Антон Грановский, Евгения Грановская

Не смотри ей в глаза

Пролог

Собака лежала на льду реки, тихо поскуливая и глядя на своего мучителя полными ужаса глазами. Передние и задние лапы ее были стянуты проволокой. Такой же проволокой была замотана пасть. Из уголков глаз собаки вытекли слезы и замерзли, превратившись в слюдяные дорожки, сверкающие на полуденном солнце.

Рядом с собакой сидел на корточках темноволосый мальчик в зимней куртке и меховой шапке. Мальчик смотрел на собачьи слезы, примерзшие к шерсти, – казалось, вид этих слез заворожил его. Вдоволь налюбовавшись слезами, он протянул к собаке левую руку и участливо проговорил:

– Все будет хорошо.

Собака заскулила, задергала связанными лапами. Мальчик опустил руку собаке на голову и стал тихонько ее поглаживать, продолжая любоваться замерзшими слезами.

– Не волнуйся. Скоро все закончится.

Продолжая поглаживать собаку левой рукой, правой он поднял что-то со снега, улыбнулся, а потом вскинул руку над головой, намереваясь нанести сокрушительный удар. И в эту секунду за спиной у него хрустнул снег.

– Что ты делаешь? – послышался изумленный окрик.

Мальчик обернулся и увидел другого мальчика, стоявшего на высоком заснеженном берегу реки. Тот был на полголовы выше, так же худощав и темноволос, но одет не в куртку, а в драповое клетчатое пальто взрослого фасона.

– Это не я! – испуганно воскликнул мальчик в куртке и вскочил на ноги. – Это не я! Когда я пришел, она уже была такой!

Мальчик в клетчатом пальто подошел к собаке, присел рядом и принялся распутывать проволоку, стягивавшую ей лапы.

– Это не я! – сказал мальчик в куртке. Он шмыгнул носом. – Я не виноват! Она уже была связана. Это не я!

Его собеседник распутал проволоку. Собака вскочила на ноги и, пошатываясь, побежала прочь. Мальчик в пальто выпрямился. Некоторое время он молчал, затем твердо проговорил:

– Если тебя не остановить, ты снова сделаешь это. Я должен все рассказать.

Мальчик в куртке оборвал плач. Во взгляде его снова появился испуг.

– Ты расскажешь про меня всем?

Мальчик в драповом пальто нахмурился:

– Тебе нужна помощь. Один я не смогу тебе помочь.

С этими словами он повернулся и зашагал прочь.

– Постой! – окликнул его мальчик, одетый в куртку.

Мальчик в клетчатом пальто остановился и медленно повернул голову. Мальчик в куртке уже не плакал, он смотрел на своего собеседника глазами, в которых полыхали смешливые огоньки. Он улыбнулся и проговорил:

– Ты никому об этом не расскажешь.

Мальчик в пальто посмотрел на него с сочувствием.

– Ты болен, – сказал он с грустью в голосе. – Тебе необходимо лечиться.

– Я? Болен? – Мальчик в куртке рассмеялся.

– Если тебя не остановить, все будет только хуже! – крикнул мальчик в клетчатом пальто.

Внезапно смех прекратился. Кулаки маленького убийцы сжались. С ненавистью глядя на мальчика в драповом пальто, он процедил:

– Если кому-нибудь расскажешь, я тебя убью.

Некоторое время оба смотрели друг другу в глаза, потом собеседник маленького убийцы отвернулся и зашагал дальше.

– Я не шучу! – раздался ему вслед злобный вопль. – Я тебя убью!

Мальчик в клетчатом пальто не остановился. Некоторое время маленький убийца стоял неподвижно, глядя ему вслед, и с каждой секундой светлые глаза его становились все темнее и темнее, а затем он выхватил из кармана куртки моток проволоки и ринулся за удаляющимся мальчиком, разматывая на ходу проволоку. Он быстро нагнал противника и ловко сделал ему подножку, а когда тот упал, набросил ему проволоку на шею и сильно сдавил.

– Я тебе говорил, чтобы ты ко мне не лез!

– Это не ты… – прохрипел мальчик в клетчатом пальто, пытаясь оттянуть проволоку от горла. – Это делаешь не ты… Это твоя болезнь…

– Это делаю я, придурок!

Проволока все сильнее впивалась в шею мальчика. Выступила кровь.

– Пу… сти…

– Я убью тебя!

Мальчик в клетчатом пальто захрипел, лицо его налилось кровью, но он собрался с силами и, извернувшись, ударил противника локтем в лицо. Маленький убийца вскрикнул и на секунду ослабил хватку. Мальчик в драповом пальто попытался подняться, но убийца снова на него набросился. Оба мальчика упали и кубарем покатились по пологому склону берега вниз. Выкатившись на реку, они продолжили драку, но тут ненадежный весенний лед проломился, и оба с плеском ушли в черную воду.

Через пару секунд две мокрых мальчишеских головы снова показались над поверхностью. Один из противников схватился за кромку льда и попытался выбраться. Кровь из пореза на шее окрасила снег. Второй схватил его за ворот пальто и потащил обратно в реку. Некоторое время мальчики барахтались на поверхности, хрипя и хватая ртами воздух, а потом снова скрылись под водой, и черная пелена с ледяным крошевом сомкнулась над их головами.

Глава 1

1

В помещение «Ростбанка» вошел высокий пожилой мужчина в длинном сером пальто, и сам какой-то серый, безликий. С таким столкнешься на улице – не запомнишь лица. Воротник пальто был поднят, а сам мужчина шел, ссутулившись и сунув руки в карманы, словно никак не мог согреться.

Он подошел к кассе, пристроился к очереди и внимательно огляделся. Скользнул взглядом по лицам двух охранников в темно-синей униформе, с дубинками и пистолетами на боку. Потом посмотрел на рыльца видеокамер, висевших под потолком.

Глазки видеокамер потухли, отключились – одна за другой, чего никто из присутствующих не заметил.

Мужчина в сером пальто сдвинул брови, отошел от очереди, остановился в центре зала и вдруг крикнул:

– Минуту внимания! Я прошу минуту внимания!

Все, кто был в зале, повернули головы на его громкий голос.

– Я никому не хочу причинить вреда! – продолжил мужчина. – Поэтому советую всем воздержаться от резких движений!

С этими словами он поднял правую руку и щелкнул пальцами. В ту же секунду несколько мужчин, находившихся среди тех, кто стоял в очередях, быстро натянули на лица лыжные шапочки с прорезями для глаз, откинули полы курток и выхватили короткоствольные автоматы.

– Все на пол! – крикнул один из них. – Живо!

Охранники банка судорожно потянулись за пистолетами, но двое мужчин в лыжных шапочках-масках шагнули к ним сзади и резко ударили прикладами автоматов по затылкам. Охранники рухнули как подкошенные.

Посетители повалились на пол и замерли, глядя на все происходящее испуганными глазами.

Мужчина в сером пальто снова пришел в движение. Несколько секунд он ходил от окошка к окошку, отдавая распоряжения грабителям и кассирам…

Вскоре сейфы были открыты. Люди в черных масках, а их было трое, действовали четко и слаженно, один набивали рюкзак пачками денег, другие держали клиентов и сотрудников банка под прицелами автоматов.

Мужчина в сером пальто вновь повернулся к людям, лежавшим на полу.

– Не советую никому геройствовать! – отчеканил он хрипловатым голосом. – Нам не нужны трупы! Вам, надеюсь, тоже!

Набив деньгами два рюкзака, люди в черных масках зашагали к стеклянным дверям банка. Человек в сером пальто последовал за ними. Но вдруг все четверо остановились. Сквозь стеклянную дверь было видно, как двое полицейских в форме, беззаботно о чем-то переговариваясь, поднимаются по заснеженным ступенькам по входу.

А дальше произошло нечто невообразимое – грабители дружно, как по команде, повернулись и двинулись к одной из стен, отделяющей банк от узкого переулка. Дойдя до стены, все четверо, включая человека в сером пальто, на миг остановились, а затем шагнули прямо в стену, словно она была сделана из воды или пара, и через мгновение скрылись из вида.

– Господи!.. – выдохнул кто-то.

В ту же секунду охранник подхватил с пола пистолет, вскочил на ноги, выстрелил в стену и рухнул на пол как подкошенный: пуля, отрикошетив от стены, попала ему в лоб.

Кто-то закричал. Люди в зале зашевелились, стали вставать. Лица у них были бледные, обескураженные. Они смотрели на стену и друг на друга, словно не доверяли собственному зрению и просили у окружающих молчаливой поддержки.

В этот момент в банк вошли полицейские. Они остановились, несколько секунд стояли неподвижно, а затем сорвали с поясов рации…

Тем временем на улице разворачивалось новое действие, которое ничуть не уступало по своей фантастичности первому. Подержанная черная «Шевроле Нива» с грабителями в салоне вынырнула из переулка и понеслась к шоссе. Но патрульная машина, скрипнув тормозами и подняв колесами облака снега, уже остановилась возле банка, и мужской голос уверенно проговорил:

– Внимание всем постам! Это Седьмой! Вижу удаляющийся на большой скорости автомобиль «Шевроле Нива» черного цвета! Он движется в сторону Сущевского Вала! Я заблокирован, перехватите его!

– Понял тебя, Седьмой! – отозвался голос из рации. – Вижу черную «Шевороле Ниву», движущуюся к Сущевскому Валу! Начинаю преследование!

Белый седан с надписью «Полиция» на боку сорвался с места и устремился вслед за черной «Шевроле Нивой». «Шевроле Нива» резко свернула в переулок, проехала метров пятьдесят и вдруг, отчаянно заскрипев тормозами, остановилась.

Через дорогу переходил мальчуган лет одиннадцати с собакой на руках, и машина едва не сбила его. От дуновения воздуха русые волосы мальчишки взметнулись вверх, а сам он остановился как вкопанный посреди дороги и уставился на водителя, сидевшего за рулем «Шевроле Нивы». Собака на руках мальчишки громко тявкнула, и мальчик вышел из задумчивости.

– Мух, бежим! – крикнул мальчик, крепче прижал к себе собаку и быстро перебежал через дорогу.

Черная «Шевроле Нива» рванула с места, в считаные секунды достигла следующего поворота и, свернув, исчезла из вида.

2

Оперативник Стас Данилов вышел их банка, поежился, быстро добежал до полицейского микроавтобуса, забрался в салон и захлопнул за собой дверцу. Потом повернул голову, взглянул на морозную пелену за окном и проворчал:

– Меня достала эта работа. Меня достала эта зима. Меня достал этот гребаный холод!

– А ты не пробовал одеться потеплее? – осведомился сидевший рядом с ним оперативник Толя Волохов. – Говорят, пуховики и шапки помогают.

Стас, одетый в синтепоновую куртку и драповую кепку, посмотрел на приятеля, одетого в старенький, но толстенный пуховик и шапку-ушанку, скривился и сказал:

– Ты похож на деда Мазая, снявшего куртку с огородного чучела.

Толя хотел парировать, но в это время в машину забралась Маша Любимова.

– Уф-ф, холодрыга, – проговорила она своим мягким, воркующим голосом. – Когда уже весна, а?

– Если верить календарю, через два с половиной месяца, – сказал на это Стас. – Но календари часто врут.

Маша улыбнулась и достала из сумочки пачку «Aroma rich» и зажигалку. Стас невольно залюбовался ее по-кошачьи грациозными движениями. Сегодня майор Любимова была одета в элегантное серое шерстяное пальто и такой же элегантный черный бархатный берет, из-под которого выбивались ее белокурые локоны. Маша прибыла на место преступления недавно и еще не успела полностью войти в курс дела, однако то, что она успела узнать от коллег, привело ее в изумление. Впрочем, как и остальных оперативников.

Маша щелкнула серебряной зажигалкой, прикурила от язычка огня изящную коричневую сигарету с золотым ободком и выдохнула вместе с дымом:

– Ребят, это чертовщина какая-то.

– Согласен, – сказал Стас, все еще поеживаясь. – Мне и раньше попадались сумасшедшие свидетели, но чтобы сразу полтора десятка – такого еще не было.

– Не торопись записывать их в сумасшедшие, – возразила Маша. – За чудесами, о которых они рассказывают, что-то кроется. Что-то такое, с чем нам еще не приходилось иметь дело. Быть может, грабители распылили отравляющее вещество? – Она пожала плечами. – Ну, или пустили какой-нибудь газ, который вызывает у людей галлюцинации.

– Но, если верить свидетелям, грабители были без респираторов, – возразил Толя, басовитый, здоровенный и похожий на медведя в своей меховой шапке. – Они рисковали и сами надышаться этой дрянью.

– Да, это вопрос, – согласилась Маша.

Толя тоже закурил, посмотрел на Машу сквозь завесу табачного дыма и сказал:

– Так что там у тебя с твоим Глебом Корсаком, Марусь? В машине ты сказала, что вы с ним разбежались. Честно говоря, поверить в это трудно.

– И все-таки это так, – сказала Маша. – Мы разошлись. Быть может, на время; быть может, навсегда.

– И что он натворил на этот раз? – поинтересовался Стас.

– Играл в карты, – сухо ответила Маша.

Стас и Толя переглянулись.

– Проигрался? – уточнил Толя.

Маша усмехнулась:

– Он никогда не проигрывает, ты же знаешь.

– Тогда из-за чего весь сыр-бор?

– Он поклялся никогда не садиться за карточный стол. А четыре дня назад я хотела сунуть в стиральную машинку его пиджак, а из внутреннего кармана выпала «котлета» денег.

– И сколько там было? – живо поинтересовался Стас.

– Восемь тысяч долларов.

Толя присвистнул.

– Из моих карманов сыплется только мелочь, – с горькой усмешкой сказал он. – И как? Глеб пытался оправдаться?

– Еще бы! – Маша поежилась. – Сказал, что хотел помочь другу.

– Другу?

– Осип Бриль, – пояснила она. – Помните такого? Бриль проигрался в пух и прах, и Глеб занял его место за игральным столом. И в итоге не только отыграл все деньги Бриля обратно, но и выиграл восемь тысяч долларов. Говорит, увлекся, не смог остановиться.

– Он у тебя вообще увлекающийся парень, – сказал Стас. – Только все равно не пойму, из-за чего ты с ним так. Я слышал, что победителей не судят.

Маша сдвинула брови:

– А если бы он проиграл? Мне нужен серьезный, ответственный взрослый мужчина, который будет заботиться обо мне и сыне.

– И ты высказал все это Глебу?

– Да.

– А он?

– Сказал: «Нет проблем, ищи себе взрослого мужчину». Собрал сумку и ушел.

Волохов посмотрел на Машу сочувственно:

– Зря ты с ним так! Вы были отличной парой.

Маша дернула плечом:

– Ничего, мы с сыном не пропадем. Такие красавчики, как мы с Митькой, долго в одиночестве не засиживаются.

– Да уж, кандидатов на место Глеба найдется много, – пробасил Волохов и покосился на Стаса.

– На меня, что ли, намекаешь? – хмыкнул тот. – Марусь, а может, правда? Ты привлекательна, я – чертовски привлекателен. Что, если мы с тобой…

– Даже не мечтай, – отрезала Маша.

Стас притворно вздохнул:

– Жаль. Я отличный парень.

– Ты бабник, – спокойно возразила Маша.

– И что? Разве бабник не может быть хорошим парнем? И потом, я не просто бабник. Я – «мужчина в поиске». Как только найду женщину своей мечты, тут же успокоюсь.

– Я на эту роль не гожусь, – сказала Маша.

– Не уверен. Кстати, насчет «роли»: в кинематографе есть такая вещь, как кинопробы…

– Стас, вернись на землю, – посоветовала Маша. – И давайте займемся делом. Толя, что там с записью видеокамер, я не совсем поняла?

Толя кашлянул в кулак и забасил:

– Мы со Стасом показали запись свидетелям. Никто из них не смог опознать грабителей – ни по одежде, ни по росту, вообще никак. Будто они возникли в банке спустя мгновение после того, как организатор ограбления выключил видеокамеры.

– Что насчет человека в сером пальто? Он ведь смотрел прямо в объективы камер – причем в каждый поочередно. До того, как они вышли из строя.

– На всех записях с видеокамер лицо человека в сером пальто оказалось засвечено.

– Что значит «засвечено»?

– То и значит, – ответил Стас вместо Толи Волохова. – Вместо лица – размытое светлое пятно со смазанными чертами. Тебе стоит на это взглянуть самой.

– Как он сумел вывести камеры из строя?

– Ребята из техотдела предполагают, что этот ублюдок пронес с собой в банк источник высокого электромагнитного излучения. Этот источник и вырубил камеры. Но что это за прибор – пока неясно.

Маша сунула окурок с золотым ободком в пепельницу, полезла было в сумочку за второй сигаретой, но передумала.

– Попробую-ка я еще раз опросить свидетелей, – сказала она.

– Зачем? – прогудел Толя.

– Хочу услышать всю эту занимательную историю из первых уст. Люблю фантастику!

– Попкорн купить не забудь, – посоветовал ей Стас. – Уж развлекаться – так развлекаться.

– Я не против, – парировала Маша. – Сгоняешь для меня в магазин?

– Только верхом на Волохове, – сказал Стас.

Толя молча поднес к лицу Стаса огромный кулак. Данилов брезгливо оттолкнул его, фыркнул и снова обратился к Маше:

– Будь поосторожнее со свидетелями, Марусь. Сейчас с ними работает психолог.

Маша приподняла брови:

– Все так запущено?

– А что было бы с тобой, если бы ты увидела безликих грабителей банка, которые умеют проходить сквозь стены?

– Я бы зашла в ближайший бар и хорошенько напилась.

– Да, это лучше болтовни психолога, – согласился Стас. – Кстати, хочешь подкину тебе еще один повод напиться?

– Ну? – прищурилась Любимова.

– После того как грабители прошли сквозь стену банка, они покинули место преступления на черной «Шевроле Ниве». Машину вскоре нашли. Но перехватить ее не удалось. «Шевроле Нива» свернула в переулок и исчезла.

– Как исчезла?

– Как след от дыхания с полировки стола.

Маша озадаченно нахмурилась.

– Ганнибал Лектор идет, – известил коллег Толя Волохов.

От здания банка к ним шел судмедэксперт Лаврененков. Пожилой, тощий и морщинистый, как старое дерево, но при этом чрезвычайно жизнелюбивый.

Он влез в машину, впустив облако пороши, захлопнул дверь и повернулся к оперативникам:

– Видали, какой холод! Интересно, что будет в крещенские морозы. Машунь, дай сигаретку – погреюсь!

– У меня ароматизированные, со вкусом ирландского кофе.

– Люблю кофе. И Ирландию уважаю.

Угостившись сигаретой, Семен Иванович сказал:

– Красивый труп, я бы даже сказал – классический. Лежит себе – ручки раскинул, подбородок поднял высоко, лицо чистое, одухотворенное.

– Вы как будто не о человеке говорите, – хмуро сказал Волохов. – А у него, возможно, осталась семья.

Судмедэксперт смерил Толю ироничным взглядом и заметил:

– Толя, под твоей бронированной кожей бьется чувствительное и трепетное сердце тургеневской барышни.

Волохов хмыкнул, а Семен Иванович перевел взгляд на Машу и сказал:

– Вкусные у тебя сигареты, Марусенька. И где только ты их берешь?

– В магазине, – сказала Маша. – Попробуйте – может, и у вас получится.

Семен Иванович скривил губы, словно Маша предложила ему что-то непристойное:

– Машенька, ну что ты такое говоришь? Чтобы я тратил деньги на эту отраву!

Лаврененков выпустил тонкую струйку бледно-голубого дыма и сказал:

– Дела, ребятушки, обстоят так. Охранник, по моему скромному разумению, не стрелял в грабителей. И в стену не попадал. И рикошета никакого не было.

Лица оперативников вытянулись от удивления.

– Но ведь свидетели все как один говорят, что…

– Насчет свидетелей не знаю, я не психиатр, – сказал Лаврененков. – Но я, как эксперт… а я хороший эксперт… заявляю: ваш охранник стрелял не в грабителей. Он стрелял себе в лоб. И, как вы уже поняли, не промахнулся. Ах, какая вкусная сигарета! Марусь, дашь парочку про запас?

– Легко. – Маша достала пачку и вынула две сигареты. – Семен Иванович, по-вашему, выходит, что охранник покончил жизнь самоубийством?

– Выходит, что так. – Эксперт запихал сигареты в нагрудный карман куртки. – Хотя я не исключаю, что он и в самом деле был уверен, будто стреляет в преступника.

Маша и Толя Волохов переглянулись.

– Что-то я не совсем понимаю, – пробасил Волохов.

– Это меня не удивляет, – сказал Лаврененков. – Никотин сужает сосуды и вызывает атеросклероз, и как следствие – преждевременное старческое слабоумие. Подумай об этом, когда в следующий раз потянешься за пачкой «Петра».

– Но вы сами-то курите!

– Я старый, мне можно. Марусь, на чем я остановился?

– Вы утверждали, что мы имеем дело с коллективным психозом, – напомнила Любимова.

– Я, Марусенька, ничего не утверждаю. Я просто говорю, что все клиенты банка, а также служащие и охранники внезапно помешались. А что послужило этому причиной – решать тебе.

– Быть может, грабители распылили в помещении банка отравляющий газ?

– Все возможно, – кивнул Семен Иванович. – А может быть, имело место какое-нибудь другое воздействие.

– Какое, например?

Эксперт пожал худыми плечами:

– Не знаю, Марусенька. Я живу на свете почти шестьдесят лет и за это время повидал великое множество чудес, которым невозможно найти объяснение.

– И все же нам придется это сделать, – вздохнула Маша.

К машине подбежал молодой оперативник. Приоткрыл дверцу и выпалил:

– Мария Александровна, у нас есть свидетель, который видел водителя черной «Шевроле Нивы»!

– Свидетель?

– Да. В паре кварталов отсюда мальчишка переходил дорогу и чуть не угодил под колеса автомобиля. Автомобиль мчался с бешеной скоростью, и это была черная «Шевроле Нива»!

– Где этот мальчик?

– В отделении полиции на Ольминского. Тут недалеко.

– Как он туда попал?

– Два дня назад пацана привезли в Москву из подольского детдома. Его усыновила московская семья. Паренек переночевал в их квартире, а утром сбежал. Но бегал недолго, около часа назад его поймали, вот тогда-то он и рассказал про черный «Шевроле» и мужчину, который сидел за рулем.

– Мальчик видел его лицо?

– Вроде да.

Глаза Маши Любимовой блеснули.

– Что ж, в таком случае самое время проехаться, – сказала она.

3

– Ольга Игоревна, мне нужно сделать пару звонков, – сказал патологоанатом. – Экспертное заключение у вас в руках. Я вам больше не нужен?

– Нет. Спасибо.

Патологоанатом ушел, оставил Ольгу Твердохлебову наедине с телом убитой девушки. А тело это отличалось от всего, что капитан полиции Ольга Твердохлебова видела до сих пор.

Анна Смолина. Двадцать два года. Полная, белокожая, с ярко-рыжими волосами. Когда девушку обнаружили, одежда ее вмерзла в снег, правый открытый глаз уже покрылся тонкой корочкой льда, а на месте левого багровело жуткое вспучившееся пятно замерзшей крови.

Но было и кое-что пострашнее – цепочка из четырех маленьких кусочков стекла на левой щеке девушки. Словно вдавливая их острыми краями в кожу, убийца пытался изобразить что-то вроде дорожки из слез. Эти осколки стекла и впрямь были похожи на слезы. Сейчас их уже извлекли, и на бледной коже трупа остались темные, едва заметные порезы, похожие на зарубки.

Ольга отвела взгляд от пустой глазницы девушки и двинулась прочь. В соседней комнате чаевничали два молодых парня-стажера. Твердохлебова прошла мимо, открыла дверь и вышла в коридор. Боковым зрением она успела заметить их взгляды, и взгляды эти не отличались от взглядов ее коллег-оперов. Те смотрели на нее без особой приязни, некоторые – насмешливо, другие настороженно, но никто из них никогда не смотрел так, как мужчины смотрят на женщину. Да они и не видели в ней женщину.

Впрочем, Ольга и сама давно перестала смотреть на себя как на женщину, и это не могло не отразиться на ее внешности. Волосы Твердохлебова стригла коротко, «под мальчика», из одежды предпочитала джинсы, свитера и куртки. Сложения Ольга была крепкого, а на сухом, худощавом, бледном лице ее не было и тени косметики. Никакого намека на духи; ногти без маникюра и коротко острижены.

Притворяя за собой дверь, она услышала, как стажеры переговариваются между собой, и на несколько секунд остановилась.

– Симпатичная баба, только слишком уж суровая, – сказал один.

– Лесбиянка – что с нее возьмешь, – сказал второй.

– Лесбиянка? Ты точно это знаешь?

– Да все это знают. Говорят, никто никогда не видел ее с мужиком.

– А с бабой?

– С бабой тоже.

– Так, может, она просто фригидная?

Стажеры загоготали. Твердохлебова усмехнулась, но в усмешке ее проскользнула горечь.

Шагая по коридору, она на ходу просматривала заключение судмедэксперта.

В смерти Анны Смолиной было много страшного и необъяснимого. Во-первых, убили ее довольно жутким способом – вогнали в глаз колющее оружие, что-то вроде наконечника копья. Но что это было за оружие – экспертам определить не удалось. Ни частиц железа, ни частиц керамики, ни частиц дерева. Но зато есть частицы хлора – и в ране, и на разорванной одежде.

Откуда там взялся хлор? Убийца решил продезинфицировать наконечник копья, прежде чем вогнал его девушке в глаз?

Ольга ухмыльнулась – ну и чушь.

Вторая странность: зачем убийце понадобилось втыкать в щеку девушке кусочки стекла? Что он хотел этим сказать?..

По просьбе Ольги специалисты составили психологический портрет убийцы, но поможет ли это хоть на микрон приблизиться к разгадке?

По мнению психологов и экспертов-криминалистов, убийце от двадцати пяти до сорока пяти лет. Скорей всего, он высокого роста, физически хорошо развит. Живет одиноко, социально плохо адаптирован. В прошлом перенес психическую травму, связанную с унижением. Возможно, в той истории была замешана женщина, и убийство Анны Смолиной можно (хотя бы отчасти) считать попыткой запоздалого мщения всему женскому полу.

И что мы имеем на выходе? Молодой, сильный, волевой, озлобленный на мир мужчина убил девушку орудием, которое предварительно продезинфицировал раствором какого-то хлорида?

Твердохлебова пригладила ладонью ежик волос и дернула щекой: бред какой-то!

И как объяснить тот факт, что экспертам не удалось установить орудие убийства? Даже приблизительно!

Закрывая отчет судмедэксперта, Ольга Твердохлебова взглянула на фотографию убитой девушки. Она казалась уснувшей Снежной Принцессой, которой приснился страшный сон, из-за которого она заплакала стеклянными слезами.

Что же за извращенец мог сотворить такое? Сумасшедший художник? Вряд ли. Хотя… Ольга угрюмо усмехнулась. Нынешние художники уже не рисуют картины, они реализуют себя в акциях, которые в большинстве своем граничат с хулиганством или откровенным извращением.

«Проверить в любом случае стоит», – решила капитан Твердохлебова и сунула отчет под мышку.

4

Мальчик был невысоким и худым, похожим на большинство двенадцатилетних подростков. Волосы русые, торчащие, не подчиняющиеся расческе, к тому же неровно обрезанные (что говорило о том, что стриг он их сам).

– Итак, ты у нас Максим Быстров. – Женщина-инспектор, которую звали Алла Львовна, посмотрела на мальчика веселыми глазами. – Красивая фамилия. И тебе подходит. Говорят, ты быстро бегаешь.

– Побыстрее некоторых, – хмуро ответил мальчик и погладил дремлющую у него на коленях собаку.

Женщина посмотрела на собаку.

– Давно она у тебя?

– Давно.

– Как зовут?

– Мух.

Она улыбнулась, и на пухлых щеках ее обозначились ямочки.

– Смешное имя. А он у тебя и правда похож на Муху.

– Мух – это сокращение от Мухтара, – неприветливо проговорил мальчик.

– Спасибо, что пояснил, я сама бы ни за что не догадалась.

– Не за что. Кушайте с булочкой.

В комнату вернулся дежурный полицейский, молодой парень с вихрастыми волосами.

– Я дозвонился до его родителей, – сказал он. – Скоро они приедут за ним.

– Они мне не родители! – громко и презрительно проговорил Максим. – Мои родители давно умерли.

– Но эти люди усыновили тебя, так что теперь они твои новые родители, – сказала Алла Львовна.

– Я их об этом не просил.

Молодой полицейский усмехнулся и, ни слова не говоря, открыл журнал. Алла Львовна внимательно посмотрела на мальчика.

– Не понимаю, – сказала она. – Все детдомовские дети хотят, чтобы их усыновили или удочерили. Я уверена, что и ты этого хотел, раз дал свое согласие. Что теперь-то не так?

– Они хотели выбросить Муха.

– Вот оно что, – улыбнулась Алла Львовна. – Значит, дело в этом песике. Чем же он им не угодил?

– Тем, что он есть, – невесело ответил Максим. – И еще тем, что сгрыз дурацкий ботинок, который никому не был нужен. И порвал штору. И разбил какой-то идиотский разрисованный горшок, в который даже цветы нельзя было ставить. А еще эта… говорит, что у нее аллергия на шерсть.

– «Эта» – это твоя приемная мать? Между прочим, у нее есть имя.

– У Муха тоже есть имя.

– Не спорю. Но это не делает его человеком, правда?

– А «эту» делает?

Женщина-инспектор нахмурилась:

– Ну, знаешь, иногда приходится чем-то жертвовать ради желанной цели.

– Правда?

– Да.

– Значит, для того чтобы я стал чьим-то сыном, надо убить Муха?

– Почему же сразу убить?

– Потому что без меня он помрет. У него мать – чихуа-хуа, он маленький и уже не вырастет, другие псы сразу же его разорвут.

Алла Львовна пожала плечами:

– Ну, не знаю! По-моему, ты усугубляешь. Наверняка приемные родители предлагали тебе и другие варианты. Ведь так?

– Так, – ответил мальчик. – Они сказали, что можно усыпить Муха в ветеринарной клинике, он даже ничего не почувствует. Ему не будет больно, даже будет приятно. Он просто уснет, и все.

– И что ты ответил?

– Что их самих тоже можно усыпить в ветеринарной клинике, раз это так приятно.

Женщина-инспектор едва удержалась от улыбки. Задумчиво потерев пальцем висок, она проговорила:

– Н-да… Пожалуй, у твоих новых родителей и впрямь не сложились отношения с собаками. Но это ничего не меняет. У тебя теперь есть новый дом, и ты должен в него вернуться. А что касается собаки… – Она пожала плечами. – Когда твои родители приедут, я могу поговорить с ними об этом. Уверена, что они не такие чудовища, как ты думаешь, и все поймут.

Максим хмыкнул:

– Да ну?

– Ты уж мне поверь. Взрослые люди умеют идти на компромиссы, когда дело касается важных вещей.

Мальчик отвернулся и стал смотреть в окно. Дежурный весело произнес:

– Смешной у тебя песик. Он не кусается?

– Кусается, – пробурчал Максим, глянув на него из-под насупленных бровей.

– А с виду добрый, – сказала Алла Львовна.

Максим повернулся к ней:

– Внешность обманчива, дамочка. В любом домашнем звере спит его дикий предок. Попробуете его тронуть – останетесь без руки.

Алла Львовна чуть прищурила светлые глаза.

– Почему ты называешь меня дамочкой? – спросила она спокойно.

– А как надо? «Дядечка»?

Несколько секунд женщина-инспектор молчала, а потом вдруг засмеялась.

– А ты ершистый! И смешной!

– На жизнь этим не зарабатываю, – отрезал Максим.

– А мог бы, если бы захотел. Ну-ну, не хмурься, я шучу.

– Странные у вас шутки.

– Уж какие есть. А вообще – не хами мне. Я тебе в матери гожусь.

Максим хмыкнул:

– Я бы сказал – в бабушки.

– Ну, пусть так, – смирилась Алла Львовна. – Слушай, а ты хочешь есть?

– Ну, допустим.

– Я тоже. Пойду, сделаю нам горячие бутерброды. Ты какие любишь – с сыром или с колбасой?

– С сыром, – сказал Максим. – И с колбасой.

Алла Львовна улыбнулась:

– Отличный выбор. Я быстро!

Она поднялась из-за стола. Уже у двери сказала, обращаясь к дежурному полицейскому:

– Сереж, присмотри за этим путешественником, ладно?

– Само собой, – отозвался тот.

Как только дверь за женщиной-инспектором закрылась, у дежурного зазвонил телефон. Он взял трубку, прижал ее к уху и сказал:

– Лейтенант Скворцов слушает. – Несколько секунд он молчал, затем сказал: – Есть, товарищ майор. Сейчас принесу.

Положив трубку, дежурный посмотрел на Максима.

– Слушай, братишка, – сказал он, – мне нужно уйти на пару минут. Ты не обижайся, но я должен буду запереть тебя, чтобы ты не сбежал.

– Запереть? – удивился Максим. – Где?

Полицейский кивнул в сторону обезьянника.

– В клетке? – поднял брови Максим.

– Это не клетка. Это изолятор временного содержания. И потом, ты просидишь там всего минуту или две. Мне надо отнести бумаги.

Мальчик криво усмехнулся:

– Что на это скажет опекунский совет?

– Если узнают, то по головке не погладят, это точно. Но… – Дежурный чуть прищурился. – …Ты ведь не стукач, правда?

– Правда, – согласился Максим. – Но я ведь могу сбежать.

– Это вряд ли. Должен тебя разочаровать, братишка, но этот замок ни шпилькой, ни пластиковой карточкой не откроешь. Вставай-ка да собачку не забудь!

Максим нехотя поднялся со стула и прошагал в зарешеченный обезьянник. Дежурный закрыл дверь на ключ, швырнул его на стол и сказал:

– Не скучай, братишка, я скоро!

Парень вышел из комнаты. Максим подергал прутья решетки, вздохнул и посмотрел на собаку.

– Ну, что, Мух, – грустно проговорил он, – теперь мы с тобой бандиты.

Пес заскулил у мальчика на руках, вытянул морду и лизнул его в щеку.

– Ладно, не огорчайся. – Мальчик снова вздохнул и доверительно сообщил псу: – Самое страшное начнется потом, когда нас отсюда заберут. Не хочу тебя пугать, Мух, но мои новые родители ни за что не согласятся тебя приютить.

Пес склонил голову набок и грустно заскулил, будто и впрямь понял, о чем говорит его маленький хозяин. Мальчик несколько секунд стоял, задумчиво нахмурив брови, а затем резко встал со стула:

– Нам надо отсюда выбираться, Мух!

Пес спрыгнул на пол и воодушевленно тявкнул, выражая готовность следовать указаниям своего хозяина.

Мальчик вновь взял пса на руки, посмотрел в его черные глаза-бусинки и серьезно проговорил:

– Мух, ты должен мне помочь. Ты готов?

Пес снова тявкнул, а потом лизнул мальчика в нос. Максим засмеялся и вытер нос рукой.

– Ну, ты и лизун, Мух! А теперь соберись и слушай меня внимательно. Ты маленький пес, ты легко пролезешь между прутьями решетки. Вот что тебе нужно сделать…

* * *

Алла Львовна шла по коридору, держа в руке тарелочку с двумя горячими бутербродами, когда увидела странного человека.

Это был долговязый мужчина в длинном сером пальто. Воротник пальто был поднят. Лицо у него было худое, морщинистое, взгляд неприятный. Непонятно почему, но в сердце Аллы Львовны звучал сигнал тревоги. Незнакомец задумчиво смотрел на дверь одного из кабинетов.

«Может быть, ему нужен туалет?» – подумала Алла Львовна. Природная душевность требовала оказать человеку помощь, даже когда он был неприятен Алле Львовне. Она остановилась в паре шагов от незнакомца и громко спросила:

– Я могу вам помочь?

Мужчина взглянул на нее своими недобрыми задумчивыми глазами, разлепил узкие губы и отчетливо проговорил:

– Да, можете. Мне нужен мальчик, которого зовут Максим Быстров.

– Максим? – Женщина-инспектор окинула незнакомца подозрительным взглядом. – А вы ему, простите, кто?

Мужчина чуть прищурился и ответил своим отчетливым резким голосом:

– Я… брат его отца.

– Брат отца?

– Да.

– Вы говорите про приемного отца? – растерянно уточнила Алла Львовна.

Незнакомец натянуто улыбнулся и сказал:

– Совершенно верно.

В манерах мужчины было что-то неприятное и неестественное. В душе у Аллы Львовны снова заворочались смутные подозрения.

– Вот как? – сказала она. – И что же вам нужно, брат отца?

Мужчина посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

– Отец… То есть приемный отец Максима просил кое-что ему передать.

– Что именно передать?

Мужчина сухо улыбнулся:

– Это личное.

Алла Львовна поймала себя на том, что лицо незнакомца кажется ей не столько неприятным, а странным. Пожалуй, все дело было в морщинах. Судя по осанке, глазам и повадкам, этого человека определенно нельзя было назвать стариком. Но лицо его было покрыто глубокими бороздами. Это-то несоответствие и придавало внешности мужчины какую-то отталкивающую и даже пугающую противоестественность.

– Боюсь, вам придется дождаться приемных родителей Максима, – сказала женщина-инспектор.

– Но мне нужно срочно его увидеть, – с нажимом проговорил незнакомец в пальто.

Алла Львовна медленно покачала головой:

– Видите ли, пока за мальчиком не приехали родители, я несу за него полную ответственность. И я не хочу…

«Непредвиденных осложнений», – хотела договорить она и даже, кажется, договорила, потому что эти два слова гулким набатом прозвучали у нее в голове. А потом реальный мир прекратил свое существование, беззвучно раскололся и рассыпался на куски, и за осыпавшимися осколками обнаружилась черная бездонная пустота.

Мужчина в сером пальто подхватил женщину-инспектора на руки и аккуратно уложил на пол, затем перешагнул через нее, хрустнув осколком разбившейся тарелки, и двинулся дальше по коридору, но тут из-за угла вывернул молодой полицейский.

