ее радостно блеснули. Маленькая рука в желтой резиновой перчатке держала сверкающий на солнце пинцет, в нем была зажата извлеченная из раны пуля.

— Вот она! — торжествующе сказала Нилова.

В это время над нами прошипел снаряд, и совсем недалеко от кустарника, на дороге, рвануло так, что все невольно пригнулись. Только Нилова, казалось, ничего не замечала.

— Вот теперь нога будет цела, а то бы и до госпиталя не доехали, началась бы гангрена, — успокаивала она бойца.

Снаряды рвались все ближе. Я хотела бежать на батарею, но Нилова, увидев меня, приказала остаться с ранеными.

— Сестра, что там за тревога? — волновались они.

Два санитара принесли носилки с новым раненым. Увидев вновь прибывшего, лейтенант с перевязанной грудью с трудом повернул к нему голову:

— Браток, вторая рота второго батальона не сдала высотку, не знаешь?

— Не знаю, — ответил тот чуть слышно.

— А ты, сестра, не знаешь?

— Не сдала, — твердо ответила я, хотя и не представляла, о какой высотке идет речь.

На бледном лице лейтенанта появилась довольная улыбка.

— Молодцы ребята, орлы! — прошептал он.

Из палатки вышла Нилова.

— Тамара, поручаю тебе очень ответственное дело: будешь сопровождать колонну с ранеными в город Бердичев. Подойдут машины, погрузим раненых, и поедешь.

Она испытующе посмотрела на меня:

— Дорога трудная и дальняя. Будь осторожна… В дороге проверяй повязки, раненым в область брюшины не давай много воды. Ты уже должна разбираться в медицине… Хотя, впрочем, твой командир рассказывал, что тебя больше интересует артиллерия.

— Я же снайпер, а не медик!

Саша засмеялась.

Почти совсем стемнело, когда все было готово к отъезду. Нилова еще раз заботливо осмотрела всех раненых, а мне сказала:

— Ну, я полагаюсь на тебя, снайпер! Утром будете на месте.

Я села в кабину первой машины, и мы тронулись в путь. Когда проехали Старо-Константинов, остановились. На перекрестке указатель — «Бердичев».

Ночь была звездная, но душная и темная. Прислушалась — тихо. На дороге никакого движения. Меня это немного удивило. Где-то в стороне пролетали тяжелые самолеты противника. Потом послышался далекий, но сильный грохот.

— Поехали дальше, — сказала я шоферу, захлопнув дверцу кабины.

Мы ехали по незнакомым, узким проселочным дорогам, без огня, не встречая ни единого человека. Мне снова показалось это подозрительным.

Среди ночи впереди показалось зарево. По всем расчетам, до Бердичева оставалось километров пятнадцать. Что же это горит? Остановила машины, решила отправиться в разведку. Оставив старшим по колонне шофера первой машины, пошла. В километре от колонны увидела труп красноармейца. Прошла еще немного, опять два трупа. Мне стало жутко — это же у нас в тылу! Но возвращаться ни с чем было нельзя. Продолжала идти к месту пожара. Если горит деревня, рассуждала я, то в ней есть кто-нибудь живой и можно будет узнать, что здесь произошло.

Чем ближе подходила я, тем чаще натыкалась на убитых. Вскоре поняла, что горят не дома, а самолеты и горючее на аэродроме. Недалеко виднелось несколько домиков. Приближался рассвет. Нужно было добраться до этого жилья и выяснить обстановку.

То, что я приняла за домики, оказалось танками. Чьи это машины? Подобралась к стоящему отдельно танку и увидела обведенный белой каймой крест. Сердце так и упало: столько машин с ранеными завезла к фашистам! Донесся слабый звук губной гармошки и пьяные голоса. Я тихо поползла обратно к дороге, прижимаясь к земле, стараясь слиться с ней. Метрах в десяти мимо меня, весело разговаривая, спокойно прошли вражеские танкисты. Они направились в сторону Бердичева. Тогда мне стало ясно, что Бердичев, куда мы везли раненых, занят противником…

Сначала я ползла, потом поднялась во весь рост и побежала к своей колонне.

На расспросы шоферов ответила коротко:

— Дальше проезда нет. Разворачивайтесь. Поедем обратно.

— Завезла не на ту дорогу!

Я молчала, боясь сказать правду. С тревогой думала: «Вдруг снова наткнемся на немцев?» К счастью, все обошлось благополучно.

Проехав километров десять, встретили свой полк. Я доложила обстановку под Бердичевом. Подполковник приказал двигаться другой дорогой, проселочной, — она еще была свободна, — сдать раненых в Казатине, а потом вернуться в полк, который займет оборону в селении Бураки.

Одна за другой, вздымая пыль, шли наши машины по узкому проселку. За нами следовала санитарная машина Ниловой. Из-за тяжелораненых приходилось часто останавливать колонну и делать привалы. На каждой остановке Нилова делала обходы. Переходя от машины к машине, она влезала в кузов, осматривала раненых.

Высоко над нами, поблескивая на солнце, прогудела пятерка тяжелых бомбардировщиков.

— На Казатин полетели, — качнул головой шофер и поправил увядшую на солнце маскировку.

— Поехали! — крикнула Нилова и захлопнула кабину своей машины.

Солнце уже снижалось к горизонту и тени становились длинными, когда мы въехали в Казатин. Всюду были видны следы недавней бомбежки. Покореженные и посеченные осколками, вывороченные с корнями вековые деревья, изуродованные бомбами железные крыши и груды камней. В развалинах рылись заплаканные женщины и дети. Многие жители в тревоге поглядывали в небо, спешили за город…

На перекрестке двух улиц мы остановили машины, и я спросила у женщины с узлом на спине:

— Как проехать к госпиталю?

Сбросив на землю узел, она тяжело вздохнула и, с состраданием взглянув на раненых, сказала:

— Да куда же вы их, родненьких, везете? Больше всего он, проклятый, госпиталь бомбит. Везите их прямо на станцию, там раненых грузят в эшелон…

И женщина объяснила дорогу к станции.

На перроне, у вагонов с красными крестами, толпилось много женщин. Они пришли сюда, чтобы помочь быстрее погрузить эшелон с ранеными и отправить их в тыл.

Враги, заметив на путях санитарный эшелон, ожесточенно бомбили станцию, среди женщин были жертвы, но, как только бомбежка утихала, они снова принимались за работу.

Наши машины тоже обступили женщины и стали дарить раненым вышитые платочки, кисеты для табака и папиросы, а потом по просьбе Ниловой стали быстро заносить в вагоны тяжелые носилки.

Разгружая последнюю машину, мы заметили кружившегося над станцией фашистского разведчика.

— Все машины за город! — скомандовала Нилова, а сама побежала к паровозу. Собравшиеся там женщины объяснили ей, что машинист сбежал — боится вести эшелон.

— Как? Дезертир? — побледнела Нилова и кинулась на станцию.

Я поспешила за ней. В маленькой комнате дежурного по станции было накурено и грязно, за телефонным аппаратом сидела девушка и что-то громко кричала в трубку. На деревянной скамье развалился железнодорожник и дремал.

— Кто дежурный по станции? — громко спросила Нилова.

— Я, — дежурный поднял на нее утомленные глаза с покрасневшими белками.

— Немедленно отправляйте санитарный эшелон! — приказала Нилова.

— А вот, — с безразличным видом качнул тот головой, — машинист не хочет, боится ехать, а другого у меня нет, все ушли в лес.

У окна стоял плечистый парень с измазанным мазутом лицом и руками. Из-под распахнутой на груди рубахи виднелась могучая волосатая грудь. Давно не видевшее бритвы лицо было бледно. Тревожно посматривая в окно на небо, он проговорил:

— Куда же ехать?.. Дотемна нельзя, в пути разбомбят, и спрятаться некуда…

— Что у вас здесь за разболтанность?! — возмущенно крикнула Нилова. — У нас бойцы перед боем бреются, а у вас что за вид? Как вам не стыдно?! Где ваша гражданская совесть?.. Женщины пришли из города помогать под бомбежкой грузить раненых, а вы?..

Саша от негодования не находила слов.

— …Трус!.. — с презрением кинула она смутившемуся под ее гневным взглядом парню. — Вот что: агитировать мне вас некогда. Даю пять минут времени на заправку. Через пять минут чтобы эшелон тронулся. Время военное.

Покосившись на кобуру пистолета Ниловой, машинист заправил рубаху и дрожащими руками застегнул воротник. Он вышел на перрон и еще некоторое время нерешительно топтался у паровоза, прислушиваясь и глядя на небо.

Через несколько минут эшелон с ранеными отошел от станции.

VI

Дивизия получила приказ: задержать противника западнее Белой Церкви.

Снова завязались жаркие бои.

Как-то утром во время бомбежки я перевязывала легко раненного в руку командира орудия Наташвили. Потом услышала, что меня кто-то из траншеи зовет на помощь. Побежала туда. Там лежал раненый боец из роты автоматчиков. Перевязала и его, дала воды и уже закрывала флягу, как вдруг меня с силой отбросило к стенке окопа, на спину посыпались комья земли. Оглянулась и с ужасом увидела в двух шагах от себя авиационную бомбу. Она врылась в землю, только крылья стабилизатора зловеще торчали на поверхности. У меня все похолодело внутри. В голове мелькнула мысль: сейчас взорвется, бомба замедленного действия.

Выскочила из окопа, отбежала, спрыгнула в другой окоп прямо на головы бойцам.

— Что случилось, Тамара? Бомба гналась за тобой, что ли? Э-э, ты, оказывается, трусиха! — рассмеялись они.

Веселый тон бойцов меня возмутил. Я хотела что-то ответить, но вдруг меня обожгла мысль: «Как бросила беспомощного бойца?!»

— Помогите вытащить раненого! Там бомба! — крикнула я и, первой выпрыгнув из окопа, побежала обратно. За мною, пригибаясь, бежал Юшков.

Подбежала к окопу, увидела: бомба торчит по-прежнему. Раненый открыл глаза, умоляюще посмотрел на нас и тяжело застонал. Мне стало мучительно стыдно.

— Скорей! — крикнула я Юшкову и спрыгнула в окоп. Раненый немного приподнялся. Мы схватили его на руки, вытащили от окопа. Но далеко отбежать не успели: в глазах блеснуло. Землю потряс оглушительный взрыв. Какая-то неимоверная сила подняла меня с земли и, завертев в воздухе, отбросила в сторону. Больше я ничего не помнила.

Очнулась в госпитале. Попыталась повернуть голову и не смогла. Хотела позвать кого-нибудь, но язык не слушался. Слабо, в густом тумане видела, как меня окружили люди в белых халатах, поняла, что это врачи и сестры, они о чем-то говорили, но я почти не слышала их голосов. В ушах звенело, нестерпимо болела голова.

Позже я узнала, что была ранена осколком в голову и тяжело контужена. Лежала в госпитале города Прилуки.

Через несколько дней мне уже стало лучше. Вернулся слух, рана на затылке стала затягиваться. Вскоре мне разрешили вставать. Я прохаживалась по госпиталю, но разговаривать свободно не могла, заикалась.

От поступающих в госпиталь раненых узнала, что часть наша в селе Бураки ведет ожесточенные бои.

Однажды к моей койке с загадочной улыбкой подошла дежурная сестра.

— Сычева, вам привет!

— От кого? — подняла я брови.

— От капитана Ниловой.

— Она приехала? Она здесь?! — обрадовалась я.

— Вечерами я работаю в соседнем госпитале, — объяснила сестра, — а там лежит Нилова. Вот она и передала вам привет, когда узнала, что вы здесь…

— О-о-на ранена? — еще больше заикаясь от волнения, спросила я.

— Ее землей завалило при танковой атаке, но сейчас она уже поправляется, — поспешила успокоить меня сестра. — Вам выходить еще нельзя, а она вас скоро проведает.

Сестра была права: через несколько дней ко мне пришла Нилова. Черные круги под глазами, бледные, ввалившиеся щеки. Чувствовалось, что она еще очень слаба.

Но это ее не беспокоило. Саша возмущалась, что она так не вовремя попала в госпиталь.

— Мне сейчас необходимо быть в полку, — волновалась она. — Наш полк встал на формировку, мне за это время надо подобрать в санчасть хороших санитаров, обучить их… И вообще работы много! А мне здесь приходится болтаться… Это уже не на пользу. Я только хуже нервничаю. Здешние тыловые врачи этого не понимают, — возмущалась она.

Саша принесла мне центральные газеты, полученные из части. В них писали о героических делах нашего подразделения.

Зрение мое еще не совсем восстановилось, и читать я не могла, но фотографию девушки в кожаном летном шлеме и со шпалой в петлице сразу узнала.

— Саша, ведь это ты!

— Зря они это, — смущенно сказала Нилова. — Я ничего особенного не сделала… Хотела спасти раненого, но чуть и сама не накрылась.

И Саша стала рассказывать, как попала в госпиталь.

Оказывается, сразу после того, как меня отправили в медсанбат, началась артиллерийская подготовка. Продолжалась она часа четыре. Трудно пришлось нашим.

— Но какие замечательные у нас люди! — с восхищением говорила Саша. — Ни пяди земли врагам не уступали… Я из траншеи наблюдала. Фашисты пошли в психическую атаку. Построились рядами и во весь рост под барабанный бой маршем на нас. У меня так мороз по телу и прошел, — призналась Саша, — казалось, все сметут на пути. Но наши не оробели, поднялись — и навстречу. Завязался рукопашный бой. А минут через десять фашисты побежали, оставляя в лощине раненых и трупы. Много полегло и наших в этом бою, — грустно договорила Нилова. — Ну вот. Не успели мы еще собрать раненых, как послышался гул моторов, и лавина танков двинулась на нас. А наши за бутылки, гранаты — и навстречу…

— Ну, а как же тебя, — перебила я. — Ты хотела рассказать, как тебя привалило?

— Да, сейчас расскажу… Вижу, недалеко от моей траншеи лежит раненый. Раздавят, думаю, его танки. Выскочила и поползла к нему, захватив с собой плащ-палатку. Бойцы из траншей со всех сторон кричат: «Доктор! Куда вы? Танки!» А я ползу. Добралась, вижу, он в голову ранен, но дышит. Скатила его на плащ-палатку, тащу обратно. Уже доползаю с ним до траншеи, вдруг совсем близко рев мотора и лязг гусениц. Оглянулась, а на меня мчится танк. Я спрыгнула в траншею…

— А-а-а раненый? — спросила я.

— И раненого потянула за собой. И вдруг вместе с грохотом гусениц на нас навалилась земля. Стало темно. Видимо, снова стали бомбить, все вокруг сотрясалось. С каждым взрывом нас все больше вдавливало в землю. Раненый стонал. А у меня грудь и поясница невыносимо болели. Почувствовала, что задыхаюсь. Открыла рот, чтобы набрать воздуха, но он наполнился землей, и закрыть его я уже не смогла… Боец вздохнул в последний раз и вытянулся. Мне казалось, что сердце у меня вот-вот разорвется… В глазах завертелись круги, начало тошнить. Ну, думаю, все. Прощай, жизнь! — почти крикнула Саша и от воспоминаний даже побледнела.

Я молча схватила ее за руку. Опомнившись, она перевела дыхание.

— Тут я потеряла сознание.

— Как же ты выжила, Саша? — прошептала я.

— Фельдшер Гусев искусственным дыханием в себя привел. Вчера проведали меня наши и рассказали, как отрывали… Говорят, танк прошел по траншее и развернулся на ней.

— Наверно, заметил вас.

— Да. Ну, а теперь еще поживем, значит! — улыбнувшись, бодро сказала Саша.

Через несколько дней Нилова снова пришла ко мне и весело сообщила:

— Завтра уезжаю в полк.

— Я тоже хочу в часть, — заволновалась я.

— Нет, ты не торопись, Тамара. Наши все равно на отдыхе, тебе там нечего делать. Вылечись как следует.

— Мне за это время надо пушку изучить, — возражала я.

— Да, Тамара, что я узнала, — перевела она разговор, — оказывается, наших тяжело раненных офицеров эвакуировали недалеко. Я думаю, что и твой Гриша где-нибудь поблизости. Когда выпишешься, я тебе дам отпуск на несколько дней, ты пройди по ближайшим госпиталям и поищи его.

На другой день Саша уехала, а меня не покидала подсказанная ею мысль — разыскать Гришу. С этого дня в палате я стала самой дисциплинированной, выполняла все указания врачей, чтобы скорее выписаться и начать розыски мужа.

Несколько раз я просила лечащего врача выписать меня, но моей просьбы не удовлетворили, пока я не окрепла полностью.

Девушки-практикантки, заканчивающие курсы медсестер, заботливо и любовно ухаживали за ранеными. После дежурства они часто окружали мою койку и просили рассказать о боях, в которых я участвовала. Расспрашивали они и о Саше Ниловой, восхищались ее мужеством и твердостью характера. Каждая из них мечтала быть похожей на Сашу.

После отъезда Ниловой мне еще дней десять пришлось лечиться, но однажды во время обхода, весело хлопнув меня по плечу, врач сказал:

— Завтра можно выписываться в часть.

VII

Ясный летний день был для меня особенно радостным — ведь в моем воображении он предвещал встречу с Гришей.

С утра я бодро шагала по узким и пыльным улицам Прилук. Даже кирзовые солдатские сапоги не казались мне сегодня такими тяжелыми, как обычно. Смущала стриженная под машинку голова, но, убедившись, что никто не обращает на это внимания, я успокоилась.

«Хорошо сейчас в Крыму, на берегу моря, — думала я. — Если бы не война, отдыхали бы мы сейчас с Гришей на юге…»

Мои мысли прервал громкий голос диктора из висевшего на площади репродуктора:

— Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога!

Его голос заглушили частая трескотня зениток и рев пикирующих самолетов. Прохожие шарахнулись во дворы и бомбоубежища.

Я бросилась на землю под стенку большого дома.

…Солнце уже садилось, когда я, утомленная неудачами, с подавленным настроением входила в последний прилукский госпиталь. Присматриваясь к раненым, со страхом думала: «А вдруг и здесь его не окажется?» Опасения мои сбылись.

— Такого у нас нет, — сухо ответила сестра.

Слезы подступили к горлу. Я присела на скамью у самого крыльца, на котором сидели раненые. Один из них подошел ближе и, заглядывая мне в лицо, сказал:

— Вы не лейтенанта Жернева жена?

Раненый оказался бойцом Жернева. Успокаивая меня, он рассказал, что Жернева отправили дальше, в Киев, надо искать там. Новая надежда подбодрила меня, и я решила отправиться в Киев на поиски мужа.

Красавец Киев подвергался разрушительным бомбардировкам. Население и крупные производства в основном были эвакуированы. По улицам шагали колонны будущих ополченцев.

Трамваи не ходили, и мне пришлось исколесить весь город пешком в поисках госпиталей. На третий день я уже с трудом передвигала ноги. В госпитале, расположенном в Киево-Печерской лавре, спросила у дежурной сестры:

— Лейтенант Жернев Григорий Васильевич лежит у вас?

— Такого нет, — закрывая толстый журнал, ответила она.

Раненые, заходившие к сестре, стали расспрашивать, откуда я, из какой части, где воевала. Подошел человек с перевязанной рукой и забинтованной головой.

— Тамара, это ты? Ты жива? — обрадованно спросил он.

Это был политрук из нашей дивизии. Он знал меня еще до войны. Я вывезла его в числе других раненых из львовского госпиталя.

— Вы не знаете, где мой муж? — сразу же вырвалось у меня.

— Его отправили дальше, кажется в Нежин. А ты откуда? Тоже из госпиталя? — рассматривал он мою измазанную «зеленкой» стриженую голову.

Я рассказала о себе, о том, что вот уже второй день в поисках Гриши блуждаю по киевским госпиталям.

— Так он в Нежине? — спросила я с надеждой.

— Да, наверное, — ответил политрук. — Ты, может быть, голодна? Ты очень изменилась, похудела. Тебя не узнать… Подожди, я сейчас приду.

Он вышел и через несколько минут принес кусок хлеба с маслом и сахар.

— На, поешь, осталось от ужина.

Я с жадностью набросилась на еду. А ведь в моем вещевом мешке где-то лежал продпаек. Просто не было времени поесть.

Рано утром я была в Нежине. Госпиталей здесь было, как мне показалось, не меньше, чем в Киеве. Одно облегчало задачу: они находились неподалеку друг от друга. И я была твердо уверена, что в одном из них найду Гришу.

Однако безрезультатно обошла три госпиталя. Зашла в четвертый.

— Скажите, у вас лежит раненый Жернев?

— Жернев лежит, — ответила дежурная сестра.

От радости я онемела.

— У него было черепное ранение и ожоги глаз, — объяснила дежурная.

— Он видит?

— Конечно. Он совсем уже поправился, — поспешила успокоить сестра, — должен выписаться на днях. Сейчас пойду узнаю, где он.

Как я обрадовалась! Нашла! Нашла здорового. Значит, вместе поедем в часть. Вернулась сестра.

— Простите, я не знала… — смущенно сказала она, — я только что приняла дежурство… Жернев, оказывается, вчера выписался.

У меня упало сердце.

— Куда его направили?

— Выбыл в распоряжение военкомата, узнайте там.

Каждый попадавшийся навстречу командир издали казался мне Жерневым. «Если он вчера выписался из госпиталя, то сегодня должен быть еще в городе». Меня не оставляла надежда увидеть мужа. Но в военкомате мне сказали:

— Лейтенант Жернев был вчера и вчера же получил направление в часть.

— В какую?

— Направляем в близстоящие части.

Вышла из военкомата. Хотелось плакать, чувствовала себя плохо. Давали себя знать последствия контузии. Часто присаживалась, чтобы передохнуть. Но решила продолжать поиски. Пошла по частям. Меня долго расспрашивали, откуда я, проверяли документы, а потом советовали, где еще искать. Кормили, успокаивали, но никто не мог сказать, где Жернев. К вечеру, совсем измученная, добралась до гостиницы. Утром снова зашла в военкомат и нашумела там, говоря, что должны записывать, куда направляют командиров. Дежурный сказал мне:

— Вы тут ищете его, а он, может быть, уже в вашей части.

Это предположение меня обрадовало. Действительно, Гриша скорее всего направился в свою часть. Я вышла на шоссе…

Машины ходили груженные боеприпасами, и шоферы не брали меня. Показалась легковая машина. Я рискнула: «Дай проголосую. Может быть, возьмет». Машина остановилась. Дверцу открыл пожилой полковник с большими седыми усами. «Вот сейчас он задаст мне». Полковник ждал, что я скажу, а я стояла и испуганно смотрела на него. Прервав неловкое молчание, полковник ласково спросил:

— Вам, товарищ боец, подъехать надо?

— Да.

— Садитесь.

Усадил рядом с собой. Попросил документы и, прочитав отпускной билет, удивленно посмотрел на меня:

— Вы женщина?

— Да.

— Почему же вы острижены?

— В госпитале остригли…

Полковник так приветливо разговаривал со мной, что я начала рассказывать ему о муже и расплакалась.

— Вот так боец! — засмеялся он.

Стал было успокаивать меня, а потом откинулся на сиденье и долго молчал: пусть, мол, выплачется.

Наплакавшись вдоволь, я утихла.

Мы ехали по грунтовой дороге. Машина то и дело подпрыгивала на ухабах. Нам часто приходилось объезжать двигающиеся колоннами подводы, груженные зерном. Каждая подвода была замаскирована зелеными ветками. На передней мы увидели прибитый к борту плакат: «Все для фронта, все для победы!»

На полях кипела работа: шел обмолот убранных хлебов, чистка и просушка зерна. То там, то тут мелькали белые косынки колхозниц.

Полковник сказал:

— Ваш муж, возможно, из военкомата получил направление в штаб фронта. Я заеду в Прилуки, а оттуда направлюсь в штаб фронта. Поедемте со мной, там вы скорее разыщете мужа.

В Прилуках он сошел у какого-то здания, а мне велел ждать его в машине. Прошло много времени. Полковника не было. Я подумала: «Зачем ехать еще куда-то, когда Гриша, возможно, уже в своей части. Отпуск кончается, наши могут вступить в бой, а я буду разъезжать».

Я сказала шоферу:

— Передайте, пожалуйста, полковнику, что я благодарна ему, но раздумала ехать в штаб фронта. Муж, может быть, уже в части, поеду туда.

VIII

Вышла на дорогу. Попутная машина оказалась из нашей части. К обеду мы въехали в густой лес. Навстречу все чаще попадались знакомые бойцы. Некоторые из них, узнав меня, приветственно помахивали пилотками.

— Вот и санчасть, — сказал шофер, затормозив машину у длинной брезентовой палатки с красным крестом.

Меня окружили и засыпали вопросами товарищи.

Но меня интересовало одно, здесь ли муж.

— Нет, — сказали мне, — Жернев в часть не приезжал.

Последняя надежда была потеряна. Чтобы скрыть от товарищей мое настроение, я пошла разыскивать Нилову.

Но напрасно я старалась уйти от друзей. Всегда лучше свое горе переживать на людях. Я тогда же поняла это.

Обедавшие, в палатках бойцы, заметив меня, наперебой кричали:

— О, Сычева приехала! Сычева, сестра!..

Справлялись о моем самочувствии и, добродушно посмеиваясь над моей стриженой головой, приглашали к обеду.

Но я задержалась только во втором взводе саперного батальона, которым командовал муж. Здесь особенно почувствовала, что попала в родную семью.

В который раз я с волнением выслушивала рассказ бойцов о том, как Гриша взорвал мост и как его ранило. Я видела, что бойцы тоже огорчены и ждут возвращения своего командира.

— Он может еще приехать, не волнуйтесь, — старались они меня успокоить.

— Оставайтесь, в нашем батальоне, Сычева, — предложил мне командир саперов. — Наш батальон вам должен быть роднее…

— Нет, здесь я пользы не принесу, — ответила я. — Я решила изучить противотанковую пушку. Хочу стать артиллеристкой.

— Почему именно противотанковую? — удивился командир.

Я объяснила, что умею стрелять из снайперской винтовки. А ведь известно, что панорама противотанковой пушки имеет такое же прицельное устройство, как у снайперской винтовки. Сестрой же оставаться в армии я не могу, с медициной незнакома, крови боюсь, руки дрожат, когда раненых перевязываю.

— Значит, в артиллерию решила? — испытующе глядя на меня, сказал командир. — Ну что же, в жизни важно точку найти, к которой стремишься.

— Желаем удачи, — сказали мне саперы на прощание.

Лесная тропка, еще мало протоптанная, привела меня к поляне, на которой за длинными самодельными столами, шумно переговариваясь, обедали офицеры нашего полка.

Выйти на поляну я не решилась и стала разыскивать глазами Нилову.

Офицеры весело шутили, расхваливая обед, и, опустошая миски, снова подходили к стоявшей тут же полевой кухне.

— Ну-ка, Клава, подлей еще.

На подножке походной кухни с большим черпаком в руке стояла, смущенно улыбаясь, незнакомая мне краснощекая девушка. Из-под марлевой косынки у нее совсем по-детски торчали две тоненькие косички, белый халат был явно широк для ее узеньких плеч. «Новенькая», — подумала я, рассматривая девушку.

— Вот борщ так борщ, настоящий украинский, — хвалили офицеры.

— Так старалась, даже порезалась, — засмеялся кто-то, указав на забинтованный палец девушки.

— То ж я лук крошила, — краснея, отвечала Клава.

Проголодавшись, я с жадностью вдыхала запах свежего борща, даже слюну проглотила.

— Клава, ты причаровала своим борщом всех офицеров, смотри, еще влюбится какой, — засмеялась Нилова.

— Да ни, товарищ капитан, мы с офицерами не дружим. Мы больше с рядовыми. — Клава бросила косой взгляд в кабину машины, а когда Саша подошла за добавкой, шепотом рассказала: — Сегодня я одеваю цей халат и косынку, а наш шофер Васька смеется: «Да ты, Клава, зовсим снегурка».

— Смотри, — строго сказала девушке Нилова, — ты не давай им воли!

— Да ни-и, что вы, товарищ капитан, — горячо прошептала девушка.

Когда офицеры стали расходиться, я подошла к Саше.

— О-о, Сычева приехала! Ну как, нашла мужа?

— Нет.

Понимая мое состояние, Саша переменила тему:

— Тамара, смотри, вот наша новая поварушка-говорушка, как наварила зелья, сразу всех и причаровала. А ты, наверное, уже соскучилась по солдатскому борщу? Ну-ка, Клава, налей полную миску.

Я не заставила себя просить. Скоро миска была пуста.

— Ну, а теперь рассказывай все по порядку, — приказала Нилова.

Во время моего длинного повествования она задумчиво молчала, но, узнав, что Жернев поправился и получил назначение в часть, с облегчением проговорила:

— Это ничего, был бы жив, а воевать везде можно. Конечно, жаль, что не повидались, но расстраиваться из-за этого не стоит. Просто ты еще не совсем поправилась, потому у тебя и настроение такое.

Она поднялась и уже другим, начальственным тоном сказала:

— Ты, Тамара, просилась в батарею наводчиком, я сегодня поговорю с командиром, и, если он не станет возражать, пока мы на формировке, учись вместе с бойцами.

Саша сдержала обещание. В этот же день она переговорила с командиром и комиссаром полка о переводе меня в батарею.

Наутро, когда все санитары готовились к полевым занятиям, Нилова подошла ко мне и сказала:

— Тамара, собирайся в третью батарею, где была санитаркой, на обучение к наводчику Юшкову. Они тебя уже ждут.

От радости я готова была расцеловать Сашу. У меня будто и силы прибавилось вдвойне. Я чувствовала, что именно там, на батарее, мое место, там я найду свое призвание.

Товарищи встретили меня дружелюбно. Каждый старался проявить обо мне заботу. Дали палатку, принесли завтрак. После завтрака, когда орудие стали вытаскивать на полигон, мне поручили нести только панораму. Это мне уже не понравилось.

— Я пришла сюда рядовым бойцом и хочу быть равноправной, прошу не делать мне никаких скидок, — заявила я.

Бойцы заулыбались, а наводчик Юшков, махнув рукой, проговорил:

— Это только в первый день. — И, помолчав, добавил: — Из уважения.

Через несколько дней к нам на занятия пришел новый комиссар, присланный недавно из дивизии. Лицо его показалось мне очень знакомым. «Где я его видела?» — подумала я. И вспомнила: перед войной он был у нас на курсах снайперов политруком.

Когда он знакомился с личным составом взвода, я ему напомнила об этом. Он удивился:

— Я о вас слышал в штабе, но не знал, что с вами знаком. Значит, не зря мы учили вас стрелять? Молодец, Сычева, — похвалил он меня.

— Сычева у нас скоро будет настоящим артиллеристом, — поспешил ответить за меня командир орудия Наташвили. — Она уже подбила один танк.

— И зачем это ей, женщине? — недоумевающе пожимал плечами Юшков. — Работала бы в штабе или в санчасти. Женщине трудно будет в таких боях, как теперь, когда танки стеной идут.

— Юшков, вы забываете, что физически она, может быть, и слабее мужчины, но духом, видно, сильна, а это главное в борьбе с врагом. И здесь нет ничего удивительного. У нас много таких женщин, как Сычева. Одни работают в тылу не покладая рук, другие идут с оружием в руках на фронт, и кто смеет запретить им защищать свою Родину и свое счастье? — комиссар в упор смотрел на Юшкова.

— Да, товарищ комиссар, но зачем ей обязательно наводчиком, это ведь так опасно и трудно, — не сдавался Юшков.

Но тут вмешался командир орудия сержант Наташвили:

— Знаешь, если бы я сумел командовать батареей, я с удовольствием пошел и не испугался бы трудностей, потому что знаю: удар мой по врагу удесятерится, я стану сильнее. Вот так и она хочет больше сделать. — Наташвили говорил горячо, ударяя себя кулаком в грудь. — У нее го́рит, го́рит здесь, — делал он ударение на первом слоге, — понимаешь, го́рит.

— Но, конечно, — перебивая Наташвили, обратился ко мне комиссар, — женщина на войне должна кроме военной специальности приобрести еще солдатскую выносливость.

— Постараюсь, — смущенно ответила я комиссару и, заметив, что бойцы уже выкатывают орудия для занятий, бросилась им на помощь.

После беседы с комиссаром наводчик Юшков старался все свои знания и опыт стрельбы по танкам передать мне. Все остальные дни с утра до обеда, а — пообедав, до самого вечера мы занимались по огневой подготовке.

— Оружие к бою! — командовал Наташвили, и весь расчет бросался по местам.

Наводчик Юшков внимательно следил за моей работой у панорамы, поправляя меня.

— По танкам огонь! — подавалась команда. Потом — отбой.

И снова:

— Оружие к бою!

Так целые дни.

Составляли также карточку противотанкового огня и занимались другими дисциплинами.

IX

Недолго мне пришлось учиться. Вскоре ночью полк получил приказ, и мы по тревоге двинулись в путь. На какой-то станции сели в эшелон и через несколько дней были в районе Днепропетровска, где шли бои с просочившимся на левый берег противником. Несколько дней мы обороняли деревню на берегу небольшой речушки, притока Днепра, сковывая маневры подвижных групп оккупантов.

Во время интенсивной автоматной перестрелки я почувствовала, что мне резануло правую ногу. «Кость перебило», — подумала я с замиранием сердца, глядя, как из длинной поперечной раны на ноге хлещет кровь. Когда санитары вели меня в медпункт, не удержалась и расплакалась — от боли и от досады, что не успела даже повоевать у орудия.

Осмотрев ногу, Нилова сказала: «Ерунда, мякоть рассекло, останешься в санчасти полка».

На второй день я уже стала ходить, но в расчет Нилова меня еще не отпускала.

Потом мы опять отступали, и наша санчасть остановилась на кукурузном поле какого-то совхоза. Гитлеровцы, видимо, не знали наших сил и на этом стыке двух частей не наступали. На правом фланге гремели орудия и слышалась частая ружейная перестрелка. «Там и наша батарея», — волновалась я и рвалась в расчет.

Вечером начальник штаба приказал отправить всех, бойцов из тыловых подразделений на правый фланг. Капитану Ниловой, мне и одному санитару майор велел остаться с ранеными на кукурузном поле. Он предупредил:

— Не спите, товарищи. Следите, чтобы немецкая разведка не подошла к вам близко. Мы вынуждены были этот фланг оголить. Кроме вас, на участке никого нет.

И нам вручили по автомату и по нескольку гранат.

Нилова высказала опасение:

— А если противник нас атакует?

— Здесь противник не пойдет в атаку, а мы будем недалеко, на правом фланге, там трудно и нужны люди.

Взошедшая луна осветила развороченные бомбами дома совхозного поселка. На правом фланге бой не утихал. Метрах в пятистах от нас взлетали осветительные ракеты, где-то строчил пулемет.

Выставив санитара в охранение на краю кукурузного поля, мы с Ниловой, прижавшись друг к другу, сели в окопчике и стали вспоминать прошлые годы, говорить о родных и товарищах. Саша была москвичка, и я стала ее расспрашивать о Москве. Она рассказала, как училась в медицинском институте. С пятого курса с группой студентов была направлена в военно-медицинскую академию им. Кирова в Ленинград и с тех пор служит в армии.

По окончании академии Сашу назначали в танковую часть в город Проскуров. События в Западной Украине застали ее в санатории. Отпуск пришлось прервать. Потом сражалась на Халхин-Голе, на финском фронте.

— А вот теперь опять воевать приходится, так вся молодость проходит, — с грустью закончила Саша. — Не дают спокойно жить.

А я слушала и думала: какая она замечательная. Женщина — и академию закончила. Мне самой удалось только десятилетку окончить. Потом вышла замуж, ребенок. А теперь уж неизвестно, как пойдет жизнь, даже если останусь в живых…

Саша хотела еще что-то сказать, но разговор прервала близкая автоматная очередь. Мы вскочили.

— Видишь, какого нахальства набрались! — прислушиваясь, сказала Нилова.

Я струсила: вдруг гитлеровцы узнают, что здесь почти никого нет, придут сюда и перережут нас и раненых, ведь в высокой кукурузе нетрудно подобраться незаметно.

Раздался тревожный окрик часового:

— Стой! Кто идет?

Нилова вставила новый диск в автомат:

— Посмотрю, кто там ходит, а ты иди к раненым.

Она скрылась.

Не успела я поднять санитарную сумку, как раздался приглушенный гортанный крик, другой, и сразу все стихло.

«Что-то неладно», — подумала я и, надев через плечо сумку, пошла к раненым.

— Сестра, что там такое? — спросил меня раненый капитан.

— Не знаю, туда пошла Нилова, — ответила я, стараясь скрыть тревогу.

— Дайте мне воды, — попросил капитан.

Когда я поила его из алюминиевой фляги, застрочил наш автомат и послышался громкий крик Саши:

— Хальт!

И снова выстрелы.

— Тамара! — долетел до меня тревожный голос Ниловой.

Я побежала на помощь. Но высокая кукуруза мешала видеть. «Дам очередь», — и я нажала на спусковой крючок. Пули одна за другой полетели в небо, и сейчас же совсем близко раздалась ответная очередь. В нескольких шагах от меня над кукурузой показался летный кожаный шлем Ниловой.

— Тамара, — не оглядываясь, сказала она, — смотри, я двух фрицев поймала. Они задушили нашего часового. Я незаметно подкралась и дала им очередь по ногам.

На земле лежали, вытянув руки, два здоровенных гитлеровца. Один из них тихо стонал, видимо жалуясь на простреленную ногу. Нилова крикнула им что-то по-немецки.

— Тамара, обыщи их, — сказала она. — Они обижаются, что к русским бабам в плен попали.

Я не совсем смело подошла к немцам и начала выворачивать карманы. Нилова заметила мою робость.

— Ты смелей, не бойся. Пусть только шевельнутся… Я их предупредила.

В карманах нашла зажигалку, фонарик, перочинные ножи и какие-то таблетки.

— Сними с них автоматы, — раздраженно проговорила Нилова.

Я поняла, что допустила ошибку. Прежде всего надо было забрать оружие. Когда доложила, что все готово, Нилова сказала:

— Я доставлю их в штаб, а ты останешься на посту. Да смотри в оба, — добавила она.

Я осталась одна. «А вдруг еще фашисты подойдут?» — подкрадывалась тревожная мысль. Несмотря на то что была теплая летняя ночь, меня знобило. Прислушивалась к каждому шороху.

По небу плыла большая круглая луна. Она серебрила кукурузные листья. Вдруг совсем рядом листья зашелестели.

— Стой! Кто идет? — крикнула я не своим голосом и машинально выпустила очередь в воздух.

— Ты с ума сошла, Сычева? Свои, — раздался знакомый голос.

Через минуту показалась голова раненого капитана.

— Хочешь добить? Я и так еле двигаюсь.

— Что вы здесь ходите? — рассердилась я на него, хотя рада была живому человеку. Я рассказала капитану о происшедшем.

— Нилова — геройская девушка, я давно знаю ее, — ответил он. — Это, наверно, была разведка, надо ждать новых гостей.

Скоро возвратилась Саша. Капитана она отругала за то, что тот встал.

— Вам нельзя ходить. Утром придет машина, поедете в госпиталь.

— Нет, я завтра на передовую пойду.

— Идите на место, — строго сказала Нилова капитану. — И я пойду с вами, посмотрю раненых, а ты оставайся здесь, Тамара. Скоро будет светать.

На другой день к вечеру меня вызвали в штаб полка. В чисто убранной крестьянской хате, над столом, покрытым клетчатой полотняной скатертью, висела маленькая керосиновая лампа с закопченным стеклом. За столом сидел командир полка и что-то отмечал на карте. Тут же сидели Нилова и комиссар. Лица их были серьезны и озабоченны.

Я доложила о прибытии.

— Ну, как здоровье? — спросил меня подполковник, поднимаясь из-за стола.

— Хорошо. Завтра начальник разрешает вернуться в расчет, — кивнула я на Нилову. Та, улыбаясь, утвердительно кивнула головой.

— Нет, в расчете пока и без вас справляются, — ответил подполковник. — А сейчас мы хотим дать вам ответственное задание. Пойдете в разведку в тыл врага?

Вопрос был для меня неожиданным, и я замялась.

— Вы что, боитесь? — спросил подполковник.

— Конечно, страшно, — призналась я, — но если нужно…

— Я уверен, что вы справитесь, — перебил он. — В деревне, где мы стояли неделю назад, противник сосредоточил много войск. Вы женщина, вам легче будет пройти туда и все рассмотреть. Побудете там денек и вернетесь обратно. Вы помните хату, где находился штаб полка?

— Помню. Наша батарея недалеко от нее стояла.

— Да, да. Так вот вам задача: пробраться в эту хату. Хозяин ушел в партизаны еще при нас, дома осталась хозяйка с двумя детьми.

— А как я перейду линию фронта?

— Пойдете с группой разведчиков, они вас проведут через боевое охранение немцев. Вот карта. Изучите. Ваша задача проникнуть в деревню и запомнить: в каком месте огневые точки противника, где стоит артиллерия, танки, сколько их. Есть ли у них там штабы.

Всю ночь я не спала, обдумывая, как лучше выполнить задание. Заснула только на рассвете.

С вечера пять разведчиков и я стали собираться в путь.

Лейтенант, командир разведывательного взвода, принес мне туфли, ситцевое платье и косынку. Дал кошелку, в ней лежал крестьянский хлеб и килограмма два сала. Все это для маскировки.

— Если попадешься, — сказал командир взвода, — говори, что идешь к тете Гаше — так зовут хозяйку хаты.

— Мы хорошо знакомы, я у нее бывала. Ну, а если попадусь, то лучше умереть…

— Умереть никогда не поздно. Надо выполнить задание, — строго сказал лейтенант.

В двенадцать ночи мы вышли. Впереди — командир. За ним легко и неслышно двигались бойцы. Последней шла я.

Ночь была облачная и прохладная. В легком платье с короткими рукавами я продрогла. Но, возможно, дрожала не только от свежести летней ночи. Ведь это была моя первая разведка. За бугром изредка вспыхивало зарево, временами слышалась пулеметная или автоматная стрельба. Разведчики шли быстро, мягко ступая, словно им не раз приходилось ходить по этой дороге. Я отставала: мешала кошелка. Один из бойцов предложил:

— Давайте понесу.

Отдала ему ношу и пошла быстрее.

Пулеметные очереди стали слышны совсем близко. Мы опустились в траншею и, пройдя по ней немного, остановились. Тут находилась пулеметная рота, бойцы разговаривали шепотом, никто не спал.

— Ну, ребята, закуривай, — сказал командир взвода разведчиков.

Я присела на корточки и прислонилась к стенке траншеи. Засветились папироски, кто-то из пулеметчиков предупредил:

— Прикрывайте рукой, а то немецкий наблюдатель заметит.

— Ведете в гости? — спросил командир пулеметчиков лейтенанта, указывая на меня.

— Да.

— Это нужно.

Мы двинулись дальше. Мины изредка прижимали нас к земле. Вскоре пришлось ползти.

— Здесь начинается боевое охранение врага, — шепнул мне лейтенант.

Впереди послышались голоса. Немцы сменяли посты. Мы залегли. Когда шаги затихли, поползли дальше. Меня подозвал командир взвода.

— Мы останемся здесь. Если надо будет, откроем огонь, а ты ползи вперед.

На спину мне прикрепили кошелку с салом.

Простившись с товарищами, я поползла.

Где-то вспыхнула ракета. Подняла голову и впереди увидела силуэты домиков и деревьев.

Двинулась дальше. Ползла долго-долго. Показалась дорога. Хотела ее пересечь, но чудилось, что из темноты за мной следят десятки глаз. Пересилила страх и поползла дальше. За дорогой начались огороды, зашелестела высокая ботва картофеля. В голове вертелись десятки ответов на случай, если попадусь: «Скажу, что несу тетке Гаше сало. Неужели она откажется принять его? Не может быть, у нее муж — наш человек, меня она знает. И соседи люди надежные».

В нескольких метрах от дороги услышала приглушенный разговор, раздавшийся как будто из-под земли. Приподнялась и увидела землянку, сквозь щели пробивался свет.

Направилась в сторону, в гущу зелени. На всякий случай тихо сняла со спины кошелку и положила ее рядом. В это время свет в землянке погас. Но никто не показывался: наверное, легли спать. Вдруг услышала, как рядом, за кустом, кто-то сопит. Сквозь ветви разглядела, что там не то на камне, не то на пеньке, опершись на винтовку, дремлет солдат.

Сзади меня вспыхнула ракета. Я быстро осмотрелась и увидела, что других часовых поблизости нет. «Что же делать? Скоро рассвет…» Продвинулась левее. Подо мной треснул сучок. Часовой поднял голову, сонными глазами оглядел огород и, не найдя ничего подозрительного, снова задремал.

«Обойти его, да побыстрее», — сверлила мысль. Только отползла метров на двадцать, позади меня, там, где остались разведчики, тишину разрезала автоматная очередь, взрывы гранат. Затем, так же внезапно, как и началось, все стихло.

Я забросила за спину кошелку и подползла поближе к деревне. Неподалеку от крайней хаты залегла в подсолнухи, поджидая рассвета.

В забытье не заметила, как развеялся предутренний туман. Уже совсем рассвело. Мимо проскрипела подвода.

Дрожащими руками я нарвала полную кошелку подсолнухов и пошла к дому тети Гаши. У самого крыльца стоял замаскированный соломой и ветками танк. Солдат тащил из колодца воду, он мельком взглянул в мою сторону.

Дверь открыла хозяйка, она не узнала меня и нерешительно посторонилась. Чтобы не обратить внимания гитлеровцев, я, ничего не говоря, прошла в кухню. У стола поставила кошелку. Растерявшаяся хозяйка молча смотрела на меня.

Я сдвинула платок, и она узнала меня.

— Это ты, доченька? — шепнула она и побежала прикрыть дверь. — Откуда?

— От наших…

— А это что?

— Сало вам принесла.

Шепотом я рассказала, что пришла по заданию и завтра к вечеру должна уйти. Тетя Гаша предупредила, что в комнате спят гитлеровцы. Она поставила передо мной большой таз с водой. Я умылась, потом достала из кошелки сало, хлеб, и мы поели.

— Два дня сидим голодные, немцы все подобрали, — пожаловалась хозяйка.

Она предложила мне залезть на печку, где спал ее тринадцатилетний сын Петя. Когда мальчик проснулся, мы разговорились. Гитлеровцы к этому времени уже ушли.

Петя мечтал стать партизаном, как и его отец. Толковый мальчишка, он рассказал мне, где стоят неприятельские пушки, где находится штаб. Затем он пошел в деревню и уточнил нужные мне сведения. Я старалась все запомнить.

К вечеру я могла бы уйти, но приказано было вернуться завтра, меня будут ждать разведчики.

В кухню вошли солдаты и стали готовить себе ужин.

— Партизан? — спросил один из них, присматриваясь ко мне.

— Моя сестра, пришла из другой деревни, сала принесла, — ответила за меня тетя Гаша. — Переночует, а завтра домой. — И она достала из кошелки сало, чтобы отвлечь внимание гитлеровца, а я, глядя ему в глаза, громко и глупо рассмеялась.

Увидев сало, гитлеровец улыбнулся, у него загорелись глаза. Тотчас к столу подскочил второй, и они, выбрав самые большие куски, стали быстро есть.

В соседней комнате послышались шаги, и, широко распахнув дверь, в кухню вошел офицер. Солдаты, бросив на стол недоеденное сало, подбежали к нему. Офицер что-то сердито сказал им и вернулся к себе, а они забегали из кухни в комнату, торопясь с ужином, потом забрали наше сало и ушли.

Весь вечер и всю ночь кричал трехмесячный сын тети Гаши Коля. Мальчик заболел. Ночью несколько раз входил солдат и ругался, говоря, что ребенок мешает спать офицеру.

— Офицер капут киндер: пук-пук, — и солдат показал согнутым пальцем, что спустит курок.

Как ни успокаивала перепуганная тетя Гаша маленького Колю, он кричал все сильней. Вдруг мы услышали, как офицер закричал и, разъяренный, появился на пороге. Он выхватил Колю из рук матери, открыл дверь и, размахнувшись, выбросил ребенка во двор.

Обезумевшая мать выбежала следом, я кинулась за ней. Коля лежал на земле и уже не кричал, а только тихо стонал. Тетя Гаша бросилась на землю, приподняла головку мальчика, но в этот миг маленькое тело вздрогнуло: ребенок скончался. Мать долго лежала около него, и я не могла ее поднять. Потом, опомнившись, она вырвалась из моих рук и побежала в хату. Не знаю, что она там делала, но через минуту раздался выстрел и донесся крик старшего сына — Пети. После второго выстрела умолк и он.

Вернуться в хату я уже не могла и решила спрятаться в подсолнухах.

Поднялось солнце. Издали я увидела, как совершенно спокойно, будто ничего не случилось, вышел на крыльцо убийца. Он был в ярко начищенных сапогах, так же, как сапоги, блестели его напомаженные и прилизанные волосы. Солдаты бросили трупы на подводу и повезли в степь.

От всего пережитого этой ночью у меня больно ныло сердце.

Проходя по деревне, я запомнила, где стоит артиллерия, подсчитала замаскированные танки, отмечала количество дымящихся походных кухонь врага.

В полдень вышла за деревню и залегла в кукурузе, недалеко от той землянки, где наткнулась на часового; там и пролежала до полуночи, наблюдая за движением в сторону передовой. По дороге прошло много пехоты, танков, проехали мотоциклисты.

Когда молодой месяц был высоко над головой, сползла в лощину к тому месту, где должны были ждать разведчики. «Но почему же никого нет? Еще рано или я заблудилась? Может быть, ползти одной? Наша передовая недалеко». Только двинулась, как рядом зашуршала трава. Я затаила дыхание.

— Тамара? — шепнул кто-то.

— Да, — обрадованно ответила я.

Ко мне подполз командир взвода разведчиков.

До своих мы добрались благополучно. В штабе доложила все, что узнала в деревне о противнике. Рассказала о гибели тети Гаши и ее детей. Командир полка крепко пожал мне руку, поблагодарил за сведения.

— Ночью дать огневой налет на село, ориентир — домик тети Гаши, — отдал приказ командир полка начальнику артиллерии. — А вы, Сычева, можете идти к себе в расчет.

X

В расчете уже знали, что ранение у меня не тяжелое, рана зажила, что я уже ходила в разведку к немцам и заслужила благодарность командования. Бойцы нетерпеливо ждали моего возвращения.

На огневую, замаскированную воткнутыми в землю ветками, я пришла в обеденное время.

— Приятного аппетита! — крикнула я, раздвигая уже увядшую зелень маскировки.

Все бросились ко мне. Одни дружески трясли мне руку, поздравляя с выздоровлением, другие подставляли для сидения снарядный ящик, а командир орудия Наташвили распорядился, чтобы мне принесли обед, и, потирая ладони, весело говорил:

— Вот хорошо, к обеду пришла, сегодня плов — объедение, — и, приложив к губам сложенные щепотью три пальца, сочно причмокнул.

— Как там немцы с нашими жителями обращаются? — хмуро спросил Юшков.

Все в расчете знали, что семья Юшкова — жена и двое малышей — уже в оккупации, и поэтому насторожились. Я поняла и решила о тете Гаше умолчать; пробормотала что-то невнятное, сделав вид, что всецело занята едой.

Не дождавшись ответа, Юшков с досадой отбросил деревянную ложку, достал из кармана потертый кисет с махоркой и стал закручивать толстую самокрутку.

Всю вторую половину дня на передовой была абсолютная тишина, — видимо, враг готовился к наступлению.

Когда совсем стемнело, мимо нашей огневой стали проходить, постукивая котелками и автоматами, пехотинцы.

— Пехота уходит, — заметил кто-то из бойцов. — И тут же последовала команда подошедшего лейтенанта:

— Отбой!

— Далеко? — спросил Наташвили. — На северную окраину? Это недалеко, метров семьсот, за пехотой.

— Огнем и колесами за пехотой драпаем, — со злой иронией криво усмехался Юшков, сдвигая тяжелые станины пушки. — Сычева, скидывай маскировку и панораму.

— Есть! — крикнула я, стараясь проворно выполнить приказание сержанта.

Ехали недолго.

— Вот располагайтесь, окапывайтесь, — спрыгнув с машины, сказал лейтенант. — Направление стрельбы — дорога. Будем держать круговую оборону. Противник готовится к большому наступлению. Из деревни ждем появления танков, зарывайтесь глубже. К утру чтоб все было готово. Я нахожусь у второго орудия, за меня остаешься ты, Наташвили, — сказал лейтенант и ушел.

Где-то на правом фланге методически строчил пулемет. Изредка над нами вспыхивала немецкая ракета, на миг освещая скошенное поле с рядами неубранных снопов, ряд белых хатенок небольшого селения.

«Утром здесь начнется бой, и опять будут гибнуть невинные дети и женщины, — думала я, берясь за лопату. — Когда же кончится все это? Когда мы перестанем отступать? Ведь так враг может и до Крыма дойти? И моя Лора окажется, как дети Юшкова, у немцев. Нет, даже страшно представить себе это…»

Впереди нас усердно работали пехотинцы, слышались удары лопат о камни. В специальных гнездах траншей они устанавливали станковые и ручные пулеметы, длинные противотанковые ружья, складывали патроны, связки гранат и бутылки с горючей жидкостью. Наши артиллеристы, оборудовав огневые позиции для пушек и окопы для себя, стали маскировать их снопами.

Недалеко от орудия вырыла себе окоп и я, застелив его соломой, легла. Но, несмотря на усталость, уснуть не могла. Всматриваясь в звездное небо, с жадностью вдыхала освеженный ночной прохладой воздух, думала о муже, о дочке… Мысли мои прервал чей-то басистый хрипловатый голос:

— Видишь, бросил, тяжелая стала, а теперича до мене: дай, мол, землячок, лопаточку.

— Да чего тебе, лопаты жаль, что ли? — робко возразили ему.

— Что тут за спор? — строго спросил кто-то третий.

— Да как же, товарищ лейтенант, — продолжал возмущаться первый хриплым басом. — Вот эта молодежь, беспечная, ленивая: как на марше, то, значит, и лопата не нужна — важка. Я ему говорил — не кидай. Нет, кинул, а теперича до мене, дай, ему свою.

— Правильно, не давай, проучи его, — бросил наш командир взвода — я узнала его по голосу — и пошел дальше.

«Бывалый пехотинец, — подумала я, — наверное, недавно мобилизован, старый солдат».

— Так она же сломалась, — несмело оправдывался второй, молодой.

Я выглянула из окопа.

— Почини, а не кидай, — наставительно продолжал первый, усердно подравнивая коротенькой пехотинской лопатой стены своего окопа, а второй, молодой, стоял у бруствера, виновато нагнув голову.

«Вредный, — выпрыгивая из окопа, подумала я, — лопаты ему жаль» — и, не вытерпев, сказала:

— Нехорошо так, нужно товарищу помочь.

Басистый усмехнулся:

— Вот еще защита! Лодыря пожалела, сестра?

— Видишь, — подбодрившись, укоризненно заговорил второй, — даже со стороны люди жалеют меня, а ты свой, земляк называется.

— Да то разве жалеют? — усмехнулся старший, старательно маскируя сырую землю бруствера соломой. — То балуют тебя, а вот я жалею. Я жалею, — еще раз повторил он, — кодась накроет немец артналетом, а тебе и закрыться нечем, ногтями будешь царапать и выгребать землю, чтобы голову свою спрятать, — тогда запомнишь, что пехотинцу не можно без лопаты, не будешь кидать ее другий раз.

— Не давай ему, старина, ни за что не давай лопаты, — насмешливо кричал Юшков из своего окопа.

Артиллеристы дружно засмеялись.

— Не дам, не дам, — настойчиво твердил солдат.

Меня рассердило его упрямство, и я решила выручить молодого бойца. Достав из своего окопа лопату, протянула ему:

— Возьмите мою, товарищ боец, принесете.

— Вот спасибо, сестра, — с благодарностью взял он лопату.

— Спешите, скоро рассвет, — крикнула я ему вдогонку.

Упрямый мой сосед еще долго бурчал, а я улеглась на дно своего неглубокого окопа и быстро уснула.

Разбудил меня густой, потрясающий землю гул.

Светило солнце. «Танки, — подумала я, выбираясь из окопа. — Но почему все в щелях?» И, подняв глаза кверху, поняла, что это авиация врага. Через секунду все небо потемнело от самолетов.

— В щель! — крикнул мне командир орудия Наташвили.

С завывающим ревом пикировали и кружились над нами фашистские самолеты, сбрасывая тонны металла, но главный удар они наносили нашим тылам, находившимся позади нас, в лощине. Скопившиеся там лошади, подводы, кухни, автомашины — все было разбито и уничтожено в течение нескольких минут. Потом свой огонь самолеты с зловещими черными крестами перенесли на нашу передовую. Казалось, что вся земля поднялась к небу.

Лежа на дне окопа, я замерла от страха, соображая, что бы предпринять. Рвавшиеся неподалеку бомбы так сотрясали землю, что стенки моего неглубокого окопчика дрожали и рушились. Над окопом со свистом пролетали осколки, и тут я поругала себя, что мелко отрыла окоп. И тут же с возмущением вспомнила, что молодой боец не вернул мне лопату. Видимо, старый солдат был прав, — не так еще надо ругать за халатность…

Хотела подняться, чтобы окликнуть бойца, взявшего лопату, но взрывной волной меня снова прижало к земле. Достав из кармана перочинный нож, не подымаясь, стала ковырять стену окопа у изголовья, выгребая пальцами землю…

Взрывы бомб, трескотня пулеметов, завывание сирен самолетов, крики и стоны раненых сливались в сплошной неумолкающий гул.

Наконец самолеты улетели. Но не успели санитары собрать раненых, как лежавшая впереди пехота заволновалась. Послышались команды, пулеметчики припали к пулеметам, из ближайшего окопа кто-то крикнул тревожно:

— Танки, танки идут!

Пэтээровцы вскинули ружья, с фланга захлопотали пушки.

Приложив ладонь к глазам, выглянула из окопа и я. Из села по широкой дороге, скрежеща гусеницами и поднимая пыль, двигалось двадцать семь приземистых, серых, как черепахи, танков. Когда они подошли ближе, огонь нашей обороны сосредоточился на головных машинах. Тогда колонна стала медленно разворачиваться и стальной стеной двинулась на нашу оборону, стреляя на ходу из пушек. Снаряды начали рваться позади нас, сотрясая землю.

— Орудие! — крикнул командир.

Я хотела выскочить, но над головой просвистело несколько снарядов, и меня сбросило обратно в окоп. И еще несколько снарядов с оглушающим грохотом взорвалось недалеко от моего окопа, осыпая меня землей.

— К бою! — сквозь грохот разрывов услышала я окрик командира орудия Наташвили, явно направленный ко мне, потому что все артиллеристы уже стояли у орудия.

Поспешно выскочила из окопа и бросилась к панораме, оттолкнув Юшкова. «Нужно взять себя в руки, а то будут смеяться, скажут: баба и есть баба», — думала я и, сдерживая мелкую дрожь, прильнула к круглому стеклу панорамы правым глазом.

Несколько танков носились по позициям нашей пехоты. Разметая снопы, они своими широкими гусеницами старались вдавить в землю сидящих в окопах бойцов. Но оттуда вылетали связки гранат, бутылки с горючей жидкостью, строчили пулеметы.

Один танк, вырвавшись вперед, приближался к сектору обстрела моей пушки. Я захватила его в перекрестие панорамы. Надо было выждать, пока он приблизится. Но нервы не выдержали, и я быстро нажала на спусковой клапан. Пушка рванула, облако дыма закрыло танк, но вот оно рассеялось, а… танк продолжал ползти на нас.

— Отскочил, как горох! — недовольно закричал нам наблюдавший из окопа Наташвили.

Взглянув из-за щита, я увидела бежавших врассыпную нескольких пехотинцев. «Бегут!» — мелькнула мысль, но тут же один из бежавших бойцов, спрыгнув в окоп, схватил в обе руки по бутылке с горючей жидкостью и опять бросился вперед.

— Подпускай ближе! — кричал Юшков, и я снова прильнула глазом к стеклу панорамы.

Вот опять в перекрестии танк, он идет на соседнюю батарею, но, заметив наше орудие, поворачивает на нас свою пушку.

Хочется бежать, спрятаться куда-то. Почему же Наташвили не дает команду «В укрытие!»? Глянула, а он, судорожно сжимая бинокль, кричит:

— Огонь!

— Стреляй! — повторил более спокойно Юшков.

Опять припав к панораме, я лихорадочно стала вращать рукоятку поворотного механизма… Выстрел тряхнул пушку; сошники на станинах глубже зарыло в землю. Когда рассеялся дым, я увидела, что башни танка нет.

— Молодец, Тамара! — крикнул Наташвили, размахивая руками из-за снопов, откуда он вел наблюдение за боем. Но вдруг Юшков, заметив справа третий танк, идущий на нас, крикнул заряжающему:

— Ну, что разинул рот? Давай снаряд!

Я тоже хотела что-то сказать, но меня с огромной силой рвануло и ударило о землю…

Очнулась я скоро от режущей боли в спине. Увидела Нилову. Она перевязывала меня.

— Тамара, бодрись! — улыбнулась Саша, стягивая мне широким бинтом спину.

— В расчете никого больше не ранило? — с трудом раскрывая перекошенный от контузии рот, спросила я Нилову.

— Наташвили убило… — и тихо добавила: — Голову отсекло…

Через несколько минут мимо меня, низко опустив непокрытые головы, бойцы пронесли на руках грузное тело командира Наташвили…

В госпиталь попала к вечеру. Мест не было, и вновь поступающих раненых в ожидании обработки клали поперек длинного коридора на постланный на полу брезент.

По соседству со мной лежал на спине боец и все просил пить, облизывая пересохшие губы.

Я лежала лицом вниз и, с трудом сдерживаясь от режущей боли в спине, стонала.

— Что, больно, девушка? — слабым голосом спросил боец.

— Да, — жалобно простонала я.

— Откуда родом?

— Из Крыма. В Симферополе жила, в Керчи…

— В Керчи-и, — протянул он. — Что-то голос знаком, да не вижу тебя, темно… Как фамилия?

— Сычева.

— Тамара?! — воскликнул он.

Это был мой бывший товарищ по работе на металлургическом заводе в Керчи. Вот где довелось встретиться! Трудно передать, как я обрадовалась. Но мы не могли даже повернуться друг к другу. Так и разговаривали: я — уткнувшись лицом в холст носилок, он — неподвижно лежа на спине.

На следующий день нас отправили в тыл. Я пролежала в госпитале немного и уже стала ходить, но здоровье мое было сильно подорвано. У меня начались припадки, я худела и теряла аппетит. Военно-медицинская комиссия признала, что мне нужен не госпитальный, а домашний режим, и дала отпуск на шесть месяцев, чтобы я отдохнула и окрепла дома.

В довольно тяжелом состоянии, с еще не зажившими ранами и трясущейся головой я пробиралась домой. По железной дороге проезда в Крым не было: гитлеровцы уже стояли у Перекопа. Пришлось ехать на Новороссийск, а потом морем в Крым.

Рано утром сошла с теплохода в Феодосии. Дальше нужно было ехать машиной до Белогорска, там последнее время жили мои родители. Но на рейсовую машину я опоздала. Закинула за плечи полупустой вещевой мешок и пошла пешком. За городом «проголосовала». На шоссе меня подобрал и немного подвез грузовик.

Был теплый октябрьский вечер золотой крымской осени. Заходившее солнце обливало розовым светом белые известняковые горы. Тишину нарушало только блеяние овец и мычание коров, возвращавшихся с пастбищ. Я сняла вещевой мешок, вытерла пот с лица и села на камень.

Где-то недалеко, в саду, запела женщина:

Если ранили друга, сумеет подруга

Врагам отомстить за него.

Если ранили друга, перевяжет подруга

Горячие раны его!..

Эта песня напомнила мне о муже. «Где-то он? Вероятно, воюет, а я еду на отдых, — упрекнула я себя. — Как мне все-таки не повезло. Не столько воюю, сколько лечусь».

Только мысль о предстоящей встрече с родными успокаивала меня. Я поднялась и пошла дальше.

Слева потянулись огромные сады совхоза. Все здесь было как в мирное время: аромат поспевающих фруктов смешивается с уютным, домашним дымом дворовых печек, тишина, и не хочется верить, что идет жестокая война, что враг рвется к Москве, что под сапогом оккупантов стонет Украина и жестокие бои за Крым идут на Перекопском перешейке.

Я прибавила шагу и через несколько минут быстро шла по узким улицам городка. Здесь уже все напоминало о войне: накрест заклеенные белой бумагой стекла окон, развороченные недавней бомбежкой дома, хмурые лица прохожих. «Вот и сюда, к моей Лоре, подобралась война», — с тревогой думала я.

Остановилась у родного крыльца. От быстрой ходьбы или от тяжелых мыслей, а может, от радости предстоящей встречи сильно застучало в висках и задергалась контуженная голова.

Дверь открыла мать. Она очень постарела за то время, что мы не виделись. Меня же она в сумерках не узнала.

— Что вам, товарищ военный? — спросила она.

— Это я, мама…

Она бросилась ко мне и заплакала. Худая, сгорбленная, остриженная, я ее очень напугала.

— Где папа и Лора? — спросила я, оглядывая комнату.

— Папа еще на работе, — ответила мать сквозь слезы, — а Лорочка спит.

Она включила в спальне ночную лампу. Затаив дыхание, я тихо вошла за мамой. На маленькой белой кроватке, широко раскинув ручки, спокойно спала моя дочурка. Я не сразу решилась поцеловать ее своими обветренными губами. Не сводя с ребенка глаз, я тихо присела на пол у кроватки, щекой прижалась к ее белым пушистым волосам. От них пахло молоком и еще чем-то, родным и сладким…

Ребенок вздрогнул, зашевелился. Поправляя подушку, я поцеловала влажный теплый лоб Лорочки.

Пока мама суетилась на кухне, я все сидела у кроватки, не отрывая глаз от дочки. «Родная, — шептала я, — Лорушка!»

Меня терзали угрызения совести. Что я за мать? Бросила ребенка. Ведь меня могут убить, покалечить.

«Лорочка, — шептала я над спящей дочкой, — прости, родная, иначе я не могла… За тебя же, за твое счастье. Вырастешь — поймешь. Все там, и папа там…»

Обветренным, шершавым кулаком я утирала набегавшие слезы.

— Сколько мы пережили за эти месяцы, — перебила мои мысли вошедшая мама. — Ведь ничего не знали о тебе и Грише. Каждый раз, когда отец приходит с работы, я уже знаю, о чем он спросит: «Нет ли писем от детей?»

И старушка заплакала.

Чтобы не показать своих слез, я делаю вид, что занята.

— Думали, что ты погибла на границе. И вдруг как-то слушали радио и узнали, что ты жива и отличилась…

Вскоре пришел отец. На пороге он спросил:

— От детей ничего нет?

— Писем нет, — едва скрывая радость, ответила мать.

Я не выдержала, выскочила в столовую и бросилась к отцу.

Отец работал в районе старшим плодоводом. За ужином он рассказал, что готовится идти в партизаны, ежедневно после работы изучает военное дело.

Рано утром меня разбудил детский лепет. Лорочка стояла у моей кровати и с удивлением смотрела на меня своими большими серыми глазами. Я хотела притянуть ее к себе, но она стала упираться и закричала:

— Не надо! Не надо!..

А бабушка уговаривала:

— Это твоя мама!

— Нет! — кричала дочка. — Это не мама…

И она ни за что не шла ко мне.

…В Белогорске я впервые близко познакомилась с нашим тылом. На Перекопском перешейке уже шли ожесточенные бои. Меня поразило спокойствие, с каким наши люди работали для фронта даже тогда, когда враг подходил к окрестным селениям. В швейных мастерских Белогорска, где до войны шили женские наряды, теперь круглые сутки машины строчили военное обмундирование и белье. Там, где раньше изготовляли модельную обувь, теперь выпускали кирзовые сапоги и ботинки военного образца.

Когда я спустя несколько дней пришла в райком партии, там было много коммунистов, требовавших назначения в партизанские отряды. Здесь, в райкоме, я встретила свою старую приятельницу и сослуживицу Пашу Федосееву. Мы очень обрадовались встрече.

Паша была старше меня. До войны мы с ней вместе работали на одном предприятии в Белогорске. Она заведовала вышивальным цехом артели, а я была секретарем комсомольской организации.

Паша всегда отличалась высокой принципиальностью, была энергичной, боевой коммунисткой и учила этому молодых. Однажды после моего отчета на партсобрании Паша сильно покритиковала меня, а я, не поняв критики, обиделась на нее. Теперь же я встретилась с ней как с родной.

Паша рассказала, что читала в местной газете статьи о наших земляках-бойцах.

— А я иду в партизанский отряд, — сообщила она.

— Но у тебя ведь трое детей, Паша!

— Дети уже большие. Сын с начала войны на фронте, и дочь на днях добровольно ушла в армию.

— А младший? — спросила я.

— Его я отвезла к сестре в Зую. Помнишь, мы с тобой ночевали у нее проездом из командировки? Там и мама моя живет. Приглядят за Мишуткой. Ему ведь уже четыре года!..

— Да, я твою сестру помню, живет над шоссейной дорогой. Она педагог, кажется?

— Да. Тоже хотела в партизаны идти, но детей некуда девать.

И, помолчав, Паша кивнула на дверь секретаря райкома:

— Вот сейчас решается мой вопрос. Добиваюсь, чтобы включили в список партизан.

— А если не включат? — спросила я.

Паша строго посмотрела на меня:

— Кто может запретить мне защищать мою Родину?

— Я тоже пойду в партизанский отряд, если мне разрешат.

Из кабинета секретаря райкома Паша вышла радостная, как будто ее направляли в санаторий, а не в партизанский отряд.

— Ну вот, теперь иди ты добивайся! Будем вместе воевать!

Секретарь Белогорского райкома партии товарищ Каплун был очень занят, но меня все же принял и выслушал. Я попросила зачислить меня в партизанский отряд. Проверив мои документы, Каплун сказал:

— Нет, я не могу этого разрешить. Вам надо ехать в тыл.

— Эвакуироваться?

— Да, необходимо эвакуироваться, — твердо произнес он и, чтобы не продолжать спора, встал. — Вашего отца я знаю хорошо. Хотя он тоже готовится стать партизаном, но и ему надо эвакуироваться. Поторопитесь сегодня же уехать, иначе не успеете.

Никакие мои доводы не помогли, секретарь был неумолим. Очень расстроенная, я вышла из его кабинета.

— А ты зайди к Надежде Анисимовне Березовиченко. Это второй секретарь, — посоветовала Паша. — У нее и списки партизан составляются.

Не успела она договорить, как из кабинета вышла высокая русоволосая женщина с худощавым бледным лицом и покрасневшими от переутомления глазами. Обратившись к своему секретарю, она сказала:

— Передайте шоферу, пусть приготовит машину.

— Проси ее, чтобы приняла, — подтолкнула меня Паша.

Я решительно шагнула вперед.

— Проходите! — сказала мне женщина, указав на обитую дерматином открытую дверь.

В кабинете было уютно. За большим письменным столом стояло вместительное кресло, но Надежда Анисимовна села около меня на клеенчатый диван и внимательно стала слушать.

Я рассказала все о себе, о муже, родных, о боях, в которых участвовала, и о ранении.

— Как же я могу удрать в тыл?

— Но ведь вас здесь все знают. И по радио говорили о том, как вы вывезли раненых из Львова. И портрет ваш был в газете… — объясняла Березовиченко. — Как же вы можете остаться при немцах? Фашисты сразу же повесят и ваших родных и ребенка!

— Да, но я отправлю их в тыл. Вы мне, надеюсь, поможете, — смущенно просила я.

— Все равно, оставаться вам сейчас нельзя. Опасно, — сказала она и, увидев через расстегнутый ворот гимнастерки еще не снятые бинты, добавила: — Вон и раны не совсем зажили, подлечитесь. Пусть пока повоюют другие. Знаешь, Сычева, — после паузы продолжала она, — я тоже, как и ты, хотела отправиться в лес и воевать в тылу врага, но мне не разрешают товарищи. У меня двое маленьких детей и муж на фронте. Отвезу детей в тыл и вернусь в распоряжение командования Крымского фронта. И тебе советую: эвакуируй семью, подлечись, а потом найдешь возможность вернуться в армию.

В это время дверь открылась и вошел первый секретарь Каплун.

— Ага, вы уже здесь, — понимающе улыбнулся он, увидев меня. — В партизаны просится? — спросил он Березовиченко. — Нет, нет, товарищ Сычева, это дело решенное. Я назначен комиссаром партизанского отряда и возражаю. Вот и товарищ Березовиченко надо эвакуировать детей. Завтра дам вам машину, езжайте в Керчь, а оттуда через пролив на Кубань. Думать долго нечего. Враг уже в семидесяти километрах отсюда.

Я поняла, что другого выхода нет и не стоит отнимать ценное время у секретарей. Сейчас каждая минута дорога.

На другой день фашисты остервенело бомбили Белогорск. В перерывах между бомбежками слышен был все приближающийся гул артиллерийской канонады. Враг надвигался. Но только третьего ноября, в день прихода фашистов, на рассвете мы выехали из Белогорска.

Переправа через Керченский пролив была уже закрыта. Но нам пообещали дать небольшой катер.

Ночь прошла спокойно. С утра на пристани собралось еще несколько семейств, чтобы переправиться на Кубань. Все с тревогой посматривали в небо, ожидали катер.

Мы с Надеждой Анисимовной Березовиченко пошли к коменданту узнать, скоро ли дадут судно. Из приемной коменданта услышали залпы зениток и рев самолетов. Выскочили во двор. Над пристанью, где мы оставили родных с ребятами, вздымались клубы черного дыма. Бросились туда. Вокруг рвались бомбы, свистели осколки. Мы ложились, бежали, снова ложились.

Когда подбежали к пристани, налет закончился. Мои старики сидели бледные, испуганные, Лорочка плакала. Было убито и ранено несколько женщин и детей.

Вскоре подошел небольшой катер, началась посадка. Снова забили зенитки: с запада, со стороны заходящего солнца, выплыли самолеты. Кое-кто успел уже погрузить вещи и взойти на катер. Двое детей Березовиченко, мама с Лорочкой тоже были на палубе. Я, отец и Надежда Анисимовна не успели сесть и остались на берегу. Катер отчалил, фашистские хищники настигли его в море. Вихри воды скрыли от нас судно, а бомбы со свистом все падали и падали вокруг. Трудно передать, что мы пережили в эти минуты.

Как только самолеты улетели, катер вернулся к пристани. Вынесли раненых и убитых. Судно сильно потрепало, и оно уже не могло идти в рейс.

Еще одну ночь пришлось провести на берегу под беспрерывной бомбежкой. На рассвете к пристани подошел другой катер. Мы быстро погрузились и отчалили от берега. Холодный предутренний ветер и бушующее потемневшее море заставили пассажиров спуститься вниз. Устроив своих, я решила еще раз посмотреть на родные берега и вышла на палубу.

На корме порывистый морской ветер с остервенением рванул полы моей солдатской шинели. У самого борта присела на скрученный смоляной канат и, подняв воротник, стала пристально смотреть на удалявшийся берег.

Больно было оставлять врагу знакомые с детства места. Семнадцатилетней девчонкой с комсомольской путевкой в руках вместе с другими симферопольскими комсомольцами приехала я в Керчь на строительство домны имени Комсомола.

В Керчи я познакомилась с Григорием Жерневым. Работа в одном цехе, в одной комсомольской организации, совместная учеба на вечернем рабфаке сблизили нас — мы стали друзьями.

В выходные дни катались на лодке, гуляли в парке, ходили в кино. А теперь все разбито, разорено, и Гриша неизвестно где.

Катер медленно проплывал мимо поселка. Его дома белели под лучами восходящего солнца.

А вот наш клуб, который мы, комсомольцы, в свободное время помогали строить. Вот вечерняя школа, где училась с Гришей. Большое серое здание еще сохранилось. Вот и скала у берега. Гуляя здесь вечерами, мы часто взбирались на нее и с вышки любовались морем и нашим родным заводом, озаренным жарким пламенем доменных печей.

Катер быстро удалялся от берега. Порывистый ветер трепал концы натянутого на трюм брезента. «Сейчас будет и завод», — всматривалась я сквозь легкий утренний туман в знакомые берега. Сердце сжалось, когда перед глазами стали проплывать длинные корпуса и потухшие доменные печи завода. Вот она, наша гордость, — домна «Комсомолка»!

— Все мертво! — прошептала я.

Исковерканные и подожженные бомбами корпуса еще дымились, изредка выбрасывая языки пламени.

Тоска сжала сердце. Все, что мы строили своими руками, разрушено, уничтожено.

В эту минуту я впервые почувствовала особенно остро, как мне дороги родные края. И поняла, что не смогу просидеть дома положенные мне шесть месяцев.

«Устрою родных и снова уеду на фронт», — твердо решила я.

XI

Немало трудностей военного времени пришлось нам преодолеть во время дальнейшего путешествия. Однако мы сравнительно быстро добрались до назначенного нам места — города Сталинири в Южной Осетии. Этот маленький городок принял нас очень гостеприимно. К эвакуированным заботливо отнеслись местные власти. Нам дали комнату, отцу предоставили работу. По нескольку раз в день соседи — грузины и осетины — приходили справляться, как мы устроились. Они всячески старались помочь нам, делились всем, чем могли.

Однажды, сидя у окна на деревянной колоде, — у нас не было ни стульев, ни стола, — я увидела подъехавшую к дому подводу, нагруженную доверху деревянной мебелью. Там были две кровати, несколько скамеек, стол и даже шкаф для посуды. В комнату вошел старик грузин и подал мне письмо. Я прочла:

«Уважаемая Тамара Александровна! Примите этот скромный подарок от рабочих и работниц деревообделочной фабрики, посылаем его от всей души. Мы ежедневно после работы делали мебель в подарок эвакуированным и инвалидам-фронтовикам».

Заботливость местных жителей нас очень растрогала. В этот же день я пошла на фабрику и как раз попала на собрание.

— Я горжусь тем, что своим трудом помогаю фронту, — сказала в своей речи на собрании работница Шведова. — Я эвакуирована из Курска. Мой муж воюет, он капитан. Получая от него по аттестату, я с двумя детьми материально обеспечена. Но мне стыдно бездельничать в такое время. Я решила пойти работать. Меня направили на эту фабрику. Однажды младший сын спросил меня: «Мама, какая же это помощь фронту — делать шкафы и столы?» Я не знала, что ответить ему, а сегодня скажу: «Помощь фронтовикам-инвалидам, семьям погибших и эвакуированным — это тоже помощь фронту».

Потом выступали другие работницы — грузинки, осетинки… Они говорили о том, что стали к станкам, чтобы заменить своих отцов, мужей и братьев, ушедших на фронт.

Придя домой, я сказала себе: отдохнула немного — и достаточно. Решила до окончания отпуска поехать в Тбилиси и поступить на завод. Родные с радостью встретили это известие, втайне надеясь, очевидно, что я отказалась от мысли идти на фронт.

…Уже издали я увидела высокие трубы. Раздался протяжный заводской гудок, возвестивший окончание дневной смены.

Я остановилась у проходной и решила посмотреть, как будут гурьбой выходить рабочие. Ведь так было и в Керчи: шумная, веселая толпа людей в комбинезонах высыпала после гудка из ворот завода и растекалась во все стороны. Но почему же здесь никто не выходит? Показалось несколько пожилых женщин — и все. «Странно», — подумала я.

Постояв несколько минут, пошла в контору. В коридоре меня обогнала девушка лет двадцати, высокая, стройная, с черными косами, повязанная пестрым клетчатым платком.

На двери висела белая эмалевая табличка: «Приемная директора».

— Директор принимает? — спросила я женщину, сидевшую за пишущей машинкой.

— Нет, он пошел на завод, — ответила она. — Посидите, он скоро вернется.

Только я присела на кожаный диван, как открылась дверь и быстро вошла девушка, обогнавшая меня в коридоре.

— Парторг здесь? — спросила она у секретаря.

— Ушел.

— Ты знаешь, Катрис, — волнуясь, начала девушка, — вчера моя бригада выполнила две нормы, сегодня — две с половиной, а завтра… — Она порылась в кармане спецовки, разыскивая что-то. — Мы взяли на себя обязательство к завтрашнему гудку выполнить четыре нормы. И выполним! — уверенно сказала она.

Меня заинтересовала эта энергичная девушка, и я, чтобы начать разговор, спросила:

— Почему у вас после гудка рабочих не видно?

Девушка удивленно посмотрела на меня, на мою потертую солдатскую шинель, кирзовые сапоги и сказала:

— Мы, правда, не на фронте, а в тылу, но работаем для фронта. Наши рабочие не уходят с завода по двое, а то и больше суток.

Она подала секретарю исписанный листок бумаги.

— Отдай, пожалуйста, парторгу, когда придет. Это обязательство моей бригады, а я вернусь через несколько минут.

Она стремительно вышла из комнаты. Вошел директор и пригласил меня в кабинет. Я рассказала ему о себе.

— У меня осталось четыре месяца отпуска. Здоровье поправилось, и я хочу на это время поступить на завод. Специальность у меня — никелировщица.

— У нас никелировки нет, у нас хромировка.

— Я и хромировку знаю.

Открылась дверь, и показалась та же девушка в пестром клетчатом платке. Директор позвал:

— Юлия! Она вошла.

— Юлия Заидзе, бригадир хромировочной бригады, — сказал директор, представив мне девушку. — У нее в бригаде все комсомольцы. Пока еще на заводе никто не может их перегнать. Познакомьтесь, — директор указал на меня, — товарищ Сычева, фронтовичка. Хочет поступить к нам работать.

Юлия улыбнулась и крепко пожала руку.

— Теперь понятно, почему вы удивились, когда прогудел гудок и никто не пошел домой… Значит, вы недавно с фронта? — спросила она уже по дороге в цех. — Товарищи, вот фронтовичка! — крикнула Юлия, остановившись посреди светлого цеха. — До войны она работала никелировщицей, была на фронте, ранена. Хочет опять на завод…

Нас окружили девушки и подростки в замасленных спецовках. Посыпались вопросы, на которые я едва успевала отвечать.

Прощаясь со мной, Юлия сказала:

— Завтра вечером я буду дома, приходите, пожалуйста. Я хочу вас познакомить с мамой и сестрой. — И девушка на клочке бумаги написала свой адрес.

Когда я вернулась к директору, он внимательно рассматривал мои документы.

— Да… А вы знаете, товарищ Сычева, — проговорил он, листая мою историю болезни, — ведь мы не имеем права допускать вас к работе — может произойти несчастный случай: нехорошая у вас история болезни.

— Ничего не будет, товарищ директор, — заволновалась я, и у меня сразу стала подергиваться голова.

— Вот видите, вам нервничать вредно. А у нас работа напряженная.

— Товарищ директор…

— Нет, нет, и я не советую вам, и врач наш возражает, — директор взглянул на стоявшего у стола человека. — Лучше подлечитесь хорошенько, а потом приходите.

— Когда подлечусь, я на фронт пойду, — буркнула я сердито.

Как бы в ответ на мои последние слова директор сказал:

— Здесь есть кому работать. Молодежь вас заменила… Понравились вам наши ребята?

— Ребята молодцы…

— А ведь знаете, товарищ Сычева, это все выпускники-десятиклассники. Вот садитесь, — указал он мне на стул, — я вас познакомлю с нашей молодежью. На фронте будете рассказывать о наших комсомольцах… Вот, например, та девушка, Юлия Заидзе.

Директор говорил не торопясь, с расстановкой, свертывая из газетной бумаги самокрутку.

— …Была секретарем комсомольской организации в школе, где училась. Отец ее работал у нас в никелировочном цехе мастером. Когда началась война, ему, как и многим рабочим нашего завода, идти на фронт не разрешили. Ребята в школе часто упрекали Юлию в том, что ее отец не на фронте, окопался, мол, в тылу. Несколько раз приходил ко мне мастер Заидзе и требовал, чтобы его отпустили. Но я не мог этого сделать… Сами поймите, товарищ Сычева: отпустить вдруг мастера! Тогда и остальные потребуют того же. Все уйдут на фронт, а мне что — завод закрывать? Хромировщики и так дефицитная специальность. И я отказывал Заидзе, убеждая, что он и здесь необходим. В последний раз даже накричал на него. А у него от огорчения глаза потемнели. Меня, говорит, родная дочь уже возненавидела, не верит, что вы не пускаете, думает, я трус!..

В этот же вечер в семье Заидзе у отца с дочерью был крупный разговор. «Не могу я больше выносить упреки товарищей», — со слезами на глазах говорила Юлия. А на другой день в выпускном классе, где она училась, было созвано срочное комсомольское собрание. Обсудили предложение Юлии и вынесли постановление: ходатайствовать о создании ученической группы в семнадцать человек в хромировочном цехе нашего завода. Приняли мы молодежь, — придавливая в пепельнице окурок, усмехнулся директор. — За один месяц стали эти ребята специалистами. Пришлось удовлетворить тринадцать заявлений квалифицированных рабочих-хромировщиков. «Наши дети заменят нас у станка», — сказали они мне. Вот видите, что делает молодежь? Так что большой нужды в вас, инвалидах, здесь нет, — заключил директор, возвращая мне документы.

Расстроенная вернулась я в гостиницу. Поезд уходил утром. Решила остаться еще на день в Тбилиси, чтобы побывать у Заидзе.

На другой день пошла к Юлии. Дверь открыла девушка, очень похожая на нее, приветливо пригласила войти в комнаты и пошла будить сестру, которая недавно возвратилась с работы. Мне было неловко, но Юлия очень обрадовалась моему приходу, познакомила с сестрой, усадила на диван. Она спросила, поступила ли я на завод. Я рассказала об отказе директора.

— Правильно, — неожиданно для меня воскликнула Юлия, — вид у вас нездоровый, вам никак нельзя к станку.

Не найдя у нее сочувствия, я решила переменить тему разговора:

— Выполнила ваша бригада обязательства?

— Еще как! — весело ответила девушка, и ее черные глаза засверкали.

Поздно вечером пришла мать моей новой знакомой. Пока сестры готовили ужин, она рассказывала о муже. Он воевал в летной части.

— В своих письмах к Юлии отец пишет: «Дочка, к труду относись честно и учи этому других. Береги честь нашей фамилии на заводе…» О, если Юленьке по работе нужен совет, она всегда обращается к отцу! — с гордостью добавила мать.

— А вы где работаете? — спросила я, рассматривая утомленное лицо женщины.

— Я бухгалтер одного большого производства, оно тоже работает для фронта. Работаем иногда по двенадцать часов, а то и больше. Да и не только мы, многие теперь так.

После ужина я собралась уходить, но меня не отпустили и оставили ночевать.

Я утонула в перинах и подушках. Давно не спала на такой мягкой постели. Хозяева быстро уснули, утомленные за день, а я еще долго ворочалась, думала об этой хорошей, честной семье тружеников, о том, что все истинные патриоты именно в эти тяжелые для Родины дни откликнулись на призыв партии, стараются как можно больше сделать для фронта. Вспомнились сталинирские работницы.

«Завтра же поеду туда и устроюсь на любую работу».

Утром поехала на вокзал. Купила газету и по широкой лестнице поднялась в зал для военнослужащих. Между двумя большими кадками с развесистыми пальмами стоял диван. Прошла к нему и, усевшись поудобнее, развернула газету.

— Сестра! Зачиталась? — проговорил кто-то над самым ухом.

Рядом сидел очень молодой, курносый боец с папочкой в руке.

— Ты, сестра, откуда? — поинтересовался он.

Я коротко ответила, недовольная тем, что он мешает читать.

— Какие же известия? — не унимался мой сосед и, взяв газету, стал вслух читать сводку Совинформбюро, приговаривая: — Все прут и прут. Вот и мою область заняли.

— А откуда ты?

— С Донбасса. С Макеевки, шахтер. Дали мне в госпитале отпуск на месяц, а ехать некуда, вот и болтаюсь тут.

Боец вздохнул и аккуратно сложил газету.

— Уж я с врачами и ругался, и просил их — ничего не помогает. Отпуск — и точка. Хочешь не хочешь — гуляй, а не спросят, — может, у тебя на душе такое, что не до гулянья, — и он зло стукнул палкой об пол.

— Да куда тебе на фронт, ты вон еще с палочкой ходишь.

— Это я для маскировки, — засмеялся боец. — Моего ранения не видно, а здоровому в тылу стыдно ходить. Все оглядываются: «Молодой, а не на фронте». Вот я и взял палочку. Каждому ведь не объяснишь, что врачи не разрешают.

— Я тебя понимаю…

— А ты тоже фронтовичка?

— Да.

— На каком фронте была?

Я начала рассказывать о себе. Но голос диктора меня прервал. Объявляли посадку на поезд «Тбилиси — Баку». Мой сосед, забыв о палке, со всех ног побежал к поезду. Я только улыбнулась ему вслед.

К перрону подошла электричка, началась посадка на Гори и Сталинири.

На второй день вечером я была дома. Как обычно по вечерам, собираясь у репродуктора, слушали последние известия. В сводке сообщалось, что особенно ожесточенные бои происходят на Ростовском направлении. Наши войска отражают атаки противника, уничтожая его технику и живую силу.

«Враг стоит у ворот Кавказа», — подумала я.

Недавно сообщалось в газетах, что в итоге четырех месяцев войны опасность, нависшая над нашей страной, не только не ослабла, но, наоборот, еще больше усилилась. Враг захватил ряд областей, угрожает Москве.

Перед глазами вставали фронтовые картины. Там, на передовой, сейчас завывает вьюга, заносит снегом окопы и пушки. Там мои товарищи сражаются с озверелым врагом. Там, только там мое место…

Нет, завтра же надо ехать прямо в часть действующей армии и требовать зачисления. Не хочу больше лечиться, довольно! Подошла к раскрасневшейся во сне Лорочке. «Прости меня, дочка. Иначе не могу…»

Рано утром пошла на почту узнать, нет ли ответа на мой запрос о Грише. Но там ничего для меня не было.

Долго не могла решиться сказать старикам. Но за завтраком собралась с духом и объявила, что здоровье мое поправилось и я сегодня же еду на фронт.

Отец стал было уговаривать:

— Ты у нас одна, нам уже перевалило за шестой десяток, что будет с ребенком, если ты погибнешь?..

И упрекнул мать за то, что она мне не возражает. Она ответила:

— Что я могу сказать, отец? Если бы мы были в ее возрасте, то поступили бы так же. Ты вот старик, а собирался партизанить. Как же ее держать? Пусть идет. Мы как-нибудь проживем…

— Ну что ж, дочка, — поднялся отец, — нам очень тяжело, но раз решила — иди. Сражайся смело и честно!