Парень шел, держа перед глазами какой-то документ и пробегая взглядом строчки, поэтому не сразу заметив лежащую на полу женщину и незнакомца в сером пальто. А когда заметил, произошло что-то невероятное: неведомая сила крутанула его вокруг собственной оси и швырнула лицом на стену. Ударившись об угол, полицейский рухнул на пол, и листок, выпущенный из пальцев в момент падения, медленно спланировал на его окровавленный лоб.

Мужчина в сером пальто несколько секунд стоял неподвижно, словно принюхиваясь к чему-то, затем тряхнул головой и двинулся дальше. Походка его стала уверенней, теперь он точно знал, в каком направлении идти.

Максим просунул собаку сквозь прутья решетки и осторожно выпустил ее из рук. Мух пробежал несколько шагов вперед, остановился и оглянулся на хозяина.

– Нам нужен ключ! – сказал ему Максим. – Мух, он на столе! На столе, слышишь! Давай, запрыгни на стол!

Пес уткнулся носом в пол и озабоченно забегал по комнате.

– Нет, Мух!

Пес остановился, посмотрел на мальчика и вильнул хвостом.

– На стол, Мух! Прыгай на стол! Прыжок!

И мальчик резко поднял ладонь вверх. Повинуясь команде, пес запрыгнул на стул.

– Молодец! – обрадовался Максим. – Теперь еще раз! Прыжок!

Пес запрыгнул на стол.

– Умница, Мух! Хватай ключ!

Пес подхватил ключ.

– А теперь – дай! Дай, Мух!

Пес спрыгнул на стул, затем – на пол, просеменил по полу до обезьянника и пролез между железными прутьями.

– Молодец! – обрадовался Максим, забрал ключ и ласково потрепал пса по холке.

Просунуть руку с ключом между прутьями и открыть замок не составило труда. Решетчатая дверь со скрипом распахнулась, мальчик и его собака вышли из обезьянника.

Пес тихонько тявкнул и завилял хвостом. Максим улыбнулся:

– Умница, Мух! Я всегда говорил, что ты самый умный пес на свете. И, конечно, ты гораздо умнее моих приемных родителей. А теперь идем!

Он быстрой походкой подошел к двери и взялся за латунную ручку. Но тут мальчик что-то услышал.

– Подожди! – громко шепнул он псу и приник ухом к двери. – Там какой-то шум! Черт… Сюда кто-то идет.

Мальчик подхватил пса на руки и закрыл ему пасть рукой. Пес удивленно посмотрел на мальчика, и тот прошептал виновато:

– Прости, Мух, но мы должны сидеть тихо.

Мальчик с собакой на руках присел за дверью и затаился. Шаги звучали все ближе. Кто-то остановился возле двери. Латунная ручка провернулась, тихонько скрипнули петли, дверь приоткрылась. Стоя на пороге, долговязый человек в сером пальто внимательно осмотрел комнату, перевел взгляд на решетчатую загородку и вгляделся в полумрак изолятора.

Еще несколько секунд он стоял на пороге, затем, не заметив Максима и Муха, сидевших за распахнутой створкой двери, повернулся и пошел прочь. Мальчик дождался, пока шаги утихнут вдалеке, и шепнул псу на ухо:

– Пора!

Максим выпрямился и выглянул в коридор. В конце его он увидел женщину-инспектора и полицейского, лежащих на полу. Он снова отпрянул в комнату, наморщил лоб, обдумывая ситуацию, затем посмотрел на собаку и тихо проговорил:

– Выбираемся в окошко!

5

Маша Любимова взглянула на женщину-инспектора и молодого полицейского, сидевших перед ней. Женщина была бледна, тушь на ее веках размазалась, взгляд был затравленный, испуганный. На лбу у полицейского красовался пластырь, под ним, как знала Маша, находились восемь швов. Держался он молодцом, хотя было видно, что это стоит ему немалых усилий.

Маша перевела взгляд на фотографию, которую держала в руках. На снимке был снят худой, лохматый паренек с мрачным взглядом.

– Значит, вы просто потеряли сознание? – задумчиво проговорила она.

– Да, – отозвалась Алла Львовна. – Отключилась. Как во время наркоза. Мария Александровна, можно у вас спросить?

– Спрашивайте, – кивнула Маша.

– Почему этот мальчик так важен?

Любимова подняла взгляд на собеседницу и ответила:

– Он видел преступника в лицо.

– Этого мужчину в сером пальто?

– Да.

– Но его видели в лицо и я, и Сергей.

– Верно, – согласилась Маша. – Но словесные описания, которые вы дали, в корне отличаются друг от друга. Вы говорили, что мужчина был лысоватый, худой, с темными глазами.

– Ну да.

– А вот лейтенант Скворцов со всей определенностью заявил, что у этого человека были густые русые волосы, щеки – одутловатые, а глаза – светлые до прозрачности.

Женщина-инспектор посмотрела на молодого полицейского. Он пожал плечами и виновато проговорил:

– Мне показалось, что я хорошо его разглядел.

– И все-таки, Сережа, ты ошибся, – веско проговорила женщина-инспектор.

– Он мог ошибиться в деталях, – сказала Любимова. – Но все дело в том, что вы описываете абсолютно разных людей. Сходитесь вы только в одном: этот человек был высокого роста. Ну, и одет он был в серое пальто. Скажите, лейтенант, вы точно помните, что он к вам не прикасался?

– Ну да, – неуверенно ответил молодой полицейский. – Между нами было не менее полутора метров. Он стоял прямо передо мной. А потом меня словно что-то схватило и крутануло… Потом был удар, и я потерял сознание.

Лейтенант Скворцов осторожно потрогал пальцами пластырь, приклеенный ко лбу, и болезненно поморщился.

– Вполне возможно, – вновь заговорила Алла Львовна, – что злоумышленников было двое. Поэтому мы и описали двух разных людей.

– Видеокамеры, перед тем как выйти из строя, зафиксировали только одного человека, – возразила Маша. – Ладно, закончим на этом. Спасибо, что согласились поговорить.

– Не за что, товарищ майор, – уныло отозвался молодой полицейский.

Тени уже стали длинными, в окнах домов загорались светильники. Столбик термометра, прикрепленного к зданию развлекательного центра, расположившегося напротив отделения полиции, опустился ниже минус восемнадцати. Падающий снежок припорошил капот старенького «Ниссана», в котором Толя Волохов, сдвинув брови, крутил ручку настройки приемника, пытаясь поймать «Радио «Шансон».

Дверца автомобиля распахнулась, впустив холод и стройного сероглазого мужчину в синтепоновой куртке. Едва плюхнувшись на сиденье рядом с Волоховым, он вытянул ноги в тесном пространстве между приборной панелью и сиденьем и передернул озябшими плечами.

– Ты чего? – удивленно спросил его Волохов.

– Ничего, – ответил Стас. – Выруби свой шансон. Или включи что-нибудь более человеческое.

– Мне нравится, – парировал Толя. – А ты чего вернулся? Маша же тебя ждет.

– Она и без меня справится, – не моргнув глазом, заявил Стас. – На улице холодрыга. Пока дойду – околею.

– «Холодрыга», – передразнил Волохов. – Давно пора привыкнуть. В России живешь!

– К холоду нельзя привыкнуть, – веско заявил Стас.

– Точно, – усмехнулся Толя. – Особенно когда разгуливаешь по улицам в тонкой куртке.

Стас снова передернул плечами.

– Слушай, Медведь Балу, у тебя есть что-нибудь пожевать? Говорят, в морозную погоду надо больше есть.

– Только не тебе, – возразил Толя. – Тебя сколько ни корми – ты все равно как глист в скафандре. Стоит ли переводить добро?

Стасик скривился:

– Анатоль, от вашего юмора отдает казармой!

– А твои уши похожи на замороженные «Останкинские» пельмени.

Толя гоготнул. Стас посмотрел на него с сожалением.

– Боже… – обреченно вздохнул он, – с кем приходится работать.

– О, а вон и Маруся идет! – оборвав смех, воскликнул Волохов.

Одна из задних дверок открылась, и в машину забралась Маша Любимова. Она захлопнула дверцу и поежилась:

– Бр-р… Ну и мороз. Давно приехали, мальчики?

Толя посмотрел на часы и сказал:

– Минут десять.

– А внутрь почему не зашли?

– Пробовали, – усмехнулся Стас. – Но на улице такой холод, что уши начинают звенеть.

– Лентяи, – сказала Маша и потянулась за сигаретами. Стас повернулся к ней и поторопил:

– Ну? Что они сказали, Марусь?

– Практически ничего полезного. – Маша щелкнула зажигалкой и закурила. Стас, бросивший курить несколько лет назад, втянул дым трепещущими ноздрями и чуть прикрыл глаза. – Описывают его по-разному, – продолжила Маша. – Все сходятся только в том, что он был высокий, худой и пожилой. Выяснить, каким образом видеокамеры были выведены из строя, тоже не удалось. Местные ребята твердят про «какой-то сбой» и чешут затылки. А что нового в конторе? Прогнали запись с банковских видеокамер через компьютер?

– Прогнать-то прогнали, – ответил Стас. – Но толку никакого. Лицо засвечено, черт практически не разобрать. Прямо не человек, а привидение какое-то!

– Привидения не грабят банки, – возразила Маша. – Но этому человеку определенно не откажешь в изобретательности. Сейчас он охотится за Максимом Быстровым. Значит, он уверен в том, что мальчик способен его опознать. Нам нужно добраться до мальчика раньше, чем это удастся ему.

– С этим не поспоришь. Кстати, через полчаса у нас оперативное совещание. Если опоздаем, Старик будет недоволен.

– Тогда чего мы ждем? – приподняла бровь Маша.

Толя воспринял ее слова как руководство к действию и тронул машину с места.

«Стариком» сотрудники уголовного розыска называли своего шефа, полковника Андрея Сергеевича Жука. Внешне он напоминал доброго дедушку, всегда и со всеми был предельно корректен, вежлив и даже, как могло показаться, мягок. И только опера знали, что за внешностью доброго дедушки кроется «конструкция из стали и льда» (по меткому выражению Стаса Данилова). А Толя Волохов однажды на полном серьезе заявил, что если в июльский зной подойти к Старику и подуть ему на глаза – они запотеют.

По дороге в контору Маша поймала себя на том, что снова думает о Глебе Корсаке. Перед глазами у нее стояло его улыбчивое обаятельное лицо.

«– Слушай, Глеб, сколько мы с тобой уже вместе? – услышала она свой голос.

Глеб задумался.

– Года полтора? – предположил он.

– Да, пожалуй. Наверное, даже больше. Боже, как летит время… Совсем скоро я стану совсем старой.

– Ничего, – сверкнул улыбкой Глеб. – Я люблю антиквариат.

– Но я стану слабенькой и немощной. Я не смогу ходить без костылей.

– Не страшно. Я буду носить тебя на руках.

– У меня выпадут все зубы…

– Я куплю тебе вставную челюсть.

– Я буду совсем слепенькая, в таких огромных очках… как у пожилых училок. Я даже не смогу прочесть твой новый роман!

– Я прочту тебе его вслух!

– Ты, я вижу, не сдаешься, – улыбнулась и Маша. – А что ты будешь делать, когда я окончательно высохну и покроюсь морщинами?

Глеб на секунду задумался, затем деловито выдал:

– Что ж, мумии всегда в цене. В Музее Востока мне дадут за тебя хорошие деньги!»

ХВАТИТ ДУМАТЬ ПРО ГЛЕБА! – осадила себя Маша.

Усилием воли она заставила себя выбросить мысли о Глебе из головы. Что бы там ни говорил Толя Волохов, а она поступила правильно. Глеб хороший парень. Да, хороший. Быть может, лучший из всех, кого она встречала в своей жизни! Но Глеб Корсак – игрок и никогда не перестанет им быть. Ему везет в игре? Да. Но однажды фортуна отвернется, и тогда случится беда. Рано или поздно эта капризная дама ото всех отворачивается. Даже от таких парней, как Глеб Корсак.

Никаких слез, никаких сожалений. Ясно?

– Ясно, – сама себе ответила Маша.

«Итак, человек в сером пальто полон решимости найти Максима Быстрова, – развернула она мысли в нужном направлении. – Что же, это сыграет нам на руку. Найдем мальчика – найдем и таинственного «Мистера Икс». Как говорит в подобных случаях Глеб: «Найди кость, а собака объявится сама».

СТОП! ОПЯТЬ ГЛЕБ?!

Маша стиснула зубы.

Хорошо, что они не успели расписаться в ЗАГСе. Решили разойтись – и разошлись. Просто и быстро. Без слез и взаимной нервотрепки. Главное теперь – привыкнуть к мысли, что Глеб – чужой человек, и попытаться воспринимать его просто как старого знакомого. Друга… Приятеля… Господи, да просто журналиста!

– Марусь, о чем задумалась? – услышала она голос Стаса.

– Так, ни о чем, – ответила Маша. – Давайте-ка еще раз проанализируем ситуацию.

6

– Подними кость – и услышишь за спиной собачье рычание, – глухим голосом проговорил Глеб Корсак и швырнул выжатую половинку лимона в мусорное ведро. – К чему это я? – задумчиво пробормотал он. Потом махнул рукой и небрежно обронил: – А, неважно.

Откинувшись на спинку кресла, Глеб сделал большой глоток из стакана с коктейлем, который держал в руке. Водка, тоник, лимонный сок и много-много льда. Что может быть лучше?

В дверь позвонили. Глеб нехотя поднялся, поставил стакан на кофейный столик и зашаркал тапочками в прихожую.

…На пороге стоял фотограф Петя Давыдов, давний и преданный друг Глеба. Невысокий, худощавый, рыжий и кудрявый. В очках в солидной черной оправе на курносом носу. Пуховик, вязаная шапка, на кадыкастой шее – красный платок-бандана.

– П-привет, братское сердце! – по своему обыкновению, чуть заикаясь, проговорил Петя.

Глеб отреагировал на его приход довольно кисло.

– Привет и тебе, – сказал он и посторонился, впуская гостя в квартиру. – Заваливайся.

Петя вошел в прихожую, окинул Глеба скептическим взглядом, задержался на его небритом, помятом от бессонницы и алкоголя лице и резюмировал:

– Скверно выглядишь.

– Угу. – Глеб стряхнул с рукава халата крохотное перышко. – Перебрал вчера малость, теперь лечусь. Раздевайся и топай в гостиную, Пьеро. Накапаю лекарства и тебе.

Петя, однако, не двинулся с места. Внимательно вглядевшись в лицо Корсака, он негромко и участливо спросил:

– Как ты?

– Я? – Глеб дернул плечом. – Нормально. А что со мной может случиться?

Петя отвел взгляд, поправил пальцем очки и сказал:

– Я знаю про вас с Машей.

– Что?

– Мне Толя Волохов сказал. – Петя снова посмотрел на Глеба. – Он о тебе беспокоится.

– Ты говорил с Волоховым? – не поверил своим ушам Корсак.

Конопатое лицо Давыдова слегка покраснело.

– Он мне сам п-позвонил. Сказал, что тебе требуется поддержка. Что ты сейчас один и что без д-дружеского участия ты сопьешься.

– Ясно. – Глеб насмешливо прищурился. – Стало быть, ты – моя группа поддержки?

– Ага, – улыбнулся Петя. – Вроде т-того.

– Ну, проходи.

Они расположились в гостиной. Глеб развалился в своем любимом плюшевом кресле, Петя уселся на диван. На столике появился еще один стакан, однако Петя мотнул головой:

– Глеб, я с утра не пью.

– Я тоже, – сказал Корсак и взялся за бутылку.

Давыдов с упреком смотрел на то, как Глеб смешивает коктейль – сперва себе, потом Пете. Выдавив в водку с тоником сок из половинки лимона, Глеб протянул стакан Давыдову:

– Держи.

Тот нехотя взял.

– Значит, Волохов прислал тебя ко мне, – с мрачной ухмылкой проговорил Корсак.

Петя кивнул:

– Угу. – И добавил, как бы извиняясь: – Он хороший м-мужик.

– А я не знал, что вы дружите.

– Мы не дружим. Виделись т-только у тебя на дне рождения. Ты тогда всем объявил, что я твой лучший друг. Вот он и запомнил.

– Ясно. – Глеб отпил из своего стакана, облизнул губы и сказал: – Ну? И как ты собираешься меня развлекать?

Давыдов пожал плечами:

– Пока не знаю. Хочешь, сыграем в шахматы?

Глеб сдвинул брови и чуть прищурился.

«Вот оно, значит, как, – думал он, глядя на Петю с мрачной иронией. – Друзья проявляют обо мне заботу. Как это трогательно! Прямо слезы на глаза наворачиваются!»

И все же он был рад видеть Петю Давыдова. В самом деле рад.

Корсак и Давыдов дружили еще со студенческой скамьи. В ту далекую пору оба учились на факультете искусствоведения и одно время даже делили комнату в общаге, пока «коммерческие дела» Глеба не пошли вверх и он не снял себе квартиру.

Петя Давыдов после окончания университета некоторое время преподавал, но потом бросил это безнадежное (главным образом, по причине заикания) занятие и посвятил себя любимому делу – фотоискусству, став довольно востребованным «глянцевым» фотографом.

– Ты чего такой мрачный? – снова заговорил Глеб, вытряхивая сигарету из пачки «Кэмела».

Петя пожал плечами:

– Ну, из нас д-двоих кто-то должен быть м-мрачным.

– Верно. Но я для этой роли больше подхожу, тебе не кажется?

Петя покраснел:

– Да, Глеб. П-прости.

Корсак дернул уголком губ:

– Не напрягайся. Все будет хорошо.

– Да, к-конечно, – поспешно кивнул рыжеволосой головой Петя.

Он отхлебнул коктейль. Потом еще раз. Нехотя отнял стакан от губ и сказал:

– Слушай, Глеб, тут через пару д-дней наши университетские собираются.

– Да, я слышал, – сказал Глеб, выдыхая табачный дым.

– Ты пойдешь?

Он мотнул головой:

– Нет.

– Зря. Наши ребята часто о тебе вспоминают. Особенно после того, как ты издал эту книгу. Кстати, как идут п-продажи?

– Нормально идут, – сказал Глеб.

– Да, она вроде бы стала б-бестселлером. Поздравляю!

Глеб пожал плечами, допил коктейль и снова потянулся за бутылкой.

– Брат, это ты зря, – веско произнес Петя. – Спиртное тут не п-поможет.

– Да ну?

– Т-точно тебе говорю.

– А что поможет?

– Дружеская б-беседа.

Глеб свинтил с бутылки крышку и усмехнулся:

– Ты сам-то в это веришь?

Петя поправил пальцем очки.

– Вообще-то не очень, – признался он. – Но попробовать-то стоит? Как д-думаешь?

– Думаю, что ты прав. Но какая беседа без бутылки? Давай допивай коктейль, я тебе смешаю новый.

– Напиваться тебе сейчас нельзя, – сказал Петя. – Это будет п-проявлением слабости.

– А по-твоему, человек всегда и в любых обстоятельствах должен быть сильным?

– Если этот человек мужчина, то да, – твердо проговорил Петя.

Глеб посмотрел на него исподлобья и усмехнулся.

Внешность Пети была обманчива и многих сбивала с толку. В трезвом виде Давыдов выглядел таким же безобидным интеллигентом, как Шурик в «Кавказской пленнице». Но стоило «безобидному интеллигенту» выпить рюмку-другую текилы, и он превращался в храброго и безбашенного рыцаря. В подвыпившем состоянии Петя грудью стоял за справедливость и готов был незамедлительно ринуться в бой, если видел, что кого-то обижают или унижают.

– Ты, Глеб, главное, не сдавайся, – сказал Петя, глядя Корсаку в глаза сквозь круглые стеклышки очков. – Мужчина д-должен быть сильным. Он должен быть воином.

– Воином я бы себя не назвал, – с усмешкой произнес Глеб. – Единственная война, которую я веду, – это война с трезвостью. За твои красивые глаза!

Глеб отсалютовал другу стаканом и в два глотка выпил коктейль.

– Чем ты намерен сегодня з-заняться? – поинтересовался Давыдов.

– Отдам свое молодое тело на поругание падшим женщинам, – ответил Глеб. – Ну или просто напьюсь вдрабадан. А что? Хочешь поддержать?

Петя нахмурился:

– Это глупо, Глеб. Это не п-поможет. Знаешь, что тебе нужно сделать?

– Что?

Петя посмотрел Глебу в глаза, улыбнулся и мягко проговорил:

– Тебе нужно п-поплакать.

– Что? – Корсак изумленно поднял брови. – Ты рехнулся?

Давыдов замотал головой:

– Нет! Слезы – это пот б-больного духа!

– Потей сам, если тебе так хочется, – отрезал Глеб. – А у меня есть метод понадежнее.

Он допил коктейль и снова взялся за бутылку. Петя посмотрел на это, нахмурился и сказал:

– Кажется, я здесь т-третий лишний.

Глеб улыбнулся, погладил бутылку по покатому боку и нежно проговорил, обращаясь к ней:

– Не слушай его, детка, он нам просто завидует. О черт, совсем забыл! – встрепенулся вдруг Корсак и посмотрел на часы. – С минуты на минуту ко мне приедут гостьи. Если ты останешься, тебя ждет неплохое развлечение! Совсем как в студенческие времена.

– Какие еще г-гостьи?

– Веселые и симпатичные. По крайней мере я на это надеюсь. Оставайся, Пьеро. – Глеб достал из кармана халата толстую пачку долларов и тряхнул ею перед лицом Давыдова: – Покутим!

Петя помрачнел еще больше.

– Значит, это п-правда, – констатировал он, глядя на деньги. – Ты снова стал играть?

– Угу. И не просто играть, а выигрывать.

Корсак сунул деньги в карман.

– Глеб, это п-плохо, – с упреком проговорил Петя.

– Что плохо? – не понял Глеб. – Выигрывать?

– Играть. Маша бы этого не одобрила. Вспомни, ты ведь ей обещал.

На скулах Глеба дернулись желваки.

– Мы с Машей разошлись, – сухо проговорил он. – А значит, все мои обещания аннулируются.

В прихожей запиликал звонок домофона.

– О, а вот и гостьи пожаловали! Пойду открою! – Глеб поднялся с кресла, но Петя вскочил с дивана и преградил ему путь.

– Я тебя не п-пущу, – заявил он.

Глеб посмотрел на друга снисходительным взглядом:

– Петь, не валяй дурака. Отойди.

– Нет, – твердо сказал Давыдов.

Глеб нахмурился.

– Ты мне надоел, – сказал он.

Петя слегка побледнел.

– Напрасно стараешься, – сказал он все тем же твердым голосом. – Я все равно тебя не п-пущу.

– Или ты уйдешь с дороги, – сказал Глеб, – или я спущу тебя с лестницы вперед головой.

– Ты хочешь д-драться? Ладно!

Давыдов снял очки, сложил их и сунул в карман замшевого пиджака. Затем вскинул кулаки к лицу, приняв боксерскую стойку, и пафосно продекламировал:

– «Сбит с ног – сражайся на коленях, идти не можешь – лежа наступай!»

Глеб сдвинул брови и спокойно произнес:

– Петь, не дури.

– «Гектора мы поразим, ненасытного боем героя!» – снова продекламировал Давыдов.

Карие глаза Корсака сузились.

– Петь, я тебя по-хорошему прошу – уйди с дороги.

– А я т-тебе по-хорошему говорю: завязывай с игрой. Добром это не кончится.

– Уйди с дороги!

– Нет!

Глеб двинулся на Давыдова, но тот слегка отвел назад правое плечо, а затем двинул Корсака кулаком в грудь. Глеб остановился, изумленно глядя на друга.

– Ты меня ударил?

– И ударю еще, если не п-послушаешься, – объявил Давыдов.

Глеб чуть прищурил темные, недобрые глаза.

– Ну, давай, – холодно проговорил он. – Рискни здоровьем.

И снова пошел на Давыдова. Тот, резко выбросив вперед правый кулак, двинул Глеба в челюсть. Будучи завсегдатаем московских баров, Петя Давыдов был неплохим бойцом и однажды не побоялся выступить против целой банды отморозков[1], однако с Глебом ему было не совладать. Корсак перехватил руку Пети и въехал ему кулаком под дых.

Петя согнулся пополам, покачнулся и рухнул на пол.

– Ах ты… гад, – прохрипел он с пола.

– Сам напросился.

– Сволочь…

– Знаю, – сказал Глеб и протянул Давыдову руку. – Хватайся за руку, Тайсон хренов.

Петя проигнорировал его руку и встал сам. Отдышался, морщась от боли в животе и мрачно поглядывая на Глеба, а потом сказал:

– Черт с тобой. Хочешь пропадать – п-пропадай.

У Глеба в кармане халата зазвонил телефон. Он достал трубку, взглянул на дисплей и сказал с усмешкой:

– О, девочки волнуются. Петрусь, мое предложение в силе. Оставайся – развлечемся.

– Пошел ты.

Не глядя на Корсака, Петя обулся, накинул пуховик и натянул на голову вязаную шапку.

– Совсем забыл. – Петя достал из внутреннего кармана пиджака сложенную в несколько раз газету и швырнул ее на консольный столик. – Это т-тебе.

Корсак взглянул на газету и спросил:

– Что там?

– То, что в-вернет тебя к жизни. Хотя… надо ли тебе это?

Петя повернулся и, не прощаясь, вышел из квартиры.

Глеб задумчиво посмотрел на закрывшуюся дверь и тихо проговорил:

– Н-да…

Потом взглянул на газету и протянул к ней руку, но в эту секунду мобильник снова зазвонил.

– Да, золотце. Да, уже открываю.

7

Шатенка отпила из своего бокала, облизнула ярко накрашенные губы и провела ладонью по волосам Глеба:

– Глебчик, ты такой милый!

– Я пьяный, а не милый, – отозвался он и тоже приложился к своему стакану.

Вторая девушка, блондинка с большой грудью и осиной талией, гуляла по комнате, разглядывая диковинные вещи, которых в квартире Глеба было в избытке. Остановившись перед плакеткой с репродукцией картины «Медуза», она заинтересованно спросила:

– А это что за картинка?

– «Медуза горгона», – отозвался с дивана Глеб, наслаждаясь коктейлем и обществом нежной шатенки. – Караваджо.

– Чего?

– Микеланджело да Караваджо. Итальянский художник.

– А я знаю про Медуза горгону, – ластясь к Глебу, заговорила шатенка. – Это было в какой-то сказке… – Шатенка наморщила лобик, припоминая. – Кажется, она убивала людей взглядом. Правильно?

– Правильно, – ответил Глеб. – Был только один способ уберечься от горгоны – не смотреть ей в глаза. Иначе – верная смерть.

Блондинка вновь посмотрела на картину.

– А здорово нарисовал, – похвалила она. – Страшненько так.

– Еще бы, – отозвался Глеб и чуть заметно усмехнулся. – Этот парень хорошо знал, что такое зло. Как-то вечером он подкараулил одного своего недруга на рыночной площади, а когда тот проходил мимо, выскочил из засады и ткнул его шпагой в голову.

– Фу, как подло, – поморщилась блондинка.

А шатенка уточнила:

– Убил?

– Да, – сказал Глеб. – Но есть мнение, что таким людям, как Караваджо, на том свете многое простится. Даже убийство.

– Почему?

– Потому что своей работой они оправдывают наше никчемное существование.

Девушки переглянулись. Шатенка потерлась о плечо Глеба нежной щечкой и проворковала – ласково и иронично:

– Глебчик, хватит давить на нас интеллектом.

– Да, прости. – Корсак улыбнулся. – Больше не буду. Давай-ка я тебе еще налью!

Он подлил девушке шампанского. Она отпила, фыркнула от газа, ударившего в нос, и весело спросила:

– Глеб, а ты знаешь какие-нибудь стихи?

– Угу, – отозвался тот.

– Прочитай, а? Только чтобы про любовь.

– Про любовь? – Корсак усмехнулся. – Нет проблем. Слушай!

Вы лежали в гамаке

С сигаретою в руке

И невольно искривляли

Тело где-то в позвонке.

Я хотел бы быть рекой,

Гладить вас своей рукой,

Гладить волосы и тело —

Вот я ласковый какой.

Я хотел быть ветерком,

Я хотел быть мотыльком…

Только на фиг вы мне сдались

С искривленным позвонком?

Шатенка рассмеялась:

– Класс!

Блондинка тоже фыркнула от смеха, но тут ее внимание привлекла перевернутая рамка, лежащая на полке.

– А это что за фотка? – спросила она. Не дожидаясь ответа, она подняла фоторамку и взглянула на снимок. – Это твоя жена?

– Нет, – сказал Глеб и отхлебнул из стакана.

– А кто?

– Женщина, которой я подарил свое сердце и которая вернула мне его в разбитом, но аккуратно склеенном виде.

Девушка фыркнула, покосилась на Глеба и проговорила:

– Надо же – бросить такого роскошного парня.

– Сам удивляюсь. – Глеб улыбнулся. – Наверное, ее не привлекает роскошь. Она из тех, кто довольствуется предметами первой необходимости. А теперь верни фотографию на место, милая.

– Положить ее лицом вниз?

– Да. Так она меньше пылится.

Блондинка хмыкнула, но не спешила выполнить указанное. Она с любопытством вгляделась в портрет:

– А она хорошенькая, хотя и не первой свежести. Сколько ей? Лет тридцать пять? Снежана, посмотри – хорошенькая ведь?

Блондинка показала фотографию шатенке. Та подняла голову с плеча Глеба, продолжая поглаживать его ладонью по груди, взглянула на снимок и улыбнулась:

– Слишком серьезная. И прическу надо другую. Ей бы мелирование подошло. «Мажимеш» или «Балияж».

– Да ладно тебе, Снежанка, ей и так хорошо. Она на какую-то актрису похожа. Из советского кино… Что-то там «тра-ля-ля… инженера Гарина», я в детстве смотрела.

– А, я помню, – кивнула шатенка. – Она играла подружку этого Гарина. Такая беленькая была, с темными глазами. Фамилию только забыла.

– Налюбовалась? – спокойно поинтересовался у блондинки Глеб. – А теперь будь хорошей девочкой и верни «подружку Гарина» на полку. Я серьезно, Люся, положи фотографию туда, где она лежала.

– Я не Люся, – сказала блондинка. – Я Лия.

– Да без разницы.

Девушка поставила фотографию на полку и аккуратно повернула ее пальцем к Глебу. Он сдвинул брови и качнул головой:

– Нет, не так. Переверни, как было.

– Как скажешь.

Она улыбнулась и как бы невзначай толкнула рамку пальцем. Кувыркнувшись в воздухе, стеклянная рамка со звоном упала на паркет.

– Упс! – воскликнула блондинка, подняла на Глеба взгляд и виновато проговорила: – Прости, милый, я нечаянно.

Корсак вскочил с дивана – так резко, что шатенка испуганно захлопала глазами. Глеб несколько секунд стоял неподвижно, глядя на блондинку таким взглядом, что она побледнела и невольно попятилась, затем сунул руку в карман халата.

Девушки испуганно уставились на него.

– Ты чего, Глебчик? – севшим голосом пробормотала шатенка.

Корсак достал из кармана пачку стодолларовых купюр и протянул блондинке:

– Это вам со Снежаной на такси.

Она посмотрела на деньги, снова на Глеба, сдвинула брови и возмущенно произнесла:

– Ты что, нас прогоняешь?

– Угадала.

Глеб продолжал держать деньги. Блондинка еще пару секунд колебалась, а затем выхватила деньги из пальцев Глеба и презрительно проговорила:

– Дурак! Мы бы тебе такую ночь устроили!

– Знаю. Попытаюсь это пережить.

Блондинка кинула взгляд на подругу:

– Пошли, Снежанка!

Шатенка молчал поднялась с дивана. Вид у нее был растерянный.

Глеб стоял неподвижно, глядя на осколки стекла, разбросанные на полу. Через минуту из прихожей донесся презрительный возглас:

– Дурак!

– И не лечишься! – добавил второй.

– К сексологу сходи, извращенец!

Входная дверь с грохотом захлопнулась. Глеб вздрогнул, вышел из оцепенения, нагнулся, поднял разбитую рамку и поставил ее на полку. Посмотрел на помятую фотографию Маши Любимовой и мрачно произнес:

– Вот так, значит, да? Нигде мне не укрыться от твоего укоризненного взора? Отлично. Превосходно! Думаешь, я вернусь к тебе с виноватым видом и начну вилять хвостом?

Глеб сгреб фотографию с полки, прошел к письменному столу, открыл верхний ящик, швырнул ее туда и снова закрыл.

– Вот так, – резюмировал он.

Отправив фотографию в ссылку, Глеб некоторое время стоял возле стола с задумчивым видом, словно о чем-то забыл – о чем-то таком, что обязательно нужно было вспомнить. Потом прошел в прихожую и взял с консольного столика газету, оставленную Петей Давыдовым.

Он вернулся с ней в гостиную, уселся в кресло и пробежал взглядом по заголовкам.

– Ну? И что тут у нас за новости?.. Доллар вырос, евро упал… Ожидаемо. Что дальше? Президент России отчитался о своих доходах. Молодец, люблю честных парней! Что еще?.. Ну же, мир, давай, удиви меня!.. Тэк-с… «МИД России не советует россиянам ездить в Грузию…» Грустно. «Киндзмараули» и «Саперави», верные спутники моей боевой юности, где вы теперь? «Актер Мэл Гибсон угрожает своей жене расправой…» Мерзавец, негодяй. Но в чем-то я его понимаю. Что еще?.. «У Криштиану Роналду украли бутсы…» «Семья Версаче решила продать треть акций модного дома…» И этим ты живешь, мир? Поддай парку! «Автопром оказался на пороге глобального кризиса». Вот это уже ближе к делу, это уже попахивает апокалипсисом! Что еще?

Глеб перевернул страницу, пробежал взглядом по заголовкам, поморщился, как от зубной боли, и хотел отложить газету, но вдруг заметил, что одна из заметок обведена синим маркером. К заметке прилагался снимок. На нем была изображена (впрочем, весьма нечетко, поскольку снимок был сделан издалека) лежащая на снегу женщина. Вокруг нее суетились какие-то люди. Рядом с первым снимком был помещен еще один; на нем было изображено лицо мертвой молодой женщины с зияющей дырой вместо левого глаза. Под уцелевшим правым глазом что-то поблескивало, отражая лучи солнца.

Газетная заметка называлась «Стеклянные слезы» и повествовала о трупе молодой женщины, найденном неподалеку от Дмитровского шоссе.

Глеб углубился в чтение. И чем дальше он читал, тем сильнее билось его сердце.

«Как стало известно из компетентных источников, свидетели утверждают, что видели рядом с местом преступления мужчину в красной зимней куртке».

Глеб прочел заметку до конца, потом снова принялся разглядывать фотографии. И чем дольше он смотрел, тем мрачнее делалось его лицо, но ярче разгорались глаза.

Наконец он отложил газету и поднялся с кресла. Постоял несколько секунд, осматривая стеллажи с книгами и что-то припоминая, затем повернулся к письменному столу, быстро прошел к нему, присел, выдвинул нижний ящик и принялся в нем рыться, перебирая бумаги и тетради и тихонько чертыхаясь.

Искал он довольно долго и наконец вынул из ящика помятую бумажную папку, из которой торчали такие же помятые листы, и взгромоздил ее на стол. На желтоватой обложке большими черными буквами было начертано:

«МАНЬЯКИ»

(рабочие материалы)

Следующие минут пять Глеб был занят тем, что, позабыв про коктейль, увлеченно листал страницы, просматривая записи и фотографии. Но вот на щеках у него заиграл румянец, и, держа в руке вынутую пожелтевшую фотографию, Корсак закрыл папку и отодвинул ее в сторону.

Фотография была черно-белая, изрядно потертая. На ней было изображено юное девичье лицо, запрокинутое вверх. На месте левого глаза темнело безобразное пятно. Под правым – сверкали маленькие кусочки стекла, врезавшиеся в кожу щеки и напоминающие замерзшую дорожку слез.

Глеб взял в руки газету и сравнил старый снимок с фотографией, размещенной в ней. Потом взял со стола телефон, набрал номер, дождался ответа и сказал в трубку:

– Алло, Витя, привет! Это Глеб Корсак. Да-да, не прошло и десяти лет. – Корсак хрипло засмеялся, собеседник, видимо, тоже ответил ему смехом. – Слушай, дружище, можешь для меня кое-что узнать?.. Нет, ничего особенного. Просто кое-какие детали, касающиеся одного убийства… Брось, Витя. Если ты не всесилен, то кто тогда всесилен?

Нечаянно Глеб нажал на кнопку громкой связи, и голос собеседника вырвался из динамика:

– Ох, Глеб, мастер ты возливать бальзам на раны!

Вздрогнув от неожиданности, Корсак отодвинул трубку от уха и машинально проговорил:

– Елей.

– Что?

– Елей, а не бальзам. «Свой чудесный елей нам на раны излей…» Классика.

– Ладно, как скажешь. Так что там тебе нужно узнать?

Глеб положил трубку на стол и сказал, потянувшись за сигаретами:

– Я прочел в газете об убитой девушке, тело которой нашли на Дмитровском шоссе.

– А, ты про это! И что ты хочешь знать? По-моему, журналисты постарались на славу – расписали все, как есть.

– Орудие убийства действительно не нашли?

– Раз пишут «не нашли», значит, не нашли. Говорю тебе, Глеб, ты не…

– Подожди, Витя. – Глеб закурил и выдохнул вместе с дымом: – Нужно выяснить один момент, о котором в газете ничего не сказано.

– Что за момент?

– Разузнай, пожалуйста, не было ли в ране девушки частиц хлора?

– Хлора? Я не ослышался?

– Нет, ты не ослышался. Именно хлора.

– Гм… Странное предположение.

– Так ты можешь это узнать или нет?

– Ну… я могу попробовать.

– Отлично!

– Но это обойдется тебе недешево.

Глеб посмотрел на ящик стола, забитый выигранными деньгами, усмехнулся и сказал:

– Цена не имеет значения.

– Вот как? – Собеседник присвистнул. – Ты что, получил наследство от американской бабушки?

– Что-то вроде того. Сколько времени тебе понадобится?

– Не знаю. У меня сейчас много дел…

– Сможешь заняться этим прямо сейчас?

– Глеб…

– Пять сотен.