Долго, сдерживая слезы, я целовала удивленную Лорочку, а когда надела армейские брюки, гимнастерку, шинель и за голенище сапога засунула алюминиевую ложку, Лора, прижавшись к бабушке, прошептала:

— Мама опять — ать-два?

— Да. Так нужно. Вырастешь — поймешь меня, — поцеловала я ее еще раз, когда она протянула ко мне маленькие розовые ручонки.

В сердце что-то оборвалось, опять навернулись слезы, но, закинув за плечи вещевой мешок, я пошла со двора…

В отделе кадров я долго доказывала начальнику, что сидеть в тылу шесть месяцев, когда на фронте идут кровопролитные бои, не могу.

— Я должна вернуться на передовую. Посылайте, и все! — требовала я.

— Но здесь же ясно написано, — указал на справку майор, — что всякое физическое напряжение вам категорически противопоказано. А вы ведь в артиллерии служите, там это неизбежно.

— Ну хорошо, — отвечала я, — нельзя в артиллерию — могу в разведчики. В тылу врага мне бывать приходилось, так что опыт есть. Но не могу я дома оставаться, поймите это.

— Что ж, — майор задумался, — пожалуй, могу направить вас в разведгруппу. Но она сейчас только формируется, в районе Туапсе.

…Через полчаса с направлением и тяжелым пакетом в руках я спешила на вокзал.

На станции стоял эшелон, грузилась какая-то воинская часть. Показала начальнику эшелона свое направление, он несколько раз внимательно прочитал его, потом вместе со мной подошел к одному из вагонов и постучал. Дверь открыл высокий лейтенант с красной повязкой на рукаве.

— Устройте сестру в вагоне, — приказал начальник, — ей до Туапсе.

Лейтенант подал мне руку, и я вскочила в вагон.

— Подождите здесь, пока разыщу вам место.

Я села на скамейку недалеко от стола, за которым несколько человек играли в домино. Они обернулись в мою сторону, у двоих на груди сверкнули ордена. «Уже боевые! Фронтовики», — подумала я. В это время один из них, капитан со звездочкой политработника на рукаве и с орденом Красного Знамени на гимнастерке, отодвинул домино и, присматриваясь ко мне, поднялся из-за стола.

— Сестра, не из Львова? — спросил он.

— Да, — ответила я.

Он радостно обнял меня.

— Ты жива, сестрица! Легка на помине…

Я удивленно смотрела на капитана и не могла припомнить его…

— Вот так встреча! — продолжал капитан. — Ведь это та самая девушка, о которой я вам вчера рассказывал, — обернулся он к товарищам.

— Что ты говоришь? Неужели? — послышались голоса, и в один миг меня окружили.

— Если бы не она, я сейчас не ехал бы с вами!

И, видя мое недоумение, засмеялся:

— Не узнаешь? Помнишь, из Львова вывозила?.. Я был тяжело ранен и на крыльцо выполз последним. В машине мест уже не было, но все равно ты меня забрала. Как сюда попала? Рассказывай!

Мы уселись за стол, и я рассказала ему обо всем. О том, что потеряла мужа и ничего о нем не знаю и что после второго ранения мне дали отпуск на полгода, но сидеть в тылу сейчас, когда уже в моем родном Крыму хозяйничают фашисты, не могу. Рассказала о том, как добилась направления в часть.

— Правда, это не совсем то, чего хотелось мне. Ведь часть только начала формироваться, когда-то еще она на фронт отправится.

— А что ты, сестра, торопишься, голову положить успеешь, — заметил кто-то из офицеров.

— Нет, она права, — возразил капитан. — Мне это чувство понятно. Кто уже побывал на фронте, ни за что не сможет задерживаться в тылу. — Он подумал немного, потом продолжал: — Знаешь, Сычева, я, пожалуй, могу помочь тебе… Ты медсестра ведь?

— Направлена в авиадесантную часть разведчицей.

— Это сложней. Но попробуем. Дай-ка документы. Схожу к командиру полка, — может, что и выйдет.

На следующей остановке — это была большая станция — капитан повел меня в штабной вагон.

В первом купе, у откинутого вагонного столика, сидел над картой седоголовый полковник.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться! — сказал капитан, пристукнув каблуками.

Взглянув на него, командир полка кивнул. — Вот случайно встретились! — втянул меня за руку в купе капитан. — Эта девушка спасла мне жизнь.

Полковник удивленно посмотрел на меня. Не обращая внимания на мое смущение, капитан стал подробно рассказывать о том, что он служил с моим мужем и под Львовом был ранен, как я вывозила раненых из львовского госпиталя, когда там уже были немцы.

— Теперь вот получила направление в часть, которая находится на переформировке, а товарищ Сычева на фронт рвется. — Потом, склонившись к полковнику, он еще что-то долго говорил ему вполголоса. Полковник внимательно слушал, о чем-то так же тихо переспрашивал, изредка поглядывая на меня. — Направление у вас есть? — спросил он меня наконец. Я подала ему документы. Командир полка внимательно прочитал их, потом стал расспрашивать, откуда я, кем работала до войны, где моя семья, в какой части служила, хорошо ли знаю Крым.

Я рассказала ему все о себе, особенно подробно о том, как ходила в разведку на Украине.

— А парашютным спортом занимались когда-нибудь? — спросил вдруг полковник.

Опустив глаза, я молчала.

— И на самолете, наверное, никогда не летали?

Боясь, что меня не возьмут в эту часть, я, не поднимая глаз, нерешительно сказала:

— Летала…

— А мне кажется, что нет, — усмехнулся полковник.

— Ну и не летала! — вспыхнула я и в упор посмотрела на него. — И с парашютом не прыгала! Я не летчиком была, а артиллеристом. Но если нужно, прыгну хоть к черту в пасть!

— Ну что же, капитан, — смягчился полковник, — пожалуй, такая решительная женщина нам действительно подойдет!

— Да, конечно, — поддержал его капитан. — Главное — Не специальность, а идейность, самоотверженность. Научить же всему можно.

— Хорошо, — закончил наш разговор полковник. — Отведите девушку к первому.

Последних слов командира я уже почти не слышала от радости. Главное свершилось — я еду на Крымский фронт!

С трудом поспевая за капитаном, минула несколько переполненных бойцами вагонов. У последнего, купированного, капитан остановился и крикнул:

— Лейтенант первый!

Из вагона выглянула смуглая круглолицая девушка. В одной руке она держала что-то яркое, шелковое, а в другой — иголку с ниткой.

— Лейтенанта нет. Только что ушел ко второму, — ответила она.

— Маня, — сказал капитан, — скажешь лейтенанту — пусть зачислит новенькую.

— К нам? — удивилась Маня.

— Да, — кивнул капитан.

В это время подали сигнал отправления, и он поспешно ушел, а я поднялась в вагон.

— Вы откуда? — спросила Маня.

— Из госпиталя, — ответила коротко я.

— А родом? — Большие черные глаза Мани внимательно смотрели на меня.

— Из Крыма. А что это вы шьете? — заинтересовалась я, погладив зеленый блестящий шелк в руках у девушки.

— Юбку, — коротко ответила она.

«Наверное, актриса, едет на фронт выступать», — подумала я, рассматривая девушку.

— Луиза! — крикнула Маня, заглядывая на верхнюю полку. — Луиза, вставай!.. Вставай, Луиза. У нас новенькая!..

На верхней полке зашевелилась шинель, и из-под нее показались золотистые кудри.

Меня удивило это имя — Луиза. «Не русская, что ли?» — подумала я.

— Довольно спать, Луизка, — добродушно говорила Маня. — Сколько можно? И днем и ночью!

Девушка потерла кулаками зажмуренные глаза и сонно потянулась.

— Теперь только во сне и отдыхаешь… Больше никакой радости нет, — обиженно протянула она. — Какой мне приснился сон! Слушай, Манечка. — Она положила руки под голову и продолжала: — Приснилось, будто я дома. У трюмо, разодетая, красивая, как и прежде, стоит моя мама. В руках она держит два букета чудесных алых роз… Теперь таких нет, они цветут только в мирное время… Я их очень любила!.. А за окном щебечут ласточки и солнце светит. Мама будто собралась идти на мой дебют и зовет меня: «Ляля, сегодня будем тебя поздравлять, сегодня ты станешь актрисой…» А я слушала маму и думала: «Вот начинается мое будущее!..» А на душе так легко было, спокойно! И вдруг твой голос: «Луиза, вставай! Вставай, Луиза!» И все пропало — и мама и розы.

Сердито передразнивая Маню, девушка отбросила шинель и, вздохнув, сказала:

— Ох, хотя бы быстрее кончилась эта проклятая война.

Спрыгнув на пол, Луиза заправила новую гимнастерку, потуже затянула солдатским ремнем тонкую талию и, достав из карманчика круглое зеркальце, стала причесываться.

Она была очень красива. И конечно, привыкла сознавать свою красоту — это было заметно по всему, даже по тому, как, глядясь в зеркальце, привычно кокетливым движением приглаживала она свои красиво изогнутые брови, укладывала длинные локоны.

Я невольно залюбовалась девушкой. Даже в этой солдатской гимнастерке она была хороша: большие серо-голубые глаза, золотистые вьющиеся волосы, чудесный цвет лица. Все движения мягкие, грациозные…

— Почему ее зовут Луиза? — спросила я Маню, когда девушка пошла умываться. — Она что, француженка?

— Нет, — коротко ответила Маня.

— А вы что, артисты? — продолжала я расспросы.

— Да, — усмехнулась она, — артисты. Вот видишь, Луиза, — упрекнула она вошедшую подругу, — разболталась ты, и девушка узнала, что мы актрисы.

— А чего скрывать, конечно, актрисы, — весело ответила Луиза.

Приведя себя в порядок, Луиза подошла к нам и, приветливо улыбаясь, подала мне руку:

— Давайте же наконец знакомиться.

— Меня зовут Тамарой.

— Вы откуда? — спросила Луиза, усаживаясь подле меня.

Я ответила, что из Крыма, а перед войной жила во Львове.

Девушки ужаснулись, услышав, что война меня застала у границы, и стали расспрашивать все подробности о муже, о дочке, о первых днях войны.

На маленькой станции кто-то крикнул в окно:

— Девушки, берите ужин.

Маня схватила котелки и хотела выскочить на перрон, но в тамбуре дорогу ей преградил часовой.

— Миша, я за ужином, — сказала она вошедшему в вагон коренастому лейтенанту.

— Выходить нельзя, — тихо сказал он. — Обед вам принесут. Таков приказ командира.

Маня сказала ему обо мне.

— Я уже знаю, — кратко ответил он. — Идите в купе и пока не выходите.

— Кто этот лейтенант? — обратилась я к Луизе.

— Начальство наше, — неопределенно ответила она.

— Но почему вам нельзя выходить? И часового поставили…

— А ты разве не знаешь? — Луиза подмигнула Мане. — У нас здесь гауптвахта.

Пожалуй, она шутила. А я все больше недоумевала, почему же меня поместили сюда. Однако вопросы было задавать бесполезно — в этом я уже убедилась. Видимо, в скором времени все разъяснится.

…После ужина разговор не вязался. Луиза забралась на свою полку, укрылась шинелью и быстро уснула.

Маня, пока было светло, шила, потом открыла чемодан, стала аккуратно складывать вещи.

— Ой, сколько у вас платьев, — удивилась я. — Почему же вы в военной форме?

— Это для танцев.

— И шубка, боты тоже для танцев?

Маня захлопнула чемодан, резко повернулась ко мне:

— Знаете что, давайте-ка спать. Света сегодня все равно не будет.

…На стыках рельсов мерно постукивали колеса, вагон плавно покачивался, сладко посапывала Луиза, а мне не спалось. Я все думала о Мане, о Луизе. Почему же все-таки поместили меня к ним, к этим артисткам? А вагон действительно похож на гауптвахту, совсем почти пустой — только мы да еще офицеры в соседнем купе… А может быть, девушки вовсе и не артистки? Я припомнила наши разговоры. Обо мне так подробно все выспросили, а о себе — ни слова… А потом мысли стали путаться, в вагоне было тепло, тихо, размеренное покачивание убаюкивало, и я не заметила, как уснула.

На рассвете мы выгрузились вблизи Туапсе. Около перрона стояло несколько закрытых машин. Нас, девушек, посадили в одну из них. Обогнув город, машины двинулись в сторону гор. Скоро начался крутой подъем.

Около полудня мы остановились у красивого белого здания: по-видимому до войны здесь был санаторий. Остальные машины свернули на широкую пальмовую аллею, ведущую к морю.

Дул порывистый, холодный ветер. Солнце стояло высоко и небрежно бросало холодные лучи на окружающие нас горы, покрытые густой, потемневшей от декабрьских морозных норд-остов зеленью.

— Вот тут и покурортничаем! — крикнул нам Миша, с силой хлопнув дверцей кабинки. — Располагайтесь, девушки, в любой комнате.

Я, Маня и Луиза заняли одну маленькую комнату, когда-то в санатории, видимо, служившую дежурной сестре, — всюду на полу валялись старые склянки из-под лекарств.

В этот же день, когда мы обедали, к нам постучали и вошли двое: знакомый капитан из Львова — он и был комиссаром части — и лейтенант Миша.

— Сычева! — обратился ко мне капитан. — Вы зачислены в нашу часть. Будете разведчиком в тылу врага. Выбрасываться придется по спецзаданию. Вот командир вашей группы, — указал мне комиссар на лейтенанта. — По всем интересующим вас вопросам обращайтесь к нему.

Лейтенант, многозначительно улыбаясь, добавил:

— А если не всегда будете получать ответ, не обижайтесь!

Капитан повернулся к нему и сказал:

— Заниматься начинайте с утра, времени у вас очень мало. А вы, девушки, помогите ознакомить Тамару с нашей работой. Расскажите ей, как надо вести себя в тылу, какая там обстановка, и подумайте, как вы будете действовать. Теперь можно обо всем говорить. Работать будете в одной группе и задание будете иметь одно. Но язычок держать надо за зубами. Ты, Тамара, поменьше говори теперь, а больше расспрашивай.

«Так вот почему девушки ничего не говорили о себе, — думала я, пока комиссар разговаривал с Луизой и Маней. — Так вот какие они артистки! Они парашютистки-разведчицы. И как это я сразу не догадалась».

Когда командиры ушли, я рассказала девушкам о мыслях моих и опасениях. В этот вечер девушки долго рассказывали о себе. Вот что я узнала о Луизе.

XII

Двадцатипятилетняя актриса Киевского театра оперетты Елена обожала свою профессию. Она выросла в артистической семье. Все, особенно бабушка, престарелая актриса этого же театра, пророчили молодой актрисе большое будущее.

На выпускном вечере в институте, когда Лена успешно спела арию Периколы, старик профессор, поздравляя ее, сказал: «Работайте над собой. У вас талант».

В театре она, как молодая актриса, вначале играла второстепенные роли, но через год режиссер поручил ей главную роль в оперетте «Принцесса цирка». Все репетиции проходили с большим успехом, старые актеры восхищались незаурядным талантом девушки и говорили ее матери, тоже актрисе:

— У вашей дочери большое будущее.

На воскресенье был назначен дебют. Ляля усиленно к нему готовилась.

— В субботу, — рассказывала она, — я пришла из театра поздно. Легла, но долго не могла уснуть. Волновал завтрашний день. Перед глазами вставали годы учебы, упорного труда. И вот завтра — премьера. Как прекрасна жизнь со своими исканиями, трудом и победами!

Уснула только в третьем часу, а на рассвете оглушительные взрывы потрясли стены, зазвенели и посыпались стекла…

Дебют Ляли так и не состоялся.

…С большими потерями, укладывая путь трупами своих солдат, фашисты пробивались к Киеву.

В те дни артисты театра музыкальной комедии, особенно комсомольцы, молодежь, стремились помочь фронту. Одни уезжали в армейские и фронтовые клубы, другие с концертными бригадами выступали на фронте.

Остальные артисты театра собирались эвакуироваться и звали Лялю с собой. «Ты еще слишком молода, — уговаривала ее мать. — Поедем со мной, будем в тылу в госпиталях работать».

«Это меня не устраивает», — хмуро отвечала дочь. Она строила совершенно иные планы.

Незадолго до войны среди студентов театрального института распространилось увлечение парашютным спортом. Ляля тоже стала посещать клуб и зарекомендовала себя как отважная и смелая парашютистка.

В детстве Лялю воспитывала старая француженка, которую Лялина бабушка привезла еще девочкой из Парижа, где в то время гастролировала. Француженка очень любила веселую, подвижную девочку, часто рассказывала ей о своем родном Париже, о прекрасных людях Франции, свободолюбивых, гордых и таких жизнерадостных.

В семь лет Ляля уже свободно говорила по-французски, в школьные годы в совершенстве изучила немецкий.

Теперь все это могло пригодиться. И когда мать особенно упорно заговорила об отъезде, Ляля решительно заявила:

«Фашисты посягнули на мое будущее. И на будущее тысяч таких, как я. Хочу своими руками отстаивать свое счастье. Пойду на фронт!»

«Но что ты будешь там делать? — всплеснула руками мать. — Ты — артистка!»

«Посмотрим!» — упрямо отвечала девушка… — Прежде всего я попыталась устроиться работать переводчицей, — рассказывала Ляля. — Но в воинской части, куда я обратилась, переводчики не требовались. Я уже хотела уходить, но командир полка, узнав, что я актриса и к тому же владею двумя иностранными языками, задержал меня. Чтобы проверить мое знание языка, он обратился ко мне по-немецки: «Мы можем вас использовать по специальности. Нам нужна актриса, владеющая языками».

Это мне почему-то показалось обидным.

«Чтобы петь и плясать, когда бойцы на отдыхе, не нужно знание иностранных языков. Для этого можете взять в часть любую певицу», — с вызовом ответила я тоже по-немецки.

«Минуточку, вы не поняли, — перебил меня полковник. — Выслушайте, а тогда будете решать, принуждать мы вас не станем. На самолете никогда не летали?» — спросил он строго.

«Какое это имеет отношение к делу?.. В военное время не смогу летать, а вообще…» Я вынула из сумочки удостоверение и положила его на стол.

«Двадцать семь парашютных прыжков! — радостно воскликнул полковник, прочитав документ. — Вот такую актрису нам и нужно!» И он засыпал Лялю вопросами о ней, о семье и родственниках. «Нам нужна хорошая разведчица в тылу врага, вам придется выбрасываться на парашюте в оккупированную зону», — начал объяснять полковник.

«В тыл врага?.. — удивленно проговорила девушка. — Вот какая роль!»

«Ведь это же очень опасно, — думала Ляля. — Приземлиться на территории врага, жить под чужим именем… Все равно, что играть на заминированной сцене. Это еще труднее, чем на фронте. Там вместе со всеми, а тут одна… Нет, страшно. Не смогу. Лучше уж поеду с мамой. Буду работать в госпиталях».

Заметив, что Ляля колеблется, полковник, испытующе глядя на нее, сказал:

«Могу дать вам время до завтра. Подумайте хорошенько и, если надумаете, приходите».

— …Я вышла из штаба в полном смятении, — рассказывала нам Ляля. — Никак не могла решить, что делать. В тыл врага, к фашистам! Ведь-там могут разоблачить, схватить, а потом — пытки, мучения… Но полковник сказал: «Если вы решитесь, вы сможете принести очень большую пользу».

Я так задумалась, что не заметила даже, как объявили воздушную тревогу. Вдруг над головой раздался завывающий свист, затем кто-то с силой толкнул меня в подъезд большого дома.

Раздались мощные взрывы, на миг заглушив плач и крики женщин и детей. Стены дрожали, где-то сыпались стекла. Совсем рядом, раздирая душу, кричал ребенок, выгибаясь у матери на руках. Ломая руки в исступлении, плакала какая-то женщина.

Бомбы ложились все ближе, казалось, сейчас будет прямое попадание. Я протиснулась к двери. По опустевшей улице плыли клубы тяжелого дыма. Перед подъездом на мостовой что-то чернело. Когда дым и пыль рассеялись, я увидела лежавшего на земле кудрявого мальчика, а над ним обезумевшую от горя мать. Женщина то наклонялась к ребенку, тормошила его безжизненное тельце, то, вздевая кверху руки, с ненавистью трясла кулаками и что-то кричала, а в стороне валялся голубой игрушечный трактор, и длинный шнурок от него был судорожно зажат в мертвом кулачке малыша.

Мне почему-то особенно запомнился этот игрушечный трактор. Это была частичка того счастливого мира, который хотели отнять у нас фашисты. «Нет, им этого не удастся сделать!» — подумала я и, повернувшись, пошла обратно в штаб…

— Первый дебют мой все же состоялся, — после паузы продолжала Луиза. — Было это месяца через полтора, когда фашисты уже бесчинствовали на Украине. Дебютировала я не одна, вместе с Маней. Она играла главную роль.

— Ты не скромничай, — вмешалась Маня. — Какая там главная роль. Что бы я без тебя смогла сделать?

— А я без тебя? Да, в разведке много значит взаимовыручка. В одиночку всегда трудней работать, — задумчиво проговорила Луиза.

Уже после того, как Луиза уснула, мы с Маней еще долго сидели, прижавшись друг к другу, и разговаривали.

— Луиза настоящая разведчица, — тихо говорила Маня. — Очень талантливая. Как она умеет моментально преобразиться. Заплачет и тут же весело, от души рассмеется или запоет, — голос у нее чудесный. А как она умеет войти в доверие к собеседнику, заставить его самым сокровенным поделиться.

— Мне пришлось это сегодня на себе испытать, — улыбнулась я.

— Вот видишь. Такой и должна быть настоящая разведчица.

— А какая она красивая, — восхищенно проговорила я.

— Уже влюбилась, — усмехнулась Маня. — Да, очаровывать она умеет. Это очень помогает ей в работе… Что ж, каждый по-своему старается принести пользу. Специальности военной у нас нет, вот мы и выбрали себе иное оружие… Я тоже училась в институте, в Ростове. Когда началась война, отец и два брата ушли на фронт и погибли. Мать не пережила… Я осталась одна. Разве я могла сидеть в институте, ходить с книжками на лекции? Пошла добровольно на фронт. Сначала была сандружинницей, потом вижу, что могу принести больше пользы, ведь я — парашютистка. Попросилась в авиадесантную часть и вот уже два раза выбрасывалась на парашюте в тыл врага. Последний раз работала с Луизой.

— А отчего дома ее называли Лялей, а здесь Луизой зовут? — спросила я Маню.

— Ей надо привыкать к этому имени. Когда-нибудь узнаешь, почему она Луиза.

На другой день занятия со мной проводил комиссар — мой знакомый капитан из Львова. Он сказал, что наши десантные группы должны помочь защитникам Севастополя. Севастопольцам сейчас очень трудно. Враг из Крыма всю технику направляет на Севастополь, но севастопольцы сражаются геройски.

Тщательно изучая свое задание, я подолгу сидела над картой Крыма, где яркой красной полосой была прочерчена линия обороны Севастополя.

— В Симферополе находится штаб немецкой армии. Задача Мани и Луизы проникнуть туда, а ваша — держать с ними связь. А может быть, и вам придется поступить официанткой в штабной ресторан. Это уточнится впоследствии, — говорил мне комиссар.

«Скорее бы!» — думала я и еще внимательнее изучала обведенный чернилами квадрат моего приземления на территории врага. Ровная местность, поле, в стороне шоссейная дорога, идущая на Симферополь. Учитывала возможности отклонения при прыжке. Запоминала все дороги и тропки, ведущие к Симферополю от места приземления.

Изучая план Симферополя, вспоминала каждый дом, улицы, переулки. Долго я не могла выполнить ответственное поручение — придумать, где будет подпольная почта, но и эта задача была решена.

Потом командир взвода объяснил, мне, что, когда я попаду в Симферополь, в этот день на вокзале у меня будет первая встреча с девушкой. Она связная от партизан.

Из кармана гимнастерки командир достал круглое зеркальце с рекламой на оборотной стороне и сказал:

— Девушка будет смотреться вот точно в такое зеркальце.

На зеркальце были нарисованы сумочки, галстуки, приколки, платочки и сверху написано: «Ростовская галантерея».

— Вы тоже свое покажете и только тогда можете смело подходить к девушке. Пароль — мое имя: «Миша». Девушка вам покажет квартиру, — продолжал объяснять мне командир. — На этой квартире, согласно вымышленной «легенде», с вами будет жить ваш «брат». Вы поселитесь как приехавшая из Ростова «сестра». Брат ваш туберкулезный больной, студент.

На следующих занятиях изучала город Ростов, а потом точное описание внешности «брата»: среднего роста, очень худощавый, рыжеватый блондин. На вид лет восемнадцати. Глаза маленькие, быстрые.

— Имя его Витя, — рассказывал мне командир. — С ним будет рация, и через него вы будете передавать донесения разведчиков, забирая их из тайной почты, получать задание от нас. Если понадобится, будете сообщать «брату» места группировок войск и техники врага, движущейся на Севастополь, на Феодосию. Нас также интересуют планы врага, местонахождение штабов. Это будут основные задания для вашей группы.

В одно из занятий вместо командира взвода Миши пришел комиссар. Он опять объяснил мне, что, так как я буду работать в одной группе с Луизой и Маней, я должна знать их клички, Луиза будет «Голубка», а Маня — «Стрела». Легенду, под которой Луиза будет жить в тылу, я обязана знать так же твердо, как и свою.

И он стал мне рассказывать легенду Луизы:

— До революции с давних времен жили на Украине, вот здесь, — указал он карандашом на карте, — в Аскании-Нова, недалеко от Крыма, под Каховкой, немцы-миллионеры по фамилии Фальцфейн. В Аскании-Нова у них были огромные владения и прекрасный большой заповедник. Кроме того, большие молочные фермы и земли они имели в Крыму, в Евпаторийском уезде, а в Симферополе — свой дом. Старший их сын Вольдемар, вопреки желанию матери Софьи, женился на простой русской девушке. В тысяча девятьсот шестнадцатом году у них родилась дочь, которую они назвали Лизой. Во время революции Фальцфейны эмигрировали в Париж. В пятнадцать лет у Лизы обнаружили голосок, который начали развивать на всякий случай, как говорила мать, — может быть, пригодится в жизни. Веселая и красивая девушка любила музыку и пение. В совершенстве, лучше, чем немецким, она владела французским языком. Мать ее, скучая по родине и по родителям, оставленным в Крыму, старалась, чтобы дочь не забывала родного языка, и всегда с нею разговаривала только по-русски. Поэтому Лиза знала и русский язык.

В Париже Вольдемар Фальцфейн, лишившись всех своих богатств, бедствовал и жил надеждами, что когда-нибудь Россия будет «освобождена от большевиков» и он снова станет хозяином своих владений.

Когда в Германии к власти пришел Гитлер и оккупировал Францию, где проживали Фальцфейны, старый Вольдемар воспрянул духом, а когда фашисты напали на Россию, он сказал:

— Россия будет опять наша. Только Гитлер сможет истребить большевиков и установить там порядок. Теперь вернутся все наши богатства!

Через несколько месяцев Фальцфейны играли свадьбу дочери с нацистским офицером. Вольдемар подарил своей дочери Асканию-Нова с заповедником, дом в Симферополе и земли в Евпаторийском районе.

Однако планы гитлеровцев молниеносно завладеть Россией сорвались, война на Восточном фронте затянулась, а Фальцфейнам не терпелось получить свои владения. Старый Вольдемар позвал к себе зятя, и у них состоялся очень серьезный разговор.

«Проси направление на Восточный фронт. Устраивайся где-нибудь при большом штабе и, как только армия фюрера возьмет Крым, добивайся возврата наших владений. Вначале поезжай сам, а как только Крым будет освобожден от большевиков, вызывай жену. Документы на ее имя, она скорее сможет вступить во владение имениями. — И костлявой дрожащей рукой старик подал зятю большой засургученный пакет с документами. — Добивайся!»

«Добиваться не придется. Великодушие фюрера велико», — самодовольно ответил зять, принимая заветный пакет.

Гитлеровские войска, продвигаясь на Восточном фронте, заняли Украину и прорвались в Крым.

Недолго пришлось Фридриху ждать направления на Восточный фронт. Ставка верховного командования послала его в штаб Крымского фронта.

Вскоре после отъезда он писал жене:

«Крым мы уже освободили, остался один Севастополь, и он скоро падет, наши славные войска быстро продвигаются вперед».

В этом же письме он сообщал, что на днях приедет за Лизой и привезет из Аскании-Нова обещанный бабушке Софье подарок.

Провожая дочь в Крым, мать говорила ей на прощание: «Побывайте обязательно у моей сестры, твоей тетки. Она, вероятно, осталась в Симферополе, ее муж врач. Вот письмо к ней. Может быть, у нее и остановишься, пока получишь наше поместье…»

— И вот приехал муж Луизы за ней, — продолжал рассказывать мне на следующем занятии комиссар, — и поехали они в Россию. Ехали долго: из Парижа поездом через Берлин и Варшаву. По Украине опасались ехать воинским эшелоном и пересели в легковую машину. Но под Киевом их машину перехватили партизаны. При сопротивлении полковник был ранен. С ним забрали и его жену. Документы и показания пленных заинтересовали командование Крымского фронта, и оно решило использовать их. Вот тогда и стали срочно искать подходящую разведчицу, чтобы она заменила попавшую в плен Лизу Фальцфейн и прибыла в Крым с завещанием…

— Это наша Луиза?! — воскликнула я, в изумлении глядя на комиссара.

— Да.

— Но почему Луиза? Удивляюсь!

— А потому, что Лиза Фальцфейн в Париже стала Луизой. Теперь внимательно слушай ее задание, — продолжал он. — Она должна вместо Луизы Фальцфейн со всеми ее вещами и документами прибыть в Симферополь, остановиться у своей тети, — нам известно, что та действительно там проживает. А потом с документами мужа и с завещанием отца, в глубоком трауре и горе, предстать перед командующим немецкой армией в Крыму. Она расскажет ему о том, что якобы ехала с мужем из Парижа через Берлин и Варшаву. После Бреста муж вечером хотел ложиться спать, но зашел знакомый ему офицер и позвал в офицерский вагон играть в карты. Муж согласился и, не переодеваясь, так в пижаме и пошел, а она легла. Вдруг ночью раздался невероятный взрыв, и, ударившись обо что-то, она потеряла сознание. Пришла в себя, когда уже было светло, стоявшие подле нее пассажиры что-то тихо говорили. Впоследствии она узнала, что взорвался мост и их эшелон рухнул в реку. Но несколько вагонов отцепилось, и она каким-то чудом осталась жива. Долго она разыскивала тело мужа, но не нашла. Его, наверно, унесла река.

И вот она теперь одна, в незнакомой стране, среди чужих.

Да, в отношении письма Луизиной матери тетушке, — продолжал комиссар. — Она приедет к ней, бросится на шею, расплачется, передаст письмо, в котором написано, что мать очень просит свою сестру присмотреть за молодыми, — ведь Луиза совсем еще ребенок, она только пляшет и поет целые дни. Подробных разговоров Луиза должна избегать. Но основные сведения о семье она получила от настоящей Луизы.

Жить будете с ней в одном дворе.

На этом мое знакомство с легендой Луизы закончилось.

XIII

В следующий раз комиссар рассказывал мне о Мане.

— Манина биография проще, — сказал он, закуривая папиросу. — Она выбросится недалеко от фронтовой полосы, в районе станции Семь Колодезей. Выдаст себя за официантку из городского ресторана. Якобы копала с населением окопы; когда советские войска высадили десант, она ушла с немцами. Постепенно проберется в Симферополь, отмечая в селах свой керченский паспорт. Придет в город, там ее встретят наши и устроят работать в буфет штабного ресторана.

Она должна встретить Луизу и стараться, чтобы ее приставили обслуживать молодую парижанку. Бывая у Луизы дома, Маня будет поддерживать с вами связь… Но помни, Сычева, там надо быть особенно твердой в случае провала. Язык откуси, но ничего о товарищах не скажи!

Несколько дней у нас ушло на то, чтобы приготовить экипировку, особенно мне, у меня ничего не было гражданского, все пришлось приобретать, причем не новое, а поношенное.

У Луизы уже были готовы два чемодана, набитые нарядами, сшитыми по последней парижской моде, — все эти вещи привезла настоящая Луиза из Парижа. Приходилось только все подгонять по фигуре.

Как-то холодным вечером, сидя на постелях, мы разговаривали о том, как будем работать в тылу врага.

— Боюсь, девчата, — вдруг призналась Луиза. — Когда я работала с Маней в Киеве, мне было не так страшно. Киев я хорошо знаю, выросла там. А здесь город незнакомый…

— Ничего, ведь я буду с тобой рядом, — успокаивала ее Маня, — да и Тамара будет недалеко и другие наши.

— Вам, конечно, хуже, — сказала я, — придется все время быть на глазах фашистов.

Луиза в этот вечер была необычно грустной, даже ни разу не рассмеялась.

— Что с ней? — удивленно переглядывались мы с Маней.

— Тамаре легче, — сказала вдруг Луиза, зябко кутаясь в накинутую на плечи шинель: — Если даже случится несчастье, все-таки она уже любила, у нее муж, ребенок… А мы с Маней? Мы даже никогда не любили еще по-настоящему, и вдруг — умереть? Умереть, так и не узнав счастья!

— Луиза! — возмущенно перебила Маня. — Как тебе не стыдно! Прекрати сейчас же! Об этом ли мы должны сейчас думать?

В душе я Луизу вполне понимала. Эти девушки, молодые, красивые, жертвовали жизнью, отправлялись на опаснейшую работу в тыл врага. Но права и Маня. Конечно, разве об этом надо думать, когда решается судьба Родины!

Через несколько дней всех нас, группу разведчиков в восемь человек, собрали и повезли в закрытой машине на аэродром нашей части. Тут я увидела и «брата», которого мне описывал командир. Лейтенант Миша сообщил, что через несколько дней мы отправимся на Крымский фронт и будем выбрасываться в тыл врага. Поэтому здесь, на нашем аэродроме, мы должны сделать тренировочный прыжок с самолета.

На аэродроме нас накормили сытным завтраком. Мы уже допивали чай, как вдруг в столовую вошел летчик. Вид у него был возбужденный.

— Кончайте завтракать, сестрички. — И, вызвав повара, добавил: — Готовьте хороший стол. Сейчас будем Золотую Звезду обмывать!

— Кого же это наградили? — заинтересовались мы.

— Свинцова. Вот читайте! Он только что прилетел с Крымского фронта, и сегодня ему вручили Золотую Звезду, — летчик протянул нам газету.

— А ну, покажите! — Луиза вскочила, схватила армейскую газету с портретом летчика-героя.

— Какой красивый! — воскликнула она.

Мы все, окружив Луизу, тоже рассматривали портрет. Из-под козырька фуражки на нас смотрели смелые черные глаза молодого летчика.

«Сегодня наша часть вручает Золотую Звезду отважному летчику Анатолию Свинцову, проявившему героизм и мужество в борьбе с фашизмом», — громко читала Луиза.

Перебивая ее, позади кто-то из летчиков крикнул:

— Да вот и сам Свинцов идет!

Все бросились к окну, из которого хорошо был виден аэродром.

К столовой приближалась группа летчиков в теплых унтах, в шлемах, впереди шел стройный, смуглый лейтенант.

Как только он перешагнул порог, Луиза, с газетой в поднятой руке, скомандовав нам «смирно», подошла к лейтенанту, приветствуя и поздравляя его от имени медицинских сестер Н-ской части.

Увидев перед собой красивую смелую девушку, лейтенант смутился, но подал команду «вольно!» и поблагодарил Луизу за поздравление.

Голубые глаза девушки разгорелись и казались совсем синими, щеки зарумянились.

— Эх! — воскликнула она. — Вот такого героя можно полюбить по-настоящему, на всю жизнь. Правда, девушки? — обернулась она к нам с Маней.

Все засмеялись.

Маня, смутившись, незаметно сжала мне руку и покраснела, закусив губу: общительность и смелость Луизы иногда казались ей нескромными.

— Ну, что же вы стоите? — обратилась Луиза к вошедшим летчикам. — Рассаживайтесь, будьте гостями.

Летчики были ошеломлены таким натиском. Но уже через несколько минут мы сидели за общим столом, оживленно разговаривая.

Только лейтенант Свинцов, казалось, никого не замечал, кроме Луизы. И поздравлений товарищей, и тостов в его честь тоже не слышал. Он сидел рядом с Луизой и смотрел на нее, слушал только ее.

— Повезло тебе сегодня, Толя, — кивая на девушку, говорили летчики и смеялись: — Смотрите, он даже вина не пьет!

А Луиза так и заливалась счастливым заразительным смехом, потом с бокалом в руке поднялась и запела арию из «Периколы»:

Какой обед там подавали,

Каким вином там угощали!..

— Неужели она будет пить? — шепнула я Мане.

— Перед прыжком? Что ты, никогда! — строго посмотрела на меня Маня. — Н-нет, — не сводя глаз с Луизы, проговорила она. — Но такой я никогда еще ее не видела. Неужели она влюбилась?

В это время в столовую вошел наш командир взвода, увидев нас за столом, побледнел. Заметив это, Луиза громко сказала:

— Идите сюда, товарищ лейтенант. Как медик, я разрешаю вам выпить бокал вина.

Лейтенант понимающе усмехнулся, подошел к нам.

— Ну, товарищи медики, — тихо сказал он. — Прыгать будем не скоро. Погода нелетная.

— Ничего, мы подождем, — ответила за всех Луиза.

И, встряхнув кудрями, опять громко запела:

Эх, Андрюша, нам ли быть в печали!

Не прячь гармонь, играй на все лады!

Поднажми, чтобы горы заплясали,

Чтоб зашумели зеленые сады…

Я не могла оторвать от нее глаз. Живая, легкая, подвижная и — до чего ж очаровательная.

Я даже рассердилась, когда Маня, вставая из-за стола, шутливо бросила Луизе:

— Пой, пташка, пой, да где-то сядешь!

— На оккупированной немцами территории, а то и на штыки фашистов, — склонившись к ней, тихо ответила Луиза.

…Часов в двенадцать небо начало проясняться, из-за снеговых туч показалось холодное зимнее солнце. Летчики по одному стали покидать столовую.

Последовала команда и нам:

— На аэродром!

Торопливо, на ходу надевая парашюты, мы вышли на посадочную площадку. Погода была тихая. Под ногами хрустели льдинки, в небе завывали самолеты.

— Сегодня будете прыгать со скоростного бомбардировщика, — сказал Миша и подвел нас к большому самолету.

— Миша, ты не сердишься на нас? — спросила Маня.

— Нет, это летчики нашей десантной части, ничего.

Луиза все время шла позади, а подле нее — лейтенант Свинцов. В самолет она входила последней. Помахав лейтенанту рукой, привычно захлопнула за собой бортовую дверь.

Заревели моторы, самолет покатился по полю и стал набирать высоту. Земля быстро удалялась. Все сидели напряженные и серьезные. Одна Луиза продолжала смеяться, рассказывая что-то. Маня слушала ее и нехотя улыбалась, а мне было совсем не до смеха.

— Ну ладно, хватит тебе! — рассердилась я, когда Луиза, смеясь, дернула меня за рукав шинели, рассказывая о Толе.

— Конечно, — поддержала меня Маня. — Тамара прыгает впервые, она волнуется.

— Ерунда! — махнула рукой Луиза и крикнула инструктору: — Я буду прыгать первая!..

— Нет, вы будете прыгать замыкающей, — сказал строго командир взвода. — Первыми прыгают мужчины, потом Маня, за ней Сычева, а потом вы…

От волнения у меня сдавило горло. Звучит команда: «Приготовиться!» — Один за другим, пригибаясь, прыгают в люк бойцы. Вот к открытому в полу люку подходит Маня.

Затаив дыхание, я шептала правила прыжка, вспоминая слова инструктора: «Прыгнуть и в воздухе считать до десяти, потом дернуть кольцо, а когда парашют раскроется, согнуть в коленях ноги…»

— Сычева, прыгай! — услышала я голос командира взвода.

Стало страшно, но пересилила себя, присела на край люка и, ухватившись за кольцо, свисающее с левого плеча, бросилась вниз. Волны воздуха меня подхватили, я испугалась и, не досчитав до десяти, с силой дернула кольцо парашюта. Меня рвануло, лямки натянулись, и я увидела над собой огромный белый купол. На сердце сразу стало легко и весело.

Плавно качаясь, я не заметила приближения земли. Неожиданно с силой брякнулась о землю. Ноги, согнутые по инструкции в коленях, спружинили, и это спасло меня от переломов. Свалившись набок и потушив свой парашют, я сейчас же взглянула на кружившийся над полем самолет. Из люка выскочил последний парашютист. «Луиза», — подумала я.

Парашютист летел к земле, с каждым мигом увеличивая скорость. «Не раскрылся парашют!» — ахнула я и тут же увидела, что все находившиеся на аэродроме бегут к месту предполагаемого падения парашютиста. Среди других я заметила и высокую фигуру лейтенанта Свинцова.

Взглянув на парашютиста, я похолодела: земля была уже слишком близко, чтобы на что-нибудь еще надеяться. И только метрах в двухстах от земли над падавшей фигуркой взвилось белое полотно парашюта. Луиза, раскачиваясь на лямках, весело махала нам рукой, а Толя Свинцов, потеряв фуражку, весь мокрый, все еще бежал вслед уносившемуся в поле парашюту.

— Наложу взыскание! — сердито крикнул позади меня командир взвода. — Я ей не разрешал делать затяжных прыжков…

Лицо его было взволнованным и сердитым.

— Надо же хвастнуть! — сказала подошедшая Маня.

Вскоре мы, опять все вместе, ехали домой в той же закрытой полуторке, но кроме нас ехал и Толя Свинцов. Он сидел рядом с сияющей Луизой и возмущенно говорил:

— Но вдруг бы парашют отказал?! Как ты могла рисковать собой? Пойми… — и он что-то горячо зашептал ей на ухо.

— Это ведь так просто! — смеялась в ответ Луиза. — Что мне, в первый раз?

Они с Луизой сошли в городе у нашего штаба.

— Потеряли мы Луизу, — сказал один из наших разведчиков. — Такого с ней никогда не бывало.

Луиза приехала только поздно вечером, необычно тихая и молчаливая. Такой же она была и все следующее утро, а под вечер вбежала в комнату сияющая и объявила:

— Девчата! Целуйте меня. Я выхожу замуж.

— Что-о? — поднялась пораженная Маня. — Что ты сказала?

— То, что ты слышала. Мы с Толей решили пожениться. Мы любим друг друга.

Раскрыв чемодан, она достала белое шифоновое платье.

Маня ошеломленно наблюдала за ней.

— А командир полка, а комиссар?..

— Они уже разрешили, и Толя ведь наш…

— Луиза, ты не должна этого делать, — горячо сказала Маня, — сейчас не время.

— Почему? Вот именно время, — подняла брови Луиза. — Толя хороший, меня любит… Хоть три дня, да поживу с любимым! А там ведь неизвестно, что будет… — сказала она и вдруг заплакала.

Это было так необычно для Луизы, что даже строгая Маня смягчилась.

«Сегодня познакомилась и на другой день замуж, — стояла я в раздумье, а где-то глубоко шевелилась мысль: — А может, она права?»

— Ну, что же вы загрустили? — прикрикнула на нас Луиза, вытирая заплаканные глаза. — Свадьбу сегодня будем играть! О нас уже доложили старшему командованию.

Быстро сбросив сапоги и брюки, Луиза надела пышное белое легкое платье и белые туфли и через минуту уже весело кружилась по комнате, напевая:

Крошка-дитя, я влюбился не шутя,

Крошка-дитя, полюби и ты меня…

— Ну что же вы стоите? — снова накинулась она на нас. — Сейчас Толя придет. Маня, иди в столовую, сдвигайте столы, помогайте накрывать. Я бы сама пошла, но неудобно…

Не успела она договорить, как объявили тревогу по части.

— Стройся! — крикнул командир взвода, стукнув в дверь.

Наспех переодеваясь, Луиза бурчала:

— И замуж нельзя выйти по-человечески!.. Свадьбу не дадут сыграть…

Выстроившись в пальмовой аллее, мы ждали комиссара. Через несколько минут нам уже зачитывали разрешение старшего командования на брак двух воинов нашей части.

— Вот видишь, Маня, а ты еще сомневалась. Самый настоящий брак, крепче загса, — шептала Мане Луиза.

В начале вечера выступил наш комиссар. Он сказал, что жизнь молодых начинается с больших испытаний. Пусть помнят они всегда, что за их спиной Родина-мать, которая находится сейчас в большой опасности. И светлую жизнь, счастье свое и своих детей им придется завоевывать в кровавых боях. Но он верит в то, что все испытания выдержат они с честью.

— Крепче дружбы фронтовых друзей не бывает! — закончил свою речь комиссар.

До отбоя, который в этот день был на час позже, в вестибюле бывшего санатория звенели тарелки, стаканы, говорились напутственные речи.

Все весело поздравляли молодых и кричали: «Горько!» — летчики, штурманы и радисты этой авиадесантной части. Все знали, что медсестра Луиза выходит замуж за летчика. Но Анатолию было известно о своей невесте гораздо больше, и потому весь вечер он был мрачен и задумчив. Даже Луиза не могла развеселить его. Потом она рассказывала нам, что, когда они остались вдвоем, Анатолий говорил ей:

— Эти дни как сон. Я тебя вчера нашел, сегодня мы счастливы, но завтрашнее неизвестно. Лучше бы ты действительно была медработник. Завтра я вылетаю на задание, но теперь я не один, а с тобой в сердце! Ты, родная женушка, теперь моя счастливая звезда, ты постоянно будешь у меня перед глазами, и мы с тобой должны только побеждать. Смотри береги себя!

Он порывисто обнял ее.

— Боюсь за тебя… Будь осторожна. Даешь мне слово?..

— Хорошо. Ради тебя…

На другой день мы с восторгом встретили радостную новость: войска Западного фронта перешли в контрнаступление и разгромили оккупантов под Москвой.

А тридцатого декабря стало известно, что группа войск Кавказского фронта, чтобы облегчить героическую борьбу наших воинов под Севастополем и оттянуть войска врага, высадила десант в Керчи и Феодосии и ведет ожесточенные бои за продвижение в глубь Крыма.

В этот вечер мы собрались по тревоге и на машинах приехали в Новороссийский порт. С наступлением темноты началась погрузка на теплоход. По узкому и крутому трапу бойцы всю ночь таскали ящики с боеприпасами, машины грузили подъемным краном.

Пахло смоляными канатами. Наш старшина бегал по пристани, распоряжался хозяйством, торопил неповоротливого повара.

— Гнатенко! Гнатенко! — кричал он. — Идите скорее, получайте продукты.

— Да подождите, дайте кухню погрузить, — отвечал тот.

Стало рассветать. Подул свежий утренний морской ветер. Люди с тревогой все чаще поглядывали на небо.

Наша группа разместилась на верхней палубе, у капитанского мостика. Не прошло и получаса, как объявили воздушную тревогу. Послышался тяжелый гул самолетов и нарастающий свист. Мы втроем прижались к стене. Совсем рядом что-то сверкнуло, загремело, и меня воздушной волной отбросило к борту корабля.

Со всех кораблей и катеров ожесточенно стреляли, вокруг рвались бомбы, густой черный дым нестерпимо ел глаза. Я с трудом встала.

— Тамара, где ты? — кричала Луиза. — Жива? Отвечай!..

И, убедившись, что я цела, засмеялась:

— Молодец, воздушный балет совершила!

Но мне было не до шуток. Перед глазами плыли цветные круги, уши заложило, в голове звенело.

— В соседнее судно попала бомба, — объяснила мне Луиза.

Наш теплоход не повредило, и он продолжал готовиться к отплытию. Днем было еще несколько воздушных налетов, но зенитная артиллерия успешно отразила их, сбив два самолета врага.

В сумерках теплоход отчалил и стал медленно пересекать бухту. Капитан стоял на мостике и подавал команды. Командиры, собравшись у борта, молчали и напряженно смотрели на воду. Непривычная тишина показалась мне подозрительной.

— Куда все смотрят, что случилось? — удивилась я.

— Немецкие самолеты набросали мин в бухту, — мрачно ответила Маня.

Я подошла к борту. Впереди нас сновали тральщики, миноискатели. Вдруг возле одного из них поднялся высокий столб воды. Это взорвалась мина.

— Одну подорвал! И вторая есть!.. — произнес командир взвода. — Молодцы ребята!

Теплоход благополучно вышел из бухты в открытое море. Мы с Маней присели у борта. Луизе, видно, надоела тишина, и она тихо запела. Мы с Маней поддержали ее. Мерзли ноги, руки, но тепло было на душе — согревали любимые песни.

Вдруг Луиза замолчала и с тоской прошептала:

— Где-то мой Толя сейчас?..

К полуночи подул ветер, пошел снег, все вокруг затянуло белой пеленой. Высокие пенящиеся волны то порывисто падали, то снова поднимались, качая теплоход. Совсем замерзнув, мы с Маней и Луизой залезли под лежащий на верхней палубе брезент и, прижавшись друг к другу, заснули.

Нас разбудил резкий толчок и треск. Теплоход сильно качнуло еще раз. Мы услышали беготню по палубе и высунули головы из-под брезента.

— Наскочили на мину… Тонем!.. Мина, тонем!.. — раздавалось со всех сторон. Теплоход быстро кренился на правый борт. На мостике послышался спокойный голос капитана:

— Раздать пояса! Не поднимать паники!

Погас свет, перестали работать машины, но по инерции теплоход продолжал двигаться. Волны захлестывали палубу. Нам тоже дали спасательные пробковые пояса.

— Глупая смерть, — сказала Луиза.

— Смерть всегда дура, — ответила Маня.

— Да, но прыгать в море мы не будем, все равно не доплывем в такую бурю, — отозвалась я.

— Машинное отделение и трюмы залило водой! Теплоход тонет! — прокричал бежавший мимо боец.

— Не паникуй! — крикнул ему кто-то из разведчиков.

Капитан старался вывести корабль на мель. Начали спускать шлюпки, все бросились к ним. Вскоре переполненные лодки скрылись во тьме. Мы с ужасом смотрели на черную бездну моря.

— Тамара, я закоченела, но, когда представлю, что прядется нырять в эти волны, меня бросает в жар, — говорила Луиза, дрожа от холода. — Знал бы сейчас мой Толя, что его героиня струсила.

— Какие тут могут быть шутки, — рассердилась Маня.

Теплоход заметно погружался, нижняя палуба была уже в воде, волны поднимались все выше и выше, захлестывая нас и сковывая морозом тело. Одежда отяжелела и тянула вниз.

Кто-то прыгнул в море в надежде доплыть до берега. Внизу послышались крики.

Сильный толчок повторился, теплоход заскрипел, затрясся, и наша палуба оказалась под водой. Кто-то крикнул:

— На вторую мину напоролись!

Вода накрыла нас с головой. «Конец!..» — промелькнула мысль. Мы захлебывались, не хватало воздуха. Но волна откатилась.

На мостике кто-то громко сказал:

— Сели на мель, товарищи! Это не мина!

Раздались радостные возгласы.

— Маня, Маня, мы спасены! — не помня себя кричала Луиза.

— Ну и что же, все равно замерзнем, — безразлично ответила та.

— А ты не падай духом, — сказала я и, заметив, что она дремлет, прижавшись к столбику, прикрикнула: — Не спи, нельзя спать!

Я тормошила ее, но она снова засыпала. Меня тоже клонило ко сну. Вода хлестала в лицо, губы мерзли, сводило скулы. Но все это было не так жутко, мы уже верили в спасение.

На мостике стали стрелять из пистолета. Я прислушалась: где-то далеко раздавались заунывные протяжные гудки тральщиков.

— Нас разыскивают, девушки, крепитесь! — крикнул нам командир группы. — Скоро спасение.

Потом я слышала как в полусне, что Луиза будила Маню.

— Маня, не спи. Маня! — кричала она, тормоша за рукав подругу.

— Очень хочется слать, — медленно отвечала та.

— А ты спой что-нибудь, — посоветовала ей Луиза.

Маня так рассердилась, что даже сон слетел.

— Прекрати шутки!

— Не сердись, Манюня! Вот, слышишь, нас уже разыскивают, — говорила Луиза, ее голос уносили сторону порывы ветра.

Время тянулось бесконечно.

К рассвету ветер стих, но тральщики еще долго разыскивали нас.

Полузамерзших, в бессознательном состоянии нас доставили в Керчь, в полевой госпиталь. Кто-то все время мешал спать, больно растирал тело…

Привели в чувство и отогрели нас быстро, а вот с экипировкой пришлось повозиться. Керчь немцы сильно бомбили и обстреливали из минометов и дальнобойной артиллерии. Поэтому мы расположились на окраине города, в большом подвале разрушенного дома.

Нас предупредили, что вначале выбросят другую группу разведчиков, а потом уже нас.

Приехавший за ними шофер привез Луизе письмо от мужа. Оно было все полно тоски, но между строк чувствовалось, что Анатолий все-таки верит в близкую встречу с женой. Главное — это беречь любовь. Он писал, что, возможно, им удастся еще раз встретиться.

Читая нам с Маней письмо, Луиза сияла от радости.

На следующий день, занимаясь с нами и проверяя нашу готовность, комиссар сказал:

— Вот как передадут радисты, что та группа благополучно приземлилась и уже работает, так сбросим и вас. Сегодня, наверное, получим от них весточку…

Но от десантников и в этот день ничего не получили. Прошло еще два дня, а известий никаких не было. Командование нашей части тревожилось. Комиссар не отходил от радистов и, нервничая, беспрерывно курил.

Расположившись в обширном сыром подвале среди старых рыбных бочек, грязных ящиков с бутылками и всякого хлама, мы, шесть разведчиков, в том числе три девушки, тоже нервничали, томясь в ожидании прыжка.

Луиза, сидя на порожнем ящике, в полумраке целые дни писала мужу письма, а потом читала нам с Маней.

Хотя настроение у меня было неважное, я смеялась и шутила над молодой женой, а Маня не могла скрыть своего возмущения.

— Я не признаю такой любви, — говорила она. — Как это можно за один день полюбить человека так, чтобы писать ему на день по десять писем?!

Задумчиво глядя в темноту подвала, Маня мечтала:

— Вот если останемся живы, я полюблю по-настоящему, чтобы потом не пожалеть. И только на всю жизнь!..

— Ты думаешь, что у нас с Толей не на всю жизнь? — с вызовом сказала Луиза.

Маня молча пожала плечами.

Мне тоже взгрустнулось. Где-то Гриша? Что-то никак не найдут его, сколько ни запрашивала. Может, уже погиб…

Каждый день с вечера, зажигая коптилку, мы рассаживались вокруг большой перевернутой кверху дном дубовой бочки и, играя в домино, с тревогой ждали машину, которая отвезет нас на аэродром.

Где-то раздавалась орудийная канонада, в небе со звенящим гулом кружились вражеские самолеты, время от времени сбрасывая на землю смертоносный груз.

Луиза, то и дело вынимая из карманчика гимнастерки иголку, подтягивала в каганце фитиль. Тени на мокрых стенах подвала удлинялись, углы, где стояли принесенные из разрушенного дома кровати, становились светлее, а напряженную тишину нарушали только глухие стуки костяшек домино о пустую бочку.

Каждый гудок проезжающей мимо машины настораживал, но ожидания были напрасны. Известий от парашютистов все не было, и выбрасывать нас командование не решалось.

Однажды поздним вечером, когда мы, утомленные ожиданием и игрой в домино, тихо беседовали, к нам в подвал спустились командир взвода и комиссар. Даже при мерцающей «мангалке» мы заметили, что лицо комиссара было необычно хмуро и бледно.

— Завтра начнем высаживать, по одному каждую ночь, — коротко объявил он. — Вы, Маня, пойдете первая. Приготовьтесь.

— Хорошо, — ответила та.

— Ну, Луиза, вы готовы? — посмотрел на девушку капитан.

— Всегда готова! — весело ответила Луиза.

— Покажите-ка ваши наряды. Никаких следов не осталось после аварии? Все подогнали на себя?

— Да, товарищ комиссар. Вот сейчас я вам продемонстрирую.

И, взяв тяжелый чемодан, она скрылась за ящиками, перегораживающими подвал. Через несколько минут оттуда послышался ее голос:

— Идет опечаленная гибелью мужа молодая вдова Луиза Лаунберт-Фальцфейн…

И из-за ящиков вышла Луиза. Гладко облегающее ее стройную фигуру черное длинное платье из панбархата, с длинными рукавами и стоячим воротником, резко оттеняло туго стянутые на затылке бронзового цвета вьющиеся волосы. Только мелкие непокорные кудряшки пышно золотились над высоким лбом.

— Какая скромность! — сказал кто-то из нас.

Грустное выражение лица и печальные глаза Луизы нас поразили. Она стала совершенно другой, даже походка изменилась.

Потом Луиза показала комиссару сумочку, перчатки и всякую мелочь, вплоть до сережек и колец с браслетами.

— Так… — сказал командир взвода. — Хорошо. Значит, Маня, ночью в два часа приедем за вами. Прыгать будете из скоростного. Да, вот что, это для вас интересно, Луиза, на днях вы будете прыгать под личным командованием… — лейтенант не удержался и улыбнулся… — вашего мужа.

— Толя! Милый! — захлопала в ладоши Луиза. — А я уже думала, что больше с ним и не повидаюсь!..

— А когда я? — спросила я комиссара.

— После Луизы. Так вы хорошо запомнили и свою и их легенды? — опросил меня комиссар.

— Да, конечно.

— Скоро получите необходимые документы.

Когда они ушли, я спросила «брата»:

— А ты уже бывал в тылу?

— Приходилось. Но всегда был в прифронтовой полосе, а на этот раз впервые в глубокий тыл…

В час ночи к дому тихо подъехала машина. В подвал спустился командир взвода.

— Маня, готова? Поехали.

— До свидания, товарищи! — махнула нам рукой девушка.

— Счастливо, Маня!

Маню увезли.

А на следующий день до нас дошла неприятная новость, взволновавшая всех. Мы узнали, что первая группа парашютистов выбрасывалась в тот момент, когда недалеко по дороге проходила колонна немецких войск. Заметив наш самолет, они стали за ним следить, потом окружили парашютистов и даже не стреляли…

— Всех прикололи штыками во время приземления, — сказал один из разведчиков.

— И поэтому теперь решили сбрасывать по одному, — догадалась Луиза.

— А как Маня? От нее нет ничего? — встревожились мы.

— Еще нет.

Всю неделю мы ждали напрасно.

— Найдется Маня, не пропадет, — успокаивал нас комиссар.

Наконец однажды утром он пришел радостный.

— Маня приземлилась благополучно, сегодня ваша очередь, — сказал он Луизе.

В час ночи к дому тихо подъехала машина. По каменной лестнице простучали сапоги командира взвода.

— Луиза, готова? Давай быстрее! — показал он на чемодан и лежавшую на нем шубку. — Там Толя ждет, — с улыбкой добавил он.

Луиза засуетилась, надевая красивые, уже несколько поношенные боты и шубку.

— До скорого свидания! — крикнула она нам и нырнула в машину.

В сырых углах нашего подвала будто потемнело. Мы сразу почувствовали, как нам не хватает бодрой шутки и заразительного смеха Луизы. Даже выдержанный и строгий Виктор, мой «брат», все время вспоминал:

— Как-то там наша птичка приземлилась?..

Следующую ночь мы опять сидели за домино в ожидании, не зная, чей же сегодня жребий.

— Наверное, мой черед, — говорил Виктор. Машина подъехала, как и вчера, в час ночи.

Опять застучали по лестнице тяжелые сапоги командира. Он обвел разведчиков глазами и действительно остановил их на Викторе.

— Собирайся! — сказал он.

Уехал и Виктор. Но через час мы опять услышали, как подъехала машина, и Витя сбежал вниз.

— В чем дело? — бросились мы к нему. — Что-нибудь случилось?

— Не выбросили. — Он пожал плечами.

— Почему не выбросили?

— Не знаю, — стаскивая сапог, раздраженно сказал Витя. — Вот со мной приехал командир и штурман, у них и спрашивайте…

На лестнице послышались шаги, и в подвал спустились двое: Миша и огромного роста летчик, в меховых унтах и кожаном шлеме.

— Здорово, ребята! — весело поздоровался летчик и, увидев домино, сразу подсел к бочке. — В козла ударим?

— Ударим! — послышались голоса.

Села тасовать камни и я. Но именно в этот момент меня окликнул Миша:

— Сычева, ко мне! Собирайся, сегодня прыгаешь ты.

— Почему? — удивилась я. Голос у меня дрогнул.

Пристально взглянув на меня, Миша ответил:

— Такой приказ. Виктора — завтра. Ясно? Собирайся!

— Ясно, — ответила я не очень уверенно.

Миша подсел к играющим в домино, а я пошла в свой угол, за ящики, собираться.

Неожиданный приказ меня смутил настолько, что мне стало зябко… Набросив теплый платок на плечи, я стала укладывать вещи в чемодан. Под руки мне попала фотография Лоры. Свет фонарика упал на белобрысую детскую головку, и на меня опять, как живые, смотрели удивленные большие детские глаза. Этот взгляд дочки мне всегда казался упреком, а в этот вечер особенно…

Тоскливо заныло сердце, слезы сдавили горло. Прижав фотографию к губам, я заплакала. Вспомнились протянутые ко мне ее маленькие ручонки, когда я в последний раз выходила из дому с вещевым мешком за плечами. Трудно мне было тогда от них оторваться.

«Лоруша, прости и прощай! — шептала я. — Увидимся ли еще?»

По ту сторону ящиков слышны были споры и азартный стук костей домино о пустую бочку. Тусклое пламя коптилки иногда, будто пугаясь, вздрагивало, ярче освещая подвал. Вытирая слезы, я не могла отвести глаз от маленького, такого жалкого личика. «Сиротка моя… Наверное, спишь спокойно и маленькую ручку, как всегда, под щечку подложила… Фашисты, гады, — вспыхнула злобная мысль, — хотят отнять у тебя покой и жизнь, как у тех…» — и перед глазами замелькали картины: ужас первого дня войны. Горькие слезы перепуганных детей, беспомощность взрослых в пионерском лагере, изуродованные бомбежкой трупы. Вспомнилось зверское убийство детей тети Гаши. Вдруг показалось, что окровавленные руки фашистов тянутся к спящей Лорочке… Ненависть высушила мои слезы. Опять ко мне вернулась прежняя решимость: мстить этим гадам! Уничтожать их! Не откладывая, не медля ни одного дня!

Сбросив платок и захлопнув крышку чемодана, я подошла к Мише и громко сказала:

— Я готова.

— Молодец! — все еще всматриваясь в свои камни, рассеянно откликнулся командир. — Сейчас поедем. — И, с силой стукнув дублем по бочке, крикнул: — Тур окончен, хлопцы. Поехали! — обратился он к штурману.

Надев белый меховой жакет и обвязавшись платком, я простилась с товарищами.

— До встречи! — ответил Виктор.

По дороге к аэродрому я спросила у штурмана:

— А Луизу вы выбросили?

— Да, конечно, — сказал он. — Только с другого самолета. Со скоростного бомбардировщика.

— А как Анатолий расставался с Луизой?

— Да как… Вообще-то. Свинцов сильный человек, а здесь и он сдал. Понятно, конечно: так любить и пустить на такое задание… Когда он вошел к нам, Луиза бросилась к нему. А он очень сдержанно (видно, собрал всю свою волю) спросил ее: «Ну что, готова?» А она молча обняла его и смотрела глазами, полными слез.

— На нее мало похоже, — заметила я.

— Плакала… «Ну только без слез», — нахмурил брови Свинцов и зачем-то стал поправлять лямки парашюта. Пальцы его заметно дрожали.

— Еще бы! — сказал лейтенант Миша. — Жена. «Родная, береги себя и нашу любовь!» — твердил он ей.

«Бедная Луиза», — подумала я, вздохнув, и услышала опять голос штурмана:

— Видно уже теряя самообладание, Анатолий прижал ее к себе и, зажмурившись, что-то неслышно говорил ей. Я наблюдаю за картой и сквозь шум мотора слышу, он кричит: «Я уверен в тебе, Ляля! Ты сможешь избежать этого! Луиза Лаунберт должна вызывать у них уважение!»

Увидев Джанкой, я крикнул: «Приготовиться!»

Он целует ее, не выпускает, а за бортом самолета — разрывы снарядов. Я погасил свет и рванул бортовую дверь. Хлынул морозный ветер. В темноту врывались вспышки разрывов. Свинцов стоял на коленях и исступленно целовал руки жены. «Я горжусь тобой!»

Я дал сигнал к прыжку — мигнула зеленая лампочка.

«Пошел!» — махнул я рукой. А Анатолия пришлось взять под руку и буквально оттащить от Луизы.

«Толя, я люблю тебя!» — донесся с порога открытой двери голос Луизы, и она исчезла в темноте.

Свинцов рванулся за ней, еле удержали его. Да… такие дела. Такая у них родилась любовь…

Помогая мне застегивать лямки парашюта, Миша спросил:

— Правил посадки не забыла?

— Нет.

— А легенду?

— Нет, — твердо ответила я и удивилась, увидев перед собой маленький самолет «ПО-2», «кукурузник»: — С крыла прыгать?

— Да, — ответил Миша и помог мне забраться в кабину.

Мы летели быстро и скоро очутились над Симферополем. Самолет набрал высоту. Забили зенитки, вокруг рвались снаряды. Лучи прожекторов часто прорезывали темноту, стремясь нащупать нас. С трудом я заставила себя выйти на крыло самолета, вцепилась в борт, приготовилась к прыжку, но когда увидела сигнал «Пошел!» — у меня забилось сердце, стеснило дыхание. Взглянула в темную пропасть и отступила назад, прижавшись к борту самолета.

— Ну, что ты? — рассердился штурман. — Пошел!

— Куда? На зенитки?! — показала я ему на клубы дыма.

Еще были слышны разрывы снарядов. Мне показалось, что мы не пролетели и десяти километров, думала, штурман ошибся.

— Что это тебе, паровоз, что ли! Приготовиться! — скомандовал он строго, повернувшись в мою сторону.

Самолет сделал опять разворот. Взявшись за кольцо парашюта, встала на край крыла. Ветер бил в лицо, обдавая острыми снежинками. Внизу темнота.

Штурман скомандовал: «Пошел!» Сделав усилие, быстро шагнула вперед и прыгнула. Через некоторое время рванула кольцо. Лямки натянулись, и я повисла над бездной.

Внизу ничего не было видно. Прислушалась: не стреляют ли? Тревога сковала сердце: а вдруг внизу уже ждут немецкие штыки? И вдруг неожиданно приземлилась. Упала на правый бок. Ветер потащил меня по рыхлому снегу. Притянула за стропы парашют и, подобрав его под себя, затаила дыхание. Только удары моего сердца, как казалось мне, нарушали тишину. Решительно и быстро стала расстегивать лямки. Зарыла парашют в снег. Отряхнула платье, белый жакет, поправила платок и быстро пошла, спотыкаясь о кочки и проваливаясь в сугробы.

Справа заметила ползущий по земле луч света. «Дорога», — решила я и свернула. Далеко в небе проплыли огненные шарики. «Зенитки бьют по нашему самолету».

В поле была тишина. Наблюдая за изредка ползущими лучами фар, стала пробираться на дорогу.

XIV

В расположение врага я иду без оружия. Даже защищаться нечем… Стало как-то не по себе. А встречаться с врагом придется, и разговаривать нужно будет, даже улыбаться. «Ничего, привыкну!» — успокаивала я себя.

Мне хорошо была видна черневшая полоска шоссе, по сторонам которой разливалась снежная белизна. В морозном воздухе стояла такая тишина, будто войны и не было. Не верилось, что где-то близко находится враг.

Впереди послышались голоса. Скоро увидела машину. Около нее толпились люди. С тревогой в душе приблизилась к ним. Шофер заводил мотор, а женщины, укутанные в платки, садились в кузов. «Пройти мимо? Можно вызвать подозрение», — подумала я. Подошла к шоферу и попросила подвезти до города. Он показал:

— Вон хозяин.

Неподалеку стоял длинный немец, потирая замерзшие руки.

— Пан, можно подъехать? — кокетливо улыбаясь, спросила я.

— Я, я, — сказал он, присматриваясь ко мне и направляясь к кабине.

Почти на ходу вскочила в кузов и уселась на своем чемоданчике. Уже светало, когда мы подъехали к городу.

Неожиданно машина остановилась. Из дорожной будки вышли офицер и два солдата с автоматами. Офицер осветил сидевших на машине карманным фонариком.

— Пашпорт, мадам.

Дрожащими руками достала феодосийский паспорт, заготовленный мне в части, и справку о том, что еду в Симферополь к больному туберкулезному брату-студенту. Подала офицеру.

А сама, чтобы скрыть охватившее меня волнение, подставила лицо под свет фонарика и, стараясь казаться беззаботной, начала красить похолодевшие от страха губы.

Посмотрев пристально мне в лицо, а потом на фотографию, офицер сказал:

— Второй пломпа нет…

Я улыбнулась и, сделав вид, что очень занята, небрежно ответила:

— Не знаю, пан, так в Феодосии делали…

— Найн, найн, Феодос… Феодос найн, — сердито сказал гитлеровец, качая головой и внимательно рассматривая справку врача.

Неизвестно, чем бы кончилась проверка, если бы взгляд офицера не остановился на солдате, который влез в машину и начал рыться в корзинах женщин. Офицер машинально отдал нам документы и, не сводя глаз с солдата, обнаружившего продукты, обрадованно затараторил:

— Масльо, яйки есть? Гут, гут…

— Вы у детей отнимаете! — закричали женщины. — Мы последние тряпки возили в деревню менять на продукты!..

Но офицер навел на женщин фонарик, и те замолчали. Положив в полу шинели творог, яйца, масло, солдат спрыгнул с кузова, офицер махнул рукой шоферу, и машина поехала.

Я подумала, что мой паспорт не очень надежен. Лучше поменьше его показывать.

Машина остановилась на окраине Симферополя, и нас высадили.

Чтобы не наскочить на патруль, я в первом попавшемся подъезде переждала до восьми часов. Потом окольными улицами пришла на вокзал. В толпе пассажиров легче всего остаться незамеченной. Здесь у меня было место первой встречи.

Вышла на перрон. У выхода стояла девушка с чемоданчиком в руках. Взглянув на меня, она достала из кармана зеркальце, точно такое же, как у меня, с рекламой на оборотной стороне. Подкрашивая губы, она искоса поглядывала на меня.

Я достала свое и подошла к ней. И чуть не ахнула — девушка была мне знакома. Это была Катя, с которой мы вместе учились в школе и дружили. В этот момент особенно приятно было встретить школьную подругу. Какую-то внутреннюю гордость почувствовала я за нашу школу.

— Откуда ты, Тамара? — почти крикнула она, удивленная встречей, даже позабыв сказать мне пароль.

Я настороженно оглянулась и шепнула:

— Пароль!

— «Миша», — опомнилась она, засмеявшись.

— Вот это другое дело…

На станции послышались крики, шум. На путях стоял груженный углем состав. На платформах его расположились женщины с корзинами и мешками, солдаты прогоняли их. Кто мог, совал фашистам деньги. Тогда они молча отходили.

— Можно пробраться без пропуска? — спросила я Катю.

— Да, пойдем, я отведу тебя пока к бабушке, здесь недалеко, у вокзала.

В теплой комнатке, пахнувшей свежеиспеченным хлебом, нас встретила приветливая хозяйка. Пока мы с Катей завтракали, она, подперев щеку кулаком, пристально смотрела на нас. Глаза ее были влажны от слез.

— Твоя бабушка? — тихо спросила я Катю.

— Нет, — улыбнулась она, — я тоже только сегодня познакомилась с ней.

— Вы мне теперь все родные, — проговорила бабушка, поняв, о чем я спросила подругу. — Не насмотрюсь я на вас. Горькое времечко вам, молодым, досталось…

Когда старушка отошла к плите, Катя шепнула:

— У нее сын и дочь в лесу… Я ей весточку привезла от них.

— Помалкивай, Катюша, — напомнила я.

Она понимающе взглянула на меня и кивнула головой.

— Я всю ночь не спала, — сказала я Кате. — В тепле совсем раскисла…

— Я тоже. Вот поедим и поспим часика два. Здесь спокойно.

— Кушайте, кушайте, деточки, что бог послал, — говорила хозяйка.

Бабушка накормила нас и уложила отдохнуть; мы с подругой детства еще долго разговаривали. Прижавшись друг к другу на небольшой бабушкиной кровати, вспоминали счастливые пионерские годы. Вспомнили и Агнию Митрофановну Золотареву, директора Симферопольской железнодорожной школы, в которой мы учились. Агния Митрофановна была старым членом партии. Часто она рассказывала нам, ученикам, о революционном движении в России, об Октябрьской революции, участницей которой она была. Мы слушали ее затаив дыхание. Всегда спокойная и выдержанная, она старалась внушить нам любовь к знаниям и Родине, воспитать нас настоящими патриотами. Этому Агния Митрофановна отдавала все свои силы и талант педагога.

Ярко вспомнился день, когда мы с Катей впервые надели пионерские галстуки. На всю жизнь запомнились слова пионервожатой:

— Отдавая салют, пионер поднимает руку выше своей головы в знак того, что он интересы трудящихся всех стран ставит выше своих личных интересов.

Летом мы часто ходили в походы. Где-нибудь в лесу раскидывали палатки, зажигали костры, варили картошку, пели песни, играли. Но вот мы — комсомольцы, и теперь, когда потребовалось защищать Крым от захватчиков, мы с Катей встретились.

Я расспросила Катю о новостях, разузнала о последних немецких приказах.

Катя должна была отвести меня на квартиру, но было еще рано, и мы решили поспать. Катя отвернулась к стене и быстро уснула, а я долго ворочалась, прислушивалась к каждому шороху за окном. Но, согревшись, тоже забылась.

— Вставай, Тамара! — разбудил меня голос подруги. — Время идти.

Мы собрались, поблагодарили гостеприимную хозяйку и вышли.

На улице мне казалось, что все прохожие присматриваются ко мне, а встретив первого немца, я даже на миг приостановилась. Ведь мне еще не приходилось видеть немцев вот в такой «мирной» городской обстановке.

«Вот они, убийцы проклятые, — думала я. — Ходят по моему родному городу, как хозяева!»

Катя дернула меня за рукав:

— Ты что, Тамара? Не обращай на них внимания и не смотри, а то сейчас прицепятся.

Дом, в который привела меня Катя, находился на одной из центральных улиц города. Во дворе было много закоулков. Я знала, что где-то в этом доме у своей «тетки» должна жить и Луиза, причем комнату нам с «братом» должны были подыскать так, чтобы мы всегда могли видеть из окна крыльцо Луизы.

Хозяйка квартиры встретила меня радушно.

— Вы одна? — удивилась она. — А мне сказали, что здесь будут жить двое.

— Да, брат и сестра. Брат ее приедет завтра, — ответила за меня Катя. — Завтра я его приведу, — шепнула она мне и ушла.

Окна небольшой, уютно обставленной комнаты выходили во двор. Под окнами стоял мягкий диван, в углу — широкая кровать.

— Вот здесь я и буду спать, — сказала я, садясь на диван. — А брат — пусть на кровати. Он болен, ему нужен покой.

«Брата» должны были снабдить справкой, что он — в последней стадии туберкулеза (немцы очень боялись этой болезни) и что ему нужен постельный режим.

— Это ваше дело, располагайтесь как дома, — сказала хозяйка. — Я завтра уеду к сестре, вам будет свободнее.

Эта приветливая, но не очень разговорчивая женщина мне понравилась. Муж ее, как я узнала позже, был на фронте, а сын партизанил в лесу. Она боялась, что об этом узнают немцы, и решила уехать на время в район к сестре. Вероятно, она догадывалась, кто мы такие, но ни о чем у нас не спрашивала.

Я взяла с этажерки какую-то книгу и, раскрыв ее, легла на диван так, чтобы мне хорошо был виден из окна весь двор. Во двор выходило несколько дверей. В которой же из них должна появиться Луиза? Мне не терпелось это узнать. «А вдруг что-нибудь случилось и Луизы здесь нет? Вдруг ей не удалось разыграть свою роль так, как было намечено, и ее разоблачили и схватили?» — думала я.

Хозяйка прибрала комнату, оделась и ушла.

Я долго лежала на диване с раскрытой книгой, и в голове у меня теснились тревожные мысли. Посчастливится ли мне здесь, в родном городе, захваченном врагом? Как я должна держать себя? Ведь до войны у меня здесь было много знакомых. А если кто-нибудь встретится на улице?

Задумавшись, я не сразу услышала за окном сигнал автомашины. Через ажурную занавесь осторожно выглянула в окно. У соседнего крыльца остановилась легковая машина. Возле шофера сидел немецкий офицер. Вот он открыл дверцу, вышел и направился к крыльцу. На крыльце, вся в трауре, в шляпе с откинутой длинной черной вуалью, появилась женщина. Меня бросило в жар. Это была Луиза.

Но кто бы мог ее сейчас узнать! Как же она изменилась — плечи опущены, бледное лицо осунулось и выражало глубокую тоску. Глаза ввалились и покраснели от слез.

«Что с ней? А вдруг ее арестовали?» — мелькнула мысль.

Но, увидев, как провожающий Луизу офицер галантно подал ей руку и, раскрыв дверцу машины, вежливо расшаркался перед ней, я успокоилась.

«Наверное, едет в штаб. Но ведь день ее первого визита был уже давно. Значит, она часто там бывает, — размышляла я. — Это хорошо!»

Обратно Луиза приехала очень поздно и не одна. Слышалось несколько мужских голосов, среди них выделялся грустный, но кокетливый голос Луизы.

Наутро Катя привела «брата». Я ему рассказала о Луизе. Разложив по комнате учебники, Виктор тотчас принялся возиться с передатчиком.

— Ночью постараюсь связаться, — пообещал он.

Ожидая позывных, Витя не спал всю ночь, я не дождалась и уснула. А на следующий день получила первое задание: провести разведку на Симферопольском шоссе, по которому войска и танки фашистов двигались на Севастополь.

«Пройдусь вначале по знакомым улицам, — решила я, — а потом, когда начнет темнеть, найду себе место…»

На мне было теплое шерстяное платье, добротный меховой жакет, на голове большой шерстяной платок.

Идя по городу, вглядывалась в знакомые места. Вот Феодосийский мост над шумным после обильных дождей Салгиром. Каждый камень, каждое дерево были мне памятны с детства. Хотелось поскорее увидеть дом, где я росла, круглый бассейн во дворе, а около крыльца — ветвистый орех, раздвоенный до корня. Мы с подругой часто забирались в его расщелину и, усевшись там, мечтали о будущем.

Завернула за угол и вместо красивого двухэтажного дома и ветвистого ореха увидела груду развалин. Редкая решетка вокруг двора была разворочена, из-под нее торчали остатки орехового дерева.

До окраины города шла быстро, больше нигде не задерживалась. Остановилась у полуразрушенного домика возле шоссе. Изображая из себя рачительную хозяйку, подобрала с земли валявшуюся железку от надворного фонаря с названием улицы и номера дома, а сама в это время внимательно оглядела дорогу.

Мимо сновали туда и сюда легковые машины, проезжали подводы с сеном и разными грузами, мчались мотоциклы.

Уже стемнело, и на меня начали обращать внимание. По-видимому, в этот час не разрешалось ходить.

Зайти в домик мне показалось небезопасным, и я пошла по тропинке в поле. Голову сверлила одна мысль: «Где выбрать место для наблюдения?»

Сумерки сгущались. Отошла метров на сто и, потеряв тропинку, куда-то провалилась. Яма, в которую попала, оказалась старой воронкой от бомбы. «Вот отсюда и буду вести наблюдение». На дне оказалась талая снеговая вода. Подползла к краю воронки, сняла с себя белый шерстяной платок и прикрылась им для маскировки. Пронизывала сырость. Чтобы не простудиться, растерла снеговой водой руки и лицо.

К ночи движение усилилось, но проезжали пока только обозы да легковые машины. Долго следила за дорогой, наконец усталость взяла свое, и я задремала. Мне снилось, что я стою на огневой у орудия, а вокруг меня столпились бойцы и расспрашивают, где я так долго была. Стала рассказывать обо всем пережитом, о том, как фашисты издеваются над советскими людьми в оккупации, разрушают построенное нами. Вдруг раздался грохот, затряслась земля — на нас пошли танки. «Давайте снаряды!» — крикнула я бойцам, а сама хотела навести орудие, но поворотный механизм заело, и я никак не могла повернуть ствол пушки на танки. Они подходят все ближе, и от грохота сотрясается земля.

В это время я проснулась. Окоченевшими руками протерла глаза и увидела, что по шоссе двигаются танки. Лязг гусениц и разбудил меня.

Ночь была светлая. Танки шли быстро, не так, как на передовой, где они осторожно ползут, опасаясь мин. Подумалось: «Вот были бы здесь пушка и расчет, мы бы натворили дел, а так лежи и считай…»

Прошла колонна. Насчитала в ней тридцать три танка, сорок машин с пехотой и несколько десятков мотоциклов. Через небольшой промежуток времени по шоссе прогромыхало несколько тягачей с артиллерией крупного калибра, их обогнали машины с немецкими солдатами и каким-то грузом. Хотелось спать, коченели ноги… «Скорее бы рассвет…»

Опять потянулись по шоссе обозы. Возчики-румыны перекликались между собой, некоторые из них что-то пели. Долго я подсчитывала их повозки, а потом под постукивание и скрип колес, утомленная и продрогшая, опять задремала…

Очнулась, когда небо на востоке посветлело. Шоссе было пустынным. Я решила осторожно выйти из засады, хотя знала, что в такой ранний час оккупанты еще не разрешают ходить. На всякий случай достала из сумочки кусок бумаги, свернула ее, заложила за щеку, повязалась косынкой и платком, потом быстро прошмыгнула на дорогу и пошла в сторону города. С трудом передвигались окоченевшие ноги. Очень хотелось спать. Все сильнее овладевало опасение, что меня могут остановить.

Навстречу шла крытая брезентом машина. Катя предупреждала, что ночью и рано утром небезопасно встречаться с немцами. Машина быстро приближалась. Я ухватилась за обмотанную платком щеку и принялась стонать. Машина остановилась. Гитлеровец открыл дверцу кабины и навел на меня фонарик. Я хотела продолжать путь, но, услышав строгий окрик «Хальт, фрау», остановилась, подошла к машине и показала на «опухшую» щеку.

— Пан, зуб болит, — проговорила я, скривившись, и опять застонала: — Ой, ой, доктор, доктор! К доктору иду.

Немец покачал головой.

— Цан, цан, — объяснил он шоферу, и они поехали дальше.

У меня будто сто пудов свалилось с плеч. На горизонте занималась заря. Показались крайние домики пригорода. Залаяли собаки…

Взойдя на пригорок, увидела восходящее солнце. Мне вспомнились стихи какого-то поэта, воспевавшего солнце, идущее с востока и несущее радость и надежду людям. Эти стихи читала одна девочка на вечере художественной самодеятельности во Львове.

…Когда я постучала в дверь, «брат» лежал на кровати с книгой в руках.

— Я уже тревожился, не случилось ли чего? — спросил он, с беспокойством глядя на мое усталое лицо.

— Ждала утра, ночью ведь не пройдешь, — коротко ответила я и, не раздеваясь, чтобы не терять ни минуты, села на стул.

— Передавай, я буду говорить.

— Да, там давно уже ждут донесений. — Виктор засунул руку под подушку, где у него находился передатчик.

— Танков прошло тридцать три, машин с пехотой — сорок. Несколько десятков мотоциклистов, а румынских подвод с боеприпасами недосчиталась, уснула, — виновато закончила я. — Луизу не видел? — спросила я, когда «брат» снял наушники.

— Вечером ее увез тот же офицер. Вернулась она очень поздно. Капитан проводил ее до крыльца, но в комнату не вошел. Да, вот что, — распорядился Виктор, — днем надо сходить к «почтовому ящику». Может быть, есть письмо от Луизы. Наши беспокоятся, как она устроилась.

— Хорошо, — сказала я и, наскоро закусив, легла на диван и сразу же уснула.

Днем я наведалась в условленное место в городском саду, где находилась наша подпольная почта, и принесла письмо. Под ним стояла подпись: «Голубка».

— От Луизы! — обрадовались мы.

— «Дорогая мамочка! — стал читать вслух Витя. — Вот уже скоро неделя, как я живу здесь. Здорова, но по временам еще дрожат от слабости ноги. Надеюсь, постепенно привыкну и буду чувствовать себя бодрее. Очень скучаю по Толику, здоров ли он?»

— Вот противная, — не выдержала я. — Прежде всего о своем Толике.

— «Как поживают мои дети?» Дети — это мы, наша группа, — пояснил «брат». — «Меня встретили на новом месте хорошо. Все ко мне внимательны, стараются успокоить и развеселить. Начальник относится ко мне по-отечески, говорит, что не даст в обиду и окажет содействие в моих хлопотах. Поэтому обо мне не беспокойся. Дела у меня идут хорошо». — Слава богу! — облегченно вздохнул «брат». — Надо скорее сообщить туда, что все в порядке.

Дальше Луиза с помощью шифра сообщала, что к Симферополю движутся два эшелона с танками и несколько частей СС и что из разговоров офицеров она поняла, что в этом месяце Севастополю готовится большой «кулак».

— Ну, это мы еще посмотрим, кто кому приготовит кулак, — хмуро сказал Витя.

В ту же ночь он передал первое донесение Луизы командованию.

XV

Так началась наша жизнь в тылу врага.

Я ежедневно, чаще всего ночью, ходила в разведку, наблюдая за передвижением немецкой техники по дорогам, прилегающим к Симферополю, а также навещала «почтовый ящик» и приносила все эти сведения «брату», который передавал их через фронт.

В подпольный почтовый ящик поступали сведения не только от Луизы, но и от других разведчиков нашей группы. Однажды коротенькую записку прислала Маня. Она сообщала, что работает в ресторане при немецком штабе, каждый день видит Луизу и наблюдает за ней и ее окружением.

Маня писала, что пока все у нее в порядке, но, если возникнут какие-нибудь сомнения или затруднения, она придет к нам посоветоваться.

Мы с «братом» радовались — все шло так, как было намечено по плану.

Правда, для меня это были нелегкие дни. Мне иногда казалось, что просто не выдержу физически. Я очень уставала. Приходилось много ходить пешком и очень мало спать. И питались мы неважно. Денег у нас было много, но продукты доставали с трудом, а готовить было некогда и негде. «Брат», чтобы не вызывать подозрения соседей, почти не вставал с постели и не выходил из дома.

Однажды я только пришла с ночной разведки на Севастопольском шоссе и еще не успела раздеться, как услышала приказ:

— Необходимо сегодня же достать сведения с Керченского направления.

— Пойду завтра, — попыталась возразить я. — Нет сил, хочу спать.

В комнате было тепло, и, промерзшая за ночь, я не могла больше бороться со сном, как сидела, так и свалилась на тахту.

— Нет, — сквозь дремоту услышала я твердый голос «брата». — Сведения необходимо достать сегодня же.

С трудом поднялась, умылась холодной водой и вышла из дому.

Крымская зима — недолгая. Вчера выпал снег, а сегодня светит яркое теплое солнце. Мороз, сковавший ночью все лужи, смягчился, и с крыш стало капать.

Несмотря на солнечный день, в городе прохожих было мало, а те, что показывались, ходили как-то настороженно, беспокойно озираясь. Лица их были хмуры.

Я свернула за угол и пошла по направлению к Феодосийскому шоссе.

По дороге встречались офицеры со свастикой на рукаве, солдаты. Казалось, что вот кто-нибудь из немцев подойдет и предложит мне идти за ним.

Наконец город остался позади. Шагала по шоссе и думала, что же делать дальше: сидеть и ждать здесь целый день и ночь? Это невозможно. Как же быть, как вести наблюдение?..

И вдруг вспомнила о Пашиной сестре, которая живет над дорогой в Зуе. Решила идти туда. Сонливость и усталость сразу исчезли, и я быстро зашагала по шоссе.

«У нее узнаю о Паше. Это люди надежные. Из ее дома удобно наблюдать за дорогой…»

Пройдя несколько километров, решила отдохнуть и записать собранные по дороге сведения. Достала из сумки заготовленное письмо. Тонко очиненным карандашом стала между строчек сокращенно записывать все, что успела узнать, и так увлеклась, подсчитывая в уме технику и живую силу противника, что не заметила, как возле меня остановилась подвода. Услышала тяжелые шаги и машинально скомкала письмо. «Ну все, засыпалась!» Передо мной стояли два румына.

— Что делать? — опросил один.

— Читаю письмо от кавалера, — беспечно ответила я.

— Куда идешь?

— В деревню.

— Там кавалер есть, мадам?

— Есть, конечно! — И, улыбнувшись, подмигнула ему.

— Давай письмо, читаем, — сказал другой румын, — мой русский знает мало-мало…

Я обомлела, испуганно сказала:

— Нет, не дам!..

— Давай! — закричали оба и потянули меня за рукав.

Я продолжала сопротивляться, а потом подумала: наверно, не умеют читать по-русски. Встала, протянула письмо:

— На, читай! — А у самой сердце трепещет: вдруг увидят между строчек карандаш.

К моему счастью, румыны, видимо, читать не умели и не взяли письма.

— Садись, поедем, мадам, — сказал один из них, усаживаясь на подводу.

«Только этого мне и не хватает!» — подумала я.

— Ничего, я пешком пойду, мне близко.

— Садись, мадам, — настаивал румын и подвинулся, уступая место.

Было видно, что он не отвяжется. Подкрасила губы, напудрилась и села.

За спиной послышались сигналы машин. Мимо промчались один за другим двадцать четыре грузовика. В них сидели немецкие солдаты, сзади были прицеплены орудия. На нескольких машинах лежали ящики с боеприпасами.

— Артиллерия на фронт, — сказал один румын, когда проехали пушки.

— Нет, не на фронт. Этого мало на фронт, — возразила я, покачав головой.

— Нет, много на фронт уже пошел. Один полк на фронт, это другой полк, — объяснил мне румын, не сводя с меня черных глаз.

Но я заговорила о другом, будто пушки меня не интересовали.

Подъехали к Зуе. Румыны настаивали, чтобы я указала дом, в котором остановлюсь. Обмануть их не составляло большого труда: показала им маленький белый домик на пригорке, пообещала, что останусь в деревне недолго и завтра буду ждать их в городе. Вспомнила о железке дворового фонаря с номером полуразрушенного домика на окраине и назвала его румынам. Когда они отъехали, крикнула вдогонку:

— Завтра буду ждать, обязательно приходите!

Не сразу нашла дом Пашиной сестры. Помнилось, он стоял у дороги — беленький, чистенький. Теперь все дома были серые, до самой крыши вымазанные глиной. Один двор показался мне знакомым. Я несмело вошла; в дверях меня встретила хозяйка. Я не узнала ее сначала. Она очень изменилась, сгорбилась и постарела.

Она меня тоже узнала не сразу, но когда я сказала, что до войны ночевала у нее вместе с Пашей, вспомнила.

— Я видела Пашу перед приходом немцев. Она говорила, что оставила своего малыша у вас, а сама идет в партизаны.

Хозяйка испугалась.

— Да что вы, дорогая! Паша в партизаны?! — бледнея, проговорила она. — И ребенка мне не оставляла, что вы! Нет, нет, — и она замахала руками.

Через минуту, усаживая меня у стола и недоверчиво оглядывая, хозяйка спросила:

— А вы откуда приехали?

— Я не успела эвакуироваться. Когда доехали до Керчи, было уже поздно, переправу закрыли.

— А Паша куда-то эвакуировалась, а куда — не знаю, — уверяла женщина.

— Не может этого быть, — ответила я. — Вы не бойтесь, говорите правду.

— Не знаю я, где Паша…

В это время в комнату вбежал мальчик. Он очень походил на Пашу.

— Пашин мальчик! — крикнула я радостно.

— Нет, это мой сын, — настаивала хозяйка.

— Нет, я не твой, а мамин! — со слезами закричал пятилетний малыш, надув губы и сердито посмотрев на тетку.

Я засмеялась, а женщина совсем перепугалась, видно опасаясь провокации.

— Не волнуйтесь, — стала я успокаивать ее. — Лучше скажите, где я могу видеть Пашу. Она бывает здесь?

С большим трудом мне удалось узнать от нее, что Паша живет в городе.

— Два дня тому назад она была у меня и сказала, что придет сегодня, — неохотно, сообщила женщина.

— Буду ее ждать.

Я села у окна и стала наблюдать за движением на шоссе. В восемь часов вечера в окно постучали два раза. Хозяйка засуетилась и побежала открывать дверь.

Паша задержалась в сенцах, заметив в доме постороннего человека.

— Заходи, чего боишься, — сказала я.

Она нерешительно вошла и остановилась на пороге. Смотрела на меня и не двигалась с места. Я не вытерпела, бросилась к ней, крепко расцеловала ее.

— Паша, дорогая!

— Тамара! — поразилась она. — Откуда? Ты же уехала!

— Уехала и приехала, — ответила я, смеясь.

— Ты оттуда, Тамара?

— Да, Паша, да!

Я вкратце рассказала, зачем пришла в Зую.

— Мы можем помочь тебе, — сказала Паша. — Моя сестра ведет точный подсчет всего, что идет на фронт. Ночи теперь светлые, она и ночью считает. Дай, пожалуйста, сюда все, что у тебя есть, — обратилась Паша к сестре.

Та принесла клочок бумаги.

— Вот все, что прошло на этой неделе.

На бумаге были подсчитаны какие-то продукты. Паша объяснила, что хлеб — это танки, картошка — артиллерия, мука — пехота, мука в мешках — пехота на машинах. В конце списка увидела: 24 килограмма картошки. Точные данные — это та «картошка» с длинными стволами, которая сегодня проехала мимо меня по шоссе!

До полуночи мы с Пашей не смыкали глаз. Маленькая коптилочка тускло освещала нетопленную грязную комнату, специально запущенную, чтобы не вызвать у оккупантов желания поселиться здесь. Тут же, в сенях, стояла корова. На деревянной кровати спал сынишка Паши. Она временами подходила к нему, целовала, и он во сне вздрагивал.

Паша рассказала о борьбе партизан, о наших общих знакомых, которые воевали в лесу, о секретаре райкома партии. Он командовал отрядом.

Под окном послышался топот. Паша потушила коптилку. В дверь забарабанили. Мы молчали. Стук повторился.

— Ложитесь в кровать, — прошептала Пашина сестра и пошла открывать.

— Офицер… Надо спать, пусти… — услышали мы.

Осветив фонариком сени, один из немцев брезгливо сказал:

— Нет, здесь русский швайн живет, никарош, — и солдаты ушли.

Утром мы расстались.

Измученная морально и физически, с трудом передвигая отяжелевшие ноги и спотыкаясь о подмерзшие к вечеру кочки, вернулась я в город. Улицы были мрачны и пустынны. Изредка мелькали тени пугливо озиравшихся запоздалых прохожих. Зловещим эхом звучали строгие окрики полицейских патрулей. Проносились военные машины.

Взглянула на часы. Оставалось пятнадцать минут, и я решила зайти проверить подпольную почту. Там было донесение. Поспешно сунув его в сумку, я направилась к дому.

На углу мне пересекла дорогу большая черная, с маленьким решетчатым окном, закрытая машина. Даже громкий шум ее мотора не мог заглушить криков и рыданий находившихся в ней женщин и детей. Больно сжалось сердце. Стиснув зубы, я пропустила машину и пошла дальше.

Чтобы избежать встречи с патрулями у бывшей гостиницы «Ленинград», где находился теперь немецкий штаб, пошла по улице Кирова и, свернув на улицу Карла Маркса, уже приближалась к дому. Вдруг впереди заметила спокойно идущую пару. Высокий немецкий офицер, вежливо поддерживая опиравшуюся на его руку даму, о чем-то громко говорил, а дама сдержанно смеялась, уткнув лицо в воротник котиковой шубки. Я узнала Луизу.

У ворот они остановились. Я окаменела. Патрулей здесь не видно, но этот офицер может меня задержать. Входить во двор было опасно.

Услышав позади себя шаги, офицер взглянул на часы и пристально уставился на меня. Не убавляя шага, я решительно направилась к воротам.

— Густав, не смотри так сердито, это моя соседка, — смеясь, проговорила Луиза и взяла немца под руку.

Когда «брат» открыл мне дверь, я почти вбежала в комнату, но от неожиданности остановилась как вкопанная. На диване сидела Маня.

— Маня, Манечка! — бросилась я к ней.

Мы радостно обнялись и расцеловались.

Но тут же я встретила сердитый взгляд брата.

— Тамара, почему ты задерживаешься до комендантского часа? Как ты не понимаешь? Ведь ты рискуешь не только собой, но и всеми.

— Хорошо тебе рассуждать, лежа дома на кровати! — вспылила я. Не выдержали натянутые до предела нервы. — Скажи спасибо, что так успела.

Укоризненно взглянув на меня, Виктор поднял подушку и показал передатчик с наушниками:

— Вот мой пост. И оставить его я не могу, как бы мне ни было трудно.

Мне стало неловко за свою невыдержанность, и, чтобы перевести разговор, я обратилась к Мане:

— А ты как же теперь пойдешь отсюда ночью?

— Обо мне не беспокойся, — ответила девушка. — Я могу ходить в любое время. У меня пропуск есть. Пока все хорошо. Связь с Луизой налажена. Правда, часто у нее бывать опасно, но иногда можно. А заодно и к вам зайти…

— Да, знаете, — перебила я. — Сейчас встретила Луизу с каким-то фрицем.

— Ну-у? А какой он? Высокий такой, широкоплечий, пожилой, да? — встревожилась Маня.

— Не знаю. Не присматривалась, не до того было.

— Вероятно, это Густав, — с беспокойством продолжала Маня. — Он больше всех увивается за Луизой, я заметила это. А она его всячески избегает. Он хорошо знает мужа настоящей Луизы, был его другом.

— Это очень опасно, — нахмурился Виктор.

Тут я вспомнила, что принесла чье-то донесение, и стала вытряхивать из сумки на стол весь маскировочный «мусор» — коробки пудры, помаду, кремы, бумажки, письма. Под ними лежала скрученная в трубочку записка.

— Конечно, от Луизы. — Я развернула листочек, наспех исписанный шифром, и протянула брату.

— Читай, — насторожилась Маня.

— «Здравствуй, дорогая мамочка! — стал читать Виктор. — Я уже тебе сообщала, что на работе меня встретили хорошо, старик начальник меня обожает, у меня много поклонников. Признаюсь, они мне уже стали надоедать. Особенно один. Он так назойлив, что буквально не спускает с меня глаз. Говорит, что знает моего мужа».

— Так и есть! — вскочила Маня. — Это он, Густав.

— «Он то и дело задает мне всякие вопросы, — продолжал читать Виктор. — А когда мы вместе обедаем в столовой, все допытывается, какое из крымских вин больше всего любил мой муж. Он говорит, что муж захватил с собой несколько бутылок этого вина, когда ехал отсюда за мной. Не знаю, так ли это. И второй вопрос: он хочет знать, какой подарок повез муж моей бабушке Софье, когда поехал домой. Отшучиваясь, я ему ответила: если уж вам так хочется это узнать, потерпите. Когда мы с вами будем где-нибудь вместе на вечере, я вам торжественно преподнесу бокал этого вина и мы с вами выпьем на брудершафт. А заодно я вам раскрою и тайну подарка бабушке, хотя, признаться, я очень удивлена, что вас интересуют такие пустяки». «Ну что ж, — вполне серьезно ответил мой поклонник, — я думаю, что такой случай скоро представится. На днях у нас в ресторане будет большой банкет». — «В честь чего?» — удивилась я. Он долго не хотел отвечать. Я настаивала, и мне удалось узнать, что на днях к нам приезжает гость. Он очень высокого роста…» — Разумеется, не о росте идет речь, — взглянул на нас с Маней Виктор. — «В честь его на нашем производстве собираются устраивать вечер. Времени мало, ответ держать придется очень скоро. Ну, пока всего хорошего, мамочка. Жду от тебя привета. О дне банкета сообщу дополнительно. Твоя Голубка». — Она пишет неосторожно, — сказал «брат», сворачивая листок, — видимо, очень волнуется.

— Еще бы! Ведь если мы не получим вовремя ответ, то она погибла, — с тревогой проговорила я. — И сумеют ли они там узнать?

— Обязательно узнают! — твердо ответил Виктор.

— Маня, расскажи же нам, как Луиза появилась в штабе. Ведь ты тогда уже работала там? — попросила я девушку.

Маня подошла к окну, плотнее прикрыла толстые ставни, проверила, закрыта ли дверь, и снова села на диван.

— Ой, если бы вы только знали, что она за артистка, эта наша Луиза! Я чуть со смеху не умерла! Я на неделю раньше поступила работать в штаб. И знаете, мне почему-то все время казалось, что наша первая встреча с Луизой произойдет в коридоре, в вестибюле или на лестнице, но вовсе не там, где это на самом деле случилось. В последние дни я очень волновалась, то и дело выбегала в вестибюль, чтобы первой встретить Луизу. Мне казалось, что встреча со мной облегчит ее трудную роль. Но Луиза не появлялась.

— Ее долго не выбрасывали, все ждали сигнала от тебя, — сказал Виктор.

— У здешнего радиста-подпольщика испортилась рация, — объяснила Маня. — И я никак не могла передать, что приземлилась благополучно. Ну вот, слушайте. Однажды утром я замечаю в штабе необычную суету. Офицеры о чем-то перешептываются. Я как раз обслуживала кабинеты первым завтраком. Вдруг слышу: «Взорвали мост, эшелон провалился в реку, а два последних вагона отцепили…» Я тогда подумала, что это партизан дело, и еще порадовалась: вот, думаю, дают им жару наши.

К генералу с завтраком меня не пустили. «Занят», — сказал адъютант. Но когда я вернулась в ресторан, буфетчица на меня накинулась: «Где ты шляешься? Неси скорее в кабинет командующего, — и ткнула мне в руки поднос с бутылками содовой воды и бокалом. — Два раза звонили. Воду просят».

В кабинете командующего сильно пахло валерианкой, и первое, что мне бросилось в глаза, — это нахмуренное, печальное лицо самого генерала. Он шагал по кабинету, нервно комкая в руках большой конверт с крупными сургучными печатями.

Я поставила тяжелый поднос на круглый диванный столик, подняла глаза и чуть не вскрикнула от неожиданности.

На диване лежала Луиза.

Глаза ее были закрыты, из-под опущенных ресниц катились крупные слезы. Склонившись над ней, штабной врач разжимал ее крепко стиснутые зубы, стараясь влить в рот лекарство.

Наконец Луиза медленно открыла глаза и спокойным, грустным взглядом обвела всех присутствующих. На миг этот спокойный и совсем чужой взгляд скользнул по мне, и тяжелые ресницы, чуть заметно дрогнув, опять опустились.

Вдруг она застонала, по-детски жалко скривив губы, отвернулась к стене и горько заплакала.

— Знаете, я просто была поражена! — засмеялась Маня. — Она так горько плакала, что даже мне стало жалко бедную вдову.

Генерал сразу же подскочил к ней и, подавая ей бокал воды, стал успокаивать: «Не плачьте, дитя, не плачьте. Идет война, а он солдат… На все воля божья…» — «Что же я буду теперь делать здесь, среди этих варваров русских, этих зверей? — рыдала Луиза. — Не могу, хочу обратно, домой в Париж! В мой Париж! К моей дорогой мамочке!» — «Успокойтесь, мамзель Луиза, здесь вас не обидят. Жить будете в вашем фамильном доме у тети, а питаться в нашем штабном ресторане. Дадим вам надежную служанку…»

«Вот случай, — подумала я, — надо бы не упустить его».

А Луиза продолжала твердить, что хочет домой, в Париж, что она сообщила отцу о постигшем несчастье, и он должен приехать сюда.

В кабинете было тепло, но меня знобило от волнения. Собирая посуду, я злилась на Луизку. «Пересаливает, а вдруг он скажет: «Ну и езжай в Париж!..» Но генерал терпеливо уговаривал, утешал ее. «Поймите, милое дитя, вам нужно получить это, — и генерал показывал на конверт с сургучными печатями. — Ваше должно принадлежать вам, это же капитал».

«Помогите мне, умоляю вас», — проговорила Луиза, поднимаясь с дивана.

«Сейчас немного рановато, — озабоченно нахмурился генерал. — Вот на днях наши войска войдут в Севастополь, и весь Крым будет наш. Тогда вы сразу вступите в свои владения, а сейчас опасно, тем более женщине…»

В это время старший адъютант генерала, заметив меня, показал на дверь и, выйдя вслед за мной, распорядился:

«Фрау Маня, кушать, пыстро! Путерпрот, тва путылка вино и конфет».

«Ах, какая хорошенькая, чудесная мамзель, — рискнула я обратиться к адъютанту. И, заметив, что мой восторженный тон ему польстил, продолжала: — Вот такой бы мамзель послужить. Это настоящая барыня. Прелесть…»

«Хорошо, хорошо, надо думать, — внимательно оглядывая меня, проговорил адъютант, — может, ты подойдешь».

— Когда я с подносом снова вернулась в кабинет, — продолжала рассказывать Маня, — Луиза уже сидела на диване подле генерала и говорила с ним по-французски. Увидев меня, она заговорила по-немецки, извинившись и объяснив, что дома, в семье, она больше пользовалась французским.

«Но почему ваш муж с таким опозданием возвращался из отпуска? Ведь он должен был прибыть еще месяц назад?» — спросил генерал. «Ох, бедный Фридрих, — на глазах Луизы вновь показались слезы, — когда он ехал в Париж из этой проклятой России, то простудился и долго лежал дома больной», — и она, всхлипывая, прижала к глазам платок.

«Не плачьте, дорогая, не плачьте, — засуетился генерал, — простите меня, солдата», — и он поцеловал ее маленькую руку.

Потом Луиза раскрыла сумочку и достала фотографию, помните, она показывала, — пояснила нам с «братом» Маня. — Протянула ее генералу, это, говорит, мы с мужем перед самым отъездом снимались, видите, какой он худой после болезни. И опять залилась слезами. Офицеры тоже подошли и стали рассматривать фотографию.

«Бедный Фридрих, — вздохнул генерал. — Я его любил, как сына. Мы, господа офицеры, — обратился он к присутствующим, — должны окружить заботой и вниманием его вдову».

Между прочим, — озабоченно заговорила Маня, — когда Луиза достала фотографию, я очень волновалась. Все-таки большой риск. И мне показалось, что этот Густав, который знал мужа Луизы, что-то очень долго рассматривал ее. А ты не думаешь, Витя, — тревожно спросила Маня, — ведь может так быть, что этот проклятый Фридрих когда-нибудь показывал Густаву фотографию жены? А вдруг он с первого же дня ее выслеживает! А вдруг…

— Не думайте, что наши такие дураки, — перебил Маню «брат». — Здесь все продумано лучше, чем вы предполагаете. И не надо устраивать панику раньше времени. Передадим в штаб, и они сообщат, что делать.

— Вот попала бедная Луизка! — вздохнула я.

— Но она молодец! — сказал «брат». — Ей уже передали благодарность от командования за важные донесения. Я думаю, что и сегодня она сообщит не менее важную вещь — насчет банкета. Вероятно, наши постараются как-нибудь использовать этот банкет, — многозначительно посмотрел на нас Виктор.

— Луизка еще себя покажет! — сказала Маня. — Надо будет как-нибудь шепнуть ей насчет благодарности командования. Подбодрить. А то ей труднее всех достается. А донесения от нее теперь буду носить я — туда, на почту. Луиза на виду, ей трудно одной выйти из дома. Ну ладно, я пошла, — встала Маня. — Завтра утром, Тамара, сообщишь мне, если передадите донесение.

— Хорошо.

— Последних известий из Москвы не знаешь? — спросил «брат», когда Маня уже снимала с вешалки пальто.

— Знаю, — живо повернулась девушка. — У моей хозяйки живут штабные офицеры, у них есть приемник. Они, правда, его запирают, но сын хозяйки подделал ключи, и мы теперь слушаем Москву. Вчера передавали, что наши войска продолжают наступать на Волоколамском направлении. У врага много потерь в живой силе и технике.

— А как на юге?

— Сказано только, что на Керченском направлении наши войска продолжают удерживать занятые рубежи.

— «Удерживают». Значит, трудно приходится, — заметил «брат».

Маня ушла от нас поздно.

Утомленная, я мгновенно уснула, не дождавшись, когда «брат», получив «прием», начал выстукивать в штаб донесения «Голубки» и «Стрелы».

Виктор разбудил меня рано утром.

— Нужно сообщить девушкам, что донесение принято, сведения будут добыты в срок, пусть Голубка не волнуется.

Заметив, что я с тоской взглянула на разрисованные морозом стекла, — так не хотелось выходить на мороз из теплой комнаты, — «брат» добавил:

— Торопись. К восьми Маню надо встретить у штаба.

Я оделась, густо напудрилась, поярче накрасила губы, надела зеленую фетровую шляпу и достала из чемодана зеленую сумочку с маркой ростовской фабрики. Зеленая шляпа и сумочка означали, что донесение принято и все в порядке.

Без десяти минут восемь я была уже у штаба на углу, где должна была проходить Маня. Идущие мимо немцы нагло осматривали меня. Один даже остановился и заговорил со мной на ломаном русском языке:

— Вешером в восем часоф около пошта я буду шдаль вас…

Стараясь задержать его до появления Мани, я кокетливо улыбнулась:

— У меня нет пропуска, пан офицер.

— Найн? — удивился он. — Ничего, я дошталь вам на вечер. Приходить. Корошо?

В это время из-за угла вышла Маня. Я быстро раскрыла свою сумочку и стала рыться в ней. Маня мельком взглянула на меня и, чуть заметно улыбнувшись, прошла мимо.

На следующую ночь по рации раздались позывные: нас вызывал штаб.

А через полчаса «брат» диктовал мне приказ командования.

— Вот это да! Вот так задание! — воскликнула я, бросив карандаш. — Бедная Маня, как же она будет сигнализировать из штаба во время банкета? Ведь там полно офицеров. А Анатолий! Как он сможет бомбить штаб, когда там будет находиться Луиза? Бросать бомбы на своих! Неужели нельзя сделать по-другому?

— Тамара, — сдвинул брови «брат», — ты все время забываешь, что мы на войне. Приказ командования есть приказ, и мы не имеем права его обсуждать. Значит, так надо.

— А ответа на вопросы Луизы нет?

— Нет еще. На, возьми, — подал мне Витя свернутую в трубочку записку. — Неси скорее, может быть, еще успеешь встретить Маню.

Я поспешно оделась, достала из чемодана на этот раз не зеленую, а бордовую сумочку — сигнал, что «есть задание», и пошла.

Маню встретила на улице Кирова, на мосту. Она шла с двумя румынскими офицерами и о чем-то громко разговаривала с ними. Увидев меня, насторожилась. Когда они приблизились, я перевесила сумочку на другую руку. Это был сигнал: «Задание в подпольной почте».

Черные глаза Мани блеснули тревожным любопытством. Я отвернулась и молча прошла мимо.

Решила заодно навестить подпольную почту. Там лежала записка — донесение Луизы.

«Приехал высокий гость, — писала она. — В следующее воскресенье в его честь будет банкет. Спешите с ответом».

В этот день я чуть не попала в облаву, которую устроили в городском саду, но меня спасли быстрые ноги.

XVI

Вообще в последнее время в городе стало тревожно. Днем фашисты все чаще устраивали облавы — на улицах, в скверах, на рынках и на вокзале. Хватали всех подряд, одних, более здоровых, заключали в концлагеря, чтобы затем отправить в Германию, других тут же бросали в машины-душегубки и уничтожали. Ночью, после комендантского часа, на улице то и дело слышались душераздирающие крики, выстрелы и звуки погони, потом опять тишину ночи нарушал лишь звон солдатских подков — проходил патруль.

Утром, когда жители с опаской выходили на улицу, восходящее солнце освещало коченеющие трупы повешенных на столбах и деревьях. Террор в городе все усиливался.

Но расправы фашистов с мирным населением рождали новых мстителей. Люди уходили в лес, к партизанам, в городе объединялись в подпольные группы, чтобы громить врага в тылу.

Тревога оккупантов росла. Усиливались охрана и патрулирование. Ходить по городу становилось все труднее. Обыски и аресты участились даже в нашем центральном районе города, который немцы считали наиболее спокойным, очевидно потому, что здесь был расположен штаб армии и почти в каждом доме и каждой квартире жили немецкие и румынские солдаты и офицеры.

Однажды, возвращаясь домой, я увидела, что в соседнем доме обыск. Прибежала и сказала «брату». Он кинулся к кровати. Но во двор уже входили два полицая и гестаповец. Они остановились у подъезда, о чем-то разговаривая. У меня замерло сердце, а «брат» так и застыл на месте.

На наше счастье, поговорив и выкурив по сигарете, немец и полицаи ушли.

В субботу к нам заскочила Маня.

— Ну? — спросила она с порога. — Луиза очень волнуется.

— Нет, — качнул головой Виктор.

Из-под стельки туфли Маня достала свернутую бумажку:

— От Луизы. Ходить в сад ей теперь невозможно. Густав не спускает с нее глаз. А Луизка уже и этого приезжего из ставки успела очаровать. Вот девка!

«Брат» развернул донесение.

«В нашем районе разыскивают патефон, но найти не могут».

— Нашу рацию! — вскрикнула я.

— Подожди! — сердито одернул меня «брат». — «Высокий гость ухаживает за мной не на шутку. Уже предлагал мне руку и сердце. Но Густав почти не оставляет меня одну. Завтра за мной решающее слово. Жизнь или смерть. Голубка».

— Да, значит, действительно подозревает, — угрюмо проговорил «брат».

— Если ночью не будет позывных — провал, — прошептала Маня.

— Не может этого быть, — сказал Виктор, в волнении шагая по комнате. — Наши не допустят.

Проводив Маню, я долго не могла уснуть, все прислушивалась… Но рация молчала. Виктор всю ночь не сомкнул глаз, сидя над приемником.

В воскресенье утром раздался условный стук в дверь. Опять вбежала Маня.

— Нет?! — со страхом спросила она.

— Ты с ума сошла, Маня! — крикнул «брат». — Как ты смела приходить к нам днем!

— Значит, нет! — бледнея, прошептала Маня. — Провал. Виктор, а они правильно поняли твою шифровку?

— Конечно. Ведь они дали нам задание.

— Луиза очень волнуется. Даже осунулась, — стала рассказывать Маня. — Этот генерал из Берлина в нее влюблен. Он еще не старый и, кажется, вдовец. Видимо, всерьез имеет на нее виды. Но Густав ходит за ней, как часовой. Когда они садятся за стол обедать, она — рядом с генералом, а он напротив и не спускает с нее глаз. Может быть, он из гестапо? Вчера во время обеда я убираю посуду и слышу, Густав спрашивает: «Фрау Луиза, вы что-то загрустили в последние дни. Вам нездоровится?» — «Нет, я здорова, — ответила Луиза, высокомерно взглянув на него. — Меня мучают сны, — с грустной улыбкой обратилась она к генералу из ставки. — Снится муж, бедный Фридрих, мама, Париж. Устала я здесь, хочу домой». — «Потерпите еще несколько дней, дорогая, — сжал ей руку генерал, — пока мы возьмем Севастополь».

Вставая, Луиза так взглянула на меня, что я чуть не выронила из рук поднос. Но все-таки постаралась подбодрить ее взглядом. Вчера еще была надежда. А сегодня!.. Как я сегодня ей посмотрю в глаза? Я знаю, она уже ждет меня. Что я ей скажу? Это ужасно! — в отчаянии ломала руки Маня.

— Не волнуйся, — попыталась я успокоить подругу. — Может быть, еще…

— Что «может быть, еще»? Что? Уже ничего не может быть. Днем передавать не станут. Уже все. Пропала наша Луизка!

И Маня, закрыв лицо руками, заплакала.

Не выдержав, глядя на подругу, заплакала и я.

— Перестаньте! — крикнул на нас «брат». — Вот и воюй с такими солдатами. Разведчики, называется. Позорите только свое звание. Чтоб больше я не видел слез! Маня, ты к выполнению сегодняшнего задания готова? — строго спросил он.

— Готова, — ответила девушка.

— В котором часу будешь сигнализировать?

— В одиннадцать.

— Ракетницу взяла с собой?

— Конечно.

Маня открыла сумку и вытащила из-за подкладки ракетный пистолет.

— Место, откуда будешь сигнализировать, нашла?

— Да. Думаю, из-за дворовой уборной.

— Ну, желаю удачи, — пожал он ей руку. — А Луиза пусть не падает духом. Раз сказали, ответ будет, — значит, будет.

Маня ушла.

Весь день не отходил Виктор от передатчика, но, увы, ожидания наши были напрасны. Я не находила себе места.

Вот уже и вечер. В восемь часов Луиза должна ехать на банкет.

Я загородила лампу и приоткрыла ставню. Комнаты Луизы были ярко освещены. Свет падал на стоявшую у подъезда легковую машину. Я стиснула руки. Что делать?

В это время тихо стукнули в дверь. Я быстро закрыла ставню и вкрутила лампу. Виктор пошел открывать.

В комнату вошли двое — гестаповский офицер и девушка. В девушке мы узнали Катю. Первая мысль: «Предательство!»

— Не бойтесь, это свой, — торопливо заговорила Катя. — Новости у него для вас. А мне бежать. Через десять минут комендантский час.

Я вышла ее проводить. Вернулась в комнату и чуть не упала: на диване сидел наш командир взвода Миша.

— Миша! — бросилась я к нему, как к родному.

— Скорее неси Мане, — сунул мне в руку записку повеселевший «брат». — Успеешь?

Я задумалась.

— А если сюда? — кивнула я на окно.

— Опасно!

— Но ведь иначе не успеть!

Я вытащила из кармана деньги, завернула в них записку и выбежала во двор. Обошла машину, в которой дремал шофер, потопталась у порога Луизиной квартиры, потом постучала. Дверь открыл какой-то офицер. Низко поклонившись ему, я громко спросила:

— Можно фрау хозяйку?

К счастью, Луиза была недалеко и, узнав мой голос, подбежала к двери.

— Мой брат одалживал у фрау хозяйки деньги, — объяснила я, протягивая ей свернутые деньги с запиской.

— Хорошо, давай, я передам, — не в силах сдержать радости, проговорила Луиза. И, выхватив у меня деньги, быстро ушла..

Я снова низко поклонилась офицерам и вышла.

Прикрутив лампу, мы все трое, прислушиваясь, замерли. Вскоре во дворе раздались голоса, зарокотала машина, и снова все стихло — Луиза уехала на банкет.

— Ну, все в порядке, — довольно потирал руки «брат».

Я не утерпела и спросила у Миши:

— Так какой же все-таки подарок привез Луизин муж бабке Фальцфейн?

Миша засмеялся:

— Вот женское любопытство!

— Ну скажи-и, ты же знаешь, — приставала я.

— Два больших страусовых яйца из Аскании-Нова.

— Ну-у… — разочарованно протянула я. — А вино?

— Ты лучше скажи, почему вы так затянули с ответом, — перебил меня Виктор. — Мы очень волновались. Не знали, что делать.

— Пленные не хотели говорить. Заупрямились.

— Ну а потом?

— Потом все-таки сказали.

— Вот что, ребята, надо вам сворачиваться, — открывая свой чемоданчик, сказал командир взвода. — Вы знаете, что одним и тем же людям здесь долго задерживаться нельзя. Вот и вам прислали смену. Ты, Витя, сейчас пойдешь со мной. Надевай вот это, — он достал из чемодана немецкое солдатское обмундирование. — Партизанам нужна рация. А ты, Тамара, на недельку еще задержишься. Жди донесений от Луизы.

Я ей приказал, чтобы находила способ передавать записки здесь, во дворе. А тебе из дома лучше не выходить. Вот тебе питание на неделю, — и Миша вынул из чемоданчика консервы, рыбу и хлеб.

— Если с Маней все будет в порядке, она на этой неделе к тебе придет, и вы в первое же утро вместе отправитесь к линии фронта. Наши сейчас ведут бои между Феодосией и Старым Крымом. Вот туда и продвигайтесь и добывайте по дороге сведения.

— А как же Луиза? Она не пойдет с нами? — спросила я.

— Луиза, вероятно, еще поработает, — коротко ответил командир взвода.

Миша с Витей ушли, а я села на тахту, прислушиваясь к малейшему шороху за окном. На душе было беспокойно.

«Бомбежка в одиннадцать, а сейчас только девять, — взглянула я на ходики. — В подвал уходить не буду». И я, положив голову на руки, решила подремать. Не заметила, как уснула.

Проснулась от частых выстрелов зенитных пушек. Темное небо бороздили лучи прожекторов. Еще минута — и оно сплошь покрылось вспышками снарядных разрывов. Заревели в пике моторы. Послышался уже знакомый мне нарастающий визг бомб. Я бросилась на пол.

Совсем близко ахнуло три раза. Все затряслось и загрохотало. Где-то в верхнем этаже посыпались стекла, казалось, что бомбы легли совсем рядом, чуть не во дворе. Мелькали мысли о Луизе и Мане. Что с ними?

Наконец бомбы перестали рваться, но еще долго сквозь трескотню зениток слышался рев низко пикирующих самолетов.

Уснуть в эту ночь я так и не смогла — тревожилась за подруг.

Утром не вытерпела и, вопреки приказанию командира, вышла из дома. Прежде всего надо узнать, здесь ли Луиза. Но как это сделать, не вызывая подозрения?

Подошла ближе к ее окнам и чуть не вскрикнула от радости: Луиза, живая и невредимая, стояла у окна в белом утреннем капоте.

Надо теперь узнать, что с Маней. Я вышла на улицу. Если с Маней все в порядке, она должна идти на работу. Надо пойти ей навстречу, рассуждала я.

Дошла до штаба и остановилась, пораженная. Угол огромного здания со стороны двора был разворочен бомбой. В ближайших домах вместо окон зияли дыры, а расположенная за углом городская почта была разрушена почти до основания.

Мани не было видно. Задержавшись у штаба, заметила стоявшего недалеко за столбом человека в черном пальто. Я догадалась, что он следит за мной. Я свернула за угол. Человек двинулся следом за мной. Прошла до Феодосийского моста и остановилась, глядя через перила в воду Салгира. Остановился и человек в черном пальто, укрываясь за деревом. Я не на шутку встревожилась.

Спустилась с моста, быстро пошла по улице. Чувствовала, что человек в черном продолжает следовать за мной. Вдруг меня осенила мысль: нужен проходной двор. Город я знала очень хорошо и вспомнила, что недалеко есть двор с выходом на другую улицу. Подойдя к воротам, я заглянула в первое же окно, постучалась в него, вошла во двор и бросилась к другому выходу. Скрыться мне помог и начавшийся проливной дождь.

Домой пришла совершенно обессиленная, свалилась на тахту и, не раздеваясь, уснула.

Четыре дня я ждала Маню, тревожась за нее, но выйти из дома боялась. Лежала на диване, перечитывая книги из маленькой хозяйской библиотеки.

В конце недели вечером постучали. Я сразу узнала стук Мани. Мы долго обнимались, радуясь, что живы и невредимы.

— Я очень тороплюсь, — сказала Маня. — Когда-нибудь все расскажу тебе подробно. А сейчас меня ждут.

— Кто?

— Человек в черном пальто, — засмеялась Маня.

— Так это наш?! А я от него бегала весь день.

— Командир же сказал тебе — не выходить, — упрекнула меня Маня.

— Я очень тревожилась о вас. Дай хоть посмотрю на тебя.

Я открыла вторую ставню, чтобы было светлее, и увидела на подоконнике две свернутые в трубочку записки. Третья застряла в щели рамы.

— Маня, — крикнула я, — смотри, наверное, это Луизка набросала!

Действительно, две из них были обыкновенными донесениями Луизы. Но третья записка привела нас в полное недоумение.

Луиза писала:

«От меня писем больше не ждите. Уходите к маме. Я, вероятно, выйду замуж. Привет Толе».

Мы молча смотрели друг на друга, теряясь в догадках.

— Странно… — в раздумье проговорила Маня. — Неужели?..

— Нет, нет, — перебила ее я. — Только не предательство.

— Надо идти, — вздохнула Маня. — Завтра в девять утра я жду тебя у последнего городского столба по Феодосийскому шоссе. До завтра.

Утром вместе с Маней мы выходили из города. За плечами у нас были небольшие узелки. Встречаясь с попутчиками, мы говорили, что идем в село менять вещички. Конечно, мы сразу же заговорили о том, что нас больше всего волновало: о Луизе.

— Ты права, предать она не могла! — сказала Маня. — Уж я-то ее хорошо знаю. Может быть, ей дали такое задание?

— Что же мы теперь скажем ее Толику?

— Ему мы, конечно, говорить ничего не можем, потому что ничего не знаем сами. Ну, а если уж придется встретиться, — что ж, привет передадим.

Мы шли по обочине шоссе. Мимо пробегали машины, мотоциклы.

— Маня, расскажи же мне, как ты сигнализировала, — спросила я подругу. — Не боялась? Ведь там было полно немцев. А как прошел банкет?

— Банкет как банкет, — пожала плечами Маня. — К восьми часам в ресторане все уже было готово. Столы сдвинуты и сервированы. Играл духовой оркестр. Представляешь мое состояние? Думаю, вот-вот явится Луизка, что она, бедная, будет делать? Уже восемь часов, все собрались, а ее нет. И генерала из ставки нет.

— А он был у нее, у Луизки, — перебила я Маню. — И Густав тоже.

— Откуда ты знаешь?

— Я сама видела, — не упустила я случая прихвастнуть.

— Как, ты у них была? Сумасшедшая! Ну-ка постой, давай сядем отдохнем, и расскажи все по порядку.

Мы сели на краю кювета, и я стала рассказывать Мане, как все произошло, как пришел Миша…

— Как, и Миша здесь? — еще больше удивилась Маня и, выслушав меня, проговорила: — Ну теперь все ясно. А то я не могла понять. Представляешь, объявили, что гость приехал, все выстроились и ждут. Вдруг открывается дверь и появляется наша Луизка. А следом за ней генерал из ставки. Все его приветствуют. А он подает Луизе руку и проходит с ней на самое почетное место. Ой, ты не представляешь, Тамара, какое на ней было платье! — воскликнула Маня. — Я подумала тогда: хоть бы мне раз в жизни такое надеть! Мечта! Шелковое платье цвета чайной розы, отделанное страусовыми перьями, а снизу тонкие ажурные кружева… Ах, какая она была очаровательная! Влетела, как бабочка. Глаза блестят. Ну, я сразу поняла по ее лицу, что все в порядке, — наверное, есть ответ из Керчи. Только не могла понять, как она получила, через кого? Здешний генерал, командующий, низко нагнувшись, поцеловал ей руку. Все это фашистское офицерье так и пялило на нее глаза. Мне даже жалко стало Луизку. Я не смогла бы так. А она хоть бы что. Разыграла из себя настоящую «королеву бала». Сделала вид, знаешь, как это она умеет, что подвыпила, и ну хохотать, а потом принялась петь свои песенки французские, немецкие.

— А что Густав? Она ему отвечала на те вопросы?

— Конечно. Вот слушай, — продолжала Маня. — Мне хоть из буфета и плохо было видно, но я все-таки заметила, что Густав продолжает следить за Луизкой. Сидит напротив нее и даже вина не пьет. А в самый разгар вечера вдруг поднимается и предлагает тост: «За милых женщин Франции немецкой крови. И за моего покойного друга Фридриха, которого мы все так любили. Мадемуазель Луиза, я жду обещанного», — и он пристально поглядел на Луизку.

«Ах, — состроила она грустную гримаску, — стоит ли сейчас тревожить память моего бедного Фридриха!» — и что-то стала объяснять сидевшему рядом генералу.

«Но вы же обещали, мадемуазель Луиза», — продолжал настаивать Густав.

«Нет, вы невыносимы! — капризно проговорила Луизка. — Тем более что этого вина здесь на столе нет».

«Вы посмотрите лучше!» — пронзительно взглянул на нее Густав. Кажется, еще бы минута…

«Ах нет, вот оно! — беспечно проговорила Луиза и взяла со стола бутылку розового муската. — Так уж и быть, давайте ваш бокал. Вы правы, мой муж привез с собой в Париж в подарок моей бабушке из заповедника Аскания-Нова два больших страусовых яйца. Бабушка Софья очень обрадовалась, они вызвали у нее много дорогих сердцу воспоминаний молодости. И еще десять бутылок этого вина. Ах, вы мне напомнили… Я же вас просила не делать этого…» — и она приложила к глазам платочек, словно была не в силах справиться с печальными воспоминаниями о муже.

Генерал из ставки принялся ее успокаивать, бросая недовольные взгляды на Густава. Луиза, конечно, не долго горевала, и скоро снова зазвучал за столом ее обворожительный смех. Ну, потом они опять все пили. Но Густав больше не подходил к Луизе и, кажется, сразу потерял к ней интерес. Опьяневшие гости то и дело кричали: «Мамзель Луиза, спойте еще! Мамзель Луиза, спойте!» Один даже в коридоре, обнимая выводившего его дежурного, продолжал кричать: «Мамзель Луиза, спойте!» — засмеялась Маня.

Проходя мимо меня, Луизка шепнула: «До чего же противные свинячьи морды! Не могу…» — «Терпи», — так же тихо сказала я ей и прошла в буфет.

Когда стрелка часов подошла к одиннадцати, я вынула ракетницу из сумочки и спрятала ее на груди. Вот уже пятнадцать минут двенадцатого, вижу, Луизка посматривает на меня вопросительно. Генерал пытался увезти ее домой, но она отказалась и снова пошла танцевать.

И вдруг выстрел. Второй, третий. Ну, ты знаешь, как это было. Я взглянула на Луизку, она сделалась белая как мел. Наверное, и я такая же была. Все за столом были так пьяны, что сразу даже не могли сообразить, в чем дело. Густав почти на себе потащил вниз в убежище берлинского гостя и звал с собой Луизу. А зенитки хлопали все сильнее.

Думаю, как же мне убежать незаметно? Потом догадалась, схватилась за живот и говорю буфетчице, что мне надо сбегать на минутку во двор.

«У нас здесь один офицер такой, — проворчала она мне вслед, — как стрельба, так он бежит во двор».

Во дворе было уже полно пьяных офицеров, они ругались и палили из пистолетов и автоматов в небо. Я сразу заметила, что один из наших самолетов, не обращая внимания на стрельбу, пролетает совсем низко. Нужен сигнал, поняла я, и кинулась в конец двора.

Кругом уже была паника. Кто-то кричал: «Все в убежище!» Густав тащил пьяного генерала с лестницы и спускался с ним в подвал. А Луизка! Ух, я б ее прямо убила в эту минуту! Чуть не провалила все дело. Выскочила на крыльцо, плачет, протягивает кверху руки… Хорошо, что в такой кутерьме никто внимания не обратил. Я больно ущипнула ее за руку: «Иди в подвал!» — и пробежала мимо. Больше я Луизку не видела. Не знаю, доведется ли еще когда-нибудь встретиться с ней, — в голосе Мани прозвучала грусть.

— Ну, а дальше что?

— Дальше? Ну что… я забежала за уборную и, убедившись, что поблизости никого нет, достала ракетницу и выстрелила два раза. В таком шуме никто, конечно, не услышал выстрелов. Ракетницу бросила в уборную, а сама обратно в помещение. Только успела вбежать — как ахнет во дворе! За ней вторая, потом, слышу, третья летит. Я прижалась к полу. Все сыпалось, гремело, кто-то стонал. Я вскочила и стала помогать вытаскивать раненых. Вижу, несут нашу буфетчицу. Я схватила носилки и — в медчасть, а оттуда домой. И больше не показывалась в штабе, все эти дни скрывалась. Говорят, что все, кто оставался в ресторане, погибли. И начальник штаба, и комендант. А мы с Луизкой, как видишь, остались невредимы, отделались испугом. Что-то она теперь поделывает, какое задание выполняет. Вчера я, правда, в первый момент подумала про нее плохое, — призналась Маня. — А потом решила — нет, на подлость она не способна.

Маня замолчала, молчала и я. Нас догнало трое женщин с такими же, как у нас, узлами. Пошли все вместе. Когда мимо проезжали немецкие машины, Маня прикрывала лицо платком, — мог встретиться кто-нибудь из штабных.

Потом нам удалось подъехать немного на машине, и к вечеру мы добрались до Белогорска. Но город обошли стороной, боясь нарваться на патруль. За день пути мы с Маней очень устали и проголодались, так как достать поесть было негде, а мои запасы истощились. В одной хате выпросили немного хлеба и пошли дальше.

Чем ближе было к фронтовой полосе, тем оживленнее становилось движение, и идти по дороге становилось опасно. Мы пошли прямо по степи. Шли днем и ночью, присоединяясь к группам людей, идущих в села менять вещи на хлеб. Ночи стояли лунные, холодные, морозный ветер все время дул в лицо. Беспрестанно приходилось оттирать снегом то лицо, то руки. Когда уставали, ложились где-нибудь в зарослях и следили за шоссе, подсчитывая проходящую в сторону фронта технику врага. Нас удивляло, почему больше едут от фронта к Симферополю, а не наоборот.

— Драпают, — высказала я свое предположение Мане.

На второй день пути я почувствовала себя плохо, совершенно обессилела и еле передвигала ноги.

— Что с тобой? — Маня потрогала мой лоб. — Да ты совсем больная. У тебя жар.

Мы зашли в лес. Я легла под кустом. Маня села рядом. В глазах у меня темнело, в висках стучало. Закрыла глаза и забылась. Мерещилось мне, что лежу в теплой постели, дома, а мама слегка сжимает мне виски прохладными ладонями. Очнувшись, поняла, что это Маня обкладывает снегом мою пылающую голову. Во что бы то ни стало надо было вставать и идти дальше. Уж скоро Старый Крым, а там и Феодосия.

— Кажется, фрицы бегут, — говорила Маня. — И наши уже недалеко. Слышишь, артиллерийская стрельба.

К вечеру опять вышли на дорогу. До Старого Крыма доехали на румынской подводе, а дальше снова пошли, стараясь никому не попадаться на глаза. Встречные говорили, что до фронтовой полосы оставалось километров десять. Но Маня поняла, что больше я идти не смогу, да и опасно, и мы решили добраться до первой деревни. Там постучали в крайний дом.

— Кто стучит? — спросил женский голос.

— Откройте…

— А кто это?

— Свои, не бойтесь!

— Нет, до утра не открою, — ответили нам.

У этого дома я свалилась Мане на руки и больше ничего не помню. Когда открыла глаза, увидела, что лежу в постели, яркое солнце заливает бедно обставленную комнату, вкусно пахнет чем-то жареным.

В комнате никого не было. Вдали что-то громыхало. Хотела подняться, но не могла, хотела крикнуть — голоса не было.

«Что такое могло случиться?» — подумала я.

Открылась дверь, и в комнату вошла Маня, за ней пожилая женщина.

— Ты очнулась, Тамара? Идти можешь? — спросила Маня. — Наши близко.

— Что вы, Маня, тревожите женщину? Она совсем больна, пусть лежит. Главное, чтобы немцы о вас не узнали. Заприте дверь на засов, — сказала хозяйка.

Мне стало опять плохо, и я закрыла глаза. Очень болело горло. Где-то совсем близко рвались снаряды, и стекла в маленьких окнах дрожали.

Разрывы напомнили мне события последних дней: в бреду я звала Луизу и Маню.

К концу дня снаряды рвались уже в деревне. Утром в комнату вбежала девочка, дочка хозяйки:

— Мама, в деревне нет ни одного немца, наши идут!

— Наши, наши пришли! — слышалось со всех сторон. Маня, накинув платок, выскочила на улицу, а я не могла подняться. Глаза от радости наполнились слезами.

В нашем доме расположился штаб какой-то части. Все донесения и документы, какие были со мной, я передала Мане, и она попросила командира сообщить о нас в нашу часть.

За нами скоро приехали, и нам с Маней пришлось расстаться. Меня, как больную, отправили на Большую землю.

XVII

Отлежавшись в тыловом госпитале, я прибыла в штаб за назначением. Меня спросили:

— Пойдете на курсы младших лейтенантов?

Меня часто преследовала мысль: «Не являюсь ли я в армии балластом?» Все казалось, что делаю очень мало, могла бы делать больше. Поэтому, когда мне предложили идти на курсы командиров, я обрадовалась: женщина-командир — это здорово! Личным примером поведу людей в бой, и даже самый малодушный не покажет перед женщиной своей трусости. Это я уже замечала в прошлых боях.

— Конечно, пойду, — сразу согласилась я. — Только в артиллерию, из пушек я уже стреляла.

— Хорошо, хорошо. Это как раз то, что нам нужно.

На следующий день всех отобранных направили на курсы младших лейтенантов при военном артиллерийском училище. Вместе со мной попали еще три девушки.

Казарменная обстановка смутила нас. В первый же день всех, в том числе и девушек, остригли под машинку и выдали солдатское обмундирование. Я совершенно перестала быть похожей на женщину.

— Ну, теперь в казарме артиллеристов будет полный женский порядок и уют, — радовался старшина, расставляя в казарме пять женских коек.

«С первого дня почувствую себя командиром, — решила я, застилая свою двухъярусную, 42-ю по счету койку в казарме. — Надо привыкать. Ведь на фронте все время придется быть с бойцами. Надо забыть, что я — женщина. Прежде всего я — командир, это главное».

Большинство курсантов были молодые, не нюхавшие пороху выпускники полковых школ, сержанты. Узнав, что я была на фронте, они с первых же дней окружили меня особым уважением и в свободные минуты просили рассказать о пройденных боях, о подвигах наших воинов. Я охотно выполняла их просьбы.

На первом же комсомольском собрании меня избрали секретарем комсомольской организации.

Учеба с каждым днем становилась тяжелее. Поступивших со мной трех девушек отчислили из училища.

— Почему их отправили обратно? — спросила я комиссара училища.

— Нестойкие они! — внушительно произнес, строго посмотрев на меня, комиссар. — Как ведут себя здесь с курсантами, так будут и с бойцами. Командиром может стать только идейная, волевая женщина.

Долго я думала над словами комиссара, понимая, что он прав.

* * *

Подъем, зарядка, умывание, завтрак, строевая подготовка, затем занятия в поле — таков был распорядок дня. В любую погоду, в дождь, ветер мы тащили пушки и минометы на плечах в степь и занимались там. Вечером от усталости еле добирались до кровати. Часто по ночам вскакивали по тревоге. За три минуты нужно было встать, одеться, навернуть обмотки, скатать шинель, взять котелок, ложку, оружие и стать в строй. Потом мы отправлялись в многокилометровый поход за город, занимались в степи, а на рассвете возвращались на короткий отдых.

Вначале я не понимала, зачем в училище применяют такой строгий уставной режим, зачем так усиленно занимаются строевой подготовкой. Казалось, нам надо научиться прежде всего стрелять.

Однажды на строевых занятиях командир взвода несколько раз сделал мне замечание. Я попробовала возразить ему. Командир приказал:

— Курсант Сычева, выйти из строя!

А я говорю:

— Не кричите на меня.

— Идите и доложите старшине, что я на вас наложил взыскание — два наряда вне очереди, — ответил командир взвода.

Я пожаловалась командиру дивизиона.

— Почему так строго относятся ко мне? Должны понять, что я — женщина! Зачем мне строевая подготовка? И без нее можно воевать, — сказала я майору. — Я совершенно стала непохожа на себя: подстригли под машинку, обмундирование и белье мужское…

Терпеливо выслушав меня, командир ответил:

— Вы воевали, не зная строевого устава. Это плохо. Но так сложились обстоятельства. Теперь вы готовитесь стать командиром, будете обучать людей, будете требовать с них знания строевого устава. Значит, вам самой его надо знать теперь безукоризненно.

Зима подходила к концу. Дни стояли пасмурные, дождливые. Глинистая почва налипала на ботинки тяжелыми комьями. С утра до темноты мы находились на полигоне. Шинели намокали, и холод пронизывал до костей. Однажды после вечерней поверки, не дожидаясь отбоя, я свалилась и уснула крепким сном.

— Сычева, тревога! — разбудил меня курсант с нижней койки.

Открыла глаза. Сигналили «тревогу». Вскочила. Портянки, ботинки, обмотки… Готово! Курсанты торопятся, толкая друг друга в узких проходах между двухэтажными железными койками: не опоздать бы!.. Гимнастерка, шинель, котелок, ложку за обмотку…

Товарищи уже строятся на улице. Бегу со второго этажа, но что-то путается в ногах, задерживает. Я теряю равновесие, лечу с лестницы и кого-то сбиваю с ног. Котелок гремит по ступенькам, винтовка летит в сторону.

— Конечно, Сычева, — слышу голос командира взвода. — Когда вы будете без грохота становиться в строй.

Курсанты смеются. Поправляю размотавшуюся обмотку, поднимаю ложку, котелок и винтовку, выхожу на улицу и становлюсь в строй.

— Ударилась? — спрашивают ребята.

— Нет…

По команде лейтенанта направляемся на шоссе, идем форсированным шагом. На пятом километре сворачиваем в горы и вскоре останавливаемся.

— Сегодня командовать батареей будет Сычева, — говорит лейтенант. — Тема занятий: рекогносцировка местности, смена огневых позиций, построение параллельного веера, ведение огня ночью. Сычева, для чего предназначен минометный огонь?

— Для истребления живой силы противника. Из миномета стреляют по пехоте, снайперам, пулеметным гнездам и другим огневым точкам. Из минометов хорошо стрелять из-за горы или другого укрытия. Миномет стреляет навесным огнем…

— Командуйте взводом противотанковых пушек! Вот вам два командира орудий. — И, видя, что я не знаю, с чего начать, подсказал: — Выберите район огневых позиций и укажите его командирам орудий.

Впереди темнеет силуэт невысокой горы. «Здесь, у подножия, — размышляю я, — танки противника могут обойти — не годится…»

Поднимаемся выше, ноги скользят по мокрому каменистому склону. Потом спускаюсь в ущелье, и все идут за мной. Вот площадка. «Может быть, здесь?.. Не маловата ли для двух орудий? Попробую, возможно, годится».

— Вот, можно замаскировать кустами пушки…

— А здесь разве не могут танки обойти? Какая это местность! — проговорил вполголоса один из курсантов.

— А больше негде, — остановилась я, пожав плечами.

— Так бы сразу и сказала, что здесь нет места для огневых, — подтвердил лейтенант.

Я пошла искать район огневых позиций. В темноте, под дождем трудно было ориентироваться. «Но так и на войне, еще хуже», — думала я. Наконец нашла место в начале ущелья. «Вот в этой лощине, перед горкой, и следует поставить пушки. Танки как поднимутся на горку, а мы их — бац!..» — и я подала команду.

— Первое орудие! Занять огневую в пятидесяти метрах от дороги за кустами. Окопаться! Второе орудие! Занять огневую у ручья, около большого камня! Составить карточку противотанкового огня!

Прошло несколько минут, и старший на батарее сообщил, что огневые готовы. Засветив фонарик, лейтенант посмотрел на часы на руке и громко крикнул:

— Батарея, стройся!

Через несколько минут под проливным дождем мы возвращались в казарму.

Положение на наших фронтах осложнялось. Фашистские захватчики, потерпев неудачу под Москвой, решили захватить бакинскую нефть и бросали все новые и новые силы, чтобы овладеть Кавказом.

Ввиду осложнившейся обстановки на фронтах, шестимесячную программу нашей учебы пришлось сократить до трех месяцев, не исключая из нее никаких дисциплин.

Знакомились мы с тяжелой артиллерией, с минометами всех калибров, изучали стрельбу с закрытой позиции, построение параллельного веера, подготовку данных и много других предметов. Хорошо зная тригонометрию, я быстро овладела этими сложными вычислениями и потом даже помогала другим.

В один из таких пасмурных зимних дней, когда над нами висели низкие облака и неприятно моросило, курсанты выстроились в колонну.

— Сычева, запевай! — послышалось со всех сторон, когда вышли на шоссе.

Взглянула на командира, он кивнул головой, и я затянула песню, высоко подняв голову и шагая в ногу со всеми по мокрой мостовой. И вдруг я увидела, что навстречу идут мой родители с Лорочкой на руках.

— Товарищ лейтенант, разрешите отлучиться?! — задыхаясь от счастья, спросила я командира.

— Что случилось?

— Дочка приехала!..

Получив разрешение, я бросилась навстречу, крепко прижала к себе Лорочку. Она не узнала меня, заплакала.

В этот вечер Лорочка гостила у нас в казарме. Я заметила, с какой грустью смотрят на нее некоторые бойцы.

— У меня такая же дома, — говорил командир нашего отделения, приглаживая Лорины светлые вихры. — Когда теперь увижу? — вздохнул он.

В этот вечер меня освободили от обычных дополнительных занятий, и мы долго сидели в опустевшей казарме, тихо разговаривая.

— О Грише ничего не слышно? — спросила я маму.

— Нет, — ответила она, опустив голову. — Ничего.

— Если бы я знала адрес, могла бы по окончании курсов просить направление в его часть…

До отбоя гостили старики с Лорой, а ночным поездом уехали.

…Все смелее начало пригревать весеннее солнце. Глядя на цветущие фруктовые деревья, я вспомнила весну в Крыму, родной завод, далекие счастливые дни…

Мы получили приказ начать подготовку к Первому мая. Каждый день по два часа курсанты шагали строевым по широкому двору, отчеканивая слова приветствия.

— Ты не пойдешь на парад, Сычева, — заявил мне командир взвода.

— Почему?

— Потому что по строевой у тебя не совсем благополучно. Надо иметь «отлично», чтобы перед трибуной пройти строевым шагом.

Я вспомнила, что при сдаче зачета по строевой подготовке у меня была оценка «хорошо».

— А если я добьюсь отличной оценки? — спросила я.

— Не успеешь, осталось только две недели.

«Надо исправить отметку», — твердо решила я.

Все свободное от занятий время я маршировала по двору и казарме. Надоедала товарищам и под их команду тренировалась. Труднее всего было ходить с оружием. Бывало, уговорю кого-нибудь из курсантов, и он командует:

— Шагом марш!

— На ре-мень!

— К но-ге!

— На пле-чо!

— На ру-ку!

— Кру-гом!

Пот выступал на лбу, руки болели от винтовки, но упрямо продолжала тренировку. Ребята посмеивались:

— Тамара хочет стать генералом!

Я даже во сне маршировала. Накануне Первого мая попросила командира взвода еще раз принять зачет.

— На парад хочешь пойти? Боюсь, снизишь на «посредственно». Я с натяжкой дал тебе хорошую оценку.

Долго уговаривала его. Ребята меня поддержали:

— Она хорошо натренировалась.

— Бери оружие, пойдем! — сказал командир взвода.

Взяла винтовку, и мы вышли во двор. За нами последовали курсанты. Лейтенант подавал команды:

— Шагом марш!

— Бегом!

— На месте!

— Налево!

— Строевым!

Чувствую, что у меня ноги подкашиваются, а командир взвода не унимается, думаю — запарить хочет. Ребята смеются.

Через некоторое время утомленный лейтенант сказал:

— Придется тебе поставить «отлично».

— На парад пойду?

— Теперь можно. Упорная ты, — ответил он.

С вечера я волновалась: завтра парад. Чистила ботинки, подшивала подворотничок.

На параде нам объявили Приказ Народного Комиссара Обороны. Запали в сердце слова:

«Мы ведем войну освободительную, справедливую… Наша цель ясна и благородна. Мы хотим освободить нашу советскую землю от немецко-фашистских мерзавцев. У Красной Армии есть все необходимое для того, чтобы осуществить эту возвышенную цель. Не хватает только одного — умения полностью использовать против врага ту первоклассную технику, которую предоставляет ей наша Родина. Поэтому задача Красной Армии, ее бойцов, пулеметчиков, ее артиллеристов, ее минометчиков, танкистов, ее летчиков и кавалеристов состоит в том, чтобы учиться военному делу, учиться настойчиво, изучить в совершенстве свое оружие, стать мастерами своего дела и научиться, таким образом, бить врага наверняка…»

…Сдавали последний зачет по тактике. Руководитель — майор — вывел нас в поле на высотку, а там море цветов, высокая сочная трава. Вдали виднеется деревушка, цветущие сады. Солнце теплое, майское.

— Курсант Лубенцов, — вызывает майор. — Перед вами лощина. Вы действуете самостоятельно. Наши минометы стоят там, за высоткой, здесь же наши бойцы в траншеях. Пехота противника пошла в атаку. Ваше решение.

— Ориентир номер один, по пехоте противника — огонь! — смело отвечает Лубенцов.

— Правильно. Теперь ответит курсант Сычева. Из-за тех домиков выползают один за другим немецкие танки и движутся по лощине. На танках пехота. Ваше решение?

Смотрю и не могу себе представить, что такой цветущий весенний сад мнут и ломают фашистские железные махины, несущие смерть. О смерти не хотелось думать. Майор прерывает мои мысли:

— Командуйте!

— Жду подхода танков к ориентирам и командую: взвод, приготовиться! Ориентир три, по десанту противника — огонь!

— А если танки идут колонной по той, обсаженной кустами дороге? — продолжал майор.

— Открываю заградительный огонь.

— Правее вас стоит другой взвод. Немецкая пехота спешилась и обходит его. Ваше решение?

— Если взводу угрожает опасность, бью по врагу, помогая товарищам.

Задав вопросы другим курсантам, майор, удовлетворенный ответами, поставил оценки в блокнот.

В конце мая 1942 года нас выпустили младшими лейтенантами. С какой гордостью пришивала я на только что выданное комсоставское обмундирование черные, обшитые золотом петлицы, прикрепляла красный кубик, любовалась артиллерийской эмблемой. Красный кант пролегал на гимнастерке и брюках, черный суконный околыш отличал фуражку.

Получила удостоверение личности:

«Младший лейтенант, командир огневого взвода».

XVIII

В школу на наше место прибыли новые, молодые курсанты. До отправления в часть мы занимались с ними, овладевая командирскими навыками.

Получила взвод и впервые почувствовала, что я командир Красной Армии. Несколько дней занималась с новичками. Как-то утром пришла во взвод на занятия. Курсанты встали, поздоровались, но один не поднялся с места. Уже несколько дней замечала, что он не хочет подчиняться дисциплине.

— Садитесь, — разрешила я.

Когда все сели, подала команду:

— Курсант Петров, встать!

Курсант лениво поднялся.

— Вы почему не приветствуете командира?

— Чтобы я, фронтовик, и перед женщиной тянулся?! Вы небось и гитлеровцев живых не видели…

— Дисциплинарный устав знаете?

— Нет. Мы на фронте без устава фашистов били.

Я вспомнила, что и сама недавно рассуждала так же.

— Зачем вы приехали сюда? — спросила я.

— Учиться, чтобы потом, на фронте, еще лучше бить фашистов и научить этому своих бойцов.

Мне понравился ответ.

— Да, но если бойцы не будут выполнять устава, то они и ваши приказы не будут исполнять.

— Я научу своих бойцов, — переступая с ноги на ногу, сказал курсант.

— Как же вы их научите, когда вы сами не знаете устава? Идите принесите буссоль, — приказала я.

Курсант медленно повернулся и пошел, еле передвигая ноги. Когда он дошел до середины казармы, я скомандовала:

— Курсант Петров, кру-гом!

Он повернулся.

— За каждое нарушение дисциплины будете получать наряд вне очереди, то есть мыть полы в казарме, посуду на кухне и выполнять неприятные работы. Это значит, что вы закончите курсы не командиром, а уборщицей. Идите и выполняйте приказание.

И курсант пошел почти строевым шагом. В тот день я рассказала взводу, для чего нужны устав и строгая воинская дисциплина.

Вечером меня вызвал комиссар дивизиона и похвалил за требовательность.

— Прежде всего, Сычева, помните, что вы — командир, будьте взыскательны к себе и подчиненным, иначе не сможете командовать в боевой обстановке.

Эти слова мне не раз приходилось вспоминать на войне. День и ночь я была с бойцами. Бывали моменты, когда я, как женщина, должна была бы смущенно отвернуться или отойти и оставить безнаказанными проступки бойцов. Первое время меня мучил вопрос: как поступить? И я поняла, что в таких случаях надо действовать так, как действовал бы командир-мужчина. Основное для женщины-командира — это быть самой нравственно чистой, уметь переносить с бойцами все тяготы и невзгоды войны. Тогда заслужишь авторитет, тогда будут беспрекословно выполнять твои приказы. В этом я убедилась на собственном опыте.

Перед отправлением в часть нам дали отпуск на несколько дней. Товарищи собрались в город и звали меня.

— Тамара, пошли за девчатами ухаживать, — шутили они.

В эти свободные дни я с удовольствием ходила с ними по широким чистым улицам Тбилиси. В новом обмундировании, в хромовых сапогах, худощавая, с обветренным и загоревшим лицом, стриженная под бокс, я не походила на женщину. Выправка, манеры, которые привились в курсантской среде, — все это наложило на меня свой отпечаток. И без того низкий голос огрубел еще больше. Девушки засматривались на меня, и некоторые в беседе не сразу узнавали во мне женщину, но я не особенно огорчалась, считая, что женственность вернется, когда вернется прежняя жизнь.

То, что мне необходимо на войне, я старалась приобрести: знания, командирскую требовательность и выносливость. Закончив курсы, я чувствовала твердую почву под ногами и с нетерпением ждала момента, когда снова попаду в привычную боевую обстановку, чтобы свои знания применить в борьбе с врагом.

Настал последний день перед отъездом. У входа в казарму висело объявление о том, что 15 июля 1942 года в 5 часов дня состоится партийно-комсомольское собрание.

В дверях мне повстречался старшина..

— Сычева, тебе письмо.

Я взяла конверт, но тут раздалась команда строиться на обед. Увидев, что письмо от родных, решила прочесть его перед собранием и положила в карман.

— Становись! Последний раз пойдем обедать в столовую училища, — сказал старшина.

С обедом торопились. Зная точность комиссара, боялись опоздать на собрание.

Началось оно, как всегда, точно в пять. Первым подошел к длинному столу комиссар. Это был очень подтянутый и подвижный человек. Говорил всегда быстро, четко и коротко. Но в этот раз нас сразу насторожила его необычайная медлительность. Было похоже на то, что ему трудно говорить.

— В эти дни над нашей страной, — начал он, — нависла опасность. На огромной территории, от Балтики до ворот Кавказа, идут ожесточенные бои с оккупантами. Борется весь народ. Одни на фронте, другие в тылу. Нам, коммунистам и комсомольцам, нужно быть на передовой.

Сегодня на нашем направлении, в районе Моздока, врагу удалось превосходящей силой техники и ценой больших людских потерь, — комиссар достал носовой платок, приподнял фуражку и вытер высокий с залысинами лоб, — удалось потеснить наши войска. Завтра утром вы все получаете документы, и — на передовую. — Последнее слово он выговорил особенно отчетливо, прощупывая нас испытывающим взглядом серых глаз. — Мы надеемся, что сражаться вы будете мужественно и чести училища не посрамите.

Дальше я почти ничего не слышала. Думы о Лоре, о семье, о родных целиком поглотили меня. И вдруг я вспомнила о письме. Тихонько, стараясь не шуршать бумагой, вынула я его и надорвала конверт. И сразу мне бросилось в глаза слово, набранное крупными, черными, как само горе, буквами: «ИЗВЕЩЕНИЕ». В глазах потемнело. Я невольно вскрикнула.

— Что с тобой, Сычева? — спросил комиссар.

Все обернулись в мою сторону. Я не могла произнести ни одного слова, только слезы текли из моих глаз.

Кто-то поднял извещение и прочитал вслух, что лейтенант Григорий Васильевич Жернев погиб в боях с немецко-фашистскими захватчиками.

— Муж… — проговорил кто-то сочувственно.

Я, застонав, уткнулась в рукав.

Собрание продолжалось еще некоторое время, но я уже ничего больше не слышала. Вечером ушла в горы и там дала волю слезам…

Начинался рассвет. Солнце было еще за горами, и только его косые лучи золотили зеленые вершины. Потом засверкал серый камень утеса. Горе и тоска владели мной. «Вот восходит солнце, — думала я. — Начинается новый день. А Гриши нет… Нет и не будет… Никогда!»

…Нужно было возвращаться.

Вечером шумный воинский эшелон увозил меня на фронт.

Книга вторая

ПРЯМОЙ НАВОДКОЙ

I

— Приготовиться! — сказал старший команды, когда поезд приблизился к прифронтовой станции.

На путях лежали разбитые, обгорелые вагоны и платформы, валялись исковерканные цистерны. Темными воронками зияла земля. Наш вагон остановился у разрушенной водокачки.

Я соскочила с полки и вышла вслед за всеми на перрон. Товарищи разошлись в разные стороны, а я сидела, охраняя чемоданы. Через полчаса мои спутники вернулись, нагруженные свертками и кульками. Все были оживлены, шутили, смеялись.

Только к вечеру мы разыскали попутную машину и поехали в часть. Среди ночи машина свернула с шоссейной дороги. Прямо на нас смотрела круглая луна, она тяжело и медленно плыла над долиной, прокладывая перед нами серебристый путь. Запахло нефтью. В лунном свете заблестели нефтяные озера, над ними стояли высокие вышки.

— Вот она — грозненская нефть! Золотые родники, — сказал кто-то. — Недаром немцы так рвутся сюда!

Утром, когда мы прибыли в штаб части, нас предупредили:

— У нас десантная бригада. Люди еще не обучены. Есть добровольцы из бывших уголовных заключенных. Отбыли свой срок и пожелали пойти на фронт, чтобы очистить свою совесть перед Родиной. Заниматься придется много, срок маленький — шесть месяцев.

И когда передо мной в первый раз небрежно выстроились двадцать девять здоровенных бойцов, я немного струсила. Они оглядывали меня с насмешливой иронией.

— О-о, братцы, баба будет командовать нами! — послышался шепот в строю, когда командир представил меня.

— Дожили! — презрительно сказал кто-то на левом фланге.

Я смутилась, но виду не подала. Командир батальона сделал вид, что не слышит реплик, и стал рассказывать бойцам обо мне все, что успел узнать из личного дела и из короткого разговора.

— Смотрите, ребята, не подкачайте перед женщиной-командиром! — закончил он.

Бойцы пошли ужинать, а я отправилась в землянку. Лежала и думала: «Что же буду с ними делать? Они даже в строю стоять не умеют как положено. И приняли меня недружелюбно! Разве успею за короткий срок обучить их?»

Уткнулась лицом в вещевой мешок и, укрывшись с головой шинелью, всплакнула. Услышав, что в землянку кто-то вошел, быстро поднялась. Это был политрук батальона. Он, видимо, заметил мое настроение и, вынимая из кармана список людей моего взвода, сказал:

— Вот это уже напрасно. Что вы за командир, если собираетесь слезы лить.

— Почему именно мне дали таких бойцов? — вытирая глаза, спросила я.

— В нашей дивизии большинство новичков. Но вы не думайте, они неплохие ребята. Их только обучить нужно. Вот вам список бойцов. Вы должны хорошо знать каждого из них… Вот, например, помкомвзвода Анисин. Правда, он из бывших заключенных, десять лет просидел в тюрьме, неоднократно был судим. Выдала его жена, а сама уехала с другим, и с тех пор он ненавидит женщин, не верит им. Вы это должны учесть. Если он заметит у вас нетвердость, неустойчивость, вам его уважение ни за что не завоевать.

Я поняла, на что намекает старший лейтенант, и тут же вспомнила стоявшего в строю широкого в плечах, высоченного, с суровым лицом и с густым хриплым басом Анисина. Вспомнила, что его команде подчинялись все бойцы и слушали его больше, чем командира.

— Вы с ним будьте попроще. Воинской дисциплины он, как все, не признает, а воевать пошел добровольно. А вот боец Дробот, — может, вы заметили, — невысокий, с приплюснутым носом. Тоже из уголовников. Сидел в тюрьме за воровство — карманщик. Разболтанный балагур, очень ленивый боец…

Политрук дал мне характеристику каждого бойца, советовал, как добиться у них авторитета.

Всю ночь я думала и твердо решила: дешевого авторитета у бойцов не искать, поступать по-своему. Требовать твердой армейской дисциплины, не делая никому скидок. А в бою действовать личным, только личным примером.

На другой день я приступила к занятиям.

Рассказала взводу о боях, в которых участвовала, о людях, не жалевших своей жизни для победы, ответила на вопросы. Потом говорила о том, зачем нам необходимо прежде всего изучить устав. Объяснила, что Красная Армия не может существовать без строгой воинской дисциплины и порядка. Устав — это закон армейской жизни. Предупредила бойцов, что все приказания старших командиров должны выполняться бегом. В перерыве, проходя мимо группы отдыхавших бойцов, услышала, что они смеются над моими словами. А на следующем занятии Анисин заявил мне:

— Воевать мы будем не хуже тех, о которых вы рассказываете, а вот дисциплину не очень требуйте. Мы к ней непривыкшие…

— Да, можно бы не очень строго, — послышались голоса. — Тогда мы вас будем уважать, а будете с нами по-плохому — ничего у вас не выйдет.

«Ну, это мы еще увидим», — подумала я. И, не дав больше им обсуждать этот вопрос, строго перебила:

— Продолжаем занятия.

Через несколько дней после занятий вызвала к себе в землянку Анисина. Войдя, он сразу же уселся на ступеньку и спросил:

— Явился по вашему приказанию. Вы меня звали?

— Да, звала, — ответила я, нахмурившись. — Вы, видимо, еще не читали тех разделов устава, которые я вам велела прочесть, если ведете себя так развязно в присутствии командира.

— Читал немного. Они неинтересные, — чиркнув спичкой и закуривая, проговорил Анисин.

— Когда закончится война и вы вернетесь домой, тогда будете в свободное время читать интересные книги, а сейчас идет война и воевать без уставов нельзя… Вас я считаю самым сознательным человеком во взводе, товарищ Анисин, вы первый должны понять, какое значение имеет дисциплина для боеспособности взвода, и приучить к ней всех бойцов. Иначе они и вас не будут слушать. Сегодня утром вы приходили ко мне с жалобой на то, что Евсюков вам не подчиняется, не хочет чистить винтовку так, как вы приказываете, а остальные за него заступаются. Это произошло потому, что нет дисциплины.

Анисин молчал.

— Я уверена, что, если вы захотите, сможете повести за собой взвод. Я не хочу делать скидку на ваше прошлое, — многозначительно взглянув на него, рискнула сказать я, хотя и опасалась за последствия разговора. — О нем и вы и мы должны забыть раз и навсегда.

Анисин встрепенулся и, нахмурившись, исподлобья взглянул на меня. Заметив на его лице раздумье, я осторожно продолжала:

— Да, об этом надо забыть. И армейская дисциплина поможет вам и нам это сделать. Внушите это всё бойцам.

Анисин потер лоб своей большой рукой, провел ею по глазам, словно смахивая воспоминания о чем-то очень неприятном, и, грустно улыбнувшись, с благодарностью посмотрел на меня небольшими, глубоко сидящими глазами. Заметив, что попала в цель, я постаралась закрепить свою первую победу и сказала:

— Договорились? Я вас освобождаю на два дня от занятий. Можете оставаться в землянке, но должны хорошо подучить устав.

— А когда вы меня спросите?

— Спрашивать не стану, буду требовать, чтобы вы выполняли устав и требовали этого от подчиненных.

Анисин задумался.

— О чем вы думаете? Не понравилось, что я сказала? — испытующе посмотрела я на него.

— Нет, товарищ младший лейтенант, но я никогда не служил в армии.

— Я тоже не служила… Разве вы слабее женщины? Если вы испугались этих трудностей, то чего же от вас можно ожидать в бою?

— Хорошо, товарищ младший лейтенант, попытаемся справиться, — смущенно улыбнулся Анисин.

— Идите и учите всем взводом устав, — приказала я.

Он вышел. Я долго размышляла над тем, как мне воспитывать бойцов. Достаточно ли одной строгости и требовательности или необходим еще какой-то особый подход к людям, еще что-то, чем я не успела овладеть.

Выговаривая как-то после занятий бойцам, я решила и в них бросить тот камешек, который подействовал на Анисина и попал в самую цель.

— Вы должны стать настоящими, дисциплинированными бойцами. Я не хочу постоянно помнить о том, что некоторые из вас бывшие… заключенные, и делать вам скидку. Об этом надо забыть!

Я почувствовала, что мой маневр удался. Бойцы промолчали, и, как мне показалось, многие задумались. С того времени дисциплина изменилась к лучшему.

К Анисину была по-прежнему более требовательна, чем к другим. Но при подчиненных старалась не делать ему замечаний.

Однажды Анисин пришел в землянку, когда я писала конспект занятий.

— Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться?

Я взглянула на него и тоном, не допускающим возражений, сказала:

— Прежде чем обращаться к командиру, надо осмотреть себя и заправиться. Выйдите, заправьтесь, тогда и зайдете.

Анисин покраснел, видно, рассердился, но вышел. В это время в землянку спустился командир роты. Я встала и приветствовала его. Старший лейтенант взял мой конспект и стал проверять.

Вошел Анисин, заправленный, подтянутый.

— Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться?

— Товарищ Анисин, устав говорит, что нужно у старших просить разрешения обращаться к младшим. Зайдите снова.

Анисин быстро вышел. Не прошло и минуты, как он вновь спустился в землянку.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к младшему лейтенанту?

Получив разрешение, Анисин обратился ко мне по всем правилам. Когда я ответила на его вопрос и он ушел, командир роты засмеялся:

— Это хорошо, Сычева, что вы учите их строгому соблюдению устава. Но не забывайте, что бойцы любят, когда командир беседует с ними запросто, рассказывает о боях, а вам ведь есть о чем рассказать. Бойцы должны видеть в лице командира своего старшего товарища и руководителя.

Долго я думала над словами командира роты и поняла, что он прав — беседовать с людьми надо чаще.

Ежедневно во взводе шли занятия, основательно изучали противотанковые пушки, часто стреляли из них с открытых и закрытых позиций, зная, что воевать, возможно, придется в горах и может понадобиться навесной огонь. Изучали тяжелые 120-миллиметровые минометы, автоматы, учились бросать гранаты, знакомились с ружьями «ПТР».

Люди были толковые и быстро запоминали все, что им объясняли. Особенно радовали успехи взвода по строевой подготовке. Часто после вечерней поверки командир батальона выносил благодарность взводу за хороший строй и примерную дисциплину.

Как-то я подошла к землянке бойцов и услышала, как Анисин на кого-то кричал:

— Тише, ты!.. Не ругаться! Это тебе не «малина». Ты знаешь, что нельзя употреблять нецензурные словечки, она не любит этого. И без них можно. Что, не нравится дисциплина? А чего от тебя в бою ожидать, если ты здесь не слушаешься?

И, помолчав, строго добавил:

— Чтобы брани я больше не слышал. И потверже выучи устав, а завтра мне ответишь.

Сколько я потом ни добивалась у Анисина, с кем это он так разговаривал, помкомвззода не сказал.

— Если повторится, — ответил он, — я приведу его к вам.

Мои бойцы любили нашего молодого веселого политрука, организатора интересных военных игр, соревнований, викторин и бесед. Анисин всегда говорил бойцам: «Если сегодня не будет нарушителей дисциплины, попрошу политрука, чтобы побеседовал с нами вечером». И все дружно старались не заработать взыскания. С усердием чистили свое оружие и все приказания выполняли безоговорочно. Опасаясь нарушить дисциплину, они следили друг за другом, стремились один другому помочь. Меня радовало, что бойцы делают друг другу замечания, а младшие командиры, авторитет которых я всегда стремилась поднять среди рядовых, стали более требовательны и справедливы.

В течение месяца дисциплина во взводе заметно улучшилась, люди стали исполнительны и по-армейски подтянуты.

Из всех бойцов только один не поддавался воспитанию, часто нарушал дисциплину — Дробот. Его круглые хитроватые глаза по-прежнему бегали по сторонам, а приплюснутый нос так и вынюхивал, где бы что стащить. На него постоянно жаловались бойцы и офицеры других подразделений. У одного он стянул табак, у другого сахар, а из деревни, смотришь, тащит какую-нибудь вещь, зачастую совершенно ему ненужную.

Однажды, когда я сидела в землянке, офицер, дежурный по части, привел ко мне двух девушек из села. Одна из них со слезами на глазах рассказала, что она эвакуирована из Ленинграда.

— Там остались мои родители и, наверное, погибли… — Губы девушки жалко дрогнули. — Сегодня к нам во двор за водой на машине приехал ваш боец. Он говорил, что у них лейтенант — женщина, и поэтому я к вам пришла… Мы с ним разговорились, и я ему, рассказывая о себе, показала висевший на золотой цепочке медальон с фотографиями моих родителей. Это у меня осталась единственная память о них…

Приложив руку к груди, девушка умоляюще посмотрела на меня, как будто это я забрала и должна отдать ей медальон.

— И когда он уехал, медальона на шее не оказалось, — развела она растерянно руками. — Я, наверно, обронила его… Но мы сейчас же стали искать и не нашли… Хочу спросить вашего бойца, — может быть, он нашел его?.

— Надо меньше с бойцами баловаться, — рассердилась я, уверенная, что это работа Дробота.

— Нет, — серьезно покачала головой девушка. — Мы на бойцов будто на родных братьев смотрим. Мы, ленинградцы, видевшие ужасы войны, особенно любим нашу армию… Он даже не подходил ко мне близко, мы просто беседовали, а уезжая, уже стоя на крыле машины, он только дернул меня за косу и, засмеявшись, крикнул: «Для памяти!»

— Вызовите ко мне Дробота, — сказала я помкомвзвода, который слушал рассказ девушки, хмуро глядя себе под ноги.

Анисин быстро ушел в землянку, где располагался взвод. Тем временем, беседуя с девушкой, я узнала, что они сопровождают эвакуированных из Ленинграда детей и завтра отправляются дальше, в глубокий тыл.

Анисина долго не было, а когда он возвратился, на его большом круглом лице скользила смущенно-виноватая улыбка. Он молча протянул руку девушке. На большой ладони лежал изящный золотой медальон.

— Он нашел его, — сказал Анисин, не глядя ей в глаза.

Изумленная девушка обрадованно поблагодарила нас. Подруги ушли.

— Почему не пришел Дробот? — пристально посмотрела я на помкомвзвода.

— Сейчас он не может, — пробурчал тяжелым басом Анисин, отводя от меня глаза.

— Анисин, в чем дело? — спросила я и хотела сама идти во взвод, но Анисин своим широким телом заслонил мне выход из землянки.

— Не ходите, товарищ младший лейтенант, его там хорошо обработали, я еле оторвал. В такие дела лучше не вмешивайтесь, — хмуро добавил он.

Я сделала вид, что рассердилась, но в душе была довольна, что воспитанием Дробота занимается весь взвод. На своем решила все же настоять и приказала, чтобы после ужина Дробот пришел.

Приказ был исполнен. Бросив взгляд на распухшее, разрисованное синяками лицо бойца, я сделала вид, что не замечаю ничего, и спросила:

— Товарищ Дробот, как это получилось, что у вас очутился медальон этой девушки?

Боец молчал, смущенно опустив глаза.

— Я вас спрашиваю!

— Да так… Нашел, — задумчиво потер он свой посиневший приплюснутый нос.

— Станьте, как положено перед командиром, и отвечайте правду!

Он стал, вытянув по швам руки, хотел что-то сказать, но потом опять пожал плечами и опустил глаза.

— Этот медальон — память о родных, а вы хотели его забрать у бедной девушки! — стала я стыдить бойца.

Поискала в полевой сумке газету и начала читать ему вслух о бедствиях, голоде в окруженном врагом городе, о героизме ленинградцев. Боец, стоя передо мной, не шевелился и внимательно слушал. Беседа, видимо, подействовала: мне показалось, что у него даже заблестели глаза от набежавших слез.

«Ну, это ему хороший урок!» — подумала я и, взяв с него слово, что такой случай больше не повторится, отпустила.

Когда он ушел, я заметила, что карманчик гимнастерки у меня расстегнут. Застегивая его, я почувствовала, что он пуст. «Что такое? — удивилась я. — Где же комсомольский билет и командирское удостоверение?..»

Перепугавшись, я с волнением бросилась искать, но поиски были напрасны. «Может быть, я около землянки уронила, когда умывалась?» — подумала я и, схватив фонарик, выбежала наверх.

Бледный луч журчащего карманного фонарика прощупывал каждый камешек, каждый бугорок.

— Не ищите, товарищ младший лейтенант, — упавшим голосом проговорил за моей спиной Дробот и, оглядываясь, чтобы никто из бойцов не заметил, подал документы. — Пока вы доставали газету, я достал это.

«Неисправимый!..» — изумилась я и, вырвав из его рук документы, ушла в штаб полка на совещание.

— Как он мог вынуть?! — возмущенно удивлялась я, рассказывая в штабе о случившемся. — И главное — я не заметила…

— У нас не один он такой, — смеялись офицеры.

…На последних занятиях я убедилась, что мои бойцы хорошо знают свои места и обязанности у орудия. Материальную часть тоже изучили, метко стреляют по цели с открытых позиций. Все это они усваивали гораздо охотнее и быстрее, чем дисциплинарный устав, но воевать с такой дисциплиной уже можно было. Главное, я добилась, что мои команды выполнялись безоговорочно и мой авторитет перед бойцами рос с каждым днем. Это меня успокаивало. После занятий они часто просили меня, как бывалого воина, что-нибудь рассказать о боях и с интересом слушали.

Обстановка на Северном Кавказе усложнялась. Противник стремился прорваться к Грозному и Баку. Гитлер любой ценой хотел завладеть богатейшими нефтеносными районами.

Сосредоточив большие силы и много танков, гитлеровцы думали с ходу форсировать Терек в районе Моздока, но упорное сопротивление наших войск сорвало замыслы врага. Завязались кровопролитные бои за переправу.

В душную августовскую ночь 1942 года наша часть поднялась по тревоге и к следующему вечеру заняла оборону у берегов быстрого Терека.

За небольшим бугром, изрытым окопами и траншеями, мы установили свои пушки. Направление стрельбы — переправа, ориентир — большой мост.

Ранним утром я поднялась на бугор, присела на бруствер открытого, но никем не занятого окопа и залюбовалась широкой голубой лентой реки. Справа виднелись взорванный мост и уцелевшие небольшие амбары. Слева гремели орудийные раскаты, слышались длинные пулеметные очереди. Там уже шел бой за переправу.

В это прекрасное утро не хотелось думать о войне. Вокруг огневых точек и траншей, подступая к берегу реки, пестрели полевые цветы и разнотравье. Сорвала несколько цветков и поднесла невольно их к обветренным губам.

— Любите цветы, товарищ младший лейтенант? — раздался вдруг надо мной голос Анисина.

— Да, очень! Любила, а сейчас еще больше люблю, — в замешательстве ответила я.

Анисин заметил мое смущение и отвернулся, всматриваясь в даль. Ему, видно, захотелось вспомнить что-то хорошее, доброе, и он с грустью пробасил:

— Теперь, если жив останусь, жизнь построю совсем иначе, по-другому… Но есть у меня и хорошие воспоминания, — мечтательно вздохнул он. — Детство, родные места на Волге… Мы с отцом рыбачили. Хороша Волга!.. Как затянем, бывало, невод, а там рыбка плещет да серебрится. Вода течет плавно, а ширина-то какая! Давно я не видел ее. После войны поеду на Волгу рыбачить.

Круглое скуластое лицо Анисина подобрело от приятных воспоминаний. Узкие карие глаза прищурились, словно всматриваясь во что-то далекое.

Неожиданно лицо его изменилось, брови нахмурились, пристальный взгляд остановился на какой-то точке.

— Товарищ младший лейтенант, кажется, гражданские переправляются. Смотрите правее моста.

Я побежала на наблюдательный пункт к командиру батареи, посмотрела в бинокль: на противоположном берегу реки в лодки грузились женщины в широких цветных юбках и белых платках, им помогали мужчины в белых кавказских рубахах. Оттолкнув от берега лодки с женщинами, мужчины быстро стали грузить сундуки, чемоданы, подушки и вскоре тоже отчалили.

— Гражданские эвакуируются, — проговорил командир батареи, продолжая следить за переправой в стереотрубу.

Лодки пристали к берегу. И вдруг переправившиеся мгновенно бросились к сундукам и чемоданам, «женщины» из-под юбок выхватили автоматы, залегли на берегу и открыли по нас огонь. Поднялась ожесточенная перестрелка. В сундуках оказались легкие минометы и боеприпасы.

— Вот гады! — выругался командир батареи. — Маскарад устроили. По местам! — закричал он.

Не прошло и получаса, как гитлеровцы расширили плацдарм, заняли мост, потеснив нашу пехоту. К мосту на большой скорости устремились немецкие танки, подняв облако пыли. По мосту ударила прямой наводкой артиллерия. Стреляли и наши пушки.

Не сбавляя хода, танки быстро проскочили на правый берег, сбросили десант автоматчиков и развернулись в нашу сторону.

Командир батареи подал команду, и мы вытащили свои маленькие пушки, как их называли — «душегубки», на открытую позицию, на бугор. По танкам стреляли и недалеко стоявшие тяжелые орудия. Взрывы наших снарядов отсекли вражескую пехоту от танков и прижали ее к земле. Танки приближались, выбрасывая из стволов языки пламени. Не дойдя нескольких сот метров до бугра, четыре машины свернули в обход позиций нашей батареи. Старший на огневой уже передал взводам приказ приготовиться к самообороне, установить «ПТР» и пополнить запас противотанковых гранат.

— Танки идут на нас? — встретил меня вопросом наводчик Дробот.

— Да, идут, — как можно спокойнее ответила ему. — А что, страшно?

— Да так… — замялся боец. — В первый раз ведь.

И он плотнее прижался к панораме противотанковой пушки.

— Это тебе не золото воровать! — ехидно засмеялся Анисин.

— Внимание! — крикнула я. — Выжидайте, пока танки поравняются с нашим ориентиром, бугорком в лощине, — видите, впереди? Тогда открывайте огонь.

— Внимание! — передал хриплым басом мою команду Анисин другому расчету.

«Ну, — мелькнуло в голове, — этот день будет испытанием не только для них, но и для меня, их командира. Я тоже первый раз командую боем».

Наводчики Горбач и Дробот, припав к панораме, не отрывали глаз от лощины, откуда доносился рокот моторов. Из-за бугорка сначала показались гусеницы, потом башни. Не успела я подать команду, как со всех сторон открылась пальба. Выстрелил и Дробот. Пушка отскочила и ударила его в плечо с такой силой, что он чуть не свалился. Один танк, кем-то подбитый, уже дымился, наружу вырывалось багровое пламя. Другой, обходя подбитый, продвигался по бугру. Вот он резко повернул и двинулся на нашу огневую.

Выстрел раздавался за выстрелом, но снаряды наших 45-миллиметровых пушек не пробивали лобовую броню фашистских махин, и те шли прямо на нас.

— Гранаты! — крикнула я на ухо Дроботу.

Тот схватил связку гранат, вскочил на бруствер, залег и, размахнувшись, бросил ее под гусеницы. Раздался оглушительный взрыв, танк вздрогнул, завертелся на месте. Третий танк проскочил мимо меня и пошел на второе орудие наводчика Горбача. Около него взметнулась огромная фигура Анисина с зажатой в руке противотанковой гранатой. Догнав танк, помкомвзвода с силой забросил гранату в моторную часть. Вначале ничего нельзя было рассмотреть, потом сквозь пелену дыма пробился язык пламени, — танк горел.

Четвертый танк развернулся и скрылся за бугорком, оставив за собой облако пыли.

— По местам! — скомандовала я.

Все бросились к пушкам. Оглушительные выстрелы следовали один за другим. Наводчик Горбач был тяжело ранен, санитары отнесли его на носилках в санчасть.

Атака гитлеровцев захлебнулась, но позиции свои на нашем берегу они закрепили…

В эту ночь во время полного затишья, предвещающего ожесточенное наступление врага, на правом фланге в густых зарослях кукурузы застрочил пулемет, посылая на нашу передовую цепь трассирующих пуль. Не умолкая простреливал он местность целый день. К пушкам на огневую нельзя было подойти. Ранило бойца из нашего взвода, когда он поправлял маскировку на пушке.

Мы с комбатом решили посоветоваться с командиром стрелковой роты, занявшей оборону перед нашими пушками.

— Вы пошлите людей снять пулемет. Мы огонь открыть сейчас не можем, нельзя себя демаскировать. Атаки отбивать придется с этих позиций, — сказал наш комбат.

— А у меня двенадцать человек в роте, — развел руками командир-пехотинец. — Я не могу рисковать людьми. На случай боя у меня нет бойцов. Пусть себе строчит, — махнул он рукой и спрыгнул в траншею.

— Пехотинцам что — они ходят себе по ходам сообщения, — задумчиво посмотрел вслед ушедшему лейтенанту комбат. — А вот нам труднее с пушками. Если начнется бой, то и к орудию никто не подступится, всех положит…

Не успел комбат договорить, как опять затрещал пулемет, позади нас в землю вонзились пули.