Возникла пауза. А затем собеседник Глеба осторожно уточнил:

– Рублей?

– Если хочешь – можно и рублей, – ответил Корсак. – Но, вообще-то, я имел в виду доллары.

– Хорошо живешь, Глеб… Лады, я займусь этим прямо сейчас. Как только что-нибудь выясню – перезвоню тебе.

– Заметано. Спасибо за помощь, Витя.

– Не за что. Обращайся!

Глеб отключил связь, взял стакан, залпом выпил и снова потянулся за бутылкой.

* * *

Несмотря на весь свой энтузиазм, Глеб не смог побороть искушение и, выпив стакан коктейля, решил выпить еще один. Поглощая напиток, он все время смотрел на ящик стола, в котором запер фотографию Маши Любимовой.

– Пью за твой здоровье, – приговаривал он. – И за здоровье твоего нового мужчины, которого ты скоро найдешь. Найдешь… Потому что не можешь не найти. Вокруг таких женщин, как ты, мужчины роятся, как пчелы… Именно поэтому ты и не ценишь мужчин. То есть… – Он усмехнулся. – Возможно, ты не ценишь конкретно меня. Что же, в таком случае – желаю тебе удачи!

Глеб отсалютовал столу стаканом, допил остатки коктейля и вдруг вспылил, размахнулся, чтобы запустить стаканом в стол, но сделать этого не успел – зазвонил мобильный телефон.

Глеб поставил стакан и взял со стола трубку.

– Алло, Глеб, это Виктор, – услышал он голос приятеля.

– Да, Вить, ты у меня определился. Какие новости?

– Ты готов слушать?

– Да, я в твоем полном распоряжении.

– Ну, тогда слушай…

Глеб выслушал все, что сказал ему приятель, поблагодарил и отключил связь.

Некоторое время после этого он сидел неподвижно, размышляя о чем-то, затем потянулся за бутылкой и следующие две минуты был занят тем, что смешивал новый коктейль. Лед в вазочке растаял, но идти за новой порцией на кухню не хотелось. Пришлось пить безо льда.

После второго стакана Глеб вспомнил, что надо копать дальше. Он взял со стола газету с обведенной статьей, посмотрел на номера телефонов, указанные в конце статьи, взял аппарат и набрал один из них.

– Здравствуйте!.. – сказал он, когда на том конце откликнулись. – Кто у вас занимается делом убитой девушки?.. Да, простите, я забыл, что в Москве девушек убивают ежедневно, а порой и ежечасно. Я говорю про Анну Смолину… Нет, я не ее родственник. Имя? Глеб Корсак. Да, Корсак, с ударением на первом слоге… Я звоню, потому что в газете написано, что каждый, кто располагает какой-либо информацией, должен позвонить по номеру, указанному в газете. Вот я и звоню. Что?.. Да, черт возьми, я располагаю информацией! Соедините меня с вашими операми, пока я склонен к беседе! И имейте в виду: как только коктейль в моем стакане закончится, я брошу трубку!.. Нет, я не пьян. Но я выпил. Выпил, чтобы набраться решимости для звонка. Вы соедините меня с вашими операми или нет?.. Жду!

В трубке завыл Григорий Лепс, и Глебу пришлось прослушать почти полкуплета песни, прежде чем музыка оборвалась и строгий женский голос произнес:

– Капитан Твердохлебова слушает.

– Рад, что хоть кто-то меня сегодня слушает.

– Кто вы?

– Я? Представитель власти. То есть – четвертой власти.

– Вы журналист?

– Да.

– До свидания.

– Стойте! Не вешайте трубку. Я звоню вам не как журналист, а как гражданин.

– И что вы хотите сообщить, гражданин?

– У меня есть информация касательно убийства Анны Смолиной. Вернее – касательно того, кто мог это сделать.

– И кто же?

– Вы что, правда думаете, что я буду рассказывать об этом по телефону? Я хотел бы встретиться с вами.

На том конце повисла пауза.

– Алло, – проговорил Глеб в трубку. – Капитан… как вас там… Черствохлебова!

– Твердохлебова, – отозвался спокойный, холодноватый голос.

– Ну да, и я о том же. Когда мы можем встретиться?

– По-моему, вы сейчас не в том состоянии, чтобы встречаться.

– Хорошо. Тогда я перезвоню вам через час, и мы договоримся о конкретном времени. Идет?

– Идет. Вы сообщили ваше имя дежурному?

– Да. Но могу повторить его и для вас.

– Будьте так любезны.

– Меня зовут Габриэль Хосе де ла Конкордиа Гарсиа Габо Маркес Третий.

– Красивое имя. А покороче?

– Глеб Корсак.

– Хорошо, перезвоните мне, когда протрезвеете. Всего доброго, гражданин Корсак.

– Алло!.. Алло-о! – Глеб отнял телефон от уха, посмотрел на него хмурым взглядом и растерянно проговорил: – Повесила трубку. Ну что у нас за полиция такая, а? Ладно.

Он швырнул мобильник на стол, опустил локти на колени и взъерошил волосы. Посидел так минуту, разомкнул губы и произнес:

– В это трудно поверить, но, кажется, я действительно пьян. Пора приводить себя в порядок.

Он опустил руки и поднялся с дивана. Постоял несколько секунд, приводя тело в равновесие, затем повернулся и двинулся к ванной, тихонько напевая себе под нос:

Я хотел бы быть рекой,

Гладить вас своей рукой,

Гладить волосы и тело —

Вот я ласковый какой…

Глава 2

1

День был сухой и холодный. Воздух словно остекленел, и черные очертания деревьев выглядели на его фоне гравюрным оттиском.

– Ну что, Мух? Ты голоден?

Пес посмотрел на Максима преданными глазами и вильнул хвостом. Мальчик вздохнул:

– Знаю, Мух. Я тоже. Будь у меня деньги, я бы купил тебе самую большую котлету в мире! Или полкило сосисок. Мух, ты ведь любишь сосиски?

При упоминании о сосисках пес радостно гавкнул. Максим засмеялся.

– У тебя губа не дура. Знаешь, в детдоме нам давали сосиски только по пятницам. В понедельник были котлеты. Во вторник тефтели. Между нами говоря, это только называется «тефтели», а на самом деле – такая гадость, что ты бы и в рот не взял. Сплошные хлеб и соя. Хотя… – Мальчик вздохнул. – Сейчас бы ты, наверное, слопал их с радостью. Да и я тоже.

Максим посмотрел на двух попрошаек, закутанных в немыслимое тряпье. Они сидели у двери магазина, перед каждым стояла картонная коробка с мелочью.

– Как ты думаешь, Мух, не слишком позорно быть попрошайками? – снова заговорил мальчик.

Пес вильнул хвостом. Максим облизнул губы и проговорил задумчиво:

– В детдоме у нас многие этим занимались. Я тоже пару раз пробовал. Противно было… Хотя деньги получил. Двадцать пять рублей! Вот ты, Мух, знаешь, что можно купить на двадцать пять рублей? Нет? А я тебе скажу. – Максим поднял правую руку и принялся загибать пальцы. – Полбуханки хлеба – раз. Плитку китайской лапши – два. И еще хватило бы на один бульонный кубик.

Он весело посмотрел на собаку:

– И ты думаешь, я все это купил? Как бы не так! Я купил шоколадный батончик! Представляешь, каким дураком я был? Э-эх… Сейчас бы нам с тобой эти двадцать пять рублей, мы бы такой пир закатили! Подожди… – Максим вопросительно посмотрел на Муха. – Но ведь ты, наверное, не любишь хлеб? У нас во дворе детдома жила собака Найда, она ела все подряд. И хлеб, и картошку… Один раз Леха Каморин подсунул ей в хлебе кусок свежего огурца, так она и его смолотила. Тощая была – ужас! Никак не могла отъесться.

Максим засмеялся. Мух, понимая, что хозяин ожидает от него какой-то реакции, привстал на задние лапы и весело тявкнул.

– Ладно, давай попробуем, – все еще посмеиваясь, сказал Максим. – Только сделай морду попроще. И смотри на людей пожалостливее.

Мух снова уселся на землю и, склонив голову набок, посмотрел на мальчика жалостливым взглядом.

– Да, вот так, – одобрил Максим. – И вот еще что. На улице мы стоять не будем – я не хочу, чтобы ты отморозил себе копчик. Пойдем в метро. Там народу полно, кто-нибудь да подаст. Ну, пошли!

Он повернулся и зашагал к подземному переходу с красной буквой «М». Мух вскочил на лапы и потрусил за ним.

К полной неожиданности Максима, подавали в метро хорошо. За полчаса он заработал больше пятидесяти рублей. Пересчитав деньги, Максим потрепал Муха по голове и довольным голосом сообщил:

– Пошло дело! Сегодня вечером устрою тебе пир!

– Ой, какая смешная собачка! – услышал Максим звонкий голос.

Повернув голову, он увидел высокую, худенькую, востроносую и симпатичную девочку лет тринадцати или четырнадцати. Она была одета в старенькую залатанную куртку и вязаную шапочку с торчащими от старости нитками.

Девочка присела на корточки рядом с собакой и улыбнулась.

– Какой ты славный, малыш! Какая это порода? – спросила она у Максима.

Он окинул девочку взглядом с ног до головы и ответил:

– Ирландский дог.

– Шутишь?

Максим покачал головой:

– Нет.

Девочка посмотрела на собаку с сомнением:

– Но доги ведь большие!

– Большие, – согласился Максим. – А Мух – карликовый дог.

– Значит, его зовут Мух?

– Мухтар. А Мух он только для своих.

– Для кого «для своих»?

– Для тех, кто ему нравится.

Песик вытянул шею и лизнул девочку в щеку. Она засмеялась.

– Видел? Я ему нравлюсь! Значит, для меня он тоже Мух!

Прохожий на секунду остановился, посмотрел на Максима, девочку и собаку, нахмурился, возмущенно пожал плечами и зашагал дальше. Максим тоже нахмурился.

– Слушай, – обратился он к девчонке, – шла бы ты отсюда.

– Почему?

– Я здесь вообще-то работаю.

– Кем работаешь?

Максим отвел взгляд.

– Неважно. Просто иди отсюда, и все.

Девочка улыбнулась:

– Я бы ушла, но не могу.

Максим посмотрел на нее удивленно:

– Это еще почему?

Девочка выпрямилась, посмотрела Максиму в глаза и ответила:

– Потому что это мое место.

– Не понял.

– Что тут непонятного? Я стою здесь каждый день с семи утра до восьми вечера. Десять минут назад ушла за лимонадом, возвращаюсь – а тут ты.

Максим наконец все понял.

– Так ты попрошайка? – с легким оттенком презрения проговорил он.

Девочка кивнула:

– Да. Давно, уже семь месяцев. Меня сюда Барон поставил.

– Какой еще Барон?

– Ты что, не знаешь Барона? – удивилась девочка. – Он у нас тут самый главный.

– Где – у вас?

– На сиреневой ветке метро. И на желтой тоже. Это его территория, понимаешь?

Максим все понял. Ну, конечно – разве может такое прибыльное местечко быть без хозяина? Так уж устроен мир: если у тебя появилась возможность подзаработать немного деньжат, обязательно найдется и тот, кто наложит на твои деньжата свою мохнатую лапу.

Максим вздохнул:

– Ясно. И сколько ты ему платишь?

– Пятьсот рублей в день. А все, что остается, забираю себе.

Максим присвистнул:

– Не хило. Пятьсот рублей в день! Я вижу, у вас в Москве даже попрошайки жируют. Ладно, становись рядом.

Девочка сдвинула брови:

– Ты что! Так нельзя. Если Барон узнает…

– Да чхать я хотел на твоего Барона!

Девочка посмотрела на него строгим взглядом:

– Ты его не знаешь. С Бароном шутки плохи. Если он тебя здесь застукает – переломает все кости.

Максим хотел возразить, но не стал. Вместо этого он трезво обдумал слова девочки и нашел их резонными. Если метро – такое доходное место, то начальник над ним должен стоять серьезный. Не какая-нибудь шелупонь. Пожалуй, за такие деньжищи не только кости переломать, но и убить могут.

– Слушай, как тебя зовут? – обратился он к девочке.

– Илона, – ответила она. – А тебя?

– Максим. Послушай, Илона, а этому твоему Барону не нужны новые работники?

Девочка пожала острыми плечами:

– Не знаю. Может, и нужны. Он мне не отчитывается. А что?

– Да вот думаю: может, мне с ним договориться?.. Как мне его найти?

– Не знаю. Обычно он сам нас находит.

Максим ненадолго задумался, потом сказал:

– Хорошо. Я пока останусь тут. Постою рядом с тобой.

Девочка округлила глаза:

– Ты что! Если Барон тебя тут увидит…

– Я и хочу, чтобы он меня увидел, – сказал Максим. – Я буду здесь стоять, пока он не придет.

Илона посмотрела на него задумчивым взглядом, но ничего не сказала. Да и что она могла сказать?

* * *

Примерно через полтора часа, когда Илона убежала покупать для Максима бутерброд, возле коробки с деньгами остановился огромный черноволосый парень в синей куртке-аляске и теплой бейсболке. Он взглянул на Муха, усмехнулся и проговорил:

– Хороший кобелек. Или это сучка?

– Это пес, – сказал Максим, пристально разглядывая верзилу.

– Хороший пес, – похвалил парень, наклонился и погладил Муха.

Затем он взглянул на Максима, продолжая теребить шерсть Муха, и вдруг сказал:

– Это ведь не твое место, малой.

– Знаю, что не мое, – сказал Максим, с любопытством посмотрев на парня.

Тот выглядел внушительно, но был как-то несолидно молод. Лет двадцать с небольшим, наверное. Физиономия чистая, без единой морщины, и на шее кожа натянута, как на тубусе.

– Ну а раз знаешь, тогда что ты тут делаешь? – спросил верзила, продолжая тискать Муха, но уже грубее, так, что пес тихо и испуганно заскулил.

– Жду, – спокойно ответил Максим.

– Кого?

– Тебя, если ты Барон.

Парень прищурил черные, недобрые глаза:

– Значит, тебе нужен Барон?

– Угу.

Верзила усмехнулся:

– И зачем он тебе понадобился?

– Хочу поговорить.

– О чем?

– О деле. Нужно кое-что перетереть.

– Перетереть, говоришь? – Парень криво ухмыльнулся. – Ну-ну. Видать, ты важная птица, если хочешь перетереть с самим Бароном.

Максим тоже усмехнулся и спросил:

– Так ты Барон или нет?

– Нет, – мотнул головой громила. – Я не Барон.

Максим тут же изменился в лице.

– Тогда отпусти мою собаку и топай своей дорогой, – строго сказал он.

Парень выпустил пса, а потом резко выпрямился и вдруг схватил Максима за шиворот и, обронив «а ну, пошли!», потянул его к выходу.

– Стой! – крикнул Максим, упираясь. – Стой, говорю! Орать буду!

– Ори, – спокойно отозвался парень.

– Полицию позову!

– Зови, если жить не хочешь.

Аргумент был весомый и очень хорошо знакомый Максиму по детдомовской жизни. Да и не похож был этот детина на человека, который попусту бросает слова на ветер. Еще немного поупиравшись для проформы, Максим сдался и, быстро перебирая ногами, потрусил рядом с парнем, послушно поворачивая туда, куда его направляла ненавистная могучая рука.

2

На улице черноволосый верзила распахнул заднюю дверцу черного джипа с тонированными стеклами и швырнул туда мальчика, потом подхватил собаку и бросил ее Максиму на колени.

– Потише ты, амбал! – сердито крикнул Максим.

– Захлопни пасть, – осадил его парень.

Он тоже забрался в джип, пропихнув Максима дальше, и захлопнул дверцу.

– Барон, у меня для тебя подарок! – проговорил он затем уже другим голосом, вежливым, почти подобострастным.

Только сейчас Максим заметил, что впереди сидят два человека. Первый – седовласый водитель с квадратными плечами, второй – странный чернявый субъект в мохнатой дорогой шубе. Перед ним, свесившись со щитка, покачивалась гроздь превосходного винограда. Субъект повернул голову, взглянул на Максима (глаза у него были синие, пронзительные, а в мочке левого уха поблескивала золотая серьга).

– Кто это? – спросил субъект мягким певучим баритоном.

– Какой-то бродяжка, – ответил громила. – Судя по говору – не из московских. Стоял на месте Илонки. Попрошайничал.

Барон пристально и мягко посмотрел на Максима своими синющими глазами, перевел взгляд на Муха, улыбнулся и спросил:

– Не кусается?

– Нет, – ответил Максим.

Барон протянул смуглую руку и погладил Муха по голове.

– Хорошая собака, – похвалил он. Затем убрал руку и снова взглянул на мальчика: – Ну? И кто же ты такой?

– Я Максим, – ответил тот.

Барон улыбнулся, сверкнув полоской белоснежных зубов:

– Ты считаешь, что это исчерпывающая информация?

– Чего?

– Откуда ты взялся? Зачем попрошайничал?

– Попрошайничал, потому что деньги нужны. А взялся я из Подольска.

– Вот оно что. – Барон чуть прищурился. – И где же твои родители, мальчик из Подольска?

– А я один, без родителей.

– И куда ж они подевались?

– Умерли.

Барон приподнял черную, будто нарисованную бровь и сказал:

– Что-то ты не выглядишь расстроенным, Максим из Подольска.

– А чего мне расстраиваться? Они ведь давно умерли. Я их даже не помню.

Барон коротко и понимающе кивнул:

– Ясно. А ты сам небось детдомовский?

– Угу. Был.

– А теперь?

– А теперь я свой. Сам по себе то есть.

– Понимаю. – Цыган оторвал от грозди виноградину, раскусил ее белоснежными зубами и сказал: – Я тоже птица вольная, в клетке и дня не усижу. А если будут держать против воли – затоскую и помру. – Взгляд Барона стал мечтательным. – Ай, воля-волюшка… Ай, гэнэ рома, рома тэ родэс… – Он снова взглянул на Максима и уточнил с надеждой: – Ты, часом, не цыган?

– Нет, – ответил тот.

Барон вздохнул:

– Жаль. – Он бросил в рот еще одну виноградину, посмотрел на Максима задорным взглядом и предложил: – Хочешь на меня работать?

– Хочу, – ответил тот.

– Молодец! – улыбнулся цыган. – Ты не бойся – не обижу. И есть будешь вволю, и все остальное. Станешь моим другом – и я стану твоим другом, станешь моим братом – и я стану твоим братом. Ну а захочешь со мной поссориться – не обессудь. Это ведь справедливо?

– Да, – согласился Максим.

– Ну, значит, договорились. Эй, Рустем, отвези Максима на квартиру и покажи парню его кровать.

Темноволосый парень-амбал кивнул и сказал:

– Сделаю, Барон. Малец, выбирайся из машины!

Максим приоткрыл дверцу со своей стороны, но цыган мягко его окликнул:

– Погоди! А почему из детдома-то сбежал? Докладывай честно, я все равно узнаю.

– А не прогонишь? – уточнил Максим.

– Не прогоню. Уговор есть уговор.

– Пес мой не пришелся ко двору. Вот я и ушел вместе с ним.

Барон посмотрел на Муха и наморщил смуглый лоб:

– А почему не пришелся? Бешеный, что ли?

Максим качнул головой:

– Нет. Аллергия на шерсть. У нашей заведующей, – поспешно добавил он.

Барон вздохнул:

– Бывает. Ладно, Максим из Подольска, на сегодня с тебя работы хватит. Сегодняшний день даю тебе на обустройство, а завтра утром начнешь. Идет?

– Идет. А сколько будешь платить?

Барон улыбнулся и весело сказал:

– Договоримся. – Потом протянул руку, потрепал Муха по загривку и добавил: – А собачка хорошая. Хорошая собачка. Морда жалостливая, глаза умненькие. Будешь брать ее с собой на «точку». Нет возражений?

– Нет, – сказал Максим.

– Ну, топайте.

Максим, Мух и верзила Рустем выбрались из черного джипа.

– Поедем на метро? – уточнил мальчик у сопровождающего.

– Ножками пойдешь, – усмехнувшись, ответил верзила. – До самой хаты. – И добавил, смягчившись: – Тут недалеко.

Шагая рядом с Рустемом, Максим пару раз ловил себя на том, что чувствует чей-то взгляд. Он оборачивался, вертел головой по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. Наконец беспокойство мальчика заметил и Рустем.

– Ты чего башкой вертишь? – подозрительно спросил он.

– Ничего, – ответил Максим. – Просто показалось.

– Крестись, когда кажется.

– Я неверующий.

Рустем усмехнулся:

– Станешь, когда поживешь в Москве. Шевели батонами, малец!

3

Майор Жук, он же Старик, он же Стальной Старик, он же – Стальной Жук, был, как всегда, чисто выбрит и аккуратно одет. Серый костюм, синяя рубашка, светлый галстук. Седые усы подстрижены, седая челка зачесана набок. На спокойном лице – внимательное, вежливое выражение, голова чуть склонена набок.

У любого, кто видел Старика впервые, складывалось ощущение, что этот пожилой человек – само воплощение доброты, участия и такта. Но тех, кто знал полковника близко, облик «доброго дедушки» обмануть не мог. Однажды, во время алкогольных посиделок с коллегами, Стас Данилов на полном серьезе утверждал, что сердце Старика нужно отдать в научную лабораторию для исследований. В этом сердце, настаивал Стас, явно чего-то не хватает. Иначе как объяснить тот факт (ставший известным после признания одного врача-кардиолога, с которым Стас близко дружил), что сердце полковника Жука никогда не билось чаще пятидесяти ударов в минуту?

Маша Любимова всегда замечала, какими преданными глазами смотрят оперативники на своего начальника. У нее у самой был прекрасный повод для подобной преданности: однажды Старик спас ей жизнь, всадив преступнику пулю в лоб с тридцати шагов, и Маша никогда об этом не забывала.

Полковник Жук обвел спокойным взглядом лица подчиненных и сказал:

– Итак, я резюмирую. Одна из видеокамер наблюдения в банке продолжала работать, хоть и со сбоями, и нашим техникам удалось восстановить несколько фрагментов записи. Если верить видеокамере, грабителей было не пять и не шесть, а был всего лишь один. Высокий, худой мужчина в длинном сером пальто. Но фокусы на этом не заканчиваются. Лицо подозреваемого засвечено. Сбоем в работе аппаратуры это объяснить нельзя, так как всех прочих людей, находившихся в банке, видеокамеры зафиксировали абсолютно нормально. Я все правильно излагаю?

– Так точно, – ответила за всех Маша Любимова.

Старик кивнул и продолжил:

– Капитан Волохов, кажется, вы высказали мнение, что мы имеем дело с потусторонним явлением, и предложили поговорить с представителями… м-м… экзотических профессий?

Толя порозовел и пробасил смущенно:

– Это я так, в порядке бреда.

– Большой, инфантильный плюшевый мишка, – сказал, посмеиваясь, Стас Данилов. – Тебе сколько лет, мальчик? Ты не староват, чтобы в сказки верить?

– Капитан Данилов, у вас есть какие-нибудь конкретные предположения, версии или допущения? – обратился к нему Старик.

Данилов тоже смутился:

– Никак нет, товарищ полковник.

Старик повернулся к Маше:

– Мария Александровна?

– Ну… Если честно, у меня есть одно предположение. А вернее – два.

– Где ты их только берешь? – тихо проговорил Стас.

Полковник Жук строго на него посмотрел, и Данилов тут же напустил на себя озабоченно-деловой вид.

– Я уже видела подобный эффект, – продолжила Маша. – На видеозаписи с дня рождения своего сына. Мы его праздновали в «Макдоналдсе». Тамошние служащие разрисовали ребятне лица красками. Ну, знаете, как у них принято: кому-то рисуют усы и кошачью мордочку, кому-то – пиратскую физиономию со шрамами, ну и так далее. Так вот, одному из детей художник разрисовал лицо каким-то люминесцентным составом. Так вот, на видеозаписи лицо этого мальчика получилось немного засвеченным. Думаю, здесь мы имеем дело с чем-то похожим. Краска-люминофор неизвестного нам пока состава. Как вам такое объяснение?

– Объяснение хорошее, – одобрил Толя.

– И главное – полностью исключает мистику, – согласился с ним Стас.

– Мистики все равно остается много, – возразила Маша. – До сих пор непонятно, почему свидетели не запомнили лицо грабителя. Почему они видели пятерых грабителей, тогда как камера зафиксировала только одного? Как грабители, если они были, прошли сквозь стену банка, а если не прошли – то почему свидетели увидели именно это? И куда подевалась черная «Шевроле Нива» после того, как свернула за угол?

Маша замолчала. Толя Волохов посмотрел на нее хмурым взглядом и, вздохнув, проговорил:

– Вопросы-вопросы-вопросы…

Стас улыбнулся:

– Знаешь, Анатоль, выглядишь ты как законченный Портос, а стоит тебе открыть рот – и из тебя тут же прет Арамис. Ответь мне: почему такая меланхоличная и хрупкая душа выбрала себе в качестве среды обитания такое несуразное, огромное тело?

– Потому что твое тщедушное тельце было уже занято, – сказал Волохов.

Старик выслушал их перепалку с невозмутимым и вежливым выражением лица, а затем уточнил:

– Вы закончили?

– Да, товарищ полковник, – пробасил Толя Волохов, не глядя начальнику в глаза.

Старик взглянул на Любимову, слегка нахмурил лоб и вежливо уточнил:

– Вы правда думаете, что этот мальчик, Максим Быстров, так важен для преступника?

– Да, – ответила Маша. – Он следует за мальчиком по пятам. Максим очень важен для него, а значит, он важен и для нас. Я это чувствую. Я это знаю.

Старик задумчиво повертел в пальцах карандаш, потом слегка стукнул им о полированную крышку стола и сказал:

– Что же, у меня нет никаких оснований не доверять вашей интуиции, Мария Александровна. Ваши доводы кажутся мне вполне логичными.

Маша пожала острыми плечами:

– В любом случае у нас больше нет ни одной зацепки.

Стас Данилов усмехнулся и сказал:

– У нас даже нет грабителей, если верить видеозаписи. Деньги сами себя достали из сейфа, сами улеглись аккуратными рядами в сумку и сами покинули банк. Уж не знаю, как именно – то ли по воздуху, то ли у них ноги выросли.

Полковник посмотрел на него спокойным взглядом и сказал:

– Ваша ирония не кажется мне уместной.

– Так точно, товарищ полковник, – с готовностью отозвался Стас. Он хотел что-то добавить, но в этот момент в дверь постучали.

– Войдите! – спокойно и громко сказал полковник Жук.

Дверь открылась, и в кабинет вошел молодой оперативник лейтенант Черкасов.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться к майору Любимовой, – опустив руки по швам, церемонно проговорил он.

– Обращайтесь, – кивнул Старик.

Лейтенант повернулся к Маше:

– Мария Александровна, у меня информация по Максиму Быстрову. Похожего мальчишку видели около двух часов назад в переходе на станции метро «Пролетарская».

– Побирался? – уточнила Маша.

– Похоже на то.

Маша посмотрела на Старика.

– Надо срочно туда ехать, – сказала она.

– Я могу съездить, – предложил Толя Волохов. – У меня есть пара хороших агентов среди «подземной» публики.

– Мария Александровна, вы не возражаете? – вежливо уточнил полковник Жук.

Любимова качнула головой:

– Нет.

Волохов поднялся из-за стола.

– Я доложу, как только что-нибудь узнаю, – пробасил он. – Разрешите идти?

– Идите.

4

Прежде всего, нужно было выгнать из головы хмель. Глеб прошел в ванную и включил холодную воду. Некоторое время он с неприязнью и опаской смотрел на ледяные струи, поеживаясь, когда капли попадали ему на лицо, затем быстро разделся и, перекрестившись, нырнул под душ.

На секунду дыхание Глеба остановилось, затем он принялся активно двигаться, растирая тело и ухая от восторга и ужаса.

Через пару минут Корсак выбрался из душевой кабинки, протрезвевший и помолодевший. Пара чашек крепкого черного кофе и бутерброд с бужениной довершили дело, и когда Глеб оделся, причесался и взял сумку, он был абсолютно трезв, мобилизован и готов к встрече с любыми опасностями, готовыми появиться у него на пути.

Но сначала необходимо было сделать один телефонный звонок. Собственно, звонок был контрольный. Нужно было всего лишь подтвердить договоренность, о которой (хотя с момента разговора прошло не больше часа) Глеб помнил довольно смутно.

Абонент отозвался после двух гудков:

– Капитан Твердохлебова слушает.

– Ольга Игоревна, это опять Глеб Корсак.

– Кто?

– Журналист. Я звонил вам час назад.

– Ах да. Я помню. Вы сказали, что хотите сообщить мне что-то важное касательно убийства Анны Смолиной.

– Наша договоренность еще в силе?

– Какая договоренность?

– А разве мы с вами ни о чем не договаривались?

Женщина усмехнулась:

– Вы уже протрезвели?

– Кажется, да. Так о чем конкретно мы с вами беседовали?

– Вы жаждали поговорить со мной приватно. И я дам вам такую возможность. Жду вас в своем кабинете. Адрес знаете?

– Да. Минут через сорок я буду у вас.

– Жду не дождусь.

Капитан Твердохлебова отключила связь. Глеб удивленно посмотрел на телефонную трубку. Поразмыслил несколько секунд и набрал новый номер.

– Слушаю!

– Виктор, привет!

– А, Глеб. – Собеседник усмехнулся. – Что-то ты сегодня зачастил.

– Зачастил?

– Ну да. Ты же звонил мне час назад. Или не помнишь?

– Помню, конечно, но… Слушай, Вить, повтори, пожалуйста, все, что ты мне сказал.

– Однако! Ты что хоть пил-то?

– Что пил – того уже нет. Я помню, но хочу подстраховаться.

– О’кей. Я сказал, что ты оказался прозорлив, как дельфийский оракул, потому что криминалисты действительно обнаружили в ране на лице девушки хлор. Хлор нашли и на ее одежде.

– Отлично. Это именно то, что я помнил.

– Слушай, ты мне так и не объяснил, как ты догадался про хлор? И что все это значит?

Глеб на секунду задумался, потом уточнил:

– А как я ответил на эти вопросы час назад?

– Сказал, что все расскажешь позже – когда убедишься в том, что прав.

– Ну, позже, значит, позже.

– Но…

– Деньги я переведу на твой счет. Спасибо и до связи!

Глеб бросил мобильник в сумку, засунул туда же папку с надписью «Маньяки» и покинул квартиру.

Ровно через сорок минут Корсак постучал в темную, тяжелую дверь кабинета.

– Войдите! – отозвался из кабинета женский голос.

Он открыл дверь и переступил порог кабинета.

– Добрый день! – поприветствовал он женщину с короткой стрижкой, сидевшую за столом.

– Здравствуйте!

Она поднялась ему на стречу.

Твердохлебова носила черные джинсы, серую водолазку и приталенный пиджак. На запястье у нее поблескивали мужские часы с металлическим браслетом. Простой и надежный «Timex». Когда-то у Глеба были такие же, пока пару лет назад он не сменил их на «Breitling» (подарок, полученный из рук знаменитого летчика-космонавта, которому Глеб помог выпутаться из одного скандального дела; космонавт утверждал, что эти часы побывали с ним на борту МКС[2], и Глеб склонен был ему верить).

Сложение у Твердохлебовой было крепкое, почти атлетическое. Короткие волосы, полное отсутствие косметики и украшений делали ее излишне суровой.

Капитан Твердохлебова протянула Глебу руку, и они обменялись рукопожатием. Пожатие женщины-полицейского оказалось очень твердым, под стать ее фамилии.

– Значит, вы журналист, – сказала она, разглядывая Глеба.

– Именно так.

Ольга усмехнулась:

– Похож.

– Мне все это говорят. А вот вы совсем не похожи на полицейского.

– Вот как? И на кого же я похожа?

– На учительницу.

– Физкультуры? – иронично уточнила Твердохлебова.

Глеб качнул головой:

– Нет. Скорее на преподавателя физики или химии. Умный взгляд исследователя, склонного к обдуманному риску.

– Чем же рискует преподаватель химии? Тем, что таблица Менделеева может свалиться ему со стены на голову?

Глеб засмеялся:

– И этим тоже. Но главное – химические реактивы. Смешаешь не те жидкости – и прощай, школа!

Ольга не удержалась от улыбки.

– Боюсь, я слишком большая трусиха, чтобы работать учителем химии.

– Ловить бандитов, конечно же, безопаснее, – согласился Глеб.

– Обычно я посылаю впереди себя мужчин, – сказала Ольга.

– Вполне разумный подход, – одобрил Глеб. – Всем известно, что мужчины – «расходный материал эволюции». Драться до смерти для нас естественно.

Говоря это, Корсак продолжал изучать собеседницу. Он оценил глаза Ольги Твердохлебовой – светлые, холодные, серьезные, словно в пику его насмешливым, золотисто-карим. Затем взгляд перешел на широкие плечи, небольшую, высокую грудь, обтянутую водолазкой. Под полой пиджака явственно проступала кобура пистолета.

Твердохлебова взглянула на Глеба острым, проницательным взглядом.

– По телефону вы сказали, что владеете важной информацией, – отчетливо произнесла она.

– Так и есть, – кивнул Корсак.

Он достал из наплечной сумки старую картонную папку и положил ее на стол.

Капитан Твердохлебова посмотрела на папку, но ничего не сказала. Она просто ждала продолжения – спокойно и молча. Глеб открыл свои бумаги и пояснил:

– Года два назад я собирался написать книгу про маньяков. Своего рода каталог со всеми необходимыми комментариями – юридическими, психологическими… И с медицинским анамнезом, если таковой имел место.

Ольга чуть прищурила голубые глаза.

– Зачем вам это? – спросила она.

Глеб усмехнулся:

– В то время я воображал, что я писатель. А, как известно, у писателей есть странная тяга к патологическим человеческим типам.

– У всех?

– Почти. Достоевский, Толстой, Фолкнер…

– Я не читала Фолкнера.

– Ничего страшного, у вас еще все впереди.

Твердохлебова пристально посмотрела ему в глаза и вздохнула:

– Еще один остряк-борзописец на мою голову. Знали бы вы, сколько я натерпелась от вашего брата-журналиста!

– Могу себе представать. Должно быть, в силу своей профессии вы считаете всех журналистов идиотами.

– Ну почему же всех! Только тех, с кем знакома лично.

Глеб улыбнулся:

– Рискуя пополнить ваш личный список идиотов, я все же продолжу. Итак, я собирался написать книгу о маньяках и довольно много времени потратил на сбор материалов.

Ольга кивком указала на папку:

– Это они?

– Да.

– Ладно, садитесь и покажите, что вы там принесли.

Глеб сел на стул, Ольга присела на краешек стола. Глеб взял папку, пролистнул несколько страниц, перевернул ее и пододвинул к Ольге.

– Посмотрите. Это может показаться интересным.

Твердохлебова взяла раскрытую папку и взглянула на заголовок, набранный жирным шрифтом.

– «Ледяной убийца», – прочла она вслух. – Тысяча девятьсот восемьдесят девятый год.

И удивленно посмотрела на Корсака.

– Именно так, – кивнул Глеб. – Тот же почерк. Молодые девушки. Пробитый левый глаз. Стеклянные слезы на правой щеке. Обратите внимание на орудие убийства.

Ольга снова опустила взгляд на страницу. Пока она изучала дело «Ледяного убийцы», Глеб продолжал изучать ее лицо. Высокий чистый лоб, холодная полуусмешка твердо сжатых губ, две едва заметные скорбные морщинки по краям рта.

Наконец она посмотрела на Корсака поверх папки и жестко спросила:

– Откуда у вас эта информация?

– Я же говорю – я собирал материал для книги.

– Но откуда вы узнали такие подробности?

– Из разных источников, – уклончиво ответил Глеб.

Твердохлебова сдвинула темные брови.

– Я должна буду все перепроверить.

– Само собой.

Она ткнула пальцем в раскрытую папку:

– Здесь у вас написано, что Ледяной убийца использовал в качестве орудия убийства кусок льда.

– Не просто кусок льда, а ледяной нож, который таял в теле жертвы и превращался в воду еще до прибытия милиции. Неудивительно, что ваши коллеги так долго не могли установить, чем был нанесен смертельный удар. – Глеб кивнул на раскрытую папку и добавил: – Этот ублюдок делал свои «ледяные ножи» из обычной водопроводной воды. Именно поэтому вы обнаружили в ране частицы хлора.

Ольга снова взглянула на страницу.

– Здесь также написано, что убийца был пойман и расстрелян, и произошло это больше двадцати лет назад, – отчеканила она.

Затем замолчала, взглянула на Глеба колким взглядом и добавила:

– Вы хотите сказать, что мы имеем дело с человеком, который копирует стиль «Ледяного убийцы»?

– И делает это очень старательно, – сказал Глеб. – Насколько я могу судить, он не упустил ни одного нюанса. И, кстати, вы не дочитали. Там ниже есть приписка: после расстрела подозреваемого обнаружились факты, полностью снимающие с него вину. Он был реабилитирован посмертно. А те два убийства так и остались нераскрытыми.

Ольга прочла приписку, о которой говорил Глеб. Черты ее лица словно обострились. Она посмотрела на Глеба сухими, блестящими глазами и уточнила:

– По-вашему, это только начало?

– Уверен, что так, – ответил Глеб. – Убийца провел большую подготовительную работу. Возможно, даже порылся в архивах МВД. Он убьет снова.

Ольга обдумала его слова, снова пробежала взглядом по строчкам, взглянула на подклеенную фотографию с изображением жертвы и сказала:

– Даже если так – мы не сможем этого предотвратить. В данный момент у нас нет никаких зацепок, кроме этого старого дела.

Капитан Твердохлебова перелистнула несколько страниц. Снова посмотрела на Глеба и сухо произнесла:

– Надеюсь, сфера ваших интересов не ограничивается маньяками?

– Уже нет, – ответил Корсак. – Я не брал эту папку в руки почти два года. Она так бы и пылилась в ящике стола, если бы не вчерашнее убийство на Дмитровском шоссе.

– Я оставлю эту папку у себя, – сказала Твердохлебова.

– Разумеется, – отозвался Глеб. – Но при одном условии: я бы хотел, чтобы вы держали меня в курсе расследования.