— Вот видишь? — как бы с упреком взглянул на меня комбат и решительно сказал, направляясь к НП: — Нет, сегодня ночью пулемет надо снять, другого выхода нет.

Весь остаток дня я с наблюдательного пункта внимательно просматривала в стереотрубу место расположения пулемета противника и засекла эту одинокую огневую точку на правом фланге.

Когда стемнело, я пришла во взвод и, внимательно посмотрев на людей, спросила:

— Кто пойдет со мной снять пулемет? Иначе в бою мы и головы не поднимем.

— Я пойду, — громко сказал Дробот, заложив руки в карманы и нервно передернув худыми плечами.

— Я тоже пойду, — глухим басом протянул Анисин.

Послышались голоса и других бойцов, изъявивших желание идти с нами.

— Мне нужно два человека… Пойдут Дробот и Анисин.

Отозвав их, объяснила задачу каждому.

— Побольше гранат, — уходя, предупредила я.

«Сейчас я вам покажу, что значит «баба». Ведь им это впервые!» — торжествовала я в глубине души.

Вооружившись гранатами и одним автоматом, мы, перейдя нашу линию обороны, поползли по направлению засеченного днем пулемета.

На темном небе ярко мерцали звезды, где-то в стороне уходили в небо, освещая левый фланг, фашистские осветительные ракеты.

Мы торопились, чтобы успеть вернуться до восхода луны, и ползли быстро, без остановок. Впереди в сухом, сожженном солнцем ковыле легко извивалось худое, гибкое тело Дробота. По его следу, пыхтя, с трудом преодолевая бугры и кочки, полз Анисин.

Внезапно совсем близко, где пролегала желтая полоса кукурузного поля, резко застрочил пулемет. Пули с визгом пролетели рядом с нами. У меня сильнее заколотилось сердце.

«Наверное, заметили», — с тревогой подумала я и тихо скомандовала:

— Стой!

Осторожно подняла голову и осмотрела местность, прислушиваясь. На краю кукурузной посадки опять застрочил пулемет, — перед нами в темноте проплыл каленый пунктир, и опять все стихло… Гнетущая тишина тревожила и настораживала. Я опять прислушалась, но услышала только тяжелое дыхание лежащего впереди Анисина и биение собственного сердца.

— Пошли по-над посадкой, — шепнула я.

Но только мы немного проползли, как пулемет снова застрочил в нашу сторону. Пришлось опять прижаться к земле.

— Заметили, — сказал Дробот.

— Если бы заметили, уже бы уложили, — успокаивала я не так бойцов, как саму себя, и твердо сказала: — Вперед! Анисин бросает первый.

Показалось, что мы ползли очень долго. Пулеметные очереди, шурша по листьям кукурузы, пролетали над головой и стлались далеко позади нас. Выбивавшийся из ствола огонек был уже совсем близко. В перерывах между очередями мы слышали негромкую немецкую речь.

— Вон окоп, — шепнул Анисин.

Дробот лежа направил в ту сторону автомат. Анисин еще немного прополз вперед и поднял могучую руку со связкой гранат.

Раздался оглушительный взрыв, пулемет умолк.

Мы плотнее прижались к земле. Комья земли больно били по спине, но я сейчас же поднялась и тоже бросила две гранаты.

Кто-то вскрикнул, кто-то застонал, но мы уже во весь рост бежали обратно. Позади послышался гортанный крик, прозвучала автоматная очередь, потом вторая…

Мы нырнули в кукурузу, изредка останавливаясь и отстреливаясь из автомата. Впереди бежал Дробот, за ним я, а позади всех Анисин.

— Паразиты! — громко крикнул Дробот.

Автомат без конца строчил в нашу сторону короткими очередями, сбивая длинные кукурузные листья вокруг нас.

Вдруг что-то горячее резануло меня по ноге.

Я вскрикнула не так от боли, как от испуга, и схватилась за голенище разрезанного пулей сапога.

— Меня, кажется, ранило, — сказала я подбежавшему Анисину.

Не успела я опомниться, как его сильная рука, обхватив меня, легко оторвала от земли. Прижимая меня к своему боку, он побежал.

— Отпустите, — била я его кулаком, — я могу сама идти! Меня только царапнуло, не больно.

Но он, будто не слыша, продолжал тащить меня.

У самой нашей передовой бежавший рядом Дробот вдруг жалобно замычал, пробежал, спотыкаясь, несколько шагов и упал как сноп.

Выпустив меня, Анисин подбежал к нему, но тело бойца было безжизненно…

Большая круглая луна уже висела над холмистой степью.

В нескольких метрах от нас темнели кусты, которые служили нам ориентиром. Грустно взглянув на них, Анисин стал на колени перед телом товарища, медленно снял пилотку и, чуть не плача, проговорил:

— Эх, браток, что же ты?!

Забыв о своей боли, я тоже склонилась над бойцом. На побелевшем широком лбу Дробота зияла огромная рана, по щеке бежала теплая струйка.

— Разрывная пуля. Берите его, — тронула я широкое плечо Анисина. — Я сама дойду…

Анисин взял Дробота на руки, как берут детей, и тяжело зашагал. Прихрамывая, поплелась за ним и я.

Когда проходили мимо нашей пехоты, Анисин остановился и посмотрел тяжелым взглядом на бойцов, снимавших пилотки. Потом пошел дальше. Бойцы молча смотрели нам вслед.

На рассвете противник пошел в наступление. Пулемет на правом фланге молчал, наши бойцы встретили противника жестоким огнем.

Несколько дней на тех же позициях мы отбивали яростные атаки.

Я гордилась тем, что мой взвод неплохо показал себя в первых боях, что я сумела поддержать свой престиж женщины-командира.

И у бойцов настроение поднялось. Напряжение, которое все мы испытывали, ожидая первой встречи с противником, прошло. Люди почувствовали себя увереннее, а значит, и сильнее.

Однажды после боя к нам во взвод пришел политрук.

— Ну, как самочувствие? — обратился он к бойцам.

— Отличное! — ответили ему хором. А Анисин, протирая автомат, смущенно улыбнувшись, пробасил: — На душе светло, потому что воюем мы.

— Вот это главное, — сказал политрук.

Но скоро меня ждало огорчение. Когда часть ушла на отдых, мне пришлось покинуть с таким трудом обученный взвод и людей, с которыми я уже успела сжиться.

II

Еще по приезде в эту часть из училища, наспех заполняя анкету, я неверно ответила на вопрос: «Была ли на оккупированной противником территории». Я ответила, что была по спецзаданию, и, не желая распространяться, в подробности не вдавалась. К этому времени поступило указание о том, что все офицеры, бывшие на территории, занимаемой противником, должны пройти проверку. С этой целью мне и еще двум офицерам, которые были в плену и бежали, приказали сдать оружие и подразделения и отправили в тыл на проверку.

Через восемь дней меня вызвали и сказали:

— Младший лейтенант Сычева, сегодня пришел ответ на запрос о вас. Получайте направление в отдел кадров армии. Отправляйтесь и продолжайте в таком же духе воевать дальше.

Радостная вышла за ворота лагеря и первым поездом уехала. Направлялась я в распоряжение отдела кадров северной группы войск Закавказского фронта. На другой день я и еще два лейтенанта получили назначение командирами взводов противотанковых пушек в 4-й казачий кубанский корпус Кириченко.

В июне 1942 года, когда мы, выпускники курсов младших лейтенантов при артиллерийском училище, ждали направления, многие из нас мечтали попасть в какую-нибудь прославленную часть.

В это время по всему нашему фронту гремела слава о недавно сформированном добровольческом казачьем кубанском корпусе генерала Кириченко. Не только в армейских, но даже в центральных газетах в те дни много писали о старых казаках-добровольцах. Наши выпускники-лейтенанты говорили: «Вот бы попасть к казакам! Вот бы с такими повоевать! И у них ведь есть артиллерия».

Издавна славились кубанские казаки своими острыми клинками, своими стремительными конными атаками.

…В этот прославленный казачий корпус и получили мы назначение.

Наша команда, состоящая из трех лейтенантов-артиллеристов — худощавого подвижного противотанкиста Саши, коренастого и молчаливого минометчика Мирошняка и меня, окрыленная удачным назначением, немедленно двинулась в путь по направлению к Кизляру.

В военное время не так просто было угнаться за частью, особенно во время ее передислокации, и в Кизляре пришлось обратиться к военному коменданту города. От него мы узнали, что корпус находится в камышах и уже вступил в бой у селения Владимировка. Но нам нужен был вначале штаб корпуса, а он находился недалеко, в небольшой калмыцкой деревушке.

Попутная машина привезла нас прямо в штаб артиллерии корпуса.

— Голодные? — спросил майор, начальник штаба. — Идите покушайте, потом заходите.

После обеда возвратились к начальнику штаба, поблагодарили за внимание.

Майор подробно стал расспрашивать, откуда мы, где воевали.

— А этот младший лейтенант какого года? — спросил он, указывая на меня. — Уж очень молодой.

Товарищи засмеялись.

— Это женщина, — сказал старший команды.

— Женщина? Вам, наверное, нужно в санчасть? — спросил майор.

— Нет, я строевик… артиллерист.

Майор вышел в соседнюю комнату и отдал распоряжение штабным работникам, чтобы нас распределили по частям. Через полчаса мы пошли за направлением и получили только два.

— А мне куда?

— А вы останетесь пока при штабе.

— Как при штабе? — удивилась я.

— Такой приказ, — проговорил штабной офицер.

Возмущенная, я бросилась к майору и, вытянувшись перед ним, сказала:

— Товарищ майор, а мне направление?

— Вы останетесь при штабе у меня адъютантом.

— Как адъютантом? Я считаю, что это очень низкая для женщины должность! — набралась я смелости и, прямо взглянув в глаза майору, твердо повторила: — Адъютантом я не останусь!

— Ну хорошо, идите отдохните, а мы пока подумаем, куда вас направить.

Огорченная, я вышла во двор. Ребята кинулись навстречу: «Ну что? Куда?»

Узнав, что вопрос остался открытым, стали успокаивать:

— Ничего, Тамара, завтра куда-нибудь направят. Спроси у капитана, где тебе можно отдохнуть, — посоветовали ребята, — и ложись, утро вечера мудренее.

Капитан указал мне на маленький чуланчик, набитый душистым сеном. Я поудобнее улеглась, укрылась шинелью и быстро уснула. Не знаю, долго ли проспала, но вдруг услышала, что позади кто-то лег и меня обнимает. Открыла глаза, кругом темнота.

— Кто это? — тревожно крикнула я.

— Тише, тише, не кричите. Это я, — узнала я голос майора.

Рванулась, хотела подняться, но он удержал меня и зашептал:

— Я только поговорить с вами хочу. Послушайте моего совета. Оставайтесь здесь. Вам будет лучше — и менее опасно, чем на передовой, и всегда под крышей ночевать будете.

— Я не ищу на войне теплого местечка, — сердито двинула я плечом, сбросив его руку.

— Какая вы грубая, — стал укорять он меня. — У вас нет никакой женской ласки.

— Она мне сейчас не нужна.

— А с ней вам бы легче было и на фронте.

В порыве гнева я вскочила, с силой так толкнула майора, что он отлетел в темный угол, не успев преградить мне путь. Распахнула дверь и, ругаясь, выскочила во двор. Часовой, охранявший штаб, окликнул меня:

— Стой, кто идет!

— Свои, — ответила я.

Услышав шум, из штаба выскочил дежурный офицер — лейтенант.

— Что здесь такое?

— Да вот ваш разболтанный майор отдохнуть не дает. Агитирует, — недовольно буркнула я.

Лейтенант засмеялся:

— Ну ладно, не шуми. Иди вон в штабе около лейтенантов спи, — указал он мне на открытую дверь.

Расстелив шинель подле товарищей, с которыми пришла, я долго не могла уснуть, возмущенная поведением майора.

— Такого подлеца в армии я еще не встречала, — рассказывала я ребятам.

— В семье не без урода, — рассмеялся Мирошняк. — Ничего, когда-нибудь его выведут на чистую воду. Дай с фашистами расправиться, а тогда и до таких доберемся.

— Вот подлец, — долго возмущалась я.

Когда мы утром позавтракали и пришли в штаб, документы мне уже были выписаны.

III

Отправляя нас в полк, капитан — помощник начальника штаба — сказал нам:

— В пути будьте осторожны, помните, что здесь, в бурунах, определенной линии фронта нет, противник бродит по степям, и вы можете случайно встретить его. Дорог тоже нет, селения очень редки и в большинстве случаев заняты противником. Идите по компасу и строго придерживайтесь заданного вам азимута. Идите, пока не увидите в камышах кошары, там стоят части, которые вам нужны. Это километров двадцать отсюда.

Рано утром мы вышли в буруны. Сначала шагали бодро, весело переговариваясь, но к полудню в лицо подул северный морозный ветер с дождем и снежной крупой, идти стало труднее, ноги увязали в песке. Приходилось то спускаться с сыпучих бурунов, то подниматься на них. Даже веселый лейтенант Саша Куценко, который всю дорогу балагурил и развлекал нас, и тот замолчал.

Перед нами расстилалась голая холмистая песчаная степь. Без конца и края тянулись песчаные буруны, на которых изредка торчал стебелек низкого репейника или круглый куст чертополоха, покрытый железными сухими колючками. Все было мертво и уныло. Даже осенние тучи как-то особенно тяжело плыли над однообразной равниной. Буйный ветер, вырвавшийся на простор, носился по степи и поднимал с земли песок, закручивал его столбом, ломал колючие стебли чертополоха, репейника и далеко уносил их.

— Да, здесь трудно будет воевать, — заговорил Саша, вглядываясь в бурунные песчаные дали.

— Зима предстоит тяжелая, — задумчиво подтвердил лейтенант Мирошняк. — Здесь и окопа не выроешь, ни пушки, ни миномета не замаскируешь.

— А… Что ваш миномет! — махнув рукой, отозвался Саша. — Самоварная труба — и все, чего его маскировать? Поставил за буруном — и жми с закрытой позиции…

Саша бросил на меня лукавый взгляд и, чтобы не видел Мирошняк, подмигнул.

— Как это самоварная труба? — возмутился Мирошняк. — Это самое лучшее орудие для истребления пехоты противника. Их даже при пушках неплохо иметь как противопехотное средство.

— Самое лучшее оружие — это противотанковая пушка. По крайней мере всегда стоит на открытой позиции и бьет прямой наводкой по видимой цели… Дашь снаряд, а сам наблюдаешь… Смотришь: танк задымился или от пулемета клочки вверх полетели. — И Саша приложил к глазам два приоткрытых кулака, представляя, что он наблюдает в бинокль.

— Тамара, ты почему не защищаешь миномет? Ты слышишь, что он назвал его самоварной трубой? — недовольно обратился ко мне Мирошняк.

— Мне тоже больше нравится стрельба прямой наводкой, — ответила я. — В теперешней войне для пехотинца самое страшное оружие — танки. Мне всегда очень хотелось в противотанковую артиллерию. Особенно хороши наши новые пушки, я их на станции видела.

— Да, это пушка! Я тоже ее видел. Вот бы на такой поработать — ни один танк не ушел бы от меня, — мечтательно проговорил Саша.

— Если в этом корпусе еще не получили такие, то скоро получат, — успокаивала я товарища и с досадой добавила: — Все этот майор, послал меня в минометный. Ведь там в полку и пушки есть, я знаю.

— Чтобы скорее задушили тебя танки! — засмеялся Саша. — Здесь их много, блуждающих. Что против них миномет? Будешь на повозке таскать по пескам.

Досадуя, я молчала.

— Саша, ты неправ, — стал горячо отстаивать минометы Мирошняк, — одни танки в буруны не пойдут, будет и пехота у врага, а что ты сделаешь с пушками, когда фашисты пойдут в атаку? Вот тут тебя и выручат минометы.

— Безусловно, — согласился Саша, — но против танка минометы бессильны, потому с ними опаснее.

Ветер хлестал в лицо, говорить стало трудно, и мы свернули к большому буруну, чтобы передохнуть.

— Скорей бы селение. Устал, и есть хочется, — пожаловался Саша.

— Селений нам искать не приходится, ты же слыхал, что говорил капитан, — сказала я.

— Можно перекусить и здесь, я тоже проголодался, — отозвался лейтенант Мирошняк.

Мы сели под высоким буруном, достали продукты, полученные в корпусе, и, накрывшись с головой плащ-палаткой, чтобы песок не засыпал пищу, стали есть.

— Что фашистам нужно в этих пустынных краях? — промолвил Мирошняк.

— Как что нужно? Ты разве не слышал вчера, что рассказывал в штабе капитан? — обратился к нему Саша.

— Что рассказывал? — спросили мы в один голос.

— Ах да, вы же ходили за пайком, когда капитан знакомил вновь прибывших командиров с обстановкой… — проговорил Саша. — Сейчас идут напряженные бои под Орджоникидзе. Фашисты хотят захватить Военно-Грузинскую дорогу… Бои идут также под Моздоком. Действуя на своем левом фланге, немцы выходят в буруны, пытаются перерезать железнодорожную магистраль Кизляр — Астрахань и про-продвинуться на Кавказ. Уже занят Ачикулак. У немцев здесь пока еще небольшие группы, они разбросаны и не принимают серьезных боев. Но ставропольские партизаны на днях сообщили, что противник перебрасывает сюда новые части СС, — видно, готовится к большим операциям.

В это время порывом ветра рвануло палатку, и нас осыпало песком. Лейтенант Мирошняк, не обращая внимания на ветер, плотнее надвинул на лоб шапку-ушанку и, не переставая жевать, допытывался:

— И казаки, очевидно, должны преградить противнику путь?

— Не только преградить, но и зайти в тыл и ударить во фланг моздокской группировке врага. Сейчас казаки ведут бой под Ачикулаком.

Покончив с едой, мы поднялись. Ветер не утихал, он носился по бурунам со свирепым свистом.

Не успели пройти с полкилометра, как послышался рокот самолета, то нарастающий, то утихающий. Мы подняли головы и в сером пасмурном небе увидели «раму» — вражеского авиаразведчика со зловещим фашистским крестом. Над «рамой» патрулировал «мессершмитт».

Самолеты противника шли в сторону Кизляра, осматривая буруны. Вскоре мы заметили, что врага подстерегает наш «ястребок». Он то появлялся, то скрывался в облаках — видно, искал удобного случая атаковать.

— Вот он им сейчас задаст.

Я положила вещевой мешок на землю и стала наблюдать. Вдруг «ястребок» набрал высоту и пошел в пике на «мессершмитт». Началась ожесточенная перестрелка. «Рама» стала разворачиваться. «Ястребок» неожиданно вывернулся из боя и, настигнув «раму», дал по ней несколько пулеметных очередей.

— Вот молодец! — закричал Саша, помахав шапкой нашему самолету.

«Рама» накренилась на левое крыло, покачнулась и устремилась вниз, оставляя за собой струю черного дыма. В этот момент «мессер» с хвоста налетел на «ястребок».

— Смотри, смотри, назад смотри! — кричал Саша, как будто советский пилот мог его услышать.

— Что ты дерешь глотку! — прикрикнул на него Мирошняк.

— Эх, нет у меня противотанкового ружья, я бы ему помог, — с досадой сказал Саша.

Бой продолжался долго. Самолеты несколько раз с ревом бросались друг на друга. Но «мессершмитт», не выдержав боя, повернул и пустился наутек, «Ястребок» погнался за ним и, поднявшись ввысь, камнем бросился на врага, осыпая его пулеметными очередями. «Мессер» загорелся, «ястребок», как израненная, но торжествующая победу птица, покружился над местом падения «рамы» и медленно скрылся за горизонтом.

Несмотря на усталость, мы бросились к сбитому вражескому самолету, пробежали с километр, но, когда поднялись на одну из самых высоких сопок, увидели, что дымившийся остов «рамы» далеко от нас. В степи, как и на море, видимое расстояние обманчиво.

Ветер по-прежнему дул нам в лицо, с высоких песчаных склонов скатывались подгоняемые ветром шары чертополоха и перекати-поля. Спускались сумерки, а кошар все еще не было видно. Мы стали подозревать, что компас неправильно показывает путь. С каждым шагом росло сомнение: не сбились ли с дороги? Не испортился ли компас?

Было почти темно, когда сзади нас послышалось конское фырканье. Мы переглянулись. Саша схватил меня за руку и остановил. Мы ясно услышали легкое ритмическое поскрипывание колес.

— Наши, слышите? — радостно вскрикнул Саша.

— Не радуйся, может, фашисты, — высказала я предположение.

В это время закрутил ветер, и мы опять присели за бугром. Прислушались: до нас донесся тонкий голос:

— Но-о, родные, но-о!

Саша вскочил.

— Да наши же это, слышите…

— Не торопись, Саша, — строго проговорил Мирошняк. — Гитлеровцы тоже ездят на повозках, а наших пленных заставляют быть ездовыми. Будь осторожен.

— Ты трусишь? — спросил его Саша с усмешкой.

— Нет, не трушу, но я рискую жизнью только тогда, когда это нужно… Подвода едет сюда, мы еще успеем узнать, кто на ней.

Мы залегли, приготовив оружие, Я выглянула из-за естественного песчаного бруствера и увидела,, что на повозке двое. В сумерках нельзя было рассмотреть, кто едет, но повозка была русского образца.

— Кажется, наши, — шепнула я товарищам.

— Пошли, — предложил Саша и хотел встать.

— Постой, — придержал его Мирошняк. — Если это фашисты — пусть проедут, они не заметят нас.

Повозка поравнялась, и мы ясно услышали женский голос:

— Вот ленивая скотина! Но-о!

— А ты ее кнутом, — ответил другой женский голос.

— Бабы, — проговорил Саша радостно, — пошли.

И мы выскочили из-за бугра. Кони шарахнулись, испугавшись, в сторону, а женщины молниеносно схватились за автоматы.

— Ни с места! — крикнула первая, останавливая лошадей…

— Руки вверх! — закричала вторая. — Ложись! — и дала очередь вверх.

Мы бросились на землю. И сразу же стало стыдно. Приподнимаясь на колени, Саша сердито сказал:

— Вот девки, еще с перепугу своих побьют.

— Ложись! — И девушки направили на него автоматы.

Пришлось лежа объяснять, кто мы такие и откуда.

Узнав, что мы направляемся в казачью часть, девушки предложили нам следовать вместе.

— Но на повозке не поедете — пешком будете идти. Мы тоже пойдем, а то кони зморылись, по песку трудно.

— Эх, дивчинко! — проговорил Саша и, вскочив на повозку, обнял девушку, сидевшую позади той, которая правила, — не могу идти, а коням ничего не станется.

— А ну-ка, гайда звидци, товарищ лейтенант. Какой же из тебя казак будет, если ты коня не жалеешь?

— Не знаю, как у вас, а у нас, казаков, главное конь, — объяснила вторая девушка, подстегивая лошадей.

— Так вы коня больше жалеете, чем меня? — возмутился Саша.

— Как же мне коня не жалеть, я его сама зростыла, — и девушка спрыгнула с повозки. — Вот этот, — указала она на буланого, — еще месяц назад не мог ходить, был ранен у шею. Во, смотри, рубец… Я его чистила, купала, как же мне теперь его не жалеть? Хороший конь, только ленивый дюже. А этого, — указала она на другого, — я з дому привела.

— А тут что, близко передовая? — спросила я девушек.

— Да нет, какая тут передовая, — ответила Лида. — Тут не поймешь, где наши, где немцы. Нам вот каких-нибудь двадцать километров надо проехать — за медикаментами для лазарета ездили, — и то ни дорог, ни колеи немае. Недавно ехали две наши подводы и сбились с пути. Путались, пока не встретили фашистскую разведку. Одной подводе удрать удалось, а вторую так и забрали у плен прямо з конями и ездовыми. И мы ехали и боялись. Лида всю дорогу с автоматом сидела, зыркала по сторонам.

— Лида? — спросил Саша. — А вас как зовут?

— Маруся Яценко.

— А я Куценко, — смеясь, представился Саша. — Шинель на повозку можно положить? — Саша бросил свою шинель на передок.

— Чего ж спрашивать, когда уже положил. Хай лежить. Кладите и вы, — сказала Маруся, обращаясь к нам. Чувствовалось, что она здесь старшая.

Мы не заставили себя уговаривать.

Над бурунами повисла ночь, ветер стал утихать. По небу плыли темные тучи, за которыми прятался молодой месяц. Утомленные кони, увязая в песке, с трудом тянули повозку, выбирая дорогу между бурунами. Лида шла рядом с повозкой и подергивала то правую, то левую вожжу. Я очень устала, хотелось хоть на минуту присесть. Ноги подкашивались, стала отставать.

Мария это заметила и сказала:

— Вот скоро дорога пойдет лучше, тогда сядем на повозку. — И, хлестнув вожжой по темной спине лошади, крикнула: — Но-о-о, живее, вы!

Увязая в сыпучем песке, низкорослые, темно-шерстные лошаденки послушно рванулись было, но тут же опять сбавили темп. Девушка их больше не понукала, и их заостренные уши настороженно и виновато торчали на фоне темнеющего неба.

Завернув за большой сыпучий бурун, выехали на грунтовую дорогу, занесенную песками, и тут, ловко прыгнув на повозку, Мария сказала:

— Вот теперь сидайте! Только вот сюды, наперед, коням легче будет. — И в морозном воздухе опять свистнул кнут. — Но-о-о, гнедка! Скоро дома будем.

— А откуда вы родом? — спросила нас Лида.

— Мы из Киева, из Донбасса, из Крыма, — ответил за всех Саша.

— Так выходит, что и кубанцев нема, а к казакам идете?

— Ну так что? — поднял брови Мирошняк. — Мы же артиллеристы, нам саблями не рубать.

— Это-то да, — сказала Мария. — Но казаков знать надо.

— А что их знать? — пожал плечами Саша.

— Как же. Идете к казакам в часть, а что они за казаки — не знаете, — с укором произнесла Мария Яценко.

— Как не знаем. Знаем! — оправдывался Саша. — Геройские вояки, ужас наводят на фашистов. Чего же еще?

— А почему геройские? Вот и не знаешь! — глядя на совсем смутившегося Сашу, сказала Мария. — Ну, слушайте, я вам расскажу.

И девушка, погоняя лошадей, начала свой рассказ.

Когда фашистские захватчики оккупировали Ростов, Крымское побережье и начали подходить к Кубани, заволновались наши казаки.

Из станицы в станицу, из хутора в хутор перекатывалась волна тревоги и скоро захлестнула всю Кубань. И решено было создать на Кубани свой казачий кубанский добровольческий корпус.

— И заработали у нашей колгоспной кузнице молотки да точильни, оттачивая казачьи клинки. А у хатах што делалось! — сдвинув черные брови, рассказывала девушка. — Шили красные бешметы и башлыки, а у швейных мастерских шили синие суконные черкески, а у клунях шились и подгонялись уздечки и седла коням. Суета была — ужас.

Мы с интересом слушали Марию, стараясь не перебивать ее, но Саша не выдержал:

— А ты что тогда делала?

— Я была секретарем комсомольской организации нашего колгоспа, а работала врачом-ветеринаром, мне тоже работы было много. Отбирала здоровых, годных к военной службе коней с нашего завода.

— Ну а дальше что было?

— Дальше, — продолжала Мария, — казаки наши все з села пришли в корпус во всей казачьей амуниции, на своих конях, со своими клинками. На груди у многих стариков красовалось по нескольку и старых, еще царских крестов, и наград, полученных в буденновских походах. Бородачи привели с собой внуков и правнуков, сынов и невесток. Вот она, — Мария указала на подругу, — со всей семьей пошла на фронт: отец пошел, мать, младший брат. Дед у нее старый вояка. В молодости воевал в Порт-Артуре, потом в гражданскую — с Деникиным. А сейчас…

— Он дуже старый, — вставила Лида.

— …Он в обозе работает. А мать ее на кухне, кухаркою в полку, а брат в разведке служит казачьей. Работы всем хватает.

— А вы что, тоже в обозе? — опросил Саша.

— Та нет. Мы в ветеринарном лазарете. Раненых коняк выхаживаем.

— Ну расскажите, где воевали казаки? — попросила я Марию.

— Да где же. На Кубани! — И, натянув вожжи, крикнула на коней: — Но-о-о! Совсем уже пристали! — Затем, полуобернувшись к нам, продолжала: — Первый бой с фашистами наш корпус держал под городом Батайском. Ну и дрались там казаки! Как львы. Поклали там много немцев, но вдруг поступил приказ — сдать город и отходить. Нехотя вкладывали конники свои клинки в ножны и отступали к своим станицам. Второй бой дали казаки в июле сорок второго года под станицей Кущевской. Большое село. В конном строю они врубились в пехоту врага, и тут тысячи захватчиков остались на казачьей земле.

Наступая на Кубань, фашисты рассчитывали очень скоро овладеть Кавказом. Они говорили, что казачество это ерунда против техники и танков. Они, мол, быстро сдадутся. Комиссар рассказывал, что немецкое командование сообщало Гитлеру, что горы Кавказа уже под гусеницами их танков. Но это было вранье.

Казаки прочно заняли оборону у станицы Кущевской. Долго пришлось там потоптаться фашистам, но прорваться они так и не смогли. Тогда они прорвались в другом направлении, и казакам пришлось отступить — грозило окружение. Молча и невесело проходили они через родные станицы. Тяжело было смотреть, как женщины хватались за казачьи стремена и рыдали.

«На кого ж вы нас покидаете, казаки!»

«Мы скоро вернемся, ждите!» — отвечали они.

В августе, под станицей Усть-Лабинской, переправлялись через реку Кубань. Вслед за отступающими фашистское командование двинуло войска СС, дивизию «Викинг». Поддержанная авиацией и танками, эта блестяще, в смысле техники, оснащенная дивизия должна была окружить оставшиеся эскадроны казаков. Но даже такому крупному фашистскому соединению с такой колоссальной техникой не удалось победить казаков. Они отступили в горы и преградили фашистам путь к Кавказу.

Защищая Кавказ, в горах казаки истребляли горные дивизии врага. Но когда разгорелись бои под Сталинградом, поступил новый приказ — идти в ногайские бурунные пески.

— Вот в эти степи. Пустынные и безлюдные, они тянутся от Кизляра до Прохладной. Вот здесь мы и топчемся, — заключила Мария.

Было уже совсем темно, и только на светлеющем горизонте вырисовывался прямой профиль девушки в белой кубанке.

— А сейчас идут где-нибудь бои? — поинтересовался Саша после некоторого молчания.

— Да. Сейчас под Ачикулаком наши бьют отборную гитлеровскую армию.

— А скоро приедем? — спросила я.

— Да вот сейчас, только камыши проедем. Вы присмотритесь к нашим казакам — и полю́бите их по-настоящему. Молодые научат вас удальству, а старики — мудрости.

Повозка остановилась.

— Спасибо, Мария! Спасибо за рассказ и за совет, — сказали мы, спрыгивая с повозки.

— Вот вам нужно туда, — указала Лида на высокие заросли камышей, — а завтра мы поедем дальше, пусть лошади отдохнут.

— Товарищ гвардии старший лейтенант казачьих войск, прибыли в ваше распоряжение три командира взвода, — отчеканил старший команды лейтенант Мирошняк, переступив порог штабной палатки.

Старший лейтенант в синей черкеске с блестящими газырями и в ярко-красном бешмете поднял на нас утомленные бессонными ночами глаза, сдвинул на затылок черную смушковую кубанку и принял у нас документы.

— Да, вы двое к нам, а этот лейтенант, — он указал на Сашу, — направлен в противотанковый полк майора Чекурды.

Наутро мы с лейтенантом Мирошняком сели на Лидину повозку и поехали в указанную нам минометную батарею. Она располагалась среди песков, недалеко от овечьих кошар, в которых размещался ветлазарет.

IV

Казаки очень приветливо встретили нового командира, но были недовольны тем, что я недостаточно хорошо езжу на лошади. В училище, учитывая современную технику, изучению конного дела почти не уделялось внимания. В казачьем же корпусе — все на лошадях, и мне пришлось настойчиво тренироваться в верховой езде. Старые казаки охотно помогали мне в этом. Много раз я летала кубарем с лошади, но упорно продолжала учиться. Этого требовала обстановка, это было необходимо по долгу службы.

— Не получите казачьего обмундирования, пока не выучитесь по-казачьи ездить верхом, — смеясь, говорил командир полка, — смотрите, как наши девушки ездят, а вы же офицер.

Мне очень хотелось скорее получить красивое казачье обмундирование, и я упорно училась искусству верховой езды.

Однажды утром, как обычно, я шла из кошары, где располагался мой взвод, чистить своего коня. Проходя мимо ветеринарного лазарета, услышала возбужденные девичьи голоса. Выделялся знакомый громкий говор Марии Яценко, которая кого-то, видно, отчитывала. Я решила зайти узнать, что произошло.

Посреди обширной кошары, в которой находилось около сотни раненых лошадей, столпились в нарядных черкесках девушки-казачки. Они окружили гнедого коня с белыми носочками на передних ногах. Он лежал на мягкой подстилке и тяжело посапывал. В кошаре стоял запах карболки и креолина. Над конем склонилась Мария. Одна из девушек, нагнувшись, держала в руках алюминиевый котелок, и Яценко, смачивая в нем кусочек марли, промывала рану в боку лошади. Животное подергивало кожей, вздрагивало и стонало, но Мария уверенно и быстро работала.

— Ще позавчора привела, — сердито выговаривала она, не отрываясь от дела, — врач сказал, как надо его лечить, а ты забыла…

Позади Марии стояла, надув губы, худенькая девушка. Из-под черной кубанки, надвинутой на нахмуренные тонкие брови, выбивались кольцами белокурые волосы. В синих глазах блестели слезы. Суконная синяя черкеска с красными отворотами на клешевых рукавах и высоким воротником красного бешмета подчеркивала бледность совсем еще детского лица.

— Може, твой отец или брат в бою остался без коня, — с упреком посмотрела на виновницу высокая девушка, державшая котелок, — и ходит пешком по этим пескам. Дожидает, пока ты вылечишь…

— Може, моего батька конь, — проговорила другая.

— А може, моего мужика, — выкрикнула третья.

— Цу ладно, хватит, — остановила их Мария, — мы ее поступок осудим на комсомольском собрании. А сейчас — гайда на работу.

Мария, вставая, погладила шею лошади, затем вытерла чистым куском марли руки и направилась к выходу.

— В чем дело? — спросила я ее. — Кто тут у вас провинился?

— Да как же… — остановилась она. — Привели много раненых коней. Гнедого закрепили за Сашей Дьяченко… Хорошая, исполнительная девка, а вчера вечер прогуляла с хлопцами — и забыла про Гнедка. Рана и нагноилась. Так глаз и не спускай с них, — проговорила Мария, строго посмотрев в сторону девушек.

Через несколько дней наша часть вышла в поход.

Дни и ночи двигались казачьи эскадроны по бездорожью ногайских песчаных степей, углубляясь во вражеский тыл. Они разыскивали противника и при встрече навязывали ему внезапный бой. Чаще всего это было ночью. Маневрируя на левом фланге моздокской группировки немцев, гвардейская конница совершенно неожиданно появлялась у вражеских гарнизонов, создавала панику, громила немецкие штабы, стоянки и снова скрывалась в бурунной степи. Как только разведка докладывала о противнике, гвардейцы снова нападали на него — и снова пустынная степь оглашалась раскатами взрывов, треском пулеметов, конским ржанием.

Зима 1942—43 года в ногайских песках была очень холодной. Каспийские ветры при двадцатиградусном морозе обжигали лица, люди обмораживали руки и ноги.

Яростно завывая, ураганы закручивали над степью снега и, смешивая их с песком, подхватывали и уносили в бескрайние просторы.

За казачьими эскадронами, увязая в снегу и песке, скрипя колесами, тянулись пушки, повозки с минометами, с противотанковыми ружьями и боеприпасами. Их тащили, гордо и величественно выступая, как хозяева этих песков, верблюды. Высоко держа на изогнутой шее маленькую голову, они ни за что не шли вплотную за лошадьми. Если их принуждали идти следом за конниками, они поднимали душераздирающий крик. Приходилось держать небольшой интервал. Мы верхом на лошадях ехали позади этих своенравных обитателей песков.

Поверх черкесок и шинелей на нас были черные казачьи бурки, на головах башлыки. Обледенелые, утомленные кони с трудом двигались, утопая в снегу. Казаки временами оставляли седла, чтобы дать отдохнуть коням и самим согреться.

Среди бойцов моего взвода особенно выделялся пятидесятилетний казак Кравченко. Широкоплечий, с моложавым лицом и щегольскими русыми усами, он имел два георгиевских креста и пользовался большим авторитетом не только во взводе, но и в полку. Воевать Кравченко пошел добровольно, как почти все в этом корпусе. В гражданскую войну он служил сабельником в коннице Буденного и всегда старался прихвастнуть этим перед молодыми казаками.

Неразлучным другом Кравченко был Никанор Завалейко. Этот был старше, тщедушный и низкорослый. Он всегда подсаживался поближе к Кравченко — любителю порассказать, побалагурить в свободную минуту.

В маневренной войне, которую мы вели в бурунах, тылы и штабы часто отставали, и нам не всегда могли своевременно подбросить продукты и боеприпасы. В таких случаях на строгом учете были продукты и табак. Кравченко, очень бережно относившийся к табаку, любил в самые критические минуты подойти к своему другу и покровительственным тоном сказать: «Ну что, Никанор, закурим?» — И подавал ему кисет и газету.

Удивленный Завалейко радостно принимал угощение, и, укрывшись от ветра, они с наслаждением курили, тихо беседуя.

Однажды на привале после короткого боя нас, командиров минометной батареи, вызвали в штаб и приказали взять у казаков-минометчиков верховых лошадей и перегнать их артиллеристам.

— Задача нелегкая, товарищи, — сказал начальник штаба, — но другого выхода нет. Придется на время спешиться.

«Да, это задача, — думала я, возвращаясь из штаба. — Отдать коня — самое тяжелое для казака».

Собрав людей своего взвода, я объявила им приказ командования.

Казаки заволновались.

— Товарищ младший лейтенант, вы, может, не знаете, что мы добровольцы.

— Мы старики.

— Добровольно пошли воевать со своими конями и без них не можем…

— Ну как же я можу отдать своего Ветра? — жаловался Завалейко. — Он же з нашего колхоза. Я его вырастил, вскормил, з ним пошел на фронт, своим пайком делился, шоб вин не худел, буркой укрывал от снега, а теперь отдай — кому?

— Что ж, товарищи, раз надо для пользы дела… — услышала я рассудительный голос Кравченко. — Для победы ничего не жаль. Я тоже со своим пришел в корпус, а надо — значит, отдам. Мы детей своих отдали….

И казаки с ним согласились.

Однажды в темную метельную ночь командир батареи предупредил, что мы приближаемся к небольшому селению, занятому противником.

— В гости к фрицам спешим, — значит, нужно подготовить подарочки: ружья, минометы! — крикнул Кравченко, закрываясь рукой от снежного вихря, поднявшегося с земли.

— Неизвестно, как они примут непрошеных гостей, — проговорил кто-то из казаков, ехавших позади.

— Непрошеным легче являться, чем долгожданным, — ответил Кравченко.

Порыв ветра унес его слова в сторону.

По колонне разнеслась команда: «Стой!» Мы остановились, спешились. Начали осматривать лошадей, орудие, готовились к бою.

— Вот и они поихалы, — раздался голос казака Завалейко. — Теперь, значит, дило будет. Берегись, фашист!

Все оглянулись и в предутренней темени увидели проезжавшую мимо группу казаков. Впереди на лихом стройном коне ехал плечистый казак в бурке. Она покрывала спину коня и ноги казака до самых стремян. Серая папаха была надвинута на глаза, на спине лежал башлык.

— Сам командир Кириченко, наш батько, — послышался шепот казаков.

Мне давно хотелось увидеть командующего нашим корпусом, о храбрости и подвигах которого много рассказывали казаки, но я так и не рассмотрела его лица.

К нам бесшумно подъезжали артиллеристы. Кони с трудом тянули пушки по сыпучим пескам.

— Это чекурдинцы… А вот и ихний командир, майор Чекурда, — Кравченко кивнул на подъехавшего казака. — Это за его голову немцы давали большие деньги… Помнишь, они нам в какой-то станице листовки сбрасывали? — обратился он к Завалейко.

— Да, сто тысяч марок обещали, — кивнул головой тот.

В это время мы услышали, как подскакавший к майору казак сказал:

— Майор Чекурда, вас вызывает генерал.

И, пришпорив коня, скрылся в темноте.

— Владимир Петрович, — сказал Чекурда комиссару, вернувшись скоро от генерала. — В этом селении есть бензобаки. Там сейчас заправляются танки, а утром они двинут на нас. — И, на минуту задумавшись, Чекурда добавил: — Надо их атаковать.

Комиссар знал, что командир полка сейчас думает над тем, как лучше это сделать, и, не мешая ему, курил.

— Ковтун! — крикнул Чекурда связному.

— Я вас слушаю, — тяжело дыша, подбежал к нему плотный казак.

— Вызвать ко мне командира батареи Маханько.

Через несколько минут к командирам подошел коренастый широкоплечий лейтенант.

— По вашему приказанию… — начал было он, но Чекурда положил руку ему на плечо:

— Маханько, я на тебя надеюсь, ты эту задачу выполнишь.

— Так точно! — пристукнул шпорами лейтенант.

Присев на корточки, Чекурда положил на колено планшет и, прикрыв буркой, осветил фонариком карту.

— Вот смотри, село видишь?

— Вижу, товарищ майор!

— Жителей там нет. Немцы всех угнали. Пехоты тоже нет. А танки есть. Здесь они заправляются в центре, на площади, шесть штук. Нужно их неожиданно атаковать, как ты умеешь это делать. Так вот, ровно в три часа ночи ворвешься в село по этой дороге. А вот здесь — площадь, — поставил крестик на карте майор. — Видишь?

— Вижу.

— Ворвешься на галопе, доедешь до площади — разворачивай свою батарею веером и открывай огонь по танкам, пока немцы не опомнились. С первым твоим выстрелом ворвутся еще две батареи, а за ними уже конники. Ясно?

Погасив фонарик, Чекурда встал и, закручивая черный ус, пристально посмотрел на лейтенанта.

— Ясно, товарищ майор…

Углубившись во вражеский тыл, наш корпус оказался в окружении. Обозы, никак не поспевавшие за нами, были отрезаны. Все труднее и труднее становилось людям бороться с холодом и голодом. Но казаки не унывали. Свой скудный паек они еще делили с конями. Спешившись, чтобы не утомлять и так уже измученных животных, казаки сутками шли по песчаному бездорожью, ведя коней за уздечки. Изнуренным, промерзшим до костей людям не раз приходилось пользоваться мясом упавших лошадей.

Однажды, думая, что лошадь мертва, один казак попытался отрезать от нее кусок. Неожиданно конь вскочил и заржал. Это очень подействовало на казаков, они стали осмотрительнее.

Как-то метельной ночью я услышала разговор своих казаков.

— И шо це за мисто? Ще ноябрь мисяц, а морозы в этих бурунах, як в Сибири, — растирая замерзшие руки, жаловался Завалейко. — И сколько ж нам здесь кочевать?.. Пускай бы нас послали Сталинград защищать, там же мы нужнее…

И, тяжело вздохнув, Завалейко достал из кармана кисет, зашуршал бумагой и стал делать большую самокрутку.

— Сегодня шо, опять газет не було? — спросил он минуту спустя. — Вже четверо суток.

— Да ты видишь, какая завируха, — ответил ему Кравченко, — в такую погоду если самолет и полетит, то нас не найдет.

— Что там в Сталинграде, не забрали ли его фашисты? — беспокойно переговаривались казаки, сверкая огоньками самокруток.

— Сейчас за Сталинградом следит весь мир, там идут решающие бой. Наши дерутся героически, — вмешалась я в разговор, приблизившись к казакам.

— А чего ж нас, старых вояк, в этой пустыне держат? — перебил меня Завалейко. — И посылали б туда на подмогу.

— Командование лучше знает, где нас держать, — ответила я. — Совершая рейды по бурунам, мы прикрываем магистраль Кизляр — Астрахань, по которой идут грузы и нефть для Сталинграда. И значит, тоже помогаем сталинградцам.

Долго еще мы переговаривались, обсуждая положение на фронтах.

Под утро объявили привал. Мы расположились на снегу и быстро уснули. Проснулась я от пронизывающего холода. Много пришлось приложить усилий, чтобы встать. Кони и повозки были покрыты толстым слоем снега: кроме часовых, никого из казаков не было видно. Высоко в ясном голубом небе стояло холодное солнце, под его лучами ослепительно сверкала белая пелена.

Где-то послышался гул самолета. «Ну, — подумала я, — погода подходящая для бомбежки». Но казаки хорошо замаскировались, их трудно было увидеть. Гул самолета приближался, вскоре меж облаками показался наш почтальон — «кукурузник». Раздались радостные возгласы.

— Почта, почта! Ура! Почта! — кричал Завалейко, следя за кружившимся самолетом.

На землю полетели тюки с почтой и продуктами. Казаки умывались снегом, кормили и чистили коней, поглядывая в сторону штаба, откуда должны были принести газеты. Вдруг неожиданно для всех приказали строиться.

— Раздали бы сначала газеты, — заворчал Кравченко.

— Да, — поддержал его Завалейко, — вже пятые сутки не знаем, что там в Сталинграде.

Когда доложили комиссару части, что люди по его приказанию построены, он подошел к строю необычно бодрой походкой.

— Здравствуйте, казаки!

— Здравия желаем! — отчеканили бойцы.

— Сегодня я сообщу вам радостную новость. Наши войска, расположенные на подступах к Сталинграду, перешли в наступление. Наступление началось в двух направлениях: с северо-запада и с юга от Сталинграда. В ходе наступления наших войск полностью разгромлены… — и комиссар стал перечислять потери врага, понесенные им за эти дни у стен русской твердыни.

А по строю уже прокатился радостный гул.

— Во! Вже началось! — кричал Завалейко.

— Слава сталинградцам!

— Скорее бы и нам вперед…

В тот же день, продолжая совершать рейд по степи, мы наткнулись на разбитый поселок совхоза. Никого из жителей в нем не оказалось, — очевидно, фашисты угнали их с собой. Мы расположились на несколько часов отдохнуть. Мой взвод остановился в одной из полуразрушенных кошар. Казаки принесли охапку репейника и разожгли костер, а я, проверив посты, прилегла. В просветах между стропилами были видны плывущие в небе облака. Несмотря на усталость, не могла уснуть. Думала о Сталинграде. Казаки, возбужденные сегодняшними известиями, сидели у костра и разговаривали.

— Эх, как жаль, что мы нынче фашистов не поколотили, — сказал кто-то из молодых бойцов.

— Действительно! Люди гонят фрицев с нашей земли, а мы сегодня ще ни одного и не видали, — подтвердил Завалейко.

— Не скучай, Никанор, — оказал Кравченко, рукой прикрывая глаза от света костра, — еще и ты успеешь повоевать.

С этого дня мы с нетерпением ждали сводок Совинформбюро. Все жили одним желанием услышать о новых победах над врагом.

Все чаще и чаще казаки встречались с противником. Разгадав нашу тактику, враг стал создавать в бурунах узлы сопротивления. Огневой точкой в таком узле часто был врытый в землю танк — у фашистов не хватало горючего.

По данным разведки, нам стало известно, что в ближайшем совхозе создан сильный оборонительный рубеж. Много танков врыто в землю, есть танки и на ходу.

К утру батарея подтянулась за казачьим эскадроном поближе к селу. Указав нам район огневых, командир батареи ушел на наблюдательный пункт. Взводы устанавливали минометы, готовились к предстоящему бою.

Фашисты, видимо, решили сорвать наше наступление, открыв интенсивный огонь из минометов и танков. Когда разрывы немного стихли, телефонист, сидящий у аппарата, крикнул:

— Товарищ младший лейтенант, вас вызывает комбат!

Я поднялась на большой бурун, на вершине которого торчали колючие кусты, занесенные снегом. Здесь и был наблюдательный пункт. Комбат лежал на разостланной бурке и, раздвинув заснеженные кусты, всматривался в даль. Временами он отрывался от бинокля и записывал на планшете данные для стрельбы.

— Ведите наблюдение! — приказал он, передавая мне бинокль. — Я подготовлю данные для двух рубежей заградительного огня.

Вдали виднелись чахлые деревья, маленькие домики. За ними тянулось несколько длинных серых кошар. Впереди нас, укрываясь за бурунами, залегли спешившиеся казаки, недалеко от них стояли замаскированные противотанковые пушки чекурдинцев. Артиллеристы подносили на огневые ящики со снарядами, окапывали пушки.

Меня кто-то хлопнул по спине, и я услышала знакомый голос:

— Здравствуйте, Тамара!

Повернула голову и увидела веселые глаза Саши Куценко.

— Здорово, артиллерист-противотанкист! Куда идешь?

— На огневую. Вон мои стоят, видишь? — И Саша указал на стоящие впереди орудия. — Новенькие, недавно получил. Эта семидесятишестимиллиметровая пушка, будь уверена, как даст по любому танку, так и башня долой!

В быстрых Сашиных глазах светилось восхищение. Расхваливая пушки, он, посмеиваясь, спросил:

— Ну, а где твои самоварные трубы?

— Наши минометы в овраге, — спокойно ответила я, будто не заметила его иронии.

— Я был в штабе дивизии, ожидается крупный бой… Здесь пехоты врага много. У нас работенка тоже будет жаркая.

В это время послышался нарастающий гул моторов, и мы увидели танки, шеренгой ползущие по окраине села. За ними бежали автоматчики.

— Танки пошли! — крикнул Саша и бегом направился к своим пушкам.

— Товарищ комбат, танки! — доложила я, еле сдерживая дрожь в голосе.

Старший лейтенант перестал писать, подвинулся ближе к кустам.

— Шесть танков… и пехота… — всматриваясь в бинокль, как бы про себя произнес он.

Оторвавшись от бинокля, он приказал телефонисту:

— Придвиньте ко мне аппарат, — и, прижав трубку к уху, стал передавать данные для стрельбы на огневую.

Воздух задрожал от минометных выстрелов, одна за другой через наши головы полетели мины. Они густо рвались среди вражеских танков и автоматчиков.

У врага — замешательство. Некоторые фашисты, не выдержав огневого налета, залегли, оторвавшись от танков. Остальные врассыпную бросились вперед, стараясь выйти из зоны огня. Тогда командир батареи передал новую команду: перенести огонь ближе к нам, на второй заградительный рубеж. На несколько минут минометы стихли, остановившиеся фашисты бросились вперед. По ним открыли стрельбу казаки. Когда гитлеровцы приблизились ко второму рубежу, наши минометы усилили огонь.

— Вот молодцы Кравченко и Завалейко, вижу, это их работа, точно бьют, — восхищался комбат. — Хорошие старики!

Земля задрожала от разрывов, пехота противника, идущая за танками, залегла. В зоне разрывов мин один танк остановился с развороченной гусеницей.

— Мина гусеницу разбила!

— А почему артиллеристы не стреляют? — спросил комбат.

— Еще не время, к ориентирам не подошел, — не упустила я случая показать свои знания.

Как только танки начали подниматься на бугор, артиллеристы засуетились. Прогремел пушечный выстрел, за ним второй, через миг заговорили все пушки. Расчеты успешно заработали. Орудия вели сокрушительный огонь, зарываясь в песок станинами; дымок, выходивший из каналов стволов, медленно рассеивался в воздухе.

На бугре задымил один танк, завертелся другой. Выскакивавших из люков фашистов настигали казачьи пули.

Саша лежал между двух пушек. Размахивая руками и ударяя о землю кулаком, он что-то кричал расчетам. С флангов по танкам стреляли казаки из противотанковых ружей, они подожгли еще одну машину. Оторванные от пехоты, фашистские танки не решились вклиниться в нашу оборону и остановились. Комбат направлял огонь таким образом, чтобы фашисты не могли подняться в атаку.

Вдруг из-за бугра один за другим вылетели казаки-конники с поднятыми клинками и на полном галопе бросились на врага.

— В сабельный бой пошли! — крикнул мне комбат и передал команду на батарею: перенести огонь в глубь обороны противника.

Оставшиеся три фашистских танка пытались вступить в бой с конниками, но один из них тут же был подорван гранатой, второму разворотил башню снаряд, посланный умелой рукой наводчика. Только одному танку удалось уйти.

Казаки в развевающихся черных бурках и красных башлыках понеслись навстречу вражеским автоматчикам. Фашисты бросились наутек. Конники на скаку рубили гитлеровцев.

Вот один казак грузно свалился с вороного коня, — наверное, ранен. Конь как вкопанный остановился, потянулся мордой к хозяину, стал толкать его в спину и тянуть зубами за бурку. Казак встал, держась за ушибленную голову и грудь. Вставил ногу в стремя, но вскочить на коня не смог. Его подобрали санитары.

Бой приближался к концу. Настигая и уничтожая отступавших гитлеровцев, конники ворвались в селение. Разгромив гарнизон, казаки, не задерживаясь, начали преследование.

Артиллеристы-чекурдинцы, зацепив пушки за передки, быстро устремились за конниками. Я была на наблюдательном пункте. Спустившись с высоты к своим минометчикам, подала команду «отбой», и мы тоже двинулись в путь.

В декабре 1942 года ни одного дня не проходило спокойно. Если раньше мы двигались медленно, то теперь, когда подразделениям дали молодых, откормленных коней, эскадроны рысью нагоняли отступающего противника. Верблюды стали плохими спутниками конников. Оставив их далеко позади мы скакали по бурунам, разыскивая фашистские пристанища и истребляя их.

Люди уставали, у Завалейко, стали опухать ноги. Врач признал у него болезнь сердца и велел увезти больного в госпиталь.

— Пусть едет в тыл, — сказал Кравченко, — он уже старый, теперь и без него добьем врага.

— Теперь у госпиталь? Как началось наступление? Да ни за шо, — уперся Завалейко. — Пусть в этих бурунах меня похоронят, а у госпиталь не пиду!

Однажды разведка трое суток гонялась за подвижным отрядом врага и наконец доложила, что скопление танков и автомашин обнаружено в селении в двух километрах от нас. Эскадроны направились туда, артиллеристы за ними.

— Кони чувствуют, что скоро отдохнут в кошарах, — сказал Кравченко, — смотрите, как уши навострили. Знают, что там какое-нибудь сено завалялось для них.

Впереди кто-то закричал:

— Танки!

Из селения навстречу нам шли немецкие танки. Сколько их, мы не успели сосчитать, но к встрече были готовы. Конники мигом рассредоточились и с гранатами в руках заняли оборону за бурунами, а мы залегли за «ПТР». Я успела только крикнуть:

— Ружья к бою!

Казаки открыли огонь, не ожидая команды.

Часть танков на полном ходу налетела на лошадей, оставленных казаками в стороне, и кони понеслись. Но казаки забросали танки гранатами. Грохот и стон стоял в степи. Я с автоматом и противотанковой гранатой залегла около расчета. Один танк несся прямо на нас… Вот он уже в пятидесяти метрах. Мы отскочили в сторону. Танк повернул за нами, подставив боковину соседнему взводу. Оттуда открыли огонь, но пули отскакивали от брони. Тогда наводчик сорвал с ремня противотанковую гранату. Все разбежались в стороны от преследующего нас танка, а наводчик остался на месте, укрывшись за буруном. Когда танк приблизился, он бросил под гусеницы гранату. Раздался взрыв, в снег полетели осколки, танк остановился. На мгновенье как будто все затихло, потом с новой силой воздух потрясли взрывы. Вверх поднялись клубы черного дыма.

— Чекурдинцы пришли! — обрадованно сказал кто-то.

Я оглянулась и увидела, что сзади стреляют орудия.

Казаки повеселели. Вражеские танки повернули назад, но их настигали меткие выстрелы наводчиков.

Артиллеристы били по деревне, конники приготовились к атаке.

— Конники, за мной!

За командиром поскакали казаки с клинками над головой, за ними устремились артиллеристы.

— Сычева, приготовиться к маршу! — крикнул комбат.

— Вперед! — послышалась команда.

И мы ворвались в село. Казаки расстреливали фашистов из автоматов, рубили их клинками. Два вражеских танка стояли, видимо, без горючего, замаскированные около домиков, из них строчили пулеметы. Артиллеристы открыли по ним огонь.

После боя мы расположились возле кошар. Комбат вынес благодарность моему взводу за отличное выполнение боевых задач.

— Теперь с другим настроением воюем, читаешь сводки — и душа радуется, — сказал Кравченко.

Задав корм коням, казаки задымили трофейными сигаретами. Кравченко на привале всегда любил что-нибудь рассказывать. Зная об этом, Завалейко подсаживался к своему другу поближе, сворачивал самокрутку и готовился слушать. Когда становилось тише, Кравченко начинал свой рассказ.

— А знаете что, казаки, — говорил он на этот раз, когда все сгрудились в кружок, — нам тут здорово партизаны помогли. Мы с этой стороны, а они с той наступали.

— Какие тут можут быть партизаны? Где воны? — не поверил Завалейко.

— Как где? Тут в селе, говорят тебе, вон у сарая закусывают; их отряд зовут «Иван».

— Кого зовуть Иван? — не понял Завалейко.

— Да кого ж — отряд! Тебе всегда особо надо рассказать, — рассердился Кравченко. — Что ни сделают партизаны: убьют ли офицера большого у фашистов или пленных освободят, — всегда пишут «Иван». Гитлеровцы боятся этого «Ивана», он им везде чудится.

— Так он же с нами еще под Ачикулаком действовал, этот «Иван», — сказал сидевший рядом с Завалейко казак.

— Мы пробивались к нему, — вмешался второй. — Он все время рядом с нами действует.

— Да, да, правильно! — подхватил Кравченко. — Тогда под Ачикулаком партизаны попали в беду, фашисты их окружили. А полк Чекурды пробил дорогу к партизанам и соединился с ними. В благодарность партизаны прислали тогда чекурдинцам овчинные шубы. Хороший подарок!

Я сидела на завалинке и слушала беседу казаков. Об отряде ставропольских партизан, названном «Иван», я уже слышала и знала, что он действует в тылу врага и наносит ему чувствительные удары.

— Вот пошел их комиссар, — проговорил Кравченко.

Я вместе с казаками оглянулась и увидела коренастого мужчину, лицо которого показалось мне очень знакомым. «Откуда я его знаю?» — удивилась я и пошла следом за комиссаром. На фронте всегда ищешь земляков.

Отдав какие-то распоряжения у себя в отряде, комиссар партизан круто повернулся и пошел мне навстречу. Это был Николай Андреевич Авдеенко. Я смешалась от неожиданности, а он, посмотрев на мои петлицы, спросил:

— Вы чего испугались, младший лейтенант?

— Меня удивляет, почему вы, крымский житель, партизаните здесь, в бурунах?

Николай Андреевич внимательно посмотрел на меня, но не узнал. Тогда я напомнила:

— Мы вместе работали на металлургическом заводе в Керчи. Вы работали вначале у станка в механическом цехе, а потом стали секретарем заводского комитета комсомола.

— Правильно, но я вас не узнаю, — смущенно произнес Николай Андреевич.

Мне пришлось назвать свою фамилию и цех, в котором работала.

— Вот что! Но вы так изменились и на женщину непохожи.

От Авдеенко я узнала, что в начале войны он был направлен на партийную работу в Ставропольский край. При подходе оккупантов к Северному Кавказу стал одним из участников партизанского движения на Ставропольщине.

Мы вспомнили, как работали, по нескольку суток не выходя с завода, берегли каждый винтик на строительстве доменных печей в годы первых пятилеток.

— Вот видите, где нам приходится защищать керченский завод, — сказал Авдеенко.

— А помните, Николай Андреевич, как однажды ночью комитет комсомола призвал нас организовать налет «легкой кавалерии» — надо было что-то проверить в цехах. У меня была спешная работа по никелировке доменной подстанции. После суточной работы без сна я хотела идти домой отдыхать, а вы меня задержали. Как я тогда на вас рассердилась…

— Ну конечно, помню, — проговорил, улыбаясь, Авдеенко.

— А потом вы нас собрали и сказали, что завод — это собственность народа, что домна «Комсомолка» построена нашими руками. Вы призывали нас любить свой завод. Эти слова запомнились мне на всю жизнь.

— Да, счастливое было время… Вот разобьем врага и вернемся в Крым… Будем снова строить и строить…

В это время к Авдеенко подошел чернявый, с порыжевшими от солнца, степных ветров и махорочного дыма усами, с круглыми голубыми глазами офицер в бурке. Это был майор Чекурда.

Положив руку Николаю Андреевичу на плечо, он сказал:

— Ну, пишлы на галушки.

Увидев офицера, я вытянулась, приложив руку к ушанке.

— Да вот, — указал на меня Авдеенко, — встретил землячку, вместе на заводе работали, вы не знакомы? Познакомьтесь! — представил он меня казачьему офицеру.

— Ну, коли встретились друзья, пойдемте ко мне украинские галушки исты, — гостеприимно приглашал Чекурда.

Вежливо поблагодарив командиров, я сказала, что не могу оставить взвод, и, простившись, вернулась к своим казакам.

Не прошло и десяти минут, как с наблюдательного пункта сообщили, что из-за дальних бурунов вышли немецкие танки.

Все подразделения поднялись по тревоге. Танки полным ходом шли к нашим кошарам. Насчитала больше двух десятков.

Мои минометы стояли сразу за буруном, где располагалась пушка командира орудия старого казака Конограя.

Наводчиком был там старый друг моего казака Кравченко Иван Лобода, он воевал со своим сыном, молодым казаком Павликом. Отец был наводчиком, а сын заряжающим.

— Дивизион, к бою! — с ходу крикнул выскочивший из кошары майор Чекурда. Все бросились к орудиям. Я взглянула через бурун. Танки мчались в нашу сторону. Чекурдинцы стояли за бурунами. «Что же они не стреляют?» — думала я, с ужасом глядя, как танки приближаются к кошарам.

— Выжидают, — нервно шепнул мне Кравченко, — подождем и мы, откроем огонь по пехоте вместе с артиллеристами.

С противоположной стороны между бурунов показалось несколько верховых в бурках.

— Это батько Кириченко! — ахнул Кравченко. — Да чого же вин сюды? И всегда он там, где трудно.

— На галушки кубански прыихав, — крикнул пожилой коренастый генерал, легко спрыгивая с коня.

— Сейчас будем исты, тильки от танки видкинем, — хвастливо засмеялся Чекурда, показав белые ровные зубы, и стал докладывать генералу обстановку.

Танки приближались, некоторые с ходу открыли огонь. Одни стали обходить дивизион, другие шли в лоб.

Через минуту меж бурунов мелькнули упряжки, и пушки майора Чекурды заняли круговую оборону. Казак Лобода, прильнув к панораме орудия, дал выстрел по ближнему танку. Но — перелет.

— Батьку! Що ты робишь? Не попав! — возмущенно крикнул Павлик отцу.

— Цыц, сынку, сам бачу, що промазав, — и, взглянув через щель, крикнул: — Сынку, быстро заряжай орудие! — И, прицеливаясь в панораму, дал точный выстрел. Танк остановился, задымил. Но в это время ударили сразу три снаряда по буруну у самой кошары. Из кошары выбежали бойцы с ружьями «ПТР». Окружавшие дивизион танки приближались, сжимая кольцо вокруг чекурдинцев.

Майор Чекурда, наблюдая за танками, подавал короткие команды своим комбатам, подбадривая их.

— Чекурдинцы! — кричал он в трубку. — Позиций не сдавать! Огонь по фашистам!

Из-за бурунов медленно выползли еще два танка и пошли на орудия Конограя.

Наводчик Лобода-старший опять приставил к панораме глаз и громко крикнул своему сыну:

— Давай, сынку, снаряды! Накажем нимцям, щоб до нас не ходили!

После двух выстрелов танки загорелись.

Одному орудию в этом бою не повезло. Первый танк с ходу налетел на него и гусеницами раздавил пушку.

После боя с танками уничтожили и приданную им пехоту.

И опять двинулись по бурунам казачьи эскадроны, настигая и добивая врага.

У селения Ага-Батыр мы стали во второй эшелон. Наступление на этот населенный пункт вел корпус донских казаков, поддерживаемый моточастями.

Здесь у гитлеровцев была особенно сильная линия обороны. Немецко-фашистское командование знало, что, если казаки здесь прорвутся, придется оставить Моздок.

Мы четверо суток стояли во втором эшелоне в ожидании приказа о наступлении. Особенно томительными были ночи. Казаки мерзли в открытом поле, с нетерпением поглядывая на город, темнеющий на горизонте. Кравченко строго следил за тем, чтобы измученные казаки не засыпали.

— Казаки, не спать! — время от времени кричал он. — Мабуть вже скоро пойдем на Ага-Батыр, поможем донцам его отбить и там у хатах погреемся!

Но ночи проходили, а приказа наступать все не было…

С рассветом из-за города поднимались вражеские самолеты и безнаказанно бомбили казаков, гоняясь чуть ли не за каждым всадником. Конникам легче было рассредоточиться, чем артиллеристам, и они съезжались в лагерь только вечером.

Всем давно уже надоело топтаться здесь без дела.

— Скорее бы уж в бой! Надоело мерзнуть да слухать, как люди воюют. Дали б команду всем по коням… — ворчал Завалейко.

Только на одиннадцатую ночь пришел приказ об общем наступлении. Казаки ворвались в Ага-Батыр, оставив позади себя буруны ногайской степи, разрисованной следами танков, лошадиных и верблюжьих копыт, усеянной вражескими трупами, сгоревшими танками и машинами.

— Теперь вперед пойдем, Завалейко, вперед, на запад! — кричал Кравченко.

Вскоре части Красной Армии взяли Моздок. В этой победе была и наша доля. Окрыленные успехами на фронтах, особенно большим наступлением советских войск под Сталинградом, конники спешили на Дон, на Кубань, настигая и уничтожая фашистов.

Мы двигались по направлению к реке Куме. После небольших боев овладели станицами Суженской, Иргалки и другими. Шли по пятам противника, который прикрывал свое отступление частыми артиллерийскими и авиационными налетами на наши колонны.

Как-то подъехал ко мне Завалейко и показал огромный соломенный лапоть и кальсоны.

— Товарищ младший лейтенант, это я буду с собой возить. Как дойду до Берлина, Гитлеру покажу. Его войско потеряло, как бежало з бурунов.

До меня донесся неудержимый хохот казаков.

— В музей фашистский отправить! — кричал кто-то.

— Что там в фашистский музей хотят отправить? — спросила я у Кравченко.

— Да то ж Завалейко… Найшов фрицевские портки, а козаки предлагають сдать их у фашистский музей. На память.

— Ха-ха-ха-ха! — смеялись казаки. — Так бежали, аж портки потеряли!

— Как пошли в наступление, — смеясь, сказал Кравченко мне, — так у Завалейки и сердце выздоровело, и одышки нет, и ноги не опухают. Другим человеком стал. Як рыгоче…

V

Нам предстояло последнее в этом районе большое испытание. По заданию командования мы должны были опередить врага и войти в станицу Северную, лежавшую за горой Северной. Гитлеровцы отступали в обход гор.

В селении, у подножия горы, нам разрешили сутки отдохнуть. Помылись в бане, получили новое белье.

Жители рассказывали, что в это время года на горе свирепствуют суровые северные ветры, поэтому гора и называется Северной. Порывы ветра так сильны, что человек не может удержаться на высоте. Те, кто пытался перевалить Северную зимой, погибали.

Вечером я побеседовала с бойцами, разъяснила наши ошибки в прошлых боях и походах, вынесла благодарность отличившимся. Потом объяснила поставленную перед нами задачу. Рассказала о переходе Суворова через Альпы. Хотя лежащая перед нами гора Северная и не шла в сравнение с Альпами, но я все же считала, что рассказ о героизме суворовских солдат может помочь казакам преодолеть предстоявшие трудности. Бойцы с интересом, внимательно прослушали мою беседу.

Казаки расположились на полу у раскаленной плиты. Впервые за зиму они отдыхали под настоящим кровом. Молодой боец разыскал в какой-то хате мандолину и стал играть. Услышав знакомую песню, некоторые начали подпевать, другие «аккомпанировать» на гребешках и ложках.

— А ну, казаче, сыграй нам кабардинку, — сказал Кравченко.

— Танцевать будете?

— А как же, это мой любимый танец. Я в тысяча девятьсот сороковом году на донской олимпиаде приз за него получил.

«Оркестр» ударил бойкую кабардинку.

Кравченко, молодецки закручивая усы, пошел по кругу, показав знаком, что надо раздвинуться, закружился, засеменил ногами, прошелся на носках своих больших кирзовых сапог, а потом на каблуках, приговаривая: «Асса!», «Асса!» Казаки били в ладоши, а танцор притопывал и приседал на всякий манер. Концы его темно-синей суконной черкески были подобраны под отделанный серебром кавказский пояс. На груди двумя рядами блестели высеребренные газыри, красный сатиновый бешмет под черкеской был застегнут доверху на маленькие черные пуговицы.

— Асса! Асса! — На спине Кравченко бился красный башлык, быстро мелькало красное донышко белой овчинной кубанки.

Когда он кончил танцевать, раздался гром аплодисментов.

— Думаете, шо я вже и танцувать не можу? Чи я не казак? — сказал Завалейко, выходя из угла. — Играйте казачка!

Встав в середину круга, он хлопнул в ладоши, потом по коленям, по губам и заплясал, отбивая такт и приговаривая частушки. А потом пошел вприсядку. Он был в одном красном бешмете и синих брюках, без черкески. Казаки смеялись, глядя на его трясущиеся редкие рыжеватые усы, свисающие вниз, на хитро улыбающиеся глаза в морщинках.

— Видали? — крикнул мне на ухо Кравченко. — И сердце не болит.

Мы смотрели и не узнавали Завалейко, а он все плясал и плясал.

— Вот так больной, вот так Завалейко! — удивлялись казаки.

До поздней ночи люди веселились. На ужин нам сварили галушки. Мы с удовольствием поели и легли отдыхать.

…Подъем на Северную был очень крутой. Километров пять шли по глубокому снегу. Казаки, одетые в шинели и бурки, с трудом поднимались, ведя за собой навьюченных лошадей и верблюдов. Только поздно вечером мы достигли вершины, Она была покрыта ледяной зеркальной коркой. Ураганный ветер завывал на все голоса, снег больно хлестал по лицу.

Бойцы вели коней в поводу. Я хотела снять бурку, которая все время распахивалась, мешая идти, и по неосторожности бросила повод лошади, а ветер подхватил меня и, как соломинку, понес по ледяному насту вправо. Я хваталась окоченевшими руками за что попало, но удержаться не могла. Перевернулась на спину. Ветер продолжал тащить меня по льду, но уже не с такой силой. Впереди чернела пропасть. Я в ужасе закричала. В это время меня подхватили чьи-то сильные руки, и над ухом забасил Кравченко:

— Вставайте, товарищ младший лейтенант.

Лошадь ржала и била меня мордой в спину. Я крепко уцепилась за повод и с трудом подошла к взводу. Бойцы отстали от колонны, поджидая меня. Все молчали: говорить было невозможно — вой ветра заглушал голос. Оттого что бойцы молчали, мне было еще более стыдно; казалось, каждый думал: командир рот разинул, а ты рискуй жизнью, спасай его.

Я восхищалась выносливостью и мужеством казаков. Благодаря полнейшей дисциплине, воинской сплоченности и порядку мы без потерь перешли Северную.

К утру, когда мы спустились в долину, перед глазами открылась ставропольская станица Северная. Мы расположились на квартирах и смогли раздеться и снять сапоги. Узнав, что в станице стоят казаки, гитлеровцы хотели обойти нас, но напоролись на другой полк.

С рассветом мы начали новый переход, но теперь идти было значительно легче. По дороге останавливались в казачьих станицах. Население радушно принимало уставших бойцов.

Преследуя противника по ставропольским просторам, мы однажды натолкнулись на препятствие: мост через реку был взорван. Река оказалась неглубокой, решили перейти ее на конях вброд.

Мой взвод переправлялся последним по размытому и истоптанному копытами дну. Тяжелая повозка с минометами увязла, и кони стали. Как их ни понукали, они не могли вытянуть все более увязавшую повозку. Казаки забеспокоились — лошади в холодной воде, на морозе застынут и пропадут. Каждый давал совет, и все смотрели на меня, ожидая решения командира.

— Расчет, за мной! — скомандовала я и первая вошла в мутную воду. Казаки ахнули. Купание в сильный мороз было им не по сердцу, но они сами видели, что другого выхода нет. Ветер обжигал лицо и руки. В воде было теплее, а чуть поднимешься, мороз пробирает до костей, тело коченеет, зубы стучат. Казаки старались вытянуть повозку, но это было не так легко сделать: она погрузилась в топкий грунт. Долго мы раскачивали ее и наконец сдвинули с места. В это время к реке подъехала легковая машина. Шофер, видимо, хотел переехать брод.

— Куда ты, застрянешь!

— Я здесь уже переезжал, — ответил шофер и начал съезжать в воду.

Не доехав до середины реки, машина остановилась. Два казака бросились на помощь шоферу.

Открылась дверца, и выглянул командир казачьего корпуса.

— Вытаскивайте сначала повозку, — приказал он, — а потом поможете вытащить машину.

Минут через двадцать мы вытащили повозку. Обледенели, как сосульки. Пока стояли в воде — еще можно было терпеть, а как вылезли на берег, сразу окоченели… Распрягли лошадей, привязали к машине и стали тащить ее. Повозились минут десять, вытянули и машину. Генерал подозвал меня. Вся мокрая, дрожащая, я подошла к нему и доложила по всем правилам.

— У нас с шофером спор, — сказал генерал, — он доказывает, что вы женщина, а я ему возражаю.

— Я, товарищ генерал, командир взвода.

— Женщина?

— Да, женщина.

— Вот это здорово! Хороший командир, раз в такой мороз казаки пошли за вами в воду.

— У меня казаки молодцы, настоящие воины.

Увидев, что я, хотя и стояла навытяжку, в ознобе стучу зубами, генерал достал флягу.

— Надо вам погреться, — он налил граммов пятьдесят спирта в крышечку от термоса.

Я выпила спирт, и он огнем разошелся по телу.

— Еще налить?

— Нет, а бойцам хорошо бы тоже погреться.

Генерал засмеялся:

— Несите флягу..

Казаки дали флягу. Шофер, по приказанию генерала, налил доверху. Простившись с нами, командир корпуса уехал.

Обледеневшая одежда скоро дала себя знать. Ноги выше колен зашлись и сильно болели. Бойцы разделили спирт и выпили. Чтобы не обморозиться, мы не стали садиться на коней, а решили, бежать вслед за ними. Пробежала с километр и я. Но потом села на повозку, так как в больших, не по ноге, сапогах окончательно выбилась из сил. До населенного пункта осталось километров восемь, там мы могли догнать своих. На мне все застыло. Одежда ломалась на сгибах, а тело, как обожженное, неимоверно горело. Потянуло ко сну. Кравченко, бежавший около повозки, расталкивал меня:

— Товарищ младший лейтенант, не спите, не спите!

А я сквозь сон ругала его.

— Дайте мне хоть подремать.

— Нельзя, товарищ командир.

Я чувствовала, что закоченела, казалось, во мне остановилась кровь. Единственным спасением представлялся сон. Кравченко стаскивал меня с повозки и заставлял бежать, но я не то что бежать, двинуть ногой не могла.

— Товарищ младший лейтенант, выпейте, у меня осталось трохи, — сказал Завалейко и приложил к моим губам флягу.

На повозку сели два казака и тотчас же закоченели.

— Гони на полный! — приказал Кравченко ездовому, и лошади понеслись галопом.

В деревне остановились возле первой же хаты. Хозяин помог растереть снегом обмороженных. А мной занялась хозяйка с дочкой. Они разрезали голенища сапог и брюки. Но оказалось, что портянки и кальсоны примерзли к телу, и их долго пришлось отмачивать.

Наутро подняться я не смогла. Около двадцати дней пролежала я в медсанбате с воспалением легких и почек. Но как только спала опухоль ног и температура, я оттуда удрала.

Догнала свою часть, когда шел бой за одну ставропольскую станицу.

Радостно встречал нас народ в освобожденной станице. Женщины выбежали на улицу, и каждая звала к себе. Вошли в хату, а там старуха ставит на стол пироги.

— Деточки, я целую ночь пекла: вы воюете, а я пеку да плачу от радости. У меня тоже двое в армии. Кушайте, деточки… У нас в каждой хате пекли ночью. Пушки стреляют, а бабы пекут да слезами обливаются, — говорила нам старушка.

Около плиты суетились молодицы.

— Будь они прокляты, окаянные фашисты! Одно дело у них: лазят под окнами, выставляют автомат, а сами кричат: «Мамка, есть курка, яйка?..» Да какая ж я вам мамка, нехристи? Может, вы моих деточек поубивали, а у меня яйки пытаете, да еще и мамкою называете. Ешьте, деточки, ешьте, — приговаривала старушка, угощая казаков.

…В феврале мы дошли до Батайска. Начались ожесточенные бои на подступах к Ростову.

— Скоро увидим родной Дон, — радостно сказал Кравченко, когда мы заняли позиции недалеко от железной дороги.

— Кравченко, вот твоя родина, твой Дон! — крикнул Завалейко, когда мы вышли на железнодорожную насыпь.

Долго казаки взвода не могли успокоиться, когда узнали, что Ростов уже освободили другие части.

— Как же так, шо мы, казаки, и не первыми пришли у Ростов? — обиженно говорил Завалейко.

— Ничего, зато мы первыми придем в Берлин, — успокаивал его Кравченко.

Вскоре мы подошли и заняли оборону на реке Миус.

Однажды комбат объявил, что меня вызывают в штаб, наверное на празднование Международного женского дня. Я поехала. В штабе уже собралось много добровольцев-казачек, которые вместе с корпусом прошли большой и славный путь. У всех было торжественное настроение, все постарались принарядиться в новое, недавно выданное казачье обмундирование. Увидела Марию Яценко. Ее черная, туго заплетенная коса свисала до пояса.

После торжественной части и доклада о Международном женском дне объявили приказ командования о награждении. Почти всех женщин, присутствовавших на собрании, наградили орденами или медалями и объявили благодарность за безупречную службу.

На Воронежском фронте продолжалось наступление. Сюда направляли людей, технику, боеприпасы. Весной группу офицеров, в том числе и меня, откомандировали в распоряжение штаба Воронежского фронта.

Сообщение было тогда плохое, пассажирские поезда еще не ходили, пришлось ехать в теплушках, на платформах, попутных машинах. Наконец, после всех дорожных мытарств, мы приехали в Воронеж.

— Пойдете в офицерский резервный полк, — сказали нам в штабе.

— Товарищ майор, — попросили мы, — сейчас идут жестокие бои, трудно усидеть в резерве, пошлите, пожалуйста, на передовую.

Майор был неумолим.

Вышли на улицу с кислыми лицами.

Походили по городу и не встретили ни одного целого дома, везде сплошные развалины. Жители ютились в полуразрушенных квартирах.

В поисках ночлега постучались в маленький уцелевший домик. Хозяйка с измученным бледным лицом приветливо встретила нас:

— У нас, деточки, теснота, три семьи в двух комнатушках, но вы наши желанные гости.

— Где же ваши домочадцы? — поинтересовались мы, никого не найдя в комнатах.

— Еще на работе. У меня две дочери, да у соседки, что живет у нас, — в ее дом бомба попала, — тоже двое. Скоро с работы вернутся.

— Так поздно работают?

— Они ходят дом строить.

— Какой дом? — удивились мы. — Вы что, себе дом отстраиваете?

— Зачем себе? В городе комсомольская организация взялась дома восстанавливать, — объяснила хозяйка.

Тут в коридоре послышался звонкий смех, и в комнату вошли девушки. Увидев нас, они смутились.

— Танечка, познакомьтесь, у нас гости, — сказала женщина.

Молодые, крепкие, но с усталыми лицами девушки разглядывали нас не без любопытства. Они были в рабочей одежде, в брезентовых фартуках, заляпанных раствором. У той, которую женщина назвала Таней, блондинки с голубыми глазами, далее нос был измазан глиной.

Утром, когда я готовила завтрак, а товарищи, в ожидании каши из концентратов, весело разговаривали с девушками, во дворе забили в рельс. «Воздушная тревога!» — забеспокоилась я.

Девушка засмеялась:

— Да нет, это нас зовут на работу.

— На какую работу? Сегодня воскресенье, выходной день!

— А у вас на фронте разве есть выходные?

И девушки рассказали, что в свободное от работы время они восстанавливают дома для трудящихся города. Вскоре они собрались и ушли.

— Ну, если девчата в тылу не отдыхают, то нам тем более надо спешить.

И мы сразу же после завтрака двинулись в путь.

В резервном полку шли усиленные занятия: люди готовились к новым боям, изучали новую военную технику. Я с радостью согласилась заниматься на курсах переподготовки, выпускающих артиллеристов-противотанкистов. Сбывалась моя заветная мечта. Я с головой ушла в изучение артиллерийского дела.

Из газет и сводок Совинформбюро мы знали, что немецко-фашистское командование бросило на наш фронт свои лучшие дивизии. На вооружении противника появились мощные танки «тигр» и самоходные пушки «фердинанд».

С замиранием сердца следили мы, курсанты, за ходом ожесточенных боев на Орловско-Курской дуге. Всем хотелось скорее попасть на фронт.

Наконец мы закончили курсы переподготовки. Три лейтенанта и я получили направление в гвардейскую дивизию, сформированную из курсантской бригады в дни, когда враг стоял у стен Москвы. В настоящее время дивизия находилась в Чернянском районе, в лесу, на коротком отдыхе. Меня назначили в отдельный истребительный противотанковый дивизион, а моих спутников — в стрелковые полки.

По дороге мы встретили командира дивизии, седоусого бодрого генерал-майора Боброва. Увидев группу офицеров, он остановил машину и поинтересовался:

— Новые?

— Да, идем с назначением.

— С какого фронта?

— С Северного Кавказа.

Посмотрев на меня, генерал спросил:

— А это что за вояка?

Я доложила по всем правилам устава:

— Товарищ гвардии генерал-майор, младший лейтенант Сычева прибыла во вверенную вам дивизию для дальнейшего прохождения военной службы на должность командира огневого взвода отдельного истребительно-противотанкового дивизиона.

— Ну, посмотрим, как будешь воевать. Если так, как докладываешь, то хорошо, а не справишься, отправлю обратно.

И стал расспрашивать, откуда мы, где воевали. Узнав, что и я была в боях, сказал:

— Вот и ладно, значит, уже обстрелянная, — и, посмотрев на мою юбку военного образца, тапочки (сапоги были в вещевом мешке) и белые носки, добавил: — Только надо надеть брюки и сапоги.

— Есть, — ответила я.

VI

На лесной опушке, заросшей кустарником и высокой травой, размещался противотанковый дивизион майора Капусткина.

— Где здесь командир дивизиона? — спросила я проходившего солдата.

— А вот сидит, — ответил он.

Под ветвистым деревом у самодельного столика, склонив голову, сидел и что-то писал офицер. Гладко зачесанные набок черные волосы блестели на солнце. На плечи была наброшена простая солдатская шинель с полевыми погонами майора.

Я подошла и доложила о прибытии на должность командира взвода. Майор, прищурив глаза, внимательно посмотрел на меня:

— Откуда прибыли?

Я кратко рассказала о себе.

— Ну хорошо, идите в штаб, оформляйтесь.

Через несколько дней я получила взвод, познакомилась с бойцами. Всерьез узнать каждого предстояло в боях. Сейчас главное — обучить их, и мы стали учиться.

Среди бойцов моего взвода была невысокая, худенькая молчаливая девушка Аня Балашова. В первые же дни я увидела, что она пользуется во взводе большим авторитетом, разрешает все спорные вопросы, ее слово — закон для бойцов.

— Балашова считается хорошим наводчиком в дивизионе, — сказали мне в штабе.

…Пополнение дивизиона людьми продолжалось. Через некоторое время я зашла в штабную палатку. Начальник штаба капитан Фридман сидел на самодельной койке и разговаривал с незнакомым мне офицером.

— Познакомьтесь, Сычева, это ваш новый командир батареи.

Я приветствовала старшего лейтенанта. Он представился, пожав мне руку:

— Бородин.

Среднего роста, загорелый, скуластый, с быстрыми черными глазами, старший лейтенант производил впечатление смелого и энергичного человека. Увидев на нем горнокавказское зеленое обмундирование, я поинтересовалась:

— Вы воевали на Кавказе?

— Да, пришлось побывать, — ответил Бородин.

В разговоре выяснилось, что мы некоторое время служили в одной части.

В тот же день Бородин должен был принимать батарею.

После обеда бойцы чистили сапоги, умывались, заправлялись.

— Давайте подошью воротнички, кому еще не подшила, — говорила Аня. — Сегодня командир дивизиона майор Капусткин придет, будет новому комбату представлять батарею. Всем надо быть чистыми.

Девушка посмотрела вокруг.

— Ибрагимов, разве это заправка? Почему ремень болтается? А ну-ка, заправься хорошенько.

Вскоре последовала команда строиться.

— Смирно! Товарищ гвардии майор, по вашему приказанию первая батарея противотанкового дивизиона построилась. Докладывает командир второго взвода гвардии младший лейтенант Анаденко.

Командир дивизиона строго осмотрел бойцов. Те, кто воевал с майором, знали, что Капусткин хороший артиллерист, в критические моменты боя он всегда на огневых, и ни один вражеский танк не пройдет там, где стоит дивизион майора. Грамотный и отважный офицер, он был чрезвычайно требователен к себе и подчиненным.

— Почему много небритых? — Майор остановился против Ибрагимова. — Товарищ боец, два шага вперед, шагом марш!

Ибрагимов вышел из строя.

— Вы почему не бриты?

— Не успел, товарищ майор, — краснея, ответил Ибрагимов, — был в наряде.

— В чьем взводе этот боец? — обратился майор ко мне и младшему лейтенанту Анаденко.

— В моем, товарищ гвардии майор, — вытянулась я.

— И все небритые, наверное, из вашего взвода? После поверки зайдите ко мне!

Мне стало не по себе, краска залила лицо. Через час я спускалась по ступенькам в землянку командира дивизиона.

— Вы почему не учите людей аккуратности? — сразу спросил меня майор, отложив газету, которую читал до моего прихода.

Я стояла навытяжку и не могла ничего возразить. Голубые глаза майора, казалось, впились в самую мою душу.

— Если боец неопрятный, значит, он разболтанный и недисциплинированный, — сказал командир дивизиона.

— Виновата, товарищ гвардии майор, исправлюсь.

— Завтра я проверю у вас пушки, не такие ли они грязные, как бойцы.

Я молчала.

— У женщины-офицера бойцы взвода должны быть опрятны, как ни у кого. Учтите это.

Я сделала для себя вывод: в гвардейской части требовательность и дисциплина выше, чем в других частях, где я служила раньше. Надо и мне подтянуться.

Как-то утром на поляне, недалеко от штаба, я проводила политбеседу с бойцами своего взвода. Начали обсуждать поступок одного артиллериста, который во время танковой атаки, когда орудие вышло из строя, взял противотанковые гранаты и бросился под танк.

Зашел спор: правильно ли поступил боец? Одни говорили — правильно, другие — неправильно. Я прервала спор и объяснила, что именно так и надо поступать каждому бойцу: если орудие вышло из строя — сам ложись под танк, взорви его, погибни, а не пропусти мимо себя.

Сидевший неподалеку заместитель командира дивизиона по политической части капитан Питиримов слышал мою беседу с бойцами и, как только закончились занятия, вызвал меня в штаб.

Я зашла в мелко отрытую землянку и доложила о прибытии.

— Садитесь, Сычева, — вежливо сказал капитан.

Я села на ящик от снарядов и с нетерпением стала ждать, что он скажет.

— Вот как вы учите своих бойцов?.. Не драться с врагом, не истреблять его танки, а бросаться под них?

Меня как кипятком обдало.

— Нет, товарищ капитан, вы меня не так поняли, — пробормотала я, опустив глаза.

— Тогда повторите, что вы объясняли бойцам, — глядя на меня в упор, приказал капитан.

— Я объяснила бойцам, что, если орудие выйдет из строя или не будет боеприпасов, бери гранаты и бросайся под танк…

— Как вы можете учить этому бойцов? От вас я этого не ожидал. Другое дело, если в критический момент боя любовь к Родине подсказывает бойцу отдать свою жизнь, отдать недешево, не за один танк, а за исход боя, за жизнь многих боевых товарищей. Вам понятна ваша ошибка? — спросил капитан.

— Понятно, — шепнула я, сгорая от стыда.

— В комсомоле давно? — поинтересовался капитан, изменив тон.

— С тысяча девятьсот тридцать третьего года.

— Надо готовиться в партию, пора уже. И бойцы у вас есть такие, которых можно готовить. Вот старший сержант Балатов — хороший, дисциплинированный командир орудия. Рядовой Белюков и другие… Это ваша опора в боях.

Долго еще беседовал со мной капитан.

Возвращаясь к себе, я почувствовала, что передо мной открылась новая страница учебника, которая раньше не была мною усвоена. «Да, людей надо беречь и дорожить ими, человек — это самый ценный капитал. Капитан прав, воевать надо так, чтобы и врага победить и самому остаться живым, а если уж погибнуть, то очень дорого отдать свою жизнь».

VII

Наши войска развивали решительное наступление, 23 августа 1943 года был освобожден Харьков. Битва за Украину разгоралась с невиданной силой и стремительностью. Противник цеплялся за каждый рубеж, бросал в контратаки соединения танков, авиации и мотопехоты. Но советские войска ломали сопротивление врага.

Сентябрьское солнце клонилось к западу, когда мы ворвались в одну из оккупированных приднепровских деревень, окруженную лесом. Радостно встречали нас жители деревни и группа приднепровских партизан, взаимодействовавших с нашей дивизией в боях за подступы к Днепру.

Немецко-фашистское командование рассчитывало задержать у Днепра продвижение советских армий и стягивало к этому естественному рубежу обороны свои резервы, укрепляя правый берег.

Мы начали готовиться к форсированию реки. В густых лесах у Днепра день и ночь приглушенно стучали молотки и топоры, саперы сбивали паромы, делали лодки и баркасы, готовили подъезды к переправе. По узким лесным дорогам то и дело шли к опушке и обратно повозки, машины. Скрытно подвозили боеприпасы, продовольствие, горючее.

В ночь на 27 сентября подразделения нашей дивизии вплотную подошли к Днепру, готовые к броску на Правобережную Украину.

Кругом царила тишина, люди говорили шепотом. Мы стояли на берегу и смотрели, как грузились в резиновые лодки гвардейцы пехотного батальона капитана Резинкина.

Изредка на правом обрывистом берегу Днепра взлетали белые осветительные ракеты. Небо было пасмурно, моросил мелкий как пыль дождь, но его никто не замечал. Каждый напряженно ждал своей очереди переправиться, каждому хотелось поскорее вступить на правый берег.

— Бериков, — сказал старший сержант Балатов, подойдя к одному из бойцов моего взвода, — ты ведь любишь писать стихи. Вот и напиши завтра в армейскую газету о переправе, передай, что сейчас у каждого на душе… Если хорошо напишешь, весь взвод скажет: действительно наш Бериков поэт, — пошутил Балатов.

— А что, думаешь, не напишу? Было бы светло, сейчас взял бы карандаш…

— Батарея Новикова, грузиться! — приглушенно прозвучала команда, когда резиновые лодки с пехотой были уже далеко от берега.

Противотанковые пушки бесшумно скатывались на большие, качающиеся на воде плоты.

Противник, видимо, почувствовал неладное. На правом берегу послышалась беспорядочная стрельба. Враг накрыл реку минометным огнем. Вскоре на той стороне завязалась ожесточенная перестрелка. Очевидно, бойцы капитана Резинкина успели уже высадиться.

Плот, на котором находился старший лейтенант Новиков, не доплыл еще до середины Днепра, как в него попала мина. Плот стал накреняться, пушки опрокинулись и пошли ко дну. Люди оказались в воде, некоторые были ранены и захлебывались в черной стремнине Днепра.

— Хлопцы, за мной! — крикнул старший лейтенант Новиков и бросился вплавь вперед. При свете ракет мы увидели бойцов, плывущих к правому берегу, несмотря на то что левый был ближе.

— Не забудь все это описать в стихах, — сказал Балатов сержанту Берикову.

Тот молча смотрел на реку.

— Батарея, грузиться! — скомандовал Бородин.

Отчалили. Бойцы лопатами загребали воду, давая направление плотам; мины рвались вокруг нас, обдавая брызгами.

Плот покачивало и относило вниз по течению.

— Если мина угодит, плыть только к правому берегу, — распорядился комбат, ехавший с нами.

На правом берегу нас встретили капитан Питиримов, майор Капусткин и начальник штаба Фридман. «Когда они успели переправиться? Неужели с пехотой?» — подумала я. Пехотные подразделения заняли первые заднепровские высоты, на одну из них нам надо было тащить пушки. К рассвету у нас все было готово к бою.

Первые лучи солнца осветили плавные воды Днепра. На правый берег продолжали высаживаться наши войска. Саперы под огнем противника строили постоянную переправу. Налетели вражеские самолеты. Казалось, всю землю рвануло к небу. Фашистские стервятники с ревом пролетали над самой головой, как бы желая крылом сбить нас в Днепр.

Несколько раз за день противник бросал в контратаку танки и автоматчиков, в воздухе беспрерывно висели «юнкерсы», но гвардейцы продвигались вперед, шаг за шагом расширяя плацдарм.

— Сычева, твой взвод идет в распоряжение начальника артиллерии стрелкового полка майора Трощилова, отправляйся для связи, — приказали мне в штабе.

Недавно освобожденная нами деревня еще пылала, и яркое пламя озаряло небо. Командный пункт полка помещался в полуразрушенном здании школы. Я спустилась в подвал и спросила майора Трощилова. Мне указали на говорившего по телефону широкоплечего высокого офицера.

— Вот хорошо, — сказал майор, когда я доложила ему о прибытии, — на этом фланге очень трудно, у противника много танков, надо поддержать пехоту. Сколько у вас пушек?

— Две.

— Достаньте свою карту. Смотрите, вот село, на западной окраине его расположена артиллерия нашего полка в боевых порядках пехоты. Вам нужно поддержать огнем правый фланг. Поставьте пушки на высоте, вот видите? Там у нас находится рота пехоты. Отмечайте на карте район огневых позиций. Ясно?

— Ясно.

— В шесть ноль-ноль доложить о готовности и прислать карточку противотанкового огня.

Выйдя из штаба, я вспомнила, что о боевых делах Трощилова недавно писали в дивизионной газете. Да и раньше не раз слышала фамилию майора. Говорили о его храбрости. В трудные моменты боя он сам не раз становился за наводку.

Пехотинцев встретили неподалеку от села. Лейтенант, командир роты, сказал, что гитлеровцы только что отбили у них высоту, на которой я должна была занять огневую.

— У нас осталось всего десять человек бойцов, — добавил он.

Вернулась в школу и доложила:

— Товарищ майор, место, указанное вами на карте, занято противником, а пехотинцев — всего десять человек.

Майору не понравился мой доклад. Он нахмурил широкие брови, надвинул шапку-ушанку, взял автомат и сказал:

— Ну что ж, пойдем выгоним фашистов, товарищ младший лейтенант.

— Как это — выгоним? Мои бойцы в трех километрах отсюда, я пришла, чтобы выбрать огневую, а не отбивать ее.

— Нет, товарищ младший лейтенант, здесь считаться не приходится. Мы с вами пойдем вместе с пехотинцами и выгоним оккупантов…

— А мы, товарищ майор, сможем их выбить? Ведь у нас так мало сил.

— Должны суметь, на то мы и советские люди.

Выйдя из здания, подошли к пехотинцам. Командир их представился майору.

— Сейчас два часа ночи, немцы отдыхают, — сказал Трощилов. — Разделим бойцов на три группы, станковый пулемет будет на правом фланге. Вы, лейтенант, и я поведем людей. Когда подползем, я дам сигнал занимать траншеи. Сигнал — красная ракета.

Поставив бойцам задачу, мы поползли по-пластунски. Со стороны противника в небо взлетела ракета, пришлось залечь. Ракета потухла, и мы снова поползли. Ветер уже ясно доносил разговор немецких часовых. Где-то застрочил пулемет.

Наконец взвилась сигнальная красная ракета. «Ура!» — послышалось с трех сторон. Мне показалось, что в атаку поднялась по меньшей мере рота. Гитлеровцы не успели опомниться, как в их траншеи полетели гранаты. Минуту спустя мы были в окопах. Там завязалась рукопашная схватка. Я прижалась к стене. Недалеко услышала возню, всмотрелась. Два здоровенных гитлеровца напали на майора Трощилова.

Я выстрелила в одного из них. Второго прикончил Трощилов.

— Проверить траншеи! — приказал майор бойцам. — Выставить пулемет и наблюдателя. Утром начнется наступление. Держитесь крепко. А вас, товарищ младший лейтенант, — Трощилов повернулся ко мне, — благодарю, вы спасли мне жизнь. — Он пожал мне руку. — Ну, вот мы и взяли высотку обратно, — продолжал майор. — У вас есть потери?

— Один ранен, — сказала я.

— Ставьте пушки здесь, рядом с пехотой, да маскируйте получше. К утру командование пришлет подкрепление.

Я послала связного за взводом.

Противник обрушил на высотку шквал минометного огня. В воздухе стоял беспрерывный свистящий гул. Я зашла в траншею к пехотинцам. Мне не понравился боец, который при каждом свисте пролетавшей мины хватался за голову и прижимался к стене. «Какой трус», — подумала я. Но, присмотревшись, заметила, что в огромной ушанке утопает еще совсем мальчишеское худенькое лицо, рукава шинели подвернуты.

— Вы что, боитесь, товарищ?

— Боюсь, — смущенно ответил он. — А вы не боитесь, товарищ младший лейтенант? — поднял он на меня широко открытые, по-детски ясные глаза.

Меня смутил этот вопрос. Чувствуя, что говорю неправду, проговорила:

— Нет, не боюсь и смерть презираю.

— Это значит, что вы, товарищ младший лейтенант, столько сделали, что вам и умереть не страшно, — задумчиво произнес он. — А я вот вчера только первый раз в бою. И вдруг сегодня умереть… Ведь я еще ничего не успел сделать. Потому и боюсь.

— А сколько вам лет?

— Шестнадцать…

— Шестнадцать? Почему же вы в армии?

— Сам пошел, — ответил паренек, и ясные глаза его затуманились. Он отвернулся. — У меня причина к тому есть.

Я заинтересовалась судьбой парня, и он мне коротко рассказал:

— Жили мы в Курской области, напали фашисты, отец ушел на фронт, осталось нас три брата, сестра и мать. Старший брат, комсомолец, ушел в партизаны. Сестру фашисты угнали в Германию. Кто-то донес, что мой брат партизан. Ночью немцы заскочили в хату, забрали мою мать, двое суток мучили ее, требовали, чтобы она сказала, где находятся партизаны. Мать молчала. Они решили повесить ее. Когда надевали на шею петлю, она громко крикнула: «Мои сыны отомстят за меня!»

Голос паренька дрогнул, и я почувствовала, что он готов заплакать. Вытерев рукавом шинели лицо, он произнес:

— Все время слышу эти слова… Четверо суток качалось тело матери на площади перед нашими окнами. Младший братик подбежал к виселице, а гитлеровец так ударил его прикладом, что он залился кровью, и соседи отправили его в больницу. Я остался один. Когда вернулись наши, я пошел в армию. Хочу выполнить наказ матери.

К нам подошел связной и доложил, что пушки прибыли. Я указала огневые позиции, и люди стали окапываться.

Еще в то время, когда я только что приняла взвод, ко мне был направлен старший сержант Балатов. Парень среднего роста, коренастый, сильный. Открытое русское лицо, жизнерадостный, добродушный. Он был назначен командиром первого орудия и помощником командира взвода. Старший сержант хорошо знал орудие, стрельбу по движущимся целям, умел собрать и разобрать любое орудие — не только отечественное, но и трофейное. В боях он был храбр и хладнокровен. Ему, как грамотному комсомольцу, окончившему десятилетку, я часто поручала проводить беседы с бойцами. Но со временем стала замечать, что старший сержант Балатов оказывает своему командиру взвода слишком большое внимание. На отдыхе он старался, чтобы бойцы окружали меня заботой, в боевой обстановке сердился, если мои приказания не выполнялись бегом. Я не могла не видеть, что, когда мне оборудовали наблюдательный пункт или землянку, старший сержант старался взять на себя руководство делом и всегда проверял, все ли хорошо сделано. С каждым днем я все больше убеждалась, что это не только уважение, но и увлечение. Трудно было признаться самой себе, что он мне тоже нравился.

Всем своим поведением я старалась показать старшему сержанту, что для него я только командир взвода, и держалась строго в рамках устава.

В период подготовки к форсированию Днепра мы некоторое время стояли в резерве штаба дивизии. В лесу построили землянки и занялись учебой. С какой любовью старший сержант оборудовал мне землянку! Приказал положить несколько накатов бревен, чтобы вражеский снаряд не пробил потолка, внутри землянки навел такой порядок, что, пожалуй, я сама не смогла бы убрать лучше. Начались чистка и проверка орудий, ежедневные занятия. Старший сержант везде — ну прямо огонь!

Командир батареи не налюбуется на него и говорит:

— Вот у тебя Балатов — правая рука!

— А товарищ младший лейтенант все недовольна мной, — с досадой отвечает Балатов.

Однажды после занятий я сидела в землянке и читала артиллерийский устав. Старший сержант пришел с докладом о вечерней поверке. После доклада спросил:

— Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться по личному делу.

У меня дрогнуло сердце.

— Говорите, — сухо разрешила я.

Присев на скамейку, он стал, заикаясь, говорить:

— Товарищ младший лейтенант, неужели вы не видите моего к вам отношения?

— Вижу, вы относитесь ко мне как примерный сержант к своему командиру.

— Нет, нет! Если бы я был хотя бы младшим лейтенантом, я бы мог смелее говорить, а так не могу…

Когда он произнес эти слова, я встала.

— Товарищ старший сержант, запомните раз и навсегда, что я для вас офицер. За последнее время вы что-то разболтались. Встаньте как положено!

Он вытянулся и побледнел. Постояв минуту, круто повернулся и вышел.

С того вечера Балатов переменился.

С вечера, как положено после стрельбы противотанкистам, мы опять меняли огневые позиции. Опять всю ночь рыли окопы мои солдаты, а я, как всегда на рассвете, пошла проверить их готовность.

— Хоть бы пару ночей дали отдохнуть, выспаться, — услышала я недовольное ворчание кого-то из бойцов. — Офицерам-то что, им только бы менять позиции, а солдат все роется как крот.

— Прекратить разговорчики! — прикрикнула я. — У каждого свои обязанности. Для сохранности вашей жизни меняем позиции.

— Ну сколько же можно воевать? — не унимался солдат.

— А это Гитлеру жалобу напиши, — посоветовал ему другой, и все дружно засмеялись.

Отошла я и, вздохнув, задумалась.

— О чем мечтаешь, Сычева? — весело спросил вышедший из-за поворота командир батареи Бородин. — Окопались?

— Окопались. Но я задумалась вот о чем, товарищ комбат. Давно мы без отдыха, каждый день бои, солдаты устали, да и я…

Комбат остановил на мне колючий взгляд.

— И вы забываете, — продолжала я, — что я все-таки женщина, посылаете меня ежедневно на танкоопасные места. Устала я…

— Это что еще за «женщина»? — вспылил комбат. — Ты — офицер. И я требую с тебя как с офицера. Мне здесь баб не надо, мне воевать надо. Устали солдаты? А я не устал? Все устали.

Поставив ногу на камень, он стал сердито расстегивать планшет.

— Фу ты, уже светает! «Устали», — с издевкой повторил он, — на фронте все устают, здесь везде трудно, легко сейчас на печи сидеть, да и то у кого совести нет… Чтобы я этого больше никогда не слышал, — уже спокойно сказал он, доставая из планшета карту. — Смотри, — показал он мне на карте, — населенный пункт. Спадет туман, и мы его увидим. Перед ним — большой овраг. Он весь заминирован. Кроме того, там в несколько рядов проволочные заграждения и противотанковые надолбы.

С утра начнем бить по оврагу прямой наводкой. Сигналом для артиллеристов будут залпы «катюш». Тут небольшой прицел — метров за четыреста… Смотри-ка, туман спадает! Сейчас все и без карты разглядим. — И, взбежав на бугорок, заросший колючим терном, Бородин залег для наблюдений.

Я пошла за ним.

— Здесь будет мой наблюдательный пункт, — не оборачиваясь, сказал он. — А вон село, до него метров шестьсот… Овраг ближе. Иди, — обратился он ко мне, — передай команду Балатову, а сама приходи сюда, будешь на связи.

В утреннюю тишину внезапно ворвались шипящие залпы «катюш». За ними заговорили десятки пушек.

— Что же твои молчат? — строго взглянул на меня комбат, оторвавшись от бинокля.

Я бросилась было к телефону, но залпы моих орудий меня опередили.

— Да, огонек хороший. Кипит у них земля! И мины вон рвутся, видишь взрывы? — радовался комбат. — Вот теперь пойдем вперед.

Двадцать минут длилась артподготовка, и, когда взвились две ракеты, из наших траншей, держа наперевес винтовки, с криками «ура» выскочили пехотинцы.

— Пехота пошла! — крикнул мне комбат.

В бинокль я увидела среди бегущих тоненькую фигурку бойца, с которым недавно беседовала в окопе. Он бежал в первом ряду, держа наготове автомат, и, видно было, что-то кричал.

— Отбой! — скомандовал Бородин. — Марш вперед, за пехотой!

VIII

Ломая яростное сопротивление врага, Красная Армия продвигалась по Правобережной Украине. 6 ноября 1943 года была освобождена столица Украины — Киев. Бои шли непрерывные и напряженные. Сосредоточив на Житомирском направлении крупные силы, гитлеровцы перешли во второй половине ноября в контрнаступление, стремясь вновь овладеть Киевом.

Наша дивизия была переброшена вместе с другими частями фронта на участок шоссе Житомир — Киев с задачей остановить наступающего противника.

…Около семидесяти танков врага двигалось по шоссе на позиции нашего дивизиона.

Вначале танки шли на нас колонной, а потом развернулись фронтально: приготовились к атаке.

Наши пушки открыли ураганный огонь по танкам. Справа стрелял взвод Петра Осадчука. Вскочив на бруствер, я увидела, что два танка мчатся на его пушки. «Нужно выручать!» — мелькнула мысль. Хотела подать команду своим, но пушки младшего лейтенанта Анаденко опередили нас. Танк, который шел мимо них на орудие Осадчука, рвануло, и он остановился. Другой свернул в сторону.

— Молодец Анаденко! — радовалась я.

Оглянулась на свои пушки. Орудие сержанта Балатова стреляло, а второе, у которого мелькала маленькая, еще детская, в длинной, не по росту шинели с закатанными рукавами, фигурка Ани, молчало. Ее пушка была хорошо замаскирована и стояла за кустами в полной боевой готовности. Расчет был на местах. Всматриваясь в перекрестие панорамы, Аня вращала ствол пушки. Молодец Аня, снаряды зря не тратит, бережет! И мне стало очень жаль эту девушку. Ей бы еще с книгами в школу ходить, а она здесь мучится вместе с нами. «И как мы доверяем такой девочке исход боя? — усомнилась я в выдержке Ани. — Особенно сегодня, когда их танки и самоходки прямо гуляют по нашему участку! Мужчины не выдерживают». Вдруг я увидела, что два танка направляются в нашу сторону. Не надеясь на выдержку Ани, я бросилась к ней, на огневую. Танки, не замечая пушки, медленно, будто прощупывая гусеницами землю, ползли прямо на нас. Из траншей стали выскакивать пехотинцы. Танки строчили из пулемета и медленно приближались. Я остановилась у ящиков со снарядами, наблюдая за наводчицей.

Аня, прищурив левый глаз, всматривалась в перекрестие панорамы. Лицо ее было бледно, но очень спокойно. Своими тоненькими, детскими пальчиками она ловко вращала поворотные механизмы пушки, прикусив нижнюю губу. Танки были уже совсем близко. Бойцы у пушки стали нервничать.

— Ну стреляй, Аня, чего ждешь?

Волновалась и я. Хотелось подскочить к панораме, когда передний танк был метрах в трехстах от пушки, но, взглянув на Аню, я поняла, что есть в ней недетская воля и выдержка, которые так необходимы противотанкистам.

— Не трогайте ее, — сказала я бойцам и подумала: «На предельной близости хочет бить. Наверняка. Молодец девушка!»

И только тогда, когда первый танк подошел метров на сто пятьдесят, Аня изо всех сил нажала на спусковой клапан. Грохнул выстрел. Оружие дрогнуло, Аня отскочила и тут же бросилась опять к панораме.

— Заряжай! — повелительно крикнула она тоненьким голоском, зло блеснув глазами в сторону отскочившего солдата. Нажала второй, третий раз и кинулась в укрытие. Метрах в ста от орудия дымился один танк. Из него пытались выскочить обгоревшие танкисты, а второй, удирая, тоже попал под Анин снаряд.

— Вот учитесь у Ани бить наверняка, — говорила я солдатам после боя.

Эта замкнутая, с суровым волевым характером девушка очень заинтересовала меня, и я решила поговорить с ней, узнать о ней все. Вечером я позвала ее в землянку.

— Аня, зачем тебе работать наводчиком? Это ведь очень тяжело. В штабе нашем найдется для тебя работа более подходящая. Ты ведь грамотная, и там тебе будет легче.

— А вы что, как наводчиком мной недовольны?

— Нет, нет, что ты, Аня, я просто о тебе беспокоюсь, ты ведь очень молодая.

— Нет, никуда я не пойду! — упрямо качнула она головой.

Она нравилась мне все больше и больше, но разговора о себе она явно избегала.

Когда я спросила о родителях, о доме, она вдруг горько заплакала. Я дала ей выплакаться. А потом, всхлипывая совсем по-детски, она рассказала, что родом она с Украины. Отец ее был председателем богатого колхоза. Кроме нее в семье было еще двое маленьких братиков. Война застала ее в последнем классе школы.

Богатым, красивым было их село, окруженное лесами. Но началась война и почти все ушли партизанить, в том числе и ее отец.

Остались только малыши с матерями да старики. Осталась с матерью и двумя маленькими братьями и Аня.

Однажды в село прибыл отряд эсэсовцев-мотоциклистов. Они собрали всех оставшихся жителей на площади и стали загонять их в амбар с соломой.

— Толкая прикладом мою маму с братиком на руках, немец не заметил, как мама, загородив меня собой, дала мне ускользнуть из сарая, шепнув: «У лес тикай!» А когда их запирали, мама, отталкивая приклад фашистской винтовки, кричала: «Анка, тикай у лес, тикай, Анка, тикай!»

Выбежав на огороды, я стала между кустами пробираться в лес, но меня долго еще преследовал голос мамы: «Анка, тикай!..» — Аня опять горько заплакала.

— Ну, а потом? — волнуясь, спросила я.

— Потом я бежала по лесу и с ужасом прислушивалась к диким крикам и стонам, доносившимся из села. — Аня схватилась за голову, но уже не плакала. Глаза ее стали сухими и злыми. — И теперь я не могу, чтобы не убивать фашистов, чтобы не мстить им.

— А потом ты куда пошла?

— Пробежала немного и думаю: дай-ка посмотрю, что в селе делается. Влезла на высокое дерево и чуть не свалилась с него: гляжу, а сарай весь в огне, да уж и село все горит, и несет гарью в лес. Не помню, как я сошла вниз. Меня нашел связной партизан. В эту же ночь наш отряд напал на гестаповцев, и в этом бою погиб мой отец.

Так я осталась одна… Мама и братики сгорели в амбаре, отец погиб, и я решила идти в армию.

Вначале на кухне помогала, потом поняла — это не то, что мне сейчас нужно. А нужно мне было самой убивать фашистов. Долго я надоедала товарищам, и они терпеливо обучали меня прямой наводке, а потом я стала за панораму… Только убивая этих гадов, я могу жить на свете…

Мне показалось, что Аня опять готова заплакать.

— Возьми себя в руки, — сказала я ей. — Ты теперь солдат. Будем воевать вместе, но учти: поблажек никаких не будет.

— А я не жду, да и не хочу их, — сказала Аня.

На нашем участке, так же как и на других, врагу не удалось прорваться к Киеву. Измотав противника в оборонительных боях, войска фронта в конце декабря снова перешли в наступление.

Вперед мы продвигались быстро.

Почти каждую ночь приходилось менять позиции. Почти каждую ночь нагружали и сгружали ящики с боеприпасами, отрывали новые огневые и щели. Не всегда благоприятной была погода. Иной раз приходилось сидеть в окопе по пояс в воде. В любой местности: в степи, в горах, в лесу — везде истребители танков должны бесшумно устанавливать и маскировать пушки. А как только послышится команда: «Орудие к бою!» — молниеносно сбросить маскировку со ствола и пушку навести на цель. Быстрота, четкость в исполнении каждой команды, слаженность расчетов — залог успеха в бою. Если неудачно бьешь по танку в первый и второй раз, то в большинстве случаев в третий раз уже не выстрелишь — помешает огонь башенного стрелка или танк ворвется на позицию.

Каждую свободную минуту командир батареи старший лейтенант Бородин обучал нас искусству точного огня. Он сам занимался с бойцами, учил работать слаженно и четко в любой обстановке.

Продолжались непрерывные бои. Отступая, оккупанты разоряли наши села, сжигали хлеба, убивали скот, угоняли население.

В селах организовывались партизанские отряды, которые до прихода наших частей не давали фашистам бесчинствовать и уничтожать народное добро.

Гитлеровцы цеплялись за каждый, даже незначительный рубеж, старались построить хотя бы временную оборону. Этим они надеялись сдержать наступление Красной Армии и дать возможность своим войскам отойти к границе. Но ничто не могло остановить наступательный порыв советских воинов.

Вторые сутки шел бой за деревню Вороновку. Меня вызвал командир батареи и приказал поставить свои пушки на противоположной высоте, в районе кукурузного поля. Подход к этой высоте просматривался противником и обстреливался с фланга снайперами.

— Будь осторожна! — сказал мне комбат.

Я решила вначале подняться сама, осмотреть район этого поля и выбрать огневую, а потом уже вести туда людей и орудия.

Только подошла к бугру — над ухом просвистело несколько пуль. «Снайперы!» — подумала я и прижалась к земле. Огонь прекратился. Начала ползти — пули снова свистят над головой. Слетел берет, его пробила пуля. Мелькнула мысль: «Вернуться?» Но задачу надо было выполнять. Отступать нельзя. Втискиваясь в землю, я медленно и осторожно ползла, царапая лицо о камни и репьи. Пули посвистывали где-то совсем около уха. Доползла до вершины. Здесь, среди густо насаженной кукурузы, можно было привстать и осмотреться. Выяснилось, что для огневой позиции удобнее всего окраина кукурузной посадки. Я уже собралась уходить, когда над головой что-то грохнуло и в воздухе повис клубок дыма. «Шрапнелью обстреливают высоту», — подумала я. Пули снайперов опять начали повизгивать вокруг меня. Тогда я решила: не буду ползти, а возьму и скачусь вниз по склону! Гора была довольно большая, катиться пришлось долго. Хорошо, что я увлекалась спортом до войны. Спортивная сноровка выручила меня и на этот раз.

Инерция падения так меня разогнала, что с трудом остановилась у подножия горы. Поднялась быстро, но снова упала. Ко мне подбежал боец с санитарной сумкой.

— Товарищ младший лейтенант, вы ранены?

— Нет, не ранена.

Не прошло и нескольких минут, как прибежал связной и сказал, что меня вызывает генерал. Привела себя в порядок и пошла. «Наверное, что-нибудь сделала не так».

— Товарищ гвардии генерал-майор, по вашему приказанию гвардии младший лейтенант Сычева явилась.

— Вы не ранены?

— Нет.

— Почему же катились, как колбаса? — А сам смеется.

Я ответила под общий смех офицеров:

— Там снайперы сильно бьют, вот, — и я показала простреленный берет, — а я обманула их.

— Вы не только снайперов, вы и нас обманули. Мы решили, что вы ранены. Правильно, так и надо действовать: и смекалкой, и храбростью. Учите этому бойцов. Выношу благодарность взводу за хорошую работу — точно били по целям, молодцы — и вам за храбрость.

Ночью мы тащили на руках пушки на новые огневые позиции. Над головой рвалась шрапнель, свистели пули, но бойцы к утру установили орудия и хорошо замаскировали их. Старшина принес в термосе вкусную горячую кашу. Проголодавшиеся бойцы стали завтракать, а я села читать письмо, полученное от отца. Он писал о своих агрономических делах в колхозе, о том, что читал колхозникам мое письмо, в котором я рассказывала о наводчице Ане Балашовой. «Девушки мечтают быть такими, как Аня», — сообщал мне отец. В конце страницы была нарисована маленькая ручка Лорочки.

С восходом солнца фашистские самолеты стали бомбить нашу высоту. Раздался нарастающий визг падающей бомбы. Я прыгнула в щель, и тут чем-то железным меня ударило по голове. Что-то мягкое и теплое размазалось по лицу.

Я решила, что ранена в голову. Открыв глаза, увидела Аню, свалившуюся в щель вместе с котелком каши, которая и выплеснулась на меня.

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Земля содрогалась от взрывов, а мы сидели в окопчике и смеялись.

Командир батареи вызвал меня на наблюдательный пункт:

— Сычева, смотрите в бинокль! Видите, у противника правее села Вороновки мост? Задача вашему взводу — пристрелять его, а когда начнется артиллерийская подготовка — разбить. Понятно?

— Понятно.

Рекогносцировка местности была закончена. Комбат достал из кармана вышитый кисет и скрутил папиросу. Я присела около него и сунула в рот кусочек сахара, который выдавался мне взамен папирос.

— Да, Тамара… — после небольшой паузы сказал комбат. Редко он называл меня по имени, особенно в присутствии бойцов. — Жаль, что ты не куришь, а то бы мы сейчас закурили вместе. Вот мы уже и в Киевской области. Правый берег Днепра наш. Будем гнать оккупантов до самого Берлина, теперь нас ничто не остановит.

Бородин был родом из Астрахани, там у него остались жена и сынишка, о которых он часто рассказывал. Я знала, что комбат сейчас заговорит о своей семье. Мне тоже хотелось кому-нибудь высказать наболевшее, излить свою душу. Постаралась опередить его и сказала:

— Знаете, товарищ комбат, я сегодня видела во сне своего мужа, да так ясно. Будто он ранен, лежит в какой-то хате и говорит: «Укрой меня, Тамара, укрой, мне холодно». Укрываю его, а у самой такая тоска на душе… Проснулась и думаю: может, он не погиб?

— Ты все надеешься, Тамара? — проговорил комбат.

— Не могу не надеяться! Не знаю, сколько мне осталось жить, но оставшиеся годы готова разделить пополам, только бы он был жив. Вернулся бы без рук, без ног, была бы ему таким же другом, как до войны, всегда помнила бы, что он за наше общее дело боролся…

— Не надо, Тамара, тосковать о погибшем. Вот я, например, о своей жене думаю, так она жива, и я верю, что обязательно вернусь к ней, а ты о ком мечтаешь? О том, кого уже нет?

Увидев, что я совсем расстроилась, комбат решил прервать разговор.

— Начинайте, товарищ Сычева, пристрелку, пока еще светло.

Через несколько минут мы стали пристреливать цели. В ответ из деревни Вороновки ударил шестиствольный миномет.

В этот день на наших огневых были двое убиты и трое ранены. Убило наводчика и заряжающего. У погибшего сержанта Берикова достали из кармана документы. Рядом с фотографией жены и сыновей были стихи, написанные карандашом на обрывке старого плаката. Мы все знали, что Бериков любил писать стихи, но всегда их прятал и не давал никому читать. Я развернула лист и прочла вслух:

Кто забудет быль суровых дней,

Когда к Днепру мы так стремились!

За мать, жену и за детей,

За жизнь их и за счастье бились!

Не позабыть нам переправы

Под шквалом вражьего огня.

Солдат пошел не ради славы

На бой за землю у Днепра.

Вот Украина дорогая

В огне, в дыму пороховом.

Идем вперед, врага сметая,

Мечтая о крыльце родном…

— Написал… — с грустью произнес старший сержант Балатов, вытирая платком лицо погибшего товарища.

Завернули убитых в плащ-палатку, положили в окоп и, засыпая могилу, решили дать салют. Я навела орудие погибшего наводчика на мост и подала команду второму орудию.

На другой день залпом «катюш» началась артиллерийская подготовка. Мы ударили по пристрелянному мосту. Стреляли до тех пор, пока от него остались одни обломки.

— Смотрите, товарищ младший лейтенант, — закричал наблюдатель, — как фашисты суетятся у разбитого моста! Теперь им некуда бежать…

В бинокль были видны столпившиеся у переправы оккупанты.

— На том же прицеле четыре снаряда, огонь!

Через час Вороновка была освобождена нами. Всю ночь мы окапывались, устанавливали и маскировали пушки, готовились к отражению возможных контратак противника.

Ясное утро огласилось гулом артиллерийской перестрелки, а позже, когда стрельба утихла, все услышали, как у противника за высоткой заработали моторы. Предстоял ответственный бой. Аня, Балатов и другие готовили снаряды, подносили их к орудиям.

— Я буду во втором взводе у Анаденко, — сказал комбат, проверив нашу готовность к встрече врага.

Через несколько минут наблюдатель крикнул:

— Товарищ младший лейтенант, танки идут!

Я побежала на наблюдательный пункт, увидела ползущие на нас машины и стала считать: один, два, три, пять, десять, двенадцать, двадцать пять… И сбилась со счета.

Солдат-наблюдатель побледнел.

— Что трясешься, как баба! — крикнула я, стараясь скорее подбодрить себя, чем его. — Застегни воротничок гимнастерки!

Переминаясь с ноги на ногу, солдат дрожащей рукой застегивал воротник, а у меня похолодело сердце и дрожали ноги.

Танки приближались, на ходу ведя рассеянный огонь по переднему краю нашей обороны.

Бойцы моего взвода стояли на своих местах. Наводчик первого орудия спросил:

— Товарищ младший лейтенант, можно открыть огонь?

— Рано. Слушать мою команду!

Веду наблюдение, выжидаю, когда танки подойдут к ближним ориентирам. Наконец три танка направились на мою пушку, а два на соседнюю, Анину. Уже видны белые кресты на их броне.

У орудий все притихли. Пора!

— Маскировку! — с ожесточением кричу я.

Мигом из окопа выскочил боец, сбросил маскировку.

— По головному танку, бронебойным, огонь!

Первыми выстрелами танк был подбит. Но второй развернулся и нацелил на нас жерло пушки. Совсем близко разорвался снаряд, наводчик вскрикнул, упал. Я подскочила к орудию, стала за наводку. Выстрел. Недолет.

Бьет Аня из своего орудия. Попадание в гусеницу. Танк завертелся на месте. По нашей батарее стали стрелять другие танки. Недалеко послышался оглушительный взрыв, и я увидела, как колеса пушки, за которой стояла Аня, взлетели в воздух. Аню и других бойцов отбросило взрывной волной. Фашистские машины, прорвавшиеся к окопам, в которых оборонялась пехота, с ожесточением завертелись на месте, как бы стремясь вдавить в землю все живое.

— Сычева, держись! — услышала я над ухом голос начальника штаба дивизиона капитана Фридмана и увидела, как он с гранатами в руках бросился в траншею наперерез несущемуся на нас танку. Раздался взрыв и скрежет металла разбитой гусеницы.

Нервы уже не выдерживали, я была не в силах говорить, только временами облизывала пересохшие губы. Ствол пушки накалился от стрельбы.

Недалеко от нас мчались две вражеские самоходки.

— Заряжай! — приказала я Балатову.

Прицелилась, взяла упреждение и выстрелила. Самоходка остановилась, затем стала медленно отползать в сторону. Но по второй самоходке мы не успели выстрелить. Из ствола ее пушки сверкнуло пламя, сзади нас потрясло землю, меня отбросило от орудия, обожгло и резануло правую ногу. Стала подниматься и почувствовала сильную боль в голени. Из пробитого сапога хлестала кровь.

Оглянулась вокруг. Неподалеку лежало несколько раненых бойцов и старший сержант Балатов. Было ясно, что этим снарядом вывело из строя весь расчет.

Ухватившись за станину пушки, с трудом встала и увидела, что уцелевшая самоходка взяла на буксир подбитую и потащила ее назад.

В это время за своей спиной услышала гул моторов и лязг гусениц.

«Танки нас обошли!» — мелькнуло в голове.

Я оглянулась — действительно сзади по лощине двигались машины.

— Наши танки! — не помня себя от радости, закричала я.

Одна за другой шли «тридцатьчетверки». Они с ходу открыли огонь по фашистским автоматчикам, которые бежали вслед за танками. В воздухе появились наши штурмовики и понеслись в сторону противника. Ряды фашистов дрогнули. Наша пехота с криком «ура» поднялась и ринулась вслед за «тридцатьчетверками».

В глазах темнело, я в изнеможении опустилась на землю, хотела забинтовать себе ногу и наложить жгут, но вспомнила про старшего сержанта. «Неужели Балатов погиб?»

Кусая до крови губы, подползла к нему. Он тихо стонал.

Перевязала ему раненую голову. Хотела заняться своей ногой, но услышала надрывный голос Ибрагимова:

— Товарищ командир, перевяжите… Болит очень…

Он лежал по другую сторону пушки. Зажав остаток бинта в руке, поползла к нему, но не хватило сил. Я потеряла сознание.

IX

Очнулась от резкой боли в ноге. Санитар снимал с меня разрезанный сапог, залитый кровью. Уже вечерело, на машине рядом со мной лежали раненые бойцы моего взвода. Около нас стояли Аня и комбат.

— Как там наши? — спросила я Бородина.

— Атака гитлеровцев сорвалась, наши пошли вперед.

Шофер завел мотор.

— Стойте, генерал идет, — услышали мы взволнованный голос Ани.

— Ну что, Сычева, ранило? — спросил командир дивизии, подойдя к машине. — Э, да тут целый взвод. Молодцы, здорово дрались! По-гвардейски!

Лица бойцов просветлели.

— Всех награжу, — сказал командир дивизии на прощанье. — Смотрите возвращайтесь в мою часть.

Глубокой ночью нас переправили на левый берег Днепра.

В медсанбате врач Вера Ивановна Мишина, осмотрев меня, покачала головой:

— Девушка, вам придется отнимать ногу.

Эти слова поразили меня.

— Как отнимать?

— Да, видно, отвоевалась, начинается гангрена.

— Не дам ни за что!

— Если не ампутировать — умрешь.

— Ну и пусть…

— Я позову главного врача.

Ко мне подошел майор Семен Семенович Кивель. Он осмотрел рану и предложил:

— Пока можно сделать хорошую чистку и вливание крови.

Закатав рукава, Вера Ивановна начала делать чистку. Стиснув зубы, я сначала крепилась, старалась не кричать, но потом боль заслонила все. После укола стало легче. Кость вычистили и наложили гипс.

Нас с Балатовым отправили в госпиталь.

Недалеко от фронтовой линии на санитарный поезд налетели самолеты. Зажигательная бомба попала в третий от нас вагон. Раненые кричали: «Вагоны горят!»

Я подползла к двери. Девушка-санитарка вытаскивала раненых из горящего вагона. Отнесет за насыпь одного, потом возвратится за другим. Упала горящая доска и сбила ее с ног. Гимнастерка на спине задымилась, но девушка поднялась и, хромая, заторопилась к охваченному пламенем вагону. К ней опять потянулись десятки рук, молящих о спасении. Те, кто мог ходить, помогали вытаскивать из вагона тяжелораненых. Загорелся наш вагон. Чьи-то сильные руки схватили меня и понесли. Я повернула голову и увидела старшего сержанта Балатова. Одной рукой он держался за раненую голову, другой тащил меня от линии, стиснув от боли зубы и побледнев.

Вечером аварийная бригада расчистила путь и сцепила уцелевшие вагоны. Раненых потеснили, и нам пришлось лежать на полу. Мне было приятно, что среди других бойцов и офицеров около меня находится человек, с которым мы вместе воевали. Здесь Балатов не был моим подчиненным, мы были равны, как два боевых товарища.

Двадцать дней мы ехали до Ростова и многое пересказали друг другу. Я говорила о Грише, о том, как получила извещение о его гибели, о том, как мстила за него фашистам. Говорила, как дорога для меня его память.

Из Ростова нас отправили в Тбилиси, там распределили по госпиталям. Меня поместили в палату на двенадцать коек. Все лежавшие здесь девушки-фронтовички были медицинскими работниками.

Старшего сержанта Балатова положили в другой госпиталь. Я привыкла к этому веселому парню, между нами завязалась хорошая дружба. Почти каждый день я получала от него письма, в которых он сообщал о своем здоровье, описывал госпитальную жизнь. Когда Балатов стал выздоравливать, ему разрешили навещать меня. В эти дни я брала костыли, выходила из палаты во двор, и мы подолгу сидели с ним на скамеечке. Я очень дорожила этой дружбой. Видела, правда, что Ваня привязывается ко мне с каждым днем все сильнее, что дружеские чувства перерастают во что-то большее. Я не могла ответить на его чувство, слишком ярко жил в моей памяти Гриша.

Балатов много рассказывал о себе, о своих родных, о небольшой деревушке, в которой он родился.

— Что там теперь с моими родными? — часто говорил он, вспоминая о доме. — Отец коммунист, был председателем колхоза, наверное ушел в партизаны, а мать с братишками, видно, в оккупации. Завтра меня выписывают, но заставляют идти на месяц в отпуск. Какой, Тамара, сейчас может быть отпуск? И куда я поеду? Буду ругаться с врачами.

— Ничего не поможет, Ваня, — сказала я, — отпуск тебе придется взять, надо укрепить здоровье.

— Где ж я проведу его? В нашей деревне фашисты.

— Поезжай, Ваня, к моим родным, они живут недалеко отсюда и будут тебе очень рады.

Он согласился.

— Когда мой отпуск кончится, ты тоже уже поправишься, и мы поедем вместе в часть, правда, Тамара? — он взглянул мне в глаза.

— Нет, теперь нам нельзя в одну часть.

— Почему?

— Потому что теперь я для тебя — Тамара, и эта дружба будет мешать нам на фронте.

— Пожалуй, ты права. Ну, отгуляю, тогда будет видно. Пиши родным, поеду пока к твоим.

В последний день я дала ему письмо к отцу, и он поехал в Сталинири. Вскоре я получила от Вани письмо.

«Очень хорошо меня встретили твои старики, — писал он. — Я не чувствую себя на чужбине, такой заботой меня окружили твои отец и мать. Обо мне хлопочет даже маленькая Лорочка. Каждое утро она приносит кружку молока к моей постели и говорит: «Дядя Ваня, пей молоко, выздоравливай». Мы часто ходим с твоей дочкой гулять в горы. Поправляйся, Тамара, и приезжай, отдохнем вместе».

Прочитав это письмо, я стала проситься у врача в отпуск, но мне не разрешили.

— У вас остеомиелит, — сказал врач-ординатор. — Нужно длительное лечение.

Я написала об этом домой.

Было солнечное весеннее утро, когда вошла палатная сестра и сказала:

— Сычева, наденьте халат и выйдите в коридор.

Я решила, что приехал Ваня, так как срок его отпуска кончался. Но в коридоре увидела не только его, но и маму с Лорочкой. Этот радостный день показался мне очень коротким. К вечеру мама с дочкой уехали обратно.

Через несколько дней старший сержант Балатов был зачислен в авиационное училище. Пришел ко мне в госпиталь проститься.

— Тяжело расставаться, Тамара, — говорил он, — но я тоже хочу быть офицером, как и ты. Поеду учиться. Буду летчиком.

— Желаю тебе счастья, Ваня.

После его отъезда я стала скучать, мне было тяжело в госпитальных стенах.

Наша палата всегда с нетерпением ждала сводок Совинформбюро. Репродуктор висел в коридоре, и к половине двенадцатого ночи все замирали. Мы открывали дверь и с волнением вслушивались в слова диктора. По сводкам я знала, что наша часть форсировала реку Прут и стремительно продвигается на запад.

Однажды к нам пришли шефы с завода и среди них — Юлия Заидзе. Встреча была неожиданной и радостной.

Юлия рассказала, что их завод ежемесячно перевыполняет план.

— Сейчас я работаю начальником смены, — сообщила она.

— А я младший лейтенант, командир огневого взвода, — не упустила я случая похвалиться.

Юлия рассказала мне, что ее отец тоже был ранен, но уже поправился и снова вернулся на фронт.

Несколько раз Юлия приходила с комсомольцами завода в госпиталь. Мы все любовались ею: столько бодрости и энергии было в этой девушке. Она организовала концерт художественной самодеятельности и выступала сама. Как она пела грузинские народные песни!

Прошло шесть месяцев со дня моего ранения. В госпитале я поправилась, окрепла, но рана все не заживала. Настроение было отвратительное. Досадовала, что так долго лежу в госпитале. Другие выписываются, а я никак не могу отсюда вырваться.

Однажды около меня положили новую соседку по койке. Электрическое освещение в палате тусклое, читать невозможно, хотела уснуть, но около новенькой сидел парень из другой палаты. Веселый, он все время смеялся. Мы не любили, когда парни приходили к нам в палату, а он околачивался второй день. У меня разболелась голова, и его смех и шутки раздражали.

— Товарищ! Нечего за девчатами сутками ухаживать. Вы нам мешаете, — сказала я, и девушки меня поддержали:

— Правильно, мы не разрешаем, можете разговаривать в коридоре.

Парень и соседка по койке еще громче рассмеялись.

— Вы меня не стесняйтесь, девушки, — сказал парень грубоватым тенорком. И, взяв с моей тумбочки гребешок, начал расчесывать свой кудрявый чуб.

Я возмутилась:

— Ну-ка, марш отсюда!

— Что случилось? — вмешалась дежурная сестра, услышав крик в палате.

— Да вот видите, второй день сидит у нас, мы стесняемся халаты снять, гоним его, а он смеется и не уходит.

Дежурная тоже рассмеялась.

— Да ведь это девушка — Зина Камышева, сестра Лиды Камышевой, — пояснила она, указывая на мою соседку.

Мы были поражены и долго хохотали, слушая рассказ Камышевых о том, что их принимают за брата и сестру…

Утром я разговорилась со своей соседкой. Лида Камышева оказалась моей землячкой, она жила в Крыму. Несколько месяцев воевала под Севастополем, участвовала в керченском десанте, была на Малой земле, но тяжелое ранение вывело ее из строя. Лида потеряла руку. О своем увечье она ничего не говорила, но много рассказывала об институте, в котором до войны училась. Она перешла на пятый курс мединститута и мечтала стать хирургом. Сестра ее, Зина, закончила летную школу. Вся семья Камышевых защищала Севастополь. Отец — командир-подводник, Зина — летчик, а Лида — врач, сначала на кораблях, а позже в морской пехоте.

— Ни разу не пришлось нам встретиться в Севастополе. Дом был разбит, а мать с двумя детьми эвакуирована, — рассказывала Лида. — Когда я попала в госпиталь, мне сказали: «У нас уже лежит Камышева, летчица». Через несколько минут мы встретились с сестрой. А где отец — так и не знаем. Лида рассказывала о родном Севастополе, о замечательных людях города-героя, о их силе и мужестве. Камышеву часто навещали моряки из других госпиталей, ее однополчане.

— Лида — смелая девушка, — говорили они. — Прямо на передовой оказывала помощь раненым. Не один моряк обязан ей жизнью.

Меня удивляло, что Лида никогда не говорила о своем увечье, будто это ее нисколько не тревожило. Однажды я имела неосторожность спросить:

— Лида, что теперь будешь делать без руки?

Подняв брови, она посмотрела на меня:

— Как что буду делать?

Я смутилась, а она, заметив это, продолжала:

— Эх, Тамара, осталось бы сердце. Работу я себе найду, а в работе найду и счастье. Конечно, хирургом мне уже не быть, — грустно закончила она.

Я с Лидой очень подружилась. Присутствие этой девушки скрашивало скучные дни госпитальной жизни.

Ранней весной отец переслал мне письмо родителей мужа. Они были эвакуированы в глубь страны и теперь возвратились домой. Там их ждала большая радость — письмо от Гриши. Они сообщали его адрес: Киевская область, село Вороновка, Тамаре Максимовне Васько, для Жернева.

Гриша жив! Трудно передать, что испытала я при этом известии. Схватила письмо и, забыв о больной ноге, затанцевала по палате.

— Гриша, мой муж, жив! — кричала я.

«Но почему же у него адрес не полевой почты, а какой-то Тамары Максимовны? Наверно, он инвалид, иначе был бы на фронте».

Потребовала, чтобы меня немедленно выписали. Врачи отказались это сделать, так как рана еще не совсем зажила. Но после долгих уговоров и просьб, после того как я письменно подтвердила свой отказ продолжать лечение, меня выписали. Я получила новое обмундирование: гимнастерку, суконную синюю юбку и заказанные мною раньше хромовые сапоги. Сапог на раненую ногу натянула с трудом. Купила новые строевые артиллерийские погоны со звездочкой, на рукав пришила эмблему истребителя танков, а на грудь — три полоски ранений. Я знала, что мой муж не терпит ни малейшей небрежности в одежде, сам всегда щеголеват, и мне захотелось прифрантиться. Волосы у меня отросли, и я сделала мальчиковую прическу с чубом.

«Может быть, Гриша уже полковник, ведь товарищ его, который до войны тоже был лейтенантом, сейчас полковник». Я представляла себе, как вытянусь перед ним. «А может быть, он командовал партизанским отрядом?»

Все эти размышления не давали мне покоя ни днем, ни ночью. Я мечтала об одном — скорее встретиться с мужем. В дороге моя нога распухла и распирала голенище, рана гноилась. Приходилось на станциях делать перевязки. Я ехала на чем придется: то в воинском эшелоне, то в теплушке, то на платформе, то на дрезине.

«Какая же это Тамара Максимовна? Вдруг Гриша женился? Нет, не может быть», — успокаивала я себя.

«Может быть, Тамара Максимовна — хозяйка квартиры, и через нее Гриша хочет связаться с нами, а его адрес секретный, он работает в тылу врага».

Многое мне приходило в голову, но только не то, что было на самом деле.

X

Поезд остановился на маленькой разбитой станции ночью. В комнате дежурного ходики показывали три часа. До Вороновки было несколько километров, но куда пойдешь ночью? Мне не сиделось. Как только забрезжил рассвет, отправилась в путь.

Местность вдоль дороги показалась мне знакомой. Вскоре завиднелись деревенские окраины.

Так ведь это та самая Вороновка, где наша часть вела ожесточенные бои с противником! Здесь я была ранена, здесь был убит старший сержант Бериков и еще двое бойцов моего взвода. Я вспомнила, как моя батарея меткими выстрелами, разбила мост у Вороновки и отрезала путь отступающим фашистам. Да, эти места мне хорошо памятны.

Мои мысли прервал рокот трактора, работавшего в поле. Послышались веселые девичьи голоса. Я подошла.

— Здравствуйте, девчата!

— Здравствуйте.

Трактор остановился.

— С вечера работаем, уже две нормы выполнили. Можно и отдохнуть, — сказала одна из девушек.

Не видя ни одного мужчины, я удивилась:

— А где же ваш тракторист?

— А вот Дуня, — ответили они хором, показав на высокую стройную девушку в комбинезоне.

— Дуня у нас молодец. Когда ее в Германию хотели отправить, она убежала из Вороновки и жила в Киеве до тех пор, пока фашистов из нашей деревни не выгнали.

— Все уже расписали, — недовольно проговорила Дуня.

— А вы докторша, наверное? — присматриваясь ко мне, спросила девушка, стоявшая рядом с Дуней.

— Нет, я не врач. Я артиллеристка. Здесь воевала и была ранена!

— Здесь были ранены? — удивились девушки. — А чего вы сейчас сюда приехали?

— За мужем.

— Или у вас в армии не хватает женихов, что вы сюда едете? У нас их нет совсем, — сказала Дуня.

— За мужем, а не за женихом.

И я рассказала девушкам о письме и спросила, не знают ли они Тамару Максимовну Васько.

— Как же не знаем!.. Не Гришка ли ваш муж?

— Да, моего мужа зовут Гришей, — ответила я.

— Он жил у них на квартире, а потом его забрали наши, как пришли. А Тамара мне сказала, что он женился на ней! — проговорила одна из девушек.

— Как женился? — не поверила я своим ушам. — Он что, с частью останавливался здесь?

— С какой там частью! Он два года жил тут в оккупации.

— Он калека? — искала я оправдания.

— Да нет. Здоровый. Он сам говорил, что у него жена на фронте была, да погибла. Ему сказали, что вы погибли здесь, на Украине, в сорок первом году.

— Что же он делал здесь при немцах?

— Что? Работал у них в строительной конторе.

— Неправда! — крикнула я, сама испугавшись своего голоса. — Не может этого быть!

— Что вы на нас кричите, мы же не виноваты в том, что ваш муж… — начала Дуня, но, взглянув на мое лицо, замолчала.

— Простите меня, девушки, — через силу проговорила я. — Покажите, где живет эта Васько.

Одна из девушек пошла за мной.

«Не может быть, чтобы он работал у немцев, пока я воевала. Нет, это ошибка, не может быть, чтобы он сидел сложа руки и спокойно смотрел, как эти бандиты убивают наших людей, топчут нашу землю. Он не такой», — думала я.

Девушка издали показала мне угловой дом под железной крышей и вернулась обратно.

Я поднялась по ступенькам крыльца и вошла в комнату. Хозяева собирались завтракать. При виде меня они замолчали и насторожились.

— Тамара Максимовна Васько здесь живет?

— Да, — ответили мне.

Из другой комнаты вышла молодая женщина Я ей представилась:

— Тамара Александровна Сычева.

Она смутилась.

— Я хочу поговорить с вами наедине.

Женщина пригласила меня в другую комнату.

— Григорий Жернев здесь живет? — тихо спросила я ее.

— Жил здесь на квартире, — поспешила подчеркнуть она, — а теперь уже три месяца, как его забрали в армию.

— Вы знаете его адрес?

— Нет, не знаю. Писем от него не получаю.

— Он здесь жил в оккупации?

— Да, он попал в окружение, был ранен, мы его приютили. Знаете, он о вас много говорил, но ему передали, что вы погибли. Он рассказывал, как вы его спасли, — торопливо говорила она.

«Не для того я его спасала», — подумалось мне.

Хозяева пригласили меня завтракать. Но я не села к столу. Сказала, что пойду в военкомат узнать, куда направили мужа.

Меня начали уговаривать, чтобы я никуда не ходила, а легла бы отдохнуть после бессонной ночи.

Сдержанно поблагодарив, я взяла пилотку и вышла.

Прошла несколько дворов. Женщина у плетня поманила меня пальцем.

— Пойдите вон в ту хату, там живут старик со старухой, они вам все расскажут.

Видимо, в деревне уже успели узнать о моем приезде.

Поблагодарив женщину, я направилась к домику.

— Ох, доченька, не Гришкина ли ты жена? — засуетилась старуха.

— Да, была его жена.

— Моя родненькая, — чуть не плача, проговорила старуха. — Спасители вы наши, вызволили нас… Заходи в хату, заходи, — пригласила она, а сама побежала на огород звать деда.

В комнате старики начали рассказывать, перебивая друг друга.

— В сорок первом году тут были большие бои, — начала старуха.

— В окружение наши тут попали, — добавил старик.

— Да ты мне не мешай, — рассердилась старуха, — не мешай… Вышла я во двор после боя…

— Еще был бой, когда ты пошла, я тебе сказал — не ходи, а ты пошла.

— Да, еще немцы стреляли, а я вышла во двор, думаю, может, для коровы сена принесу. Слышу, на огороде вроде стонет кто-то. Прислушалась — и вправду стонет, а кругом хаты горят, страх такой! Я перепугалась, прибежала в хату, дух не переведу. «Ты что, — спросил дед, — сдурела?» — «Там на огороде кто-то стонет», — ответила я. «Пойдем посмотрим», — сказал дед.

Приходим — лежит человек, наш офицер. Волосы черные, курчавые, как у нашего Мишки. У нас же сын Мишка — офицер на фронте, письмо получили недавно, уже капитан.

— Ну, дальше, — перебила я старуху.

— Голова у него вся в крови… Дед спрашивает — что делать? Я говорю, надо забрать его в хату, это же наш офицер. Может, Мишка вот так тоже у кого-нибудь на огороде лежит… И мы с дедом забрали его в хату, а он без памяти. Положила его в хате, а деда послали за лекарем, такой хороший у нас лекарь есть. Пришел, сделал перевязку раненому, привел его в чувство. А мы подумали: как придут фашисты, они же убьют офицера.

«Знаете что, я заберу его в больницу, пускай лежит там, к больным немцы не так придираются», — сказал лекарь и ушел. А потом, когда затихла стрельба, приехала линейка и увезла его в больницу, она тут рядом. Скоро пришли фашисты. Что они тут делали!

— Ну а Гриша?

— А он: полгода лежал в больнице, его лекарь укрыл от фашистов, а потом, пока он совсем не окреп, работал санитаром там. Потом мы его опять забрали, он как сын у нас жил, помогал деду. Так было с год, а потом к нам начала бегать Тамарка да звать его к себе. Тогда он перешел к Тамарке. У нее два брата у полиции, полицаями служили. Они и стали его уговаривать: «Чего сидишь, ты же инженер-строитель, а здесь вон строят линию обороны, укрепления. Иди работай, коммунисты больше не придут! Под Сталинградом их вон всех положили!» Пришел Гришка до нас, — продолжала бабка, — и рассказывает: «Вот сегодня я во сне видел свою жену, будто я ей туфли покупал, — может, она и жива?» — «Жива, говорю, Гриша, мабуть жива!» — старалась я его успокоить. Потом как-то опять он мне говорил, что тянут его Тамаркины братья служить к фашистам, у строительную контору. А я ему говорила: «Не ходи к ним на работу, Гришка. Приходи, живи у нас, как сын нам будешь. Деду помогай, пока наш сынок не вернется. А потом партизанов найдем». А он сказал: «Нет! Буду у Тамары жить». Они, мол, зовут, неудобно отказываться. И начали они там — що ни вечер, то пьянка, то гулянка. А мясо, свининку откуда брать? У колхозников полицаи забрали. А той лекарь, шо лечил его, обижався. Каже: «Я думал, что нашего охвицера спасаю, рисковал, немцы могли всю мою семью на первом суку повесить. А он вышел и связался с полицаями и начал грабить колхозников. А ведь я хотел его связать с партизанами, для которых лекарства достаю…. А он, смотрите, еще и укрепления немцам строит!» Потом пришли наши и забрали его и вместе с теми полицаями судили его.

— А где он сейчас? — с замиранием сердца спросила я старуху.

— Да де ж? Тех полицаев у Сибирь присудили, а его в армию забрали.

— А где он сейчас, его адрес вы знаете?

— Я не знаю, доченька. А Тамарка знает.

— Нет, она сказала, что не знает.

— Да как же так! Она вчера мне показывала телеграмму от него и хвалилась. Требуйте, у нее есть адрес.

Простившись со стариками, я снова пошла к Васько.

Вся семья сидела, видно, на совете кругом большого стола. Я вошла, и у меня словно помутилось в глазах: и он, мой Гриша, сидел здесь с ними, с изменниками, за этим столом, с ними жил, с ними ел и пил. А раньше он совсем не был пьяницей…

— Давайте адрес Гриши! — сказала я им, с трудом сдерживая гнев.

— Нету у нас его адреса. Его в армию забрали, и оттуда он нам еще ничего не писал.

— Хватит меня морочить! Давайте сейчас же телеграмму! — закричала я.

— Какую телеграмму?! — вскрикнула Тамара. — Я ничего о нем не знаю!

— Ах, вы еще издеваетесь надо мной! — взбешенно крикнула я и, вынув пистолет, взвела курок.

Мать и отец закричали:

— Дай телеграмму!

Дрожащими руками женщина достала из кармана телеграмму и подала мне.

«Дорогая Тамарочка, поздравляю днем Первого мая. Сообщи, нет ли писем моих родителей. Целую крепко».

Ниже был указан адрес: город Сталино, улица, номер дома.

Я положила телеграмму в планшет и молча вышла. По дороге снова подошла к работавшим на поле девушкам.

— Вы что, еще не отдыхали? — спросила я их.

— Немного поспали — и снова за работу, — ответила за всех Дуня. — Наша бригада комсомольская, надо другим пример подавать. Ну а вы как? Говорили с Васько?

Девушки мне очень понравились, их сердечность настраивала на откровенность. Поделилась с ними своей обидой. Я любила мужа и мстила за него, а он? Попал в окружение и остался у фашистов. Спасал свою жизнь, искал теплого места.

— А теперь, если останетесь живы, будете с ним жить? — спросила одна из девушек, и все посмотрели на меня, ожидая ответа.

— Не знаю, я еще не думала об этом.

— Да что тут думать, — возмущенно сказала Дуня, поправляя сбившуюся косынку, — тут и думать нечего. Если бы мой Мишка не пошел в лес партизанить, а сидел бы у хаты да смотрел, как фашисты народ мучают, я бы его и знать не захотела. На что мне такой муж нужен?.. Что тут думать, — заключила она и, помолчав, добавила: — Когда наши пришли, мой Мишка с партизанами пошел в армию и теперь уже два ордена имеет…

Мне стало стыдно, что я не смогла сразу ответить на этот вопрос, а Дуня так быстро и категорически решила его.

В тот же вечер я уехала со станции на первой дрезине.

В дороге очень болела нога. Давно, уже несколько дней, без перевязки. Бинты промокли, и в сапоге чувствую влажность. Напрасно я забросила палку… «Стыдилась», — укоряла я себя.

Но душевная боль заглушала физическую. Опять стала думать о Грише. «Гриша жив! — шептала я, лежа в тамбуре вагона. — Скоро увижу!» — и сердце заходилось от радости. Вспомнилось, как радовался он, когда я приехала к нему во Львов. Всегда он был веселым и ласковым. Что случилось с ним? Почему его судили? Неужели старуха говорит правду? А может, она наврала? Судили, говорит. Ну а если взяли в армию, — значит, он не виноват! А Тамара Васько?! Что общего нашел он с этой семьей? Скорее бы встретиться! Так всю дорогу ломала я себе голову, ворочаясь с боку на бок, всматриваясь в темноту степи.

В восемь часов утра я приехала в Сталино. Направилась по адресу, указанному в телеграмме. Подошла к казарме, постаралась успокоить себя: думалось, раз Григория взяли в армию, значит, он не совершил преступления перед Родиной, а воевать еще успеет. Интересно, в каком он звании? Увидев во дворе старшего лейтенанта, спросила:

— Скажите, здесь находится лейтенант Жернев?

— Лейтенант в кавычках? Есть такой… А вы кто будете? — поинтересовался он, рассматривая мои погоны.

— Я его жена.

— Как жена? Он рассказывал, что его жена погибла.

— Как видите, жива.

Старший лейтенант обратился к стоявшему неподалеку бойцу:

— Бегите скажите Жерневу — жена приехала.

Боец опрометью бросился в казарму.

«Какой же Гриша теперь?» — подумала я, стоя у столба. В моем представлении он остался таким, каким я его помню перед войной: стройный, подтянутый, щеголевато одетый, с красивыми черными глазами, вьющимися волосами. На губах его всегда играла улыбка.

И вдруг из казармы выскочил солдат, остриженный, худой, в полинялых, старых латаных брюках и грязной гимнастерке, в обмотках. Я еле узнала в нем мужа. «Сейчас наших бойцов так хорошо одевают, почему же он в таком виде?» — промелькнуло в голове.

Григорий остановился, посмотрел на меня, на стоявшего рядом старшего лейтенанта. Вижу, он ищет кого-то другого, меня не узнает. Старший лейтенант сказал:

— Жернев, жена приехала.

А он оглядывается по сторонам, вероятно ожидал встретить Тамару Васько. Я не выдержала:

— Гриша!

Он, заикаясь, крикнул:

— Та-ма-ра! — и бросился ко мне. — Тамарочка, ты? Ты жива? Уже офицер? — удивленно воскликнул он и хотел поцеловать меня.

— А ты кто? — спросила я, уклоняясь от поцелуя.

Он опустил голову и, не отвечая, спросил:

— Откуда ты приехала?

— Из Вороновки, — ответила я, пристально глядя на него.

Гриша смутился и больше ни о чем не спрашивал.

— Зайдите в помещение, — сказал нам старший лейтенант.

Мы зашли в дом, нас оставили в комнате одних. Сели за стол.

— Что с тобой случилось? — спросила я мужа.

— Я в штрафной батальон попал, Тамара, — вздохнул он.

— Чем же ты занимался у немцев?! — спросила я его в упор.

— Тамара, я ничего особенного не делал. Ты же знаешь: я строитель. Очень долго ходил без работы, а потом жить надо было, и я пошел в строительную контору. Строил мосты, дороги.

В этот миг я все поняла: «Помогал фашистам! Трибунал. Штурмовой офицерский батальон?» Комната поплыла у меня перед глазами.

— Ты строил мосты для врагов?!

Я вспомнила задачу, которую мне поставил комбат: разбить мост около Вороновки. Вспомнила погибших там бойцов.

— По этим дорогам, что ты ремонтировал, фашисты возили снаряды. А мосты, которые ты строил, мне пришлось разбивать, — как бы думая вслух, медленно проговорила я.

— Да, по-разному мы жили, — согласился Григорий.

— Ты жил для себя, спасал свою шкуру и стал у оккупантов рабом. Твои старики, прожившие всю жизнь безвыездно в родной хате, и те бросили ее и эвакуировались. А ты, офицер, покорился врагу, попросил у него кусок хлеба. Лучше бы пошел к людям огороды копать, а потом связался бы с партизанами, с подпольем. Я за тебя мстила, думая, что ты честно погиб, лучше бы так и было! — с горечью воскликнула я.

— Я был вынужден работать, есть надо было. Я работал так, что больше вредил фашистам на стройке. А связаться с партизанами не мог, потому что я не местный, мне не верили. Ничего не мог сделать. За каждого убитого немца гитлеровцы сжигали село.

— Это не оправдание для воина. Тебя ничего не держало в селе. Мог бы уйти в лес, там нашел бы партизан, или уехать в город и связаться с подпольем. Было бы желание, нашел бы возможность.

Наш разговор прервал связной:

— Товарищ гвардии младший лейтенант, разрешите обратиться.

— Обратитесь.

— Вас вызывает командир батальона, полковник.

— Сейчас приду.

— Разрешите идти?

— Идите.

Пришла к командиру батальона, доложила. Седой полковник испытующе посмотрел на меня, пригласил сесть.

— Ваши документы.

Я подала ему документы, историю болезни и направление на фронт.

— Вы жена моего бойца Жернева?

— Да.

— Видно, повоевали?

— Да, немного.

— Как это могло случиться, что ваш муж пошел добровольно к немцам на службу в стройконтору?

— Не знаю, товарищ полковник. Работали, учились вместе. Правда, характер у него слабый, мягкий, — старалась я найти хоть какое-нибудь оправдание Жерневу. — Не хватило силы воли продолжать борьбу, пошел по пути наименьшего сопротивления… — Но слова мои звучали неубедительно.

— Трибунал. Разжалование в рядовые — очень тяжелое наказание для офицера. На днях мы едем на фронт. Жернев должен будет в боях заслужить звание офицера, — сказал полковник.

Низко опустив голову, я молча сидела перед ним. Мне было невыносимо стыдно за мужа и жаль его. Каждое слово больно хлестало меня по сердцу, будто это я сама смалодушничала и совершила преступление перед Родиной, перед нашим народом. Гриша был виноват, и оправдывать его нечего. Но другой, какой-то внутренний голос снова заставил меня заговорить. Я знала, что такое этот батальон, — там редко кто остается жив. Я не удержалась и решила попросить за мужа.

— Товарищ полковник, я тоже еду на фронт, может быть, придется погибнуть, а у нас есть ребенок. Я вас прошу, посчитайтесь с этим, смягчите ему наказание. Возьмите его хотя бы к себе в штаб, там не так опасно, хотя бы отец остался у ребенка…

Я так просила со слезами на глазах, что старый полковник не выдержал и, подумав, сказал:

— Ну хорошо. Он грамотный, я возьму его к себе в штаб. Только это могу вам обещать, а больше ничего.

Я была и этому рада и, поблагодарив полковника, простилась с ним.

Да, не о такой встрече с мужем я мечтала. Бесследно исчезла радость, которую испытала я, узнав, что Гриша жив. В уме все время вертелись слова, сказанные трактористкой Дуней.

Зашла проститься с мужем. Он по-прежнему сидел у стола, глаза его были красны. Передала, ему разговор с полковником. Он обрадовался возможности попасть на передовую. О просьбе моей я ничего ему не сказала.

Мы пошли на станцию.

— Ты поседела, Тамара, тебе рано седеть, — заметил он.

— Пережил бы ты то, что я пережила, тоже поседел бы.

— Я еще заслужу доверие Родины. Кровью смою свою вину…

В тот вечер, холодно простившись с мужем, я уехала на 2-й Украинский фронт.

XI

Тяжело и пусто было на душе, когда я стояла у окна вагона, переполненного военными. Над широкими украинскими просторами сгущались сумерки.

«…Гриша, неужели это Гриша?»

Что с ним случилось? Я не могла в этом разобраться. Родители Жернева одними из первых вступили в колхоз. В годы первой пятилетки, когда по призыву ЦК комсомола лучшая молодежь Крыма съезжалась в город Керчь на строительство металлургического завода имени Войкова, туда приехал с группой комсомольцев и восемнадцатилетний Григорий Жернев.

Работали мы в одном цехе, состояли в одной комсомольской организации, вместе учились на вечернем рабфаке. Там мы с Гришей и подружились. Вместе со всеми комсомольцами участвовали в строительстве домны «Комсомолка», по нескольку суток не выходили из цехов.

На глазах росла наша красавица домна.

И вот пришел долгожданный час, когда она должна была дать первую плавку. В этот незабываемый летний вечер мы с Гришей стояли, держась за руки, на скале. Внизу под нами чуть слышно плескалось о берег море. Свежий морской воздух обдавал прохладой наши лица. Мы смотрели в сторону завода.

Сегодня первая плавка. Секретарь заводского комитета комсомола Николай Авдеенко, поздравляя комсомольцев, сказал:

— Это наша первая победа.

Гриша каждые пять минут смотрел на часы.

— Ну что же они? — волновался он. — Почему задержка?

Вдруг над морем пронеслись густой грохот и шипение. Гриша схватил меня за руку и, не отрывая глаз от завода, шепнул:

— Смотри! Сейчас…

Небо над заводом осветилось, зарумянились облака, и море отразило зарево первой плавки доменной печи «Комсомолка».

— Эх, Тамара! — взволнованно проговорил Гриша, повернулся ко мне и, не найдя слов, чтобы высказать бушевавшее в нем чувство, засмеялся, схватил меня своими сильными руками, поднял и понес к дому. — Вот так и будем жить и строить. Все вместе, в коллективе, — сказал он, опуская меня на землю.

…Но что же случилось с ним? Как он мог сложить оружие в трудные для страны дни? Неужели смалодушничал, потерял веру в нашу победу? Почему не сказал, как в тот вечер: «Вот так и будем бить врага! Все вместе, всем народом…»

В вагоне давно все стихло, только колеса постукивали о рельсы да кто-то сильно храпел в соседнем купе. А я все стояла у окна, безуспешно стараясь найти ответ на мучивший меня вопрос.

Кто-то, тронув меня за плечо, сказал:

— Товарищ младший лейтенант, вот свободная полка, занимайте.

Очнувшись от тяжелых мыслей, я с благодарностью посмотрела на своего товарища-фронтовика и, измученная переживаниями последних дней, легла и уснула тревожным сном.

В штабе фронта я узнала, что наша часть уже пересекла румынскую границу и продолжает двигаться на запад.

В кузове попутной машины, груженной боеприпасами, кроме меня ехал коренастый старшина. Сидя на ящике, я с интересом разглядывала новые для меня места.

По сторонам долго тянулись поля, пересеченные позеленевшими полосками кукурузной посадки. Потом пошли невысокие горы с перелесками, а в долинах цвели богатые молдавские сады. Свежий утренний ветерок был насыщен ароматом цветов.

Это весеннее утро напоминало мне дни нашей мирной жизни, дом и Гришу, и если бы не чернеющие по дороге остовы обгоревших немецких автомашин и воронки от недавней бомбежки по обочинам, то на время можно было б и забыть об этой ужасной войне и о недавней встрече с Гришей, омрачающей воспоминания о нем.

Перед глазами мелькали указатели с названиями селений и городов, написанными на немецком языке.

На перекрестках дорог — девушки в пилотках и с красными флажками в руках. Они чувствовали себя хозяевами.

В небольших придорожных селениях нас встречали женщины — босые, с изнуренными лицами. Они приветливо нам улыбались. Оборванные, в лохмотьях, черноголовые ребятишки кричали: «Рус… Рус…», а мужчины: «Русский брат! Товарищ!»

Солнце стояло высоко над головой, когда наша машина, зарокотав, выскочила на крутой подъем. На горизонте засверкала голубовато-белая лента реки.

— Прут, — оживился старшина. — Здесь на переправе я был ранен, — сообщил он мне и, оттянув на груди новенькую, видно недавно полученную в госпитале, гимнастерку, не без гордости добавил: — Во, резануло на целую четверть.

— Касательное?

— Да, коснулось так, что и ребра запрыгали, — засмеялся старшина. — А это Черновицы, — указал он на гору, на склоне которой среди пышной зелени красовался живописный городок с красными островерхими крышами и позолоченными куполами.

Город остался в стороне, а наша машина свернула к шлагбауму у пограничного столба с наспех намалеванной по-русски надписью: «Румыния».

Девушка с погонами сержанта, проверяя пропуска и путевки, остановила и нашу машину.

— Начинается Румыния, — сказал старшина и легко выпрыгнул из машины.

Спрыгнула и я. В это время из кабины соседней машины кто-то громко крикнул:

— Лейтенант Сычева!

Оглянулась и увидела шофера из своего взвода. Как близкому родственнику, обрадовалась я ему и, заскочив в кабину, крепко пожала ему руку. Всю дорогу расспрашивала о товарищах из дивизиона и о боях.

Не сводя глаз с дороги, он мне рассказывал:

— Теперь я в дивизион боеприпасы вожу, тоже ответственная работа. И опасная, того и гляди разбомбит.

— Ну, а как там наши? — сгорала я от желания узнать о товарищах.

— Да как? Капитана Питиримова ранило, руку оторвало, жаль, хороший был офицер, всегда с нами на передовой, и геройский. Казалось бы, заместитель командира дивизиона по политической части — читай газеты и воспитывай бойцов, а он нет, — усмехнувшись, покрутил головой шофер, — всегда в самое пекло лезет, всегда с бойцами.

В районе Житомирского шоссе, вскоре после вашего ранения, весь наш дивизион оказался в окружении, — продолжал рассказывать шофер. — Соседи подвели, не выдержали. Танки пошли в обход и отрезали нас от штаба. Положение получилось опасное, все наши батареи попали в окружение. Штабы отошли, а капитан Питиримов отказался отступать.

«Батарею не оставлю», — сказал он в штабе и бегом по Житомирскому шоссе к нам. Ординарец его рассказывал — пять километров бегом бежали. Немецкие танки навстречу им прошли по шоссе, они спрятались за посадкой, прилегли. Проехали мотоциклисты, свернули в село, а они опять бегом. Тут ночь наступила, пошел дождь, дорогу развезло, они уже из сил стали выбиваться, а все бегут, — усмехнулся шофер, не сводя взгляда с дороги, и я заметила на лице его ласковое, теплое выражение. — В Юзовку, где стояли наши пушки, уже въехали немцы, и шел бой, а кольцо все сжималось. Комбаты, потеряв связь со штабом, решили отбиваться до последнего снаряда, но в этот момент прибежал Питиримов.

Приказал собрать всех комсомольцев и коммунистов и объяснил обстановку.

«Такое положение, что можно бы уходить с отступающей пехотой без пушек, но мы, коммунисты, должны, говорит, народные деньги беречь. Я вас призываю спасать орудия. Пробиваться с боем».

Мы, конечно, — с особым достоинством подчеркнул боец слово «мы», — решили пробиваться с пушками и двинули напрямик.

Капитан Питиримов сел в мою машину, она головной шла. А позади нас еще десять машин с пушками, это не шутейное дело, — взглянул он на меня, приподняв брови. — Двигались осторожно, впереди шло боевое охранение. Грязища была невылазная! Машины буксуют, а до рассвета надо выбиться к нашим. Вдруг впереди засветилось небо. На дорогу медленно выползали яркие фары. Боевое охранение донесло: «На нас движется колонна танков».

Тогда капитан скомандовал: «Через кювет и на стерню, замаскироваться за посадкой».

Отъехали немного и окончательно забуксовали, даже цепи не помогали. Пришлось остановиться. А танки все приближались.

Капитан отдает команду: «Всем снять шинели и постлать под колеса». Постлали. Немного продвинулись.

— А холодная ночь была? — спросила я.

— Ночь-то холодная, конец ноября, но нам всем было жарко. Танки приближаются к нам, а машины наши буксуют. Представляете? Десять машин с пушками — это не шутка, а степь голая, все как на ладони.

«Маскироваться за посадкой! — скомандовал капитан. — Орудия к бою!»

Все бросились к пушкам.

Немцы и опомниться не успели, как были обстреляны в упор.

Два танка загорелись, а остальные развернулись и драпанули обратно в деревню. Решили, наверное, отложить бой до утра. Ну, а мы тем временем, подстилая под скаты шинели, выехали на проселочную дорогу — и айда восвояси. К утру вышли из окружения.

— А когда же капитан руку потерял?

— Это позже, зимой… Командира дивизиона майора Капусткина тоже недавно ранило, теперь у нас новый командир, — сообщил боец.

Вдали показались темные лесные массивы. За ними синели горы.

— Карпаты, — сказал шофер. — Теперь уже недалеко. Вон там наши части стоят, за этим лесом, над рекой Молдовой… Немцы здорово здесь укрепились. Наши хотели с ходу прорвать оборону, но не удалось. Люди устали, измотаны в боях, — наверное, придется постоять, — покрутил он головой.

Въехали в лес, сразу стало темно и повеяло сыростью. С трудом различали свежепрокатанную лесную дорогу. Корявые ветви старых дубов и кленов сплелись и образовали сплошной зеленый навес. Проехав лес, остановились на заросшей кустарником опушке, и тут я увидела знакомые лица товарищей.

В дивизионе встретили меня как в родной семье. Товарищи наперебой расспрашивали о моем здоровье, а потом о новостях на родной земле, по которой очень соскучились, об урожае, о новых кинофильмах, идущих на советских экранах.

— А вы что здесь загораете? — спросила я ребят, оглядывая орудия. — Я спешила на помощь, а вам, оказывается, самим нечего делать, вижу.

— Да, — протянул лейтенант Анаденко, смущенно почесав затылок. — Ткнулись в Карпаты, а немец нас не пустил. Там у входа минные поля, бетонированные доты, дзоты, а проволочных заграждений насадили по лощинам — уйму!

— Постоим немного, подготовимся и опять ударим. Не спасется, прорвем и эту оборону, нам не впервые, не то преодолели, — добавил начальник штаба Фридман.

— Так что приехала вовремя, не горюй, — хлопнул меня по плечу Осадчук.

И товарищи рассказали, где они воевали после моего отъезда в госпиталь. Вспомнили, как часть с ожесточенными боями форсировала реку Прут и в числе первых пересекла советскую границу, вступив на территорию Румынии.

Я досадовала, что мне не пришлось участвовать в этом походе.

— А где Аня Балашова? Где комбат Бородин? — спросила я.

— Старший лейтенант Бородин ранен и лежит в госпитале. Сегодня получили от него письмо. Скоро приедет, — сообщил начальник штаба Фридман. — А Аня перешла в стрелковый батальон. С автоматом ей все-таки легче воевать, чем с пушкой. Она уже и там отличилась в боях за Прут.

— Да ну-у? Что же она сделала?

— Полковника взяла в плен. А было так. На наш небольшой участок, занятый группой автоматчиков, немцы бросили в контратаку до батальона головорезов. Гвардейцы дрались до последнего патрона, но не отступили. Это позволило другим нашим подразделениям внезапным ударом опрокинуть противника. Взяли в плен до двухсот солдат и офицеров во главе с полковником. Он хотел удрать на машине, а наша Аня с двумя бойцами бросилась ему наперерез по лощине и залегла у дороги. Только машина показалась из-за поворота, наши дали очередь по скатам, шофера убили. Полковник хотел его выбросить из машины, а сам сесть за руль, но, пока возился, Аня подскочила к нему с автоматом: «Хальт! Руки вверх!» Полковник сдался, и она сама его доставила на командный пункт полка, никому не доверила.

— Хорошая она девушка, жаль, что ушла из артиллерии, — говорили ребята.

Товарищи заметили, что я очень утомлена с дороги, и капитан Фридман предложил:

— У нас в дивизионе есть девушка, санинструктор. Я отведу тебя к ней, пока поживи у нее в землянке. Тем более что тебе придется сейчас побыть в резерве, пока окончательно не поправишься.

Мы прошли опушку леса и остановились перед землянкой.

— Галя! — позвал Фридман.

Показалась черноволосая кудрявая девушка с бойкими глазами и родинкой на правой розовой щеке.

— Галя! Возьми на время к себе младшего лейтенанта, женщину, — сказал Фридман.

Я вошла в уютно убранную землянку, подала девушке руку, представилась.

Черные глаза Гали засияли, она радостно улыбнулась.

— А мне Аня рассказывала о вас, — сообщила она. — Садитесь.

Присев на койку, я сняла сапог, чтобы дать отдохнуть разболевшейся ноге. Галя увидела грязные бинты.

— Я сейчас сделаю вам перевязку! — И она принялась вынимать медикаменты из санитарной сумки.

— Откуда вы родом, Галя? — спросила я, когда девушка, приведя в порядок мою ногу, стала заботливо готовить мне постель, взбивая траву, благоухающую лесными запахами.

— Из Ленинграда, — ответила Галя, тяжело вздохнув.

— А почему вздыхаете?

Галя рассказала, что в Ленинграде она перенесла всю тяжесть блокады и потеряла всех близких. Осталась у нее одна мать. Закончив школу, Галя добровольно пошла в армию. Ей очень хочется стать связисткой, участвовать в боевых действиях батареи.

— Завидую вам, — сказала девушка, взглянув на мои погоны, — вы уже командир. А я еще ничем себя не проявила.

Утром мы спустились умываться к ручейку.

— Эх, и хороша же здесь природа! — воскликнула Галя. — Послушайте, как заливаются соловьи, будто у нас под Ленинградом.

Действительно, вокруг было прекрасно. Мир и тишина. Деревья словно тянулись навстречу восходящему солнцу, подставляя свои ветки под его косые лучи, листья верхушек золотились, соловьи перекликались радостными трелями, будто извещали друг друга о прекрасном утре. Пернатые обитатели предгорных лесов своим пением напоминали о родине, доме; не хотелось думать о войне.

— Посмотрите, какая земляника у ручья! — обрадовалась Галя.

Мы стали собирать спелые, сочные ягоды.

— Когда же кончится эта война? Так хочется домой, к мирной жизни, — проговорила Галя. — И учиться очень хочется…

— Нет, сейчас еще рано, Галя! — сказала я. — Свою страну мы освободили от фашистов. Сейчас надо добить их.

— Я это понимаю… — вздохнула Галя. Мы стали умываться. Холодная, чистая вода освежила нас.

После завтрака в землянку вошел огромного роста, плечистый старшина. Из-под пилотки его были видны гладко причесанные русые волосы, серые, с желтым отблеском, миндалевидные глаза приветливо смотрели на меня, большой рот растянулся в добродушной улыбке. Приложив большую ладонь к пилотке, старшина весело гаркнул:

— Здравия желаю, товарищ младший лейтенант!

Это был старшина Немыкин — один из старых, закаленных воинов нашего дивизиона. Он так возмужал и окреп, что я с трудом узнала его.

Вспомнился бой за правый берег Днепра. Немцы, захватив в плен разведчика Немыкина, хотели увести его с собой. Но старшина не растерялся. Неожиданным ударом он повалил на землю солдат, ведущих его, выхватил у одного из них автомат и стал стрелять. Наши бойцы бросились ему на выручку и помогли уничтожить фашистов.

— Очень рад, что вы здоровы, — улыбаясь, проговорил Немыкин. — Когда вас ранило, я, признаться, не думал, что вы еще вернетесь на фронт. Вы совсем были плохи. В батарее только несколько бойцов осталось из старых, и они передают вам привет.

Я поблагодарила. Мне было приятно, что бойцы не забыли меня.

— Приходите с Галей к нам в гости. Галя что-нибудь споет, бойцы очень любят ее песни.

Я обещала Немыкину навестить батарейцев.

XII

Однажды меня вызвал к себе секретарь партбюро дивизиона Забавленко. Спустившись по земляным, осыпающимся ступеням, я постучала в фанерную дверь. В маленькой землянке было чисто.

— Садитесь, товарищ Сычева, я вас пригласил вот зачем, — сказал Забавленко. — Вы на Днепре подавали заявление о приеме в партию. Из-за вашего ранения мы не успели разобрать его. Подготовьтесь, скоро пригласим вас на бюро. Устав ВКП(б) знаете?

— Конечно, я ведь давно готовлюсь в партию.

— Очень хорошо. Еще я хочу дать вам поручение: через две недели у нас годовщина создания дивизии. К этому времени надо приготовить художественную самодеятельность. Среди бойцов у нас есть настоящие артисты. Сержант Юркевич, например, учился в музыкальном училище, играет на аккордеоне, боец Цимбал — на скрипке. Есть рассказчики, найдутся и танцоры, надо только организовать их.

Сначала показалось обидным, что мне, офицеру, дают такое поручение. На воине — и вдруг заниматься самодеятельностью. Тем более что свое вступление в партию мне хотелось ознаменовать каким-нибудь боевым подвигом. Сказала об этом старшему лейтенанту.

— Это вам партийное поручение. Музыка, песня, танец, веселая шутка очень необходимы сейчас бойцу. Люди устали, надо их подбодрить.

Я горячо взялась за выполнение партийного поручения.

Действительно, талантов в дивизионе оказалось много, и когда наши кружки — хоровой и музыкальный — выступили на вечере в дивизии, мы заняли второе место. Вскоре мы с успехом участвовали в армейской олимпиаде.

Галя была активной участницей хорового кружка, помогала мне организовать людей, часто руководила репетициями.

Как-то раз перед обедом, после спевки хора, Галя предложила:

— Давайте сходим на батарею, вас ведь приглашали. Ну давайте!

Девушка оживилась, ей, видно, самой хотелось побывать у бойцов.

— Это недалеко, — уговаривала она меня, — километра три по лесу, берегом Молдовы.

— Вот пообедаем и пойдем, — согласилась я.

Мы шли лесными оврагами, поросшими густым кустарником. Солнце было где-то за тучами, чувствовалось приближение грозы. Когда мы стали подходить к передовой, Галя предупредила, что местность просматривается противником. Пригнувшись и прячась за кустами, мы продолжали идти. Еще издали Галю заметили бойцы.

— Галя, Галя идет! — закричали они.

Пока бойцы, окружив меня, расспрашивали о здоровье, Галя сделала, кому нужно, перевязки, кому-то дала порошков от головной боли, потом по просьбе бойцов согласилась спеть.

Стоя на снарядном ящике, она пела дорогие всем нам советские песни. Она забыла, казалось, что за небольшим гребнем, в трехстах метрах отсюда, траншеи противника. Оттуда время от времени, передразнивая ее, кто-то пищал:

— И-и-и-и…

На мгновение Галя замолкала, ее черные глаза вспыхивали от досады, и, тряхнув черными кудрями, она продолжала с чувством:

И подруга далекая

Парню весточку шлет,

Что любовь ее девичья

Никогда не умрет…

Едва она заканчивала одну песню, бойцы бурно аплодировали и заказывали другую.

Когда мы прощались с батарейцами, уже темнело, начал накрапывать дождик, на горизонте сверкнула молния. Мы заторопились. Бойцы просили приходить к ним почаще.

— Галя, ты хорошо знаешь дорогу? — спросила я, когда мы шли по лесу.

— Конечно. Столько раз ходила на батарею…

Вскоре темнота окутала весь лес и стала такой густой, что на расстоянии шага уже ничего не было видно.

Сверкнула молния, мы увидели, что тропка, по которой мы пробирались на батарею, исчезла.

Дождь усиливался.

— Галя, ты сбилась с дороги, мы здесь не проходили! — крикнула я ушедшей вперед девушке.

— Да, эти кусты у нас должны были быть правее, — и голос Гали дрогнул.

Долго мы блуждали по темному лесу, с трудом пробираясь среди колючих зарослей кустарников и могучих деревьев, протянув перед собой в темноту руки, чтобы не наткнуться на дерево и не разбить себе лоб.

Путь нам преграждали бесконечные лесные овраги, и мы то спускались в них, нащупывая деревья и хватаясь за их мокрые стволы, то снова поднимались. Наконец вышли на какую-то незнакомую лесную дорогу.

Дождь прекратился, ноги увязли в жидкой грязи. Вдруг среди кромешной тьмы услышали строгий окрик:

— Стой, кто идет?

— Наши, — радостно шепнула Галя и крикнула часовому: — Это я, Галя.

— Пароль?

— Не знаем пароля.

— Ложись!

— Куда ложись? В грязь? — возмутилась девушка.

— Ложись! — крикнул еще раз часовой и дал выстрел в воздух.

Галя как стояла, так и шлепнулась в грязь, а я спряталась за толстое дерево.

На выстрел прибежал дежурный офицер, засветил фонарик.

— Куда ходишь, Галя, по ночам? — спросил лейтенант, едва сдерживая смех.

Галя пробормотала что-то невнятное, с трудом поднимаясь из липкой грязи.

— Мы были на батарее, — объяснила я.

Долго потом Галя ругалась и бурчала, обижаясь на строгость караульной службы.

Недолго мне пришлось находиться в тылах. Одного командира взвода ранило, а моя рана зажила, и я получила назначение во взвод, которым командовала в боях за Днепр, на батарею только что вернувшегося из госпиталя старшего лейтенанта Бородина.

Он встретил меня приветливо. Сразу же достал список взвода и стал рассказывать о бойцах, которых я не знала.

— Вот смотри, это сержантский состав: командир первого орудия старший сержант Грешилов. Наводчиком у него Осипчук. Человек с высшим образованием, до войны заведовал кафедрой в одном из киевских институтов. Сколько раз ему предлагали работать в штабе — отказывается. Ему трудно примениться к нашей солдатской жизни, но в нем горит жажда мести: фашисты расстреляли в Киеве его взрослого сына. Командир второго орудия сержант Денисенко — хороший артиллерист, аккуратный, исполнительный. Наводчиком у него Юркевич…

Долго еще комбат рассказывал о людях, с которыми мне предстояло вместе воевать, давал указания и советы. Затем встал, надел планшетку:

— Пошли, Сычева, во взвод, познакомиться с народом.

Противник, укрепляя свою оборону, почти каждый день предпринимал сильные артиллерийские налеты на наш передний край и район огневых позиций батареи. Чтобы не демаскировать себя, мы не отвечали, а только изо дня в день вели наблюдение за противоположным берегом, где находилась передовая неприятеля.

Однажды утром, когда я, как всегда, подошла к стереотрубе, дежурный наблюдатель наводчик Юркевич, возмущаясь, проговорил:

— Товарищ лейтенант, я уже не могу больше терпеть. Вот смотрите, — и указал на стереотрубу. — Немцы ходят у нас перед глазами, обстреливают нас, а мы стоим и любуемся ими.

В стереотрубу ясно был виден противоположный берег Молдовы и заросли, в которых стояли замаскированные пушки. Около них суетились немецкие солдаты с котелками — наверное, готовились завтракать.

— Сколько же на них любоваться! — недовольно сказал наводчик. — Многих у нас уже вывели из строя, ждать, пока всех перебьют?

— Будет приказ — откроем огонь, а пока нельзя. До начала наступления они не должны знать, что у нас здесь стоят орудия, — объяснила я бойцу.

Скоро часть стала усиленно готовиться к прорыву обороны врага. Левее нас, на Ясском направлении, гремело — грохотали пушки, рвались снаряды и бомбы. Мы с тревогой вслушивались в грохот канонады и, ожидая серьезных боев, с еще большим упорством готовились к ним. Командование дивизии подобрало для занятий местность, топографически сходную с той, на которой нам предстояло прорывать оборону противника, и мы ежедневно тренировались.

Каждый солдат проходил саперную подготовку, учился обезвреживать мины, подрывать вражеские укрепления.

Отделения и взводы пехотинцев несколько дней атаковали бутафорные доты «противника», устраивали проходы в «минных полях», преодолевали проволочные заграждения.