Взгляд Ольги стал неприязненно-удивленным.

– Зачем вам это?

– Я собираюсь дописать свою книгу. И если имитатор не остановится, в моей книге найдется место и для него.

Ольга закрыла папку и усмехнулась:

– Знаете, вы первый писатель, которого я увидела вживую.

– И как впечатление от живого писателя?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Честно говоря, больше люблю мертвых.

– Тех, чьи портреты висят на стенах школьных классов, как охотничьи трофеи?

Ольга прищурилась:

– Странное сравнение. И вы странный. Скажите, Глеб…

– Просто Глеб.

– Скажите, Глеб, мы с вами не встречались раньше?

– Вроде нет.

Твердохлебова продолжала бесцеремонно его разглядывать. Густые каштановые волосы. Нос с легкой горбинкой. Глаза карие, с золотистым оттенком. Одет с той дорогой, можно даже сказать, изысканной небрежностью, которая отличает состоявшихся художников от простых неудачников – стильный костюм, голубая шелковая рубашка с расстегнутым воротом, слегка распустившийся или нарочито небрежно завязанный узел галстука. На ногах – ботинки из отличной кожи, на плече, обтянутом кашемиром приталенного двубортного пальто, – видавшая виды холщовая сумка.

– Но я вас точно где-то видела.

– Меня вечно с кем-то путают, – сказал Корсак. – Вероятно, у меня типичная внешность.

– Гм… Может быть, может быть.

– Так вы обещаете держать меня в курсе?

– Я вам ничего не обещаю. Но если я посчитаю нужным поделиться информацией с представителями СМИ, вы будете первым в очереди.

– И на том спасибо. – Глеб поднялся со стула. – Мой номер телефона у вас есть. Звоните, если что.

Твердохлебова приподняла брови:

– Если что?

Он пожал плечами:

– Ну, мало ли! Вдруг захотите пригласить меня на ужин.

Твердохлебова удивленно приподняла бровь. Потом усмехнулась и сказала:

– Только если за ваш счет.

– За этим дело не станет, – пообещал Корсак.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Потом капитан Твердохлебова быстро подписала пропуск и вручила его Корсаку:

– Покажете это на выходе. Всего доброго.

– До свидания, – так же сухо отозвался Глеб, повернулся и вышел из кабинета.

На улице, перед тем как пойти к машине, Корсак задумался. Он пригласил эту женщину на свидание? Как так могло получиться?.. А впрочем, что тут такого? Он ведь теперь холостяк.

Глеб холодно усмехнулся и сунул в губы сигарету. Припомнил стройную, крепкую фигуру Ольги Твердохлебовой, ее лицо с поджатыми губами и цепким взглядом, ее твердое рукопожатие при знакомстве. Интересная женщина. И совсем не похожая на Машу Любимову.

«Может быть, это как раз то, что мне нужно?» – рассеянно подумал Глеб и чиркнул зажигалкой.

5

Барон снял тяжелую, дорогую шубу и повесил ее на спинку кресла. Затем повернулся к своим бродягам и позвал:

– Илона, девочка моя, йав кэ мэ[3]!

Он поманил девочку смуглым, холеным пальцем. Илона встала со стула и подошла.

– Умница! – Барон белозубо улыбнулся и погладил Илону рукой по плечу. – Большая ты у меня стала. Настоящая красавица. Рустем, скажи ведь – красавица!

– Да, – отозвался с соседнего кресла громила Рустем. И ухмыльнулся, глядя на то, как Илона быстро переводит взгляд с него на Барона и обратно, пытаясь понять, что они задумали.

– Девочка моя, ты очень мало сегодня заработала, – мягко проговорил Барон, откинул со лба длинную черную прядь волос и добавил: – Это меня очень огорчает. А тебя?

– Меня тоже, – пробормотала Илона. – Но сегодня день был плохой.

– Да, – согласился цыган. – Очень плохой. – Он сокрушенно покачал головой и вздохнул: – В такие дни я сам не свой. И знаешь почему?

– Почему? – так же тихо спросила Илона.

– Потому что мне жалко этот мир. Люди стали злые, жадные. Каждый держится за свой кошелек так, будто в нем лежит его собственное сердце. Мир делается жестоким, и жизнь в этом мире дорожает. Скажи, Илона, я тебя хорошо кормлю?

– Да, Барон, хорошо.

– Может быть, я тебя не защищаю? Или сам обижаю?

Илона покачала головой:

– Нет, Барон, ты меня никогда не обижал.

– Тогда почему ты обижаешь меня?

Илона побледнела под взглядом пронзительных синих глаз Барона.

– Барон, я…

– Ц-ц-ц, – покачал головой цыган и шутливо погрозил Илоне пальцем.

Он протянул руку к лицу девочки и погладил ее по щеке пальцами, унизанными кольцами с брильянтами. Еще раз погладил, посмотрел ей в глаза и вдруг схватил за ухо и сильно сжал.

– А-а! – вскрикнула Илона и попыталась вырваться, но Барон притянул ее за ухо к себе, посмотрел ей в глаза и процедил: – Ты знаешь, что бывает с теми, кто пытается меня обмануть, правда?

– Да, Барон, – чуть дыша от боли и испуга, пробормотала Илона. – Знаю.

– Одному парню, который украл у меня деньги, я отрезал уши. Ты про это слышала?

– Да, – практически плача, пробормотала Илона. – Про это все слышали.

– А другому я содрал кожу со спины и сделал из нее ремень. Ты ведь и про это слышала?

– Да, Барон. Я слышала.

Из глаз Илоны полились слезы. Одна слеза повисла на ресницах, а потом упала на щеку и скатилась к острой скуле.

Максим посмотрел на эту слезу и вдруг почувствовал, как у него перехватило дыхание от жалости и ярости.

Барон достал из кармана пиджака несколько сторублевых бумажек и показал их девочке:

– Знаешь, где я это нашел?

– Нет, – пискнула Илона.

– У тебя в кармане куртки.

– Это… Это мои деньги… Я накопила.

– Да ну?

Илона зарыдала. Барон сунул купюры обратно в карман пиджака, поднялся с кресла и одним небрежным сильным движением швырнул Илону на кушетку. Затем неторопливо двинулся к ней, расстегивая по пути ремень на джинсах.

– Смотрите все, что бывает с тем, кто хочет меня трахнуть! – объявил он и расстегнул «молнию» на ширинке.

Илона зарыдала. Барон ухмыльнулся. Рустем у него за спиной ощерил в усмешке звериные зубы.

И тут Максим, сам не осознавая, что делает, вскочил со стула, подхватил со стола сковородку с недоеденной яичницей, размахнулся и врезал Барону сковородкой по голове.

Барон рухнул на пол. Рустем в мгновение ока подскочил к Максиму, одной рукой выбил у него из пальцев сковородку, а другой схватил мальчишку за шиворот, рывком поднял его в воздух и хорошенько тряхнул. У Максима от этого рывка искры посыпались из глаз.

– Барон, только скажи – и я убью этого щенка! – прорычал Рустем.

Барон сел на полу, потрогал пальцами затылок и поморщился от боли. Посмотрел на Максима и спросил:

– Ты зачем это сделал?

Максим молчал. Барон снова потрогал затылок, скривился и проговорил:

– Дэвла, хав тэ гудлэ кхула. Хороший удар. Рустем, отпусти его.

– Но, Барон…

– Я сказал: отпусти его.

Верзила нехотя разжал пальцы, Максим рухнул на пол, но тут же вскочил на ноги и стал пятиться, с опаской и страхом глядя на Барона и его могучего телохранителя. Он пятился до тех пор, пока не уперся спиной в стену. Мельком посмотрел на дверь, оценивая свои шансы на побег, но на пути к выходу стоял Рустем, а Максим уже знал, каким ловким был этот парень, несмотря на внушительные габариты. О том, чтобы прошмыгнуть мимо него, нечего было и думать. Да и не мог Максим просто убежать, ведь Илона по-прежнему лежала на диване, и Барон мог сделать с ней все, что пожелает.

Рустем протянул руку Барону, но тот сделал вид, что не заметил этого.

– Как ты думаешь, Рустем, – снова заговорил Барон, – что мне сделать с этим щенком?

– Только прикажи – и я выдавлю ему пальцами глаза! – прорычал Рустем, яростно посмотрев на Максима.

Барон усмехнулся.

– Слыхал? – обратился он к мальчику. – Стоит мне только заикнуться, и ты останешься без глаз.

Максим молчал. Тогда Барон продолжил задумчивым голосом:

– Я мог бы убить тебя прямо сейчас. Но я этого не сделаю. И знаешь почему?

– Нет, – хрипло пробормотал Максим.

Барон поднял указательный палец и проговорил назидательно:

– Потому что я не смешиваю бизнес с личной жизнью. Это мое главное правило, Максим. Ты посмел поднять на меня руку и должен поплатиться за это. Но ты принес мне слишком мало денег и слишком много проблем. Поэтому я тебя не убью. Завтра, к обеду, ты принесешь мне пять тысяч рублей. В качестве возмещения ущерба.

– Но…

Барон остановил его жестом и продолжил:

– Мне плевать, как ты их достанешь. Но если не принесешь… – Глаза Барона сузились и стали похожи на две черные щели, из которых повеяло морозом. – Я отрежу тебе нос, а с твоей вонючей шавки живьем сдеру шкуру. Ты меня понял?

Максим молчал.

– Я спрашиваю: ты меня понял? – повысил голос цыган.

– Да.

– Не слышу!

– Да! – яростно крикнул Максим. – Я понял!

Барон улыбнулся:

– Молодец. Чалый, поди сюда!

Один из притихших попрошаек – тощий, хромоногий и сухорукий мужичок – поднялся с топчана и, прихрамывая, подошел к Барону.

– Наклонись, – распорядился цыган.

Доходяга наклонился. Опираясь рукой на его спину, как на перила, Барон поднялся на ноги. Потом он повернулся к инвалиду, подождал, пока тот выпрямится, и спокойно ударил его кулаком в зубы.

Инвалид рухнул на пол. Барон перевел взгляд на Максима, улыбнулся и сказал:

– Это – для снятия напряжения. А теперь всем разойтись по комнатам и спать. Живо!

6

Максим лежал на матрасе, заложив руки за голову, и смотрел в черный потолок. Рядом храпел однорукий толстяк Потап и тихонько и тоненько постанывал во сне Чалый.

Дверь тихо приоткрылась. Максим насторожился. Кто-то бесшумно прокрался в комнату, а затем знакомый голос тихо позвал:

– Максим… Максим, ты спишь?

– Сплю, – угрюмо отозвался мальчик. – Чего тебе?

Илона присела на корточки рядом с его матрасом.

– Прости меня.

– За что?

– За то, что я на тебя ругалась.

Максим промолчал. Да и что тут скажешь? Похоже, женщины и мужчины слеплены совершенно из разного материала, и им никогда друг друга не понять. Вот и сейчас она извиняется, но совсем не за то, за что нужно было бы извиниться.

– Я его убью, – сказал вдруг Максим.

– Чего?

– Я убью Барона, – четко повторил он.

Илона улыбнулась:

– Ты не сможешь.

– Смогу. Для настоящего мужчины нет ничего невозможного.

Илона вздохнула:

– Барон взрослый. И опасный. У него есть оружие. И Рустем всегда рядом с ним.

– Все равно.

Максим замолчал. Илона подождала, не скажет ли он еще чего-нибудь, а потом тоже о чем-то задумалась и стала тихонько и рассеянно напевать:

Я буду сильной.

Возьму свой мобильный,

Наберу тебя, сказать, что я

Ухожу к другому…

Его зовут Рустем.

Он КМС по боксу и бизнесмен.

И если ты не хочешь больших проблем,

Просто забудь…

– Перестань! – оборвал ее Максим.

– Что? – вздрогнула Илона.

– Перестань петь. Это противно.

Она пожала плечами:

– Странный ты какой-то. Чувствительный. Совсем не такой, как другие пацаны.

Максим помолчал, а потом угрюмо спросил:

– Он и раньше тебя трогал?

– Кто?

– Барон.

– Барон? В каком смысле «трогал»?

– Он тебя… насиловал?

Максим не видел Илону, но понял, что она усмехнулась.

– Глупости. Это не насилие. Я ведь была не против.

– Значит, он тебе нравится? – изумленно спросил Максим.

– Нет, – ответила Илона. – Но раньше нравился. Когда я пришла к нему, он был заботливым и ласковым. Он покупал мне подарки, угощал сладостями. А потом я ему надоела, и он стал обращаться со мной так же, как со всеми.

– Сволочь. А ты – дура.

Илона снова усмехнулась:

– Ты что, ревнуешь?

– Вот еще! У нас в детдоме были такие, как ты. Знаешь, как мы их называли?

– Как?

– Шалавы.

Илона несколько секунд ничего не говорила, потом вздохнула и тихо произнесла:

– Зря ты пытаешься меня обидеть. Я уже давно ни на что не обижаюсь.

И снова воцарилась тишина. Первым молчание прервал Максим:

– Почему ты все еще с ним? Почему не уйдешь?

– Уйти?.. А кому я буду нужна? Барон дает мне все, что нужно, – еду, постель, крышу над головой…

– И еще – пинки и зуботычины, – добавил злым голосом Максим.

Илона несколько секунд молчала, а потом негромко произнесла:

– Барон всегда знает меру. Он знает, когда нужно остановиться, и никогда не забьет меня до смерти.

– Да он просто принц на белом коне!

– Зря ты смеешься. Прежде чем попасть к Барону, я многое повидала. И везде было хуже, чем здесь.

Максим почувствовал злость.

– Значит, ты останешься с ним?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

Он не ответил. Лишь хмыкнул презрительно и небрежно.

– Ты хочешь уйти? – догадалась Илона.

Он снова промолчал.

Илона тяжело и прерывисто вздохнула:

– Он тебя не отпустит. Он потратился на тебя, и ты не сможешь уйти, пока все не отработаешь.

– Это мы еще посмотрим, – тихо сказал Максим.

– Чего?

– Ничего. Иди спи. И пусть тебе приснится твой любимый Барон. Как он лупит и насилует тебя.

Илона помолчала.

– Ты злой, – тихо сказала она затем.

– Зато Барон добрый. Вали спать.

Илона опять вздохнула. Потом достала что-то из кармана и сунула Максиму в руку:

– Это номер моего телефона. Если решишь уйти – позвони мне и расскажи, что с тобой приключилось.

– Вот еще! – проворчал Максим. – Сдалась ты мне!

Он смял листок с номером, но не выбросил его, а сунул под подушку.

Илона поднялась на ноги, вышла из комнаты и тихо притворила за собой дверь. Максим откинулся на топчан и прижал к себе пса.

– Спи, Мух, спи.

Он закрыл глаза и вскоре уснул сам, и спал крепко, как спят дети, не зная, что опасный преследователь уже взял его след и крадется по заснеженным улицам промерзшей ночной Москвы.

Глава 3

1

Короткий и мрачный зимний день давно подошел к концу. Последние прохожие спешили по домам, стремясь уйти от пробирающего до костей холода, который несла с собой зимняя ночь.

Тощий мужчина в красной куртке шел по вечерней морозной Москве – высокий, худой, с изможденным бледным лицом и серыми глазами, в которых не было ничего, кроме холода. Порой он останавливался и мучительно морщил лоб, в тысячный раз пытаясь ухватить разумом промелькнувшую мысль, но мысль выскальзывала и уносилась в холодную темноту небытия. В тысячный раз…

И тогда он шел дальше, чувствуя звериную злобу и такую же звериную, неясную и неотчетливую тоску. Временами он почти не осознавал себя, становился настоящей сомнамбулой, но и в эти минуты инстинкты не давали ему пропасть, превращали его в дикое животное, крадущееся по темному городу в поисках поживы.

Улицы казались вымороженными… Люди передвигались по тротуарам быстрой походкой, спеша добраться до автомобиля или метро, а те, кому повезло больше – до дома или кафе.

Человек в красной куртке поежился и натянул на уши старую вязаную шапку. Холод был не только снаружи, но и внутри его. Лед заполнял его собой – его утробу, его мысли, его душу, лед вымораживал его изнутри, вторгался в его разум, делал мысли тяжелыми и неуклюжими, как холодные железки.

И все же холод был лучше тепла. Холод был жизнью. Холод и еще несколько стеклянных ампул, которые он прятал во внутреннем кармане куртки вместе с пластиковым шприцем. Надолго ли их хватит?.. Этого он точно не знал. Не мог знать. Как не знал он и многого другого. Но он чувствовал, что преследует какую-то цель. Он взял след, подобно гончей собаке, и, однажды взяв, уже не мог его потерять, поскольку его нюх был гораздо лучше собачьего.

Время от времени он напрягал память, и тогда перед глазами у него проносились неясными вспышками образы, которые, едва сверкнув, тут же затягивались непроглядной тьмой.

Он был один. Совершенно один.

Но там, где отступал разум, инстинкты снова приходили на помощь.

Он просто шел по тротуару, иногда забывая про цель и повинуясь инстинкту, как делают это звери. Когда ему приходилось переходить через дорогу, походка его становилась неуверенной, казалось, фары автомобилей пугают его, напоминают ему о чем-то жутком. Он шарахался от этих фар, невнятно бормоча что-то себе под нос. Их было очень много, этих автомобилей, слишком много, гораздо больше, чем должно быть. И этот факт обескураживал человека в красной куртке, заставлял его хмуриться.

Проходя мимо большого магазина электротехники, он остановился и уставился на мерцающие экраны выставленных в витрине телевизоров. Он смотрел не с изумлением, но с удивлением, словно совершенно не ожидал их тут увидеть.

И вдруг на одном из экранов он увидел себя. Несколько секунд он стоял, словно оцепенев, а потом, издав горлом странный, глухой звук, нагнулся, схватил руками железную урну, одним мощным рывком вырвал ее из асфальта и швырнул в витрину.

Грохот удара и звон бьющегося стекла взорвал пустынную темноту улицы. А спустя еще несколько секунд дверь магазина распахнулась, и на улицу выскочил сторож – пожилой мужчина в серой униформе и в серой кепке.

– Эй, ты! – рявкнул сторож на человека в красной куртке. – Ты что дела…

Внезапно он осекся и взглянул в глаза нарушителя порядка. Затем отвернулся и, тихо выругавшись, поспешно ушел в магазин.

Человек в красной куртке повернулся и быстро зашагал прочь. Дойдя до темного переулка, он свернул в него, прислонился к стене и отдышался. Трюк с вырванной из асфальта урной отнял у него много сил.

Восстановив дыхание, он собрался идти дальше, но вдруг увидел поблизости неоновую вывеску с надписью: «Бар», а под ней парня и девушку. Молодые люди страстно целовались.

Он хотел уйти, но в эту секунду парень заметил его.

– Эй, ты чего уставился? – грубо окликнул он.

– Ни… чего. – Звуки получились сиплыми, словно заржавевшими, и немного удивили его самого.

Правда, он не смог бы объяснить, что его удивило больше: чуждость этого сиплого голоса или тот факт, что он может говорить.

Он отлип от стены и двинулся прочь, туда, где вдалеке переулок выходил на новую большую улицу.

– А ну стоять! – крикнул у него за спиной юнец.

– Коль, не надо, – подала голос девушка, но парень ее перебил: – Надо! Я не позволю всяким козлам пялиться на мою девчонку! Эй, бомжара! А ну иди сюда! Иди сюда, я сказал!

Тощий мужчина шел, не останавливаясь, и даже прибавил шагу. Парень сдвинул брови и гневно проговорил:

– Вот сука. Зая, подожди, я сейчас!

– Коля, не надо!

Девушка схватила его за рукав, парень высвободил руку и быстро нагнал бродягу:

– Эй, ты что, оглох?

Парень схватил тощего мужчину за плечо, резко развернул его и ударил кулаком в лицо. Тощий мужчина, однако, не упал, лишь мотнул головой и попятился. Парень снова его ударил. А потом еще раз и еще.

Трижды кулак парня врезался мужчине в лицо, а на четвертый раз мужчина вдруг резко выпрямился и поймал кулак парня в воздухе.

Глядя парню в лицо своими мерцающими, как у зверя, глазами, он сжал пальцы. В кулаке у парня что-то хрустнуло, и он взвыл от боли.

– Коля! – испуганно окликнула девушка. – Коля!

– Пусти руку! – хрипло крикнул парень. – Пусти!

– Отпусти его! – закричала девушка. – Я вызову полицию!

Еще несколько секунд тощий мужчина стоял неподвижно, глядя то на корчащегося от боли парня, то на перепуганную девушку, затем тряхнул головой, как бы прогоняя наваждение, выпустил кулак парня из своих железных пальцев, повернулся и зашагал прочь.

Парень согнулся и потряс в воздухе рукой, потом посмотрел вслед удаляющемуся бродяге и прохрипел:

– Убью, сука!

Девушка кинулась к нему, но парень оттолкнул ее, выдернул из декоративного ограждения бара железный штырь и бросился за тощим мужчиной.

Нападавший резко размахнулся железякой, норовя раскроить бродяге череп, но тот увернулся от удара, выхватил из пальцев парня штырь и ударил им парня по голове. Парень рухнул на снег.

Девушка закричала и бросилась прочь.

Мужчина в красной куртке отбросил кусок арматуры, нагнулся и обыскал карманы парня, выудив из них бумажник и паспорт. Затем он выпрямился, неуклюже развернулся и, шагая своей странной «звериной» походкой, скрылся за углом переулка.

2

Ольга Твердохлебова провела ладонью по ежику коротких волос и сказала:

– Мам, хватит меня терроризировать! Я живу так, как умею.

Затем глубоко затянулась сигаретой и выпустила дым в потолок.

– Когда ты уже бросишь курить? – недовольно осведомилась мать.

Твердохлебова досадливо поморщилась:

– Мама, ты же знаешь, я пыталась! К тому же курение – не самая большая проблема в моей жизни.

– Это правда. – Мать швырнула журнал на столик и посмотрела на дочь укоризненным взглядом. – Я уже свыклась с мыслью о том, что у меня никогда не будет внуков. Но устрой уже как-нибудь свою личную жизнь. Женщина не должна быть одна. Это противоречит законам природы.

– Правда? – Ольга хмыкнула. – Скажи это миллионам брошенок и вдов.

– Ты не брошенка и не вдова.

– Само собой. Брак не для меня.

– Да кто тебе это сказал? Кто тебя этому научил?

Ольга стряхнула с сигареты пепел в стеклянную пепельницу и тихо обронила:

– Были учителя.

– Женщина не может быть одна, – с нажимом повторила мать.

– Я не одна, – сказала Ольга, – я с тобой.

– Я старуха! А скоро и ты превратишься в старуху!

– Ну и хорошо, – усмехнулась Ольга. – Будем вместе таскаться по врачам и стоять в очередях за пенсией. Как шерочка с машерочкой.

Мать вздохнула:

– Ты работаешь в мужском коллективе. Вокруг тебя масса холостых мужиков. Неужели так трудно кого-нибудь выбрать?

– Одиноких – не значит хороших, – сказала Ольга. – Или ты предлагаешь мне броситься на шею первому попавшемуся дегенерату?

– Ну почему сразу дегенерату? Вот, например, за тобой ухаживал этот твой бывший одноклассник… Как его звали, я забыла?

– Неважно.

– Отличный был мужик! И при квартире.

– Эта квартира принадлежала его жене. До того, как он свел ее в могилу.

Мать покачала головой:

– Ох и дура ты, Оля. Ох и дура! Вот погоди, стукнет тебе сорок лет, и ты поймешь, что жизнь катится к закату, а у тебя ни мужа, ни детей – ни-че-го.

– Мама, перестань.

– Что перестань?

– Перестань блажить. Если хочешь, я рожу ребенка специально для тебя. Могу даже от иностранца, чтобы ты была совершенно счастлива.

– И где ты его возьмешь?

– Прогуляюсь пару раз рядом с институтом Дружбы народов, подцеплю какого-нибудь вьетнамца и затащу его в постель.

Мать усмехнулась:

– Да я уже и на вьетнамца согласна.

Ольга вдавила окурок в пепельницу.

– Ладно, мам, хватит трепаться. Пора поужинать. Пойду, сделаю бутерброды – себе и тебе.

– Сиди уже! – насмешливо проговорила мать. – У меня в морозилке пицца, и духовка уже разогрелась. – Мать поднялась с дивана. – Бутерброды она сделает!

– Тебе помочь? – спросила Ольга.

Мать небрежно махнула рукой:

– Куда тебе! Только под ногами будешь путаться.

Шаркая тапочками, она ушла на кухню. Ольга взгромоздила на пуфик гудящие от усталости ноги и прикрыла веки. Но отдохнуть ей не удалость – на столике зазвонил телефон. Ольга, не открывая глаза, нашарила мобильник, включила связь и прижала его к уху.

– Капитан Твердохлебова слушает… – Несколько секунд она действительно слушала, а затем сказала: – Да, я поняла. Сейчас выезжаю.

– Кто звонил? – крикнула из кухни мать.

– С работы! – крикнула в ответ Ольга. – Мам, мне надо ехать!

– Куда?

– На труп!

Послышалось шарканье тапочек, в дверях появилась мать. Она посмотрела на Ольгу осуждающим взглядом и сказала:

– С такой работой ты никогда не найдешь себе мужа. – После чего вздохнула и добавила: – Я сделаю тебе бутерброды.

3

– Этот холод меня когда-нибудь доконает, – пожаловался один из полицейских, обращаясь не то к Ольге Твердохлебовой, не то к неизвестной силе, которая, судя по всему, задалась целью выморозить город, превратив его в безжизненную ледяную пустыню.

Полицейский выдохнул пар, поежился и жалобно посмотрел на Твердохлебову. Ольга, казалось, не замечала холода. Она стояла перед витриной магазина, сунув руки в карманы толстой пуховой куртки, и с хмурой задумчивостью смотрела на погасшие экраны телевизоров, выставленные в разбитой витрине магазина.

– Видели бы вы его глаза! – сказал сторож, переминаясь с ноги на ногу рядом с Твердохлебовой.

Ольга посмотрела на него и сухо спросила:

– Сможете помочь составить его фоторобот?

Сторож вздохнул:

– Вряд ли. Я видел только его глаза… Понимаю, как глупо это звучит, но… Видите ли, я смотрел только на них. У этого гада был такой взгляд…

– Какой? – уточнила Твердохлебова.

Сторож странно посмотрел на нее и тихо вымолвил:

– Пустой. Ни мысли, ни выражения. Я проходил службу во внутренних войсках, перевозил зэков. Иногда там попадались урки с такими же глазами. Их все обходили стороной.

– Почему?

– Считалась, что у них выжженная душа и что они носят в себе смерть. Паханы называли их «пустоглазыми».

Твердохлебова дернула уголком жесткого рта.

– Значит, он посмотрел на вас пустыми глазами, вы испугались и скрылись в магазине, так?

Сторож обиженно нахмурился.

– Я не трус, – сказал он. – Но и не идиот. Если вы не верите мне – поверьте видеокамере.

– У вас есть запись? – насторожилась Ольга.

– Да. А разве я об этом не говорил?

– Нет, не говорили. Мне нужно ее просмотреть. И чем скорее, тем лучше.

– Хорошо. Идемте.

Сторож повернулся и первым зашагал к двери магазина. Ольга последовала за ним.

– Что за чертовщина? – тихо произнесла Ольга. – Здесь же ничего не видно. Лицо отсвечивает!

Сторож отмотал запись назад и снова включил ее. На экране появилась молодая женщина. Посмотрела на себя, повертелась перед видеокамерой, усмехнулась и ушла. Потом к витрине подошли подростки и, уставившись в камеру, стали со смехом толкать друг друга локтями. Вскоре после того, как они ушли, к витрине подошел мужчина в красной куртке. Черты его лица были неразличимы из-за сильной подсветки.

– Видите? – сказал сторож. – Видеокамера в порядке. Она сняла всех, кроме пустоглазого. Это потому, что он уже не живой человек. Он носит в себе смерть, понимаете?

– Мы все ее в себе носим, – сухо отрезала Ольга.

В магазин вошел судмедэксперт, толстый, неуклюжий и немолодой мужчина в кепке и в черном пуховике.

Ольга повернулась к нему на вращающемся кресле и спросила:

– Есть что-нибудь интересное?

– Смотря что считать интересным, – ответил эксперт. – В целом, все так, как бывает после обычных уличных драк. Проломленный череп. Железная арматура, испачканная кровью. Отпечатков на железке нет, но это и не удивительно. В такую погоду все люди ходят в перчатках.

– Н-да… – Ольга сунула в рот сигарету и щелкнула зажигалкой. – Отпечатков нет… – проговорила она, закуривая. – И фоторобот мы составить не можем. При том, что свидетелей – хоть отбавляй.

– Ольга Игоревна, там нашелся еще один свидетель, – сказал оперативник.

– Что? – Ольга махнула перед лицом рукой, отгоняя дым. – Кто такой?

– Начальник службы безопасности развлекательного центра. Он видел, как злоумышленник бил парня палкой.

– Видел, говоришь? – Ольга поднялась со стула. – Поедем, поговорим с этим начальником.

– Только вы не очень на него давите. Он калач тертый. Сказал, что сам когда-то работал опером.

– У нас все равны перед законом – и бывшие полицейские в том числе, – отчеканила Твердохлебова, распахнула дверь и вышла из магазина.

Начальник службы безопасности оказался высоким, крепким мужчиной в превосходном сером костюме. С Ольгой он разговаривал снисходительным, холодноватым тоном.

– Вы разглядели лицо убийцы? – спросила Твердохлебова, стоя перед ним в холле развлекательного центра «Фазан».

Он качнул головой:

– Нет. Я видел эту сцену из окна. Фонарь на улице светит тускло, поэтому деталей было не разглядеть.

– Вы стояли у окна и смотрели, так?

– Так.

Ольга сдвинули брови:

– Это произошло в нескольких шагах от вашего офиса. Почему вы не вмешались или не послали кого-нибудь из своих людей уладить этот конфликт?

Начальник охраны хмыкнул:

– Мне что, больше всех надо?

– На ваших глазах убивали человека. Если бы вы вмешались, парень остался бы жив.

– Он – да. А вот я – вряд ли.

– Вы – здоровый мужик, – сухо произнесла Ольга.

Начальник приподнял бровь:

– И что? У этого гаденыша была железная палка. А я, как видите, не вооружен. И мои люди тоже не вооружены.

– У вас на поясе висит электрошокер, – сказала Ольга. – Думаю, у ваших людей тоже.

– У нас есть не только шокеры, но и мозги. Поэтому я и не стал нарываться. И потом, драка произошла не на территории развлекательного комплекса. Я действовал строго в рамках нашего корпоративного кодекса.

– И что написано в этом вашем кодексе?

– То, что я не имею права покидать свое рабочее место без особой причины.

Зрачки Твердохлебовой сузились:

– Значит, убийство, по-вашему, не особая причина?

Начальник осклабился:

– Послушайте, дорогуша, в Москве каждый день убивают людей. Мне что, тужить о каждом убиенном?

Губы Ольги слегка побелели. Она усмехнулась и четко и прямо проговорила, глядя начальнику в глаза:

– Вы просто трус и подонок.

На секунду начальник переменился в лице, но быстро взял себя в руки и медленно, с расстановкой произнес:

– Поосторожнее со словами, милая. Я ведь не всегда такой вежливый.

– Зато всегда трусливый.

Ольга повернулась, чтоб уйти, и в этот момент услышала, как начальник тихо обронил у нее за спиной:

– Лесбиянка хренова.

Она развернулась.

– Что вы сказали?

– Что слышала, – угрюмо прорычал начальник. – Скажи спасибо, что ты из полиции, а то бы я добавил.

Ольга сухо улыбнулась:

– А вы представьте, что я не полицейский.

Несколько секунд человек в костюме молчал, а затем тоже улыбнулся и процедил:

– Хорошо. В полиции не должно быть таких, как ты. Это мужская работа.

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну». В тебе от силы шестьдесят кило веса, и половина из них приходится на задницу и сиськи.

Ольга прищурила холодные глаза:

– У вас проблемы с женщинами?

– Только с теми, которые косят под мужиков. – Начальник, неприязненно глядя ей в глаза, презрительно добавил: – Ваше бабское дело маленькое: лечь на диван и раздвинуть ножки пошире. Больше от вас ничего не требуется.

Он посмотрел на Ольгу снисходительным, похотливым взглядом, как бы говоря – «ну, и что ты мне сделаешь?».

Несколько мгновений Твердохлебова угрюмо смотрела охраннику в глаза, а потом, сама от себя не ожидая, стиснула пальцы правой руки в кулак и изо всех сил двинула охранника кулаком в нос.

Все это получилось как-то само собой, в следующую секунду Ольга трясла ушибленной рукой, а охранник, резко наклонившись, чтобы не закапать кровью рубашку, хрипел:

– Стерва! Ты же мне нос сломала!

– Скажите спасибо, что не голову! Еще раз обратитесь ко мне на «ты» – увезу в изолятор и продержу там всю ночь. Я ясно выражаюсь?

Охранник отнял руку от лица, посмотрел на кровь, перевел взгляд на Ольгу и с ненавистью процедил:

– Уж куда яснее.

– Кажется, ты нажила себе врага, – со смехом сказал один из оперов. Он посмотрел на начальника службы безопасности и заботливо поинтересовался: – Ветер в нос не дует?

Лицо начальника побагровело.

– Пошел ты… – тихо пробурчал он.

Второй оперативник улыбнулся и сказал:

– Теперь всю жизнь будешь вспоминать, как баба сломала тебе нос, верно?

Начальник службы безопасности заскрежетал зубами от ярости.

– Вообще-то она ударила вполсилы, – добавил первый опер. – Из уважения к твоему славному ментовскому прошлому.

…Спустя полчаса, уже в машине, оперативники вернулись к обсуждению этой темы.

– Здорово ты его приложила, Ольга Игоревна! – сказал седовласый оперативник.

– Да, товарищ капитан, вы просто Валуев[4] в юбке, – подтвердил молодой.

Твердохлебова усмехнулась:

– Если ты думаешь, что это комплимент, ты очень ошибаешься.

Оперативник хихикнул:

– Простите, Ольга Игоревна, это я не подумавши брякнул. Вы, конечно, не похожи на Валуева. Разве что прической.

Оперативники засмеялись. Ольга провела ладонью по ежику волос и тоже хмыкнула.

Коллеги еще какое-то время продолжали веселиться, но Твердохлебова их уже не слушала. Она отвернулась к окну. На душе у нее было муторно. Кроме того, ей досаждала боль. Когда-то отец пытался обучить ее искусству драки, он поставил ей удар, научил паре-тройке приемчиков, которые могли пригодиться в схватке с хулиганами. Но этот удар дался ей слишком большой ценой, костяшки пальцев болели нещадно.

Но боль – дело десятое. В голову Ольге пришла довольно фантастическая мысль: что, если Ледяной убийца и бродяга, забивший насмерть парня, – один и тот же человек?

Она усмехнулась своим мыслям. Ерунда. Таких совпадений не бывает. Тревожиться нужно о другом: почему лицо бродяги засвечено на записи с видеокамеры? И почему сторож не смог описать его внешность?

Начальник службы безопасности утверждал, что с убитым парнем была девушка, которая скрылась с места происшествия, и что драка, скорей всего, разгорелась из-за нее. Найти девушку будет несложно, но поможет ли это расследованию?.. Вряд ли. Что-то у этого бродяги было не так с лицом. Сторож магазина твердил что-то о его глазах. «Пустоглазый», так, кажется, он его назвал.

Что же, черт подери, все это означает?

…Ольга вздохнула и устало прикрыла глаза.

4

В полночь пошел снег и шел до часов до двух ночи, потом перестал. Тучи, тяжелым черным пологом висевшие над городом, разошлись, выпустив большую желтую луну. Под ясным небом температура опять начала падать, стены домов потрескивали от мороза.

Человек в красной куртке рухнул в проем между мусорными баками и на несколько секунд замер, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

Несколько бродячих собак, выискивающих объедки, отскочили в стороны, но не убежали, а встали поодаль и зарычали, устремив на бродягу полные голодной ярости глаза. Одна из них сунулась было вперед, но мужчина оскалил зубы и по-кошачьи зашипел. Собака отпрыгнула назад и глухо, утробно гавкнула.

Немного передохнув, он достал из внутреннего кармана куртки шприц и ампулу.

Собаки далеко не убежали, они уселись на снег метрах в десяти от мужчины, не сводя с него голодных злобных глаз. Время от времени он бросал на них быстрые, полные ненависти взгляды, и тогда псы глухо рычали. И все же попыток напасть они не делали.

Мужчина не очень аккуратно отломал пальцами кончик ампулы и отбросил его в сторону. Затем сунул в ампулу иглу и набрал лекарство в шприц.

Пальцы его дрожали так, что пару раз он едва не выронил шприц. Но самым страшным была не эта дрожь, а мелкие судороги, которые проходили по всему его худому телу. Словно сотни жуков копошились под его кожей, поедали его мышцы, прогрызали их до самых костей.

Сжав зубы, он всадил иглу себе в шею и впрыснул лекарство. Затем вынул иглу, заткнул место укола пальцем, сунул шприц в карман куртки, оперся спиной на обледенелый бок мусорного бака и прикрыл глаза.

Прошло несколько минут. Собаки, наблюдавшие за ним, поднялись на лапы и втянули воздух носами. Шерсть на их загривках снова встала дыбом, а из оскаленных пастей вырвалось угрожающее рычание. Мужчина, сидевший на земле, был явно слаб и измотан. Похоже, голод и холод, извечные враги всех бродяг, вытянули из него остатки сил. Псы почуяли легкую добычу.

Первым решился напасть крупный, черный, похожий на грязного, отощавшего лабрадора, пес. Он прыгнул на спящего человека и попытался с ходу вцепиться ему зубами в горло, но планам зверя не суждено было сбыться. Бродяга открыл глаза и, резко выбросив вперед правую руку, с невероятной быстротой и силой схватил пса за шею. Пес испуганно заскулил и попробовал вырваться, но бродяга одним мощным рывком притянул зверя к себе, развернул его так, словно имел дело с болонкой или карликовым пинчером, быстро схватил пальцами левой руки за морду и, резко крутанув псу голову, с хрустом свернул ему шею.

Собаки залаяли, заскулили, но бродяга не обращал на них никого внимания. Он достал из кармана складной нож, раскрыл его и принялся за работу…

…Минут через десять, когда страшная работа была закончена, мужчина вынул из кармана зажигалку, сгреб куски досок, щепки и тряпки и после нескольких неудачных попыток разжег костер.

Место было окраинное и заброшенное. Припозднившихся прохожих не было, да и не могло быть – холод загнал людей по домам.

…Еще минут через десять в воздухе запахло жареным мясом. Истекая слюной, мужчина снова принялся орудовать складным ножом. Собаки, окружившие мусорные баки и бродягу, уже не лаяли, а лишь жалостливо скулили.

…Утолив голод и бросив обглоданные кости собакам, он снова почувствовал себя сильным и здоровым. Он поднял перед собой правую руку и вытянул пальцы. Они больше не дрожали. Он удовлетворенно усмехнулся, затем поднес руку к лицу и тщательно ее осмотрел. Тонкие веточки сосудов исчезли, мышцы больше не пульсировали.

Он расслабился и даже улыбнулся, но вдруг вспомнил о деле, которое необходимо было сделать, и благостное выражение сошло с его лица, уступив место угрюмой, холодной сосредоточенности.

Проверив в кармане куртки шприц и ампулы, он поднялся на ноги.

* * *

Зимней ночью шаги одинокого человека, ищущего по обледенелой аллее сквера, едва слышны. Холод поглощает все, включая звуки.

Невысокая, полная, светловолосая девушка шагала торопливо, поэтому то и дело подскальзывалась на обледенелой аллее сквера, рискуя упасть и получить ушиб или вывих.

Проходя мимо черного, присыпанного снегом куста акации, она вдруг подумала, что все это – снег, голые деревья парка, темнота, продрогшие бродячие псы, шнырящие в темноте, подобно черным теням, – придает спальному району Москвы вид глубокой провинции, едва ли не деревни или села, расположенного на границе с лесной чащобой. Лишь тусклые фонари оживляли этот унылый, почти мертвый пейзаж.

И вдруг девушка отчетливо почувствовала, что в парке есть кто-то еще, и этот кто-то наблюдает за ней. Мысль эта усилила ее тревогу и заставила ускорить шаг.

Торопливо переступая ногами, она в очередной раз поскользнулась, вскинула руки, пытаясь удержать равновесие, но высокие каблуки сапог были плохой опорой, они предательски проехались по льду, и девушка, взмахнув руками и коротко вскрикнув, растянулась на дорожке, больно ударившись затылком об лед.

Удар был настольно сильным, что на мгновение у нее помутилось в глазах и она ощутила во рту привкус железа. Когда туман перед глазами рассеялся, затылок пронзила острая боль.

Постанывая, девушка поднялась на ноги и зашагала дальше, но уже не так быстро и уверенно, как до сих пор. Голова немного кружилась, а в горлу подступила тошнота.

Пройдя шагов двадцать, она вынуждена была остановиться и схватиться за ветку дерева, чтобы не упасть. И в эту секунду она услышала за спиной негромкий звук чьих-то шагов.

В груди у девушки похолодело, она обернулась и успела увидеть стремительно надвигающуюся тень. Девушка попятилась и вскрикнула, но преследователь навалился на нее, сбил с ног, повалил на землю, и крик захлебнулся у нее в груди.

Пребывая в шоковом состоянии, она извернулась и ударила насильника ногой, целясь ему в пах, затем попыталась подняться, но новый удар сшиб ее с ног. Сильные руки перевернули ее, холодные пальцы, кажущиеся железными, сдавили горло.

Она увидела занесенную руку, в которой что-то блеснуло, подобно стеклу, а потом перед глазами у нее что-то вспыхнуло, и вслед за тем мир взорвался, чтобы в следующий миг навсегда погрузиться в темноту.

Преследователь выпустил из пальцев ледяной нож, торчащий из глаза жертвы, и слегка отстранился, чтобы оценить сделанную работу. Во время борьбы шапка слетела с головы девушки, и ее длинные светлые волосы разметались по обледенелому асфальту, образовав над головой подобие ореола.

Некоторое время убийца с патологическим, страстным интересом разглядывал девушку. Нелепо раскрытые глаза, высунутый кончик языка, закушенный перед смертью… Смерть роднит людей и зверей, придавая им после смерти одинаковый вид.

Убийца долго любовался этим зрелищем, чувствуя истому и почти восторг – витальный восторг, который наполнял его жизнь каким-то неведомым, но очень важным смыслом.

Но дело было не закончено. Не хватало последнего штриха. Он достал из кармана небольшую пластмассовую коробку, открыл ее и подставил под лучи фонаря, которые заиграли в горке битого стекла, сделав ее похожей на россыпь драгоценных камней. Затем он деловито вынул из коробки первый кусочек, вновь склонился над мертвой девушкой и сделал на ее левой щеке первый надрез…

5

Холодные, заснеженные улицы Москвы были заполнены народом. Люди торопливо шагали по тротуарам, стремясь поскорее очутиться в помещении. Толя Волохов шел спокойным, широким шагом, размахивая и слегка балансируя руками на тот случай, если рифленые подошвы его тяжелых ботинок поедут по льду.

Примерно через час после разговора с Машей Любимовой Толя вошел в небольшой пивной бар, расположенный неподалеку от площади Трех вокзалов.

Человек, с которым была назначена встреча, уже ожидал его. Это был невысокий, худой мужчина с маленькими глазками и острым, чуть вытянутым лицом, которое придавало ему сходство с настороженной крысой. Он сидел за самым дальним столиком, расположенным в нише.

Волохов уселся напротив и грубовато пробасил, взглянув мужчине в глаза:

– Ну, здравствуй, Хилькевич.

– Здравствуйте, Анатолий Петрович! – подобострастным голосом отозвался мужчина и сунул было Толе ладонь для приветствия, но наткнулся на его взгляд и тут же отдернул руку обратно.

Мужчина зыркнул глазками по сторонам, снова посмотрел на Толю и сказал:

– Анатолий Петрович, я сейчас на мели. Причем об опохмелке или тому подобных вещах речь не идет. Стыдно признаться, но у меня нет денег даже на батон хлеба и пакет молока.

Толя усмехнулся и жестом подозвал официанта. Когда тот подошел, Волохов сказал:

– Порекомендуйте нам что-нибудь сытное, но не слишком дорогое. И чтобы не пришлось ждать полчаса.

Официант, молодой парень с серьгой в ухе, на секунду задумался и тут же выдал:

– Можете заказать говяжью котлету с гарниром из картофеля и овощей.

– Принесите две порции, – распорядился Толя. – И еще два стакана компота.

– У нас нет компота, только свежевыжатый сок.

– Тогда принесите бутылку минеральной воды.

– Хорошо.

Официант удалился, а Толя посмотрел на мужчину с крысиным лицом:

– Ну? Что удалось узнать?

– Сиреневую и желтую ветки метро контролирует человек по имени Барон.

Волохов усмехнулся:

– Барон? А почему не Король?

Собеседник улыбнулся, обнажив длинные, желтоватые от никотина зубы:

– Анатолий Петрович, я не могу утверждать этого с точностью, но говорят, что он правда Барон. Только цыганский.

– Ага, – сказал Толя. – Стало быть, он цыган.

– Да, – кивнул Хилькевич, – именно это и следует из моих слов. – Он чуть наклонился вперед и проговорил, понизив голос: – Барон ходит под авторитетными людьми. На вид ему лет тридцать пять. Поговаривают, что он имеет одну порочную слабость.

– Какую именно?

Хилькевич оглянулся по сторонам и тихо ответил:

– Уж очень он охоч до девочек.

– В смысле – любит женщин? – уточнил Толя.

Хилькевич покачал крысиной головой:

– Нет. Именно девочек. Несовершеннолетних, понимаете? – Хилькевич ухмыльнулся и сделал быстрый неприличный жест пальцами.

По лицу Волохова пробежала тень.

– То есть этот Барон – педофил?

– И не только, – сказал Хилькевич. – Он…

К столику подошел официант, и человек с крысиным лицом тут же замолчал и откинулся на спинку стула.

Официант поставил на стол два блюда с котлетами и гарниром и бутылку воды.

– Что-нибудь еще? – поинтересовался он у Толи.

– Только счет, – ответил тот.

Официант кивнул и удалился.

Толя хмуро взглянул на своего агента-осведомителя:

– Ты не договорил.

– Разве? – Хилькевич съежился под взглядом верзилы-полицейского. – А, да-да. Барон любит поразвлекаться с юными девочками. Но не просто поразвлекаться. Он любит их помучить.

На скулах Волохова вздулись желваки.

– Как это – помучить?

Хилькевич огляделся по сторонам, затем чуть наклонился и тихо проговорил:

– Говорят, пару лет назад одна девчонка-таджичка потеряла дневную выручку, а Барон был пьян. Он ее снасильничал, а потом вставил ей в «нежное место» моток колючей проволоки – чтобы другим неповадно было.

Губы Толи слегка побелели.

– И что стало с девочкой? – уточнил он.

– С девчонкой-то? Да увезли в реанимацию. А родителей Барон застращал – дескать, если настучат на него, он прикажет вырезать всю семью. А семейство у этих таджев было большое, и все здесь, в Москве, на службе у Барона.

Хилькевич пододвинул к себе одно из блюд и вооружился вилкой и ножом.

– Девчонку после выписки отправили в родной аул, – продолжил он. – Вот такая вот история.

Хилькевич вонзил вилку в котлету. Волохов некоторое время задумчиво на него смотрел, затем спросил:

– Где мне найти этого Барона?

– Эта информация дорого стоит, – улыбнулся Хилькевич, тщательно пережевывая кусок котлеты. – Что мне будет, если я скажу?

– Что будет?

Толя тоже улыбнулся, уронил локтем салфетку, а потом нагнулся, чтобы ее поднять. Агент Хилькевич сунул в рот новый кусок котлеты, но вдруг напрягся и выпрямился, как палка. Крысиное лицо его побагровело, скулы свело судорогой.

– По… – прохрипел он, осекся и договорил со второй попытки: – Пожалуйста… Анато… Петро…

Толя под столом чуть ослабил хватку.

Он судорожно сглотнул слюну и глухо вымолвил:

– Есенинский бульвар… дом три… квартира двести двенадцать-бис… – И добавил, скривившись от боли: – Четвертый подъезд… Господи… Первый этаж.

Толя вновь выпрямился на стуле и положил смятую салфетку в пепельницу.

– Спасибо за содействие полиции, – сказал он, глядя агенту в глаза.

Тот вытер рукавом куртки вспотевший лоб, кисло улыбнулся и пробормотал:

– Обращайтесь, Анатолий Петрович. Я пойду?

– А как же обед? – спокойно поинтересовался Волохов. – Тебе не понравилась котлета?

– Очень понравилась! – испуганно воскликнул агент. – Но аппетит… пропал. Отчего-то.

– Ладно, не переживай, – добродушно проговорил Толя и придвинул к себе вторую тарелку.

– Так я пойду? – робко спросил агент Хилькевич.

Волохов поддел вилкой жареную картошку и кивнул:

– Иди. Но будь на связи. И помни: стукнешь про меня Барону – проведешь ближайшие пять лет в клетке.

– За что? – жалобно пробормотал Хилькевич.

– Я найду за что, – пообещал Волохов.

Агент поднялся из-за стола, кивнул Толе на прощание, поморщился от боли в паху, повернулся и зашагал прочь, чуть прихрамывая и странно переставляя ноги.

Толя вытер рот салфеткой, воздел глаза к потолку и тихо произнес:

– Прости меня, Господи, за жестокости, творимые во имя Твое.

6

Илона сидела в прихожей большой коммунальной квартиры, примостившись в мягком стареньком кресле, и играла в тетрис. Игрушка была старая, пластиковый корпус в нескольких местах треснул и был заклеен кусочками клейкой ленты, однако Илону это ничуть не волновало, поскольку виртуальные кирпичики на сером экране сыпались исправно, с нужной скоростью и частотой.

Гость не позвонил и не постучал, он просто распахнул входную дверь и шагнул в прихожую. Илона оторвала взгляд от жидкокристаллического экрана тетриса и уставилась на незнакомца.

Это был высокий, худой пожилой мужчина в длинном сером пальто. Лицо у него было морщинистое, большие серые глаза смотрели спокойно и внимательно, однако, встретившись с ним взглядом, Илона почувствовала непонятный страх.

– Добрый день! – сказал незнакомец.

– Здравствуйте! – отозвалась Илона. – А вы к кому?

– Мне нужен твой начальник.

Голос гостя звучал спокойно и ровно, но и от него по коже Илоны пробежала дрожь.

– Вам нужен Барон? – переспросила она.

Мужчина чуть прищурил глаза и сказал:

– Да. Мне нужен Барон. Он здесь?

– А вы ему кто?

– Я его друг.

Девочка посмотрела на незнакомца с сомнением, но тут лицо его просветлело и подобрело – да настолько, что Илона почувствовала внезапный приступ симпатии к этому высокому незнакомому мужчине. Человек с таким лицом может быть только очень хорошим, невероятно хорошим, и никак не плохим.

– Барон здесь, – сказала она с улыбкой. – В комнате для отдыха.

Она подняла руку и показала пальцем на обшарпанную белую дверь в конце коридора.

– Спасибо, милая, – сказал незнакомец в сером пальто, повернулся и зашагал к двери, на которую указала Илона.

Она проводила его любопытным взглядом. Барон не жил в этой квартире, но держал для себя специальную комнату, в которую наведывался время от времени, чтобы понюхать кокаина или поразвлечься с очередной девочкой, взятой на попечение. В свое время Илона тоже прошла через эту комнату, но надолго в ней не задержалась, поскольку Барон, устав от ее «мощей», нашел себе новую юную, полненькую и аппетитную, пассию.

Незнакомец подошел к двери, на секунду остановился, затем взялся за ручку и, распахнув обшарпанную створку, шагнул в полумрак комнаты.

Как только странный гость скрылся из вида, Илона тут же потеряла к нему интерес и вновь принялась с азартом жать на пластиковые кнопки своего тетриса.

На тумбочке горела настольная лампа под красно-желтым абажуром. В глубоком мягком кресле сидел с кальяном в зубах Барон.

Красный восточный халат был распахнут у него на груди, обнажая поросшую редкими черными волосами грудь, на которой был вытатуирован паук. Черные волосы свесились ему на лоб, взгляд был мутноватым от кокаина, коньяка и кальянных паров.

В углу стояло еще одно кресло, в нем сидел Рустем. Как только человек в пальто переступил порог комнаты, оба – Барон и Рустем – уставились на него.

Долговязый незнакомец вошел в помещение. Руки он держал в карманах, ворот длинного серого пальто был поднят.

Барон отнял мундштук кальяна от губ, взглянул на вошедшего затуманенным взглядом и глухо спросил:

– Кон ту? Со тукэ трэби?[5]

– Мне нужен мальчик, – спокойно и медленно произнес гость.

Барон усмехнулся. Рустем тоже заухмылялся.

– Ты обратился не по адресу, приятель, – сказал Барон. – Я не торгую детскими задницами.

– А я их не покупаю, – тем же холодновато-спокойным голосом произнес мужчина в сером пальто. – Мне нужен мальчик по имени Максим. Обычно он ходит с собакой. Дворняжка, похожая на терьера.

– Так ты и собаками интересуешься? – насмешливо произнес Барон. – Прости, дружище, но я и собачьими задницами не торгую.

Рустем приподнялся с кресла, но Барон остановил его жестом, взглянул на незнакомца и сказал:

– Боюсь, что ты ошибся адресом, отец. Здесь нет никакого Максима. И собаки нет. Выйди из квартиры и забудь этот адрес навсегда.

Выдав этот небольшой монолог, Барон снова прикрыл глаза и закусил зубами мундштук кальяна.

Странный гость, однако, не думал уходить. Он стоял у двери, по-прежнему держа руки в карманах пальто, и с любопытством осматривал комнату. Барон, не услышав скрипа двери, открыл глаза.

– Ты еще здесь? – начиная раздражаться, проговорил он. – Слушай, старик, если ты…

– Я пришел сюда за мальчиком, – отчеканил незнакомец. – И я не уйду без него.

Барон переменился в лице. Глаза его налились кровью, нижняя губа оттопырилась.

– Че сказал? – вымолвил он, испепеляя незваного гостя злобным взглядом.

– Я даю тебе десять секунд, – холодно произнес незнакомец. – Если через десять секунд ты не скажешь, где мальчик, я тебя убью. – Мужчина поднял левую руку и взглянул на циферблат наручных часов. – Раз… Два… – начал он отсчет.

Барон повернул голову к Рустему и яростно гаркнул:

– Вышвырните этого старого педика вон!

Громила Рустем тут же вскочил с кресла и шагнул к незнакомцу, но тот быстро вынул руку из кармана и поднял ее в предостерегающем жесте.

Рустем остановился как вкопанный. Взгляд его остекленел, рот открылся, и из него по небритому подбородку вытекла ниточка слюны.

Мужчина в сером пальто снова взглянул на Барона.

– Мне продолжать считать? – спокойно спросил он.

– Нет, – упавшим голосом ответил цыган. – Мальчишка в соседней квартире. Хочешь, я прикажу Рустему привести его сюда?

Незнакомец кивнул и посмотрел на громилу. Тот вздрогнул и захлопнул рот. Взгляд его снова стал осмысленным, но теперь в нем появился ужас.

– Рустем… – хрипло сказал Барон. – Приведи сюда Максима.

Громила-телохранитель, стараясь не смотреть на страшного незнакомца, погрузившего его на несколько секунд в бездонную, гулкую тьму, которая была самой смертью, быстро прошел к двери, открыл ее и вышел в коридор.

Барон снова уставился на гостя. Натянуто улыбнулся и сипло пробормотал:

– Я не сделал мальчишке ничего плохого. Я ухаживал за ним. Дал ему работу…

– Помолчи, – перебил его незнакомец и устало прикрыл глаза.

Минуты две в квартире висела гнетущая тишина, а затем за дверью послышался заливистый собачий лай.

– Идут, – взволнованно констатировал Барон.

Незнакомец открыл глаза.

Дверь распахнулась, Рустем за шиворот втащил в комнату упирающегося мальчишку. Собака прыгала вокруг них, норовя цапнуть телохранителя за ногу, но тот не обращал на нее внимания.

Закрыв за собой дверь, Рустем швырнул мальца на пол, а сам прошел в комнату и сел в свое кресло – и все это молча и размеренно, словно находился в состоянии гипноза.

Мальчишка поднялся на ноги и, скривившись от боли, потер ушибленное плечо.

– Барон, что за дела, а? – возмущенно проговорил он. – Я отдал тебе все деньги! Если ты думаешь, что я…

Внезапно он осекся. Барон молча смотрел на незнакомца, словно не слышал слов мальчика. Максим тоже повернул голову и посмотрел на гостя. Губы мальчика побелели.

– Вы? – сипло проговорил он.

Человек в пальто стал медленно надвигаться на Максима, сверля его взглядом.

– Что ты видишь? – спросил он вдруг.

– Я? – Максим сглотнул слюну. – Вас.

Человек в пальто остановился и стал медленно наклоняться к Максиму, глядя на него сверху вниз огромными, неподвижными глазами, в которых полыхали отражения красного торшера.

– Я извиняюсь, – заговорил Барон, и в голосе его вдруг проступила прежняя уверенность, словно он вышел из-под власти той странной, жуткой силы, которая на несколько минут полностью лишила его воли. – Я дал этому мальчику кров и еду. Он мой должник!

Незнакомец повернул к нему голову, и нижняя губа Барона тут же снова безвольно отвисла, а решимость ушла из глаз, уступив место страху.

А дальше начала твориться полная чертовщина. Вытатуированный паук на груди у Барона ожил и зашевелился, задергался, силясь отделиться от кожи и подняться на мохнатых лапах. Барон уставился на паука полными ужаса глазами.

Паук встал, взглянул на Барона своими злобными глазками-бусинками, присел на лапах и вдруг прыгнул Барону прямо на лицо.

Цыган вскочил с кресла, закричал, завертелся на месте, силясь оторвать паука от лица. Однако черная тварь крепко вцепилась когтями ему в лицо. Барон, продолжая орать, схватил с сервировочного стола нож и с размаху всадил лезвие пауку в мохнатую спину.

Воспользовавшись моментом, Максим бросился к двери, но морщинистый незнакомец поймал его за плечо и снова швырнул на пол.

7

Дверь, к удивлению Толи Волохова, оказалась открыта. Войдя в большую коммунальную квартиру, он увидел девочку-подростка, сидящую в кресле с какой-то игрушкой в руках.

– Привет честно́й компании! – весело поприветствовал он ее. – Мне нужен Барон.

– А вы кто? – спросила девочка, взглянув на него снизу-вверх большими настороженными глазами.

– Я-то? – Волохов улыбнулся, обнажив крупные белые зубы. – Я его друг.

– Еще один?

– Как это – «еще один»? – не понял Толя.

Девочка смутилась под его взглядом:

– Ничего, дяденька, это я просто так сказала. Барон у себя в комнате отдыха.

– А где это?

– По коридору, самая дальняя.

– Спасибо!

Толя двинулся было в путь, но вдруг остановился и, повернувшись к девочке, спросил:

– Слушай, говорят, у Барона в команде появился смышленый парнишка. Зовут его не то Максим, не то Денис. Ходит с маленькой собачкой. Знаешь его?

Илона несколько секунд молчала, обдумывая ответ, а затем проговорила:

– А он вам, дяденька, зачем?

– Да я хочу его к себе переманить. Процент хороший с выручки предложу. Лучше, чем у Барона. Как ты думаешь, он согласится?

Девочка взглянула на Волохова с любопытством:

– Согласится. Если пообещаешь его не бить. Дяденька, а я тебе, случайно, не пригожусь? Я и петь, и танцевать умею.

– Я об этом подумаю, – пообещал Толя. – А где сейчас мальчишка этот?

– Его к себе Барон позвал. В комнате они. Оба.

– Давно позвал?

Девочка покачала головой:

– Нет, не очень. Как раз перед тем, как вы пришли.

– Ладно.

Волохов повернулся и зашагал по коридору своей тяжелой, но совсем не грузной поступью. Илона восхищенно посмотрела ему вслед.

– Рубеус Хагрид[6], – с тихим восторгом прошептала она. – Только без бороды.

Волохов остановился перед дверью, положил пальцы на дверную ручку и осторожно повернул ее. Дверь не поддалась. Тогда Волохов сжал пальцы в кулак и занес его для удара, но вдруг замер, услышав приглушенные голоса.

Толя навострил уши, пытаясь разобрать слова, но не смог этого сделать, однако понял – говорящих трое. Один почти не говорил, хрипел, второй говорил негромко, но четко и спокойно. Третий голос принадлежал ребенку.

Голоса звучали то по очереди, то все сразу, словно за дверью шла напряженная беседа или спор. А потом детский голос вскрикнул, но крик тут же резко оборвался, словно ребенку заткнули рот или сжали пальцами шею.

Капитан Волохов задумчиво нахмурил лоб, несколько секунд размышлял, а затем отошел от двери на пару шагов, остановился, прошептал молитву, после чего ринулся вперед и с размаху ударил по двери ногой.

Замок с хрустом вылетел из дверного полотна, и тяжелая створка резко распахнулась. Толя шагнул в комнату, и в нос ему ударил тошнотворный запах крови.

Сначала он ничего не увидел, поскольку в комнате царил полумрак. Окна, судя по всему, были занавешены, и свет пробивался в комнату через узкие щели. Потом кто-то прошмыгнул мимо Волохова, прямо у него между ног, Толя хотел обернуться, но тут в грудь его что-то ударило. Удар был очень сильным, однако не настолько, чтобы свалить Волохова с ног.

Толя не столько увидел, сколько интуитивно понял, что его сейчас снова ударят. Он молниеносно поставил блок, парировав удар, а затем двинул кулаком по тени, метнувшейся у него перед глазами. Послышался грохот и звон – видимо, нападающий выронил бутылку или вазу, которой хотел ударить Волохова.

Секунду Толя раздумывал, как поступить – броситься вдогонку за беглецом, который прошмыгнул мимо, либо заняться буйным противником, который ударил его в грудь какой-то тяжелой штуковиной и, очевидно, намеревался проломить голову.

Он уже готов был кинуться вслед за убежавшим, справедливо рассудив, что тот был меньше ростом, а следовательно – он и есть мальчик Максим, как вдруг темный человек, лежавший на полу, поднялся на ноги, да так быстро и резко, словно его подбросила вверх какая-то пружина. Только что лежал на спине, ногами к Волохову, и вот он уже стоит – высокий, худой, в длинном пальто, стоит в каком-нибудь полуметре от Толи и смотрит на него своими страшными мерцающими глазами.

Не успел Толя как следует рассмотреть лицо незнакомца, а оно уже завибрировало, растянулось, а потом снова сжалось и стало быстро меняться. Менялась и одежда незнакомца – только что на нем был серый плащ, и вот уже этот плащ превратился в толстый пуховик, точно такой же, как у Толи Волохова.

А еще через секунду капитан Волохов взмок от ужаса и попятился, потому что напротив него стоял не какой-то неведомый человек в пальто, а его точный двойник – двухметровый русоволосый мужчина с голубыми усталыми глазами и квадратным подбородком, поросшим щетиной.

В голове у Волохова пронеслась спасительная мысль о том, что кто-то поставил перед ним зеркало, но тут двойник улыбнулся, обнажив такие же крупные, белые зубы, как у самого Толи, и произнес густым басом:

– Привет!

Толя стал пятиться и пятился до тех пор, пока не уткнулся спиной в дверной косяк. А потом, глядя на приближающегося двойника, забормотал одну из тех молитв, которые вызубрил во время долгих ночей, проведенных у постели больной жены:

– Святой Архангел Михаил, вождь небесных легионов, защити нас в битве против зла и преследований дьявола… – Голос Толи сорвался, но он заставил себя продолжить: – Будь нашей защитой. Да сразит его Господь, об этом мы просим и умоляем. А ты, предводитель небесных легионов, низвергни сатану и прочих духов зла, бродящих по свету и развращающих души, низвергни их силою Божиею в ад. Аминь!

Волохов вскинул руку, чтобы перекреститься, но двойник ловко перехватил ее своими толстыми, сильными пальцами.

– Молитва не поможет, – пробасил он, глядя Толе в глаза. – Знаешь почему?

– Почему? – пробормотал Волохов севшим голосом.

Двойник улыбнулся:

– Потому что я не дьявол. Я – ангел небесный, посланный очистить вашу грешную землю от скверны. А ты – очередной комок грязи, попавшийся мне на пути.

Еще несколько секунд двойник с веселым любопытством смотрел Толе в глаза, а потом вдруг запрокинул голову и захохотал, и хохот этот больно ударил Волохова по барабанным перепонкам, проник в его голову, вонзился сверкающими крючками в мозг и разорвал этот мозг на куски. Из носа у Волохова потекла кровь, ноги его подкосились, и он тяжело рухнул на пол.

– Дяденька! – Испуганный девичий голос вывел его из забытья. – Дяденька, очнитесь! Ну, очнитесь же!

Волохов открыл глаза и сразу же увидел Барона, лежащего на полу.

– Дяденька, вы очнулись! – услышал он радостный возглас.

Толя повернул голову на голос и увидел девочку – ту, что давеча сидела у двери с игрушкой в руках. Он тут же рывком сел на полу, протянул руку к лицу девочки и заслонил от нее ладонью комнату.

– Не смотри на это, – сипло пробасил Волохов.

– Дяденька, я уже все увидела.

– Все равно. Выйди из комнаты, а я сейчас.

Он развернул девочку и слегка подтолкнул ее к открытой двери. Дождался, пока она выйдет, затем тяжело поднялся на ноги. В голове все еще шумело, перед глазами мелькали желтые мушки.

Волохов достал из кармана мобильник и набрал номер Стаса Данилова.

– Да, Толя! – почти тотчас же отозвался тот.

– Стасис, мальчик ушел, – сказал Толя в трубку. – И мужик в сером пальто тоже.

– Где ты сейчас? – коротко и сухо уточнил Данилов.

– В коммуналке на Есенинском бульваре… Запоминай адрес.

Толя продиктовал адрес. Заставил Стаса повторить, затем сказал:

– Тут у меня есть труп. Вызывай группу.

– Труп? – Стас пару секунд молчал, а затем осторожно уточнил: – Это ты его?

– Нет.

– Понял, – проговорил Данилов с облегчением. – Хорошо, оставайся на месте. Я сейчас же выезжаю. Группу вызову по пути.

Толя отключил связь и сунул телефон в карман. Покосился на тело цыгана, передернул могучими плечами, затем повернулся и вышел в коридор.

Девочка сидела в своем кресле, но в тетрис уже не играла. Она мрачно и испуганно смотрела на приближающегося Волохова. Он остановился перед креслом, посмотрел на девочку сверху вниз, постаравшись придать своему взгляду мягкое выражение, после чего спросил:

– Как тебя зовут, милая?

– Илона, – последовал робкий ответ.

– Красивое имя, – одобрил Волохов.

– Да, дяденька, знаю. Я сама его себе придумала.

Толя ободряюще улыбнулся, и девочка неуверенно улыбнулась в ответ.

– Молодец, – похвалил он. – А теперь слушай. Я из полиции, но ты не должна меня бояться. Я тебе кое-что расскажу, а ты уж сама решай: помогать мне или нет. Мы ищем опасного преступника. Он ограбил банк и убил человека, а Максим Быстров был свидетелем. Теперь этот гад ищет Максима, чтобы убить его. Понимаешь, о чем я?

Илона взволнованно моргнула.

– Да, дяденька, понимаю.

Волохов кивнул:

– Хорошо. Я знал, что могу на тебя рассчитывать. А теперь скажи мне, куда Максим может пойти? Где мне его искать?

Илона молчала, закусив губу и сдвинув брови. Толя подождал немного, затем осторожно проговорил:

– Пойми, если я не найду Максима раньше, чем убийца…

– Я все понимаю дяденька, – перебила Илона. – Но я не знаю, где он. Правда не знаю.

– Гм… – Толя поскреб пальцами лоб. – Жаль. Но подумай хорошенько: может, он называл тебе какое-нибудь место? Или какой-нибудь адрес?

Илона на секунду задумалась, потом покачала головой:

– Нет, не называл.

Толя вздохнул:

– Плохо. Тогда мы вот как поступим. Если тебе что-нибудь станет известно про Максима – ты тут же позвони мне и расскажи. И не думай, что ты его предаешь, потому что это не так. На самом деле ты спасаешь ему жизнь.

– Да, я понимаю, – сказала девочка, но во взгляде у нее не было уверенности. Немного помолчав, она тихо спросила: – А что вы с ним сделаете, когда найдете?

– Об этом я пока не думал, – честно ответил Толя. – Главное сейчас – спасти Максиму жизнь. Ты согласна?

– Наверное, да.

– Вот и молодец. – Толя достал из кармана визитную карточку и протянул девочке. – Вот мой телефон. Максим хороший парень. Не подведи его.

Глава 4

1

– Здравствуйте, Ольга Игоревна! Это Глеб.

– Какой Глеб?

– Глеб Корсак. Я поделился с вами информацией о Ледяном убийце.

– Ах, Глеб Корсак. Добрый день!

– Ольга, я…

– Прошу прощения, но у меня слишком много дел.

– Я не отниму у вас много времени.

– Хорошо. Что вам нужно? Только говорите быстрее.

Глеб сглотнул слюну и спокойно произнес:

– Дадите мне взглянуть на протоколы осмотра места происшествия и на тело жертвы?

На том конце провода повисла пауза. Затем Твердохлебова осведомилась не без холодной иронии:

– С какой стати?

– Ну, мы ведь с вами обещали помогать друг другу. Разве не так?

– Во-первых, я вам ничего не обещала. А во-вторых, все, что касается дела Ледяного убийцы, – закрытая информация.

Корсак дернул уголком губ.

– Вчера вы думали по-другому, – проговорил он с досадой.

– Вам показалось. – Ольга помолчала. – Я и так рассказала вам слишком много, Глеб. Надеюсь, вы не будете трепаться об этом деле направо и налево?

– И вперед-назад тоже не буду трепаться, – с ухмылкой заверил ее Корсак.

– Всего доброго.

Она отключила связь.

Глеб бросил мобильник в сумку и усмехнулся. Сильная женщина. Закрытая женщина. Странная женщина.

Впрочем, он не расстроился. Напротив, Глеб чувствовал себя на подъеме. После расставания с Машей Любимовой он впал в депрессию и уже не скрывал этого от себя. Но сейчас в нем снова появился интерес в жизни. Интерес этот носил мрачноватый оттенок, поскольку был связан с убийствами девушек, и все же лучше такой интерес, чем совсем никакого.

Пребывая в приподнятом настроении, Глеб достал из ящика стола удостоверение капитана полиции Стаса Данилова, которое вынул у него из кармана во время побега из гостиницы. Глебу тогда пришлось постоять на узком карнизе под дулом пистолета, который направил на него Стас. Удостоверение было своего рода компенсацией за испытания и переживания, поэтому возвращать его Глеб не собирался[7].

Покорпев минут пятнадцать, Корсак вклеил в удостоверение свою фотографию, затем дорисовал стареньким химическим карандашом недостающий фрагмент печати. Когда-то в юности Глеб был неплохим рисовальщиком, и теперь старый навык сослужил ему хорошую службу.

Закончив возиться с ксивой, Глеб позвонил старому другу, к которому обратился с просьбой полчаса тому назад. Друг когда-то работал в аналитическом отделе ФСБ, потом (после жутковатой криминальной истории, в которой нашлось место и самому Корсаку) уволился из органов по инвалидности, однако перед уходом сумел скопировать обширную базу данных и теперь зарабатывал на жизнь, приторговывая информацией.

Друг отозвался почти сразу же:

– А, Глеб, я как раз собирался тебе позвонить. Я узнал номер нужного тебе старого дела. Записывай… Один-сорок четыре-восемьдесят восемь-АСК. Записал?

– Да.

– Дело вел следователь Анциферов Юрий Васильевич. Сейчас он уже на пенсии.

– Адрес есть?

– Анциферова?

– Свой я знаю.

– Э-э… Да, есть. Правда, не знаю, действителен ли он сейчас. Могу продиктовать.

– Давай!

Глеб достал блокнот и ручку и быстро записал все, что продиктовал ему друг – включая не только адрес Анциферова, но и номер его домашнего телефона.

– Спасибо, братское сердце! – горячо поблагодарил Корсак. – Забыл спросить, как ты поживаешь?

– Нормально. Ты бы зашел в гости! Сестра будет рада, она часто о тебе вспоминает.

– Да как-нибудь забегу.

– Знаешь, Глеб, мне кажется, она до сих пор в тебя влюблена.

Глеб улыбнулся:

– Не выдумывай, мы с ней расстались шесть лет назад.

– Она утверждает, что ты был ее первой любовью.

– Первая и называется первой, потому что за ней всегда следует вторая. А за второй – третья. Ладно, друг, мне пора бежать. Сестре передавай привет!

– Хорошо. Удачи тебе!

– И тебе того же!

Корсак убрал телефон в карман и посмотрел на открытую записную книжку, которую держал в руках. Если верить написанному, бывший следователь Анциферов проживал в пятнадцати минутах ходьбы от девятиэтажки, в которой жил Глеб.

Может, нагрянуть к пенсионеру без предупреждения?..

Глеб поразмыслил и пришел к выводу, что в этом есть резон.

2

Мелодия электрического звонка оказалась до боли знакомой. Что-то такое ностальгическое, из детства. Глеб не отказал себе в удовольствии нажать на кнопку звонка еще раз.

– Иду, иду! – громко отозвался из-за двери молодой женский голос.

Щелкнул замок, и дверь приоткрылась. Корсак увидел девушку лет двадцати, белокурую, голубоглазую, тонкую и изящную, но одетую в жуткую толстовку с черепом и костями. В левой брови у девушки болталась серебряная серьга с рожицей чертика, глаза были обведены черными тенями.

– Здравствуйте! – поприветствовал ее Глеб. – Вам срочная телеграмма из ада.

– Чего? – опешила девушка.

– Вас повысили, – сказал Глеб. – За хорошую работу. Теперь вы – начальник отдела по сожжению падших душ.

Девушка посмотрела на него хмурым взглядом и обронила:

– Ха-ха. А вы, собственно, к кому?

– Вероятно, к вашему отцу, – сказал Глеб. – Хотя мы живем в такое время… не исключено, что человек, который мне нужен, – ваш муж.

Девушка усмехнулась:

– Какое длинное и интригующее вступление! Но вы так и не сказали, кто вам нужен.

– Юрий Васильевич Анциферов. Есть такой?

– Есть. Это мой папа. Он ушел в магазин, но скоро придет. А вы кто?

– Я? – Глеб сдвинул брови и произнес серьезным голосом: – Полицейский.

– Правда?

Он кивнул:

– Угу. Капитан ГУВД Данилов. Для вас просто Стас.

Девушка смерила его скептическим взглядом.

– Вам не подходит это имя, – сказала она.

– Знаю, – улыбнулся Корсак. – Мне всю жизнь об этом говорят.

– И на полицейского вы не очень похожи.

– Угу. Форму я сдал в химчистку, пистолет оставил на работе. Но в сумке у меня есть полицейский свисток. Если хотите – могу свистнуть для достоверности.

Девушка улыбнулась, на этот раз смешливо и откровенно:

– Не надо.

– Можно мне войти и подождать вашего отца в квартире?

– Даже не знаю… А вы точно не маньяк?

– Точно, – кивнул Глеб.

– Жаль. – Девушка распахнула дверь. – Входите!

Она посторонилась, давая Глебу пройти.

Прихожая, в которой оказался Корсак, была довольно тесной и темной. Мебель здесь была еще советская. На стенах висели медные чеканки, которые вышли из моды еще лет тридцать назад.

– Можете не разуваться, – сказала девушка. – Проходите в комнату. Сделать вам кофе?

– Да. Спасибо.

– Но у нас только растворимый.

– Переживу.

Глеб прошел в комнату, а девушка отправилась в кухню. К тому моменту, когда она вернулась, Корсак полностью освоился в квартире и теперь сидел на диване и листал какую-то книгу, без спроса взятую со старенького полированного стеллажа.