Разведчики дивизии под командованием Героя Советского Союза майора Зимы тщательно изучали систему огня и укреплений противника, выискивая его слабые места. Гвардейцы отлично понимали, какая ответственная боевая задача стояла перед ними, они готовились к выполнению ее с таким старанием, как это умели делать фронтовики. Мы знали старую солдатскую поговорку: «Больше пота в ученье — меньше крови в бою».

На полигон часто выезжал и командующий дивизией генерал Бобров. Человек большой души, добрый, отзывчивый, внимательный, генерал Бобров пользовался исключительной любовью у гвардейцев. Командир дивизии не на словах, а на деле вникал в нужды каждого солдата и не только в стрелковых полках, но и у нас в дивизионе многих помнил по фамилиям.

Мне часто приходилось наблюдать, как сердечно беседовал с бойцами генерал. Он был в курсе их семейных дел и старался помочь, если это нужно было, не только советом, но и делом.

Несколько таких бесед мне запомнилось.

— У тебя, Погребняк, — спрашивал генерал пожилого наводчика, — после нашего письма в сельсовет наладилось дома?

— Да, товарищ генерал, колгосп дав моим корову.

— А хату починили?

— Починили, спасибо вам, як бы не вы…

— А детей твоих устроили в детдом? — обратился генерал к другому солдату.

— Нет, товарищ генерал, кажуть, миста нема.

Генерал сердито сдвинул брови.

— Вот что, сейчас же поедешь со мной в штаб. Напишем письмо в Прилуки, в наш подшефный детдом. Они твоих детей определят…

Коренастый, подтянутый, с русыми пушистыми усами, генерал походил на казака, особенно когда надевал черную мохнатую бурку и большую серую папаху. Тем, кто не знал его, он мог показаться сердитым и строгим. Но даже в минуты гнева глаза его оставались добрыми, выдавая мягкий характер.

Генерал получил хорошую армейскую закалку, пройдя большой путь от солдата старой армии до командира дивизии, и хорошо знал душу рядового солдата. Веселый по натуре, он любил пошутить, и на привалах часто можно было слышать его раскатистый басок и дружный смех окруживших его бойцов.

Вот уже и август наступил, а мы все еще стоим в обороне — учимся.

Бездействие порядком надоело. Каждый думал об одном — скорее бы в бой.

Однажды рано утром, когда солнце еще не показалось из-за синих Карпатских гор, мы по приказу командования погрузили на машины ящики со снарядами, прицепили пушки и поехали лесными дорогами на занятия.

Перед нами был специально оборудованный «передний край обороны противника» — доты, проволочные заграждения, закопанные в землю танки и даже мишени, изображавшие фашистскую пехоту.

Огневые, которые мы начали оборудовать, были на несколько метров позади окопов пехоты. Там я увидела Аню Балашову и подозвала ее к себе.

Встретились мы с нею как родные.

— Аня, как ты там живешь? Почему ушла из артиллерии? — спросила я девушку после взаимных приветствий. — Ведь тебе нравилось быть наводчиком.

— Знаете, товарищ младший лейтенант, вы оказались правы — в артиллерии все-таки трудно, силенок у меня маловато. А с автоматом удобнее.

— И это все? — не поверила я ей.

— Нет, не все, — смутилась Аня, опустив глаза. — Я здесь земляка встретила. В одном районе жили. Несколько раз виделись с ним перед войной на районных комсомольских активах и на бюро райкома комсомола… И так приятно было теперь встретиться…

— Ну вот теперь понятно, Анечка, почему ты ушла к автоматчикам. А то «в артиллерии трудно»…

Лицо Ани зарумянилось.

— Да нет, вы так не думайте, мы с ним просто товарищи. Он очень хороший парень, — смущенно оправдывалась девушка.

— Ну конечно, конечно, я не спорю, — потрепала я по плечу девушку. — Ты мне хоть покажи его, своего земляка.

— Покажу, он здесь. — Девушка окинула взглядом бойцов, впереди нас занимавших «оборону». — Вот он.

Недалеко от нас, у окопов, стоял боец лет двадцати двух, с открытым энергичным лицом. Он что-то говорил другим бойцам, указывая на мишени.

— Он что, командир?

— Командир отделения и комсорг нашей роты, — с гордостью ответила Аня. — Гвардии сержант Кучерявый. У нас в отделении все комсомольцы, очень хорошие ребята.

Последовала команда «по местам», и Аня ушла.

Целый день мы были на учебной огневой позиции: атаковали «вражеские доты», разминировали «минные поля», поджигали «танки противника», преодолевали «проволочные заграждения».

Вечером, когда закончились занятия, я подошла к Ане. Она сидела на краю окопа рядом с сержантом и о чем-то горячо спорила с ним.

— О чем споришь, пехота — царица полей?

— Да вот, — указала Аня на сержанта, — он доказывает, что надо обязательно с первой атаки взять укрепление. Если, говорит, первая атака сорвется, тогда уже не одолеешь скоро врага. А я ему возражаю. Помните, как на Днепре было: три раза за ночь атаковали какую-то деревушку, а взяли ее только на четвертый.

— Нет, Аня, мы должны с первого раза сломить укрепления врага и двинуться вперед, — твердо отвечал сержант тоном, не допускающим возражений, и аккуратно начал счищать камешком землю с саперной лопатки.

— Аня, нельзя спорить с командиром, он прав, — сказала я. А сама подумала: «С твердым характером парень».

Аня наконец представила мне сержанта.

— Вот это и есть мой земляк, товарищ младший лейтенант. Видите, какой упрямый, — сказала она, бросив на Кучерявого обиженный взгляд.

Я улыбнулась.

— Если твои земляки все такие упрямые, значит, скоро будем в Берлине.

На нашем участке фронта продолжалось затишье, только изредка ветер доносил грохот сильных боев со стороны Ясс. Изо дня в день мы занимались на учебных огневых позициях.

Разведка нашего дивизиона вела усиленное наблюдение за противником. Командир взвода разведки лейтенант Гусев и старшина Немыкин не уходили с наблюдательного пункта.

Как-то, когда предвечерняя дымка начала окутывать уходящие вдаль предгорья Карпат, коммунисты и комсомольцы пехотного батальона и приданной ему нашей батареи собрались в землянке командира батальона на партийно-комсомольское собрание. Начальник политотдела дивизии майор Мишин сообщил, что подразделение получило боевую задачу: идти на прорыв укрепленного района противника, запершего вход в Карпаты.

— Долг коммунистов и комсомольцев, — сказал майор, — личной храбростью, мужеством и высоким воинским мастерством показывать пример в бою. Мы должны с честью выполнить наказ Родины: добить гитлеровских захватчиков в их логове и освободить порабощенные народы Европы.

На этом собрании выступил командир отделения автоматчиков гвардии сержант Николай Кучерявый. Выражая мысли всех собравшихся, он сказал твердым и спокойным голосом:

— Мы свою Родину любим, как мать, и мы это докажем на деле. Я, член Ленинского комсомола и комсорг девятой роты, завтра смело пойду в бой и, если это нужно будет для Родины, не пожалею своей жизни для победы над врагом. Думаю, что все присутствующие здесь будут драться так же.

Разошлись с собрания взволнованные, внутренне подтянутые. Предстоял тяжелый, напряженный бой.

С утра заговорили пушки и минометы. Они взрывали вражеские минные поля, разрушали проволочные заграждения. Мы стреляли по засеченным огневым точкам противника. Под прикрытием артиллерийского огня пошла в наступление пехота. Я видела в бинокль, как в атаку поднялась девятая рота. Впереди цепи атакующих бежали, увлекая за собой остальных, гвардейцы отделения Николая Кучерявого. Рядом с командиром мелькала маленькая стройная фигурка Ани.

Преодолев первую линию обороны, пехотинцы залегли под ураганным огнем успевшего опомниться противника.

— Вперед! — скомандовал Бородин мне и командиру второго взвода Анаденко.

Мы поволокли пушки и установили их в кустах в нескольких метрах от валявшихся впереди подорванных кольев, кусков колючей проволоки.

Первая линия вражеских укреплений была полностью сокрушена, но перед нами теперь находилась глубоко эшелонированная оборона противника с минными полями, проволочными заграждениями, за которыми были бетонированные доты. Нам было видно, как ливень огня все больше прижимает девятую роту к земле. Мы продолжали подавлять пулеметные гнезда противника, разрушали доты.

Впереди наших орудий, перед заминированной колющей проволокой, залегли автоматчики комсорга Николая Кучерявого. Над головами гвардейцев свистели пули.

С высоты противнику хорошо было видно, что наступление приостановилось и рота залегла у заминированной проволоки. Использовав это замешательство, немцы открыли огонь из всех дотов и дзотов по наступающему батальону. Положение создалось безвыходное. Что ни минута, то несколько бойцов выходят из строя.

И в эту страшную и решающую минуту комсорг роты Николай Кучерявый сделал то, что мог сделать только настоящий герой, патриот и коммунист.

Под огнем противника он встал во весь рост, поднял над головой автомат и со словами: «Вперед, гвардейцы! За Родину!» — бросился на заминированное заграждение.

Оглушительный взрыв потряс землю, во все стороны полетели куски проволоки и обломки кольев. В образовавшийся проход ринулись солдаты. Подвиг товарища Кучерявого сделал их бесстрашными. Среди них, ничего не видя перед собой от застилавших глаза слез, бежала с автоматом Аня.

Скоро и мы потянули в этот проход свои пушки и прямой наводкой стали подавлять огневые точки фашистов, поддерживая пехотинцев.

Бой был упорный, жестокий и долгий. И враг не устоял. Шесть линий его обороны были прорваны на всю глубину. Мы открыли себе путь в Карпаты.

Вскоре мы узнали, что Указом Президиума Верховного Совета СССР Николаю Даниловичу Кучерявому посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

XIII

В горах постоянной линии фронта не было. Враг упорно цеплялся за каждый опорный пункт. На дорогах и в ущельях часто приходилось сталкиваться с танковыми засадами или арьергардными подвижными отрядами автоматчиков противника. Нередко их поддерживали танки.

Перед дивизией была поставлена задача обеспечить захват перевала Дуамнэ, опередив отступающего врага.

— По машинам! — последовала команда.

Наш противотанковый дивизион был передовым отрядом дивизии.

Шесть машин неслись по горному шоссе, прицепленные к ним пушки подскакивали на ухабах. Впереди колонны ехал со своими пушками лейтенант Осадчук, а за ним наша батарея.

Не доезжая несколько километров до небольшого румынского города Пиатро, наблюдатели увидели, что из густых зарослей кукурузы на нашу колонну мчатся пять танков.

Немедленно последовала команда:

— Танки слева. Дивизион, к бою!

Бойцы молниеносно спрыгнули с машин, отцепили пушки и развернули их в сторону врага.

— Батарея, по фашистским танкам — огонь! — скомандовал старший лейтенант Бородин.

Горное эхо усилило звук залпа.

За ними открыл огонь взвод Осадчука.

Встретив сильное сопротивление, танки врага остановились.

— Подавай быстрее, — торопил наводчик Осипчук заряжающего, всматриваясь в панораму и вращая поворотный механизм.

Боец бросился к ящикам, но почти у самой машины разорвался вражеский снаряд, моторная часть вспыхнула, вскоре пламя перекинулось на кузов. Боец остановился, не зная, что предпринять. Заминку заметил старший лейтенант Бородин и мигом вскочил на машину.

— Принимай! — приказал он бойцу и стал подавать ящики.

Пламя уже охватило кабину и борта. С секунды на секунду могли начать взрываться боеприпасы. Но Бородин, словно не замечая этого, продолжал работать на горящей машине. И только когда последний ящик был снят, он спрыгнул на землю, смахивая искры с начавшего тлеть рукава.

Бой становился все ожесточенней, но гвардейцы стояли насмерть. Пушки без устали посылали снаряд за снарядом. Два вражеских танка уже пылали, третий прекратил огонь. Остальные два пытались выйти из боя.

— Заряжай! — командовал Осипчук и отскакивал в сторону, чтобы подпрыгивающая при выстреле пушка не сбила его с ног.

— Не уйдете от расплаты! — И старший лейтенант Бородин, заменив раненого наводчика у одного из орудий, дал выстрел. Один танк вспыхнул, другой развернулся и исчез за бугром.

Из-за поворота шоссе неожиданно выскочила и свернула на проселочную дорогу вражеская легковая машина, за ней промчалась вторая.

— Бей по машинам! — крикнула я.

Но старший лейтенант Бородин поспешно остановил меня:

— Стойте, это наш.

— Куда же это он? — заволновался командир орудия Денисенко.

Во второй машине сидел начштаба нашей дивизии Бочков и стрелял из автомата по скатам первой машины, не обращая внимания на окружающий бой. Вскоре обе машины скрылись из виду. Но мы ясно слышали, как застрочил пулемет. Выстрелил один фауст-патрон.

— Расчеты, не сходить с мест!

Бойцы, сплевывая хрустевший на зубах песок, утирали пилотками потные лица.

Недалеко от нас, в кукурузе, поднялась суматоха и началась беспорядочная перестрелка.

— В чем дело? — всматриваясь в бинокль, спросил Бородин.

— Открыть огонь? — предложила я.

— Нет, подождите.

В это время из кукурузы вышло около сотни румынских солдат с поднятыми руками. Под конвоем они вели нескольких немецких офицеров. Впереди шел солдат со штыком, к нему был привязан кусок белой материи.

— Мы в русских стрелять не будем, — сказал он, — это фашисты стреляли, их генерал умчался к Гитлеру.

Мы поняли, за кем погнался наш наштадив. Не попал бы он в лапы врагов! А у нас, как на грех, нет исправной машины, чтобы поехать ему на помощь.

Наконец развязка наступила. Из кукурузы на предельной скорости вынырнула зеленая машина нашего подполковника. Рядом с шофером сидел хмурый представитель фашистского генералитета с многочисленными крестами на груди, а сзади — с возбужденным, решительным лицом — начштаба. Машина остановилась. Бочков велел фашисту встать, сорвал с него погоны, кресты и с яростью что-то крикнул ему по-немецки.

Сдавшиеся румыны наперебой рассказывали:

— Фашисты нас за людей не считали, били, издевались. Это они здесь засаду устроили.

Подполковник Бочков, обращаясь к нам, скомандовал:

— Вперед, гвардейцы! За мной, к перевалу! Там ждет нас наш генерал.

Мы выполнили боевое задание к ночи. Соединились с нашими у перевала Дуамнэ, и наша дивизия вошла в глубь Карпатских гор.

Румынские солдаты, встречавшиеся по дороге, с веселыми лицами кланялись нам и улыбались, к штыкам их винтовок были привязаны белые платки.

Через несколько дней, 25 августа 1944 года, капитулировавшая Румыния объявила войну гитлеровской Германии.

Началась ранняя дождливая карпатская осень. Изо дня в день моросил мелкий, как водяная пыль, пронизывающий до костей дождь. Низко проплывали, скрывая на время вершины гор, серые, тяжелые дождевые тучи. Лес стал неприветливым и холодным. С каждым днем все хуже становились дороги. Колеса машин утопали в густой грязи и буксовали. По извилистым горным тропинкам бойцы и командиры стрелковых подразделений шли цепочками.

Нас окружала тишина, которая на войне бывает неприятной. Узкое ущелье, по которому мы двигались, терялось в темной цепи высоких гор.

Батарее было приказано установить орудия в мелком кустарнике над горной дорогой. По склонам заняли позиции пехотинцы. Все было приготовлено на случай вражеского нападения. Окопавшись, вечером бойцы развели костер. Утомленные тяжелым переходом люди отдыхали: жарили кукурузу, просушивали намокшие шинели и портянки.

Пользуясь затишьем, сержант Денисенко, до войны колхозник из украинского колхоза-миллионера, читал вслух недавно полученное из деревни письмо.

— Эх, скорей бы война кончалась — да по домам, — вздохнув, сказал он, пряча в карман письмо.

— Ты, значит, хоть сегодня готов закончить войну вот здесь, в Румынии, и домой ехать? — укоризненно покачал головой Осипчук, читавший у костра газету.

— А что? Со своей земли мы фашиста прогнали, а тут пускай сами румыны воюют, — неуверенно возразил Денисенко. Видно было, что он и сам не очень согласен с такой теорией, но говорить так заставляет тоска по родине.

Осипчук стал горячо убеждать его.

— Нет, Денисенко, ты не прав. Кто же, кроме нас, русских, сможет помочь другим народам освободиться от фашизма? Ты же видишь, что здесь сейчас? Сплошная безграмотность, бедность, угнетение. Мы обязаны помочь им построить новую жизнь.

— По-моему, надо забрать всю землю у богачей и организовать колхозы, — загорелся Денисенко. — Если бы мне поручили, я бы им помог. У нас знаешь какие колхозы на Полтавщине! Нам опыта не занимать!

— Вот видишь, — улыбнулся Осипчук. — А ты говоришь…

Долго бы еще беседовали бойцы, но к костру подошла Галя. Она обходила подразделения и делала перевязки, осмотры. Закончив свое дело, она спросила:

— Товарищи, хотите, я спою вам новую песенку?

Над ущельем взлетели дружные аплодисменты.

Галя пела с большим чувством. При свете костра лицо девушки еще больше похорошело, бойцы приветливо улыбались ей и весело переговаривались. Песня говорила о скорой победе и о возвращении бойца-фронтовика домой, к своей любимой.

— Галочка, — расплываясь в улыбке, обратился к девушке Денисенко, — кончится война — поедем к нам на Полтавщину. Вот где мы с тобой споем так споем!

— После войны Галя поедет к нам в Сибирь, — заявил старший сержант Грешилов, подсаживаясь поближе к девушке. — Верно, Галочка?

— Нет уж, в Сибирь я, пожалуй, не поеду. Я за войну так намерзлась, что несколько лет буду отогреваться в теплых краях, — засмеялась девушка.

— Когда Галя хочет тепло, она приедет к нам, в Ташкент. Я всем женщинам нашим расскажу, как Галя поет карашо. Гостем нашим будешь, барашка резать, шашлык, плов кушать будем, — и боец Юсупов поднес четыре пальца к губам, причмокнув и покачав головой. — Поедем в Ташкент, а? — повторил он.

— Нет, Галиночка, приезжайте лучше к нам, в Киев, — попросил чистивший у костра автомат Юркевич. — К нам ближе, и климат умеренный, а город-то какой, лучше его не сыщешь…

В это время раздался выстрел часового, и эхо пронеслось по ущелью.

— В ружье!

Все быстро вооружились, затушили костер. Несколько бойцов побежали к часовому в глубь ущелья, остальные залегли, заняв оборону.

Через несколько минут к нам привели группу румынских солдат и офицеров. Они заявили:

— Не хотим воевать против русских. Мы знаем, что вы пришли освободить наш народ от фашистов. Русские люди несут счастье каждому румыну. Мы хотим бороться против оккупантов.

— Ну что, видишь? — подтолкнул Осипчук Денисенко, многозначительно подмигнув.

Румын надо было отвести в штаб. Пленный офицер обратился ко мне:

— Мы знаем, что у вас все защищают родину, и мужчины и женщины… У меня были хорошие пушки, вот бы их направить против врага. Я со всей своей батареей пришел. Офицера-немца мы убили, замки от пушек закопали в землю и горами ушли к вам…

Рано утром мы снова двинулись по заросшим лесами горам навстречу дождю и ветру.

— Сычева, тебя вызывают в политотдел дивизии, — сказал мне комбат Бородин, когда я отдала последние распоряжения по оборудованию огневых позиций на окраине одной из горных румынских деревушек.

В политотделе мне вручили кандидатскую карточку Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Радость наполнила сердце. Я бережно взяла карточку и положила ее в левый кармашек гимнастерки.

Многое хочется сказать человеку, когда у него так радостно на душе. В такие минуты и солнце светит как-то иначе, и все люди кажутся более красивыми. Все поздравляли меня, а я посматривала с гордостью на левый кармашек гимнастерки, и на душе становилось светло и празднично.

Утром мы снова двинулись в путь, преследуя отступающего врага. Машины все выше и выше поднимались по горной дороге. Противник упорно сопротивлялся, почти через каждые пять — десять километров устраивал завалы из толстых деревьев, минировал и взрывал дороги.

Наши саперы, проявляя чудеса изобретательности, быстро устраняли все вражеские препятствия и ловушки.

Мы остановились на ночлег в маленьком горном селе. Поужинали. Спать еще не хотелось. Пришел боец и сказал, что в одной из хат есть гитара.

— Попроси на часок, поиграем, душа скучает без музыки, — проговорил сержант Юркевич.

Собравшись в кружок, бойцы приготовились слушать.

Заиграла гитара.

— Эх, нет здесь нашей Гали!.. — с сожалением произнес Денисенко.

Кто-то затянул родную песню, ее знакомый мотив подхватили все. Подошли румыны и с интересом стали слушать. Но вот они о чем-то заговорили между собой, одна женщина отделилась от группы и убежала вниз по улице. Минут через пять она привела с собой молоденькую румынку. Длинная оборванная юбка, такая же рваная кофта говорили о крайней бедности. Девушка была похожа на цыганку. Когда она подошла к нам, ее блестящие черные глаза искрились, по лицу блуждала радостная улыбка.

— Она хорошо поет, — сказал нам румын, немного говоривший по-русски, — аккомпанируйте ей.

Девушка приготовилась петь. Лицо ее сразу изменилось, стало грустным и скорбным, в глазах появилась печаль. Полился приятный низкий грудной голос. Девушка пела на родном языке, мелодия была полна тоски. Но вот в конце песни в ее голосе появились другие нотки — твердые, четкие, лицо стало суровым, теперь оно, казалось, призывало к мести, к борьбе. Затем она осторожно, как что-то близкое и дорогое сердцу, протяжно произнесла: «Русский… Брат…»

— Я могу пересказать эту песню, — сказал тот же румын, когда девушка кончила петь. — В ней говорится о тяжелой доле народа под игом фашизма, о его нищете под властью бояр, о сиротах, у которых отцы погибли на войне. Песня призывает народ поднять голову и пойти за русскими братьями, за Советским Союзом.

— Откуда она знает ее? Где она могла ее выучить? — удивились мы.

— Ее зовут Марто, она жила с родными в Бухаресте. Отец и мать работали на папиросной фабрике. Один старый учитель пения пожалел талантливую девочку и взялся бесплатно учить ее петь. Учитель рассказывал Марто о России, о русских и научил ее этой песне. Он предупредил девочку, что петь ее она сможет только тогда, когда наш народ избавится от фашизма и станет вместе с русскими строить новую жизнь. Тогда Марто, говорил ей учитель, сможет учиться бесплатно и станет певицей.

Когда началась война, отца Марто забрали на фронт, и больше они о нем не слышали. Мать не могла одна прокормить детей. Пришлось и Марто идти работать на фабрику. А когда умерла от туберкулеза мать, трое детей остались сиротами. Марто вместе с младшим братом отправилась в деревню к бабушке, а старшего взял какой-то купец в работники. Целыми днями ходила Марто по деревням, пела песни. За это ей давали корки хлеба.

— Сегодня первый раз в жизни девушка поет громко песню надежды, песню, которую до сих пор пела только тайком. Вы, русские, освободили румынский народ от фашистов, простые люди Румынии знают, что русские несут нам спасение и мир, — закончил рассказ переводчик.

Марто спросила через переводчика:

— А это правда, что у вас все бесплатно учатся?

Бойцы стали рассказывать о том, как у нас живет молодежь. Марто с восторженными глазами слушала переводчика, и все окружавшие нас румыны удивленно, а некоторые и недоверчиво качали головами. Через несколько часов мы покинули румынскую деревню, но голос Марто еще долго звенел в наших сердцах.

XIV

Поспешно оставляя Карпаты, немцы старательно заваливали лесные дороги, минировали обочины, взрывали мосты, безуспешно стараясь задержать стремительный натиск наших войск. Скоро мы вышли к реке Быстрица.

Наша батарея, как всегда, ехала в голове колонны, и вдруг — остановка.

— Впереди взорвана дорога, — сказал комбат.

Мимо нас проскочила открытая машина командира дивизии. Саперы, вышедшие навстречу, остановили машину и предупредили, что ехать дальше нельзя. Генерал вышел из машины, осмотрел завал, как обычно, пошутил с солдатами, потом опять сел в машину, которая стала разворачиваться.

Вдруг оглушительный взрыв встряхнул землю…

Когда осела пыль, все с ужасом увидели отброшенного к самому берегу Быстрицы мертвого генерала. Соскакивая с машин, все бросились к берегу, окружили тело генерала. Долго стояли молча, обнажив головы.

В этот день я впервые видела, как старые, закаленные гвардейцы плакали, словно дети, потерявшие своего отца…

Командование дивизии было передано уже полковнику Бочкову. Он был культурный, боевой офицер, человек большой храбрости. С ним мы и закончили войну. Но и до сих пор при встречах гвардейцы всегда вспоминают погибшего в Карпатах генерала Боброва.

Некоторые из нас уже после войны побывали на могиле Героя Советского Союза генерала Боброва в городе Черновицах и, возлагая цветы у его памятника, рассказывали молодым о легендарном герое и человеке прекрасной, большой души.

Осень властно входила в свои права, становилось все холоднее. Солнце показывалось редко, в лесу, устилая землю, кружились желтые листья, и часто на вершинах гор порошил снег с дождем.

Наша колонна опять остановилась перед новым препятствием — огромным завалом из толстых деревьев, беспорядочно набросанных на дороге.

Справа на горе затрещали сучья.

— Ну иди, иди, а то здесь уложу, — услышали мы угрожающий голос дивизионного разведчика старшины Немыкина.

На дорогу сошел ссутулившийся от страха огромный гитлеровец, за ним спрыгнул Немыкин.

— Вот, товарищ капитан, — обратился он к Фридману, — поймал фашиста за этой горой.

— Обыщите его, — приказал капитан.

Разведчик начал выворачивать карманы пленного. Тот исподлобья смотрел на бойцов, как бы стараясь угадать наши намерения. Перед нами на крыло машины было выложено несколько патронов от парабеллума, грязный носовой платок, пачка сигарет, зажигалка, кусочек сахару и, видно, недавно написанное, но неотправленное письмо.

Капитан разорвал конверт. Уже темнело, и он, с трудом разбирая строчки письма, стал переводить:

— «Дорогая сестра Эльза! — писал гитлеровский вояка. — Мы с небывалой быстротой отступаем, даже не всегда нам успевают выдать на остановках продукты на дорогу. Мы думали задержать русских на венгерской границе, укрепили горные перевалы, минировали леса, но все напрасно. Русские с ходу все это преодолели и идут за нами по пятам.

Сейчас, правда, приказано занять оборону — и ни шагу назад. Окапываемся, ставим пулеметы, минометы, но мне кажется, что все это ненадолго. У нас много мадьяр, а это народ ненадежный, они нас ненавидят, и с ними много не навоюешь, так и смотрят, как бы удрать к русским. Завтра будет сильный бой, — если останусь жив, напишу письмо.

Не волнуйся, дорогая Эльза. Наш генерал говорит, что скоро мы получим такое оружие, с которым сразу начнем побеждать. Тогда русские снова завернут в Россию, и мы до зимы займем Москву».

Услышав последние слова, все громко рассмеялись.

— Отведите его в дивизию, — сказал Фридман.

Нам было приказано к утру установить пушки за высокой горой.

— Через эту гору пушки придется тащить на руках, — сказал комбат Бородин. — Если немцы ночью не уйдут, завтра предстоит бой.

Через полчаса на склоне горы раздалась команда:

— Раз, два, взяли! Раз, два, взяли!

— Подставляй камни под колеса!

— Быстрей!

— Я и так быстро, разве моя вина, что гора крутая?

— Что гора — то гора, а тут еще вы медленно поворачиваетесь! — покрикивал на бойцов Денисенко.

И бойцы тащили орудие за орудием, преодолевая поросший колючим кустарником косогор. Только поздно ночью пушки были установлены и замаскированы в лощине между двух высоких лесистых гор, черневших на фоне неба. Выбившиеся из сил люди спали в своих окопах крепким сном, а я, укрывшись плащ-палаткой и засветив фонарик, читала письмо от Балатова.

«Уже летаю самостоятельно, — писал он. — Наверное, еще успею повоевать…»

Фонарик потух, и я, не дочитав письма, уснула.

Рассвет не предвещал ничего хорошего. Только мы успели наспех позавтракать, как услышали справа пулеметную трескотню.

— Гитлеровцы атакуют с фланга. Кончай перекур! — раздались голоса.

— Расчеты, по местам! — подала я команду и посмотрела на орудие, наводчиком которого был Осипчук — у него уже все было готово к бою. Он стоял у панорамы новенькой, недавно полученной пушки и белым носовым платком протирал стекла.

В секторе обстрела орудия, в лощине, показалось несколько вражеских танков и одна самоходка, за ними высыпало больше сотни автоматчиков.

Осипчук неторопливо достал из кармана гимнастерки пенсне с одним разбитым стеклом и надел его.

— Ну, раз Осипчук надел свое пенсне, значит, танки от вас не уйдут, — шутливо сказал Юркевич.

Осипчук ничего не ответил. Он всматривался в панораму, выжидая, когда самоходка, направившаяся на его орудие, подойдет к ближнему ориентиру.

Наконец он выстрелил и отскочил от пушки, чтобы она его не задела, потом снова быстро подбежал к панораме, прицелился. Последовал второй выстрел, и самоходка остановилась. Покончив с бронированным прикрытием, Осипчук крикнул:

— Заряжай осколочным!

И пушка затанцевала на огневой, выпуская снаряд за снарядом на головы обнаглевших фашистов. Вражеские танки пошли стороной по лощине.

Гитлеровцы остановились, залегли, но тут наша пехота поднялась и пошла в контратаку.

Убедившись, что неприятельская атака отбита, Осипчук прекратил стрельбу. И снова, достав из кармана белый платок, стал смахивать пыль со стекол панорамы.

Преследуя отступающего противника, наша батарея, приданная стрелковому батальону, мчалась на запад, опережая пехоту. Стоя на подножке первой машины с биноклем в руках, я всегда просматривала местность, чтобы вовремя обнаружить засаду. Две машины, груженные боеприпасами, на каждой по пятнадцати бойцов, на прицепе две 76-миллиметровые пушки — это была моя боевая единица, за которую я отвечала головой.

Как-то на марше подъехали к маленькому мостику, у которого образовалась пробка. Полковая артиллерия остановилась, по обочинам дороги скопилось много машин. Я спрыгнула с подножки.

В это время ко мне подошел майор Трощилов, с которым брали высотку на правом берегу Днепра.

— Здравствуйте, Тамара, — сказал майор и, улыбаясь, протянул мне руку.

В дивизии многие знали мое имя; может, за глаза и называли так, но при бойцах никто не осмеливался этого делать. Вначале я растерялась, покраснела, почувствовала, что сидящие за моей спиной на машине солдаты насторожились.

Вытянувшись, резким движением приложив ладонь к пилотке, я отчеканила, пристукнув каблуками:

— Здравия желаю, товарищ гвардии майор.

Рука майора застыла в воздухе, и он, смущенный, под тихий смешок бойцов, опустил ее.

— Я вас часто вижу, товарищ младший лейтенант… слышал о вас… А подойти как-то не решался. Наше знакомство памятно мне с Днепра.

Я была рада, что раздалась команда: «По машинам!» Отдала честь майору, вскочила на подножку, и мы снова двинулись в путь.

Батарея мчалась вперед. Подъезжая к одной венгерской деревне, я издали увидела, что у реки собралось много народу. Остановила машины, на всякий случай подала команду:

— Взвод, к бою!

Бойцы начали разворачивать орудия. Вижу, навстречу бежит человек в штатской одежде. Привыкнув к разным уловкам противника, я недоверчиво отнеслась к этому и уже хотела открыть огонь, но подъехавший комбат, который тоже наблюдал в бинокль за переправой, приказал не спешить. Он не любил поспешности.

Через несколько минут к нам подбежал человек средних лет. Он размахивал руками и кричал:

— Не стреляйте, не стреляйте! Это наши крестьяне, мадьяры. Вышла вся деревня, чтобы починить мост для вас. Гитлеровцы сегодня утром его взорвали, а мы починяем, скоро будет готов. Знали бы, как мы вас ждем!

Несколько бойцов тут же вызвались помочь крестьянам восстанавливать мост.

Сырая, дождливая зима особенно донимала нас на равнинах Венгрии. Днем — холодные дожди, ночью — сильные заморозки. Шинели бойцов, промокшие за день, ночью покрывались ледяной коркой. Почти каждую ночь приходилось менять огневые. Часто по нескольку суток подряд лил дождь, густая грязь покрыла проселочные дороги. Люди, вздыхая, вспоминали наши сухие, морозные зимы.

Было около одиннадцати часов ночи, когда я, хлюпая по непролазной грязи, медленно шла по обочине дороги. Кругом стояла такая темнота, что в двух метрах не было видно идущего впереди связного.

— Такая тишина бывает перед боем, — сказал связной.

— Да, похоже.

Мы подошли к маленькой хатенке, где расположился наблюдательный пункт батареи. Постучались, кто-то открыл дверь, на нас пахнуло теплом. Войдя в комнату, я увидела комбата Бородина, сидящего за столом перед разложенной картой.

— Вот что, товарищи, — обратился Бородин ко мне и к лейтенанту Анаденко, прибывшему раньше: — Пушки надо тянуть в район высоты двести двадцать. Смотрите на карту. Это примерно километров шесть отсюда. Сами знаете, какая грязь на дорогах. О машинах нечего и думать. Лошади тоже не пройдут. На руках не дотащить. Надо попросить у населения волов. Креме того, противник, воспользовавшись распутицей, минировал дорогу. Саперы прошли, но они могли пропустить кое-где мины, будьте осторожны. Пушки приказано установить и окопаться к шести ноль-ноль. У противника замечено скопление танков.

Нам очень не хотелось выходить из теплой комнаты. «А вдруг не успеем до утра окопаться? И где теперь возьмешь волов?» — думала я, переминаясь с ноги на ногу у дверей, пока комбат давал какие-то дополнительные указания лейтенанту Анаденко.

— Пойдем, Сычева, — прервал мои размышления лейтенант.

— Пойдем, — вздохнула я.

На улице в лицо опять ударили пронизывающий ветер и дождь. Меня трясло от холода.

Пошла в деревню искать волов. «Кто их даст в такую погоду? Кто пойдет с нами мучиться ночью? Наверно, придется на руках тащить пушки», — беспокоилась я. Долго стучала в первую попавшуюся хату. Хозяева уже спали. Мне открыли И очень приветливо встретили. Позвали говорившего по-русски. Вскоре вошло человек десять мужчин. Поздоровавшись, они спросили, чем могут помочь русским братьям.

— Ваша помощь была бы очень кстати. Видите, какая погода, а нам нужно поставить пушки на высоте. Очень просим вас, у кого есть волы, соберите три-четыре пары и пойдите с нами.

Крестьяне слушали внимательно, но, видно, не поняли. Однако после первых же слов переводчика со всех сторон послышались возгласы:

— Да, да, надо помочь.

Крестьяне разошлись. Через несколько минут они стали приводить рогатых тружеников, причем вместо нужных трех пар привели шесть. Две пары мы впрягли в повозку со снарядами, остальные потащили орудия. Даже волы с трудом везли пушки, им помогали бойцы, со всех сторон подталкивая орудия. Мадьяры погоняли волов.

Ватные брюки на мне давно насквозь промокли, ноги вязли по колено в грязи. Я закоченела, болели все суставы.

Люди работали без отдыха всю ночь, но в назначенное время орудия были установлены.

Серое неприветливое утро вселяло в душу тревогу. Бойцы стояли в сырых окопах, переминались с ноги на ногу, чтобы согреться. Но вот приехала кухня, и все оживились. Загремели котелки. Пользуясь туманом как маскировкой, бойцы выскакивали из окопов и бежали вниз, в лощину. Кухня с горячей пищей неодолимо манила их к себе, каждому хотелось погреться около нее и посушить хотя бы рукавицы, но старшина, руководивший раздачей пищи, торопил людей.

— Не собирайтесь все в одном месте, случайный снаряд может наделать беды.

Рассвело. Мы осмотрелись вокруг. Пушки стояли под бункерами[1]. Позади нас, в лощине, раскинулась деревушка, откуда мы тащили орудия. Впереди чуть пониже была равнина. Она заканчивалась метрах в пятистах от нас небольшим густым леском. Наблюдатели ничего не замечали, кругом царила тишина. Согревшись чаем, я решила написать домой. Села на станину орудия, достала из планшета карандаш, бумагу. Вдруг наблюдатель закричал:

— Товарищ младший лейтенант, смотрите, идут…

Из леска высыпала группа людей, человек двести, потом еще и еще. И не стреляют, а только размахивают руками и что-то кричат. Посмотрела в бинокль и, увидев мышиного цвета шинели, скомандовала:

— Взвод, по местам! Орудия, к бою!

А враги все идут и идут и по-прежнему не стреляют, а только размахивают автоматами над головами и кричат. Ноги увязают в грязи, а они все идут. Подпустила фрицев на двести метров.

— Осколочным, огонь!

И пушки заговорили. Снаряды рвутся в самой гуще атакующих. Наводчики Осипчук и Юркевич точно бьют в цель. А фашисты прут и прут. И не стреляют. Наши пушки уже накалились, к стволам нельзя притронуться, а фашисты подбрасывают все новых смертников. Одни падают, утопая в жидкой грязи, другие разбегаются от наших снарядов, а задние идут и идут вперед.

— Они очень пьяные, товарищ младший лейтенант! — крикнул мне наводчик Юркевич.

— Психическая атака, — сдерживая неприятную дрожь, ответила я.

Справа врагов режет наповал зенитный пулемет, впереди все поле усеяно их трупами, а они не унимаются. Мы уже ясно различаем перед собой искаженные, обезумевшие пьяные лица. Гитлеровцы все ближе подходят к нам, стараясь окружить позиции. Временами они шарахаются назад, но мы ясно видим, как идущие сзади офицеры стреляют из автоматов по убегающим.

Нам вести огонь больше нельзя, гитлеровцы подошли на такое близкое расстояние, что осколки поражают нашу пехоту.

Подбежал связной.

— Комбат приказал отбиваться личным оружием!

На передовую во главе с начальником штаба капитаном Фридманом прибежали штабные офицеры с небольшим числом солдат службы тыла. Вместе с нами они залегли в боевом порядке пехоты.

Дело чуть не дошло до рукопашной. Огнем из всех видов оружия и гранатами, которыми нас снабдили пехотинцы, мы отбили эту сильно действующую на нервы психическую атаку врага и обратили оставшихся в живых в бегство.

— Вот бисовы души, — сказал командир орудия сержант Денисенко, утирая пот с лица. — И ведь как на параде. Ты по нему стреляешь в упор, а он, пьяная морда, идет и улыбается.

К ночи нам было приказано сменить огневые позиции.

И так на протяжении месяцев мы меняли огневые позиции, тащили орудия по грязным проселочным и горным дорогам. Почти каждый день приходилось вести бои с озверевшим противником. Отступая, он минировал дороги, устраивал засады, ставил ловушки в опустевших домиках, встречавшихся на пути, куда обычно устремлялись утомленные, промерзшие бойцы. Погода становилась все злее. Холодные дожди сменились снегами. Густой туман часто застилал долины.

Когда наши офицеры получали письма от своих родных, сразу вспыхивало веселье, раздавались шутки и поздравления. Но меня письма мужа не радовали. Что-то чужое и тяжелое давно уже пролегло между нами.

В одном из писем Жернев писал, что недавно в бою отличился, спас жизнь нескольким бойцам и офицеру.

Чувство к нему не совсем еще угасло, и хотя я не могла забыть того тяжелого впечатления, какое осталось у меня от встречи с мужем в штрафном батальоне, но сразу порвать с ним я тоже не могла — ведь у нас было прошлое, у нас была Лора! Я продолжала изредка переписываться с ним.

…Было около двенадцати часов ночи, когда наша часть въехала в темный небольшой городок, в котором намечалась остановка на отдых. Люди, промокшие и сутки не видевшие горячей пищи и сна, дремали на машинах. На окраине города колонна остановилась. Последовал приказ заезжать во дворы. Зажглись яркие фары и осветили стены домов, заборы и широкую мостовую, окаймленную молодыми деревцами. Кто-то из бойцов настойчиво звал старшину Немыкина. Сержант Юркевич упорно будил крепко уснувшего Денисенко.

— Денисенко, встань с моего мешка, слышишь, Денисенко.

Но тот, что-то буркнув сквозь сон, продолжал спать.

— Что тут за шум? — услышали мы голос командира дивизиона. — Комбат Бородин, ко мне.

— Я вас слушаю, — ответил капитан.

— Немедленно разгоните машины по дворам без шума и без света. Людей покормить в течение получаса.

Все притихли и стали расходиться по квартирам.

Только я сняла сапоги, чтобы просушить и погреть ноги, как пришел связной.

— Вас вызывают в штаб.

Командир дивизиона собрал офицеров, коротко сообщил обстановку и передал приказ командования. Наша дивизия получила задачу наступать в направлении города Иелшаву. Нам предстояло немедленно вступить в бой.

Возвращаясь в дом, где остановился наш взвод, я услышала звуки рояля и пение бойцов. Вошла в помещение. Сержант Юркевич играл на рояле, а вокруг него стояли бойцы и, забыв об усталости, пели свою любимую: «На позиции девушка провожала бойца…»

Через несколько минут мы двинулись в путь.

Вскоре послышались разрывы мин и снарядов то спереди, то сзади, то сбоку. На фоне серого предрассветного неба поднимались фонтаны земли. Затем возникли силуэты домов какого-то населенного пункта. Мне передали приказ: тянуть пушки на край деревни. Окопавшаяся там пехота радостно встретила артиллеристов.

Измученные, утомленные бессонной ночью артиллеристы стали прорубать заборы и стены сараев, чтобы установить орудия. Когда все было готово для открытия огня прямой наводкой, я полезла на чердак ближайшего дома, где находился наблюдательный пункт командира стрелковой роты. Надо было засечь огневые точки противника. Но только я поднялась по легкой самодельной лестнице, как раздался сильный треск, все закрутилось, засвистело и что-то тяжелое придавило меня. Вокруг послышались стоны и крики. Я подняла голову, в ушах звенело, в глазах плавали цветные круги. Мимо пробежал с окровавленным лицом командир взвода пехотинцев. Недалеко стонал тяжело раненный боец.

Как выяснилось позже, в крышу дома попал снаряд.

Выбравшись из завалившегося домика, я спустилась к пушкам, которые уже стреляли по пулеметным точкам гитлеровцев. Враг, нащупавший наши орудия, которые стояли за деревянным забором, начал яростно обстреливать нас, но метким выстрелом наводчик Юркевич заставил замолчать ближайший дзот.

Взвилась ракета, и в цепи пехоты пронеслось:

— Вперед!

Через проломы заборов, через опустевшие садики солдаты бросились в атаку. Артиллерийский огонь оборвался так же внезапно, как и начался. Пехота прорвала наспех созданную оборону противника, с ходу захватила город Иелшаву и двинулась дальше.

Было тихое зимнее утро, солнце обливало холодными косыми лучами утомленные лица бойцов и железо орудий. Сидя в кабине первой машины, я сладко дремала после бессонной ночи, проведенной на марше. Вот уже два дня, как я вместе со взводом находилась в расположении подполковника Шурухина, командира стрелкового полка нашей дивизии.

Полк двигался по ровному, как стекло, асфальтовому шоссе. Каждой машине хотелось мчаться по нему до самой деревни, которую предстояло занять. Люди этого полка славились отвагой и смелостью. Этот полк воспитал Николая Кучерявого и десятки других героев. Командир полка дважды Герой Советского Союза подполковник Шурухин был мужественным и инициативным человеком. О нем говорили в дивизии, что «он живыми танки берет».

Как обычно опередив и оставив далеко позади утомленную далеким переходом пехоту, мы неслись по шоссе. Противник поспешно отступал…

Вдали показалась деревня. Вскоре мы заметили галопом скакавшую нам навстречу лошадь с едва державшимся на ней седоком. Шофер остановил машину. Лошадь была вся в крови; сидевший на ней седой старик,, корчась от боли, побелевшими губами едва успел прошептать: «Там немец, фашист… пулемет… засада…» — и свалился замертво. В подтверждение его слов в воздухе просвистели пули.

Бойцы мигом соскочили с машины, отцепили и развернули пушки и тут же открыли огонь по пулемету, указанному стариком.

Через час наши воины освободили деревню.

Когда на машине привезли тело убитого мадьяра, нас окружили жители деревни. Подошли родственники старика. От них мы узнали, что старик в прошлую войну был в плену в России. Часто он рассказывал односельчанам о русских крестьянах, которые отобрали у помещиков землю. «Вот нам бы так сделать, а то за маленькую полоску земли надо платить или отрабатывать», — мечтал он в кругу друзей.

— А когда гитлеровцы удирали и оставили засаду, он волновался, переживал и вдруг решил пойти за деревню пасти коней, — рыдая, сказала его жена.

Было ясно, что он сделал это с намерением предупредить нас о засаде.

Да будет светла память о нем! Этот венгерский крестьянин отдал жизнь, чтобы приблизить желанный час освобождения своей родины.

XV

Стремительное наступление наших войск в Венгрии преградила быстрая, широкая, с отлогими глинистыми берегами река Тисса.

Этот водный рубеж, как и румынскую Молдову, преодолеть с ходу не удалось, противник хорошо укрепился на правом берегу, и нам приказали окопаться.

В конце октября опять начались проливные дожди. Дороги окончательно развезло, и глинисто-черноземная почва, глубоко пропитавшаяся водой, превратилась в вязкую грязь до колен.

Каждую ночь после дневной стрельбы мы должны были менять позиции. Пехоте-то что, автомат, лопату, котелок на плечи — и пошел по берегу, а нам, артиллеристам, на колесах надо ее сопровождать.

О машинах не приходилось и думать. Пушки перетаскивали на руках. Каждую ночь люди изнемогали, налегая на утопавшие в грязи колеса пушек, а ведь приходилось еще и ящики со снарядами тащить на себе.

Читая газеты, мы досадовали, что другие фронты и части стремительно продвигаются вперед на запад, одерживая победу за победой, а мы вот уже почти месяц топчемся на одном месте, выполняя задание отвлекать на себя силы противника и помочь этим наступающим по соседству частям.

Подошел праздник 27-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Все фронты стремительно продвигались вперед, но мы по-прежнему не могли сдвинуться с истоптанного нашими сапогами берега Тиссы.

Трудно стало и с продуктами. Недели три питались одним гороховым концентратом, который старшины таскали нам из далеко отставших тылов на своих плечах, — машины по этой вязкой грязи пройти не могли.

Приближалось девятнадцатое ноября, День артиллерии, но и он не предвещал нам ничего нового. Погода не менялась, не менялась и обстановка на нашем фланге. Днем также вели методический огонь, обстреливая противоположный берег, занятый противником, а ночью меняли огневые.

Наступило похолодание. По ночам колючая изморось, висевшая над землей белесым туманом, пронизывала до костей.

Вечером восемнадцатого ноября меня, Петю Осадчука и еще одного младшего лейтенанта нашей части вызвали в штаб дивизиона.

— К утру вам необходимо явиться в штаб артиллерии армии. Нужно было сегодня туда прибыть, но приказ только сейчас получили, — сказал нам начальник штаба Фридман.

— А зачем туда? — спросила я.

— Получать награды. Завтра День артиллерии. Забыли? Добираться вам придется на своих двоих. Машины не ходят, грязища до самого города.

— А далеко это? — спросила я.

— Километров сорок. К утру дойдете, — «успокоил» нас Фридман.

Почти всю ночь месили мы сапогами густую грязь. Было очень темно, только по гулу ветра чувствовалось, что вокруг равнина.

На рассвете нас нагнали идущие в сторону города танки и подвезли. Иначе мы бы и к вечеру не добрались до города.

На городском перекрестке нас остановила строгая круглолицая регулировщица с красным флажком в руке. Проверяя документы, она удивленно взглянула на меня и сочувственно спросила:

— Устала?

— Да, — призналась я.

Отдав нам документы, девушка достала из кармана плитку шоколада и протянула мне:

— Возьми. Наверное, проголодалась? Вам там труднее.

Я хотела было отказаться, но не смогла, — мы уже с месяц не видели сладкого.

Разломила плитку на три части, и мы, посасывая шоколад, пошли искать штаб артиллерии.

Нас принял майор, помощник начальника штаба.

— Что же вы, ребята, так поздно? — покачал он головой. — Вчера сам командующий торжественно вручал награды артиллеристам. А потом веселились чуть не до утра. Много фронтовиков приезжало.

Мы объяснили, что опоздали не по своей вине.

— Ну что ж, — сказал майор. — Награды я сам вам вручу.

И он зачитал приказ о присвоении нам очередного звания.

— Теперь вы уже лейтенанты. А за отличие в боях советское правительство награждает вас боевыми орденами.

Называя каждого по фамилии, майор торжественно преподнес нам боевые ордена и, поздравив, крепко пожал каждому руку.

Я открыла коробочку. На яркой ленте золотом сверкнул боевой орден Красного Знамени. Не без гордости приколола я второй орден на грудь, на выгоревшую за лето гимнастерку.

— Да, а вам, Сычева, особая честь, — сказал мне майор. — Сегодня командующий приглашает вас, как женщину-офицера, на банкет в честь Дня артиллерии. Я думаю, что ваши товарищи не обидятся, — посмотрел он на прибывших вместе со мной лейтенантов. — Это, так сказать, персональное приглашение. Командующий, просматривая ваше личное дело, заинтересовался и желает с вами познакомиться. А вы подождете Сычеву до завтра, — обратился он к лейтенантам. — У нас здесь есть офицерское общежитие, там переночуете.

— Конечно, подождем, — сказал Петя Осадчук.

— Но у меня такой вид, товарищ майор, — смущенно проговорила я, оглядывая свои заляпанные грязью сапоги и толстые ватные брюки.

— Это дело поправимое, — улыбнулся майор. — Я бы на вашем месте не стал отказываться от такого приглашения.

— Иди, Тамара, иди. Соглашайся, — шептал мне на ухо Петя Осадчук.

— Хорошо, — нерешительно сказала я майору. — Приду.

— Сегодня в шесть часов, — подал он мне пропуск. — А сейчас идите в нашу столовую, подкрепитесь.

В офицерские комнаты отдыха мы вошли смущенные чистотой и уютом, которые показались нам ослепительными после месяца жизни по колено в грязи на размытом дождями берегу Тиссы.

Попросили дежурного разбудить нас в четыре часа и улеглись на белоснежные простыни. «Какое счастье спать в кровати», — подумала я и сразу же забылась глубоким сном.

Разбудили ребята.

— Тамара! Тамара! — смеясь, тянули они меня за нос. — Вставай, опоздала, уже скоро шесть часов.

Через несколько минут они уже торопливо помогали мне собираться. Усердно соскребали ножом присохшую к моим сапогам глину, мыли под умывальником кирзовые, потертые голенища. Но, высыхая, они снова становились серыми.

— Если бы знать заранее, — досадовала я, — надела бы новое обмундирование. Да не хотелось в такую грязь надевать.

— Ничего, сойдет, — успокаивал меня Петя Осадчук. — Хочешь, возьми мои брюки. Они лучше, суконные и поновей. Наденешь?

— Ну давай, — сказала я, стоя у зеркала и безуспешно стараясь пригладить торчащий из-под пилотки непокорный вихор коротко остриженного чуба.

— Принеси нам с банкета гостинца! — крикнул Осадчук, снимая за шкафом брюки. — Я тебе даже карманы повырезаю, чтобы больше поместилось. — Мишка! — позвал он товарища. — Дай свой ножик!

Когда я надела не по росту длинные брюки и сунула руки в карманы, они окунулись в простор больших галифе, проникая до самых колен.

— Что вы сделали? — ахнула я.

А ребята хохочут, показывая мне маленькие ситцевые мешочки от отрезанных карманов.

— Ничего, — задыхаясь от смеха, успокаивал меня Осадчук. — Клади так, а то карманы малы для продуктов. А в галифе и курица поместится.

У дверей штаба и в коридорах, весело переговариваясь, толпились адъютанты. Повертев в руках мой пригласительный билет, дежурный офицер указал мне, куда пройти. Несмело заглянула в дверь и зажмурилась. Ослепил яркий электрический свет, лившийся из больших люстр, и блеск погонов и орденов.

«Не пойду!» — решила я.

Но в это время в дверях появился знакомый майор, вручавший нам награды.

— Сычева? Проходи, проходи!

Он взял меня за плечи и ввел в зал.

Остановившись у дверей, я громко, по-военному, прищелкнув каблуками, поприветствовала старших командиров и в смущении остановилась. Не знаю, сколько бы я стояла у дверей, если бы не вошедший снова майор. Заметив мое замешательство, он улыбнулся.

— Пройдите вон в ту комнату, — показал он, — там девушки сидят. С ними вам будет веселее.

Я вошла в смежную комнату и опять остановилась в нерешительности. В мягких креслах, на диване и на стульях вокруг горящего камина сидели девушки в красивых вечерних платьях.

— Проходи, проходи, — сказал майор и опять торопливо вышел, — видимо, он был здесь распорядителем.

Я поздоровалась. Удивленно взглянув на меня, некоторые из девушек ответили, другие, увлеченные разговором, даже не заметили моего появления. Я прислушалась. Разговор шел в основном о нарядах, о модах. Кудрявая блондинка с увлечением рассказывала, как местный сапожник за два дня сшил ей туфли.

Чувствуя, что этого разговора поддержать не смогу, я подошла к стоявшему на тумбочке приемнику и покрутила ручку. Раздался четкий голос диктора, передававшего последние известия:

«На Первом Украинском фронте наши войска ведут ожесточенные бои…»

— Ой, не надо, не надо! — закричали, замахав руками, девушки. — Только и слышишь: война да война. Хоть бы сегодня отдохнуть. Выключите!

Вскочив, одна из девушек, шелестя длинным платьем и сердито взглянув на меня, выключила приемник.

Я почувствовала, как некстати я здесь, в своих больших кирзовых сапогах, в брюках, с остриженной под бокс головой. Эти девушки не замечают ни меня, ни моих звездочек, ни моих орденов, которыми мне сначала так хотелось погордиться перед ними, гражданскими. Но откуда здесь эти разряженные красавицы? Кто они? Чьи-нибудь жены или дочери? И какие они изящные! Не то что я, — с презрением поглядела я на себя в большое трюмо. И вихор опять торчит, проклятый! И чего я сюда пришла? Здесь одни гражданские девушки. Это всё ребята: иди да иди! Вот возьму и уйду! Но тут опять вошел майор и позвал меня:

— Сычева, иди помоги нам, пока придет моя жена. Посоветуй, как лучше накрыть столы.

Я обрадовалась, что можно уйти. Прошла за майором в кухню. Там суетились ординарцы. Я посмотрела, как поставлены в зале столы, и посоветовала сдвинуть их буквой «П». Майор со мной согласился. Я стала распоряжаться.

Когда столы были накрыты, майор велел мне идти в зал:

— Сейчас приедет командующий.

Одернув гимнастерку, я пошла.

В коридорах засуетились:

— Командующий приехал, командующий!

Оркестр заиграл туш. Офицеры выстроились в ряд. Вытянулась рядом с майором и я.

Вошел пожилой, но еще бодрый генерал. Обходя выстроившихся в ряд офицеров и приветливо пожимая всем руки, он подошел ко мне. Я вытянулась как струна. От волнения даже в горле пересохло.

— А это лейтенант Сычева, товарищ генерал, — напомнил командующему майор.

Пронизывая меня пытливым взглядом, генерал протянул мне руку и улыбнулся:

— С сорок второго командуете, пора уже батарею принимать, а?

— Не справлюсь, товарищ генерал, — смутилась я.

— Справишься! Ну, а Тиссу возьмем?

— Возьмем, товарищ генерал-лейтенант! Только бы приказ! — твердо отчеканила я, смущенная общим вниманием.

— Вот это, вижу, воин, — похвалил генерал и отошел.

Все с интересом смотрели на меня, а девушки сразу окружили и стали расспрашивать, откуда я, из какой части и давно ли на фронте. Оказывается, они только сейчас поняли, что я женщина, а когда зашла к ним в комнату, приняли меня за парня. «Ох уж этот мне чуб и солдатские штаны!» — в который раз подосадовала я.

За стол я села с самого края возле жены майора, приветливой темноволосой женщины в красивом, скромном платье. Передо мной стояла бутылка какого-то слабенького венгерского вина.

После нескольких тостов гости повеселели. Офицеры стали рассказывать разные интересные случаи, а девушки весело смеялись. Поднимали тосты за праздник артиллерии, за Родину, за победу. На меня никто больше не обращал внимания, казалось, обо мне забыли, и я была довольна.

«Как-то там мои лейтенантики, — вспомнила я. — Скучают в общежитии. Бедняги, им не повезло. И голодные, наверное, сидят».

И хотя мы неплохо пообедали днем в офицерской столовой, но мне вдруг стало очень жалко своих друзей.

«Не отнести ли им гостинца? Приду, скажут — не могла уж чего-нибудь захватить… Сама небось наелась…»

Увидев, что за мной никто не наблюдает, я стала потихоньку таскать с тарелок что повкуснее и прятать в галифе.

Соседка, жена майора, возможно, удивлялась моему непомерному аппетиту, но, увлеченно разговаривая со своим соседом — военврачом, она в то же время очень любезно подставляла мне все новые тарелки.

Наконец брюки оттопырились, как накрахмаленные. Я уже с тревогой посматривала на них и обдумывала, как бы незаметно уйти.

«Вот сейчас все пойдут танцевать, — решила я, — а я встану и потихоньку уйду».

Так бы, вероятно, и было, но случилось непредвиденное. За длинным столом вдруг наступила тишина. Сидевший в центре стола командующий попросил всех наполнить свои рюмки, встал и поднял свой большой хрустальный бокал.

— Теперь, товарищи, поднимем бокалы за истребительную противотанковую артиллерию и… — он повернулся в мою сторону.

Все сидевшие за огромным столом повернулись ко мне, зааплодировали, а генерал торжественно протянул мне свой бокал:

— Прошу принять. От старого артиллериста.

У меня подкосились ноги.

— Товарищ генерал, я не смогу столько.

— Сколько сможете, — улыбнулся он.

— Ну вот тебе и артиллерист! — засмеялись вокруг. — Танков не боится, а тут испугалась!

— Командующий просит, сколько сможете, — уговаривал кто-то за спиной.

Я поднялась, под одобрительные крики взяла бокал и пригубила.

Ух, что-то очень крепкое. Но вкусно. А что, если выпить? Показать этим штабным, что артиллеристы ничего не боятся? Вокруг, хлопая в ладоши, кричали: «До дна, до дна!» Под эти задорные крики я стала пить глоток за глотком. В какую-то минуту мне показалось, что я глотаю огонь. Что это было за вино, я так и не узнала. В глазах сначала мелькали веселые лица девушек, окруживших меня, слышались крики: «До дна! до дна!» И больше я ничего не помню.

Проснулась от головной боли. С трудом открыла глаза. В темную комнату сквозь щели ставен пробивались солнечные лучи. Поняла, что лежу на диване. Но где? Как я сюда попала? Что со мной случилось? И неужели это так стучит у меня в голове? Или это кто-то на машинке печатает?

Поднялась, села. Действительно, кто-то в соседней комнате печатал на машинке. Протянула руку, открыла дверь.

За пишущей машинкой сидела девушка в военном — кудрявая блондинка. Знакомое лицо. Где я ее видела?

Ах да, это же та самая, что вчера сидела разодетая, как фея, на диване, а потом просила выключить радио.

Все вчерашнее сразу всплыло у меня в памяти. Я с удивлением продолжала смотреть на девушку. На ее аккуратной военной гимнастерке блестели орден Отечественной войны и несколько медалей. Так вот она какая! А я подумала вчера, что пустышка какая-нибудь, случайно сюда попала. Значит, тоже вояка.

— Девушка! — позвала я.

— Проснулись?

Отложив бумаги, она встала из-за стола и начала открывать в моей комнате ставни и вдруг, взглянув в мою сторону, громко расхохоталась.

— Что такое? — спросила я, с трудом протирая кулаком сонные глаза. — Что-нибудь случилось?

Девушка, видимо не в силах выговорить слово, без удержу смеялась. Потом, вытерев платочком слезы, показала пальцем на диван.

Взглянув на диван, я пришла в ужас. Вокруг меня и подо мной валялись кусочки колбасы, куриные крылышки, ножки индеек, печенье, конфеты и яблоки. За ночь все это измялось и превратилось в кашу.

Я сидела, онемев от стыда, не зная, куда деваться. А девушка вдруг выскочила из комнаты, и через минуту сюда вбежало человек шесть вчерашних фей, только уже, конечно, в военных гимнастерках. Обступив меня, они тоже принялись хохотать. Я закрыла пылающие щеки руками.

Скрипнула дверь, и вошла жена майора в погонах капитана медицинской службы. Взглянув на меня, она тоже улыбнулась, затем, повернувшись к девушкам, строго сказала:

— Что же вы смеетесь? Ничего особенного. Человек с передовой. Наверное, хотела гостинцев отнести своим товарищам, ну вот и… А виноваты в этом вы, цокотухи. Вчера за столом подзадоривали ее: «До дна, до дна!» Вот она и порастеряла свои гостинцы, — добродушно улыбнулась военврач. — Хорошо вам здесь при тылах воевать, — продолжала, обращаясь к девушкам, капитан. — А им там знаете как приходится на передовой! Как заладили эти дожди, так вы там, наверное, изголодались уже на сухарях да на концентратах, да, Сычева? — ласково спросила она меня.

— Да, — кивнула я, не поднимая глаз.

— Фронтовики народ дружный. Вам что, — продолжала военврач выговаривать девушкам. — Вы здесь в городе обжились, как дома. Платьев каких-то бальных понашили, туфель. Вчера вырядились, я так и ахнула. Стыдно мне было за вас, глупых. Я уж хотела заставить вас пойти переодеться, да майор заступился. Чтобы я больше таких вещей не видела!

— Хотелось хотя бы на один вечер забыть про эту проклятую войну, — насупившись, проговорила одна из девушек.

Другие пристыженно молчали.

— А это дело мы исправим, — сказала военврач, увидев, что я снова начинаю собирать в карманы рассыпанное на диване. — Ну-ка, — обратилась она к девушкам, — упаковать хороших подарков на передовую, сколько Сычева донесет.

— А нас здесь трое, — обрадовалась я.

— Вот и хорошо. Пойдемте к начальнику штаба, пусть он выпишет из нашего пайка.

И девушки вышли за капитаном.

Вскоре кудрявая блондиночка вернулась и снова села за свою машинку.

— Скажите, девушка, — тихо спросила я ее. — Я вчера никаких дел не натворила, после того как допила бокал? Ничего не помню.

Девушка опять засмеялась.

— Нет, ничего особенного. Вы сразу стали очень веселая и начали петь «Синий платочек» и «Как братья с фашистом дерутся жестоко». А потом стали плясать цыганочку.

— Какой ужас! — прошептала я.

— Почему? Вы очень хорошо плясали. А потом захотели спать, и капитан отвела вас сюда, в эту комнату.

— Хорошая она, видно, женщина, — сказала я.

— Конечно, — подтвердила девушка. — Мы ее все любим.

…Когда я на легковой машине подъезжала к офицерскому общежитию, лейтенанты в ожидании меня уже стояли на улице.

— Забирайте, — крикнула я им, показывая на мешок на заднем сиденье.

— Что это? — удивленно спросил Петя Осадчук.

— Гостинцы. Вы что, думали, что Сычева сама будет праздновать, а свой взвод без праздника оставит? Я и вас имела в виду, — подмигнула я ребятам.

— Вот это Тамара! — восхищенно протянули они, переглядываясь. — А пол-литра здесь найдется?

— Будьте спокойны!

По дороге я подробно рассказала лейтенантам обо всем случившемся вчера со мной. Они чуть не падали в грязь от хохота. Я рассказала им о замечательных девушках, фронтовых труженицах.

— Да, им там тоже нелегко, — кивнул Осадчук.

С нами вместе в часть пришел приказ о наступлении.

В эту ночь предстояло овладеть переправой. Устав от бездействия, люди обрадовались. Дело закипело. Саперы готовили понтоны, связисты — связь, а артиллеристы — боеприпасы.

Быстрая река в эту ночь казалась нам еще более быстрой и мрачной, но гвардейцы, умудренные богатым опытом в преодолении водных преград, быстро переправились через реку.

Вслед за пехотой начали выкатывать на плоты свои орудия и мы — и вдруг услышали, что на противоположном берегу открыла огонь какая-то пушка.

— Чья это пушка уже стреляет? — спросила я.

— Это комсорг полка Вася Овчинников переправился с пехотой, захватил у немцев пушку и лупит из нее по их обороне.

Про отважного комсорга я давно слышала, а здесь воочию убедилась в его смелости и находчивости.

Понтонные плоты быстро доставили нас на правый берег. Бойцы торопливо откапывали огневые. В эту ночь в боевых порядках пехоты царило торжественное молчание, всеми владело одно желание — выполнить боевую задачу: укрепиться на правом берегу Тиссы.

Проверив огневые, я пошла к командиру пехотного батальона, которому был придан мой взвод. В блиндаже штаба батальона увидела Галю.

— Ты почему здесь?

— Я уже связистка. Получила повышение, мне дали сержанта, — довольно улыбаясь, сообщила девушка.

— Это же очень хорошо, — обрадовалась я ее успехам. — Сейчас работы будет много, так ты смотри — вовремя сообщай нам приказы командира батальона.

Внезапно прорвав вражескую оборону, наша часть расширяла плацдарм на правом берегу Тиссы.

Во время боя несколько бойцов моего взвода получили ранения, а командир орудия гвардии старший сержант Петр Грешилов геройски погиб.

Шли ожесточенные бои под Будапештом. Перед нашей дивизией была поставлена задача обойти город справа, затем, миновав горный перевал, достичь границы Чехословакии и соединиться там с войсками 3-го Украинского фронта, которые с юга заходили в тыл будапештской группировке противника.

Не доходя границы, мы снова вошли в Карпатские горы. Опять засвистели, завыли ураганные ветры.

Подошли к подножию высоты, которую нам предстояло преодолеть. Я посмотрела вверх, и у меня закружилась голова.

— Как же туда тащить пушки? — спросил Осипчук.

— А вот тем путем, вслед за пехотой, видите? — подумав, указала я ему дорогу.

Один за другим по склону горы карабкались бойцы стрелкового полка. Впереди маячила высокая фигура их командира. Двинулись и наши машины по крутому склону, но, утопая в глубоком снегу на узкой горной дороге, остановились.

— Взять лопаты и расчистить путь, — приказала я бойцам.

Долго работали солдаты, но машины продолжали буксовать. Через несколько метров они окончательно увязли в снегу.

— Разгрузить ящики с боеприпасами! Отцепить пушки! Тащить на руках!

Всю метельную ураганную ночь гора оглашалась командой: «Раз, два, взяли!» Люди изнемогали от усталости.

Вытащили машины и орудия. Стали переносить ящики со снарядами.

Я работала наравне с бойцами, но таскать ящики мне не дали.

— Нельзя, товарищ лейтенант, вам тяжесть носить. Не разрешим, — сказал Юркевич, отбирая у меня ящик со снарядами.

На вершине бушевал буран, он с ожесточением поднимал к свинцовому небу вихри снега.

Спускаться с горы было не менее трудно. Когда все же спустились, поступил приказ окопаться. Пехота залегла впереди.

Целый день шел сильный снег. Я плотнее запахнула шинель и дремала после бессонной ночи в окопе под скалой, сапоги мои промокли, и замерзшие ноги онемели. Временами, когда по телефону вызывал комбат, я выходила из окопа. Уже вечерело, нападения танков противника не ожидалось: немцы не любили ходить в атаку в такую погоду.

К вечеру ветер усилился, с вершин гор повалил снег. Неожиданно к нам подъехала машина-вездеход, из нее вышел Бочков, командир нашей дивизии, недавно получивший звание генерала.

Генерал дает указание командиру орудия:

— Открыть огонь по пулемету противника! Где ваша готовность к бою?

За метелью ничего не видно, пушки занесло. Их откапывают, а они через пять минут снова исчезают под белой пеленой. Я все это вижу из заваленного снегом окопа, а встать не могу, окоченела. Вижу, бойцы очистили орудие, пытаются открыть замок, а он не открывается, его заело.

— Где командир взвода? Сейчас же позвать сюда!

Я выхожу из окопа, а у самой зуб на зуб не попадает.

Подошла и докладываю:

— Товарищ генерал, командир первого взвода гвардии лейтенант Сычева по вашему приказанию прибыла.

— Ах ты, чертова баба, — а сам смеется, — ты что орудия заморозила? Орудия всегда, в любую погоду должны быть готовы к бою.

Долго я стояла навытяжку перед генералом, слушая его выговор. В заключение он сказал:

— Разболтались вы тут, я смотрю. Вот завтра к вам придет командовать дивизионом майор Трощилов, он вам задаст!

Генерал Федор Федорович Бочков часто появлялся там, где его совсем не ждали. И эту свою тактику он применял не только к нам, своим подчиненным, но и к врагу.

Командир он был умный, грамотный и предприимчивый, поэтому наша дивизия быстрее других продвигалась на этом направлении. Бывало так: завязывает наша дивизия бой с врагом на одном фланге, а потом разворачивает весь огонь на девяносто градусов и обрушивается на врага с другой стороны, там, где враг этого совсем не ждет. Так мы недавно заняли и городок Сендрион, и большой губернский город в Венгрии Сиксо.

А сегодня, в эту тихую ночь, мы совсем не ждали такой проверки. Вот и пришлось краснеть.

Но больше всего встревожило меня известие о приходе майора Трощилова в наш дивизион. Неожиданно для себя я почувствовала, что меня взволновало это известие. Вспомнила, как он тогда протянул мне руку. В мыслях всплыли его ласковые глаза и смущенная добродушная улыбка.

…Выдержав большие бои, мы через несколько дней соединились с передовым отрядом войск 3-го Украинского фронта. Подразделения облетела радостная весть. Будапештская группировка противника разбита, город пал, окруженные фашисты взяты в плен.

Мы снялись со своих позиций и двинулись вперед, преследуя мелкие разрозненные группы гитлеровцев, удиравших на запад.

Дивизия готовилась к новому наступлению. Все было приведено в движение. Командир дивизиона майор Трощилов приказал поставить пушки моего взвода на высоту, против которой у противника были пулеметные гнезда. На машинах подвезти туда орудия не было возможности, на руках тоже не подкатить. Приходилось на протяжении трех километров расчищать путь от слежавшегося весеннего снега.

Я направилась в штаб к командиру дивизиона.

— Разрешите поставить пушки в другое место, где не нужно расчищать дорогу. Такое место я нашла.

— Товарищ лейтенант, прошу своих предложений сейчас не вносить. Они мне не требуются. Вы получили приказ — потрудитесь выполнять его.

Говорить мне больше было нечего.

— Ну что? — спросили меня офицеры на батарее.

— Да что, и разговаривать не дает. Приказано выполнять.

— Майор, наверное, помнит, как вы когда-то обидели его.

— Не замечаю этого, — сказала я.

Требовательность нового командира дивизиона вначале не особенно нравилась мне. Но мы знали, что у майора большой боевой опыт, он может сам, когда надо, встать за орудие и стрелять по фашистским танкам. Его волевой, решительный характер в дивизионе почувствовали с первого дня.

Всю ночь мы работали. Большую помощь нам оказали чехи — жители ближайшего селения. К утру установили орудия, окопались. На следующий день наши части перешли в наступление. Я убедилась, что майор Трощилов был прав, поставив пушки именно здесь. Мы быстро подавили огонь вражеских пулеметов и дали возможность пехотинцам почти без потерь выбить гитлеровцев из насиженных гнезд.

Сбросив врага с гор, мы двинулись вдоль границы Чехословакии и достигли Австрии.

Мелкие стычки с противником были тогда обыденным явлением. Не успели мы приехать в небольшой австрийский пограничный городок, как увидели, что с западной стороны в город движется колонна вражеских машин с солдатами и пушками на прицепе. Машины мчались по извивающейся горной дороге и то скрывались за поворотами, то снова появлялись. Противник, очевидно, гнал запоздавшие подкрепления своим потрепанным частям.

Мы открыли огонь. После третьего выстрела от первой машины остались только колеса. Вторая машина наскочила на переднюю и покатилась под откос вместе с автоматчиками и пушкой. У меня в ушах звенело от стрельбы: я, став за наводку, так увлекалась, что при выстрелах не отклонялась от панорамы орудия. Бой мог приобрести нежелательный для нас оборот: неравенство сил было очевидным. Но фашисты, не знавшие наших сил, начали разворачивать машины и вскоре скрылись в западном направлении.

Спустились сумерки. Мы получили приказ дать людям в эту ночь отдохнуть и высушить одежду.

Дома были пусты, но еще сохранили признаки недавнего присутствия хозяев. Кое-где ярко горели печи, были раскрыты постели, на столе стоял недоеденный ужин. Население, напуганное гитлеровской пропагандой, распространявшей небылицы о Красной Армии, пряталось в бункерах.

Мы зашли в ближайший от наших огневых позиций дом. В сараях и свинарниках кричал голодный скот, а хозяева, несмотря на все наши уговоры, не хотели выходить из своих убежищ.

Когда Осипчук спросил выглянувшую из подвала женщину, почему она так боится нас, та ответила: «Мы — немцы».

— Ну и что же, мы уничтожаем только фашистов, а народ не трогаем.

Но женщина не поверила. Пришлось нашим бойцам накормить и напоить ни в чем не повинную скотину.

Старшина и повар готовили ужин. Бойцы, затопив печи, стали сушиться, другие легли спать. Я увидела в кладовой много муки, масла, яиц и решила побаловать своих солдат. Закатала рукава гимнастерки, надела халат, висевший на вешалке, и начала по старой памяти месить тесто, взяв в помощь двух бойцов. Вскоре мы пили кофе с домашним печеньем.

В дверь заглянул мальчик и удивленными голубыми глазами обвел сидящих. Его взгляд остановился на печенье, — видимо, в подвале он проголодался.

Осипчук, говоривший по-немецки, подозвал ребенка и протянул ему печенье.

После сытного ужина бойцы заснули как убитые. Бодрствовали только часовые да дежурный офицер на батарее.

Мы вступили снова на чехословацкую землю.

Первый крупный город, в который мы въехали, был заполнен нарядными толпами. Лица людей светились счастливыми улыбками. С балконов белых высоких домов произносились приветственные речи в честь Советской Армии — армии-освободительницы, в честь русского народа. Все в этом городе казалось нам близким и родным. Люди останавливали машины, целовали наших бойцов и кричали:

— Братья, наши спасители!

Колонна остановилась на площади. Нас окружили жители: женщины вынесли бойцам угощение — свежие торты, печенье, колбасы.

И вдруг перед нашими глазами пролетели две гранаты, брошенные откуда-то с чердака в толпу. Раздался оглушительный взрыв. Начальник штаба дивизиона Фридман и командир батареи Бородин с бойцами бросились в дом. Я тоже схватила автомат и побежала за ними. Бойцы прикладами разбили тонкую дверь и полезли на чердак. В маленькое слуховое окошко проникал свет. Все кинулись через окошко на крышу. Одна я осталась на чердаке. Присмотревшись, в полутьме увидела, что за дымоходом кто-то прячется. У меня по спине пробежал холодок.

Погибнуть сейчас, накануне победы…

— А ну, вылезай! — крикнула я и навела автомат на неизвестного, а сама прислонилась к стене, чтобы защитить себя сзади.

Из-за трубы вышел здоровенный рыжий немец с погонами обер-лейтенанта.

— Хенде хох! — крикнула я.

Он поднял руки, а сам смотрит исподлобья. На чердак вбежал еще один боец, и мы вывели фашиста на улицу.

Увидев гитлеровца, люди бросились к нему. Народ требовал немедленного расстрела бандита.

— Нельзя. Будем судить по закону, как военного преступника, — объяснил Осипчук.

На крыше были пойманы еще трое фашистов. Всех их отправили по назначению.

Оказав помощь раненым, мы снова двинулись в путь.

Радостно встречали нас в городах и селах Чехословакии. Девушки и женщины старались угостить чем только могли, украдкой утирали слезы радости, целовали наших солдат и офицеров. Щелкали сотни фотоаппаратов. Вверх летели шапки, платки, косынки.

— Слава победителям! Слава великому советскому народу! — неслось по улицам.

Тут и там возникали летучие митинги, ораторы произносили торжественные речи и призывали чешский и словацкий народы к нерушимой дружбе с народами Советского Союза.

Трудно было проехать по улицам. Нас обступали горожане. Однажды я почувствовала, что отрываюсь от земли и лечу вверх. Меня стали подбрасывать на руках и кричать:

— Слава советским женщинам! Слава женщинам-воинам!

XVI

Был дождливый холодный март. Шли бои на подступах к городу Банска Быстрица. Вечером нас с лейтенантом Анаденко вызвали в штаб дивизиона и приказали поставить пушки на прямую наводку в боевых порядках первого пехотного батальона 127-го полка.

— С утра ожидается атака немцев, могут быть и танки, — знакомил нас с обстановкой командир дивизиона майор Трощилов, отмечая красным крестиком расположение батальона на моей полевой карте. — Батальон ищите вот здесь, в посадке, — сказал он, указывая на зеленую полоску у крестика.

Возвратившись на огневую, подошла к крепко спавшим в мокрых окопах бойцам. Нажала кнопку ручного фонарика. Бледный луч пополз по лицам.

«И дождь им нипочем, ведь две ночи совсем без сна», — подумала я. В некоторых окопах спали по два, накрывшись с головой задубленными плащ-палатками, дождевые лужицы в складках палаток колыхались от дыхания спящих.

«И вот так четыре года, — вздохнула я, погасив фонарик. — Пусть поспят еще часик».

— Сычева, пошли на рекогносцировку, — услышала я из темноты голос Анаденко. — Буди и Галю, пусть тоже идет и сразу связь устанавливает, — сказал он.

«Жаль ее будить. Но связь нам нужна. А вот ординарца, пожалуй, можно не брать, пусть отдохнет», — решила я. Затянув потуже тяжелую промокшую шинель, направилась к связистам.

— Галя, Галя! — позвала я, наклонившись над окопом. Край плащ-палатки с треском отогнулся, и высунулась лохматая, с перепутавшимися черными волосами голова Гали.

— Галя, бери связь и пойдем, — коротко сказала я.

Девушка молча отбросила палатку и, натянув на голову ушанку, выбралась из окопа.

— А который час, товарищ лейтенант?

— Часа три, — взглянула я на затянутое тучами небо.

Пока Галя собиралась, надевала на спину катушку с проводом, брала аппарат, я разбудила другого связиста, и мы направились вдоль леса. Впереди шел большой, плечистый лейтенант Анаденко. За ним, посапывая под тяжестью катушки, грузно ступала Галя. А за нею я и связист.

Дождь все моросил, небо было темное, сплошь обложенное тучами, и только изредка, казалось совсем близко, из-за высотки выскакивали, ярко вспыхивая, осветительные ракеты, обливая все белым тревожным светом. Где-то справа на склоне время от времени короткими очередями строчил автомат.

— Здесь близко должна быть река Быстрица, — нарушил молчание Анаденко, — а за ней дорога и посадка.

— Да вот где, — ответила я, прикрывая полой шинели свет фонарика, наведенный на целлулоидный планшет с картой. — Вот она, Быстрица.

— Там должен быть мост, — сказал Анаденко.

— Да, есть, — сказала я и, поскользнувшись, взмахнула горящим фонариком.

— Свет! — пробасил кто-то из темноты.

— Кто здесь? — Анаденко остановился.

— А вам кого надо?

— Первый батальон.

— Ищите там, за мостом, — послышалось из темноты сразу несколько голосов.

— Да их здесь целый полк! — засмеялся Анаденко.

— И фонарика боятся, — усмехнулась Галя, сгибаясь под тяжестью своей ноши.

— А вы что думали, мадам, в Москве по Красной площади идете, можно и фары включать? — вдогонку ей крикнул кто-то.

— Да, хотя бы раз на Красной площади побывать, а потом и умирать не страшно, — вздохнула девушка.

— Все равно умирать не захочешь, Галя, — заметил связист.

— Слышите шум? — остановился на вершине у самого спуска лейтенант, а за ним и мы.

Где-то внизу шумело, бурлило что-то, хлюпало по воде. Холодный ветер теребил завязки моей ушанки, а дождь все хлестал и хлестал в лицо. Промокшие шинели промерзли и топорщились, как деревянные, но Галя, выпрямившись и тяжело дыша, сказала:

— Фу, жарко.

Связист подошел и молча стал снимать аппарат с ее плеча.

— Не нужно, тебе и так тяжело.

— Ничего, — ответил связист. — Я все-таки мужчина.

— Тише, — остановила я их.

— Здесь спуск к реке, — откуда-то снизу из темноты послышался голос Анаденко. И мы стали медленно спускаться.

— Вот и мост, — заметив какое-то сооружение над рекой, обрадовалась я.

— Здесь одни палки торчат, а моста нет, — отозвался лейтенант.

Мы пригляделись. Действительно, перед нами торчали длинные сваи взорванного железного моста. Огромные цементные глыбы свисали над шумящими водами Быстрицы.

— Взорвали, сволочи, — возмутилась я. — Что же теперь делать?

— Думают, что не догоним. Все равно, хоть в Берлине, а догоним! — погрозила кулачком через мост Галя.

— Левее берите, там можно вброд перейти, — неожиданно совсем рядом проговорил кто-то.

— А вы что, саперы? — всматривался в темноту лейтенант.

— Да, — неохотно ответил голос.

— А чего же вы понтонный мост не ставите?

— Ждем, как посветлеет. А сейчас через реку канат толстый протянули.

— Протянула б тебя мама им по спине! — сердито проговорил Анаденко и направился к разрушенному мосту.

Мы с Галей стояли и со страхом всматривались в быструю темную воду реки.

— Холодно, — поежилась девушка.

— Здесь можно перебраться по сваям и железным прутьям, — крикнул Анаденко и стал взбираться на обломки бетона у берега. За ним полез солдат-связист, груз ему мешал, и он продвигался с трудом, хватаясь за сваи.

— Лучше там пройти, — решила Галя и тоже пошла к мосту.

— Оставайся здесь, Галя! — крикнула я, опасаясь за нее, но она уже не слушала и с тяжелой катушкой проводов на спине стала карабкаться по мокрым, обледеневшим цементным глыбам — остаткам разрушенного моста, каждую минуту рискуя свалиться вниз.

— Сычева, подожди, пока переберется Галя, посвети ей фонариком, — крикнул мне откуда-то из темноты обеспокоенный за девушку Анаденко, но Галя уже успела вскарабкаться на самый верх глыбы и остановилась в нерешительности, не зная, что ей дальше предпринять.

Железные стропила уцелели при взрыве моста, и Галя, следуя примеру Анаденко, села на них верхом и, опираясь на руки, медленно стала продвигаться вперед. Тяжелая ноша за спиной сильно затрудняла движение и тянула назад. На середине реки она остановилась, стараясь сохранить равновесие.

У меня потемнело в глазах, казалось, что сейчас тяжелая катушка потянет девушку в бездну.

— Не смотри вниз, Галя! — крикнул ей уже переправившийся лейтенант. — Не смотри!

— Нет, — донес ветер слабый голос Гали. — Я отдыхаю.

Сидящий верхом на свае связист хотел помочь девушке и протянул руку, чтобы снять с нее катушку со связью, но лейтенант и я закричали:

— Не мешай ей, это хуже!

Я посветила вниз, и у меня от страха за Галю, казалось, волосы зашевелились под ушанкой — так неистово бурлила внизу Быстрица среди заградивших ей путь железобетонных глыб. Но, взяв себя в руки, я спокойно проговорила:

— Не торопись, Галя, не торопись.

И девушка снова, ухватившись слабеющими руками за обледеневшие стропила, с трудом удерживая равновесие, стала медленно двигаться.

Мне без груза было легче, и я быстро добралась до противоположного берега.

— Молодец, Галя! — смеялся Анаденко. — Ты после войны можешь идти в цирк работать.

Выбравшись на отвесный берег, мы пересекли прибрежные заросли и очутились на дороге, ведущей через горку, как показывала нам карта, в город.

Дождь перестал. Похолодало, и справа на посветлевшем предрассветном небе вырисовывались огромные силуэты Карпатских гор.

Справа в кустах послышался тихий разговор. Я локтем толкнула Анаденко.

— Вот эта посадка, где находится батальон. Тут над дорогой мы и поставим батарею.

— Ищите комбата первого и тяните от него сюда ко мне связь, — Анаденко притопнул по липкой грязи сапогом.

— А я пойду за батареей, — сказала я и в этот момент пожалела, что не взяла с собой ординарца.

— Ш… ш… Тише! Здесь рядом немцы, слышите их разговор? — сердито прошипел кто-то.

Застыв на месте, мы прислушались.

Совсем близко из-за горы вынырнула и повисла над нами ракета. Но вот она погасла, и стало темнее прежнего. И только резкие порывы ветра доносили к нам из-за горы тяжелый гул моторов и гортанные немецкие голоса. Вслушиваясь, Анаденко многозначительно поднял палец и проговорил:

— Танки у них есть, по-видимому, — и махнул мне рукой: — Быстрее сюда, до рассвета надо окопаться.

Только я подошла к мосту, как за спиной с силой вспыхнуло, сверкнуло, заскрежетало, протяжно несколько раз завыло — у… у… у… у… и, взрываясь и перекатываясь, пронеслась к реке стена красного пламени. «Ванюша» — шестиствольный немецкий миномет», — мелькнуло в голове, и я бросилась вниз лицом на землю. Когда все утихло, поднялась. «Как же переходить реку? Противник пристреливает переправу», — с тревогой думала я, не решаясь идти вперед, но тут же вспомнила, что медлить нельзя, скоро рассвет. С трудом заставила себя двинуться дальше. Не успела ступить на глыбу, как вдруг опять сверкнуло, завыло, и позади меня, недалеко от моста, казалось, загорелась вся земля. Я бросилась под крутой берег, но волна раскаленного воздуха с силой отбросила меня к реке, и я больно ударилась головой о камни.

Первая мысль: «Спасаться бегством». Было ясно, что противник берет в вилку переправу и будет из шестиствольного «ванюши» бить по мосту, чтобы не дать восстановить его.

«Но как же бежать? Ведь скоро рассвет, а батарея? Нет, — решила я, — только вперед!» — и стала торопливо карабкаться на взорванный мост.

Ноги в коленях дрожали, в ушах еще звенело от недавнего взрыва и ушиба, но вот я над пропастью — одной ногой на тонких прутьях, а рукой держусь за скрученный рельс, пробираюсь, и вдруг опять блеск и протяжное — у… у… Чувствую, как сгибаются колени. Взрывы следуют один за другим. Все содрогается, и я куда-то проваливаюсь. Наверху хлопает, гремит, бушует, и наконец опять все утихает. Прихожу в себя скорее от страха, чем от ушиба. Осматриваюсь. Оказывается, я стою между двух огромных каменных глыб, а ноги в ледяной воде.

С трудом выбралась и побежала, стараясь не обращать внимания на ушибленное колено, но, когда снова зловещей сиреной загудел миномет и мины его обрушились на остатки моста, я была уже далеко и, невольно содрогаясь, наблюдала из кювета за гигантскими огненными языками.

— Отбой! — крикнула я, прибежав на батарею. Встретив удивленные взгляды бойцов, сразу пришла в себя.

Заправила мокрую шинель, еще туже затянула портупею, покрепче завязала тесемки ушанки и для бодрости прикрикнула на ординарца:

— Ну-ка, быстрее! Что возишься, как бабка!

Через несколько минут батарея была в пути.

К утру окопались. Мой наблюдательный пункт находился недалеко от взвода. Около меня за аппаратом сидела Галя и, смеясь, рассказывала, как ночью потеряла в грязи сапог.

— Моего номера не было. Мне надо тридцать шестой, а выдали сороковой. Вот он и сполз. Это когда минометы начали стрелять. Я от страха даже не заметила сначала, что я без сапога.

Наш разговор прервал боец, наблюдавший через стереотрубу за противником. Он сообщил, что показалась фашистская пехота. В бинокль я увидела серые фигуры, а за ними выползающие из-за бугра танки, которые на ходу вели беспорядочный огонь из пушек и пулеметов.

— Галя, сообщи командиру батареи: фашисты атакуют нашу высоту.

— «Киев», «Киев», вызывает «Орел», — закричала в трубку девушка.

— Двенадцать танков, — доложил наблюдатель.

— Ничего, пусть подойдут ближе, — сказала я.

Вражеские танки шли развернутым строем, высматривая объекты для нападения.

Раздались залпы наших пушек. Я видела, как слаженно и четко работал расчет старшего сержанта Денисенко. Наводчик Осипчук зорко следил за бронированными машинами и совершенно неожиданно для врагов стал посылать снаряд за снарядом. Один танк уже пылал. Фашистские машины замедлили ход, открыли ответный огонь. Над головой свистели осколки и пули.

Потом танки вновь понеслись вперед и ворвались в расположение нашей пехоты. Мы стреляли с самой близкой дистанции. Врезалось в память напряженное, покрасневшее лицо Осипчука и его пенсне с разбитым стеклом, через которое он всматривался в панораму. Танки приблизились к нашим позициям. Один из них развернул башню в сторону Осипчука. Тот не успел навести орудие: недалеко от него разорвался снаряд, и лучший наш наводчик Осипчук схватился за грудь и замертво упал на станину.

— Ах вы, гады! — со злобой крикнул Денисенко и, подскочив к панораме орудия, скомандовал: — Заряжай!

Последовал выстрел. Из танка показались дым и пламя. Завязалась ожесточенная дуэль между танками и пушками. Прямым попаданием снаряды разворачивали броню, рвали гусеницы. Некоторые подбитые танки вертелись на месте, пытаясь выйти из боя.

Я смотрела на убитого Осипчука, едва сдерживая слезы.

На батарею пришел майор Трощилов. Увидев лежащее под кустом тело Осипчука, он снял шапку, отдав последнюю почесть погибшему товарищу. Потом, стиснув кулаки, подошел к телефону и приказал:

— Галя, вызовите к аппаратам командиров батарей.

Галя стала кричать в трубку:

— «Дон», «Дон», вызывает «Орел». «Волга», «Волга», вызывает «Орел».

Связавшись с батареями, девушка передала майору трубку.

— Через несколько минут будет залп «катюш», это сигнал к открытию огня по засеченным огневым точкам противника, — предупредил командиров батарей Трощилов.

Не успел он договорить, как «заиграли» «катюши».