– Кофе готов!

Девушка поставила на стол поднос с чашками, сливками и сахаром. Глеб отложил книгу и взглянул на кофе.

– Отравлен? – иронично уточнил он.

– Само собой, – в тон ему отозвалась девушка.

Пододвинув поднос поближе к гостю, она тоже уселась на диван. Посмотрела, как Глеб отпивает кофе, и приступила к светской беседе.

– Значит, вы мент.

Глеб отпил кофе и покачал головой:

– Нет. Я коп. Менты были в прошлом году.

– Это одно и то же, – объявила девушка. – Как, вы сказали, вас зовут?

– Стас. А вас?

– Ника Анциферова.

– Очень приятно.

– И мне.

Глеб снова глотнул кофе и слега поморщился. Ника, судя по всему, бухнула в кипяток не меньше трех чайных ложек растворимого порошка. Но Глеб никогда не возражал против бодрящих напитков, не стал возражать и на этот раз.

– Стас, можно вас спросить?

– Валяйте, – разрешил Глеб.

– Вы когда-нибудь участвовали в настоящих перестрелках?

– Случалось, – честно ответил Корсак.

В глазах девушки зажглось любопытство.

– Стреляли в кого-нибудь?

Он покачал головой:

– Нет. Как правило, стреляют в меня.

– И как? Попадают?

– А то. Я нашпигован пулями, как котлета шпиком.

Девушка улыбнулась:

– И сколько их у вас?

– Много, – сказал Глеб серьезным голосом. – Если выколупать все до одной, можно отлить небольшую свинцовую гирьку.

Девушка засмеялась.

– У вас есть чувство юмора, – констатировала она. – В отличие от моего папы. Кстати, а вы к нему по какому вопросу?

– По важному, – сказал Глеб.

– Не хотите говорить?

Он помотал головой:

– Нет.

– Зря. У папы от меня все равно нет секретов. Особенно когда он выпьет.

– А ваш папа часто пьет?

– Случается. Когда папуля работал следователем, он говорил, что ему приходится пить, чтобы снять напряжение – слишком нервная работа.

– Еще бы, – согласился Глеб. – Сплошные стрессы. Вы конфетку съели, фантик в урну бросили. Для вас это просто бумажка, а для нас – улика. Мы ее потом три дня в лупу разглядываем, лижем и обнюхиваем всем отделом и составляем отчет страниц на сорок. Поневоле станешь невротиком!

Он подождал, пока девушка отсмеется, отпил еще глоток кофе и спросил:

– Ну а вы?

– Что я? – все еще посмеиваясь, уточнила Ника.

– Кем вы работаете?

– Я? Судьей. В Верховном суде Российской Федерации.

Чашка с кофе застыла у губ Корсака.

– Правда?

Она кивнула:

– Да. Уже полгода. Мы с подружкой-одногруппницей закончили юрфак МГУ с красными дипломами, и нас взяли в Верховный суд без испытательного срока и опыта работы. В качестве исключения.

– Вот оно что! – Глеб чуть склонил голову набок. – И как вам работа?

– Веселая, – сказала Ника.

– Веселая?

Ника кивнула:

– Ага. Представляете, я вынесла уже четыре пожизненных приговора! На два больше, чем моя одногруппница. А на днях наклевывается пятый. Представляете, как весело!

Глеб удивленно посмотрел на девушку. Потом усмехнулся и сказал:

– Ясно. Вы всегда такая врунишка?

– Ох, извините, – прыснула она. – Из всех моих знакомых сыщиков вы – самый доверчивый. Куда же девалась ваша хваленая интуиция, мистер Холмс?

– Нашла себе другую работу. Теперь мой единственный помощник – здравый смысл.

– И как? Он справляется?

– Только когда бывает трезв.

Ника помолчала, пока Глеб сделал еще два глотка, а потом объявила веселым голосом:

– А вы классный. И симпатичный. Сколько вам лет, Стас?

– Я древнее, чем дом, в котором вы живете, – сказал Глеб.

– И все-таки?

– Тридцать восемь.

Ника приподняла брови.

– Правда? А у вас есть квартира?

– Есть.

– А загородный дом?

– Есть.

– А машина?

– Есть и машина.

– А какая?

– «БМВ» премиум-класса.

Глаза Ники заинтересованно сверкнули.

– Вот как! В таком случае ваш возраст не имеет никакого значения!

Глеб хмыкнул.

– Разумный подход. Обязательно перескажу наш разговор в какой-нибудь статье.

Ника подозрительно прищурилась:

– В статье? Вы же сказали, что вы полицейский.

Глеб кивнул:

– Так и есть. Но в свободное от ловли бандитов время я подрабатываю журналистом. А по средам вышиваю крестиком. Видели бы вы мои вышивки!

Ника засмеялась:

– С вами не соскучишься!

В прихожей щелкнул замок двери.

– О, а вот и папа! Пойду его встречу.

Девушка сорвалась с дивана и выскользнула из комнаты. Глеб допил кофе. Из прихожей до него донеслись приглушенные голоса – видимо, Ника рассказывала про Глеба своему отцу. Затем послышались тяжелые шаги, и в комнату, опираясь на трость, вошел невысокий, широкоплечий и одутловатый мужчина лет шестидесяти.

– Вот он! – сказала Ника, входя в комнату следом за отцом. – Пока тебя не было, я напоила его кофе! Ладно, пап, вы тут беседуйте, а я сбегаю к Любке за конспектами.

– Давай, – кивнул отец и посмотрел на Глеба мрачным, любопытным взглядом.

Ника махнула Глебу рукой и скрылась из вида. Через секунду в прихожей хлопнула дверь. Корсак поднялся с дивана и протянул Анциферову руку:

– Здравствуйте, Юрий Васильевич!

Бывший следователь посмотрел на его руку, перевел взгляд на лицо и угрюмо осведомился:

– Чем обязан?

– Меня зовут Стас Данилов. Я капитан полиции. Пришел к вам по делу.

Анциферов дернул уголком губ.

– По делу, говоришь? Что ж…

Он поднял правую руку, и Глеб только сейчас заметил, что бывший следователь держит в ней бутылку коньяка.

Донышко бутылки стукнуло о полированную крышку стола.

– Сейчас принесу бокалы, – сказал Анциферов и повернулся к серванту.

– Вообще-то я на работе не пью, – сказал Глеб.

– Почему? – осведомился бывший следователь, открывая створку серванта. – Болеешь, что ли?

– Нет.

– Тогда выпьем. Другой причины я не признаю.

Он достал из серванта два бокала и поставил их на стол рядом с бутылкой. Затем распорядился:

– Открывай и разливай. Меня руки плохо слушаются.

Глеб посмотрел на коньяк («Дагестанский, четыре звездочки»), на бокалы, выжидательно раскрывшие свои стеклянные рты, вздохнул и сказал:

– Что же, видимо, от этого никуда не уйти. Давайте, но только по чуть-чуть.

– Значит, тебя интересует дело Ледяного убийцы, – глухо проговорил Анциферов после третьего бокала. – Давненько им никто не интересовался. Лет двадцать уже, наверное, или около того. А зачем он тебе понадобился, этот Ледяной убийца?

– Есть одно дело, о котором мне пока не хотелось бы говорить.

– Пока? – прищурил тяжелые, отечные веки Анциферов.

– В том смысле, что сначала я хотел бы выслушать вас, – уточнил Глеб.

Юрий Васильевич кивнул:

– Ясно. Тебе нужна непредвзятая информация. Что же, я тебе расскажу. Только сперва разлей коньяк, мой уже выветрился.

Глеб взялся за бутылку.

– В том старом деле было много неясного, – продолжил Анциферов, когда коньяк был разлит.

– Например?

– Например, в обоих случаях мы нашли на одежде убитых девушек кошачьи шерстинки. Хотя ни у первой, ни у второй девушки не было дома кошки. Значит, кошачью шерсть натряс со своей одежды убийца. Я собирался «покопать» в этом направлении, но не успел.

Глеб отпил коньяка, бросил в рот кусочек лимона и сказал:

– Вещдоки по нераскрытым преступлениям подлежат сохранению, так?

– Так, – кивнул бывший следователь. Он сунул в рот дольку лимона и поморщился. – Они хранятся в сером здании на Новочеремушкинской. Знаешь такое?

Глеб снова задумался, перебирая в памяти имена людей, которые могли бы помочь в этом деле.

– Не стоит тебе интересоваться этим делом, приятель, – сказал вдруг Анциферов.

Глеб посмотрел на него и спросил:

– Почему?

Юрий Васильевич усмехнулся:

– Двадцать лет назад я задал тот же вопрос. И получил на него исчерпывающий ответ – «потому».

– Кому вы задавали этот вопрос? – насторожился Глеб.

– Тому, по чьему приказу я объявил дело раскрытым. Хотя и не был уверен в вине подозреваемого. Как показала жизнь, я оказался прав, тот парень был невиновен, и гореть мне в аду за то, что я подвел его под расстрельную статью.

Анциферов взял бутылку и плеснул себе в бокал. Хотел налить и Глебу, но тот накрыл свой бокал ладонью.

– Мне, пожалуй, хватит. Кто приказал вам закрыть дело?

– Мой непосредственный начальник. Впрочем, он тоже ничего не решал. – Анциферов хмыкнул. – Видел бы ты его лицо, когда он приказывал. В глазах неуверенность и… страх. В конце восьмидесятых аббревиатура КГБ еще имела вес и могла наводить на людей ужас. Даже на сотрудников милиции и прокуратуры.

– Значит, закрыть дело вам приказали люди из КГБ?

– Угу. Они будут гореть в аду вместе со мной.

Юрий Васильевич вздохнул:

– Я не был самым хорошим сыщиком, но я был честным человеком. Я отправил на скамью подсудимых невиновного, подмухлевал с отпечатками, и все такое… Но видит бог, с тех пор не прошло и дня, чтобы я не казнил себя за это. Твое здоровье!

Он залпом осушил свой бокал, взял пригоршню лимонных кружочков и швырнул их в рот.

– Уф-ф… Хорошо. – Анциферов посмотрел на Глеба лукавым взглядом и сказал: – Прошло больше двадцати лет. Это дело тебе не по зубам, парень.

– Вы просто не знаете, какие крепкие у меня зубы, – возразил Глеб.

3

Глеб поежился от пронизывающего ветра, швырнул тлеющую сигарету в урну и вошел в большое серое здание на Новочеремушкинской.

Охранникам в холле он предъявил удостоверение Стаса Данилова, втайне опасаясь, что фальшифка не сработает. Однако сработала, и Глеб беспрепятственно пересек холл и, не дожидаясь лифта, прошел к лестнице.

Три лестничных пролета – и вот он уже на подземном уровне здания.

Отдел хранения доказательств занимал половину подвального этажа. В коротких коридорах со стенами, обитыми ламинированными панелями, почти не было людей, и Корсак добрался до стальных дверей ОХД, не вызвав ничьих подозрений.

Шагая по коридору, Глеб подумал, что отдел хранения – что-то вроде огромной братской могилы вещдоков, материальных свидетельств нераскрытых преступлений. Своеобразный грустный памятник неудавшимся расследованиям.

За каждым из этих вещдоков стояло преступление, и преступник, совершивший его, так и остался безнаказанным. Тысячи преступников бродят по улицам города, оставаясь неузнанными. От этой мысли Глебу стало немного не по себе.

Подходя к двери с надписью: «Комната приема и выдачи», он вдруг отчетливо ощутил запах подвала. Влажный, застоявшийся воздух подземелья, который останется таким всегда, даже если сюда проведут современную систему кондиционирования. Запах безнадежности.

Войдя в комнату, Глеб увидел перед собой стену, и в ней – большое окошко, табличка рядом с которым гласила:

«ВЫДАЧА И ПРИЕМ ВЕЩДОКОВ ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ ТОЛЬКО ПО ПРЕДЪЯВЛЕНИЮ УДОСТОВЕРЕНИЯ».

А рядом еще одна:

«ОРУЖИЕ СДАВАТЬ ТОЛЬКО В РАЗРЯЖЕННОМ ВИДЕ».

За окошком сидел толстый лейтенант в форме, но без фуражки, и, читая газету, поедал большой бутерброд с сыром.

– Здравия желаю! – поприветствовал его Глеб, облокотившись на стойку, напоминающую прилавок магазина.

Лейтенант оторвался от газеты и повернул голову:

– И вам того же! Вы по какому вопросу?

Глеб раскрыл удостоверение и поднес его к глазам старлея.

– Капитан Данилов, Московский уголовный розыск, – представился он, дал старлею насмотреться на удостоверение, затем закрыл его и сунул обратно в карман.

– Лейтенант Горчев, – представился дежурный офицер. – Так по какому вы вопросу, товарищ капитан?

– Хочу взглянуть на вещдоки, проходившие по одному старому делу.

Лейтенант кивнул, положил недоеденный бутерброд на тарелку и вытер руки влажной салфеткой, которая лежала рядом.

– Вы сказали, старое дело, – произнес он, снова взглянув на Глеба. – Насколько старое?

– Восемьдесят девятый год.

Лейтенант присвистнул от удивления.

– Действительно, старенькое.

– Как думаете, ящик с вещдоками на месте? – осведомился Глеб.

– Сейчас посмотрим. Обычно у нас ничего не пропадает. Если дело не было раскрыто, вещдоки здесь. Знаете номер этого дельца?

– Да.

Лейтенант выдвинул из-под столешницы панель с клавиатурой и уставился на экран старенького монитора, стоявшего на столе.

– Товарищ капитан, вы продиктуйте, а я пробью по базочке данных.

– Хорошо…

Глеб продиктовал исходные данные, лейтенант прилежно вбил их в окно поисковой программы и нажал на кнопку «пуск».

– А-га… – проговорил он после паузы, вглядываясь в монитор. – Дело Ледяного убийцы… Есть такое.

– Могу я взглянуть на вещдоки?

– Можете.

Лейтенант взял из картонной коробочки желтоватый бумажный бланк и положил его на стойку перед Глебом:

– Вы пока заполните бланк требования, а я схожу за ящиком.

Толстяк встал из-за стола.

– Скоро вернусь, – прокомментировал он и двинулся в глубь хранилища.

Заполняя бланк, Глеб услышал, как лейтенант прокричал, обращаясь к кому-то в хранилище:

– Иван! Иван, тащи сюда тележку! Я в третьем!

Загрохотала колесами тележка. Звук удалялся. Глеб предположил, что ждать придется долго, так как чем более старым было дело, тем дальше от окошка оно хранилось. Однако не прошло и трех минут, как лейтенант, катя перед собой тележку с белой пластиковой коробкой, вернулся к окошку.

– Товарищ капитан, ящичек на месте! – объявил он. – Формулярчик заполнили?

– Да. Вот, держите!

Глеб пододвинул по стойке заполненный бланк.

– Отличненько. Это мне… – Он положил бланк на стол. – А это вам!

Лейтенант поднял пластиковую коробку и брякнул ее на стойку. В воздух поднялось облачко пыли. Толстяк чихнул, извинился, затем взял со стола раскрытый журнал и положил его рядом с коробкой.

– Ваш автограф, товарищ капитан.

Глеб снова взял ручку и размашисто вписал: «Данилов».

– Теперь все?

– Теперь все, – кивнул толстяк-лейтенант.

Корсак открыл пыльную крышку коробки и заглянул внутрь. Сверху лежал серый конверт. Глеб взял его и открыл. В конверте оказались заклеенные в прозрачную бумагу шерстинки.

И тут за спиной у Глеба лязгнула железная дверь.

– Вы! – услышал он удивленный и гневный оклик.

Глеб сунул прямоугольник прозрачной бумаги в карман пальто. Затем обернулся. У двери стояла Ольга Твердохлебова.

Глеб невинно улыбнулся и доброжелательно проговорил:

– Добрый день! Не ожидал встретиться с вами здесь.

– Какого черта вы тут делаете? – резко спросила капитан Твердохлебова.

– Ничего особенного. Просто проходил мимо и подумал, что…

– Выйдите в коридор.

– Зачем?

– Выйдите, я сказала!

Глеб пожал плечами и двинулся к двери.

Ольга вышла в коридор вслед за Корсаком и притворила дверь. Взглянула на него холодным взглядом и жестко проговорила:

– Покажите удостоверение.

– Какое удостоверение?

– По которому вы сюда вошли.

Глеб усмехнулся и покачал головой:

– Нет.

– Что-о?

– Вы ведь его заберете, верно? А оно мне может еще пригодиться.

Капитан Твердохлебова смотрела на него изумленно.

– Корсак, вы соображаете, что вы говорите? Я – офицер полиции!

– Поздравляю. Уверен, что форма вам к лицу.

– Отдайте удостоверение, или я вас задержу! За подделку документа вам грозит лишение свободы на срок до двух лет. И я сделаю так, что вы отмотаете его по полной.

Глеб вздохнул:

– Железный довод.

Он достал из кармана удостоверение и протянул его Твердохлебовой:

– Держите, гражданин капитан. Полагаюсь на ваше человеколюбие.

Она взяла удостоверение, открыла его, внимательно осмотрела и проговорила задумчиво:

– Похоже на настоящее… – Затем взглянула на Глеба и уточнила: – Откуда оно у вас?

– Добыл в бою, – ответил Глеб.

– В каком бою? – не поняла Твердохлебова.

– В неравном, – честно признался Глеб.

Ольга недоверчиво прищурилась:

– Вы что, дрались с капитаном уголовного розыска?

– Угу, – кивнул Корсак. – Гордиться тут, конечно, особенно нечем, но… что-то героическое в этом есть, правда?

Некоторое время Ольга пристально смотрела на Глеба, потом усмехнулась и качнула головой:

– Интересный вы кадр, Корсак.

– Вы не первая мне об этом говорите.

– О чем?

Глеб улыбнулся:

– О том, что я интересный мужчина.

– Вообще-то я выразилась не так. Я сказала «кадр», а не «мужчина».

– В любом случае вы явно меня выделили из общего ряда. И мне это приятно. Кстати, не поужинать ли нам вместе, раз уж нас свела судьба?

– Вы точно сумасшедший, – сказала Твердохлебова. – Я застукала вас на месте совершения преступления, к тому же – с фальшивым удостоверением в кармане, а вы…

– Удостоверение настоящее, вы сами это признали, – поправил Глеб.

– Неважно! Вы – преступник, я – полицейский, а вместо того чтобы оправдываться, вы флиртуете со мной и приглашаете мня на свидание.

– Я подумал, что это прекрасный повод продолжить наше общение, – пожал плечами Глеб.

– Вы его продолжите в кабинете следователя.

– Мне все равно где, главное – чтобы там подавали хороший кофе, – безапелляционно заявил Глеб.

Ольга засмеялась.

– В первый раз вижу такого хладнокровного наглеца. А уж я на всяких насмотрелась. Ну, хорошо. Я пока спущу это дело на тормозах, но вы расскажете мне все, что знаете. Но если я не услышу ничего интересного и нового, вы продолжите эту беседу с прокурором. Подходит вам такой вариант?

– Вполне, – кивнул Глеб. И добавил мягким голосом, глядя Ольге в глаза своими мерцающими золотисто-карими глазами: – Не в моих правилах разочаровывать женщин.

Ольга открыла дверь, заглянула в комнату выдачи вещдоков и сказала:

– Не убирайте коробку далеко. Она мне скоро понадобится.

– А вы кто? – послышался из комнаты голос толстяка-лейтенанта.

– Капитан Твердохлебова, – ответила Ольга и сухо добавила: – Убойный отдел.

4

Ольга отпила глоток черного кофе, посмотрела на Глеба и сказала:

– Ну?

– Что?

– Какого черта вы делали в хранилище? Что смогли раскопать?

Глеб пожал плечами:

– Ничего. Передайте мне, пожалуйста, сахар.

Ольга пододвинула к нему сахар и сказала:

– Я вам не верю.

– И все же это так. Вы появились слишком рано. Я даже осмотреться не успел.

Ольга усмехнулась:

– Долго раскачиваетесь?

– Бывает, – улыбнулся Глеб. – Но уж когда раскачаюсь – тут уж спасайся кто может.

– Вы хоть понимаете, что совершили преступление?

– Преступление – это когда один человек причиняет другому вред. Насколько я могу судить, я никому не причинил вреда.

– А как же оперативник, у которого вы украли удостоверение? Представляете, через какие круги ада он прошел?

– Не только представляю, но даже знаю. Но, во-первых, он это заслужил. А во-вторых, сейчас с ним все в порядке. Он работает в том же месте, в той же должности и в том же звании. Так что за его судьбу можете не волноваться.

– Зачем вам понадобились вещдоки по старому делу? Что вы хотели найти?

– Что-нибудь, что помогло бы прояснить ситуацию.

– Какую ситуацию?

– Я беседовал со следователем, который ловил Ледяного убийцу. Сейчас он на пенсии, но прекрасно помнит то дело.

– И что?

– Он утверждает, что сознательно пошел на подлог.

Твердохлебова прищурилась:

– На какой еще подлог?

– Он подбросил улики невиновному человеку.

– Но для чего?

– Насколько я понял, ему велели это сделать.

– Кто?

– Парни из конторы, именуемой КГБ.

Ольга дернула уголком рта:

– Глупости. Должно быть, старик просто выжил из ума.

– Он не похож на сумасшедшего.

– Тогда пьяница.

– Это уже ближе к правде. И все же он не врал. И вы думаете так же. Иначе зачем вы пришли в хранилище?

Твердохлебова хмыкнула.

– Вы очень самоуверенный человек, вы это знаете?

Ответить Глеб не успел, в сумке у Ольги зазвонил мобильник. Она достала трубку, взглянула на дисплей и нахмурилась. Затем прижала трубку к уху и сказала:

– Капитан Твердохлебова слушает. – Чем больше она слушала, тем мрачнее становилось ее лицо. – Хорошо, – вымолвила она наконец. – Сейчас буду.

Убрав телефон в сумку, она посмотрела на Глеба и коротко проговорила:

– Он снова это сделал.

– Ледяной убийца?

– Да.

– Я могу проехаться с вами, – предложил Корсак.

– Зачем?

– Кажется, вы обещали мне сотрудничество. Пришло время выполнять обещание, не так ли?

Ольга внимательно посмотрела ему в глаза и спросила:

– И в качестве кого вы будете меня сопровождать?

– Можете называть меня внештатным консультантом, – ответил Глеб.

Некоторое время она размышляла, затем кивнула и сказала:

– Черт с вами, поедем. Таких персонажей, как вы, лучше держать рядом, чем на расстоянии.

5

Дверца автомобиля распахнулась, впустив холод и тучного мужчину с меланхоличными глазами. Это был судмедэксперт.

– Ну? – спросила Твердохлебова у эксперта.

– Почерк полностью соответствует почерку Ледяного убийцы, – устало ответил он. – Сила удара и глубина проникновения оружия абсолютно та же. Совпадает даже градус наклона, под которым убийца вдавливал девушке в щеку осколки стекла.

Ольга посмотрела на Глеба.

– Он продолжает убивать, – сказала она.

– Да, – отозвался Корсак. – Мы с вами этого ожидали, не так ли?

Эксперт откашлялся в кулак и сипло проговорил:

– Ольга Игоревна, вы думаете, Ледяной убийца вернулся спустя двадцать лет?

– Я думаю, что мы имеем дело с имитатором, – сказала Твердохлебова.

– А я в этом сильно сомневаюсь, – подал голос Глеб. – Я убежден, что мы имеем дело с тем же самым человеком.

– Тогда где, по-вашему, он был последние двадцать два года? – сухо спросила Ольга. – Лежал на печи, как Илья Муромец?

– Это сложный вопрос, – сказал Корсак. – И у меня на него нет ответа.

Эксперт достал из кармана носовой платок, высморкался и вздохнул:

– Боже мой, боже мой… И такая молодая… Ей бы жить, любить, рожать.

Ольга посмотрела на него удивленно:

– Разве судмедэксперту не полагается быть циником?

– Я был циником пятнадцать лет, – хмуро ответил толстяк-эксперт. – Когда-то это должно было закончиться.

– И это закончилось сейчас?

Эксперт снова вздохнул.

– Я на досуге переворошил кучу всякой литературы, – сказал он. – Словари, сборники статей по истории криминалистики и тому подобное. Искал упоминания о стеклянных слезах и ледяном ноже.

– И как? Удалось что-то найти?

Криминалист устало покачал головой:

– Нет. Ничего.

– Черт! – воскликнула вдруг Ольга и уставилась в окно.

– Что там? – быстро спросил Глеб.

Ольга открыла дверцу и выскочила из машины. Глеб последовал за ней.

Три высоких человека в серых пальто шли по направлению к трупу девушки, огороженному лентой.

– Эй! – окликнула их Ольга. – Какого дьявола вам тут нужно?

Мужчины остановились. Один из них обернулся (по всей вероятности, он был старшим в этой группе) и сказал:

– Не горячитесь, капитан Твердохлебова. Эти люди со мной.

Ольга взглянула на его светлые волосы, аккуратно зачесанные набок, на светлые, спокойные глаза и холеное лицо.

– Кто вы такой? – резко спросила она.

– Я сотрудник ФСБ, – спокойно ответил он.

– И какого черта вам здесь нужно, сотрудник?

– С этого момента дело Ледяного убийцы переходит под нашу юрисдикцию, – ответил блондин. – Ваша работа здесь закончена. Дальше действовать будут мои люди.

– Это ваше мнение, – отчеканила Твердохлебова.

– Это – официальное мнение, – с упором проговорил фээсбэшник. Затем он повернулся к своим людям, словно потерял к Ольге всякий интерес, и коротко приказал: – Продолжайте!

Спецы двинулись к трупу, но Ольга встала у них на пути. Она сверкнула глазами на блондина и громко произнесла:

– Я приехала по вызову, чтобы сделать свою работу. Это – моя территория.

– Ваша территория? – Блондин насмешливо скривил губы. – Вы что, землевладелец? Наследственный дворянин или местный князек? Кем вы себя возомнили, капитан?

– Тем, кем и являюсь – старшим оперуполномоченным полиции, – отчеканила Твердохлебова, прищурила холодные глаза и добавила: – А вот кто вы такие – я не знаю. Кстати, покажите-ка мне свои удостоверения!

Блондин снова уставился на Ольгу своими прозрачными рыбьими глазами и тихо произнес:

– Капитан, не лезьте на рожон.

– Я сказала: покажите удостоверение, – спокойно повторила Твердохлебова. – Я жду.

Несколько секунд агент молчал, сверля Ольгу спокойным взглядом, затем сказал:

– Что ж… – Он сунул руку в карман пальто, но вместо удостоверения вынул мобильный телефон, быстро набрал номер и поднес аппарат к уху. – Здравствуйте, – сказал он в трубку. – Я только что беседовал с вашей подчиненной – капитаном Твердохлебовой. Так вот…

Блондин отвернулся и понизил голос, так что теперь Ольга не могла разобрать слов. Несколько секунд фээсбэшник что-то бормотал в телефон, затем отнял трубку от уха, повернулся и протянул ее Ольге.

– Это вас, – холодно сказал он.

Твердохлебова взяла аппарат, секунду или две подержала его в руке, собираясь с духом, затем прижала к уху.

– Капитан Твердохлебова слушает.

– Твердохлебова, слушай мой приказ: ты сделаешь все, что скажут эти парни. Я ясно выражаюсь?

Ольга сдвинула брови.

– Товарищ майор, я…

– Ты получила приказ. Выполняй его.

Ольга сжала трубку крепче.

– Но я даже не видела их удостоверений.

– Достаточно того, что я их видел.

– Но…

– Все, Твердохлебова, ты меня достала! Отправляйся домой! Даю тебе отпуск на два дня – за твой счет!

– Но я не собираюсь…

– Вопрос решен. Если мне снова позвонят и скажут, что ты вставляешь им палки в колеса, я тобой кафель в туалете вытру. Я ясно выражаюсь?

– Товарищ майор, вы не…

– Все, отбой.

Начальник отключил связь. Ольга отняла телефон от уха и некоторое время хмуро и удивленно на него смотрела, потом проворчала:

– Какие палки? Какие колеса? Бред какой-то. – Подняла глаза на блондина и встретилась с его холодным, ничего не выражающим взглядом.

– Полагаю, инцидент исчерпан? – спокойно уточнил он.

– Да, – ответила Ольга скрепя сердце. – Мы уезжаем. Ребята! – окликнула она группу экспертов, хлопочущую возле трупа девушки. – Сворачивайтесь! Мы больше не занимаемся этим делом!

Блондин кивнул и повернулся к своим людям.

– Приступайте, – распорядился он.

Но тут вперед выступил Глеб.

– Почему Федеральная служба безопасности заинтересовалась убийством простой девушки? – громко спросил он.

Блондин снова остановился, обернулся, смерил Глеба холодным взглядом и спросил:

– А вы кто?

– Человек, – ответил тот.

– Просто человек?

– А вы имеете дело только с непростыми?

Блондин переглянулся со своими людьми, потом посмотрел на капитана Твердохлебову. Ольга стояла с непробиваемо спокойным видом, скрестив руки на груди. Блондин хмыкнул и опять взглянул на Глеба.

– Можно узнать ваше имя?

– Можно. Меня зовут Глеб.

– А фамилия и отчество?

– Для вас – просто Глеб.

– Я спрашиваю это не ради праздного любопытства.

– Правда? А ради чего?

– По служебной необходимости.

Глеб усмехнулся:

– Вот как! А я-то уж было подумал, что я вам просто понравился.

Агент ФСБ изобразил улыбку.

– Для этого я вас недостаточно хорошо знаю, – сказал он.

– Верно, – согласился Глеб. – Но ведь бывает и любовь с первого взгляда.

– Боюсь, это не тот случай, – в тон ему ответил блондин. – А теперь представьтесь полным именем, если не хотите осложнений.

– Моя фамилия Корсак. Я журналист, работаю в издании «Московские вести».

– Корсак?

– Да. Ударение на первом слоге.

Блондин едва заметно усмехнулся:

– Кажется, корсак – это степной лис?

– Возможно. Я, конечно, интересуюсь своими предками, но не копал настолько глубоко.

– Что вы делаете на месте преступления, господин журналист?

– Консультирую.

– Кого?

– Могу проконсультировать вас. При условии, что вы покажете мне свое удостоверение.

Блондин повернулся к Твердохлебовой.

– Ольга Игоревна, – холодно заговорил он, – попросите вашего консультанта удалиться во избежание неприятных эксцессов.

В голосе фээсбэшника прозвучала неприкрытая угроза.

– Хорошо, – сказала Твердохлебова. – Мы удалимся. Но у меня есть множество вопросов, и я не перестану их задавать.

Ольга повернулась и шагнула к машине.

– Вы не знаете то, что знаю я, – громко сказал ей вслед блондин. – Поверьте – вам не стоит копаться в этом деле.

Ольга подняла правую руку и, не оглядываясь, показала агенту средний палец.

В машине судмедэксперт посмотрел на хмурые лица Ольги и Глеба и спросил:

– Что там произошло?

– Фээсбэшники у нас забрали дело Ледяного убийцы, – сказала Твердохлебова.

– На каком основании?

– Ни на каком. Причины они не озвучили. Не посчитали нужным.

Эксперт вздохнул.

– Что ж, – сказал он, – с другой стороны, нам же меньше хлопот. Забрали, и черт с ним!

– Это было мое дело, – сказала Ольга, доставая из кармана пачку сигарет. – И я намерена была довести его до конца.

– Ну, эти ребята тоже не с улицы пришли, – сказал эксперт. – Они профессионалы. И они делают свою работу.

– Нет, – сказала Ольга. – Они делают мою работу.

Она сунула в рот сигарету и щелкнула тяжелой бензиновой зажигалкой. Выпустила облако дыма, посмотрела сквозь него на Корсака и вдруг спросила:

– Послушайте… как вас там… Вы ведь пьете?

– Случается, – ответил Глеб.

– Выпьете со мной?

Корсак с удивлением посмотрел на Ольгу, пожал плечами и ответил:

– Почему бы нет?!

– Только не подумайте чего-нибудь… – хмуро проговорили Твердохлебова. – На душе паршиво, а с нашими пить не хочется. Борь! – окликнула она водителя. – Тут поблизости есть какой-нибудь бар?

– Полно, – отозвался он.

– Забрось нас в ближайший.

– А вы разве не в управление?

– Потом. А сперва – в бар.

6

Ольга скользнула взглядом по стенам, посмотрела на барную стойку, на клиентов и сказала не без иронии:

– Наше знакомство развивается слишком стремительно, Корсак. Кафе и бар за один день. Скоро мы с вами станем закадычными друзьями. Есть сигарета? Мои закончились.

– Конечно.

Глеб дал Ольге сигарету и поднес зажигалку, потом закурил сам. Ольга глубоко затянулась, так что щеки ее втянулись, а воспаленные глаза показались совсем огромными. Выдохнула дым, посмотрела сквозь бледно-голубую завесу на Корсака и сказала:

– А здорово вы с ними.

– С кем? – не понял Глеб.

– С этими ребятами из ФСБ. Думаю, они давно отвыкли от такого обращения.

– О да. – Глеб пожал плечами. – Я из тех, кто мастерски наживает себе неприятности.

Ольга улыбнулась:

– Мне это нравится. – Затем вздохнула и добавила грустным голосом: – Видели бы вы, как наш начотдела прогибался перед этими гадами! Как будто на дворе тридцать седьмой год и по улицам снуют «воронки» с палачами. Кстати, я уже допила. Закажем еще по кружке?

– Может, хватит?

Ольга передернула плечами и небрежно произнесла:

– Я сегодня свободна. Чего мне бояться?

– А как насчет завтрашнего утра?

– Завтрашнее утро наступит только завтра. Не будем загадывать так далеко.

– Как скажете.

Глеб подозвал официанта и заказал еще две кружки пива. Затем посмотрел на Ольгу и сказал:

– Вам не в чем себя упрекнуть. Вы сделали все, что могли.

Ольга недобро усмехнулась:

– Еще скажите: «Главное не победа – главное участие».

Глеб качнул головой и насмешливо произнес:

– Нет, не дождетесь. Я всегда считал, что второе место – жуткий отстой. Не говоря уже про третье.

Он взял сигарету и закурил. Сделал пару затяжек, потом, держа ее в пальцах, сделал глоток пива.

Ольга оглянулась по сторонам.

– Люди на нас смотрят, – сказала она с усмешкой. – Удивляются, наверное, что такая страхолюдина делает с таким симпатичным парнем.

– На мой взгляд, вы красивая женщина, – сказал Глеб.

Ольга хмыкнула.

– До такой откровенной лжи вы еще не опускались.

– Это не ложь.

Ольга стряхнула с сигареты пепел.

– Тогда почему мужики шарахаются от меня, как черт от ладана?

– Потому что видят в вас не женщину, а сильного соперника, – ответил Глеб. – Они вас боятся.

– Не такая уж я и страшная.

– Для кого как.

– Но вы же меня не боитесь? А выглядите более хрупким, чем большинство наших «крутых» оперов.

– Это правда, – согласился Глеб. – Но не забывайте о том, что внешность бывает обманчива.

Ольга улыбнулась:

– С этим не поспоришь. И все-таки странно.

– Что странно?

– Двадцать два года назад в Москве орудовал маньяк, прозванный Ледяным убийцей. В тот раз в дело вмешался КГБ, улики подтасовали и в тюрьму отправился невиновный.

– Не в тюрьму. Он был расстрелян, – поправил Глеб.

– Это не имеет значения. Я говорю о другом. Почему Ледяной убийца вернулся сейчас, спустя двадцать два года? И почему КГБ, сменивший вывеску на ФСБ, снова перекрывает нам кислород? Как Ледяной убийца связан с нашими доблестными органами?

– Может быть, Ледяной убийца – монстр, созданный в мрачных подвальных лабораториях ФСБ? – с усмешкой предположил Глеб.

– Очень смешно, – хмыкнула Ольга.

– Мы живем в такое время, когда самые неправдоподобные и фантастические сюжеты становятся явью.

– И все же я бы предпочла вернуться в реальный мир, – сухо произнесла Твердохлебова.

Подошедший официант поставил перед ними две стеклянные кружки с «Будвайзером». Ольга взяла одну, поднесла к губам и сделала несколько глотков. Поморщилась и яростно проговорила:

– Черт, и свалились же они на мою голову!

– Они всегда сваливаются на голову, – заметил Глеб.

– О да, – согласилась Ольга. Посмотрела Корсаку в глаза и вдруг спросила: – Вы женаты?

Он покачал головой:

– Нет.

– А подруга у вас есть?

– В данный момент нет. А что?

– Ничего. Просто спросила. – Ольга отпила глоток пива, снова посмотрела Глебу в глаза и проговорила: – Вы необычный человек, Корсак. Обычно я терпеть не могу смазливых мужиков, но вы мне почему-то нравитесь, хотя вы и преступник.

– Хотите продолжить наше знакомство? – поинтересовался Глеб.

Ольга прищурила серые глаза и негромко ответила:

– Пожалуй, да.

7

Переведя дух, оба закурили. Несколько минут они лежали молча, пуская дым и глядя на то, как он подсвечивает полумрак спальни. Глеб пытался разобраться в своих чувствах, но в душе у него царила сумятица.

– Мне было хорошо, – сказала Ольга.

Глеб молча затянулся сигаретой и выпустил новое облачко бледно-голубого дыма.

– Мне правда было хорошо, – снова заговорила она. – Я давно забыла, какое это удовольствие – спать с мужчиной. Первый оргазм за…

– Значит, ты разошлась с мужем семь лет назад?

– Я тебе уже об этом говорила. И давай больше не будем о моем бывшем муже.

Рука Ольга выскользнула из-под одеяла и легла ему на бедро. Глеб сел на кровати и опустил босые ноги на холодный паркет.

– Хочешь чего-нибудь попить? – спросил он.

– Да.

Глеб поднялся.

– Я принесу.

По пути на кухню он остановился возле зеркала, висевшего на стене в прихожей, и посмотрел на свое сумрачное отражение. Правильно ли он все сделал? И что значил для него минувший час? Не было ли это попыткой вытеснить из сердца Машу Любимову?

Там, на кровати, лежала Ольга? Или… Мария? С кем из них он был, кого перед собой видел?

– Глеб, ты скоро?

– Да, – отозвался он.

Он снова посмотрел на свое отражение. В последнее время он сильно похудел. Слишком много спиртного, слишком много сигарет. Но тело поджарое, мускулистое. В мышцах еще много сил, но надолго ли? Не повторит ли он судьбу своего отца, который в последние годы жизни совсем перестал общаться с людьми, предпочтя им компанию бутылки вина и книжной полки с произведениями античных авторов.

– Глеб! – снова позвала она.

Он посмотрел в сторону спальни.

Но ведь ему было приятно. Действительно приятно. И следует признать: пока он был с Ольгой, образ Маши ни разу не возник в его голове. В Ольге было много жизни, слишком много для одной. Она занималась любовью с исступленностью узника, просидевшего в одиночной камере пять лет и выпущенного на волю всего на один день. Она пыталась насытиться на всю жизнь и совершенно изнурила его. Но это было здорово, и он чувствовал себя почти счастливым.

Может, и правда она – его спасение? Она ничего не требовала, ничего не загадывала и не планировала, она просто наслаждалась мгновением. И он тоже.

Вскоре он вернулся в спальню, неся два бокала с холодным тоником. Ольга выпила все до дна, потом заставила его лечь рядом и положила ему голову на грудь.

– Теперь ты можешь мне все рассказать, – тихо и спокойно произнесла она.

– Что? – не понял Глеб. – О чем рассказать?

– Чью роль я играла? Кем была для тебя?

– Не понимаю…

– Брось, Глеб! Ты назвал меня ее именем.

Эта фраза заставила сердце Глеба снова сжаться от тоски.

– Тебе показалось, – вымолвил он после паузы.

Ольга приподняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Ты все еще думаешь о ней, правда?

Глеб потянулся за сигаретами, но Ольга накрыла его руку ладонью.

– Посмотри на меня, – потребовала она.

Он посмотрел.

– Расскажи мне о ней.

– Оля, я не…

– Почему она ушла от тебя?

Глеб сдвинул брови.

– Ты действительно хочешь это знать?

– Да.

Он вздохнул:

– Ну, хорошо. Я игрок. Везучий игрок, но она утверждала, что рано или поздно это закончится, и тогда пострадают она и ее сын.

– Ты не смог остановиться?

– Я игрок, – повторил Глеб. – Это навсегда. И это касается не только карт. Ты ведь знаешь, что преступники редко становятся на путь исправления.

Ольга, казалось, его не слушает. Вид у нее был задумчивый и грустный.

– Ты до сих пор ее любишь? – спросила она вдруг.

– Не знаю, – ответил Глеб. – Может быть. Все это… сложно.

Он снова замолчал, почувствовав раздражение из-за того, что разговор принял такой оборот. Ольга уловила его настроение, улыбнулась и сказала:

– Нет проблем. Я ведь знаю, что я – всего лишь случайный гость в твоей постели.

– Оля…

– Я же сказала – нет проблем. Знаешь, я тебе благодарна. Ты помог мне снова почувствовать себя женщиной. Для тебя это, возможно, ерунда, но для меня… В общем, спасибо тебе.

– Я хотел сказать…

Она положила палец ему на губы.

– Мне нужно идти, Глеб. Слава богу, Ледяной убийца – больше не моя головная боль, но у меня много другой работы. Это было здорово!

Она поцеловала его в губы и быстро поднялась с кровати.

…В прихожей, уже одетая и обутая, она снова поцеловала Глеба, но на этот раз в щеку, а потом по-дружески потрепала его рукой по плечу и сказала:

– Не скучай! И попробуй ее вернуть, иначе ты будешь очень несчастлив.

– Я тебе позвоню, – сказал Глеб, открывая перед Ольгой дверь.

– Вот уж это совсем не обязательно, – с усмешкой сказала Ольга. – Ну, все, пока!

И она шагнула из тускло освещенной прихожей в залитый электрическим светом коридор.

Глава 5

1

Тусклый свет фонарей не мог разогнать темноту, парк был холодным и мрачным. Худой мужчина в красной куртке медленно прошел мимо рекламных щитов, на которых красовались полусодранные плакаты.

БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ – «ДЕНЬ РАДОСТИ».

ГАРИК СУКАЧЕВ – «И СНОВА БОЦМАН И БРОДЯГА!»

ПЕТР МАМОНОВ «ЗВУКИ МУ» – «КОНСЕРВНЫЙ НОЖ!»

Лица людей на афишах были ему знакомы, но откуда – этого он припомнить не мог.

Заметив заснеженную скамейку, он проковылял к ней. У него ломило кости, а мышцы пульсировали под кожей в сумасшедшем танце. Он сел на скамейку и перевел дух. Отдохнув, хотел подняться и идти дальше, однако новый приступ боли пронзил его тело, и он прилег на скамейку.

Силы таяли слишком быстро.

Он сунул руку в карман куртки и нащупал последнюю ампулу.

СЕЙЧАС?

Нет!

Позже, когда ему понадобятся силы для последней схватки!

Перед глазами у него запрыгали разноцветные круги! Потом все затянуло марево, и в нем проступил туманный силуэт, который произнес:

– Ты ее убил. Если тебя не остановить, ты снова сделаешь это. Я должен все рассказать.

Затем силуэт растворился в мареве.

Неизвестно, сколько времени он пролежал на скамейке. Где-то далеко, на периферии его сознания заиграла музыка. Мужской хрипловатый голос тихо пропел:

Грязь на столе…

Пыль по углам…

Возьми мой консервный нож, вырежи букву «Л»…

Мозг в голове судорожно запульсировал, перед глазами поплыли круги. Он крепко зажал уши ладонями, однако песня не смолкла.

Выбита дверь…

Свет не горит…

Возьми мой консервный нож, вырежи букву «Е»…

И снова в мареве проступил туманный силуэт. На этот раз были видны даже черты лица, но черты эти были смазаны.

– Ты болен, – сказал ему голос. – Ты должен лечиться. Если тебя не остановить, все будет только хуже.

Туман перед глазами рассеялся, и он увидел собачью морду. Пасть, стянутая проволокой, была испачкана кровью. На шерсти кусочками стекла блестели замерзшие слезы.

Тот, кто здесь жил,

Тот уже не живет…

Возьми мой консервный нож, вырежи букву «Д»…

Морда мертвой собаки стала наплывать на него, и он увидел багровую воронку, зияющую на месте глаза. Эта воронка завертелась, стала увеличиваться и затягивать его в себя, как в омут.

Из забытья его вывели человеческие голоса. Он разлепил смерзшиеся веки и увидел две приближающиеся фигуры в черных куртках.

– Смотри!

– Он мертвый?

– Не знаю. Давай-ка обшарь его карманы.

– Сам обшарь.

– Ну и обшарю. Мне не западло.

Мужчина подошел, остановился возле скамейки, поднял ногу и толкнул лежащего ботинком в бок.

– Эй, мужик! Ты живой?

Он не ответил. Новый приступ боли помутил его сознание, и на мгновение ему показалось, что он взмыл в воздух и уносится в ночную мглу.

– Вроде дохлый.

– Замерз, наверное. Холод-то собачий. Часы у него есть?

– Нет. Сейчас пошарю по карманам.

Голоса звучали словно издалека.

– Гляди – бумажник!

– Сколько там?

– Сейчас посчитаю… Почти три тысячи рублей. Здесь еще пластиковые карты.

– На кой они? Все равно пин-кода не знаем. Бери бабки, и сваливаем.

Он сделал над собой усилие и с трудом разомкнул веки.

– Он очухался!

– Спроси у него про пин-код!

– Да он полумертвый.

– Спроси, говорю!

– Слышь, ты! Какой пин-код у твоей карты?

Его ударили по лицу. Потом еще раз. Потом у него перед глазами тускло блеснуло лезвие ножа.

– Порежу, сука! Колись – какой у тебя пин-код? Глаза вырежу!

Лезвие коснулось его века. И в ту же секунду огромная воронка, оставшаяся на месте выколотого собачьего глаза, снова завертелась перед ним, засасывая его в багровую мглу.

Он издал глухой звук, похожий на звериное рычание, и молниеносным движением перехватил руку, сжимающую нож. Человек вскрикнул от неожиданности и попытался вырваться. И тогда он вывернул эту теплую руку, да так, что послышался хруст костей.

Что было потом – он почти не осознавал. Перед глазами у него промелькнули перекошенные от ужаса лица, снова послышался тошнотворный хруст, потом его лицо обожгло холодом, и он понял, что лежит.

Он уперся в снег руками и приподнялся. Посмотрел вокруг. Два мертвых тела лежали на снегу. По нелепому положению голов он понял, что у обоих свернуты шеи.

– Ты их убил! – крикнул голос из прошлого. – Ты болен! Это все твоя болезнь!

– Нет, – прохрипел он срывающимся голосом. – Нет!

Он поднялся на ноги и, пошатываясь, побежал прочь. И в эту секунду он почувствовал свою жертву. Он неожиданности он остановился, поднял голову и втянул ноздрями морозный воздух, хотя и не мог учуять ее запах. Он посмотрел налево, потом направо и снова принюхался. Тот, Кого Он Искал, был где-то неподалеку. Между ними словно бы протянулась невероятно длинная, невидимая нить, как между двумя слепцами, ищущими друг друга во мраке.

Он повернулся направо, опустил голову, сгорбился и побежал по снегу, стараясь не потерять эту нить, невидимую, зыбкую, готовую в любой миг исчезнуть, связывающую его с жертвой, ради которой он воскрес из мертвых.

2

Город был погружен в утренние сумерки. Электронное табло термометра над входом делового центра показывало минус двадцать два градуса. Люди передвигались по улицам короткими перебежками, словно мороз был зверем, от которого можно было уйти.

Маша Любимова сидела в салоне своего автомобиля, но, глядя на замерзших прохожих, тенями скользящих по сумеречному городу, она чувствовала, как ее саму пробирает дрожь. Прижав телефонную трубку к уху, она услышала голос матери:

– Здравствуй, Мария!

Голос звучал холодновато, впрочем, как всегда.

– Привет, мам! Рада тебя слышать!

– Хватит изображать радость, милая. Я ведь знаю, что мой голос для тебя не приятнее зубной боли.

– Мама, – с упреком сказала Маша.

– Ничего, я не обижаюсь. В конце концов, терпеть нападки детей – удел всех молодых матерей, которые пытались жить не только ради ребенка, но и для себя.

– Молодых? – опешила Любимова. – Ты ведь родила меня в двадцать пять.

– Не обязательно было мне об этом напоминать, дорогая. Кроме того, современные женщины начинают подумывать о ребенке лишь после тридцати.

– Я родила своего Митьку в двадцать…

– Долго ты еще собираешься изводить меня разговорами о возрасте?

Маша смутилась.

– Прости, мам.

– Ничего, мне не привыкать.

Любимова закусила губу и нахмурилась.

– Слушай, мама, и как это у тебя получается?

– Что именно, дорогая?

– Все время заставлять меня чувствовать себя виноватой.

– Ах, оставь это! Не было бы вины, не было бы и чувства вины. Но я рада, что ты не совсем потерянный в этом плане человек. В отличие от твоего отца, кстати говоря.

Маша не думала, что это было кстати, но возражать не стала.

– Ты давно говорила с ним? – спросила мать.

– На прошлой неделе.

– Этот старый зануда принимает лекарства, которые я ему через тебя отправила?

– Мам, я не знаю. Говорю же: я с ним не общалась с прошлой недели.

– Его телефон молчит.

– Да, я в курсе. Ты же знаешь, когда у него плохое настроение, он отключает телефон.

– Ты должна его проконтролировать.

– Как?

– Как? Съезди к нему. Сегодня же.

– Мам, я не…

– Он зануда и пустозвон, но он не заслужил такого отношения со стороны родной дочери!

Любимова откинула со лба светлую прядь волос.

– Мам, почему бы тебе самой ему не позвонить?

– Не говори глупости, – отрезала мать. – Мы с ним давно чужие люди.

– Но, мам…

– И прекрати мамкать. Я тридцать лет «мам».

Маша усмехнулась:

– Тридцать? Ты мне льстишь.

– Я льщу себе, ты здесь ни при чем. Так ты съездишь к отцу?

Любимова взглянула на циферблат наручных часов.

– Съезжу. Но было бы хорошо, если бы ты сама…

– Передавай ему привет!

Мать отключилась. Маша вздохнула и устало проговорила:

– Если судить по поведению мамы, мое детство все еще не закончилось.

Она набрала номер капитана Волохова и снова прижала трубку к уху.

– Да, Марусь, привет, – отозвался Толя сипловатым, сонным голосом. – Ты уже встала или еще не ложилась?

– Встала. Час назад.

– Чего так рано?

– Бессонница. Решила поехать на работу пораньше, но позвонила мама и попросила навестить отца.

– Она у тебя тоже ранняя пташка?

– Наоборот. Думаю, как раз она еще не ложилась. Наверняка приехала домой от какого-нибудь ухажера.

– Так рано? Зачем?

Маша сдвинула брови.

– Она терпеть не может спать в чужих квартирах.

Толя усмехнулся:

– Твоя мама – зажигалка.

– Да уж, – невесело проговорила Маша. – Слушай, Толь, я задержусь на часок, прикроешь меня?

– Конечно.

– Спасибо! Ты – лучший!

– Да ладно тебе, – отозвался Волохов довольным голосом.

Маша помедлила секунду и осторожно спросила:

– Толь, как ты?

– Нормально, – ответил он басом.

– У врача был?

– Нет.

– Но…

– Говорю тебе – я в норме. – Толя пару секунд посопел в трубку, затем спросил недоверчивым голосом: – Надеюсь, ты не рассказала Старику о моих глюках?

– Нет, – сказала Маша.

– А Стасу?

– И Стасу тоже. Толь, я же обещала, что никому ничего не скажу. Но твоя версия о том, что грабитель просто выключил тебя, звучит не слишком убедительно.

– Знаю. – Волохов вздохнул: – Но другой-то у меня все равно нет.

– Ты обещал, что покажешься врачу и сделаешь ЭЭГ мозга. Мы не знаем, с каким видом ментального воздействия столкнулись.

– Брось, Марусь. У меня не только крепкий череп, но и мощные мозги. Их никаким воздействием не перешибешь.

Маша улыбнулась:

– В этом я не сомневаюсь. Ладно, поговорим, когда я приеду. Держись там!

– Постараюсь. До встречи!

* * *

В это утро Любимов-старший, бывший следователь и адвокат, а ныне – простой российский пенсионер, был чуть менее сварлив, чем обычно. Слишком давно Маша не была у отца, и он успел соскучиться, хотя и не говорил об этом открыто.

– Слушай, дочь. – Он прихлебывал из чашки травяной чай, который заваривал из своего собственного сбора.

– Пап, это лекарство ты должен принимать каждый день, – выговаривала Маша отцу. – Главное – регулярность. Если ты пропустишь хотя бы день, толку от него не будет никакого.

Любимов поморщился.

– Ну, хватит про лекарства, – проворчал он.

– Пап!

– Я слушал тебя пятнадцать минут без перерыва. Ты снова и снова втолковываешь мне одно и то же – по кругу, как идиоту. Но я еще не выжил из ума.

– Я и не говорила, что ты выжил из ума. Но лекарства…

– Закрой эту тему, дите! Закрой, если не хочешь, чтобы я озверел! Лучше расскажи мне про вашего грабителя. По телефону ты говорила, что он вывел из строя видеокамеры?

– Да, пап.

– Как он это сделал?

– Мы пока не знаем. Ребята из техотдела в шутку говорят, что этот человек носит с собой что-то вроде портативной электромагнитной пушки. А еще никто из свидетелей не может вспомнить, как он выглядел. Ну, или описывают его совершенно по-разному. В общем, дело странное и загадочное. Давай вернемся к лекарствам…

Любимов сделал рукой останавливающий жест и сказал:

– Что же тут загадочного? Вы имеете дело с обыкновенным гипнотизером.

Маша посмотрела на отца недоверчивым взглядом:

– Пап, ты это серьезно?

– Конечно, – сказал отец, доедая пирожное. – А что, собственно, тебя удивляет, дите?

– Ну…

– По-твоему, все люди одинаковы?

– Нет, конечно, но…

– Был такой прыгун в высоту – Виталий Бубка, так вот он впервые прыгнул выше шести метров и семь раз был чемпионом мира. У него семнадцать мировых рекордов! А Жаботинский поднял в рывке штангу весом сто восемьдесят четыре килограмма! Скажи-ка мне, дите, много людей способны на это?

Маша дернула плечом:

– Пап, ну это же просто спорт. Накачанные мускулы, натренированная координация движений…

– Да ну? А как насчет шахматиста Алехина? Однажды он сыграл вслепую одновременно двадцать семь партий! И двадцать две из них выиграл!

– Может, ему попались слабые противники?

– Слабые? – Отец состроил мину. – Чтоб ты знала, среди них были лучшие шахматисты Америки!

– У Алехина была отличная память. Ничего сверхъестественного в этом нет.

Отец посмотрел на Машу с сожалением.

– Вы там у себя на Петровке совсем одеревенели, – констатировал он. – Верите только в Интернет и химический анализ. Но жизнь сложнее любого компьютера, дите.

Маша сдвинула свои красивые брови.

– Пап, неужели ты всерьез думаешь, что мы имеем дело с преступником, обладающим сверхчеловеческими способностями?

– Может, сверх. А может, и нет. Кто знает, где тут верх, а где низ?

Маша задумалась.

– Что ж… – сказала она после паузы. – Мы вполне можем принять это как допущение. Хотя оно и противоречит главному правилу сыщика.

– Что за правило? – осведомился Любимов.

– Из нескольких версий нужно выбирать самую простую, потому что чаще всего она и оказывается верной.

Отец усмехнулся:

– И кто тебе сказал такую глупость?

– Ты. И еще – Уильям Оккам, английский философ.

Любимов хмыкнул.

– И почему это так получается, что из всего, что я говорю, ты запоминаешь только очевидные глупости? Не веришь мне – поговори с Глебом, он тебе скажет то же самое.

По лицу Маши пробежала тень.

– Ты знаешь, что я не могу поговорить с Глебом, – сдержанно проговорила она. – Мы с ним разбежались.

Любимов посмотрел на дочку насмешливым взглядом.

– Ты сама-то себя слышишь, дите?

– А что?

– «Разбежались», – передразнил отец. – Вы что, в салочки с ним играли? Сколько вы прожили вместе? Два года?

– Примерно.

– И после двух лет совместной жизни вот так вот легко – взяли да и разбежались? Да ты же души в нем не чаяла! А он пылинки с тебя сдувал!

– Пап, хватит про Глеба. Я знаю, что он тебе нравился, но…

– Глеб – человек, с которым приятно выпивать, – назидательно проговорил Любимов. – А это дорогого стоит.

– Как это – выпивать? – подозрительно прищурилась Маша. – Вы что, с ним пили?

– Иногда мужчины выпивают, – спокойно сказал Любимов. – Что тебя удивляет?

– То, что врачи запретили тебе пить еще пять лет назад! Значит, вы с Глебом, втайне от меня…

Любимов поморщился:

– Дите, не заговаривай мне зубы. Лучше скажи, как ты все объяснила Митьке?

– Сказала ему, что Глеб поживет отдельно от нас. Но если Митька хочет, они с Глебом могут…

– Митька хочет. И ты хочешь. Это ты сейчас такая смелая, а через месяц-другой проснешься среди ночи и завоешь от тоски. Схватишься за телефон, чтобы позвонить ему, но поймешь, что поезд ушел.

– Если я захочу позвонить, то позвоню, уж будь уверен.

– Точно! И ответит тебе приятный молодой женский голос. Ты бросишь трубку, и вот тогда-то для тебя начнется настоящий кошмар.

Маша улыбнулась:

– Пап, тебе бы только романы писать. Любовные.

– Поиронизируй, поиронизируй. Люди часто губят самое лучшее, что есть у них в жизни, из-за какой-нибудь дурости. Или из-за пустяка.

– Пап, Глеб Корсак – игрок. Он жить не может без карт. Это все равно что жить с наркоманом или алкоголиком.

– Не утрируй.

– Я не утрирую. Игровая зависимость ничуть не лучше алкоголизма. Это психическое заболевание, и у него даже есть название – гемблинг. А еще – лудомания.

Любимов посмотрел на дочь снисходительно-сочувственным взглядом:

– По-моему, дите, ты бесишься с жиру. Сколько раз в минувшем году Глеб садился за карточный стол?

– Три раза, – сухо проговорила Маша. – Но это то, о чем известно мне.

– Три раза, – повторил отец. – За год. И это ты называешь зависимостью?

– Он обещал не играть вообще.

– Да ну? Сорок лет назад твоя мать обещала родить мне трех сыновей-богатырей. Где мои богатыри? Ау! Мальчики, где вы? У меня одна дочь, и та неразумная.

– Напрасно ты меня отчитываешь, пап, – холодно проговорила Маша. – Вопрос уже решен.

Некоторое время Любимов хмуро смотрел на дочь, потом вздохнул и сказал:

– Ладно. Никто не вправе запретить взрослому человеку делать дурость. Когда ко мне Митьку привезешь?

– Не знаю.

– У него же каникулы. Пусть поживет у меня после Нового года несколько дней.

– Они с классом едут в Финляндию на неделю.

– В Финляндию? На неделю? Что можно делать в Финляндии целую неделю непьющему человеку?

– Они будут кататься на оленьих упряжках, смотреть на ледяные скульптуры… Найдут чем заняться.

Отец саркастически хмыкнул.

– Никакие оленьи упряжки не могут заменить парню хорошую зимнюю рыбалку. Ты лишаешь его прекрасного детского воспоминания.

– Возможно. Но дарю ему взамен десять новых. – Маша посмотрела на часы. – Пап, мне пора на работу.

Любимов вздохнул:

– Как всегда. Все бегаешь, бегаешь… Черт меня дернул посоветовать тебе поступать на юридический. Пошла бы лучше в балерины.

Маша улыбнулась и поцеловала отца в щеку.

– Пап, у меня самая лучшая работа в мире. Честное слово!

– Да-да, знаю, – усмехнулся он. – Работа с людьми и на свежем воздухе. Что может быть приятнее? А то, что пули летают и мертвецы всплывают – это издержки. Главное, конечно, свежий воздух.

– Что-то ты сегодня особенно ворчлив, – заметила Маша.

– Наоборот, – сказал Любимов. – Сегодня я просто ангел. Кстати, насчет твоего таинственного грабителя. Ты знаешь, кто мой сосед?

– Сосед? Ты говоришь про дядю Гришу?

Любимов кивнул:

– Да.

– Ну… он военный в отставке. Так, по крайней мере, я слышала.

– Военный. – Любимов усмехнулся. – Да он отродясь в руках пистолета и автомата не держал. Он работал в КГБ.

– Да ладно, – недоверчиво сказала Маша. – Он не похож на кагэбэшника.

– Он и не был им – в полном смысле слова. Резидентов не засылал, шпионов не отлавливал… Так, занимался всякой мелочью вроде установления прослушки или доставки документов. Мне кажется, тебе было бы полезно с ним поговорить. Сейчас я ему звякну, чтобы пришел.

Любимов потянулся за телефоном. Маша посмотрела на часы.

– Пап, не думаю, что у меня есть время…

– У тебя никогда нет времени, – отрезал Любимов, набирая номер. – Вечно пытаешься бежать впереди паровоза.

– Но я…

– Сойди с колеи и отдохни. Авось что-нибудь полезное узнаешь. Алло, Григорий Иваныч?.. Любимов беспокоит. Как здоровье, еще скрипишь?.. Ну, молодец, молодец! Слушай, у меня тут дочка сидит… Да, Маруся. Так вот, она хочет с тобой поговорить… Что? Нет, это не займет много времени, она и сама торопится. Да. Хорошо, жду!

Отец положил трубку на рычаг и торжествующе посмотрел на Машу.

– Ну, вот. Сейчас он придет и все тебе объяснит. А ты пока приготовь нам кофе.

– Никакого кофе! – отрезала Маша.

– Тогда чай, – смиренно произнес Любимов.

3

Григорий Иванович Федосов, низкорослый, седовласый, едва скинув дубленку, распростер руки и воскликнул:

– Марусенька! Боже, как ты выросла! Настоящая красавица!

Маша улыбнулась:

– Дядя Гриша, мне давно за тридцать.

Федосов обнял Машу и прижал ее к груди. Затем отстранил от себя, взглянул на ее тонкое, бледное лицо и сказал с улыбкой:

– Что такое тридцать лет? Да мне бы сейчас мои тридцать – я бы мир перевернул!

– Садитесь за стол, дядя Гриша, а я принесу чай и сладости.

Вскоре все трое сидели за стареньким круглым столом и пили чай с печеньем и конфетами.

– Так что конкретно тебя интересует, Маруся? – спросил Федосов после того, как Любимов вкратце обрисовал ему ситуацию.

– Стратегические научные исследования, которые курировал Комитет госбезопасности, – ответила Маша.

– А ты уверена, что в этом деле замешаны органы?

Маша качнула головой:

– Совсем нет. У меня этого и в мыслях не было. Эта версия принадлежит моему отцу, и он на ней настаивает.

Григорий Иванович покосился на Любимова, вздохнул и снова посмотрел на Машу.

– Марусь, не знаю, что тебе наговорил этот рыболов-любитель, но я не владею никакими государственными тайнами.

На этот раз на Любимова покосилась уже Маша. Он лишь пожал плечами и взял из вазочки шоколадную конфету.

– Ладно, – снова заговорил Федосов. – Я расскажу, что знаю. На исходе восьмидесятых КГБ курировал множество исследовательских программ. Помнится, мы тогда собирались лететь на Марс. И дальше – к звездам! Так что вполне можно сказать, что научные исследования носили стратегический характер. Никто ведь не знал, что через пару лет Советский Союз развалится.

Федосов отхлебнул чая, почмокал по-стариковски губами и продолжил:

– В КГБ был особый подотдел, который этим занимался. Кажется, им руководил полковник Родионов.

– Родионов?

– Да. После развала Союза он где-то мелькал… Бизнес-шмизнес, туда-сюда… Тогда все бегали по «пепелищу», подбирая то, что еще не собрали до них. Родионов тоже чем-то таким занимался. Но, кажется, не совсем удачно. Впрочем, я точно не знаю.

– Вы сказали, что подотдел Родионова курировал научно-исследовательские программы. Какие, например?

– Я же сказал – что-то, связанное с покорением космоса. И с выявлением пределов человеческих возможностей. Точнее я сказать не могу, поскольку сам не в курсе. В Комитете я был чем-то вроде обслуживающего персонала… Хотя носил офицерские погоны. – Старик усмехнулся. – Мы там все носили погоны. Даже чистильщицы сортиров.

Старик снова отхлебнул чая. Маша обдумала его слова и сказала:

– Давайте сузим тему. Меня интересуют разработки, связанные с ментальным воздействием на людей. С чем-то вроде нынешнего нейролингвистического программирования.

– Гм… – Старик Федосов поскреб ногтями дряблую морщинистую щеку. – Было и такое направление. Насколько я помню, в формулярах это так и называлось – воздействие. Но об этом я совсем ничего не знаю. Но… – Федосов прищурился. – Я много раз видел полковника Родионова с одним типом. Кажется, его фамилия была Лайков. Точно! Доктор Лайков. Редкий был подонок.

Маша усмехнулась:

– Дядь Гриш, вижу, ваша привычка называть вещи своими именами никуда не делась.

– Но это правда, – пожал плечами старик. – Лайков был настоящим подонком. Злобным. Мстительным. Он работал в какой-то научной лаборатории и был довольно важной персоной. Только не спрашивай меня, чем конкретно он занимался под крылом Родионова. Этого я тебе сказать не могу. Но могу сказать, чем он занимался в девяностых, после развала Союза. Если, конечно, тебе нужна эта информация.

– И чем он занимался? – спросила Маша, отпив чая.

Старик Федосов усмехнулся:

– Пытался обессмертить толстосумов, чтобы разбогатеть за их счет.

– То есть?

– Крионика!

– Крионика?

– Да. В девяностых годах это была довольно модная тема. Тогда еще ученые не осознавали всю неразрешимость проблемы разморозки биологического тела. Заморозить человеческое тело просто, но в процессе этого клеточная цитоплазма обращается в лед, а при разморозке, когда цитоплазма тает, она разрушает межклеточные мембраны, и поделать с этим ничего нельзя.

– А кто финансировал его исследования по крионике?

– Насколько я помню, он получал деньги от разных фондов. Ну и, конечно, были частные инвестиции от очень состоятельных людей.

– Ясно.

Маша хотела задать следующий вопрос, но в сумочке у нее зазвонил мобильный телефон. Прежде чем ответить, Маша взглянула на циферблат наручных часов и нахмурилась.

– С работы? – осведомился отец.

Она кивнула:

– Да.

Затем включила связь и поднесла трубку к уху.

– Марусь, ты сейчас где? – услышала она басок Толи Волохова.

– У отца. А что?

– Старик вызывает всех на оперативное совещание. Через час… нет, уже через пятьдесят пять минут нужно быть у него.

– Я не уверена, что успею.

– Если будешь опаздывать, позвони ему и предупреди.

– Ладно.

Маша убрала телефон в сумку, виновато взглянула на Федосова и сказала:

– Дядя Гриша, я была рада с вами встретиться, но сейчас мне нужно бежать.

– Мне тоже пора, – сказал старик Федосов. – Моя жена больна, и я стараюсь не оставлять ее без присмотра.

– Ты всегда был подкаблучником, – проворчал Любимов.

Федосов улыбнулся:

– Что делать! Не всем же быть такими крутыми стариканами, как ты. Рад был увидеться, Марусенька. И спасибо, что вытянула меня сюда. Мы с этим старым хрычом живем в двух шагах друг от друга, а видимся раз в неделю.

– И даже так успеваем друг другу надоесть, – проворчал Любимов.

…В прихожей, провожая Машу, отец негромко сказал:

– Пообещай мне, что дашь Глебу еще один шанс. Он хороший парень.

– Я знаю, пап. Но не хочу больше рисковать. На моей памяти его несколько раз пытались убить, и происходило это из-за карт.

– Значит, не дашь?

– Чего?

– Шанса.

Маша покачала головой:

– Нет, папа. И чем реже ты будешь говорить о Глебе, тем быстрее я его забуду.

Любимов вздохнул:

– Какая ты у меня еще глупая! Ладно. Беги к своим уголовникам. А насчет Митьки подумай: я ему и в Москве оленью упряжку найду, и ледяной скульптурой сам прикинусь.

– Хорошо, пап, я подумаю. Ну все, пока! Не болей!

Она еще чмокнула отца в щеку и вышла из дома на мороз.

4

– Зря ты это делаешь, – сказал Толя, глядя на то, как Стас счищает ножом кожуру с яблока.

Стас посмотрел на яблоко, которое держал в руке, снова на Толю и уточнил:

– Почему?

– В кожуре много железа, – со знанием дела ответил Волохов. – А это очень полезно.

Стас усмехнулся:

– Если я захочу железа, я пососу гвоздь. Твое здоровье!

Он отложил нож и со смачным хрустом откусил кусок яблока.

– Ты, Анатоль, слишком подвержен влиянию средств массовой информации, – сказал Стас с набитым ртом. – Бери пример с меня – я полагаюсь только на собственные инстинкты. И они меня никогда не подводят.

– Знаю я твои инстинкты, – проворчал Волохов. – Они у тебя срабатывают, только когда ты бегаешь за женщинами.

Стас откусил еще кусок.

– Вот тут ты ошибаешься, дружок, – прошамкал он. – Я не бегаю за женщинами. Это они за мной бегают. Запиши это у себя на низком неандертальском лбу, йети.

– За йети ответишь!

– Отвечу, отвечу. И за эти, и за те.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошла запыхавшаяся Маша.

– Наконец-то! – воскликнул Толя, шагнув ей навстречу и помогая снять пальто. – Через пять минут к Старику – он собирается что-то нам сообщить.

– О чем?

– Не знаю. Он не сказал.

– Опять сюрпризы. – Маша поморщилась. – Не люблю я сюрпризы.

– Да уж, – иронично проговорил Стас, – на приятный сюрприз от Старика рассчитывать не приходится. Кстати, привет, Марусь!

– Здравствуй, Стасис! Я тебя как-то сразу не заметила.

– Само собой, – усмехнулся тот. – Тяжело заметить мышь на фоне горы!

На столе зазвонил внутренний телефон.

– О, а вот и сам, – сказал Данилов и снял трубку. – Да, Андрей Сергеевич, Маша приехала… Да, уже идем… Так точно.

Он положил трубку на рычаг и, скривившись, констатировал:

– Не терпится ему!

– На Старика это не похоже, – сказал Толя. – Интересно, что такое важное он собирается нам сообщить?

– Есть только один способ это узнать, – сказала Маша. – Идем!

И первой направилась к двери.

Полковник Жук оказался в кабинете не один. Слева от него сидел молодой, светловолосый мужчина с бледно-голубыми, чуть выпуклыми глазами, придававшими его холеному лицу что-то рыбье. Он был одет в дорогой костюм. На шее – галстук, повязанный полувиндзорским узлом.

Вид у Старика был спокойный и вежливый. Впрочем, как всегда.

Дождавшись, пока оперативники усядутся за стол, полковник представил им незнакомца.

– Это – наш коллега из Федеральной службы безопасности, – сказал Старик. – Он интересуется делом «Безликого грабителя», если мне будет позволено так выразиться.

Полковник замолчал, ожидая ответа, и Толя Волохов ответил за всех:

– Да, Андрей Сергеевич.

Старик кивнул и продолжил:

– Наши коллеги из ФСБ хотят принять участие в расследовании этого дела.

Маша внимательно посмотрела на блондина. Тот держался спокойно и прямо, а в ответ на пристальный взгляд Маши слегка усмехнулся.

– Значит, вы хотите взять это дело под контроль? – уточнила у него Маша.

– Не совсем так, – ответил блондин. Чуть прищурил свои выпуклые глаза и сказал: – Мы хотим забрать его у вас.

Лица оперативников вытянулись от удивления.

– Что значит «забрать»? – спросил Стас.

– Это значит, что дальше этим делом будут заниматься они, – ответил за блондина полковник Жук. – Надеюсь, ни у кого из присутствующих нет возражений?

– А если есть? – поинтересовался Стас, неприязненно поглядывая на незваного гостя. – Это будет иметь какое-то значение?

Блондин улыбнулся и ответил, глядя на Данилова своими холодными, полупрозрачными глазами:

– Боюсь, что нет.

Стас пожал плечами:

– Значит, и обсуждать тут нечего.

Блондин поднялся со стула.

– Я рад, что мы договорились, – сказал он так, словно речь шла о каком-то пустяке. – К сожалению, в силу чрезвычайной занятости я не смогу сообщить вам деталей. Но, говоря откровенно, вам и не полагается их знать. На этом разрешите откланяться.

Блондин кивнул полковнику Жуку и зашагал к двери, провожаемый удивленными и недоброжелательными взглядами оперативников. Как только дверь за блондином закрылась, все взгляды обратились на Старика.

– Товарищ полковник, какое отношение ФСБ имеет к ограблению банка? – спросила Маша. – Почему у нас забрали это дело?

Полковник Жук посмотрел на нее вежливым взглядом и ответил:

– Мария Александровна, вы сами прекрасно понимаете, что дело это не простое. В связи с ним у вас накопилось большое количество вопросов, на которые трудно найти правдоподобные ответы. Верно?

– Верно, – вынуждена была признать Маша.

– Тогда вы не должны переживать из-за того, что избавились от этих неразрешимых вопросов. На этом мы закончим. Все свободны!

Когда ошеломленные оперативники вышли из кабинета, Старик взял из пластикового стаканчика наточенный карандаш, задумчиво повертел его в пальцах, затем поставил обратно, посмотрел на него и тихо проговорил:

– Н-да.

5

– Н-да, – сказал биолог и доктор наук Ося Бриль, склонившись над микроскопом.

– Что? – встрепенулся Глеб, отняв от губ большую чашку с крепким кофе. – Что-нибудь интересное?

Осип не ответил. Он продолжил изучать таинственную шерстинку, которую принес ему Корсак.

Из кухни долетал голос радиоведущего, предупреждавшего о нескончаемых и страшных холодах и сообщавшего, что Министерство здравоохранения и социального развития окажет помощь людям, не имеющим собственной крыши над головой.

Наконец Бриль отлип от микроскопа, поднял очки, протер пальцами глаза и повторил:

– Н-да.

– Ну? – оживился Глеб. – Что скажешь?

– Что скажу? – Бриль вздохнул. – Вечно ты ко мне с какими-то гадостями приходишь! Фрагменты костей[8] – это еще куда ни шло, но это… Ты знаешь, что у меня аллергия на эту дрянь?

– У тебя аллергия на все, что не приносит денег.

Осип скривился:

– Друг мой, как ты можешь так говорить? Неужели у меня настолько скверная репутация?

– Она бежит впереди тебя и показывает всем язык. Говори уже, что удалось выяснить?

Осип состроил деловитую мину.

– Не торопись так, Глебчик, а то, не дай бог, догонишь свой инфаркт.

– А ты не крути мне мои фаберже, – в тон ему парировал Глеб. – Говори, не тяни!

– Ну, что тебе сказать про Магадан… Волосок интересный. Нужно, конечно, провести анализ, но, в принципе, я тебе и без всякого анализа скажу. Слушай, а посмотри-ка сам!

– Я в этом ничего не понимаю.

– Просто посмотри!

Глеб отставил чашку, пододвинулся к микроскопу и заглянул в окуляр.

– Ну?

– Опиши мне, что ты видишь.

– Вижу что-то похожее на ствол дерева.

– Отлично, Глебчик, у тебя стопроцентное зрение. Это дерево – волосок, который ты мне приволок, но увеличенный в пятьсот тысяч раз. Обрати внимание на его цвет.

Глеб снова прижался веком к окуляру. Затем констатировал:

– Он разноцветный. Полосатый. Тут два… нет, три цвета.

– Верно, – кивнул Бриль. – Это называется тикинг.

– Как?

– Тикинг. Зонарное окрашивание волоска.

Глеб выпрямился и посмотрел на приятеля.

– И что это значит?

– Во-первых, шерстинка принадлежит зверю. И совсем не в человечьем обличье.