Наши пушки открыли ураганный огонь.

Артиллерийская канонада продолжалась около двадцати минут. Потом из окопов выскочили гвардейцы-пехотинцы. С криком «ура» они бросились вперед и смяли гитлеровских вояк. На плечах отступающего противника наши части ворвались в город Банска Быстрица и закрепились на его западных окраинах.

Наступила ночь. Пошел дождь, бой утих. Вся промокшая, сидела я в окопе, застланном ветками, и дрожала. Прижавшись к мокрой стене и засунув руки в рукава, уткнула нос в поднятый воротник шинели, стараясь хоть немного согреться. Слышу, меня кто-то зовет:

— Товарищ лейтенант, вам письмо.

Подняла голову и увидела нашего почтальона. Несказанно обрадовалась, думая; что письмо от родных. Но оно оказалось от Жернева.

Григорий писал, что живет под Москвой, служит в инженерных войсках. Его назначили начальником отряда по разминированию полей и ликвидации неразорвавшихся снарядов. Он спрашивал о моем здоровье и выражал надежду, что после войны мы снова будем жить вместе.

Но письмо его заканчивалось так:

«Не знаю, сможем ли мы с тобой наладить семейную жизнь после того, как ты была в армии и носила серую шинель. Не нравятся мне женщины в серых шинелях».

Я вспыхнула от обиды, от возмущения, вскочила и чуть не разорвала письмо. Как он мог так написать! Впрочем… Да, теперь я окончательно убедилась, что Жернев совершенно чужой мне человек. У нас нет ничего общего. Мы по-разному смотрим на вещи.

На следующий день я написала ему:

«Ты возмутительно говоришь о женщинах, которые вместе с отцами и братьями отстаивали свободу нашей Родины. Какую огромную пользу принесли они армии! Если бы ты был больше на фронте, ты бы увидел их на передовой, а санбатах, в продовольственных отделах, ты бы увидел женщин — регулировщиц, летчиц, артиллеристок, зенитчиц. Всмотрись — и вытянись перед ними по команде «смирно».

В конце апреля, прорвав неприятельскую оборону под городом Брно, наши войска устремились вперед, настигая отступающих гитлеровцев. Воины дивизии, воодушевленные победами Красной Армии под Берлином, не давали врагу ни одного дня передышки. Вместе с чехословацкими партизанами мы срывали все попытки врага сопротивляться, не давая ему возможности грабить и уничтожать народное достояние.

Однажды мы везли свои пушки на западную окраину села, только что освобожденного от оккупантов. Противник пытался продолжать сопротивление, делал артиллерийские налеты.

Офицеров дивизиона вызвали в штаб на совещание. Мы должны были познакомиться с новым приказом командования. Говорили, что на совещании будет представитель штаба.

Не успела я переступить порог аккуратного чешского домика, в котором размещался штаб дивизиона, как начался ожесточенный массированный налет тяжелой артиллерии противника. Снаряды рвались близко. Вдруг все загремело, меня отбросило в угол кухни. Дым и пыль застлали глаза. Волной вырвало дверь в другую комнату, и сквозь проем виднелось ясное, голубое небо.

— Там же были командир дивизиона и еще один майор, — услышала я чей-то возглас рядом.

Кругом слышались крики и стоны. Я поднялась и хотела выбежать во двор вместе со всеми, но камни и штукатурка, упавшие с потолка, ударили меня по спине, и я упала. Мимо кто-то пробежал и выскочил во двор. Между разрывами вражеских снарядов я услышала протяжный стон, раздавшийся из разрушенной комнаты. Бросилась туда. Увидела сапоги, торчавшие из-под груды камней и балок.

Вбежал связной командира дивизиона, и мы молча начали разбирать развалины. Несколько минут лихорадочной работы, и мы увидели лежащего без сознания, окровавленного майора Трощилова. Вытащили его в кухню, хотели переждать налет, но обстрел не утихал. Снаряды рвались во дворе. Связной выбежал во двор, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, но тут его самого ранило.

Видя, что дом в любой момент может обвалиться, я напрягла все свои силы и, взвалив на спину грузное, безжизненное тело майора, потащила его через двор в бункер. Внезапно снова раздался оглушительный взрыв. Меня чем-то очень сильно ударило по ногам, и я упала под тяжестью своей ноши. Подбежали сидевшие в бункере бойцы и подобрали нас.

В бункере врач дивизиона сделал нам перевязки. Майор был без сознания, его лицо заливала кровь, у меня была разбита нога.

Когда нас грузили на машину, чтобы везти во фронтовой госпиталь, я увидела, что от домика, где помещался штаб дивизиона, осталась только груда развалин.

Прошло несколько дней. Забинтованная нога еще болела, трудно было ступать на нее. Достав костыли, я первая навестила майора Трощилова. Он удивился, когда увидел меня в госпитале.

— А вы почему здесь? — спросил он, заикаясь. — Когда вас ранило?

— Тогда же, когда тащила вас. У меня ушиб голени.

В этот день приехал навестить майора врач дивизиона. Он рассказал ему все, что было связано с историей его ранения.

— Так что это значит? — спросил меня майор вечером. — Вы меня уже вторично спасли от смерти?

— Надо же выручать боевых товарищей.

— И мне ничего не захотели сказать?

Я перевела разговор:

— Вашего связного ранило тогда же во дворе, он лежит здесь в госпитале.

— Да. Проведайте, пожалуйста, его и передайте мой привет, — попросил Трощилов.

Майор задумался и больше ни о чем меня не спрашивал. Его брови, видневшиеся из-под бинта, нахмурились, глаза были влажны. Я простилась и ушла.

Вечером в мою палату пришла сестра и сказала:

— Чем вы сегодня расстроили майора? Ему стало хуже… Отказывается от еды, жалуется на головную боль. И все молчит, не отвечает на вопросы.

— Не знаю, — ответила я.

Хотела пройти к майору, но сестра меня остановила:

— Пусть заснет.

Наутро она снова пришла и сказала, что майор всю ночь не спал.

— Лежит с открытыми глазами и о чем-то думает.

К обеду я пошла проведать его. Увидев меня, он обрадовался. Я придвинула стул к его койке и села.

— Вы, кажется, плохо спали?

— Да, я не спал.

— Почему?

— Потому, что много думал.

— О чем же вы думали?

— О вас, — произнес майор, пристально глядя на меня.

В этот вечер я долго сидела у постели Трощилова. Рассказывала ему о своей жизни. О боях, в которых участвовала, о семье, о муже. Он очень внимательно слушал меня.

Впервые за четыре года я изливала свою душу, чувствуя, что рядом человек, которому я могу сказать все.

Закончила тем, что показала ему последнее письмо Жернева. Майор прочитал его и нахмурился.

— Итак, дороги наши разошлись, — сказала я, взяв письмо, — вы видите, что это за человек.

— Я сам свидетель вашей жизни в армии и счел бы за счастье иметь такого друга в серой шинели, как вы, — медленно проговорил майор.

— Не надо, — сказала я. — Вам сейчас нельзя волноваться. Молчите, а то я уйду.

Майор замолчал, отвернулся, но этот наш разговор оказался началом больших перемен в моей жизни.

Был яркий солнечный день, когда мы возвращались в часть. Машина мчалась по гладкому асфальтовому шоссе. Весенний ветер бил в лицо, трепал волосы. Вокруг все зеленело, радовалось весне. Радостно было и на душе. Сводки Совинформбюро говорили о наших грандиозных победах. Чувствовалось, что война подходит к концу, и это вселяло бодрость и особенную жажду жизни.

В части я снова заняла свое место. Шли мелкие скоротечные бои. По дорогам в тыл направлялись вереницы пленных. На запад удирали самые отъявленные головорезы. Мы неотступно преследовали отступающего противника.

…2 мая радио принесло долгожданную весть — пал Берлин, столица фашистской Германии.

Приближался час полной победы над врагом.

И вот наконец наступило это незабываемое утро. Подъезжая к небольшому городу под Прагой, мы еще издали увидели тысячи разноцветных ракет, взлетавших над городом. На улицах чехи обступили наши машины, целовали бойцов.

— Конец войне! — проносилось эхом по площади.

— Конец войне! Победа! — кричали бойцы.

Цветы, смех, слезы радости, поздравления. Все словно помолодели, похорошели.

В это утро особенно чувствовалось, как долго люди ждали счастливого часа, когда можно сказать:

— Конец войне!

Я оглянулась вокруг. Наши бойцы обнимались, целовались, подбегали к своим командирам и с криками: «Качать!» — подбрасывали их в воздух. Мои бойцы крепко жали мне руки и поздравляли с победой. Подъехала машина командира дивизиона майора Трощилова. Его обступили. К майору подходили офицеры и целовались. Я стояла в стороне и наблюдала. Трощилов увидел меня и пошел навстречу.

— Давайте поцелуемся, лейтенант, — сказал он. — Я вам жизнью обязан и хочу вас поблагодарить. — И он на глазах у всех поцеловал меня два раза. Я покраснела, но никто не обратил на нас внимания.

Через два дня мы были снова в походе. Нас посылали на уничтожение гитлеровских группировок, которые еще продолжали сопротивляться и с боями уходили на запад. Один плененный нами немецкий офицер на вопрос: «Какой смысл вам теперь обороняться?» — ответил: «Мы хотим добраться до американцев, там у нас найдутся покровители».

Восемь дней мы еще уничтожали остатки гитлеровцев на чехословацкой земле. Покончив с ними, вернулись в город под Прагой, в котором праздновали победу.

Воцарилась тишина. Первое время не верилось, что эту тишину не нарушат больше разрывы бомб, гул орудий и скрежет танков.

Меня вместе с другими офицерами направили отдыхать в санаторий на озере Балатон.

Там я неожиданно встретила Аню Балашову. На груди ее блестели орден Отечественной войны и орден Славы. Она часто с тоской и грустью заговаривала о сержанте Николае Кучерявом. Видно было, как тяжело она переживает его гибель, не может его забыть.

В эти спокойные, счастливые дни с особенной болью в сердце мы вспоминали погибших товарищей, которые не дожили до победы.

С новой партией отдыхающих в санаторий приехал майор Трощилов.

В этот вечер мне захотелось красиво одеться. Вынула купленные недавно туфли, нарядное платье, надела и долго стояла перед зеркалом, не решаясь выйти в таком виде. Не знала, куда деть руки, смущали высокие каблуки изящных туфелек.

Решившись, я наконец вошла в зал, где уже звучала музыка. Казалось, что я иду строевым шагом и так неуклюже, что все обращают на меня внимание. Лицо горело от смущения. Подошел майор Трощилов, пригласил танцевать.

В этот вечер я много смеялась и шутила. Улыбаясь, майор наклонился ко мне и тихо сказал:

— Платье это вам больше идет, чем военная форма.

Мы долго веселились. Потом майор предложил:

— Давайте выйдем.

От главного трехэтажного корпуса санатория начинался густой старый парк с вековыми деревьями. Его широкие, усыпанные желтым песком аллеи вели к берегу огромного озера Балатон.

Мы не заметили, как очутились на обрывистом берегу. Молча прошли по длинному причалу, выступающему далеко в озеро. У него останавливались маленькие речные пароходы.

— Какая непривычная тишина! — сказала я, оглядываясь на темную полосу парка, из-за которого белело здание санатория. Балкон освещенного зала был открыт, и оттуда вырывались на простор звуки музыки, молодые веселые голоса, смех, шутки.

Трощилов, облокотившись на перила пристани, молчал. Потом, порывисто обернувшись ко мне, сказал:

— Жизнь! Как прекрасна она, Тамара. Не верится, что кончилась война, это ужасное человекоубийство!.. Жизнь начинается снова. Мы вернемся домой, а сколько не вернется! А иным и возвращаться не к кому. — И, помолчав, он с тоской добавил: — У меня не стало отца, замучили…

— Фашисты?

— Нет. Предатели. Кулаки. Он их раскулачивал в тысяча девятьсот двадцать девятом году. А во время войны они вернулись и отомстили.

Мне стало очень жаль майора. Хотелось подбодрить его, но я не знала, как это сделать.

— Да, — сказала я, взяв обеими руками большую руку майора, дружески пожала ее, — много мы потеряли, но раз уж остались живы, давайте думать о будущем!

Книга третья

ЖИЗНЬ НАЧИНАЕТСЯ СНОВА

I

…Ожесточенный бой. Фашистские танки мчатся на мою батарею, лязгают гусеницы. Танки приближаются и обдают меня жаром, мне душно, я задыхаюсь…

Подняла отяжелевшие от тревожного сна веки и в первую минуту не могла понять, где нахожусь. Удивила мягкая постель, уютная обстановка и тишина.

«В санатории, на озере Балатон», — мелькнуло в голове. Вспомнился вчерашний вечер, танцы, прогулка к озеру с майором Трощиловым.

Я облегченно вздохнула: как хорошо, что все это — сон: и танки, и лязг гусениц, и грохот разрывающихся снарядов. Все позади…

Через распахнутое окно в комнату врывались яркие солнечные лучи. Осветив полированную поверхность тумбочки, они мягко легли на пушистый стенной ковер над кроватью и наконец подкрались к моему лицу. Я подставила им протянутые ладони, зажмурилась. Казалось, ласковые лучи согревают огрубевшее за годы войны сердце.

«Осталась жива! — пронзила торжествующая мысль. — Прошла через столько смертей и осталась жива!»

Вернусь домой и теперь всегда буду спать на такой вот мягкой постели. И спать будем нормально, и работать, как раньше, до войны.

А работы дома непочатый край! И перед глазами встали лежащие в развалинах города, которые мы оставляли за собой, двигаясь на запад, опустевшие поля, села…

— Ну что ж, — сказала я, — будем строить заново.

Приподнявшись, откинула занавеску и выглянула в сад.

В лицо пахнуло прохладой, свежестью. Только громкое щебетание птиц нарушало утреннюю тишину.

Ах, вон они, те ласточки, под крышей соседнего корпуса, которыми я вчера любовалась. Они тоже заново строят жизнь. Наверное, война разрушила и их гнезда.

Вот так придется и мне все заново строить, и, наверное, без Гриши. Воспоминания о муже взволновали, тоска сдавила грудь. Хотелось его оправдать, пыталась поставить себя на его место: «А не поступила бы и я так же, как он? Ведь я тоже люблю жизнь, ведь рада, что осталась жива, и он также ради жизни шел на все», — но дальше все оправдания обрывались.

«Все он делал только ради себя. Спасался. Цеплялся за жизнь, не думал больше ни о чем. Строил фашистам мосты, дороги, а дети, а их будущее было ему безразлично. Он любил жизнь, — усмехнулась я. — А кто ее не любил?»

Перед глазами всплыли темные фронтовые холодные и дождливые, метельные ночи и образы боевых товарищей, которых теперь уже нет.

…В бою за деревню Вороновку, где лежал на теплой печи мой Гриша, умер молодой боец — поэт Бериков. На берегу Тиссы погиб сибиряк сержант Грешилов… В боях за город Банска Быстрица отдал жизнь доброволец-наводчик Осипчук. На реке Молдова в Румынии во имя победы бросился на мины комсомолец Николай Кучерявый.

Они тоже любили жизнь, но они готовы были отдать ее, если нужно.

А Гриша… Нарушил присягу, предал!

Стало душно. Вытерла вспотевший лоб. Вскочила с кровати и подбежала к крану. Холодная вода освежила.

Скорее к друзьям!

В пустом вестибюле вздрогнула и пригнулась, как от летящей мины, когда с шипением начали звонить огромные столовые часы. На веранде столкнулась с дежурной медсестрой.

— Сычева, что так рано поднялись? Что с вами? — удивилась она, всматриваясь в мое лицо.

— Ничего, — смутилась я, приглаживая взъерошенный чуб. — Утро хорошее, захотелось погулять. Да все, кажется, еще спят, не с кем и поговорить.

— А вон майор из вашей части тоже чуть свет поднялся, — кивнула сестра в сторону берега.

Сквозь кудрявую зелень кустов я увидела широкую спину майора Трощилова.

«Петя!» — впервые про себя назвала я его по имени. Да, этот не просил у фашистов жизни, а завоевал ее. Всю войну на передовой. В сорок первом году по лесам и болотам, раненый, выползал к своим из окружения… Этот на колени не стал бы. И о женщинах в серой шинели никогда бы не сказал так, как Гриша.

По широкой тенистой аллее спустилась вниз, к берегу. Хотела, незаметно подкравшись, закрыть майору глаза, но, зная его строгость, не решилась.

Позабыв, что я в летнем цветном платье, подошла и вытянулась перед ним по уставу. Трощилов рассеянно поднял на меня большие, чуть выпуклые карие глаза:

— Что вы так рано?

— А вы?

— Я страдаю бессонницей.

— А я уже выспалась. Правда, сон какой-то тревожный был. Все воюю. Война не кончается.

— Да-а, — протянул Трощилов, — для нас, фронтовиков, она не скоро еще закончится… Садитесь! — хлопнул он ладонью по зеленой садовой скамейке. Потом нагнулся, поднял с земли плоский камушек и, размахнувшись, бросил его в озеро.

Камень ушел на дно, оставляя на гладкой поверхности медленно расходящиеся круги.

Чтобы прервать неловкое молчание, я спросила:

— Хотите озеро разбудить?

— Нет, пусть оно покоится. Ему в войну досталось крепко. В нашей палате отдыхает офицер из штаба армии, которая действовала здесь, так он нам говорил.

Закурив папиросу и затянувшись, майор, как всегда неторопливо, стал рассказывать:

— Когда наши войска заняли Будапешт, это для немцев было большой потерей, и они задались целью снова овладеть городом. Для этого в марте сорок четвертого года на небольшом плацдарме, от озера Балатон до озера Веленце, на шестнадцати километрах фашисты сосредоточили большие силы: танки, самоходки и авиацию под командованием генерала Вейхса, которые должны были прорвать фронт и овладеть Будапештом.

Вот смотрите, — Трощилов, отломав веточку, стал чертить ею на сыром песке. Нарисовал большой круг и перечеркнул его накрест. — Будапешт мы забрали, а вот восточнее… — и майор нарисовал рядом еще два кружка — один маленький яйцеобразный и над ним написал «Веленце», а второй больше, удлиненный — «Балатон». — Вот два озера. — Соединив кружочки линией, он продолжал: — На этих шестнадцати километрах, соединяющих озера, и задумал противник прорваться к Будапешту. А наш фронт шел восточнее Будапешта. — И он нарисовал большую стрелу, огибающую кружок с крестом. — Здесь артиллеристам было еще труднее, чем нам на Курской дуге. Большое было скопление танков. Говорят, на каждый километр приходилось до сотни «тигров» и самоходок «фердинанд».

— Потому что меньше плацдарм, — подметила я. — Шестнадцать километров всего, а по обе стороны вода!

— Конечно, — кивнул головой майор. — Здесь войска генерала Толбухина сильно оборонялись, мне еще тогда рассказывали участники боев. Фронтального хода танков почти не было, только лобовой, и шли они стальной стеной, почти впритирку. Но гвардейцы отлично держались. Артиллеристы били в упор. Не только противотанковые пушки, но и дальнобойные подпускали танки на сто — сто пятьдесят метров и прямой наводкой расстреливали их… Вот видите, — и майор указал веткой, — какие противотанковые надолбы врыты в землю…

— Да, — сказала я, оглядывая берег, — и каски пробитые в воде виднеются, и котелки…

— Это все следы боев, — кивнул майор на исковерканный, торчащий из воды скелет старой пристани. К ее изогнутым сваям волнами прибило остовы и щепки потопленных баркасов, плотов и лодок. Подальше торчала из воды большая широкая труба грузового катера, затопленного у причала.

— Как же сохранилось здание нашего санатория?

— Чудом. Фашисты его заминировали, но местные патриоты вовремя сообщили нам.

— Это был санаторий?

— Да. В этих местах всегда отдыхали богачи. Это были знаменитые курорты. Сюда съезжались со всего мира. Трудящимся, конечно, эти курорты были тогда недоступны… Особенно живописная местность, говорят, вон по ту сторону озера. Называется Шиофок. Туда ходят катера. Поедемте, Тамара? После завтрака. К тому времени и катер подойдет.

Мне стало как-то тепло и приятно оттого, что майор назвал меня по имени, но от неожиданности я невольно смутилась. Заметив это, он внимательно заглянул мне в глаза и спросил:

— Надеюсь, теперь можно называть вас по имени? Подчиненных ваших здесь нет, и вы меня не обрежете, как тогда, помните, у моста? Мне так было неудобно.

— Иначе нельзя было. Я никому не разрешала называть меня по имени при бойцах, а тем более — старшим командирам.

— Я это понимаю, но все же вы грубо поступили со мной, сконфузили меня, — засмеялся он и уже серьезней продолжал: — Ведь мы с вами еще с Днепра знаем друг друга. Я долго присматривался к вам…

— Вот как? — удивленно покосилась я на него.

— Да. Но воинская субординация не позволяла мне тогда побеседовать с вами откровенно. А теперь мирное время и… Я хочу серьезно поговорить с вами, и не вечером при луне, а сейчас, днем, чтобы честно смотреть друг другу в глаза, вот так, — остановил он на мне свой прямой, пристальный взгляд.

Наступило то молчание, когда рождается в душе что-то новое, большое. Мне стало неловко, я опустила глаза.

— Говорите, я слушаю.

— Я должен знать о вашем отношении к мужу. Свободны ли вы? Я хочу знать — все ли кончено у вас… или еще ведется переписка? — сбивчиво, волнуясь, говорил майор. — Я должен знать все, чтобы…

Последние его слова заглушил пронзительный звонок на завтрак. Я обрадовалась. Казалось, что сейчас еще не время говорить об этом, нужно было еще самой разобраться в моем отношении к мужу. Я поднялась и, стараясь сдержать дрожь в голосе, сказала шутливо:

— Война закончилась, теперь успеем поговорить, а сейчас пойдемте завтракать. Не знаю, как вы, а я проголодалась.

Однако в глубине души я была рада. Майор мне нравился. Он не был красавцем, но его опаленное войной мужественное лицо отражало душевную красоту, благородство и добродушие. В темных кудрявых волосах его не по возрасту рано мелькали сединки.

Грустно посмотрев на меня своими мягкими карими глазами, Трощилов медленно поднялся и как бы про себя сказал:

— Не избегайте, все равно нам не уйти от этого разговора… Ну, а туда, — кивнул на противоположный берег, — поедем?

— Поедем, — охотно согласилась я.

После завтрака мы встретились в круглой беседке у входа в главный корпус, где отдыхающие обычно играли в шахматы и домино. Там был и наш начальник штаба Фридман. Я любила общество живого, веселого и остроумного капитана и всегда была рада встрече с ним. Фридман отдыхал здесь уже второй месяц и часто ходил гулять с нами по саду и на пляж. Много пел, особенно нашу любимую песню «Ой, Днепро, Днепро», и мы вспоминали ожесточенные бои на Днепре.

— Помнишь, Тамара, как трудно было? И Днепр, и горы Карпаты? Но все позади. Остались живы — это счастье!.. Теперь еду домой в Ленинград, — говорил он, укладывая чемодан, — приду на свой завод «Электросила», я там работал с детства. Многих товарищей, наверное, недосчитаемся. Много и работы будет, завод сильно разрушен, пишут друзья… Ну ничего, восстановим, все восстановим!

В тот день Фридман уезжал в часть, и поэтому мы не поехали в Шиофок. Но на следующее утро майор пришел в столовую уже с билетами на катер.

На палубе было прохладно, поднявшийся ветер всколыхнул озеро и гнал большие волны. Катер раскачивало во все стороны. Подъезжая к Шиофоку, мы пересели ближе к борту и стали любоваться зелеными берегами.

— Смотрите, как здесь прекрасно! Какие дачи, санатории! Теперь здесь будут отдыхать трудящиеся Венгрии, — говорил Трощилов.

Наш разговор прервал продолжительный гудок катера. Мы приближались к берегу, от которого далеко в озеро тянулся мол, разделяющий неширокую бухту надвое. Катер пошел вдоль мола по узкому заливу, между парками с белыми резными беседками, маленькими ресторанчиками и кафе, утопающими в зелени.

Над аркой у самой пристани большими буквами было написано по-русски «Шиофок». Откуда-то доносилась веселая музыка.

Долго, мы ходили по тенистым улицам дачного поселка, осматривая парки, памятники и небольшие, окруженные цветниками коттеджи с остроконечными крышами. Узкие дорожки в садиках были аккуратно посыпаны желтым песком, но на многих фасадах и свежевыбеленных заборах еще темнели выбоины и проломы от снарядов и осколков — следы недавних боев.

В Шиофоке мы пробыли до вечера. Нам было приятно вдвоем и весело. Я рассказывала майору о крымских садах и курортах, о фруктах, о море и кипарисах, и он, выросший в курской деревне, мечтал теперь побывать у нас на юге.

В порт мы пришли затемно. Озеро еще больше взбудоражилось. Даже в бухте ходили большие волны. Когда отчалили от берега, нас уже окружала полная темнота. А тут еще началась гроза. Молнии хлестали черное небо огненными кнутами, отчего на секунду освещались палубы и темные, клокочущие волны. На катере испуганные дети громко плакали, а старики венгры крестились.

Ветер с каждой минутой все усиливался, усиливался и шторм. Катер то подлетал высоко вверх, то камнем падал в пропасть. Тяжелые волны с силой били о борт, наклоняя катер в одну сторону так, что все валилось. Деревянный корпус судна трещал по всем швам, и казалось, вот-вот рассыплется.

— Вот буря разыгралась, — усаживаясь возле меня и, видимо, стараясь меня успокоить, заговорил Трощилов.

Но мне было не до разговоров.

К Трощилову подошел офицер из нашего политотдела, майор Мишин, и, заметив меня, весело развел руками:

— Сычева, что это вы в «цивильном» платье?

— Она в санатории, — ответил за меня Трощилов.

— Ах, вот как! — многозначительно взглянул на нас Мишин, садясь рядом.

Трощилов что-то стал весело рассказывать майору, обращаясь временами и ко мне. Но, казалось, ничто не могло меня отвлечь от овладевшего мною страха. Я прислушивалась к раскатам грома, ударам волн о борта катера, беготне на палубе и, прижимаясь к деревянной стене трюма, замирала. Пережитая во время войны на море катастрофа, видимо, не прошла бесследно. Мне вспоминалась та ужасная ночь, взрыв мины, идущий медленно ко дну теплоход и мы трое — я, Маня и Луиза, коченеющие от стужи и от предсмертного страха.

Трощилов, почувствовав, что я вся дрожу, притянул меня к себе, спросил:

— Ну, товарищ лейтенант, что с вами? Грозы испугались? Ну-ка… Взять себя в руки! Это на вас непохоже.

Его мужественный голос и сильная рука на моих плечах подбодрили. Я невольно прижалась к Трощилову.

— Женщина все-таки остается женщиной, — усмехнулся он.

Мишин сдержал улыбку, промолчал, а мне не понравилось это старое суждение о женщине.

— Почему такой вывод? — подбодрилась я и подняла глаза на майора.

— А вот почему, — и он обратился к Мишину: — Вы помните, сколько силы воли и мужества было у этой женщины на поле боя? Я сам не раз поражался. А не успели отгреметь пушки, она надела женское платье, туфли, и с ними вернулись женское кокетство, женские прихоти и даже женский страх!.. А где та Сычева, командир огневого взвода противотанковой батареи, которая день и ночь была под угрозой смерти? Где Сычева-командир, от пушек которой горели и удирали танки? Вот она — трясется, испугалась грома, посмотрите на нее, — смеясь, стыдил меня Трощилов.

— И вовсе я не испугалась, — запальчиво ответила я, подняв голову. — А вот вы лучше скажите, вам когда-нибудь приходилось тонуть на пароходе, который наскочил на мину, и стоять несколько часов по горло в ледяной воде, ожидая смерти или случайного спасения? Приходилось?

— Нет, — смущенно сознался Трощилов.

— Ну так и молчите, — проговорила я и отвернулась.

Спор неожиданно успокоил меня, и я уже не вслушивалась со страхом в шум волн за бортом. Вскоре он стал стихать, и катер подошел к пристани.

Пассажиры засуетились.

Трощилов так больше и не промолвил ни слова, только при выходе молча взял меня под руку.

Вечером, после ужина, провожая меня в палату, он сказал опять:

— Вам необходимо окончательно все решить, вы поняли, о чем я говорю?

Я молча кивнула головой.

В эту ночь я долго не могла уснуть, но не о муже я думала. Мне уже нечего было решать. Он сам все решил своим письмом. Я думала о новом, волнующем меня теперь чувстве к Трощилову.

Следующий день для меня начался весело. Купались в озере, утром оно особенно спокойно. На пляже было очень много купающихся.

После ужина мы с майором, невзирая на изменившуюся погоду, ветер и тучи, опять пошли к озеру.

Трощилов молчал, задумчиво устремив глаза на серые тучи, из-за которых выплывала полная луна. Потом несколько раз затянулся папиросой и, решительно отбросив ее, серьезно спросил:

— Ну, что же вы мне скажете?

Вопрос этот был уже лишним. Трощилов понял это. Он резко повернулся ко мне, взял за руки и, заглянув мне в глаза, взволнованно и быстро заговорил:

— Тамара, я хочу иметь настоящего друга, чтобы он понимал меня, чтобы в трудные дни я мог на него положиться. Таким другом для меня можете стать вы.

II

Утром, гуляя у озера, я увидела подъехавшую к пристани машину. Из кузова выпрыгивали девушки в военном, среди них была и Аня Балашова. Она подбежала, бросилась мне на шею.

— Уезжаю, товарищ лейтенант, сегодня уезжаю. Совсем… Домой… — В глазах девушки мелькнула растерянность. — На Родину, — поправилась она. — Всех девушек демобилизуют и отправляют домой… — Глаза Ани затуманились, тонкие губы дрогнули.

— Но почему же ты плачешь, Аня? Надо радоваться!

— Но вы же знаете. Меня дома никто не ждет. Я же вам рассказывала. Все погибли. И мама, и братики, и отец, — Аня всхлипнула. — А я в армии привыкла. Здесь для меня все как родные. А теперь… — сквозь слезы проговорила она, — я и их теряю.

Мне стало очень жаль девушку. Да, взвод, армия заменили ей родную семью, и теперь ее пугает одиночество. Надо одной, самостоятельно начинать жизнь.

— Не огорчайся, Аня, — попыталась я успокоить девушку. — Езжай на Родину, а там не пропадешь. Скоро приеду и я, спишемся, побываешь у нас в Крыму, — может быть, понравится.

— Вы офицер, вас еще не скоро демобилизуют, а мы уже сегодня едем, и нет адреса, чтобы вам оставить, — огорченно проговорила она.

— Ничего, я тебе дам свой. Если будет трудно, езжай к моим родным на Кавказ. Я им напишу. Они тебя встретят. Запиши адрес, — достала я из кармана карандаш.

— Спасибо. На всякий случай, — сказала Аня. — Приезжайте провожать. Нас будут с Шиофока отправлять.

— Обязательно!

Судьба Ани меня волновала, и, встретившись с Трощиловым, я рассказала ему о ней.

— И вот теперь она, бедняжка, остается совсем одна, что с ней будет? С чего она начнет жизнь? Ведь она совсем ребенок!

Лицо майора было спокойно, и меня это раздражало.

— Что же вы молчите? — спросила я. — Посоветуйте, что ей предпринять?

— Ей можно дать только один совет, Тамара!

Он вынул из кармана коробку спичек, достал одну и подал мне:

— Ломайте!

Пожав плечами, я легко сломала спичку, стараясь разгадать, что это может значить. Потом майор достал из коробки пучок спичек и подал мне:

— А теперь переломите эти.

Поняв его мысль, я засмеялась — как ни старалась, переломить пучка не смогла.

— Вот так посоветуйте и Ане — держаться комсомольского коллектива. И тогда ее ничто не сломит… А домой мы, наверное, все поедем скоро. Я сегодня был на приеме у врача и узнал, что меня, как ограниченно годного, скоро демобилизуют.

— Вот и хорошо, — обрадовалась я. — Наверное, и меня тоже. И мы уедем в Крым.

В Шиофок мы с майором приехали, когда солнце приближалось к горизонту. В садах и парках было особенно людно и шумно. Всюду мелькали военные гимнастерки девушек, поблескивали ордена и медали, звенели веселые, задорные фронтовые песни. Галин голос мы услышали издалека.

— А вот и наши девчата, — сказал мне майор.

Мы подошли.

Обрадовавшись нашему приходу, Галя стала рассказывать, как она приедет домой и осенью обязательно поступит учиться. Теперь мечта ее сбудется. Она станет педагогом.

— Скорее бы мамочку повидать! — Она вынула из карманчика гимнастерки бережно завернутую в бумагу фотографию матери и показала нам.

Аня была по-прежнему грустна и молчалива. Она невольно сторонилась веселой Гали.

— А мне учиться теперь не придется, — тихо сказала она, — работать нужно.

Когда солнце уже стало приближаться к горизонту, раздалась команда:

— По машинам!

Девушки зашумели, забегали, хватая вещевые мешки и чемоданы, и, ловко вскакивая на машины, шумно усаживались.

— Аня! Аня! — кричала Галя на всю аллею. — Где ты? Иди сюда, на первую машину.

Но Аня осталась с нами. Она невольно завидовала веселой, беззаботной Гале.

Еще не выехали из города, как на передней машине грянула знакомая всем довоенная песня:

А ну-ка, девушки!

А ну, красавицы!

Подхватили ее и мы.

Провожать девушек на станцию пришли представители воинских подразделений. Звучали напутственные речи. Девушкам дарили ценные подарки и просили передать горячий привет Родине.

На перроне собрались местные жители, делегации трудящихся, студентов, особенно много было женщин, девушек. Махая руками, они выкрикивали приветствия на ломаном русском языке. Потом засуетились, и из толпы к вагонам подошла пожилая мадьярка, знавшая русский язык.

Она сказала, что венгерские женщины благодарят русских женщин за ту помощь, которую они оказали советским войскам в освобождении их родины от гитлеровских оккупантов, и просят передать горячий привет всем советским женщинам.

— Слава советским женщинам! — эти слова повторяла вся толпа.

Со слезами на глазах, как с родными братьями, прощалась Аня со старшиной и сержантом своего подразделения.

В последний момент, когда маленький узкоколейный паровоз дал гудок, из окна вагона высунулась кудрявая голова Гали.

— Хотите вашу любимую? — крикнула она нам и громко запела:

…Маленький домик на юге,

Чуть пожелтевший фасад…

В эти минуты мной овладела ужасная тоска по Родине. Так хотелось в Россию, домой, к Лорочке, но… К горлу подступил комок, на глаза навернулись слезы, я их утирала тайком от майора.

III

В санатории я быстро поправилась, окрепла, и через месяц вместе с майором Трощиловым, после «капитального ремонта», мы возвращались в часть.

Забившись в угол машины, я с волнением думала: «Как встретят меня бойцы? Возможно, они уже знают об изменениях в моей жизни. Как они к этому отнесутся?»

Тем временем машина уже приближалась к лесному массиву, где стояла наша дивизия.

Свернув в лес, мы встретили группу бойцов с пилами и топорами в руках. В одном, самом высоком и плечистом, я сразу узнала старшину Немыкина. Машина резко затормозила, и майор спросил:

— Куда путь держите?

— В деревню, товарищ майор, — поприветствовал нас старшина.

«Что он подумал, увидев меня у майора в машине? — жгла меня мысль. — Баба, скажет».

— Идем помогать венграм чинить хаты, — добавил старшина, не сводя глаз с майора.

Хорошо, что среди этой группы нет моих бойцов. Как бы я им в глаза взглянула? Осудят, скажут — только война закончилась, а она уже замуж. Боится — не успеет.

В части теплые приветствия подчиненных, добрые шутки товарищей и душевные поздравления немного рассеяли мои опасения, но тревога в душе осталась. Этой тревогой я поделилась с майором.

— Конечно, так не годится, — сказал он. — Надо узаконить наши отношения.

В этот же вечер он взял разрешение на наш брак у командира дивизии генерала Бочкова.

— Пара боевая, — смеялся генерал, — оба гвардейцы, артиллеристы.

На другой день по дивизии зачитали приказ о нашем бракосочетании.

А вечером, в ближайшем населенном пункте, в штабе нашей дивизии генерал Бочков устроил офицерский вечер, посвященный молодоженам, которых в дивизии было уже немало. На вечер были приглашены члены местной венгерской власти. Большинство из них были коммунисты, бывшие политические заключенные, до прихода советских войск томившиеся в гестаповских застенках.

На вечере они сказали много благодарственных слов нашей армии и советскому народу. Обещали бороться за мир и содружество наших стран. После торжественной части началось веселье. Много было спето наших народных и боевых песен, много высказано хороших пожеланий молодым.

Допоздна, вперемежку со звуками военного оркестра, на венгерской земле разносилось наше русское «Горько!».

Все лето строительное подразделение нашей дивизии помогало местному населению ремонтировать разрушенные войной дома, за что венгры были очень нам благодарны. И только глубокой осенью, когда в лесу стало холодно и сыро и лагерная пора подходила к концу, на одном из совещаний офицерского состава генерал сказал:

— Здесь нам больше делать нечего. Получено разрешение собираться домой. Едем в Россию.

— Отбой! — зычно скомандовал в этот день своему расчету командир орудия Денисенко. — Довольно нам здесь хаты чинить, нас свои дома ждут. Там наши жинки уже замучились одни.

Через два дня наш эшелон неторопливо полз по узким, извилистым, всегда сырым ущельям Карпатских гор. Эхо разносило по диким, заросшим лесом вершинам хриплые гудки и пыхтенье узкоколейного паровозика.

Зато как весело и шумно было в вагонах! Проезжая страны, освобожденные нашей армией, мы узнавали знакомые места, где год — полгода тому назад проходили с тяжелыми боями, оставляя могилы боевых товарищей.

На каждой станции выходили нас встречать и провожать тысячи людей — наших друзей: мадьяры, австрийцы, чехи, словаки, румыны. Они подходили к эшелону и, снимая шляпы и кепки, кланялись, кричали слова благодарности:

— Спасибо, товарищи!

— Слава русским героям!

Девушки дарили бойцам сувениры и брали адреса, чтобы переписываться…

В Венгрии, на станции города Ньиредьхаза, нас восторженно встречала молодежь. Жали нам руки, фотографировали, бросали в вагоны цветы. Меня тоже окружили девушки с цветами. Я им рассказала о подвигах бойцов, сражавшихся за этот город и на реке Тиссе. Прощаясь, они протягивали мне букеты, но я попросила отнести эти цветы на могилу наших бойцов, похороненных на площади в городе Ньиредьхаза. Я назвала им фамилии бойцов и в их числе имя отважного сибиряка, старшего сержанта Грешилова.

Девушки обещали носить цветы на братскую могилу наших товарищей.

Уже несколько гудков дал наш паровоз, а провожающие все не отходили от вагонов, прощаясь с нами как с родными.

И снова за окнами вагонов потянулись чужие поля, серые деревушки. Оборванные детишки махали вслед поезду худыми ручонками. Сидевший у окна старший сержант Денисенко вдруг закричал:

— Слухайте, гвардейцы! А вон то место, где в прошлом году сильные бои с танками у нас были. Помните, какая грязюка была, по колено. Еще волов впрягали в пушки и на руках пять километров тянули, вон на ту гору!

Все бросились к окну.

— Да, да! — сказал наводчик Юркевич. — Здесь нас на рассвете атаковали танки.

— А вот под той горой немецкий танк моего земляка Степана раздавил, — грустно сказал старшина Немыкин и снял пилотку.

— А недаром мы воевали на этой земле, братцы. Смотрите, как увеличились крестьянские посевы, — показал в поле Юркевич. — Помните, какие узенькие полоски были, когда мы в прошлом году проходили здесь. Ты, Денисенко, еще смеялся, говорил, что у тебя дома на огороде грядки и то больше, чем у них посевы. А теперь смотри, какие поля широкие, почти как у нас.

— Да, — сказала я, рассматривая пробегающие поля. — Помещики удрали, а земля перешла к крестьянам, вот и увеличились у них наделы.

— Смотрите, товарищ лейтенант, они машут нам, вон те, что за сошкой идут, — сказал Денисенко.

Я выглянула в окно. Невдалеке, на черном распаханном поле, стояли люди в самотканых белых штанах, в рубахах с черными жилетами и в шляпах с длинными перьями. Они махали нам, потом прикладывали руку к сердцу и кланялись.

— Вот бы им теперь наши тракторы ЧТЗ, — мечтательно проговорил Юркевич. — Тогда бы они зажили…

Юркевич вырвал из блокнота лист бумаги и крупными буквами написал:

«Братья, мы вам тракторы наши пришлем, вам будет легче».

И к бумаге приколол красноармейскую звездочку.

— Давай я брошу, — взял бумагу Денисенко.

Тяжелый порывистый ветер рванул лист и понес его к удалявшейся группе крестьян.

— Пришлем тракторы! — кричали в окно бойцы, размахивая пилотками.

…И вот мы на Родине. В первую очередь демобилизовали сверхсрочников, рядовой и сержантский состав, а также ограниченно годных по здоровью офицеров.

В эту первую очередь попала и я.

Провожая меня, Трощилов сказал:

— Жди, Тамара, скоро приеду.

IV

На рассвете проводник громко объявил:

— Подъезжаем к Симферополю.

Спрыгнув с полки, я жадно всматривалась в окно. Из темноты выплывали знакомые места. Вот станция Сарабуз. «До войны она утопала в зелени, а теперь одни развалины», — с горечью отметила я.

С нетерпением дожидалась конца стоянки. Двинулись дальше. На фоне светлеющего горизонта уже обозначился темный силуэт города. Взволнованно забилось сердце — родной Симферополь! Но что это за огни? Да это ведь лесопильный завод «КИМ»! Светятся цеха. Ночная смена еще работает. И сразу вспомнились картины ранней юности.

Вот виднеются цеха завода. Все родное, знакомое. Здесь я начинала свою трудовую жизнь.

Уже в последнем классе школы нас, молодежь, волновали призывы нашей партии и комсомола: «Все на строительство социализма, на выполнение пятилетки!» И комсомольцы нашего класса решили отозваться на этот призыв. Закончив семилетку, я тоже решила пойти работать, а учиться дальше без отрыва от производства. Но подросткам без специальности в те годы не так просто было найти работу, и мне пришлось долго ходить на биржу труда. Рабочие требовались, но брали больше специалистов.

В одно зимнее утро в толстом простенке биржи открылось маленькое деревянное окошко, и знакомый уже мне голос спросил: «Кто с комсомольской путевкой?»

Я подала документы.

— На лесопильный завод «КИМ» требуются подручные!

Выбора не было.

Не раздумывая, я взяла направление и, не заходя домой, помчалась оформляться.

На заводе, когда вышла из конторы, меня сразу оглушил шум, скрип, визг режущих пил и гул моторов.

— Работать нам больше приходится в ночной смене, с двенадцати до восьми утра, днем не хватает электроэнергии, — сказал мне сменный мастер, знакомя с бригадиром комсомольской бригады.

Сметая опилки со станка, бригадир стал объяснять мне его устройство.

— Это станок «циркулярка», — провел он рукой по гладкой, как у стола, поверхности, в середине которой вертелась круглая, блестящая пила. — Сейчас двухметровые доски режем на рейки. Доски надо подносить со двора, а рейки складывать у станка. Чаще выбирать опилки. В общем, поворачиваться у нас нужно быстро, чтобы мотор не стоял ни минуты. В этом году мы, комсомольцы, взяли на себя большие обязательства. Бригада у нас дружная. Все за одного, один за всех… Приходи к двенадцати ночи, познакомишься с ребятами.

На комсомольский учет меня брал в завкоме комсомола секретарь Борис Серман.

С сомнением взглянув на меня, он спросил:

— С учетом торопишься, а выдержишь ли? Не сбежишь?

— Не сбегу, хочу работать, а учиться буду без отрыва от производства, — тихо проговорила я, протягивая ему комсомольский билет.

В цехе под открытым навесом меня оглушил скрип пил-«циркулярок» и рокочущий гул электромоторов. Задувающая под навес метель кружила в воздухе легкий снег, смешивая его с горячими опилками. Электрические лампочки, красные полотнища лозунгов на стенах и лица людей — все, казалось, было окутано густым туманом.

В соседнем цехе с грохотом работала огромная, до потолка, пилорама.

Под нашим навесом стояло двенадцать распиловочных станков «циркулярок».

— Мой подручный ушел работать на станок, — крикнул мне на ухо бригадир, завязывая на затылке тесемки черных закрытых очков, — если справишься, работай у меня.

Кивнув головой, я крепко затянула концы красной косынки и уверенно подумала: «Конечно, смогу, ерунда».

Бригадир включил рубильник, завыла, загудела большая круглая зубчатая пила, рассекая толстые доски на тоненькие рейки, Длинные двухметровые доски вначале не казались тяжелыми, и я успевала из глубины двора подносить их к станку. Но вскоре с непривычки почувствовала слабость и дрожь в коленях, а потом со страхом стала замечать, что не успеваю за бригадиром.

У станка образовался завал напиленных реек, а досок не было.

Остановив станок, бригадир сам пошел за досками, заставив меня разбирать завал и складывать в штабель рейки.

«Позор, — думала я. — Неужели не успею?»

Гудок на обед застал меня с ящиком опилок во дворе.

В цехе мгновенно затихли моторы.

В изнеможении и отчаянии я бросилась на присыпанную снегом гору опилок и расплакалась. «Сейчас, как покажусь в цех, бригадир меня осрамит и выгонит. Лучше самой уйти, и все. Уйду», — решила я.

В это время из цеха послышался нарочито громкий голос бригадира:

— Ничего, привыкнет, научим, желание у нее есть, — значит, научится.

— А кто же будет учить? — отозвался чей-то недовольный тенорок.

— Как кто? Коллектив. Коллектив — великое дело. Комсомольский коллектив поможет ей. Забыл, как сам-то ты первые дни тушевался, даже драпать с завода хотел, плакался, что тяжело. А кто тебе помог? Ну-ка вспомни! А теперь вон уже за станком работаешь.

— Поможем, поможем, а там и сама привыкнет, втянется, — послышались голоса комсомольцев.

От этих слов мне стало легче на душе и в то же время очень стыдно. Вспомнила испытующий, недоверчивый взгляд секретаря Бориса Сермана: «На учет спешишь, а выдержишь?»

Вытерла глаза концом красной косынки, быстро поднялась, стряхнула снег, схватила ящик и направилась в цех. У моего станка несколько человек уже наводили порядок, разбирая оставленный мной завал из реек.

— Ну, а теперь, Тамара, только поспевай, а не поспеешь, не горюй, поможем, — улыбнувшись, крикнул мне после перерыва станковой, включая рубильник.

Гул нашего мотора слился с коротким заводским гудком, и все бросились к станкам.

Очень хорошо запомнила я свою первую рабочую смену. К утру меня стало клонить ко сну. Выходя во двор, я все искала, где бы прислониться и хоть секунду подремать. К концу смены у моего станка опять образовался завал. И я снова почувствовала дружеское тепло комсомольского коллектива — товарищи помогли мне благополучно закончить работу. Так благодаря поддержке товарищей я смогла в короткий срок овладеть этой несложной, но физически трудной работой. Через полгода я уже сама стала за станок-«циркулярку», у меня был ученик.

Припомнилось мне, как однажды в конце квартала выяснилось: план завода под угрозой.

Подвел тарный цех — не выполнил взятых на себя обязательств. Комсомольцы нашей бригады волновались, шумели больше всех. В завкоме комсомола в этот день было особенно многолюдно. После смены многие не ушли домой. Окружили секретаря Бориса Сермана и стали требовать, чтобы их направили на прорыв в тарный цех.

В принципе решили, но, когда встал вопрос, кого же послать, каждый стал кричать:

— Я пойду! Я! Я!

— Ребята! Я понимаю вас, — охрипшим голосом успокаивал нас Серман. — Выручать завод мы должны, но не все сразу. Туда можно послать двух или трех человек — и довольно.

— Там трое не помогут. Это риск. Больше надо послать!

Опять взметнулись вверх десятки рук.

— Столько не нужно, — пытался урезонить комсомольцев Серман.

Но они не унимались, опять раздались недовольные возгласы: «Вот провалите план, провалите!» — и толпа все сильнее сжимала маленького худенького секретаря.

Лицо его выражало растерянность.

— Ребята! Ребята! Тише! — кричал он.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не подоспел плечистый верзила — бригадир. Решили послать в тарный цех шесть человек. Они работали по две смены: вторую и третью, но большинство ребят из нашей бригады на работу приходили не к двенадцати ночи, а к восьми вечера и тайно помогали рабочим.

Так план с помощью комсомольцев был досрочно завершен.

Больше года проработала я на заводе «КИМ». Жаль было покидать наш дружный в работе, сплоченный комсомольский коллектив.

Но меня тогда увлекла другая специальность — электрохимия. Поступила на завод машиностроения в шлифовочно-никелировочный цех. Вечерами училась, а когда была уже бригадиром, снова прозвучали призывы нашей партии и комсомола: «Комсомолец Крыма! Керченский металлургический завод и домна имени Ленинского комсомола — твоя ударная стройка!»

Ничто не могло остановить горячий комсомольский порыв: ни вылазки врагов индустриализации страны, ни гнусная оппортунистическая агитация, ни бытовые трудности тех лет.

Не очень сытые, плохо одетые, но сильные духом, сильные любовью к своей молодой стране, желанием видеть ее окрепшей, богатой, ехали комсомольцы Крыма в пустынные степи Керченского побережья. С путевкой комсомола ехала туда и я.

…Прощание с родными. Эшелон, переполненный жизнерадостной говорливой молодежью… Песни, смех… На дорогу я с трудом достала двести граммов мелкой соленой хамсы и четыреста граммов хлеба, полученные по карточке. Этого должно было хватить до Керчи. Но это было неважно. Главное — стройка, завод…

Гремела комсомольская песня:

Мы кузнецы, и дух наш молод,

Куем мы счастия ключи…

…А потом война. Опять партия сказала: «Надо». А комсомол ответил: «Есть!»

Да, в этом наша сила.

Мелькнула перед глазами Саша Нилова — военврач, Аня — разведчица, Галя — связистка, разведчицы Маня и Луиза, Николай Кучерявый. Вот они — наши комсомольцы.

Воспоминания все еще теснились в голове. Очнулась от суеты, поднявшейся в вагоне. Поезд стоял.

Перекинула через плечо вещевой мешок и вышла на перрон. Вместо вокзала лежала груда развалин. Горько сжалось сердце.

Через общий выход не пошла, решила пройти через развалины старого вокзала: «Еще лучше построим, — шептала я, переступая через кучи кирпичей. — …Своими руками, с новыми комсомольцами…»

V

Ущерб, нанесенный войной, тяжело отразился на экономике страны и моего родного Крыма.

Возвратившиеся из эвакуации заводы не сразу смогли переключиться на выпуск мирной продукции, страдало разоренное за годы войны сельское хозяйство. А тут еще один за другим засушливые неурожайные годы…

В эти трудные дни партия бросила клич: «Все на восстановление и развитие народного хозяйства».

И в первую очередь поднялись коммунисты, комсомольцы и демобилизованные воины, вернувшиеся с войны.

Многие из них были измучены, искалечены войной, но не ушли на отдых. Каждый старался найти свое место в мирной жизни, чтобы вместе со всем народом, засучив рукава, приняться за большие дела, на которые звала Родина.

Я приехала домой в начале октября. Осень в Крыму была такая же, как всегда: тихая, сухая, теплая. Многие еще купались в море, катались на лодках и загорали. «Бархатный сезон» был в разгаре. Крымскую запоздалую осень до войны называли «золотой» и за обилие фруктов и винограда. Но после войны фруктов в Крыму стало совсем мало. Разоренные войной, остававшиеся несколько лет без ухода сады и виноградники одичали, были заражены вредителями. Нужен был огромный труд, чтобы снова привести все это в порядок. Нужна была кропотливая работа, чтобы ликвидировать тяжелые последствия войны и двинуть народное хозяйство вперед.

Приветливо встречала Родина демобилизованных защитников своих. Заботливо встретили и меня. Сказали: вот тебе квартира, пенсия по состоянию здоровья, лечись, отдыхай пока.

— Нет, — заявила я в обкоме, — отдыхать сейчас не могу. — И попросила послать меня в район работать с молодежью, с комсомольцами.

— А квартиру в Симферополе потеряешь?

— Это неважно, поеду туда, где нужнее.

На другой день я уже ехала с направлением на должность второго секретаря Старо-Крымского райкома комсомола. В Белогорске решила остановиться, чтобы проведать свою старую подругу Пашу Федосееву, с которой в сорок втором году встречалась в разведке в Зуе.

С затаенным волнением постучала я в ветхую дверь маленького дома, какие нередко можно увидеть на окраине небольшого районного городка.

За дверью послышались шаги. Поворот ключа — и на пороге появилась девушка.

Блеснувшие на ярком солнце приколотые к новенькой гимнастерке медали и до блеска начищенные кирзовые сапоги говорили о том, что девушка тоже недавно из армии.

Веснушчатый носик, светлые пряди волос и большие открытые серые глаза, строго и вопросительно взглянувшие на меня, сразу напомнили мне Пашину дочь Нину. Я вспомнила, что, когда в 1941 году, перед приходом фашистов, я встретилась с Пашей в Белогорском райкоме партии, она сказала: «И старшая дочь моя, Нина, тоже добровольно ушла в армию, а я пойду в партизаны».

— Вам кого нужно? — спросила девушка, удивленная моим молчанием.

— Мне нужно видеть Пашу, — улыбнулась я. — Вы, кажется, ее дочь, Нина?

Строгое лицо девушки сразу как-то обмякло, губы дрогнули. Опустив глаза и не отвечая на мой вопрос, она вежливо посторонилась и тихо сказала:

— Проходите.

С тревожным чувством переступила я порог домика и вошла в просторную, скромно обставленную комнату.

У окна сидела с вязаньем в руках сгорбленная старушка, а за столом, застланным розовой скатертью, мальчик лет десяти читал книгу. Когда он поднял голову, я увидела, что его лоб и левую щеку пересекает широкий рубец. А глаза у него были такие же черные, как у матери, мне даже почудилось, что на меня посмотрела Паша.

— Как ты вырос, Миша! — сказала я.

Мальчик удивленно перевел глаза на сестру.

Подавая мне стул, Нина улыбнулась:

— Теперь я вас припомнила, вы Сычева? Он, — указала она на брата, — вас не помнит. Бабушка, — обратилась Нина к старушке, — знакомься, это мамина подруга Сычева, она тоже была в армии.

Я нетерпеливо спросила:

— А где же Паша?

Старушка тяжело вздохнула, перекрестилась, а Нина, опустив глаза, тихо проговорила:

— Мама погибла. Она у партизан разведчицей была… Ее убили в день прихода наших.

Больно ударили по сердцу эти слова. Я опустилась на стул.

— Ох, диточка моя, — простонала старушка и, подняв кверху помутневшие от старости и слез глаза, прошептала: — Царство ей небесное.

Я посмотрела на мальчика. Он делал вид, что внимательно читает книгу, но длинные его ресницы дрожали.

Я поняла, что, расспрашивая о Паше, растравляю душу детей и старушки матери, но, уж если приехала, я обязана все узнать и, решительно придвинув к столу скрипучий шаткий стул, сказала:

— Мы с Пашей встречались в Зуе, когда я была в разведке здесь в Крыму. Я знаю, вам тяжело, но у меня не простое любопытство, я должна знать все о Паше. Расскажите, как она погибла.

Девушка стояла, опустив глаза, и теребила маленький, обшитый кружевом платочек.

— Бабушка может рассказать подробно, все происходило у нее на глазах, — сказала она и присела на сундук у окна.

Поджав впалый рот, старушка молчала. На ее сморщенном лице отразилась глубокая скорбь, а в сухих старческих пальцах быстрее замелькали блестящие спицы.

— Расскажите, бабушка, — настойчиво попросила Нина. — О маме должны знать все.

Миша, насупившись, еще ниже склонился над книгой.

Опустив на колени вязание, старушка утерла концом черного фартука слезы и срывающимся голосом медленно проговорила:

— И какие матери родили таких кровопийцев?

Она еще несколько раз всхлипнула, вытерла слезы и стала рассказывать:

— Это было уже на последних днях, когда наши входили в Крым, Я тогда жила у старшей дочки Марии в Зуях. С нами был и Пашин Миша, — кивнула она на мальчика. — Слышим мы, что наши уже под Белогорском. Два дня грюкали немецкие пушки у нас под колхозными сараями. Румыны еще ничего, а немцы дюже злые были в те дни, как собаки.

А наши люди все радовались. Как появится наш самолет, дети машут руками, а фашисты все злее становились. Боялись, что партизаны поднимутся. А в Зуях много в партизаны ушло. Марии, старшей дочки, дома не было, она поехала в Симферополь, мы с Мишкой были одни.

Утром возле колодца, слышу, бабы говорят, что наши уже близко от Зуев, но немцы страшенно сопротивляются. А в обед прибежала ко мне соседка и говорит: «Мой сынок видел, как Пашу арестовали».

У меня чуть ноги не отнялись и макитра выпала из рук. Но той соседке я не совсем доверяла, прикинулась спокойной и говорю: «Да то он, наверно, обознался. Паша в Симферополе живет, чего она здесь будет?»

Соседка ушла, а я покой потеряла, места себе не найду. Одно за ворота выглядываю. С вечера закрылись с Мишкой пораньше и легли спать. Но не спится мне, томно, а может быть, думаю, и вправду сказали? И все прислушиваюсь, все прислушиваюсь…

Под утро загремели в ворота. Я открыла, а сама как в лихорадке трясусь. В хату зашел полицай с двумя немцами, все перерыли, а потом нам с Мишкою велели собираться.

Я их прошу: «Пусть малец останется дома, я сама пойду!» А они — «Нет, с ним велено».

Привели нас в комендатуру, а у меня аж ноги подгибаются. Значит, вправду Пашу поймали, и вспоминаю, как она мне говорила: «Если поймаюсь и будет очная ставка, не признавайтесь ни за что, мама!»

«Дети есть, стара?!» — спрашивает комендант на ломаном русском языке.

«Есть, говорю, — а у самой руки трясутся. — Одна дочь в Симферополе с мужем живет, а друга к ней поехала, это ж ее сын Мишка».

«Врешь, старая!» — кричал он, да как топнет ногой, глаза вытаращил от злости, вот-вот вылезут.

«Не брешу, пан офицер, — говорю я ему, а сама Мишку успокаиваю: — Не плачь, говорю, то дядя нарочно, не плачь…»

А фашист плеткой как хлыстнет!

«Партизан, большевик! — кричит. — Где матка твоя?!»

А Мишенька спрятался за меня да еще больше ревет. Фашиста всего так и перекосило, подскочил к столу, нажал звонок. Дверь открылась, и в комнату втолкнули мою доченьку Пашеньку.

Господи-и… — старушка заплакала, потом, протерев глаза, продолжала: — Побита, замучена, вся в синяках, в крови, чуть на ногах держится. Провела по нас глазами, и я почуяла, как сердце ее похолодело, когда она Мишу увидела. А он аж реветь перестал, выглядывает из-за моей юбки. Матери сразу не признал, видать.

— Да я сразу узнал, — поднял от книги глаза Миша. — Это ты мне шептала: «Не признавайся, молчи! А то маму убьют». Кабы теперь, я б его… — сжал кулаки мальчик, сверкнув глазами. Лицо его покраснело, и на нем еще ярче выступил белый рубец, пересекающий лоб и щеку.

Мы с Ниной переглянулись.

— Миша, — сказала девушка, — пойди погуляй, пока мы с тетей поговорим. А уроки потом выучишь.

— Хорошо, — тихо сказал мальчик и, накинув пальтишко, вышел.

— Видите, как он помнит, а ведь ему тогда шесть годков только было, — покачала головой старушка и продолжала: — Ввели Пашеньку, фашист как закричит на нее: «Это твоя матка и сын твой?!»

«Нет, — отвечает Паша слабым голосом. Силы-то у нее уже не было. — Я не здешняя, у меня здесь никого нет».

«Врешь! — кричит фашист. — Нам сказали, ты партизан, а это твои», — указал он на нас.

«Я уже вам не раз сказала, у меня здесь нет никого!» — твердо повторила Пашенька.

Фашист вынул из стола исписанный лист бумаги, посмотрел на него, потом подошел вплотную к Пашеньке и как крикнет: «Коммунист, большевик, партизан?» — и как ударит мою доченьку пистолетом по распухшим губам, она так о стену и хлопнулась, а потом подняла глаза и так грустно глянула на Мишу, будто попрощалась.

Глотая кровушку, она проговорила глухим голосом:

«Да, я коммунист, я партизанка, но вы ничего от меня о партизанах не узнаете. А они, — кивнула она в нашу сторону, — не мои, я их не знаю. И больше я вам ничего не скажу».

Старушка, вся трясясь от рыданий, продолжала:

— Тут фашист совсем озверел, стал ее бить плеткой по лицу, по спине, а она стоит как вкопанная. Я не выдержала да как заплачу.

«А… — злорадно закричал фашист, — чего же ты орешь, если она не твоя дочь?»

А я на него с кулаками:

«Да твоя мать увидала бы, что ты делаешь, она бы еще больше плакала, что такого сына родила!»

А он меня как ударит плеткой по рукам, так кожа и лопнула. Наверное, с проволокой она у него. Вот и доси следы, — и старуха показала белые рубцы на руках.

«Будешь говорить, где партизаны, — отпустим, не будешь — убью и сына», — пригрозил он пистолетом.

Пашенька молчала.

Фашист взбесился и опять с размаху ударил ее. Она упала на пол, и он стал хлестать ее этой плеткой. — Старушка, закрыв руками лицо, опять навзрыд заплакала. — «Где партизаны?!» — кричал фашист, — продолжала она сквозь слезы, — и все бил ее плеткой. А Мишка-то… Что с дитя возьмешь, то прятался за мою юбку, а то вдруг выскочил да как закричит: «Мамочка! Мама!» Моя деточка как услышала, подползла к нему и говорит: «Мальчик, ты обознался, я не твоя мама, но дома у меня есть такой же сыночек» — и целует его ножки. А губы-то у нее все в крови…

Я подбежала, чтобы забрать Мишу, и не успела. Фашист с размаху полоснул его плеткой по лицу. Так и залился кровью Мишенька. А Пашенька собрала последние силочки, закусив губы, ухватилась за стол, поднялась на ноги, даже сквозь кровь и синяки было видно, как побелело у нее лицо, но ни слезиночки в глазах, ни страдания, одна ненависть…

Старуха подняла голову и посмотрела на большой портрет дочери, висевший на стене, — Паша на нем была удивительно похожа — смотрела на нас, словно живая, — вытерла глаза и, сдерживая рыдания, продолжала:

— Моя доченька еле расчепила разбитый рот и говорит: «Что ты ребенка бьешь, он же не мой, подойди, я тебе скажу, где партизаны, — поманила она фашиста, — сейчас вы их легко можете окружить и уничтожить, подойди!» Она чуть держалась на ногах, и казалось, вот-вот опять упадет.

«Решила сказать, — подумала я. — Сына пожалела, ведь могут убить и его. Ради сына скажет».

— Скажи, что знаешь, — умоляюще прошептала я ей, — скажи, доченька, что знаешь. Партизаны с орудием, они сильные, они отобьются, а мы… Миша… — плакала я.

Немец даже не расслышал моих слов. Метнулся к столу, взял бумагу, ручку и снова к Паше.

Выпрямилась она. Гордо так посмотрела на него и говорит:

«Пиши! Партизаны везде. Где будут фашисты, там и партизаны, а всех не убьете».

Поначалу фашист, видно, не понял, слушал и стал записывать, а потом, когда понял, как закричит! А Пашенька как плюнет кровью ему в рожу раз, другой… Он схватил на столе автомат и, — старушка зажмурилась и тихо договорила: — …ударил ее по голове, она и упала как сноп. Мы бросились к ней, но он замахнулся автоматом, и я ничего больше не помню…

Клокочущее рыдание сдавило горло старушки, она стащила с белых волос сползающую черную косынку и, закрыв ею лицо, неудержимо разрыдалась.

Я тоже достала из сумки платок.

Нина смотрела в окно, уже не утирая бегущих по щекам слез. Потом, решительно тряхнув головой, она встала, подошла к столу и, неизвестно зачем закрыв книгу, подняла глаза на портрет. Да, она могла гордиться такой матерью!

— Пускай лучше б я померла, чем Паша вот так… осиротила детей, — плакала старуха, — уже чтось сказала бы.

При этих словах Нина резко повернулась и сказала:

— Бабушка, я вам сколько раз говорила: нам, конечно, очень тяжело, но лучше остаться сиротами… чем… чем если бы мамочка… — с бледным как полотно лицом выпрямилась девушка, — стала бы предателем…

И в этом горьком, но здравом суждении, в этой твердости я узнала Пашу Федосееву, ее характер.

…Прижавшись к окну грохочущего старенького автобуса, минуя редкие, одичалые сады и лежавшие в развалинах придорожные села, я размышляла: «…Все построим, все восстановим, все вернем, а вот утерянных в войну лучших людей не вернуть. Нужно растить новую смену, из молодежи, и это теперь наша основная задача. Позволило бы только здоровье работать в полную силу!»

VI

Настоящая зима в Крыму обычно наступает только в феврале. С моря начнут дуть морозные ветры, обжигающие лица прохожих, повалит снег, и старики крымчане станут говорить, вздыхая: «Климат крымский изменился, таких холодов мы давно не помним».

Вот в такой зимний день я получила известие:

«Еду, встречай! Трощилов».

Телеграмма выпала из рук. Всего несколько дней прошло, как я привезла из Грузии стариков и Лорочку, еще не устроились, в доме ничего нет, ведь в войну все было потеряно — и вдруг едет.

«Как его принимать?» — волновала мысль. На перроне беспокойно посматривала на большие круглые часы. Глаза слепили крупные хлопья снега, ноги в легких хромовых сапогах коченели.

Вот морозный ветер донес издалека пронзительный паровозный гудок. Из репродуктора раздался голос диктора:

— Поезд Москва — Симферополь прибывает на второй путь.

Перед глазами, замедляя ход, прогромыхали колеса и остановились.

Бегу к седьмому вагону. Знакомые глаза, радостная улыбка, дружеская рука — мы опять вместе.

— Так вот, Тамара, демобилизовали по болезни… Примешь инвалида? — спросил Трощилов, выжидательно глядя мне в глаза.

— Хорошо, что остались живы. Я тоже инвалид. Будем лечиться и беречь друг друга.

Он крепко пожал мои занемевшие от холода руки, и мы направились на автостанцию.

— Да, хороша твоя родина, но холодно. Я думал, в Крыму всегда тепло, — говорил Трощилов, оглядывая из окна автобуса заснеженные леса на горах и сады по долинам.

— Хороша, да запущена. Кругом разруха. Сады одичали. А зима здесь только один месяц, а то все больше тепло.

— Ничего, со временем привыкнем, — успокаивающе тронул меня за плечо Трощилов. — А разрушенное… Это нас пугать не должно.

Через несколько дней Трощилов уже разговаривал о работе в обкоме партии.

— Родился-то я в селе, в Курской области, с детства до восемнадцати лет работал в колхозе, но потом все время в армии. С садоводством, особенно крымским, совсем незнаком.

— Но ты же командир, — значит, сможешь и здесь справиться. Мы тебе дадим в помощь хорошего специалиста по фруктам и садам, агронома. Есть у нас один такой старичок. Ему уже на пенсию пора, а он просит: «Дайте мне самые запущенные сады. Я сейчас там нужен». Вот его к тебе и направим. Секретарем парторганизации подберем демобилизованного фронтовика, а комсомолом в районе жена заворачивает, — кивнул с улыбкой на меня заведующий отделом, — тоже опора хорошая. Вот и сила тебе не маленькая в помощь.

Сидя в глубоком кожаном кресле, Трощилов задумчиво барабанил пальцами по краю большого письменного стола.

— Берись, Петя, берись! — быстро шептала я мужу. — Сейчас это очень нужно, это же самое важное, это как передовая. Берись! Не бойся, Петечка!

— Добре, на передовую так на передовую, — решительно поднялся Трощилов.

Работы у меня в райкоме было много. Приходилось часто ездить по району, по нескольку суток не бывала дома, с мужем виделась редко, и меня волновало, как у него идут дела, как он, сугубо военный человек, привыкает к гражданской службе.

В первый же свободный от командировок день я решила поехать в совхоз.

На недавно оструганной, наскоро сбитой двери канцелярскими кнопками был приколот лист бумаги с надписью: «Контора».

В первой, большой комнате громко цокали костяшками счетоводы. Узенькая дверь с табличкой «Директор» вела в следующую комнатушку, так называемый «кабинет». Там было жарко, надымлено и тесно. У стены стоял старый, обитый потрепанным дерматином диван. Под маленьким окном за исцарапанным письменным столом сидел сам директор — Трощилов. Держа в руке лист бумаги, исписанный ровным красивым почерком, он недоверчиво посматривал на сидящего перед ним на диване худощавого седого старика и говорил:

— Гм… В своем заявлении, Александр Константинович, вы пишете, что чувство долга зовет вас сейчас в запущенные сады. Это верно, — задумчиво потер он подбородок. — Но не подведет ли вас здоровье в ваши семьдесят лет? Сады у нас в тяжелом состоянии, много сил нужно, чтобы их восстановить. Не трудно ли вам будет у нас?

— Я не меньше вашего думал об этом, — резковато прервал директора агроном, — ручаться за здоровье не могу, но я старый вол, впрягусь и, пока не упаду, плуга не покину. Молодежь хотя бы подучить немного, привить ей вкус к садам. Это сейчас самое главное.

— Ну хорошо, спасибо, — сказал Трощилов. — Нам, конечно, ваша помощь очень пригодится. Вот, товарищ секретарь комсомола, — обратился он ко мне, — вашим комсомольцам не угнаться за такими стариками.

И размашистым почерком в углу заявления написал:

«Оформить на должность агронома».

— А теперь пойдемте в сад.

Холодный мартовский ветер рванул дверь и неприветливо бросил в лицо колючим дождем. Хмурое, серое небо повисло над растянувшимся по лощине пустынным селом и, казалось, хотело придавить его своей тяжестью.

Мы, с трудом преодолевая порывы ветра, свернули за угол и вышли на широкую улицу. По сторонам из-за каждого заборчика среди груд развалин торчали обгоревшие черные трубы.

— Сплошное кладбище, — заметила я, оглядывая пустые дворы с торчащими кое-где пеньками — все, что осталось от приусадебных участков.

— Да, особенно в этой части села. Когда-то, рассказывают, здесь было хорошо, весело, эти домики утопали в зелени. А вон там была большая школа и Дом культуры, — указал муж на полуразрушенные дома в конце улицы. — Все это надо строить заново.

На окраине села показались обнесенные плетнем навесы. Трощилов оживился:

— Это наше молочное хозяйство, но скот сейчас на выгоне.

— А что же он может сейчас найти в поле? — взглянула я на серую и неприветливую, голую степь.

— Делать больше нечего, корма нет, скот на ногах не держится, что же им, стойла грызть? Пусть лучше в поле идет, хоть бурьян пощиплет.

Вышли на проселочную дорогу. Она шла в долину. Там на несколько километров вытянулись совхозные сады, а за ними на горе виднелись виноградники.

В стороне, у приземистых строений, работало несколько человек.

— Это наши парники. Когда-то были богатые рассадники, а теперь — без стекол. И не можем их нигде достать. Фанерками застеклили, — горько улыбнулся Трощилов. — Вообще голова кругом идет!.. Все кругом разбито, разрушено, растаскано. Ночами не спишь, все думаешь — что делать? Где достать одно, другое? Корма для скота нет. Сеять скоро — посевного материала тоже нет, и в управлении не дают, все только обещают. Инвентаря нет, людей мало. А самое главное — денег нет. Зарплату полгода не платили, люди отказываются работать.

И, смущенно улыбнувшись, он добавил:

— Знаете, очень трудно здесь, устал я… Кажется, даже на фронте не утомлялся так.

В открытом поле ветер был особенно пронизывающим, он с остервенением трепал длинные полы офицерской шинели директора и концы серенького кашне на шее старого агронома, а с моей головы сорвал берет и покатил его по колючей стерне.

Некоторое время шли молча, а когда спустились в сады, Трощилов сказал:

— Вот здесь над дорогой живет Михеич, старейший садовод. Он вам все расскажет… Хороший старик. Партизанил, два сына у него погибли в лесу.

Среди деревьев показалась полуразрушенная хатенка. Скрипнула дверь, и на порог, натягивая красноармейскую ушанку, вышел сухонький старичок. Маленькое лицо его было величиной с кулачок. Острые глазки, теряющиеся в мелких морщинках, быстро скользнули по нас и вопросительно остановились на директоре.

— Знакомьтесь, Михеич, моя жена, а это новый агроном совхоза.

Бесцветные глазки старика приветливо заблестели, и он охотно протянул нам мозолистую, с узловатыми короткими пальцами руку.

— Давно дожидались мы настоящего агронома, а то все молодых нам присылали, а с них толку мало, — махнул рукой Михеич. — Придут в сад и не знают, с какой стороны приствольный круг начинать копать…

— Это не удивительно, — сказал агроном. — Ведь они как в агрономы попадают? Закончили десять классов — и в институт. А в какой — ему безразлично. А потом приедет в деревню и, конечно, грушу от яблони не отличит.

— Ну ладно, — перебил Трощилов, — вы здесь, товарищи, осмотрите сады, побеседуйте, а мы тем временем побываем в парниках у комсомольцев.

На обратном пути мы встретили стариков в верхнем саду. Агроном внимательно осматривал обледенелые ветки деревьев и что-то записывал в блокнот.

Увидев директора, он подошел и категорическим тоном заявил:

— Пока не началось сокодвижение в деревьях, надо немедленно приступать к обрезке.

— Да чем? — Михеич переступил с ноги на ногу. — Ни пилок, ни секаторов нема. В кладовой валяется только пара тупых ножниц да сломанная пилка. Этим не обрежешь.

— Купите, — сказал агроном.

— Покупать ничего не можем. На счету у нас денег нет, не за что.

— За свои наличные купите, товарищ директор, но обрезку надо начинать немедленно, иначе будет поздно. Если у вас не хватит — я добавлю, а инструмент купить нужно.

— Ото правильно, — оживился Михеич. — Сколько я просил директора, а вин каже — грошей нема. Оце верно, свои положим, а купить треба.

В этот вечер в конторе были собраны деньги на покупку секаторов и отданы заготовителю. Уже несколько раз, снаряжая совхозного заготовителя в город на дряхлой полуторке, Трощилов давал ему один и тот же наказ и список, в котором подчеркивались красным карандашом слова:

«Цапки, секаторы, кузнечный уголь, лопаты, запчасти к трактору».

Но каждый раз завхоз возвращался с пустыми руками, зато всегда навеселе.

На этот раз его поездка была решающей. Агроном уверял, что дальше тянуть с обрезкой — преступление. Скоро начнут оживать деревья — почки набухли, начинается сокодвижение. Но заготовитель опять приехал ни с чем…

VII

В эту холодную, ветреную, но уже по-весеннему лунную ночь Михеичу долго не спалось, как рассказывал он потом в конторе.

«Як же так, — думал он. — Опять завхоз приехал пустой. Чем же окапывать и цапать приствольные круги? А главное — обрезка, а пилок и секаторов немае, кто-то пару обещав принести старых. Так то ж мало. Шо же делать?» — ломал голову старик.

В саду, постукивая обледенелыми после дождя ветками, свистел ветер. На крыше сарая он озлобленно трепал оборванный кусок толя и скрежетал старым железом. Прислушиваясь к этим звукам, Михеич, несмотря на поздний час, никак не мог уснуть и, ворочаясь с боку на бок, все думал: «Где бы достать секаторы?»

И вдруг вскочил:

— Мать, а мать?! — толкнул он в бок старуху, перепугав ее насмерть. — Слухай, сходи до нашой Марфы, у ней есть секаторы, новенькие, те, шо они купували перед войной. Попроси, хай одолжит, або продасть, на шо они ей? Лежать у сундуку, а нам нужны, не пропадать же садам. Сходи!

— Вот пристал до меня, як той репяк, — сердилась старуха, но с рассветом, повязав теплый полушалок, пошла.

Сестра ее, Марфа, жила в соседнем селе. До войны оно славилось садами, а два сына Марфы считались лучшими обрезчиками не только в их колхозе, но и во всем районе и за это не раз получали благодарности и премии. Теперь сыновей у Марфы нет, оба погибли на фронте.

Михеич знал, что старая женщина в память о сынах бережет в большом зеленом сундуке жирно смазанные и завернутые в бумагу два новеньких секатора. Только во время обрезки садов она доставала их и, протирая, обливала холодную сталь горячими материнскими слезами.

Вначале, Михеева старуха не решалась идти к сестре, понимая всю силу материнского горя — у самой два сына из партизан не вернулись. Она долго возражала Михеичу, но потом все-таки решилась.

— Ох и плакали мы с сестрой. Вспоминала и я своих сынов, — рассказывала она нам вечером в конторе, выложив перед Михеичем на стол инструменты. — Вспомнили усих диточек, — вздохнула она. — Ну, а потом Марфа и каже: «На, сестрица, и секаторы и пилки — все, что есть у нас. Як бы булы мои сыны, они сами б пошли вам помогнуть», — и Михеева старуха стала вытирать концами белого головного платка красные от слез глаза.

— Оце ж бабы, — буркнул дед и, попыхивая трубкой, вышел, чтобы не видели люди навернувшихся на его глаза слез.

В этот вечер в совхозе состоялось открытое комсомольское собрание. Первой взяла слово я. Рассказала комсомольцам о лучших обрезчиках района и о том, как мать их подарила совхозу два секатора, дорогие ей как память о сыновьях.

— Благодаря таким людям, — говорила я, — мы одержали победу, и теперь наша задача — заменить их в рабочем строю.

После меня выступили несколько молодых ребят и девушек. Они взяли на себя обязательства создать комсомольскую бригаду обрезчиков, которая в самый короткий срок обучится нелегкому искусству обрезки и произведет в садах совхоза под руководством бригадира и агронома необходимую работу.

С того дня работа в садах закипела. Комсомольцы под руководством Михеича и контролем агронома старательно осваивали технику обрезки.

Часть людей была брошена на опрыскивание садов.

Но в целом положение в совхозе оставалось еще очень тяжелым. Вечерами в конторе собирались рабочие. Получая наряды на завтрашний день, они окружали директора, забрасывая его требованиями.

Дояркам нужны были полотенца и ведра, кузнецам — уголь, садоводы и полеводы требовали цапки, лопаты, трактористы — запчасти для ремонта тракторов и косилок.

Трощилов до ночи просиживал в своем кабинете, не зная, как выйти из положения.

Часами вместе с агрономом составлял списки, давал поручения в город заготовителю. Но тот ничего не мог достать. И тут же начинал оправдываться:

— Время сейчас такое, вот и нет самого необходимого. На складах пусто, все приходится покупать из-под полы. Плачу втридорога, а справки на это никто не даст. Но если нет денег, то ничего и не достанешь. А пью я за свои после работы, когда еду обратно, — объяснял он свое постоянное состояние «навеселе».

В одну из суббот, возвращаясь из совхоза домой в город, Трощилов заехал в райком.

Секретарь райкома встретил его радушно.

— Ну, как дело идет? — спросил он…

— Плохо, товарищ Варалов, — тяжело усаживаясь на стул, вздохнул директор… — Трудно. Ничего в хозяйстве нет. Нечем работать: ни инвентаря, ни денег, ни хлеба.

— Ну а земля-то есть? — весело опросил секретарь.

Трощилов знал, что Варалов старый коммунист, и ему стало неловко за свою жалобу.

— А если есть земля, то все можно создать руками! Ну, давай ближе к делу — чего тебе не хватает? Говори! Людей? Пришлем людей. Правда, они не только тебе нужны. И колхозам тоже. Но и тебе пришлем. Жди.

Когда в совхозе узнали, что райком обещал прислать на помощь комсомольцев из города, Михеич тотчас же начал наступать на директора:

— Как же, товарищ директор, люди приедут работать, а цапок и лопат немае, только две штуки, шо я им дам? Вот скоро сады зацветут, а окуривающего не хватает, весь цвет пропадет, если ударят морозы.

Обещание свое товарищ Варалов выполнил. В тот же день я получила от него указание организовать воскресные выезды городских комсомольцев на помощь селу, в первую очередь в колхозы, а потом и в совхоз. Стараясь выручить мужа, я решила, вопреки указанию секретаря райкома, направить в первое же воскресенье группу комсомольцев не в колхоз, а в совхоз к Трощилову.

Об этом я его предупредила в тот же день по телефону, а в пятницу, освободившись раньше, пошла в совхоз сама, чтобы повидать мужа и еще раз напомнить ему о приезде городских.

В конторе, как всегда вечерами, было тесно и накурено. Маленькая керосиновая лампа горела тускло и коптила.

Рядом с Трощиловым на диване, в потертом военном кителе с орденскими планками, сидел какой-то молодой человек. У железной печки на низенькой скамеечке, задумчиво попыхивая трубкой, согнулся дед Михеич.

Увидев меня, муж встал и, уступая место, сказал:

— Вот наш новый парторг. Знакомься, Тамара, я тебе о нем рассказывал. Партизанил здесь, в Крыму, был разведчиком.

Я повернулась и… окаменела. Рядом со мной сидел мой «брат» по разведке — Витя.

— Зобин, — представился он и тоже замер от неожиданности.

— Только теперь, Витя, я узнала твою настоящую фамилию, — проговорила я, не сводя глаз с возмужавшего за эти годы «брата».

— Сестра! — крикнул он, вскочив, на глазах удивленного мужа притянул меня ближе к лампе и, рассматривая» крепко тряс мне руку. — Тамара! А я смотрю — знакомое лицо. Еще подумал: как похожа на ту Тамару, с которой мы в разведке работали!

Но еще больше был поражен муж.

— Два месяца, как он работает, а ты не знаешь? Я же тебе не раз называл его фамилию, рассказывал, что у нас новый парторг, товарищ Зобин.

— Да, и в райкоме не раз слышала эту фамилию, не я же не знала, что это он. В разведке мы только имена друг друга знали.

— Ну, расскажи, что с тобой было после того, как мы расстались? Не встречал ли кого-нибудь из наших, с кем мы работали в разведке? — засыпала я «брата» вопросами.

Зобин рассказал, что он после моего ухода долго еще был у партизан. После освобождения Крыма пошел в армию. Был два раза ранен, дошел до Берлина…

— Маню не встречал? А с Луизой что, не знаешь? Мы тогда получили от нее такое странное письмо, что долго с Маней ломали головы…

Наш разговор прервал запыхавшийся агроном.

— Завтра приезжают комсомольцы, — взволнованно обратился он к директору. — А если завхоз не привезет сегодня лопат и цапок, чем они будут работать?

— Как, вы еще не приготовили лопаты? — воскликнула я.

— Сегодня заготовитель из Симферополя доставит, — уверенно сказал директор. — Я сам ездил вчера и выписал, осталось ему только привезти…

Под окном зашумел мотор машины и заглох.

За дверью послышался громкий голос завхоза.

— Приехал, — сказал, поднимаясь, директор. — Что-то он опять сегодня веселый…

— Сколько я его вижу — он всегда выпивши. На какие деньги пьет? Кто его прислал к нам? — спросил Зобин Трощилова.

— Из управления.

— Про него говорят, что он у немцев работал, тоже по снабжению, — сказал Михеич.

— Позовите мне его! — распорядился Трощилов.

Михеич приоткрыл дверь.

— А ну, хрант, иди сюды! — крикнул он человеку в коричневом кожаном пальто, жестикулирующему перед бухгалтером.

Человек вошел неверной походкой, поправляя на ходу галстук и улыбаясь.

— Вы опять пьяны? — строго спросил Трощилов.

— Нет, нет! Что вы? — бодро топтался на месте заготовитель.

— Лопаты и цапки привезли?

— Нет, — как ни в чем не бывало качнул головой тот.

— Как нет?!

— Ну нет, не привез, — ухмыляясь, отвечал завхоз.

— Да вы понимаете, что говорите? Нам завтра нужны лопаты. Я же выписал вчера. Почему вы их не привезли?

— Опоздал на склад. Целый день был вот так занят, — проводя пальцем по шее, оправдывался заготовитель.

Трощилов побледнел от негодования.

— Как вы смели не выполнить моего приказания? — крикнул он.

— С разрешения высшего начальства пришлось отложить, — опять ухмыльнулся заготовитель. — Вы, товарищ директор, все забываете, что это не армия. Был занят и не выполнил, вот и все, — развел он руками.

— Чем же вы так были заняты? — спокойно спросил Зобин.

Я удивилась его спокойствию. Во мне все кипело. Я негодовала на мужа — положиться на такого разгильдяя и пьяницу! Завтра приедут люди, что же они будут делать без инструмента?

— С утра доставал зерно, а потом возил его на мельницу и ждал, пока помелют. Когда вернулся в город, склад был уже закрыт, — услышала я слова заготовителя.

— Кому зерно доставал? — удивился директор. — Зачем?

— Вашему начальству, — хитро улыбнулся тот и в знак молчания приложил палец к губам. — Вы же им отказали в зерне, пришлось мне выручать. Не сидеть же начальству на карточной норме, — нагло ухмыльнулся он.

— Как?! Разбазаривать посевной материал?!. Где брал зерно, говори?! — проговорил Трощилов побелевшими губами и так стукнул кулаком по столу, что ламповое стекло наполнилось пламенем и копотью.

— В одном подвале, — многозначительно улыбнулся заготовитель.

— В каком подвале?

— Не волнуйтесь, Петр Степанович, — обратился к директору Зобин. — Не хочет сегодня отвечать, завтра у прокурора ответит.

— А я здесь при чем? — пожал плечами струхнувший заготовитель, сделав невинное лицо. — Директор перевез со станции в подвал четыре тонны зерна, запер на замок, а ключ увез с собой — и порядок.

Тревожно взглянув на Зобина, Трощилов заскрипел стулом, потом ошеломленно проговорил:

— А второй ключ мне было приказано оставить начальнику.

Меня бросило в жар.

— Ты что, Петя! — всплеснула я руками.

Зобин нахмурился.

— Ты из нашего подвала брал зерно?! — крикнул директор.

Заготовитель, испугавшись, что проболтался, попытался придать лицу серьезное выражение.

— Нет, зачем я буду брать из нашего, есть и другие подвалы. Сейчас все получают посевной… Я одолжил в другом месте, а когда будет новый урожай — пополним. Надо быть коммерческим человеком, а вы, товарищ директор, человек военный, не умеете. Вот нам сейчас необходимы запчасти для тракторов — на складах нет, а за пшеничку или за это… — он потер тремя пальцами, — можно бы и достать. — Уж так сейчас водится, жить каждый хочет.

— Ах ты! — не выдержал Трощилов. — Воровать учишь меня?! — Вскочив, он схватил стул, и казалось, еще минута — и он бросит им в заготовителя.

— Петя, Петя, ты что! Успокойся! — кинулась я к мужу.

Завхоз успел юркнуть в дверь.

— Вот паразит! Жить хочешь, да! — кричал ему вслед директор. — Снять! Выгнать! Под суд! Такие в войну перед врагом пресмыкались, а сейчас перед начальством! Вот кто спекуляцию разводит. Они могут и в государственный карман залезть…

— А невинного человека посадить в тюрьму, — хмуро добавил Зобин.

— Вот гады! — негодовал Трощилов, стискивая зубы.

Когда рабочие разошлись и мы остались втроем, парторг заговорил первый:

— Теперь, Трощилов, мне хочется с тобой поговорить в присутствии Тамары по-партийному.

Все еще расстроенный, Трощилов, бросив на стол ручку и достав из пачки папиросу, закурил, приготовившись оправдываться.

— Секретарь райкома, — медленно начал Зобин, — охарактеризовал тебя как спокойного, солидного и уравновешенного человека. Но сегодня я увидел другое. Ты чуть стулом не запустил в человека. Тебе не стыдно?

— Да разве он человек? — с презрением сказал муж. — Фашистское охвостье. Это паразит, которых развели фашисты. Таких уничтожать нужно!..

— Но не такими методами, как на войне, — возразил Зобин. — Ты забываешься.

— Да, трудно нам, нервишки, — вздохнула я и, стараясь как-то смягчить впечатление от поведения мужа, стала рассказывать о себе: — Недавно на комсомольском собрании в одном колхозе я не сдержалась и стала упрекать комсомольцев, что они в оккупации не сумели сохранить свои комсомольские билеты, разволновалась, вошла в азарт, наговорила много лишнего и оскорбительного. Потом мне за это на бюро райкома здорово влетело, — призналась я, — вот такие у нас нервы теперь.

— Защищаешь мужа? — укоризненно взглянул на меня Зобин. — Мы сейчас нервы лечить должны, а не распускать их, чтобы они в работе не мешали.

— Теперь скажи нам, Петя, — придвинулась я к мужу, — как это так получилось, что посевное зерно ты принял под отчет, а ключ отдал начальнику?

— Он приказал, я и отдал, — раздраженно ответил Трощилов.

— Как же так? Отвечаешь-то ты за него.

— Это можно понять, — подумав, сказал Зобин. — Человек в армии привык: командир приказал — и выполняй. Метод работы у тебя армейский, приказной. С этим надо, Петро, покончить. Я давно тебе об этом хотел сказать, — спокойно, но твердо продолжал Зобин. — Помнишь, как тебе тот рабочий ответил? — И Зобин рассказал мне: — На днях как-то подает директор команду, как пахать, а бригадир ему и говорит: «Вы, товарищ директор, даете неправильное указание. Сначала нужно вспахать верхние земли, а потом пройти по низам. В лощинах еще сыро, липкая грязь».

Трощилов возмутился и, сердито посмотрев на рабочего, спросил: «В армии служил?» — «Служил», — ответил тот. «Устав знаешь? Приказ командира не обсуждается. Работай».

Ну, и что же из этого получилось? Тракторы увязли, рабочие ругались. А если бы прислушался к бригадиру — этого не произошло бы.

— Что ты учишь меня? — возмутился Трощилов. — Что я не знаю сам, как мне работать? Вот попробуй на моем месте, покрутись, когда ничего нет! Дисциплина разболталась, приказов моих не выполняют, на работу не выходят, только и видишь: с корзинами на дороге голосуют.

— И все-таки Виктор прав, — сказала я мужу. — Я уверена, он тебе плохого не посоветует. Его спокойствие и рассудительность мне еще в разведке нравились. Помнишь, Витя, — обратилась я к Зобину, — как мы тогда ждали ответа из штаба перед банкетом? Мы с Маней с ума сходили. А ты был невозмутим. «Наши не допустят, чтобы что-нибудь случилось, найдут возможность связаться с нами», — говорил ты и спокойно ждал. Так и случилось.

— Да, — засмеялся Зобин.

В этот вечер, в неуютной по-холостяцки халупе Трощилова, мы с «братом» допоздна сидели над кружками давно простывшего чая. Утомленный Трощилов давно уже спал, а мы все вспоминали тяжелые минувшие дни.

— Маня погибла в Крыму, — горько вздохнув, сказал Зобин.

— Что ты! — вскрикнула я.

— Где-то в Советском районе. Ее выбросили в сорок третьем году на связь с подпольщиками Керчи. Долго ждали ответа от нее, но так и не дождались. Подробности ее гибели остались неизвестны, но ясно, что она погибла, иначе бы пришла на явку.

— Бедная Маня… А зачем ее вторично туда забросили? — с упреком посмотрела я на «брата».

— Она сама просилась. Я как раз в это время был там в штабе, тоже готовился к прыжку к партизанам. Потому и знаю. Выбросили — и все, — прочесав пальцами взъерошенный рыжий чуб, грустно закончил «брат». — А Луиза жива.

— Откуда ты знаешь?

— Случайно. Недавно ехал я из Москвы в поезде и вижу, в соседнем купе едет полковник летных войск, дважды Герой Советского Союза. Лицо его показалось мне знакомым. И кто это оказался, как ты думаешь?

— Неужели Свинцов?

— Он. Я подхожу, говорю: «Товарищ полковник, не узнаете?» Сначала всмотрелся в меня, потом стал обнимать.

— Ну и что? — нетерпеливо перебила я «брата». — А как Луиза? Что с ней потом было?

— Она еще с неделю работала в Симферополе. А потом как-то утром ей принесли из штаба телеграмму от «отца» из Парижа. Старый Фальцфейн писал, что выезжает в Симферополь. В эту же ночь наша Луиза ушла в лес, оттуда ее переправили на Большую землю.

— Значит, она потом встретилась с Анатолием?

— Конечно. Сейчас они живут в Свердловской области. Она работает в театре, кстати, как и я, секретарь партийной организации.

— Что ты? — удивилась я. — Вот не похоже на Луизу. С ее характером…

— Да, Анатолий рассказывал, что она по-прежнему такая же живая и веселая; правда, тяжелая работа в разведке не прошла даром. Болеет сердцем, но театр оставить не хочет. У них ребенок.

— Да-а, — вздохнула я, прихлебывая остывший чай. — Но Маня… Как мне жаль Маню!

VIII

На следующий день мы с Трощиловым уехали в район вместе на совхозной бидарке, — ему нужно было туда по делам.

Я опять стала уговаривать мужа внимательней прислушиваться к советам Зобина, но он накричал на меня. После вчерашнего инцидента с заготовителем настроение у него было очень мрачным.

— Не могу работать! Не справляюсь! Уйду, брошу! Разве нет другой работы?

Никакие уговоры и советы на него не действовали. Чтобы не раздражать мужа, я замолчала, но сама думала: «Как его убедить? Как?»

В воскресенье в совхоз пришла машина. Из кузова с веселым шумом высыпали комсомольцы. Все в совхозе засуетились, забегали по хатам и с большим трудом достали несколько лопат. Но это, конечно, не смогло спасти положение. Просидев полдня без дела, горожане уселись в машину и уехали обратно, ругая того, кто их прислал.

— Сколько могли процапать! — с горечью вздыхал дед Михеич, провожая глазами уезжающих. — А теперь нам помощи уже не дадут больше.

Через несколько дней на расширенном бюро райкома обсуждался самый тревожный в те дни вопрос: о состоянии сельского хозяйства в районе.

Когда я вошла, с трибуны говорил седоголовый коренастый председатель колхоза. Военный китель его был увешан боевыми орденами, а на полевых погонах подполковника поблескивали эмблемы танкиста.

— Товарищи, нам, отставникам, конечно, очень трудно привыкнуть к колхозной демократической дисциплине. — Я взглянула на мужа. — Конечно, работать сейчас нам очень и очень трудно, но мы должны первыми откликнуться на призыв нашей партии, пока подрастет и выучится новое поколение.

В нашем колхозе самый назревший вопрос сейчас — это сенокос. Скот необходимо обеспечить на зиму кормами. Косилки некоторые отремонтированы, а на другие не достали запчастей. Что делать? Дал бы в руки колхозникам косы, их легче достать, и — по старинке вручную. Но кому? Кому же, когда в колхозе нет людей, и одной бригады не соберется, а работы много, площадь большая.

Давно я просил райком, — продолжал председатель. — Помогите в посадке табака, подбросьте людей из города. Вы обещали, товарищ Варалов, сказали мне: жди, в это воскресенье обязательно приедут комсомольцы. Ну и что же? Где ваши люди? От вас я этого не ждал. Раньше вы всегда свое слово держали, — стыдил он Варалова. — Подвели. Мы ждали, но никто не приехал.

Варалов посмотрел в мою сторону и укоризненно покачал головой.

Я покраснела и опустила глаза.

Свою фамилию Трощилов услышал будто неожиданно. Даже вздрогнул и побледнел. Выступление свое начал с того, что ему особенно трудно, потому что не хватает людей. Нужны люди.

Первый вопрос задала Трощилову я:

— Расскажите, как вы использовали горожан, приехавших к вам на помощь в это воскресенье.

Трощилов недружелюбно покосился в мою сторону и вытер платком вспотевший лоб.

— Надо сказать прямо — не обеспечили их лопатами. Люди посидели и уехали.

Сваливать на заготовителя он считал неудобным и поэтому не стал объяснять причин.

К трибуне я шла нерешительно. По дороге встретилась с тревожным взглядом мужа. Лицо у него было хмурое.

На какую-то минуту появилась жалость, но тут же ее перевесило желание высказать, что тревожит меня. Но… Нет, этого говорить нельзя. Дома, когда мы оставались вдвоем, я не раз пыталась внушить ему, что так нельзя: в совхозе ввел военную дисциплину и политику единоначалия. Сам в сельском хозяйстве не разбирается, а советами коммунистов, секретаря парторганизации и специалистов пренебрегает. Не руководит, а по-армейски командует. Часто ошибается, а потом в заключение — скоропалительный вывод: «Не справляюсь, не могу работать!» Но здесь сказать все это я не могла… Рассказала только о том, что вовремя не был приготовлен необходимый инструмент, что, вопреки указанию секретаря райкома, городских комсомольцев в первое воскресенье я послала не в колхоз, как было намечено, а в совхоз, к мужу, чтобы помочь ему, и что в результате этого получилось.

В зале возмущенно зашумели. Среди всех выделялся громкий голос председателя колхоза, бывшего подполковника-танкиста. «И здесь по блату!» — иронически выкрикивал он.

После меня выступил секретарь райкома. Он указал на ошибки многих отставников.

— Конечно, — сказал он, — вам трудно сразу овладеть правильными методами работы в сельском хозяйстве, да еще в таком разрушенном районе, как наш. Но райком надеется, что военная закалка не прошла даром и такие люди найдут в себе силу воли, чтобы перестроиться и понять свои ошибки.

В этот день муж не пришел домой обедать. Сел на попутную машину и сразу же уехал в совхоз.

Но там его ждала новая неприятность. В кабинете директора собрались парторг, агроном и Михеич.

— Вот при вас, товарищ парторг, заявляю директору, — сказал Михеич. — С садом у нас положение опять катастрофическое.

— В чем дело?

— Да вы же смотрите, какие холода наступили, а цвет распускается. На следующую ночь, передавали, будет заморозок, а окуривающего материала совсем мало, и на половину садов не хватит, весь цвет пропадет.

— А цвет сильный, — покачал седой головой агроном.

— Вы же обещали достать, — снова обратился к директору Михеич.

— Обещать-то обещал… Придется ехать в город. Попытаюсь выпросить у военных дымовые шашки.

— А чем окуривали раньше? — спросил агронома парторг.

— До войны хватало всего. Кроме сухого навоза была и гнилая солома, и листва, а теперь все скотина поела, навоза за время войны не накопилось, скота не было.

Директор озабоченно прошелся по кабинету.

— Вы, товарищ Зобин, — обратился к парторгу агроном, — человек здесь новый и не знаете, какую нам огромную работу пришлось провести в садах, а теперь все может пропасть за одну ночь.

— Этого нельзя допустить, — сказал Зобин.

— В общем, товарищ директор, езжайте сейчас же и без окуривающего не возвращайтесь, — распорядился Михеич.

— Есть! — невесело улыбнулся Трощилов.

Отдав распоряжения бухгалтеру, он снова вскочил на коня и скрылся в темноте. Через полчаса его лошадь уже цокала железными подковами по мостовой освещенного города.

Подавая мужу ужин, я заметила, как он хмур и неразговорчив. «Надулся», — поняла я и отошла к окну, вглядываясь в темноту большого двора.

После долгого молчания Трощилов наконец с обидой заговорил:

— Тамара, где же твои чувства, твоя дружба? Как ты могла выступить на бюро против меня?

— Вот это и есть настоящая дружба! — резко повернулась я к нему. — Дома ты меня не хотел слушать, а умолчать я не могла, потому что я — настоящий друг твой! Я должна тебе помочь!

Он вскочил и нервно заходил по комнате.

— Пойми, мне и так трудно. Я не справлюсь!.. Вот сейчас сады могут погибнуть. Нет окуривающего материала. Передали, что заморозки будут, а сады в полном цвету!..

— Как? Разве сады цветут? Ты ведь говорил, что все сады пропали за годы войны и зацветут не скоро? — не без иронии спросила я.

— Да, я так думал, но агроном с Михеичем днями и ночами не выходили из садов с секаторами и разными химикатами, работали, как молодые, и… сады зацвели.

— Да ты просто трусишь, думая, что не справляешься. Я считала, что ты…

Трощилов вздрогнул как от удара.

— Тамара! Что ты говоришь! Подумай! Я ждал от тебя поддержки, сочувствия, а ты… Ну хорошо! — схватив фуражку, он бросился во двор.

У меня сжалось сердце: «Уедет обратно в совхоз. Зачем я его обидела? Он ведь поделился со мной, а я его, как мальчишку, оскорбила!»

Нет, я очень невыдержанна, за это меня и в райкоме ругают. Мне тоже нужно взяться за себя. Как у меня повернулся язык сказать ему: «трусишь»? Это для него самое страшное оскорбление.

«Неужели уедет, не простившись? — тревожилась я, всматриваясь в темное окно, пока не разглядела в нем огненную искорку. Она двигалась. — Курит. Переживает, — догадалась я. — Значит, не уедет. Лягу спать. И он скорее успокоится…»

Потом муж рассказывал:

— Вышел во двор. Сел, закурил. В голове все еще звучало: «трусишь!» На войне не был трусом, столько наград имею, а здесь вдруг растерялся. Но ведь если я уйду из совхоза, кто-то встанет на мое место и будет работать и бороться с этими же трудностями?

А тогда Тамара скажет: «Вот видишь, человек смог, а ты испугался…» Пожалуй, она права, что сердится.

Сидя на козлах, вдруг почувствовал, что в носу и в горле защекотало и запершило, а на глаза навернулись слезы.

Что такое?.. Снизу, из-под ног, над землей ползли клубы густого дыма.

Сначала не понял: «Что случилось? Откуда дым?»

На земле возле козел чернело дымящееся пятно. «Здесь всегда пилят дрова, а я бросил папиросу… Опилки и задымились… И такой дым?! Дым… Дым… А нам нужен дым для садов!..»

Бросился за лопатой и стал сгребать свежие опилки в кучу, потом положил на нее пустую пачку из-под папирос и зажег. Бумага сгорела, оставив вокруг себя расширяющееся темное пятно, от которого сразу пополз по земле, медленно поднимаясь, тяжелый дым. С восторгом наблюдая за тлением опилок, Трощилов думал: «А сколько их пропадает на лесопилках! И как я раньше не додумался до этого?»

Он кинулся в дом, вбежал в спальню:

— Тамара, ты спишь?

Я слышала, но не в силах была преодолеть сон.

— Ты спишь, Тамара? Дым есть! Я дым нашел!..

— Тише, разбудишь Лору! — зашикала я на него, наспех надевая халат. — Что случилось?

Его руки дрожали от волнения, когда он торопливо застегивал потемневшие пуговицы кителя.

— Что с тобой, Петя? Куда ты торопишься? Подожди, согрею завтрак…

— Какой завтрак! — воскликнул муж. — Смотри, ты видишь дым? — Он взял меня за плечи, и повернул к окну.

— Дым? Пожар?! — крикнула я и бросилась к двери, но муж схватил меня за руку.

— Это я сделал окуривание, чтобы сады наши не замерзли! — засмеялся он, сразу забыв о нашей ссоре. — Теперь спешу посоветоваться с агрономом. Что он скажет…

Не успела опомниться, как муж поспешно поцеловал меня и вышел. В окно увидела, как он, пришпорив коня, поскакал по темной еще улице.

— Александр Константинович! — закричал директор еще из сеней. — А если опилками окуривать сады? Такая дымовая завеса получается!

— Опилки? — приподнимаясь на локте, уставился на директора агроном. — В моей практике этого не было, но… проклятый склероз, — агроном потер лоб, — где-то, я слышал, употребляли. Опилочный, опилочный… — твердил он, поспешно одеваясь. — Да, да, совсем забыл, где-то слышал, применяли, но сам не пробовал, не было в том необходимости. Сейчас испробуем. Это идея!

— А я уже испробовал. Я уверен, что это будет замечательно!.. Вы с Михеичем распорядитесь, чтобы у нас на стройке собрали опилки для пробы, их много. А я побегу к парторгу…

Через час дед Михеич уже стоял с лопатой и присыпал землей воспламеняющиеся места в куче опилок.

— Вот это да! Молодец Трощилов, — хвалил директора агроном. — А ведь я совсем забыл, что опилками можно.

В этот день с метеостанции сообщили, что в ближайшие ночи в нашем районе заморозки усилятся. Засуетился агроном. Всех рабочих хозяйства направил в распоряжение Михеича.

Весь день машина возила из города опилки, ссыпая их кучами в садах.

К вечеру все было готово. В каждом саду поставили дежурные посты, раздали им градусники и куски рельсов для подачи сигналов.

Дед Михеич с трубкой в зубах переходил от поста к посту и уже не в первый раз объяснял молодым рабочим:

— Смотрите, як буде ниже нуля — сейчас бейте у рельс, чтобы поджигали кучи! Да следите, як опилки воспламенятся, присыпайте землей..»

— Ничего, — бодро отвечали дежурные, — надымим как нужно!

Ночь эта для всех в совхозе была тревожной. Не могла усидеть дома и я. Поехала в хозяйство. В саду встретила Михеича. Пошли рядом.

— Во время оккупации много деревьев повырубали, а еще больше одичало, — сразу заговорил Михеич о своих любимых садах. — Пять лет никто за ними не смотрел, не до деревьев было, когда люди гибли, — вздохнул старик. — А вот сейчас взялись за них, — ох и трудно нам пришелся тот цвет, — любовно прильнул он морщинистой щекой к нежным белым цветам.

От легкого холодноватого ветерка вершины деревьев зашуршали. Михеич усмехнулся:

— Боитесь, дорогие? Боитесь? — проводил он нежными лепестками по своим сморщенным сухим губам.

Из-за низко проплывающих темных, как тучи, облаков выбилась полная, круглая луна. Казалось, она улыбается и ласкает холодным светом пышные цветущие ветки.

— А я думал, що в цим году не зацветет, сколько ж на вас було павтины та разных вредителей! Повывели, — разговаривал с деревьями старик и, нагнувшись к подбеленному стволу, любовно поправил стружковый пояс, предохраняющий дерево от вредителей.

Потом Михеич присел и предложил мне отдохнуть. Вынул из кармана засаленный кисет, достал из него щепотку табака и, набив трубку, задымил.

— Да, — тяжело вздохнул старик, — сады вернем к жизни, разрушенное тоже построим, а вот погибших детей уже никогда не вернуть…

— Я слышала, у вас два сына в партизанах погибли? — осторожно спросила я.

— Да, — кивнул он, — один совсем еще мальчик был.

И с какой-то печалью в голосе стал рассказывать о том, как в село пришли фашисты и как он со своей старухой проводил двух сыновей в партизаны.

Однажды в такую вот лунную ночь они услышали легкий стук в окно.

«Сашко!! — взглянув в окно, закричала мать и бросилась к двери, на ходу крикнув старику: — Вставай, отец, сынок прийшов!»

Сколько радости, мольбы и слез было в глазах матери! Она не сводила с сына глаз, пока он жадно хлебал холодный борщ. Заметив, что на его рубашке нет пуговиц, она второпях пришила ему маленькую белую пуговицу, — другой не оказалось.

«Выйду прислухаюсь, — сказал старик. — В деревне немцев много, щоб не пидследили».

В эту ночь они со старухой покинули дом и ушли с сыном в лес. В отдаленном лагере там жили старые да малые. Лесные ночевки, холодная и голодная зима в лесу — все было очень трудно, но возврата в село не было. Партизаны часто уходили в походы, и многие из них не возвращались. Не вернулись однажды и оба сына Михеича. Нашли их под снегом около города после ухода немцев, среди изуродованных трупов партизан. Старуха по белой маленькой пуговичке на черной сатиновой рубахе узнала младшего — Сашка, а Федора — по широким плечам. На спине его была большая пятиконечная звезда. Так геройски погибли сыновья старого Михеича.

На глазах старика блеснули слезы. Утирая их потертым обшлагом фуфайки, он вздохнул и хотел подняться, в это время где-то вдалеке раздался звон, за ним еще и еще, и, тревожно перекликаясь, зазвонили всюду.

Михеич быстро встал, осмотрелся. Лунный свет рассеивал надвигающуюся зарю, в холодном утреннем тумане, казалось, дрожало ароматное цветенье.

— Пойдемте! — сказал старик и поспешно направился к главному посту.

Присветив фонариком градусник, качнул головой:

— К двум приближается. Давно надо было задымить.

— Только что был один градус. Быстро понижается, — сказал дежурный.

По саду забегали с горящими факелами.

Тяжелый серый дым, сначала медленно стлавшийся по земле, стал подниматься кверху, окутывая цветущие кроны деревьев. Михеич не отходил от градусника, с тревогой посматривая на него. Температура понизилась до трех градусов мороза.

Через час весь сад был затянут серым дымом. Смешиваясь с предутренним туманом, он уплывал в высоту. На востоке пролегла красная полоса зари и отразилась на посветлевших облаках.

— Пошло на повышение! — радостно крикнул Михеич и, поручив дежурному следить за температурой, позвал меня на другой пост. Там мы встретили Трощилова с парторгом. Они тоже всю ночь провели в садах, обходя посты.

— Ну, пронесло, — облегченно вздохнул подошедший агроном.

Через несколько дней Трощилов забрал из подвала выданное ему под отчет зерно. Выяснилось, что двухсот килограммов не хватает.

— Двести килограммов? — схватился за голову секретарь райкома.

— Будем судить! — кричал мужу начальник, которому он оставлял второй ключ.

— За то, что Трощилов не взял ни крошки государственного хлеба, я головой поручусь, — говорила я следователю. — Да, он допустил оплошность, а эти жулики и спекулянты использовали его неопытность.

То же я доказывала секретарю обкома партии. «Разберитесь!» — просила я его.

И разобрались. Виновники этой истории совершили еще немало других темных дел. Они были разоблачены и наказаны по заслугам.

После этой хорошей встряски и в результате спокойного, но твердого влияния секретаря парторганизации совхоза Зобина Трощилов работу свою в совхозе перестроил в корне. Прежде всего установил новый порядок. Теперь бригадиры ежедневно отчитывались о проделанной за день работе, а потом все, собираясь у директора, совместно решали наиболее важные совхозные дела.

IX

— Мама, солнышко, — проснувшись, радостно пролепетала Лора, жмурясь и протирая пухлыми кулачками сонные глаза.

Соскочив с кровати, она выбежала босиком на крыльцо и, сморщив маленький веснушчатый нос, опять зажмурилась от ярких лучей.

— Какое солнышко! — радостно смеялась она, протягивая ручки навстречу ласковым лучам. — Мама, когда была война, солнышка не было?

— Как не было? Было, доченька, — ответила я.

— Нет, не было, не было и не было, — сердито затопала она ножкой. — А теперь войны никогда больше не будет и всегда будет солнышко? — широко раскрыв серые глаза, смотрела на меня Лора.

— Конечно, войны не будет и будет солнышко, — поняла я тревогу ребенка.

— А почему? — не унималась Лора.

— Потому что люди не хотят войны, не хотят умирать.

Я догадалась, что мои воспоминания о войне, которыми делилась вчера вечером со стариками в присутствии дочери, оставили след в ее сознании.

— И ты больше не будешь из пушки убивать фашистов? — подумав, опять спросила девочка.

— Нет, не буду, доченька.

— А почему? — снова посмотрела она вопросительно на меня.

— Потому что их уже нет.

— Ты уже всех убила?

— Да, — рассеянно ответила я.

— А почему? — не отставала дочь.

— А потому, что они убивали наших маленьких детей. Ты ведь слышала, как я вчера рассказывала?

— Да, — прошептала она задумчиво, не сводя с меня глаз, а уже через минуту опять, протянув к солнцу руки, с обычной детской беспечностью прыгала по двору, потом побежала к воротам, где белело несколько ромашек.

«Как хорошо, — подумала я, входя в комнату, — когда дети могут радостно встречать по утрам солнце».

Взглянув в окно, я увидела, что во двор вошел военный в новеньком, щегольски обтягивающем фигуру кителе. Присев перед Лорой на корточки, он стал о чем-то расспрашивать ее.

— Лора, — донесся до меня ее звонкий голосок.

Прямые плечи и широкая спина военного показались очень знакомыми. Сердце забилось. Я бросилась к двери.

— У меня есть бабушка, дедушка, мама и папа, — снова донесся до меня голосок дочери.

— И папа есть? — удивленно спросил человек. Знакомый взволнованный сейчас голос кольнул мне сердце.

Передо мной, сверкнув черными глазами, во весь рост поднялся Гриша. Распахнувшиеся в первый момент для объятий, его руки медленно опустились.

— Ну, здравствуй! — сказал он, пожав мою протянутую руку.

— Как ты нашел нас? — справившись с волнением, спросила я.

— Нашел, — сухо ответил он. — И уже успел узнать, что у Лоры есть папа.

— Пойдем в комнату, — пригласила я и, взяв за руку Лору, дрогнувшим голосом строго сказала: — Ну-ка, быстрее умываться и завтракать!..

— Где же твой муж? — вызывающе спросил Гриша, усаживаясь поудобнее в кресло.

— На работе, — ответила я и, чтобы скрыть снова охватившее меня волнение, предложила: — Гриша, поешь с нами?.

Пристально наблюдая за мной из-под смоляных нешироких бровей, он молчал.

— Давай завтракать, а то я спешу на работу, — придвинула я к нему тарелку с кашей, как будто не замечая его тяжелого взгляда.

— Ты счастлива? — глухо спросил он, отставляя тарелку.

Я поняла, что большого разговора не миновать, и решила говорить напрямую.

— Зачем приехал?

— За тобой и Лорой, — твердо, не отводя глаз, ответил он.

Больно сжалось и заныло у меня сердце. Вот он опять передо мной, мой Гриша. Он искал нас, приехал за нами, а я встретила его, как чужая. Хотелось броситься к нему, забыть все, что произошло. Он все такой же бодрый, подтянутый, и широкие суконные галифе, и облегающий его стройную талию китель: — все такое же щеголеватое, как было до войны. Только погоны на плечах да медаль «За Победу» на груди напоминали, что прошла Великая Отечественная война.

Гриша встал и нервно зашагал по комнате, потом остановился у маленького стенного зеркала. Провел рукой по волосам, по выбритому до синевы подбородку и самоуверенно проговорил:

— Интересно повидать твоего мужа. Он красивый?

В эту минуту передо мной всплыло мужественное, смуглое лицо Трощилова, и мне стало обидно за него.

— Внешняя красота не определяет души человека. Когда-то в молодости именно эта внешняя красота увлекала меня, и за ней я не заметила одного большого недостатка — безволия.

— Знаешь, Тамара, не будем ссориться, не за тем я приехал сюда.

— А зачем же?

— Я уже сказал — забрать вас.

— Забрать? Что значит — забрать? — вспыхнула я. — Что я — вещь, которую можно и на дальнюю полочку отложить, а когда нужно — взять. Нет, я не вещь, я человек.

— Но я же твой муж!

— Был когда-то.

— Посмотрим, — угрожающе усмехнулся он. — Вы что, вместе служили в армии?

— Да, воевали в одной дивизии, от Курской дуги до Праги, — не без гордости ответила я.

— Ишь, вояка! Как он смел разбивать семью? — продолжал возмущаться Жернев. — Ничего. Вот я с ним поговорю!.. Нет, я не верю, что ты могла меня разлюбить, Тамара! — после паузы уверенно продолжал он и опять заходил по комнате, поскрипывая новенькими сапогами.

«Такая самоуверенность! Откуда?» — подумала я.

— Так любила и сразу разлюбить? — недоверчиво заглянул он мне в лицо.

Я снова почувствовала, что теряюсь, слезы застилают глаза, и голос не повинуется. Сжав губы, я молчала.

— Настоящая любовь так быстро не проходит, Тамара, когда любишь, можно многое простить.

Мне показалось, что он почти прав, что я действительно готова многое простить, и, подавив волнение, я проговорила:

— Знаешь, Гриша, твою личную измену я могла бы простить, но измену народу — не могу. А труднее всего забыть обиду, которую ты в своем письме нанес женщинам в серой шинели. И если мы сойдемся, ты всю жизнь будешь незаслуженно упрекать меня этим…

— Но ты меня еще любишь? — заметив слезы, торжествующе проговорил он, притягивая меня за плечо.

— Нет, — сказала я твердо, уклоняясь от его объятий, — не люблю.

Чтобы кончить неприятный разговор, я спросила:

— Расскажи лучше, как ты жил последнее время. Ведь после войны два года прошло. Где скитался?

— Я жил неплохо, — вскинул голову Гриша. — Когда с тобой расстался, мы вскоре уехали на фронт. Прорывали долговременную оборону фашистов. Я был при штабе, а вскоре мой полковник уехал в Москву и забрал меня с собой как адъютанта. Там мне вернули звание, правда, с понижением на одну звездочку, — кивнул он на свой погон. — После этого я служил в саперном батальоне, а теперь скоро год как демобилизовался. Из Москвы поехал искать по свету, — засмеялся он, — «где оскорбленному есть чувству уголок», и вот уже год ищу.

— Гриша, неужели тебя не волнует, что в стране такая разруха и так нужны везде люди, а ты отдыхаешь? Ты ведь инженер-строитель, полон сил и здоровья. Твоя специальность сейчас так нужна.

— Нет, Тамара. Сначала отдохну, полечусь. Деньги у меня есть. Построю себе домик, все равно теперь мне некуда стремиться, все пути закрыты.

— Это почему?

— А потому, что генералом мне не быть, директорского кресла не видать и «красненькой книжечки» никогда не иметь.

— Суждения, Гриша, у тебя стали не наши. Если ты только о карьере думаешь, то, конечно, коммунистом тебе никогда не быть. Карьеристам в партии не место.

— Я еще докажу партии и всем, но вначале надо подумать и о себе…

«Нет, только внешность осталась та же, а Гриша стал совсем другой», — подумала я.

— Ну, у меня времени нет, — сказала я Жерневу. — Иди посиди у стариков, а я отведу Лору в детский сад. Мне надо на работу.

— А когда я смогу увидеться с твоим мужем?

— Если хочешь, заходи вечером, — сухо ответила я, прощаясь с ним у дверей.

В райкоме не утерпела, рассказала товарищам о приезде Гриши, о нашем разговоре.

— Что мне делать?

— Вспомнил, — усмехнулась подруга. — Долго искал «чувству уголок». Война давно закончилась, почему же он не работает?

— Ему тоже трудно теперь, он, наверное, голову потерял, не знает, с чего начинать жизнь, — оправдывала я его.

— Не беспокойся, не потерял. Если он в «красной книжечке» ищет личную выгоду, значит, он и в тебе ищет не любовь, потому и приехал.

В глубине души я и сама чувствовала, что не любовь привела Гришу ко мне, а что-то другое, но намеки на это мне показались обидными. Не таким я знала и любила его, и теперь не хотелось осквернять этого чувства. Да ведь он придет вечером, и опять предстоит трудный разговор.

Я подняла телефонную трубку и позвонила в совхоз:

— Петя, приезжай пораньше домой, у нас гость. Приезжай обязательно.

— Хорошо, — ответил муж, но кто этот гость, не спросил, словно что-то почувствовал.

Работать в этот день я уже не могла и после обеда осталась дома. Со стариками пришел и Жернев.

— Буду ждать твоего мужа, — усаживаясь, решительно сказал он.

Солнце уже ушло за лес. Утопающий в зелени городок стал оживать после дневного зноя. Мимо окон с мычанием возвращались с пастбищ коровы, овцы, пробегали загорелые ребятишки. Стало темнеть, а Трощилова все не было.

Гриша заметно нервничал. Часто посматривал на часы.

— Что же он не идет, твой муж? — насмешливо улыбнулся он, когда часовая стрелка на ходиках показала семь.

— Он много работает, — проговорила я и в этот миг увидела в окно Петю. Вышла ему навстречу.

В запыленных кирзовых сапогах, в полинялой от жаркого крымского суховея гимнастерке, с обветренным, утомленным лицом, он остановился на пороге. Вопросительно посмотрев на меня, тихо спросил:

— Кто приехал?

— Незваный гость, — шепнула я.

— Жернев? — сразу угадал он и, схватившись за косяк двери, огорченно добавил: — Я это предвидел.

— Он ждет тебя, умывайся быстрее! — поторопила я мужа.

Внимательно посмотрев в мои глаза, он внушительно сказал:

— Подумай хорошо, Тамара. Поступай так, чтобы не жалела потом.

Опасаясь ссоры, я решила пойти на небольшую хитрость. Когда Трощилов помылся, я настояла, чтобы он надел свой парадный китель со всеми наградами.

Пока он умывался, я зубным порошком до блеска протерла большой орден Александра Невского, орден Отечественной войны, медали, сухой суконкой вытерла эмаль ордена Боевого Красного Знамени и поцарапанный осколком мины орден Красной Звезды.

Когда Трощилов вошел в комнату, Гриша невольно вскочил и вытянулся.

— Знакомься. Мой муж, — сказала я ему и подумала, что не ошиблась.

С лица Жернева моментально сползла надменная улыбка.

Вначале они неприязненно и в упор взглянули друг на друга, потом быстро и решительно шагнули навстречу и холодно пожали руки, громко назвав свои фамилии.

Медлительный Трощилов не сразу уселся, и Жернев тоже топтался на месте, не решаясь сесть первым.

— Садитесь! — муж указал гостю на противоположный конец стола.

Разговор не вязался. Жернев держался скованно, но после первого стакана водки, им же принесенной, оживился и стал разговорчивее.

Трощилов к обеду не притронулся, много курил, глубоко затягиваясь дымом, и временами каким-то щемящим сердце взглядом посматривал на меня.

Отвечая на вопросы моих родителей, Жернев стал доказывать, что ему пришлось пережить немалые трудности в оккупации, когда он работал у немцев в строительной конторе, что он там подвергался опасностям и унижениям.

— А где ты работал после войны? — спросил его отец.

— Пока нигде, искал пристанища, присматривался.

— Выходит, у немцев ты сразу нашел пристанище и работу, а сейчас не можешь найти! Сейчас, значит, пусть другие работают? — сердито насупив брови, вспыхнул отец.

Жернев, опустив глаза, смущенно сгребал в кучку на скатерти крошки хлеба.

— Я, папаша, уже отпетый человек, веры мне теперь не будет нигде.

— А ты докажи. Иди вместе со всем народом, не стой в стороне. Поезжай на какую-нибудь большую стройку, покажи себя.

— Я так и думаю сделать, — усмехнулся Жернев, — надо все сначала зарабатывать: и доверие, и авторитет, и «красненькую книжечку» — без нее я ничто.

Под солидным Трощиловым заскрипел стул.

— А я без нее, — сказал старик, — всю жизнь прожил, работал и считал, что я большевик и должен еще больше сделать.

— Эх, батя, не говорите. Все равно уже не то, далеко не пойдешь, — вздохнул Жернев. — Хорошего места не получишь. А сюда я приехал за своей семьей, и на моей дороге никто не должен стоять. Она моя жена! — кивнув на меня, остановил он вызывающий взгляд на лице Трощилова…

Тот молчал, глядя перед собой. Потом глухо проговорил:

— Я с Тамарой два года воевал, полюбил ее, но сказал ей об этом только после войны, когда вы от нее отказались. Я сам читал ваше письмо о женщинах в серых шинелях, — прищурился он. — Если сегодня вы с ней помиритесь, — добавил он тише, — мне, конечно, будет тяжело, но я отступлю и на вашей дороге стоять не стану.

Все время прислушиваясь к словам Жернева, я не могла поверить, что это говорит он, мой любимый, честный, справедливый Гриша, какого я знала в молодости. А ведь я любила того, прежнего Гришу.

Мы и тогда, в первые годы нашей с ним совместной жизни, нередко спорили. Он был бесхарактерный, ему не хватало твердости, самостоятельности, умения организовать себя на выполнение какого-нибудь дела, задания. Всегда был в подчинении у кого-то, под чьим-то влиянием. Я замечала этот недостаток и всегда ему говорила: «Нет принципиальности комсомольской».

Таким и остался он на всю жизнь. Да, я не ошиблась тогда, когда разговаривала с ним в казармах рабочего батальона. Он мне чужой.

— Ну что же ты молчишь, Тамара? — сказал отец.

Я очнулась от размышлений.

В ожидании ответа Жернев, вскинув голову, настойчивым взглядом пристально посмотрел на меня.

Трощилов, наоборот, опустил голову и отвернулся.

— Я никуда не поеду, — сказала я. — Я останусь с тобой, Петя.

Жернев встал, с грохотом отбросил стул, гордо выпрямившись, произнес:

— Тогда мне здесь больше делать нечего.

И, взяв фуражку, вышел…

Больше я Жернева не видела. Однако судьба его продолжала интересовать меня. Видимо, те уроки, которые преподнесла ему жизнь, заставили его многое пересмотреть, понять. И он нашел в себе силы измениться. Много лет он работал рядовым инженером на одной из крупнейших строек страны. Проявил себя как один из лучших, фотография его была помещена на Доске почета стройки. Сейчас ему доверили руководство большой стройкой. Самоотверженным трудом искупил Жернев свою вину перед Родиной.

X

С детства я очень любила писать стихи.

В школе к каждому празднику я писала по нескольку стихотворений, и мои подруги на утренниках декламировали их.

В юношеские годы, в горячие годы первых пятилеток, на каждое яркое жизненное событие сразу же хотелось откликнуться стихами. Помню, особенно легко они писались в Керчи, когда личная жизнь моя и моих товарищей тесно сплелась с жизнью завода, стройки. Все комсомольцы завода жили одним общим стремлением, общими помыслами. И мои, может быть, сырые, плохо написанные, не продуманные порой строки в какой-то мере все-таки отражали наши чувства, наши мечты и дела.

Стихи были плохие. Повзрослев, я их никому не показывала.

Писались стихи и в госпиталях во время войны. Но кто их в молодости не пишет? Плохие стихи, наверное, пишут все. Становясь постарше, или перестают писать, или пишут хорошие.

С фронта я вернулась полная впечатлений, и у меня снова появилось непреодолимое желание писать. Я не могла не писать. Меня день и ночь не покидали образы моих фронтовых друзей, о них я должна была рассказать людям, подрастающей молодежи. Мне хотелось поделиться всеми переживаниями, и я, по совету друзей, решила написать книгу.

В этой книге хотелось отразить замечательные черты нашей верной защитницы мира — женщины-патриотки, добровольно ушедшей на фронт «по зову сердца» и готовой в любую минуту, если понадобится, отдать за счастье будущего самое дорогое для человека — свою жизнь. Мне казалось, что тяжелый опыт военных лет и подвиги наших людей на фронте не должны забываться. Надо снова и снова напоминать людям о том, что мы пережили, и это поможет нам всем сплоченней идти к единой великой цели — построению коммунизма.

Когда вышла в свет книга, мне пришлось часто встречаться с читателями в городах, в селах, на колхозных полях.

Однажды я встретилась с колхозниками одного из колхозов Советского района. Люди собрались в поле во время обеденного перерыва.

Я рассказала им о девушках-парашютистках, действовавших здесь, в Крыму, во время оккупации, в разведке, о том, как сама выбрасывалась с парашютом в тыл врага.

После беседы ко мне подошел пожилой колхозник, отозвал в сторону.

— А тут, в соседнем селе, — сказал он, — в сорок третьем году сбросили с самолета одну парашютистку. Немцы потом ее замучили.

— А какая она была? Вы видели ее? — заволновалась я, сразу вспомнив слова Зобина о Мане — ведь он говорил, что именно в этом районе сбросили тогда Маню.

— Видел, — ответил колхозник. — Ее предал один русский, полицай. Вышел на рассвете искать свою корову, смотрит, самолет летит, он сам потом рассказывал, хвалился, подлец. «Вижу, говорит, что-то с самолета упало, думал — бомба, бросился в канаву, лежу. Нет, гляжу, парашют, а под парашютом девка. Приземлилась она, парашют в стог сена спрятала. Ну, я, говорит, сразу и смекнул, что это такое. Подхожу, а она на меня пистолет уставила».

Уж не знаю, как он ее обманул, — продолжал колхозник, — за партизана, что ли, себя выдал, а только привел ее домой, завтракать посадил, а сам за немцами побежал. Ну и схватили ее.

— А какая же она из себя была? — снова спросила я. — Не помните?

— Такая молоденькая, черные волосы, смуглая, как цыганка. Лицом гордая.

— Маня, Манечка, — прошептала я, хватаясь от волнения за сердце. — Ну, а что потом?

— Немцы потом водили ее по деревне. Всю избитую, в крови, с дощечкой на груди: «Парашютист-партизан».

Кто-то из наших спросил у полицая: «А до кого ж вона шла?» — «Не каже, стерва. Скольку ни бьють, не каже», — ругался предатель.

На четвертый день немцы привели на площадь конячку с хомутом и постромками, вывели и ее, бедную, следом.

Вона вся синяя стоит, уже идти не может, падает, дрожит вся. Бабы плачут, ховают лица у платки, а она набрала воздуха и как крикнет:

«Чего плачете? Бейте проклятых фашистов! Скоро наши придут!»

Немцы надели ей на ноги посторонки и как ударят конячку, а она как рванет по деревне, как рванет и поволокла по камням за собой девушку. Так она, бедная, и погибла. Наши старожилы и доси помнят ее, и всегда помнить будут.

Старик замолчал.

«Да, это была Маня, Маня», — думала я.

Не в силах стоять, я присела на край кювета. За высокой придорожной травой, пестревшей яркими полевыми цветами, начиналось бескрайнее кукурузное поле с молоденькими зелеными всходами. По полю двигались с цапками девушки, перекликаясь веселыми частушками… Радостно, светло было вокруг, а сердце сдавила тяжесть, боль. Мысли опять понеслись в прошлое. Вспомнились боевые товарищи, те, кто не вернулся с войны. Николай Кучерявый, генерал Бобров, Наташвили, Маня… Маня…

Та девушка, о которой рассказывал старик, конечно, была Маня. Она могла так гордо и смело умереть, думала я, машинально перебирая голубеющие в траве незабудки.

В этот же день я побывала в селе, где погибла Маня, говорила со старушками — свидетелями ее смерти, рассказала о замечательной девушке молодежи, но могилы Маниной так и не нашла.

XI

В те дни общее внимание привлекали грандиозные стройки коммунизма. Мне тоже захотелось побывать на какой-нибудь стройке, и я поехала на строительство Цимлянского водохранилища.

— Идите вот туда, — указал мне рукой инструктор политотдела стройки, — вниз по откосу котлована. А как спуститесь, увидите деревянное маленькое строение, это будет контора четвертого участка. Там найдете главного инженера, он покажет шестой шлюз, его уже бетонируют, вам интересно будет посмотреть.

Поблагодарив инструктора, я пошла вдоль самого края откоса. По дороге мимо меня, гремя цепями и отбрасывая комья липкой грязи, в котлован вереницей скатывались огромные самосвалы. Кузова их были наполнены густой серой массой.

Взглянула вниз, и голова закружилась. Передо мной был законченный гребень плотины, густо переплетенный железной сеткой арматуры. Вспыхивали сотни огоньков электросварки. В глубине котлована виднелись еще не забетонированные прогалины. Туда-то и направлялись вереницей самосвалы. Дальше, за плотиной, ворочая длинными хоботами, работали мощные экскаваторы, тупоносые бульдозеры и еще множество каких-то неизвестных мне машин. Они расчищали чашу будущего водохранилища.

По извилистым переплетениям узкоколеек из глубины котлована, пуская клубы пара, выскакивали паровозики с десятками ковшей, груженных камнем, землей и галькой.

Засмотревшись на эту грандиозную картину стройки, я чуть не натолкнулась на маленький деревянный домик, стоящий у самого откоса. Вошла. Это и оказалась контора четвертого участка.

— Скажите, — обратилась я к сидевшему за столом человеку, — где я могу видеть начальство?

— Начальства здесь много, — усмехнулся он, — кого вам нужно?

— Я имею в виду главного инженера строительного участка номер четыре.

— Это буду я. А вы что желаете?

Представившись, я объяснила цель своего приезда.

— Особенно, — сказала я, — мне советовали посмотреть строительство шестого шлюза.

— А там действительно интересный народ, шлюз передовой на стройке. Но сегодня вы, пожалуй, уже не успеете туда — скоро конец рабочего дня. Да и грязь после дождя, — он посмотрел на мои босоножки, — в такой обуви вы туда не доберетесь. Вот что, сейчас на отчет придет сюда инженер с этого шестого шлюза, девушка. Она вам расскажет все, а завтра с утра можете пойти посмотреть, познакомиться с людьми. Да вот она и идет как раз, — сказал инженер, взглянув в окно.

Снизу, по откосу котлована, поднималась маленькая фигурка в синем комбинезоне и широкополой соломенной шляпе. На девушке были высокие резиновые сапоги, через плечо переброшена потертая, туго набитая бумагами полевая сумка.

Остановив самосвал, девушка-инженер, стала что-то говорить шоферу, потом, вскочив на подножку, указала на дно котлована.

— Маловатого роста у вас инженер, — улыбнувшись, сказала я начальнику.

— Мал золотник, да дорог. Замечательная девушка, — ответил он.

— Вот, Анна Васильевна, литератор хочет познакомиться с вашими людьми, — обратился начальник стройки к вошедшей.

Передо мной мелькнуло знакомое лицо, Я заглянула под шляпку и ахнула:

— Аня! Аня! Это ты, Анечка!

Девушка удивленно смотрела на меня голубыми глазами.

— Не узнаешь меня? Аня! Это я, Сычева, — трясла я ее за худенькие плечи.

— Ой! — закричала она изумленно. — Лейтенант Сычева! — и бросилась мне на шею.

— Была когда-то лейтенант, — смеялась я.

Главный инженер улыбнулся и вышел из конторы.

— Сычева, откуда вы? Где живете? Вы так изменились, пополнели, узнать трудно, — говорила Аня.

Задавая вопросы друг другу, мы еще долго обнимались бы, но в контору зашли рабочие, и Аня должна была заняться ими.

Вечером в низенькой комнатушке деревенской хаты, где жила Аня, мы долго наперебой рассказывали друг другу о своей жизни.

— Аня, ты меня поразила, — призналась я. — Подумать только: инженером стала! Да еще на такой стройке!

— А ты же говорила мне, когда я уезжала из армии, помнишь: в нашей стране не пропадешь, Аня!

— Ну, расскажи, как ты доехала до России.

— Да так, — грустно усмехнулась Аня, — нелегко мне было оторваться от боевых товарищей, но ничего, скоро я нашла новых друзей.

— Расскажи мне, Аня, все подробно, — попросила я девушку. — Меня все время волновала твоя судьба. Расскажи, как ты стала инженером.

— Ну хорошо, только давай ляжем, укроемся, а то что-то прохладно.

— Кровать у тебя фронтовая, жесткая, — подметила я, залезая под тоненькое байковое одеяло.

— Строитель — тот же солдат, — улыбнувшись, отвечала Аня, — так что я по-прежнему на фронте. И к лучшему это. Знаешь, Тамара, какая у нас интересная, боевая жизнь, что ни день, то победа, чувствуешь, что и часу напрасно не прожил!

За маленьким окошком капало с крыши, шумел весенний порывистый степной ветер. Было одиннадцать часов, но спать не хотелось.

Аня подробно стала рассказывать о себе, а я с увлечением слушала ее.

— В вагоне я заняла вторую полку, — рассказывала Аня, — отвернулась к деревянному простенку и все думала: «Куда я еду? К кому? Ведь я даже не знаю, на какой станции мне сходить. К себе в село не могу, там будет слишком тяжело. А больше нигде я никогда не была. Мамочка… — думала я, — как же я буду без тебя жить? Ведь девушек, которые ехали вместе со мной, кто-то ждет дома. А меня?..»

В это время девушки, сидящие на нижних полках, снова дружно грянули:

Кругом нужны заботливые руки

И наш хозяйский теплый женский глаз!

А ну-ка, девушки, а ну, красавицы…

«Кругом нужны заботливые руки…» — повторила я про себя, и мне как-то легче стало. «Ну что ж, — решила, — доеду до Москвы, а там видно будет», — и легла, пытаясь уснуть.

«Девушка, иди с нами петь», — дернув меня за гимнастерку, сказала высокая брюнетка.

Голоса на нижней полке умолкли. Другая, рыженькая, что громче всех запевала русские песни, насмешливо бросила: «Она тоскует всю дорогу, наверное с милым рассталась!» — «Только и тоски что по милому», — рассердившись, отвечала я. «Ну, так отчего же еще девушке тосковать теперь? Война кончилась, все мы едем домой…» И рыженькая стала рассказывать, как она приедет в Сталинград и прежде всего искупается в Волге, а потом будет опять на заводе работать, как до войны. «Ох, по мамочке соскучилась», — вздохнула она.

Тут я не выдержала, — сказала Аня, — да как заплачу, как зареву: «Мамочка, мамочка, моя родная!»

Девушки настрожились, подняли головы, а румяная круглолицая украинка сказала, пожав плечами: «А чого ж сумувать, як идешь до ней?» — «Нет у меня матери, и никого нет… Еду, сама не знаю куда».

Девушки переглянулись. А я уже не могла удержаться, спрыгнула к ним вниз и стала рассказывать о своей жизни, о гибели родных. «Ведь страшно мне, девушки, одной в жизнь идти», — призналась я. «Ничего, у нас не пропадешь, у нас всем место найдется», — сказала рыженькая, перелистывая песенник. «Тебе, конечно, сразу найдется, приедешь — и на завод, специальность есть, а нам вот без специальности», — возразила ей соседка. «Специальность есть, да завода-то нет, — вздохнула рыженькая. — Все немцы порушили». — «Построите. Съедетесь и все построите опять, а мы приедем — куда и что?» — «Хорошо еще, как к маме едешь, — сказала черненькая Катя, — а вот девушке и ехать некуда». — «Ничего, не горюй, Аня! Поедем к нам на Волгу, в Сталинград, — решительно сказала рыженькая, отложив песенник в сторону, и обняла меня за плечи. — В Сталинграде всем работа сейчас найдется». — «Нет, — возразила Катя. — Я сразу решила, что Аня остановится у нас, в Москве. Моя мама примет ее, как и меня. Я ее познакомлю у нас с ребятами в райкоме…» — «Ни, це вже будэ несправедливо, як вона з Украины, вона должна и вернуться на Вкраину! Вона ж моя землячка! Поидэмо зо мною», — настаивала полтавчанка.

А я слушала то одну, то другую, и на сердце у меня становилось легче, уже не душили слезы. Я увидела, что не одинока, меня не оставят в трудную минуту, помогут.

Всю дорогу девушки оказывали мне дружеское внимание, каждая стремилась доказать, что лучше ехать именно к ней, а не в другое место.

За дорогу мы все так привыкли друг к другу, что потом жалко было расставаться.

Когда подъезжали к Москве, старшая команды, высокая, черненькая Катя, как-то отозвала меня в сторону и сказала: «Поедешь со мной, Аня. Поняла? Вот и все. И считай, что едешь домой».

Мне сразу понравилась эта не по годам серьезная и строгая девушка, ее низкий голос и уверенный тон в обращении с подругами. За дорогу мы с ней особенно сдружились, и я решила остаться у Кати в Москве.

Встречали нас замечательно, — улыбнулась Аня. — Когда поезд подходил к перрону, загремел сводный духовой оркестр, и море цветов, колыхаясь, ринулось нам навстречу.

Школьники с любопытством рассматривали ордена и медали на наших гимнастерках и полоски ранений, многие разыскивали среди выходящих родных.

Катя, выйдя из вагона, сразу крепко схватила меня за руку, чтобы я не потерялась. Катина мама нас не смогла встретить, она была на работе.

Катя взяла такси, и мы поехали.

Я первый раз попала в Москву. Помню, едем, я смотрю на площади, улицы, а слезы у меня из глаз так и льются. Думаю: пройти такую войну, потерять самых близких, перешагнуть через столько опасностей и попасть в Москву… А они погибли: и родители, и братья, и Николай Кучерявый… и другие… Плачу, а Катя успокаивает меня: «Ну что ты, Аня! Зато с победой едем домой!»

Много радости было в это утро в Катином доме. Соседи окружили нас, расспрашивали о боях, в которых нам приходилось участвовать.

К обеду в комнату вбежала худощавая пожилая женщина, такая же черноволосая, как и Катя. Она бросилась к Кате и со слезами стала целовать ее, потом, отстранив от себя, любовалась ею и снова принималась целовать.

Меня она не замечала. Расстроившись, я взяла полотенце и вышла в ванную, будто умыться, а сама опять там наплакалась. Когда вернулась, поняла, что Катя, видимо, успела уже рассказать обо мне матери. Та подошла ко мне, обняла и расцеловала, и с этого дня я стала ей такой же родной дочкой.

«Прежде всего, — сказала мне на следующий день Катя, — пойдем в райком комсомола. Ну-ка, покажи мне свой билет комсомольский! Он у тебя в порядке?»

Листая билет, она увидела фотографию. «Это кто? — спросила она. — Что-то лицо знакомое…» — «Ты могла видеть его портрет в нашей армейской газете или в «Комсомольской правде». Это Кучерявый». — «Николай Кучерявый?! — воскликнула Катя. — Неужели? И ты была в его комсомольской организации, в его роте, Аня? Ну вот, опять в слезы? Да что с тобой? — всплеснула она руками. — А впрочем, конечно, комсорг роты, такой герой и погиб… Нам о нем много рассказывали, и в газетах мы читали о его подвиге. Ты видела, как он погиб?»

Я рассказала Кате о Кучерявом, о том, как мы дружили, а потом полюбили друг друга, как из-за него я ушла из артиллерии в автоматчики, в его роту…

«Анечка! Какое счастье — любить такого парня, такого героя!» — говорила Катя. «Но ведь он погиб». — «Лучше десять месяцев любить героя и память о нем чтить всю жизнь, чем десять лет любить труса и разочароваться!» — возразила Катя…

Позавтракав, мы пришли в райком. Там было много новых для Кати людей. Из тех комсомольцев, что ополченцами ушли на защиту Москвы, почти никого не осталось. Но из новых работников многие тоже знали Катю по институту и тепло встретили ее.

Оставив меня в приемной, Катя вошла в кабинет секретаря. О чем был разговор, не знаю, но когда она вышла, то сказала:

«Вот он дал нам с тобой пригласительные билеты. Приходите обязательно, сказал… Михаил Иванович Калинин будет беседовать с демобилизованными девушками». — «Сам Михаил Иванович Калинин?!» — не поверила я Катиным словам. «Да», — кивнула она головой.

Всю дорогу мы радостно обсуждали предстоящую встречу с Михаилом Ивановичем Калининым. Потом Катя сказала, что она говорила обо мне в райкоме и секретарь записал мою фамилию и обещал помочь.

Весь день перед встречей мы суетились, стирали и гладили гимнастерки, подшивали воротнички, натирали мелом ордена и медали, медные армейские пуговицы на гимнастерках, до блеска чистили сапоги.

С вечера Катина мать предупредила нас: «Пораньше ложитесь спать, чтобы завтра быть бодрыми».

…И вот мы поднимаемся по широкой мраморной лестнице, рядом с нами — военные девушки: рядовые и командиры, медики и интенданты, пехотинцы и летчицы, танкисты, моряки и артиллеристы. На груди многих виднеются полоски ранений, золотом сверкают ордена и медали.

После доклада секретаря ЦК ВЛКСМ стали выступать девушки. Они рассказывали о себе, о своих подругах, которым не удалось попасть сюда, и о тех, которые шли по зову сердца и отдали жизни за независимость Родины.

Наконец слово предоставили Михаилу Ивановичу Калинину. Чуть сгорбленный, седой, с доброй улыбкой, он ласково оглядел нас и прежде всего поздравил с победоносным окончанием войны. Потом он говорил об участии женщин в Великой Отечественной войне и о том, что на фронт пошла лучшая часть нашей молодежи.

— Вы защищали Родину в момент величайшей опасности, а это — действительно великое дело. Я уверен, что у нас среди женской молодежи очень много людей, способных совершать героические подвиги. Сейчас вас демобилизовывают. Это для многих из вас дело нелегкое, — говорил Михаил Иванович. — Особенно для тех, которые пришли в армию со школьной скамьи. Теперь они думают, а какова будет новая жизнь, что она им готовит? Но я уверен, что вы, умудренные фронтовым опытом, быстро все устроитесь, работы у нас непочатый край. А тем, которые по каким-либо причинам окажутся в тяжелых условиях, мы поможем.

После этих слов на душе у меня стало радостнее. Я еще раз почувствовала, что не сирота и не одинока, что обо мне есть кому позаботиться. Значит, я не ошиблась, что приехала в Москву.

После собрания меня вызвали к Калинину.

— Ой, Катюша, это ты там рассказала, наверное, обо мне, что я теперь буду делать? — испугалась я. Меня провели в приемную Калинина.

С трудом открыла тяжелую дверь кабинета, вошла, и ноги подкосились. В самых тяжелых боях с немецкими танками так не колотилось сердце, как здесь, когда я увидела за большим письменным столом Михаила Ивановича.

Он вышел из-за стола, ласково улыбнулся, подошел, взял меня за обе руки, оглядел и сказал удивленно:

«Вот эта малышка и с танками дралась, а? Вот молодец! И что, они удирали от тебя?» — засмеялся он.

Вначале я стояла ни жива ни мертва. Но когда Михаил Иванович по-отечески обнял меня за плечи и усадил в кресло, стоявшее перед письменным столом, а в другое, напротив, сел сам и стал подробно меня обо всем расспрашивать, я осмелела и через несколько минут свободно разговаривала с ним, как с родным отцом.

Сказала ему, что хочу учиться и быть так же полезной Родине, как была на войне.

«Это хорошо, это замечательное решение!» — говорил Калинин, прощаясь со мной.

На всю жизнь осталась в моей памяти эта беседа с Михаилом Ивановичем Калининым, она меня воодушевила, помогла найти свое место в жизни.

Мне дали комнату в Москве, я получила возможность учиться, попала в крепкую, дружную студенческую семью. Все годы учебы мечтала об одном — поехать на какую-нибудь большую стройку.

Мое желание сбылось. Теперь я инженер всего объекта шестого шлюза. — Аня задумчиво улыбнулась.

— Ты счастлива?

— Очень! — не задумываясь ответила девушка. — Скоро пустим в строй плотину и зальем потрескавшиеся от засухи поля речной водичкой. Ты видела, какая здесь кругом сушь? А тогда все здесь зацветет, зазеленеет. А я поеду на другую стройку. Мне очень нравится моя профессия. Я счастлива, очень счастлива, — повторила она.

За окном было темно. Где-то наверху над котлованом свистел и ревел в пустынной степи могучий ветер.

С яростным остервенением он забрасывал в окно струи ливня, хлестал по лужам и, казалось, хотел сорвать с окна ставню. Она скрипела, хлопала, трещала, но не поддавалась.

— Постой, Тамара, я сейчас закреплю ставню, — сказала Аня и, отбросив одеяло, опустила свои маленькие ноги в большие сапоги, потом набросила брезентовый, с капюшоном, плащ и выскочила во двор.

Я осмотрела ее комнатушку. На столе у окна лежали горкой учебники. На большой яркой карте СССР красным карандашом были подчеркнуты реки с каналами и водохранилищами.

«И этим она счастлива», — подумала я.

— Дождь как из ведра, — сбрасывая плащ, сказала Аня.

— Аня, а как твоя личная жизнь?

— Работа и есть основа моей жизни, — улыбнулась она, натягивая мне на плечи одеяло.

— Но одной же тоскливо.

Аня помрачнела. Потом заговорила тихо:

— Я очень тяжело перенесла смерть Николая. И пока заменить его не может никто. Ты ведь знаешь, какая дружба была у нас… И полюбила я его, наверное, на всю жизнь… Есть здесь один человек, инженер, — помолчав, добавила она. — Ухаживает за мной. Но…

— Сколько тебе лет, Аня? — перебила я ее.

— Двадцать шесть.

— И не торопись. Молодая еще. Узнай как следует человека. Ошибка дорого потом обходится в жизни.

Уснули мы поздно.

Весь следующий день я провела на стройке. Аня повела меня на свой объект, познакомила с людьми, со своей работой. Знакомство со стройкой произвело на меня большое впечатление. Но больше всего меня восхищала сама Аня. Так же спокойно и уверенно, как когда-то уничтожала танки, она командовала теперь на своем участке огромной стройки.

XII

По окончании войны мы все, однополчане, разъехались, не заручившись адресами многих товарищей. У некоторых из нас за годы войны не стало адреса: люди теряли родных, близких, дом, где жили раньше.

Потеряла адрес и я. Дом в Крыму, откуда эвакуировались родные, был разрушен бомбой, квартиру во Львове разграбили, растащили во время оккупации, да я и не собиралась туда возвращаться. И потому адреса своего будущего не знала. Так связь с однополчанами была прервана.

Но в душе каждого из нас навечно сохранилась фронтовая дружба.

Прошли годы, и мне очень захотелось повидаться со своими боевыми друзьями. Первым «нашелся» Фридман. Он писал, что живет в Ленинграде, работает на заводе «Электросила», как и до войны.

Получила письмо от Гали, тоже из Ленинграда. И решила побывать у них.

В Ленинград мы приехали с Трощиловым под Новый год. Радушно встретил нас фронтовой товарищ, бывший начальник штаба Фридман. Он оказался таким же энергичным и жизнелюбивым, каким мы его знали на фронте.

В этот вечер за новогодним столом мы вспоминали трудные, незабываемые дни войны, пели фронтовые песни. Потом Фридман рассказал нам, как он вернулся в Ленинград, на свой родной завод, на котором вырос. Работы после войны было много, каждому пришлось трудиться за четверых.

— Сейчас мы выполняем ответственные задания, — говорил он, — и я счастлив, что работаю на таком крупном первоклассном предприятии, как наш завод, и тоже являюсь винтиком его могучего механизма.

На другой день я встретилась с Галей. Она возмужала, пополнела и как будто даже выросла. Рассказала, что, вернувшись с фронта, сразу продолжила прерванную учебу, получила высшее образование и преподает в институте английский язык.

— Сейчас, — сказала она, — гляжу я на эту веселую студенческую молодежь и часто думаю: счастливая у них молодость. Они смогут отстоять право на жизнь, на мир без войны.

Полулежа в откидном кресле пассажирского самолета, я рассеянно смотрела на плывущие за окном легкие снеговые облака. Волновала предстоящая встреча. Пятнадцатилетняя разлука не стерла из памяти четырехмесячной суровой фронтовой дружбы.

Десять лет упорных розысков — и вот вчера наконец письмо с адресом Саши Ниловой. Она во Львове. Сегодня, через несколько часов, мы увидимся…

Широкая лестница. Большая массивная дверь. Звонок, быстрые шаги, и передо мной такая же, как и была, стройная, с лучистыми глазами, но уже с серебринкой на висках — Саша.

— Вам кого нужно? — спрашивает она, всматриваясь в мое лицо.

Не сдержав порыва радости, я бросилась ей на шею. Ошеломленная, она потянула меня в комнату, к свету.

— Кто вы такая? — старалась узнать она.

Я засмеялась.

— Сычева! — закричала Саша на всю квартиру. — Тамара! Тамара! Ты жива? — радостно обнимала она меня. — А я последнее время почему-то часто думала о тебе. Не знала, жива ли ты? Как же ты меня нашла? — суетилась она, стаскивая с меня шубу. — Ой, как замечательно, что мы встретились!

Но ты очень изменилась, Тамара, — разводила Саша руками, удивляясь моей полноте. — Это ведь болезненность, у тебя нарушен обмен. Сердечко надо подлечить, сердечко. — Покачивая головой, она вспоминала: — А ведь какое у тебя было здоровье! Я как-то выслушивала твое сердце и восторгалась — стальное было. Ну ничего, положу в нашу клинику, полечу. Садись, — отбрасывала она вышитые подушечки, усаживая меня на диван.

— Десять лет я тебя искала, и только приехала, а ты меня уже в клинику хочешь класть, — засмеялась я.

— Не пугайся. Это когда-нибудь. А сейчас рассказывай о себе все, все, я ведь ничего не знаю. Тогда, после госпиталя, я от тебя только одно письмо получила, и то в стихах. Еще помню, всем вслух читала. А больше ни строчки, как в воду канула. Но кто-то мне сказал потом, что ты воюешь на Крымском фронте. Я поверила. «Тамара такая — если немцы в Крыму, обязательно их гнать из своего дома будет», — подумала я тогда. Где ты после госпиталя служила, расскажи.

— Сейчас, Саша, так не хочется говорить о войне, о пережитом, — вздохнула я, глядя, как отражается в полированной крышке рояля стоявший на нем аккордеон. «Ведь Саша любит музыку, — вспоминала я, — и сама хорошо играет».

— Ну хоть кратенько расскажи! — настаивала Нилова.

Я достала из чемоданчика книгу «По зову сердца» и подала Саше:

— Вот здесь половина пережитого.

— Твоя? Ты написала? — удивленно раскрыла она глаза. — Прочту обязательно!

— Ну, а ты где воевала после?

— На Сталинградском фронте.

На столе стояла Сашина фотография. Саша была снята в полной военной форме. Я удивилась:

— Неужели в звании майора была? И орден Ленина у тебя?

— Да, командовала санитарной частью корпуса, за это и получила.

В дальней комнате кто-то настойчиво разучивал гаммы на скрипке.

— А кто это играет?

— Это моя дочь. Я тебя сейчас познакомлю. Танечка! — крикнула она, приоткрыв дверь.

Звуки прекратились, и в комнату вбежала маленькая, лет восьми, сероглазая девочка. Увидев меня, она остановилась.

— Таня, познакомься с тетей Тамарой. Я с ней была на войне.

Девочка смущенно подала мне руки, и я притянула ее к себе.

— Вот эта крошка, — перебирала я маленькие тонкие пальцы девочки, — уже играет?

— Да, — не без гордости ответила за нее Саша. — Она уже во втором классе по скрипке.

— Где же ты работаешь? — спросила я Сашу.

— Работаю сейчас в той самой клинике, откуда ты вывозила раненых в сорок первом. Теперь это клиника мединститута. А знаешь, Тамара, у нас там работает врач, который помогал тебе раненых выносить на машину. Он говорит, что первый взялся за носилки. Коренастый такой, рыжеватый, помнишь?

— Не помню, — призналась я. — Но, правда, некоторые из них очень мне тогда помогли.

Скоро пришел Сашин муж, тоже врач, хирург. Сели обедать. Саша была разговорчива и весела. Разливая по тарелкам суп, она вспомнила, как мы обедали на войне под бомбежками и снарядным обстрелом. Начала рассказывать какой-то смешной случай, но в это время вздрогнул и зазвенел на тумбочке телефон. Лицо Саши сразу посерьезнело, а брови сдвинулись.

— Я слушаю, — ответила она в трубку. — Да. Немедленно сделайте кровопускание кубиков триста, поставьте пиявки. Скажите, что я велела, я сейчас приеду. Надо было раньше позвонить мне!

Тамара, родная, прости, — она бросилась в коридор за пальто. — Так хочется с тобой посидеть, вспомнить, но, понимаешь… старичок тяжелый, надо спасать. А ты развлекай гостью, — крикнула она на ходу мужу и захлопнула дверь.

Пришла Саша поздно. Я уже спала. Утром опять звонил телефон, а внизу ее уже ждала машина. Наспех глотнув чаю, Саша сказала:

— Вот видишь, Тамара, опять бежать надо. Понимаешь, идет у меня борьба за жизнь старичка одного, из могилы хотим вытянуть. Но мы обязательно с тобой обо всем поговорим. За пятнадцать лет много накопилось. Да, — вспомнила она, — наши врачи хотят с тобой встретиться. Они очень заинтересовались, когда я им сказала, что ты здесь.

Мне самой хотелось побывать в той клинике, и я согласилась.

…Вечером, усаживаясь на диван поудобнее, Саша сказала:

— Вот теперь мы поболтаем с тобой, Тамара, вволю. Сегодня я уже никуда не пойду, что бы ни случилось. Тяжелых больных у меня нет, и я отдохну.

— Все равно что-нибудь случится, и она не усидит, — засмеялся муж, махнув рукой. — Дома она гость.

— Не пойду.

Саша с увлечением заговорила о своей работе, о студентах, о больных, о товарищах, о диссертации, над которой работает уже несколько лет.

— Фронт для меня, помимо всего, был и большой практикой, — сказала она в заключение.

— Саша, сыграй мне что-нибудь, — попросила я хозяйку. — Когда-то ты хорошо играла.

— Это можно, — согласилась она и подсела к роялю.

— Удивительное событие, — поднял брови ее муж, когда Саша ударила по клавишам.

Мелодия сразу показалась мне знакомой, и, слушая ее, я вспомнила.

В 1941 году в районе Днепропетровска уже несколько дней шли тяжелые бои. Нас атаковали танки. Там убило командира орудия Наташвили, там ранило и контузило меня.

Лежала я в полевой санчасти полка, вначале в коридоре на полу, вниз лицом, а потом, по распоряжению Саши, меня перенесли в зал и положили на стол.. В большом неосвещенном школьном помещении негде было ступить от лежавших покатом раненых. По стенам, по лицам раненых скользили блики пожарищ.

Мимо, по шоссе, отступали наши войска. У переправы то и дело создавались «пробки», а вражеские самолеты, развешивая ночные «фонари», ожесточенно бомбили их. Тяжелые снаряды противника методическим огнем обстреливали город издалека, но автоматы и пулеметы строчили уже совсем близко, и казалось, вот-вот в город ворвутся немцы.

Прибывающие раненые говорили, что наша оборона прорвана и все поспешно отступают. С мольбой и надеждой в глазах следили раненые за начальником — Сашей Ниловой.

«Не бросайте нас!» — просили они.

Третьего связного посылала Нилова в медсанбат с требованием прислать для эвакуации раненых транспорт, но его все не было. Легкораненых, ходячих она усаживала на попутные машины, а что делать с лежачими? Саша нервничала, хотя старалась держаться спокойней и уверенней.

«Не волнуйтесь, эвакуируем. Не уеду, пока всех раненых не вывезем», — отвечала она бойцам.

Вспомнилось, как подошла она ко мне и прошептала:

«Что делается, Тамара, что делается! Вдруг не приедут за ранеными? Да, пожалуй, теперь уже не пробраться. Вслед за нашими на тот берег переправляются и немцы. А с рассветом они войдут в город… Надень! — кинула она мне какое-то платье. — Одевайся в гражданское, быстро! У тебя ребенок дома. А я, если машины не приедут, останусь с ними», — кивнула она на раненых.

«Саша!» — прошептала я в ужасе.

«Это мой долг, Тамара. Я обязана с ними умереть», — решительно сказала она и отошла.

Я хотела ее остановить, что-то крикнуть, но вдруг голос мой заглушили мощные аккорды рояля.

…Приподняв голову, я увидела у рояля Сашу. Она играла что-то знакомое, но что — я не могла вспомнить. Ее волнение, ее нервная напряженность, казалось, придавали особую силу игре. Все молчали как завороженные…

— Тамара! — окликнула меня Саша.

Я вздрогнула, все еще не в силах уйти от воспоминаний о тех тревожных днях…

— Помнишь?.. — она повернулась ко мне, не отрывая рук от клавиш.

— Да, об этом я и думаю. Тогда музыка была как нельзя кстати. Если бы не рояль, трудно было бы нам ждать машин.

— Да, музыка — великая вещь. Жаль только, нет у меня времени заниматься ею.

И она опять подсела ко мне:

— Ну, Тамара, ты мне еще о себе, о дочке ничего, ничего не рассказала.

В это время опять задребезжал телефон:

— Александра Николаевна, в Яворском районе тяжело болен колхозник. Местные врачи просят помощи. Что ответить? Утром сможете вылететь? — раздался в трубке голос дежурного врача.

— Диагноз известен?

— Не могут установить, предполагают тяжелую пневмонию, ему очень плохо, весь распух. Спасал утопающего в проруби.

— Возраст?

— Пятьдесят лет.

— Сейчас вылетаю, звоните на аэродром.

— Но сейчас нелетная погода, метель, может, лучше утром?

— Нет. Медлить нельзя, через десять минут я буду на аэродроме, — положила трубку Нилова.

— Ну, что я вам говорил, — кивнув на Сашу, сказал ее муж и отправился в свой кабинет.

— Саша! Ну вылетишь утром. Сейчас невозможно и опасно, смотри, какая метель на улице и мороз. Ты окоченеешь в самолете, — убеждала я Нилову.

— Нет, Тамара, нет! Не могу! Пойми, до утра он может умереть. Если просят помощи, значит, ему уже очень плохо. Я должна сейчас же лететь.

— Это редкость, чтобы она ночь спокойно провела. Кровать ее все больше нерасстеленной стоит, — рассказывал Сашин муж, когда она ушла. — А если и дома Саша бывает, то все над диссертацией работает, пока не свалится на этот диван, так и спит одетая. Совсем не жалеет себя, — безнадежно махнул он рукой.

— Вот такой я ее знала и на войне, — задумчиво проговорила я, вспоминая Сашину заботу о раненых. — За это я люблю ее, недаром десять лет разыскивала.

На следующий день я встала рано. Саши еще не было. До обеда я ходила, осматривала город. Каждая улица была знакома и навевала далекие воспоминания. К вечеру пришла домой. Саша спала на тахте, но, услышав мой голос, быстро вскочила.

— Где ты пропала, Тамара?

— Памятные места проведала. Ну, как здоровье твоего больного? — поинтересовалась я.

— Забрала к нам в больницу. У него, кроме пневмонии, еще уремия, простудил больные почки, — покачала она головой. — Надо будет сейчас пойти его проведать.

— Вот видите, у нее каждый день что-нибудь важное, — бурчал недовольно муж.

— Уж молчал бы. Ты и сам такой, тоже часто ночью вызывают, и едешь, — ответила ему Саша.

Через час Саша действительно ушла, а вечером позвонила:

— Все собрались, Тамара. Ждут тебя, хотят встретиться. Приезжай, машина внизу.

И вот я еду в госпиталь, откуда пятнадцать лет назад вывозила раненого Гришу. Опять широкие распахнутые ворота. Объехали круглый палисадничек. «Победа» затормозила. Я вышла из машины и в волнении остановилась.

То же здание, то же высокое крыльцо, люди в белых халатах встречают меня… Даже мороз пробежал у меня по спине. Все так же, как в сорок первом году. Только люди — радостные, улыбающиеся.

Люди эти — мои друзья.

Встреча была волнующей. Нашлись и свидетели событий сорок первого года. Припомнили подробности того памятного мне дня.

После встречи Саша показала мне свои палаты. Большие, светлые, они были по-домашнему уютны. Везде большие вазоны с пышной зеленью и цветами. Полотняные занавески и белье радуют глаз белизной.

В самом углу на кровати сидел маленький, сухонький старичок. Его глаза радостно блеснули при виде Ниловой.

— Ну как, Николай Спиридонович, чувствуете себя? — приветливо улыбнулась она, останавливаясь у кровати больного.

— Спасибо вам, хорошо, — слабым голосом поблагодарил больной. — Но все равно я вас очень ждал, вы улыбнетесь, скажете слово, а мне еще легче.

— Ну вот и хорошо, скоро выпишем, и будете тогда за девушками ухаживать.

Она повернулась к другой кровати:

— Ну, а здесь как дела у Макара Максимовича? — и взяла бледную руку мужчины.

— Плохо, — проговорил он посиневшими губами. — Рвоты. Наверное, не выдержу. Умру.

— Ну что вы! Не может быть, такие, как вы, не умирают. Какая температура вечером? — спросила она у сестры.

— Тридцать восемь.

— Замечательно! Вот видите, температура падает, — значит, идет на улучшение. Знаешь, Тамара, — обратилась Саша ко мне. — Это герой. В прорубь бросился, спасая мальчугана, а потом откачивал его целый час. Ну ничего, — обратилась она к больному. — Сегодня мы получили новое индийское лекарство, завтра начнете принимать, оно вас сразу поднимет. Очень эффективное. Через несколько дней дело пойдет к выздоровлению…

Десять дней я пробыла у Саши и убедилась, что ее муж прав: дома Саша почти никогда не бывает.

Так и не удалось нам поговорить подробно, и даже книгу мою Саша смогла прочесть только во время дежурства в клинике.

— Тамара, родная, вот и не успели мы с тобой по душам поговорить. Торопишься ты уезжать, — говорила Саша, провожая меня на вокзал.

— Приезжай к нам, — приглашала я.

— Приеду летом в Крым в отпуск, уж там наговоримся! — кричала она, помахивая платком, когда поезд Львов — Симферополь тронулся.

Получая письма от нашего однополчанина Петра Осадчука, мы всегда радовались за него. После демобилизации он женился, вскоре у него родился сын. Жил он в городе, в благоустроенной квартире. В одном из писем Осадчук писал, что стал членом одного из отстающих колхозов, живет теперь в самом глухом в районе селе.

Мы не удивились такой перемене в жизни нашего однополчанина. Слишком хорошо знали мы Осадчука — он всегда стремился туда, где труднее.

Большой боевой путь прошла я вместе с Осадчуком. И самое главное, что не забудется никогда: он первый давал мне характеристику и рекомендовал меня в партию.

«Смотри, Тамара, не подведи, помни, что член партии всегда должен быть на передовой».

— Да, — сказала я Трощилову, когда мы прочитали письмо, — это на Осадчука похоже, от него иного нельзя было и ожидать.

И вдруг письма приходить перестали. Долгое время мы ничего не знали об Осадчуке. Встревоженная, я отправила ему несколько писем и наконец получила ответ от его жены. Она сообщала, что Петр тяжело болен. У него рак нижней губы. Ему сделали операцию. Как только вернется из больницы, сейчас же напишет.

О несчастье, постигшем Осадчука, я известила многих наших однополчан. И в маленькое, глухое село в адрес Петра полетели письма. Друзья слали ему адреса известных врачей, специальных больниц и институтов, советовали уехать в город, чтобы быть постоянно под наблюдением врачей-специалистов.

А вскоре пришло письмо от Петра. О себе писал он очень мало. Перенес тяжелую операцию, снова дома, уже работает. Все остальное было посвящено колхозным делам. Петр с энтузиазмом писал нам о своей свиноферме, которой он стал теперь заведовать. Видно было, что в дело свое он влюблен по-настоящему.

— Не понимаю, — возмущался Трощилов, читая его письмо. — У человека рак, ему необходимо серьезное лечение, а он и в ус не дует… Вот что, поезжай-ка ты туда, Тамара, поговори с ним. Дело — вещь, конечно, важная, но и о здоровье забывать нельзя.

Недалеко от села за поворотом неожиданно ослепила меня сплошная желтизна подсолнечного поля. И хотя день был пасмурный, мне показалось, что степь щедро залита солнцем.

— Ох, сколько их, какие большие, и смотрите, все повернулись к солнцу, — сказала я шоферу.

— А воны всегда так, тильки за сонцем и ходять…

По левую сторону остались обрывки зеленых лесных массивов, а под самым селом, правое крыло которого скрывалось в балке, тянулись широкие поля кукурузы.

Въехали в село. Все дорожные впечатления вытеснила одна мысль — о предстоящей встрече. «Неужели я увижу сейчас его, старого фронтового товарища?»

Дома Петра не застала. Жена его радостно захлопотала около меня. Послала мальчугана за отцом.

Пока Аня, так звали жену Осадчука, готовила обед, я рассматривала вставленные под стекло выцветшие фронтовые фотографии. Вот он, Осадчук, высокий, чуть сутуловатый, с удлиненным энергичным лицом. Таким я его хорошо помню. Исполнительный, дисциплинированный офицер, надежный боевой товарищ.

Уж если на соседа идут танки врага, он, не ожидая приказа командира, вступал в бой, хотя и демаскировал этим себя.

Припомнился один бой на Днепре.

Еще с утра комбат мне сказал: «Ожидается большая танковая атака. Рядом с тобой будет стоять взвод Осадчука. Держитесь крепко!»

В полдень, когда старшина привез обед, из-за поворота выскочили две машины. За ними, громыхая и подпрыгивая на кочках, тащились приземистые пушки. На крыле первой машины, уцепившись за кабину, стоял плечистый офицер.

«Лейтенант Осадчук», — крикнул кто-то из бойцов и, отодвинув котелок с кашей, поприветствовал офицера.

«Здорово, Сычева! — крикнул Осадчук и дружески пожал мне руку. — Так что, встретим? — задорно кивнул он в сторону врага. Потом повернулся к своим бойцам: — Разворачивайтесь за бугром. — И, вытащив из-за голенища ложку, подсел к моему котелку. — Угощай, а то и поужинать мне не дали…»

Скрип калитки и быстрые шаги на крыльце прервали мои воспоминания. На пороге появился Осадчук. Остановился, изумленно глядя на меня.

«Не узнает», — мелькнуло в голове.

— Петя! — вскрикнула я и бросилась к нему.

— Ну и изменилась же ты, Тамара, ведь я ожидал худенького лейтенанта увидеть, — смеялся Петр, усаживая меня на диван.

И тут же засыпал вопросами о моей жизни, о майоре Трощилове.

Я рассказала ему, что майор все такой же, правда, тоже располнел, а работает сейчас на транспорте.

Осадчук с интересом слушал меня, но почему-то все время с тревогой посматривал в окно.

— Что, Петя, ждешь кого, — спросила я, — или некогда тебе?

— Знаешь, Тамара, ты меня прости. Очень я тебе рад, и поговорить нам о многом надо, но смотри, что делается, туча какая идет.

Я взглянула в окно. По свинцовому небу плыла, надвигаясь на село, огромная черная туча.

— Отдохни с дороги, Тамара. Аня, командуй тут, а я побегу, нужно убрать хлеб. — И, схватив кепку, он выскочил во двор.

— Вы не сердитесь на него, — заговорила Аня, — для него колхоз — самое главное в жизни.

Долго мы беседовали с ней о здоровье Петра. Она жаловалась, что он не соблюдает никакого режима и не лечится. Правда, в город на осмотр ездит регулярно, но разве достаточно этого…

Пришел Осадчук поздно. Мы долго еще говорили с ним, вспоминали военные годы, фронтовых друзей. Спать легли очень поздно. За окном сонно барабанил дождь. А я никак не могла уснуть. Думала об Осадчуке, о том, что правилу своему — быть всегда на переднем крае — он не изменил и не изменит, наверное, теперь до конца жизни.

Мои размышления прервал резкий стук в окно.

— Осадчук, — кричала какая-то женщина, — пожар! Пожар!

Я открыла глаза. Комнату заливало розоватое зарево. В соседней комнате засуетились. В сенях хлопнула дверь. Набросив халат, выскочила и я.

Холмы у противоположной окраины села освещались вспышками. Даже проливной дождь не мог потушить огромные огненные языки.

— У кого-то сарай горит, надо тушить, чтобы дом не загорелся! — крикнул Петя и бросился на улицу.

А дождь все хлестал и хлестал. Казалось, он вот-вот затопит маленькую деревушку.

Петр пришел под утро очень утомленный, с перевязанной ниже плеча рукой и красными то ли от бессонной ночи, то ли от дыма глазами.

— Что с тобой, — бросилась к нему жена. — Почему рука перевязана?

Петр махнул рукой, промолчал. Только потом удалось узнать мне подробности этой ночи. Колхозница, у которой загорелся сарай, проснулась, когда уже занялся дом. Женщина растерялась. То за вещи хватается, то детей одевает. А перепуганные дети выскочили во двор. Мать за ними. И вдруг все услышали детский плач, доносившийся из дома.

«Ленка!» — отчаянно вскрикнула мать и бросилась в горящую хату. Но Петр, оттолкнув ее, вбежал в дом сам.

Комнаты были полны дыма, разглядеть что-либо невозможно. Девочка забилась под стол, Осадчук с трудом разыскал ее. Когда выскакивал, в дверях обжег руку.

Утро следующего дня было ясное, солнечное. Осадчук повел меня на свиноферму.

— Видишь, Тамара, как чисто у нас, — не без гордости говорил он, — пол чурбачками деревянными выложен, я их паркетом называю, а то на цементе свиньи простуживаются.

Навстречу нам шел невысокий, коренастый мужчина.

— Тамара, знакомься, это тоже наш гвардеец, воевал у полковника Середы. Здесь много наших с тобой однополчан. Работают все они по-гвардейски.

— Петя, я хочу знать, что тебя привело в этот колхоз.

— Его беднота, — коротко ответил он. И продолжал с жаром: — Ты только подумай, почему этот колхоз должен быть хуже других? Почему? Земля хорошая, техника есть, а люди какие… Ты еще посмотришь, мы обязательно в передовые выйдем. Трудно, правда, приходится, очень трудно… Как на фронте. Но до чего же интересно жить, Тамара. Только так интересно жить!..

А мне припомнились слова, которые сказал Петр Осадчук в тот памятный день, когда давал мне рекомендацию в партию: «Помни, Тамара, член партии всегда должен быть на передовой!»

Через несколько месяцев, по приглашению Тулчинского краеведческого музея я побывала на родине своего славного однополчанина Героя Советского Союза Николая Кучерявого. Там повидалась с его матерью. Подробно познакомилась с письмами Кучерявого с фронта. Одно из них хранится в Тульчинском музее, другое находится у матери Героя. Вот они:

«18 июня 1944 года.

Добрый день, дорогие родители! Во-первых, хочу сообщить, что я жив, здоров, того и вам желаю.

В настоящее время я нахожусь на фронте, командую отделением. Вместе со мной мои односельчане Василий Подолян, Петр Подолян, Василий Федоринский, Тимофей Очеретный и многие другие однополчане.

Тимофей Очеретный уже отличился в бою и награжден медалью «За отвагу». Да и все другие наши мазуровцы крепко бьют супостата, крови и жизни своей не жалея. Вот и сегодня, когда кончился бой, командир роты сказал нам:

«Хорошо дрались, хлопцы, молодцы!»

Пока, бувайте живы и здоровы! Написал бы больше, но нет ни времени, ни бумаги. Передайте привет дяде Якову, тете Дуняше, Оле, Верочке и всем, всем нашим. Извините, что плохо написал — ведь письмо писал в окопе, на прикладе автомата…

Жду ваших писем.

Николай».

«30 июня 1944 года.

Дорогой мой отец, мама, родные! Добрый день. Письмо ваше от 20 июня получил, за которое сердечно благодарю. Посылку присылать мне не надо, я ни в чем не нуждаюсь, нас всем обеспечивают.

…Все мы, солдаты, живем одной мыслью: скорее разбить фашистских грабителей, очистить от них нашу родную землю и с победой вернуться домой. Я уверен, что ни у кого из нас не дрогнет рука в боях с врагами. Каждый с честью выполнит свой долг.

Ты пишешь, мама, что ежедневно молишь бога о том, чтобы я вернулся с войны живым, невредимым. Да, мама, мне очень хочется остаться в живых, увидеть нашу победу, встретиться с тобой, отцом, братьями…

Но знай, мама, что твой сын — комсомолец, никогда не будет прятаться за спины других, бежать от опасностей и трудностей. Но будет выполнять свой долг с честью и достоинством, как это делал Павка Корчагин… Ты никогда, мама, не услышишь о своем сыне плохого.

Целую вас. С горячим фронтовым приветом

Николай».

В музее сохранились также письма однополчан Кучерявого и земляков, которые служили с ним в одном отделении.

Вот что рассказывает в своем письме соученик Кучерявого по школе младших командиров Василий Подолян:

«Вместе с Кучерявым мы в то время учились в школе сержантов. Школа была создана при части и находилась в нескольких километрах от передовой. Там мы изучали материальную часть пулеметов, а стрелять выходили на передовую.

Теоретические знания по тактике закрепляли, участвуя в разведках боем. Словом, учились и воевали.

Кучерявому учеба давалась трудно прежде всего потому, что у него было недостаточное общее образование. Помню, на первых порах он получал даже плохие оценки. Но Николай не спасовал перед трудностями, а приложил все силы к тому, чтобы преодолеть их. Не раз приходилось видеть, как поздно вечером после окончания занятий он обращался к командирам, к более успевающим курсантам с просьбой разъяснить непонятные вопросы, помочь в изучении орудия…

Однажды на комсомольском собрании начальник школы похвалил его за усердие. Это словно придало Николаю новые силы. Спустя некоторое время он тоже стал передовым курсантом, начал получать только отличные и хорошие оценки. 9 июня 1944 года ему было присвоено звание младшего сержанта».

Прочитав это письмо, я задумалась. Да, вот в чем секрет героизма. Это сила воли. Если человек найдет в себе силу воли преодолеть стоящие перед ним трудности, он добьется всего. И вспомнилось, как мать Героя Надежда Васильевна Кучерявая рассказывала мне о детстве Николая:

«Неспокойный был он, упорный в труде и всегда делал не то, что хочется ему, а то, что нужно было делать. И никогда он не поддавался никаким дурным влияниям».

А вот письмо, написанное свидетелем подвига Кучерявого Тимофеем Очеретным:

«Это случилось 19 августа 1944 года. В этот день наша славная гвардейская часть вела тяжелый бой по прорыву укрепленного района противника в предгорьях Карпат. К полудню наши подразделения несколько продвинулись вперед…

Неожиданно в балке оказалась четвертая линия проволочного заграждения, заминированного противником, на нем висели мины. Поступила команда: залечь.

— Залечь! — скомандовал и Кучерявый.

К сожалению, обойти это заграждение нельзя было, так как справа и слева возвышались отроги гор. Опомнившись от огня советской артиллерии, уцелевшие фашисты выползали на эти отроги и открывали огонь по нашим залегшим воинам. Нельзя было медлить ни минуты.

И вот послышалась повторная команда командира подразделения:

— Вперед, гвардейцы!

Тотчас же я увидел, как в цепи поднялся невысокий солдат. Это был мой земляк комсомолец Коля Кучерявый. Ветер донес его последние слова:

«Вперед! За Родину, друзья!»

Подняв над головой автомат, он пробежал несколько шагов и бросился на заминированную проволоку.

Сильный взрыв потряс землю. Во все стороны полетели куски проволоки и обломки кольев.

Героическая гибель Кучерявого на глазах воинов подняла всех в атаку».

И последней я прочла копию письма матери Николая Кучерявого, обращенного к солдатам, сержантам и офицерам.

«Дорогие сыночки!!! — писала Надежда Васильевна Кучерявая. — С радостью и волнением читаю я ваши письма. До глубины души трогают они меня. Большое, сердечное спасибо вам за внимание ко мне, за то, что вы не забываете о моем Николае, чтите его память.

Прошло уже больше двенадцати лет с того времени, как командир части прислал мне письмо о том, что мой сын Николай погиб как герой в боях с фашистами, до конца выполнив свой долг. Несмотря на то что прошло уже столько времени, мне по-прежнему очень тяжело сознавать, что его нет в живых. Одно утешает, что погиб он за правое дело, за то, чтобы счастливо жили советские люди, чтобы наша Родина была свободной. Меня утешают и согревают ваши теплые, сердечные письма, ваша забота. Несколько раз к нам в Мазуровку приезжали делегации воинов, и эти встречи никогда не забудутся.

…Желаю вам, дорогие, счастья, здоровья, воинских успехов в вашей службе. Мне бы очень хотелось, чтобы вы были похожими на Николая Кучерявого, так же любили нашу Родину и честно выполняли свой долг».

Несколько дней провела я в Тульчине. Много было встреч с земляками Кучерявого, разговоров, воспоминаний, пожеланий.

Когда ехала обратно, в вагоне мне не спалось. Думалось о прошлом. Снова встали перед глазами трудные и страшные, героические и грозные дни войны, которые никогда не позабыть людям моего поколения. Вспомнила я снова и своих подруг — замечательных женщин и девушек, смело шагавших рядом с отцами, братьями и мужьями через тяжелые испытания к победе. Саша, Аня, Галя, Паша, Луиза, Маня…

Еще тянуло в окно вагона ночной прохладой, но в степи было уже совсем светло, и небо на востоке с каждой минутой все ярче розовело. Еще немного, и горячие солнечные лучи ярко осветили степные дали..

— Что это? — напрягала я зрение. — Куда ни кинь взгляд, всюду уходящие вдаль ровные ряды кудрявых зеленых кустов — виноград! Сколько его! Какие необозримые поля! И все это сделано за последние два-три года. В такой короткий срок поднята вся эта крымская виноградная целина!

Когда около разъезда паровоз замедлил ход, я увидела мелькающие среди виноградных лоз белые косыночки девушек. Они что-то делали, склонясь над виноградными кустами. Уже работают! Так рано!

Девушки оглядывались на проходящий поезд, я видела их загорелые лица, улыбки.

«Это они, их друзья и подруги подняли эту целину, — подумала я. — Вот они, новые люди, наша смена. Они там, где трудно, куда зовет партия и их собственное сердце. В них я узнаю женщин моего поколения. Но они должны быть еще лучше, еще сильнее…»

Примечания

1

Винные хранилища, подвалы.

Content

По зову сердца

ОТ АВТОРА

Книга первая СЛЕПОЙ ПРЫЖОК

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Книга вторая ПРЯМОЙ НАВОДКОЙ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Книга третья ЖИЗНЬ НАЧИНАЕТСЯ СНОВА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Примечания