Глеб криво усмехнулся:

– Спасибо, что пояснил, а то я уже приготовился охотиться на оборотня.

– Единственные оборотни, которые существуют в нашей стране, Глебушка, это оборотни в погонах. Итак, я продолжаю. Во-первых, шерстинка – звериная. Во-вторых, зверь этот – домашний. Ну, а в-третьих, это… – Бриль замолчал и лукаво прищурился. – Слушай, а может, сам догадаешься? Ты же у нас эрудит.

– Если бы речь шла о противоборстве французской и итальянской школ фехтования или о композиционных новшествах кватроченто – пожалуйста. Но из домашних зверей я знаю только кошек, собак и хомяков.

– Этого вполне достаточно, поскольку шерстинка принадлежит кошке. Тикированная шерсть характерна для абиссинских, сомалийских и сингапурских кошек. Иногда она встречается и у ориенталов, но редко. Сомалийская кошка – длинношерстная, а этот волос принадлежит короткошерстной. Остаются абиссинская и сингапурская.

– А можно поточнее? – попросил Глеб.

– Ну… – Осип наморщил лоб. – Судя по окрасу тикинговых колечек, это на девяносто процентов абиссинка.

Глеб посмотрел на друга восхищенными глазами и проговорил насмешливо:

– И откуда ты все знаешь?

– Книжки люблю читать. Попробуй как-нибудь на досуге, увлекательное занятие. Хотя… кажется, ты у нас не читатель, ты – писатель. Тебе достаточно информации или провести тщательный анализ и рассказать, что эта кошка ела, где жила и как часто занималась сексом?

– Главное выяснить – с кем, – ухмыльнулся Глеб.

– Вот об этом я тебе рассказать не смогу. Профессиональная этика, знаешь.

Приятели поухмылялись. Глеб взял чашку, залпом допил кофе и поднялся с дивана.

– Уже уходишь? – удивился Осип.

– Да, есть неотложное дело.

– Что, даже по вискарику не вдарим?

Глеб качнул головой:

– Нет. Я пытаюсь завязать.

Биолог удрученно покачал головой:

– Еще одним собутыльником станет меньше. Куда катится этот мир?

Глава 6

1

Человек в сером пальто взглянул на свое отражение в вагонном окне. Оттуда, из грохочущей подземной тьмы, на него посмотрело худое, морщинистое лицо. На вид – совершенно обычное. Ни одной выразительной черты, ничего, что может привлечь внимание прохожих.

Он перевел взгляд на газету, которую держал в руках. В мире бушевал кризис, и зима старалась соответствовать общему упадническому настроению, выжимая из шкалы термометра весь «минус», на какой она была способна. Завтра обещали минус двадцать пять. Что же, холод так холод. Он ничем не хуже жары.

Человек в сером пальто прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Он почувствовал запахи пота, дермантина, влажного металла и чужого дыхания. Запах машины и запах людей, объединенные в дикое, почти непереносимое сочетание, словно вагон был гигантским разумным биомеханоидом, сошедшим со страниц фантастической книги.

Он открыл глаза, положил газету на сиденье, сунул руку в сумку, стоявшую у него на коленях, и достал пол-литровую бутылку «Кока-колы». Бутылка была наполовину пуста, и, отвинтив крышку, человек в сером пальто в два глотка допил ее содержимое.

Он опустил бутылку и вспомнил, что эта была последняя. Следующую он купит не раньше чем через двадцать минут. Ничего, двадцать минут – это не двадцать лет, можно и потерпеть.

Человек в сером пальто снова прикрыл морщинистые веки. Ему припомнился разговор, произошедший около недели назад. Это был его первый день, и, по неопытности, он на каждом шагу совершал ошибки. По счастью, маленькие и вполне простительные. Бутылка «Кока-колы» сразу привлекла его внимание, поскольку стояла в ряду прохладительных напитков на самом видном месте. Он указал на нее продавцу и спросил:

– Как это называется?

– Это? – Продавец, молодой, но уже лысоватый парень, глянул на бутылку и ответил: – Кола.

– Она сладкая?

– Не то слово!

– Можно мне попробовать?

– Конечно, отец! – Парень взял бутылку и протянул ему. – Наслаждайся!

Он взял бутылку и пристально посмотрел на продавца.

– Почему ты назвал меня отцом?

Парень занервничал под его взглядом.

– Не знаю, само вырвалось, – проговорил он виноватым голосом. – Из-за твоего возраста, наверное.

– Из-за возраста? – Он поднял руку и потрогал лицо. Кожа была сухая, он ощутил кончиками пальцев глубокие морщины.

– Значит, я старый?

Продавец заволновался сильнее.

– Э-э… Нет, конечно. – Он выдавил улыбку и доброжелательно обронил: – Забудь, брат.

Тогда он спросил прямо:

– Сколько мне, по-твоему, лет?

– Ну… Лет пятьдесят?.. Сорок пять?

Он молчал, пристально глядя на продавца и пытаясь поглубже проникнуть в его незатейливые мысли. Тот совершенно смутился.

– Прости, брат, – пролепетал он. – Я плохо определяю возраст.

Пару секунд продавец молчал, а затем вдруг взял с полки еще одну бутылку колы и протянул ему:

– Держи еще! Обе – за мой счет. Подарок фирмы!

Вспомнив этот разговор, человек в сером пальто усмехнулся. Подарок пришелся весьма кстати, поскольку в тот момент у него еще не было денег. Да он и не думал о деньгах, поскольку успел от них совершенно отвыкнуть за двадцать с лишним лет.

Но в этом мире нельзя было прожить без денег. Мир быстро ему об этом напомнил.

Мимо пронесся встречный поезд, вагонное стекло завибрировало под напором воздуха. Человек в сером пальто снова открыл глаза и огляделся. Вагон был заполнен народом наполовину. Одни дремали, как он, другие что-то читали. И те и другие выглядели мертвецами. По сути, они и были живыми мертвецами, запаянными в дребезжащий гроб вагона.

От мысли о том, что он находится под землей, ему стало немного не по себе. Он покинул царство мертвых не затем, чтобы возвращаться туда, пусть даже в таком, утрированном и гротескном виде. Ведь он держал путь к жизни. К свету. К свободе.

Поезд замедлил скорость, вынырнул из тьмы на светлый перрон и вскоре остановился.

«Станция «Пролетарская»! – объявил безликий женский голос. – Следующая станция «Волгоградский проспект»!»

Он закрыл глаза, чтобы не видеть выходящих и входящих людей. Двери захлопнулись, и поезд снова стал набирать скорость.

…Спустя полчаса он сидел в небольшом ресторанчике возле станции метро. Пришлось довольно долго ждать возможности сделать заказ, но он умел быть терпеливым. Наконец официант появился. Этот мир был полон развязных, разодетых клоунами юнцов, и этот парень был одним из них.

– Вы готовы сделать заказ? – Голос пронзительный, как свисток.

– Да, – ответил он официанту. – У вас есть лимонад?

– Да. Конечно. «Дюшес», «Тархун», «Фанта», «Спрайт». Есть также «Кока-кола» и «Пепси».

– Дайте мне колу.

– Вам диетическую или обычную?

– А какая слаще?

Официант улыбнулся:

– Наверное, обычная. Она с настоящим сахаром, а не с заменителем.

– Тогда несите обычную. И побольше.

– Побольше? Простите… сколько?

– Три бокала.

Официант ничем не выразил своего удивления.

– Со льдом? – уточнил он.

– Все равно.

– Хорошо. Что-нибудь поесть?

– Нет. Ничего. Только колу.

Официант кивнул и удалился.

Он откинулся на спинку стула и позволил себе расслабиться. Сердце его стучало спокойно и ровно. Посетители ресторана не обращали на него никакого внимания, и это играло ему на руку, хотя и слегка удивляло. Стоило ему пожелать, и вокруг него словно бы вырастала невидимая стена отчуждения. Люди могли смотреть ему в лицо и не видеть его. А он видел все. И знал все.

Он видел их мысли. Их заботы. Их маленькие радости и их страхи. Страхов было больше всего – откровенные или подспудные, они заполняли атмосферу ресторана, подобно душному дыму, и лица людей покачивались в этом дыму.

Прощупав сознание всех посетителей ресторана, он заставил себя отключиться.

Скорей бы официант принес колу! Ему нужны сахар и кофеин, ему нужна энергия. Впереди важная работа. Примерно час назад он снова почуял мальчика, и теперь, не торопясь, шел по его следу, уверенный в том, что уже не потеряет его. Мальчик не поддался его воздействию, и это удивляло. В этом следовало разобраться. Это следовало понять.

Но мальчик был не единственной целью. По его собственным следам шел другой охотник, и совсем скоро им предстояло встретиться.

При мысли об этом человек в сером пальто усмехнулся сухими, морщинистыми губами.

Что же, он давно готов к этой встрече. Никакого страха. Никакого волнения. Уцелеет только один из них, и это будет он.

2

Глеб Корсак минут двадцать с удовольствием бродил между подиумами и клетками, разглядывая кошек. В павильоне было довольно шумно, кошки мяукали, мурлыкали, некоторые истошно орали от страха, но это его нисколько не напрягало. Глеб любил кошек.

Аристократичные голубоглазые сиамы, грациозные ориенталы, флегматичные, суровые персы, огромные мэй-куны с рысьими ушами – Глеб не мог не любоваться этими творениями природы и рук человеческих.

Но вот наконец и подиум с абиссинскими кошками. Глеб остановился. Некоторое время он наблюдал за работой членов жюри, которые измеряли абиссинской кошке хвост, заглядывали ей в глаза, раздвигали уши. Затем, когда эти педанты оставили кошку в покое, Корсак подошел к ее хозяйке и, улыбнувшись, проговорил:

– Какая красавица! Просто идеальная абиссинка!

– Спасибо! – улыбнулась в ответ хозяйка, полная женщина средних лет с обесцвеченными волосами. – Ее зовут Жозефина, ей почти год. Отличные пропорции, правда?

– Правда, – кивнул Глеб, любуясь кошкой, похожей на маленькую, длинноногую и ушастую пуму. Он перевел взгляд на хозяйку. – Я из журнала «Наши любимые питомцы». Можно задать вам несколько вопросов?

– Отчего же нет? Задавайте! У нас есть десять минут.

Глеб протянул руку и погладил абиссинку по короткой, мягкой шерстке.

– Скажите, а как давно эта порода стала популярной в нашей стране? – спросил он.

– Абиссинские кошки? – Женщина улыбнулась. – Недавно. Моде на абиссинок нет и десяти лет.

– А как к абиссинским кошкам относились в России до этого? Скажем, лет двадцать назад.

Женщина засмеялась:

– Ну, вы и копнули! Двадцать лет назад в нашей стране не было абиссинских кошек. В ту пору наши отечественные кошатники знали от силы пять пород, главными из которых были сиамские и персы.

– То есть абиссинок не было? Совсем?

– Ну, может быть, у пары-тройки людей на всю столицу. Точно, не больше.

– Это интересно. А есть возможность узнать имена этих первых энтузиастов?

– Вряд ли они были энтузиастами. Думаю, они и кошатниками в полном смысле этого слова не были. Имен их я, разумеется, не знаю, но если это для вас так важно…

– Очень важно! – кивнул Глеб.

Женщина на секунду задумалась, затем сказала:

– Знаете что… Вы можете расспросить об этом нашу Матрону. Мы в шутку ее так называем. Она очень старая, и у нее была абиссинская кошка еще в начале девяностых. Правда, еще старотипная, такие сейчас не пользуются популярностью.

– Старотипная?

Женщина кивнула:

– Да.

– А чем старотипные абиссинки отличаются от новотипных?

– У абиссинок старого типа более круглая голова, уши короче и ноги не такие грациозные.

– А как насчет окраса? У них тоже была тикированная шерсть?

– Конечно! Это главная отличительная особенность наших кошечек!

Глеб облегченно вздохнул:

– Ясно. Как мне связаться с Матроной?

– Я могу позвонить ей прямо сейчас. Правда, старушка часто бывает не в духе… Возраст, знаете ли… Но поболтать об абиссинках она любит.

– Можете позвонить ей по моему телефону, – предложил Глеб. – У меня безлимитный тариф.

– Возражать не стану. Подержите-ка!

Она всучила Глебу кошку, взяла протянутый мобильник и достала из сумочки свой. Нашла в памяти своего телефона нужный номер и набрала его.

Глеб погладил кошку и ласково проговорил:

– Привет, красавица! Ты само совершенство. Поверь – я редко говорю это женщинам.

– Матильда Александровна, здравствуйте! – услышал он голос хозяйки кошки. – Ко мне тут подошел журналист… Простите, из какого вы издания?

– Из «Наших любимых питомцев», – подсказал Глеб.

– Из «Наших любимых питомцев», – сказала женщина в трубку. – Он интересуется историей абиссинской породы… Да… Именно так. Что?.. – Она замолчала и взглянула на Глеба лукаво. – …Да, симпатичный. Хотите, я передам ему трубочку?.. Хорошо, передаю!

Женщина с улыбкой протянула телефон Глебу:

– Держите. А Жозефину верните обратно.

– Спасибо! – Глеб передал кошку хозяйке и взял трубку: – Добрый день!

– Добрый, – отозвался на том конце женский старческий голос. – Вы журналист?

– Да. Меня зовут Глеб.

– Глеб… Моего второго мужа тоже звали Глеб. Тот еще был сукин сын. Совершенно не умел держать свое сокровище в штанах, бросался на все, что движется. Вы такой же?

Глеб хмыкнул.

– Хотелось бы думать, что я более разборчив. Но…

– Все вы так говорите, – перебила Матрона. – Вы женаты?

– Э-э… Нет.

– Ответили не сразу. Значит, есть подруга, но это не мешает вам время от времени ходить налево, оправдывая свое непостоянство тем, что в паспорте нет штампа. Я права?

Глеб сдвинул брови и качнул головой:

– Нет, не правы. У меня нет подруги. Была, но теперь нет.

– Разбежались?

– Что-то вроде этого.

– И кто дал сигнал «на старт» – вы или она?

– Она.

Старушка помолчала (Глеб так и представил, как она задумчиво шамкает губами).

– Ладно, не обижайтесь, – снова заговорила Матрона. – Я была замужем четыре раза, но сейчас, на старости лет, единственная моя компания – это мои кошки. Настоящая ирония судьбы. Но ирония довольно жестокая, правда?

– Не знаю. Я люблю кошек. На мой взгляд, они ничем не хуже людей.

– Хм… А вы забавный молодой человек. И с чувством юмора. Как насчет свидания?

– Э-э…

– Не напрягайтесь, я пошутила. Итак, что вы хотите знать про абиссинок? Только спрашивайте конкретнее, я устала говорить.

«Еще бы, – подумал Глеб. – Если столько болтать по пустякам…»

– Так вы будете спрашивать или нет?

– Да, буду. Меня интересует, сколько абиссинских кошек было в Москве в конце восьмидесятых годов.

– В конце восьмидесятых в Москве было всего две абиссинские кошки. Одна была у меня, мне привез абиссинку из загранкомандировки мой третий муж. А еще одна – у Камиллы Живаго.

– Живаго?

– Живаго или Жевага – я точно не помню. Ее отец работал советским торгпредом в Египте. Там ему и подарили абиссинского котенка. Говорят, подарок сделал лично президент Хосни Мубарак. С Камиллой мы довольно тесно дружили, нас сблизили абиссинские кошки. Но длилась эта дружба недолго.

– Почему?

– Она была странная, Камилла. И несчастная. У нее было два сына, и оба погибли. После их смерти она немного тронулась рассудком. По крайней мере у меня были основания так полагать.

– Интересная история. А эта Камиллла…

– Живаго.

– Да, Камилла Живаго – она еще жива?

Последовала довольно долгая пауза, после чего Матрона глухо проговорила:

– В моем возрасте подобные каламбуры звучат жутковато.

– Простите, я не думал, что…

– Жива она или нет – я сказать не могу. Последний раз я с ней виделась еще в прошлом веке. И, пожалуй, на этом мы закончим. Вы меня расстроили, молодой человек.

– Я…

– Знаю, что не хотели. Когда выйдет журнал с моим интервью – найдите способ передать один экземпляр мне.

– Всенепременно.

Матрона отключила связь.

3

– Эй, парень!

Максим открыл глаза, но тут же заслонился рукой от луча фонаря. Мух вскочил и свирепо залаял на чужаков.

– Уберите свет! – крикнул Максим. – А то буду стрелять!

Луч фонарика скользнул в сторону, и мальчик увидел перед собой двух мужчин. Первый был совсем старый, узкоглазый, в кроличьей белой шапке, побитой молью, и заношенной теплой куртке. Второй – худой, длинный, как жердь, парень со слезящимися глазами. Он был одет в какой-то допотопный тулуп и вязаную черную шапку.

– Успокой собачку, – проговорил узкоглазый старик добрым, хрипловатым голосом. – Надорвется ведь.

– Тише, Мух, – приказал Максим и положил песику ладонь на голову. – Тише!

Мух перестал лаять, но сердито заворчал. Максим снова посмотрел на незнакомцев и спросил:

– А вы кто?

– Это наша теплоцентраль! – с вызовом проговорил долговязый парень. – И матрасы наши!

Максим все понял.

– Вы бомжи, – не столько спросил, сколько констатировал он.

Старик улыбнулся:

– Можно сказать и так. Но нам больше нравится слово «бродяги». А у тебя в самом деле есть пистолет?

– Может, и есть, – хмуро отозвался Максим.

Старик и долговязый парень переглянулись.

– Пистолет тебе не поможет, – сказал Максиму парень. – Нас тут много. Целый город.

Максим припомнил, что, прежде чем спуститься в теплоцентраль, видел наверху какие-то сарайчики, сколоченные из деревянных ящиков и обитые листами ржавой жести. Видел он и следы от костров.

– Меня зовут Марат Тимурович, – представился старик. – Но друзья называют меня просто Тамерланыч. А этот лихой парень… – Он показал на долговязого. – …Крепыш. А как зовут тебя, мальчик?

– Максим.

– Хорошее имя, – одобрил Тамерланыч. Смерил Максима доброжелательным взглядом и вдруг спросил: – Есть хочешь?

При одном упоминании о еде в животе у Максима заурчало.

– Ну, допустим, – хмуро сказал он. – И что?

Старик достал из кармана бумажный сверток и протянул его Максиму:

– Держи. Это бутерброд.

Максим посмотрел на сверток голодными глазами, перевел взгляд на старика и настороженно уточнил:

– И что я должен буду сделать?

– В каком смысле? – не понял тот.

– За этот бутерброд, – пояснил Максим.

Старик и долговязый парень снова переглянулись. Парень ухмыльнулся и сказал:

– Пробежишься по МКАДу голышом и будешь кукарекать через каждые сто метров.

Максим пару секунд смотрел на долговязого с удивлением, не поняв, шутит тот или говорит правду, потом хмыкнул и сказал:

– Очень смешно!

И взял протянутый бутерброд.

…Час спустя Максим и Мух уже были в обители Тамерланыча своими. Мух, сытый и довольный, вскарабкался сидящему старику на руки и щурился от удовольствия от мягких, почти невесомых поглаживаний его морщинистой руки.

Старик подробно расспросил мальчика о его злоключениях. Выслушал его со всей внимательностью, на какую только способен старый, добросердечный человек, после чего сказал:

– Да… Нелегкий путь ты прошел, мальчик. На твоем месте я бы вернулся к приемным родителям. Но я уважаю любой выбор, который делают люди, кроме того, что причиняет боль и страдания окружающим. Если хочешь, можешь остаться с нами.

Максим смущенно кашлянул и сказал:

– Дядя Тамерланыч, а можно попросить у вас телефон?

– Телефон?

– Хочу позвонить Илоне. Узнать, как она там.

Старик улыбнулся.

– Это дело. – Он вынул из кармана куртки старенький мобильник, перевязанный скотчем, и протянул его Максиму. – Держи. Только не говори дольше двух минут.

– Ладно.

Максим взял трубку и достал помятый листок с телефонным номером Илоны.

Отозвалась она не сразу, и Максим, волнуясь, несколько раз при свете фонарика сверял номер на бумажке с тем, который набрал. Наконец трубку взяли.

– Слушаю, – услышал Максим воркующий голос Илоны.

– Илона, это я!

– Кто?

– Максим.

– Максим? Куда ты пропал?! Как ты? Где ты?

– Я… нормально. Что у вас? Барон тебя не трогал?

– Барона больше нет, Макс.

– Как нет?

– Он себя убил. Воткнул себе нож в глаз. В тот день, когда ты ушел.

Максим помолчал, переваривая новость, затем спросил:

– И кто у вас теперь главный?

– Рустем.

Лицо Максима помрачнело.

– Значит, у вас там ничего не изменилось, – хмуро проговорил он.

– Приходила милиция, нас всех хотели разогнать, а меня – отправить в детдом. Но Рустем связался с нужными людьми и заплатил кому надо. Так что все осталось по-прежнему. А ты где сейчас?

– Я… нашел себе новых друзей.

– Каких друзей?

– Нормальных. – Максим покосился на Тамерланыча, дремлющего с Мухом на коленях, на Крепыша, расставляющего на поцарапанной шахматной доске старенькие деревянные шахматы, и добавил, понизив голос: – Они такие же, как я.

– Бомжи?

– Бродяги.

– Ясно. – В голосе Илоны послышалась усмешка. – И где вы живете? На улице-то минус двадцать!

– Тут у них что-то вроде городка.

– Где?

– Рядом с ТЭЦ на Лермонтовском проспекте. Есть колодцы с теплыми трубами. Ящики…

– Ящики?

– Да, из деревянных досок, обитые жестью. А еще они жгут костры, чтобы согреться… Илона, если тебе надоест попрошайничать…

– То я приеду к тебе и буду жить с тобой в ящике? Или в колодце с трубами?

– Да… – Максим усмехнулся. – Ты права, это как-то глупо.

Илона помолчала.

– Моя жизнь не лучше, – сказала она со вздохом. – Но тут хотя бы есть крыша над головой.

– Да. Я просто… просто хотел узнать, все ли с тобой в порядке.

– Со мной все в порядке, Максим.

– Ну, ладно. Я тебе как-нибудь еще позвоню, хорошо?

– Хорошо.

– Пока!

Максим отключил связь и протянул мобильник старику:

– Тамерланыч! Спасибо!

Старик взял телефон.

– Ты говорил дольше двух минут, – сказал он с легким упреком.

– Да, – виновато проговорил Максим. – Я тебе заплачу. Когда будут деньги.

– Ладно, забудь.

Тамерланыч убрал Муха с коленей и потянулся.

– Пора подняться наверх, – сказал он.

– Наверх? Зачем? – удивился Максим.

– Мы не крысы, чтобы все время сидеть в колодце, – с улыбкой сказал старик. – Мы должны видеть небо.

– Но там мороз, – неуверенно проговорил Максим.

– Ребята уже разожгли костер, – сказал старик. – Там хватит места и нам.

Рыжее пламя, огороженное по периметру заборчиком из закрепленных листов жести, уютно потрескивало в ночном мраке. Вокруг костра расположились бродяги. Кто-то мирно беседовал, кто-то пил спиртное из пластиковых стаканчиков, кто-то дремал, скрестив руки на груди. Мух устроился у ног Максима, улегшись на картонку, которую подложил ему Крепыш, и время от времени тихо поскуливал во сне.

– Хорошо вы тут устроились, – сказал Максим. – Прямо как толстосумы в элитном клубе.

– «В клубе», – передразнил долговязый Крепыш. – В клубе люди друг другу звери. В лицо улыбаются, а за пазухой держат камень. А мы тут все – одна семья. Чуешь разницу?

– Чую, – сказал Максим.

– Держи!

Крепыш протянул Максиму пластиковый стаканчик.

– Что там? – спросил Максим.

– Водка.

– Я не пью.

– Да тут всего тридцать граммов. Расслабишься.

Максим взял стаканчик, несколько секунд держал его, решаясь, а затем быстро опрокинул в рот. Из глаз мальчика брызнули слезы, он закашлялся.

– Что, не в ту глотку попало? – добродушно осведомился Крепыш.

– Ну и гадость! – Максим скривил лицо и вытер губы рукавом куртки.

– Крепыш, споешь? – спросил кто-то.

– Ну, не знаю…

– Спой, Крепыш!

– Спой!

Долговязый бродяга улыбнулся и сказал:

– Ладно. Тащите гитару.

– Да она уже здесь!

Ему передали старенькую гитару. Крепыш взгромоздил ее на колени, взял аккорд, подкрутил колки, взял еще один аккорд… А потом запел красивым, задушевным голосом:

Эй, ребята, как допьете вы вино,

Мне бутылки вы оставьте заодно.

Я куплю за них буханку и сырок,

Чтобы с голоду не протянуть мне ног.

Максим расслабился. Ему стало тепло и уютно возле костра, в компании этих странных людей, похожих на тени. Крепыш пел грустно, негромко, бродяги слушали его, глядя на костер, и каждый думал о своем.

Ах, отпусти меня, товарищ старшина.

Я простой российский бомж, а не шпана.

Я не сделал ведь плохого никому.

Так за что меня берете, не пойму?

А я бычок подниму, горький дым затяну,

Покурю и полезу домо-ой.

Не жалейте меня, я прекрасно живу,

Только кушать охота порой.

Максим задремал. Он увидел лицо Илоны. Она улыбалась ему, говорила что-то хорошее, вела его куда-то за руку… И им было так хорошо вместе, так хорошо, как бывает только во сне и никогда не бывает в жизни.

4

Декабрьский день, которому суждено было стать самым холодным днем этой зимы, погружался в сумерки.

Глеб Корсак смотрел на освещенную фарами дорогу и размышлял. Дым сигареты и новоорлеанский джаз, льющийся из колонок стереосистемы, помогали собраться с мыслями. Глеб думал о Маше и об Ольге. О таинственном человеке, крадущемся по ночным улицам Москвы, подобно хищному зверю, и выискивающем новую жертву. О том, какие мрачные тайны могут храниться в архивах ФСБ и что будет, когда все эти тайны и секреты вдруг выйдут наружу и станут достоянием общественности. Впрочем, этот вариант был практически исключен. Тайное никогда не становится явным, если это не выгодно хранителю тайны.

Раздобыть информацию о Камилле Валерьевне Живаго (а именно таковым, как выяснил Глеб, было правильное написание ее фамилии) не составило большого труда. Главное преимущество журналиста – огромное количество полезных знакомств, приобретенных в процессе многолетней работы по сбору информации. Пара звонков нужным людям решили дело.

И вот уже Глеб свернул с подмосковной трассы и понесся по ровному, новенькому полотну деревенской дороги.

Деревня Аграмовка оказалась вполне презентабельным местом. Этого, впрочем, и следовало ожидать. Всего полтора часа езды от Москвы на машине. Часть деревни скупили московские толстосумы, выстроив особняки, перед которыми меркла архитектура старинных дворянских имений. Но остались здесь и старые дома, хозяева которых не желали отказываться от того, что было не просто жильем или пристанищем, а частью их жизни долгие годы.

Старые постройки выглядели симпатичнее новых особняков. Наличие дурного вкуса вкупе с изобилием денег дало забавные результаты, которые вызывали у Глеба иногда улыбку, а иногда – гримасу отвращения.

Покатавшись по улицам деревни минут пять, Глеб нашел нужный дом и остановил машину. Этот дом хранил на себе налет советской старины. Типичная деревянная дача чиновника или известного и лояльного к власти представителя творческой интеллигенции недавнего прошлого. Два этажа, мансарда… Подобных домов полно где-нибудь в Переделкине. (Глава семейства, бывший советский торгпред, как удалось выяснить Глебу, умер еще в девяносто втором году, успев перед смертью приватизировать дачу и оставив ее в наследство жене и детям.)

Корсак достал из бардачка маленький фонарик и сунул его в карман пальто – на всякий случай. Затем вышел из машины, поставил ее на сигнализацию и, подняв воротник пальто, зашагал к дому.

Калитка была закрыта изнутри. Рядом с ней Глеб не увидел ничего, похожего на звонок. Он привстал на цыпочки, посмотрел через забор на окно и крикнул:

– Эй! Есть кто-нибудь дома?! Хозяева!

Подождал, не откликнется ли кто, затем снова крикнул:

– Мне нужна Камилла Валерьевна Живаго! Я из социальной службы!

Глеб замолчал и прислушался. Ни слова в ответ, лишь где-то в глубине двора поскрипывает и ритмично бьется обо что-то какая-то дверь.

Глеб поежился и огляделся. Дом Камиллы Живаго стоял практически на отшибе. Слева – луг, справа – чьи-то заброшенные владения. Близких соседей нет, обращаться за информацией или помощью не к кому.

Мороз пробирал до костей. Глеб кашлянул, и звук тут же растворился в морозном вязком воздухе, словно его обложили невидимой ватой. Корсак почувствовал, что начинает дрожать от холода.

Немного поколебавшись, он решился перелезть через забор. Решился-то решился, но сделать это оказалось довольно непросто. По краю металлического забора были приварены железные треугольники, острые углы которых торчали кверху, подобно ржавым лезвиям ножей.

Побродив по улице, Глеб нашел две промерзшие деревянные плашки, вернулся к забору, с размаху насадил их на торчащие железки, пружинисто подпрыгнул и, сделав выход силой, перебросил свое тело через забор.

Приземлиться мягко не получилось: поскользнувшись на снегу, Глеб едва не вывихнул лодыжку. Кроме того, в полете он умудрился зацепиться подкладкой пальто за лезвие забора и оставил на нем большой кусок выдранной ткани.

Пальто было жалко. Но зато нога оказалась цела. Наскоро растерев руками сустав, Глеб выпрямился и, слегка прихрамывая, двинулся к дому.

…Как и следовало ожидать, дверь оказалась заперта. Глеб постучал в нее кулаком. Ответа не последовало. В какую-то секунду Корсак явственно ощутил на себе чей-то взгляд. Он быстро обернулся и успел заметить какое-то едва уловимое движение.

– Эй! – крикнул Глеб. – Я из социальной службы! Мне нужна Камилла Живаго!

Засыпанный снегом, сумеречный двор ответил ему безмолвием.

Глеб досадливо хмыкнул. На редкость глупый получился монолог. Какая, к черту, социальная служба? Сотрудники собеса не лазят через заборы и не вскрывают замки в чужих домах, даже если их карманы битком набиты пособиями, которые им не терпится раздать немощным старикам.

Глеб снова внимательно оглядел двор. Он уже сильно сомневался в том, что действительно видел какое-то движение. На улице царили ранние зимние сумерки. Студеный ветер шуршал снегом, поскрипывал провисшей деревянной дверью сарая. Нервы были напряжены, и воображение разыгралось не на шутку.

Корсак досадливо хмыкнул, достал из кармана пальто фонарик и посветил лучом направо и налево. Ничего подозрительного.

Немного успокоившись, Глеб снова повернулся к двери и на всякий случай снова постучал по ней кулаком, но с тем же результатом. Тогда он спустился с крыльца и, освещая себе дорогу фонариком, подошел к окну.

Окно было закрыто деревянными, облупленными ставнями, но Глеб без труда распахнул их. Посветил фонариком в окно, но ничего толком не увидел.

Было очевидно, что в доме никого нет.

Перед Глебом встала дилемма: он мог убраться восвояси и приехать сюда завтра, в надежде застать хозяйку дома. Но интуиция подсказывала ему, что завтрашняя поездка будет такой же безрезультатной, как и сегодняшняя, и что поговорить с хозяйкой дома ему не удастся.

Дом пуст, и, скорее всего, там давно уже никто не живет.

Так что же делать?.. Действовать легально и законно или… как придется?

Глеб размышлял еще с полминуты, а затем принял решение. Он ухватился рукой за створку ставней и вскочил на завалинку. Потом отвернул лицо и локтем правой руки вышиб оконное стекло – так, как научил его когда-то в детстве один дворовый авторитет.

Просунуть руку в дыру и сдвинуть шпингалет было плевым делом. Гораздо сложнее было удержаться на обледенелой завалинке и не съехать вниз, но Корсак справился и с этим.

Он распахнул створки окна и уже через несколько секунд был в темной комнате.

* * *

В ноздри Глебу ударил отвратительный застоявшийся запах. Он поморщился и двинулся вперед.

Продвигаться приходилось медленно, освещая дорогу маломощным фонариком. Тусклый луч поочередно вырывал из темноты шкаф, стол, диван, другую мебель. Все было старое, ветхое. Скользнув лучом по стенам, Глеб увидел незамысловатые картинки в простеньких рамках. Некоторые из них выглядели так, будто их вырезали из советских журналов и вставили под стекло. Вероятно, так оно и было.

В одном углу Глеб заметил старенький цветной телевизор «Рубин».

«Будто в прошлое попал», – пронеслось у него в голове.

Он прошел в следующую комнату. Письменный стол, стул с резной деревянной спинкой… Луч фонаря упал на стену, обклеенную пожелтевшими от времени газетными вырезками. Глеб остановился и некоторое время вчитывался в заголовки и статьи. Лицо его становилось все мрачнее и мрачнее. Затем Глеб протянул руку и сорвал со стены одну газетную вырезку. Из-под нее выскользнул листок бумаги и мягко спланировал на письменный стол.

Глеб посветил на листок – это оказалась старая, пожелтевшая и измятая фотография. Некоторое время Корсак разглядывал изображение, сопоставляя что-то в уме. Затем сунул фотографию и сорванную заметку в карман пальто.

Покинув кабинет, Корсак двинулся дальше. Луч фонарика высветил приоткрытую дверь туалета. Глеб толкнул ее и посветил внутрь. По стене пробежал паук.

Глеб пошел дальше и наткнулся на лестницу, ведущую на верхний этаж. Поднимаясь по скрипучим ступеням, Глеб испытал сильное искушение повернуться и дать отсюда деру.

В коридор второго этажа выходили три закрытые двери. Глеб двинулся вперед, поочередно открывая их и заглядывая в темные, пропахшие плесенью и мышиными экскрементами комнаты. Несколько раз он непроизвольно оборачивался и светил фонариком себе за спину. Но коридор был пуст.

Первая дверь… Вторая… Остановившись возле третьей, Глеб толкнул ее фонариком, и она со скрипом распахнулась. Он посветил внутрь. Комод, тумбочка с настольной лампой, трюмо, уставленное бутылочками из-под духов и пудреницами… Все было затянуто паутиной.

Луч света скользнул правее. Фонарик дрогнул в руке, и на секунду Глебу показалось, что у него в легких кончился воздух. Он шумно и хрипло вздохнул и, приложив усилие, взял себя в руки.

На широкой кровати, лицом вниз, лежала женщина в рваной одежде. Ее темные, длинные волосы свесились почти до пола. Глеб сглотнул слюну и сипло проговорил:

– Камилла Валерьевна!

Звук собственного голоса в огромном, темном, пустом доме заставил Глеба поежиться.

– Камилла…

Он замолчал. Замолчал, потому что понял, что она не откликнется. Луч фонарика высветил щеку и скулу женщины, и Глеб увидел голый, оскаленный череп.

Фонарик задрожал в его руке.

«Спокойно, – сказал себе Глеб. – Она мертва. Это всего лишь труп, и он ничего никому не сделает».

Однако, несмотря на доводы разума, сердце судорожно и быстро забилось в груди Корсака, и он почувствовал, что задыхается. Он хотел бежать, и в то же время не мог двинуться с места от ужаса.

В эту секунду Глеб снова услышал шорох и быстро обернулся. И вновь ему показалось, что в луче фонарика, высветившего часть коридора, что-то промелькнуло.

Корсак взял с тумбочки настольную лампу, повернулся к двери и осторожно шагнул вперед. Остановился и прислушался. Внезапно ему показалось, что он почувствовал на шее холодное дуновение. По спине у Глеба забегали мурашки. Нужно было оглянуться, но он не нашел в себе сил сделать это. Ему вдруг почудилось, что женщина уже не лежит на кровати, а бесшумно поднялась на ноги и теперь стоит у него за спиной – в рваном балахоне, с глазами черными и пустыми, как подвальные отдушины.

Глеб взмок от ужаса. Ладони его стали влажными, фонарик едва не выскользнул из пальцев.

…Когда он обернулся, позади никого не было. Женщина по-прежнему лежала на кровати, и ее свесившиеся черные волосы касались пола.

Глеб облегченно выдохнул. Руки его противно подрагивали, но он уже не обращал на это внимания. Больше всего на свете ему хотелось выскочить из дома, сесть в машину и уехать отсюда так далеко, как только возможно. Однако Глеб знал, что поступи он так, и потом никогда в жизни не сможет относиться к себе с уважением.

Услышав новый шорох, Глеб почти не удивился. Продолжая сжимать в правой руке тяжелое бронзовое основание лампы, он снова двинулся к двери. Вышел в коридор, прислушался, затем зашагал к лестнице, стараясь ступать бесшумно. Вот наконец и лестница. Глеб посветил вниз. И в этот миг в кармане его пальто пронзительно заверещал телефон.

Глеба обдало ледяной волной, рука дрогнула, фонарик выпал из пальцев, со стуком полетел по ступенькам и погас. Глеб сунул руку в карман, вынул телефон и выключил звук нажатием кнопки. Вскинул голову и прислушался. Откуда-то из мрачных глубин дома донесся мягкий быстрый топот, затем он стих.

Глеб посмотрел на дисплей телефона. Абонент не определился. Глеб отключил связь и, освещая себе дорогу тусклым, неверным светом дисплея, на негнущихся ногах двинулся вниз по ступенькам.

Шаг… Еще один… У Глеба возникло чувство уверенности в том, что в доме кто-то притаился и, стоит свету снова погаснуть, как его настигнет удар ножа.

Третий шаг… Четвертый…

Глеб нажал на первую попавшуюся кнопку, чтобы дисплей телефона продолжал светиться.

Миновав два лестничных пролета, Глеб снова оказался на первом этаже и вздохнул с некоторым облегчением. Но радовался он напрасно. Внезапно тьма исторгла странный звук, похожий не то на многоголосое рычание, не то на тихий вой, так же издаваемый несколькими звериными глотками. Глеб выставил перед собой телефон – тусклый свет не рассеял темноту, но, отразившись от роговиц, зажег в полумраке несколько пар звериных глаз.

Внезапно дисплей телефона потух.

И в тот же миг невидимый враг ринулся в атаку. Что-то острое молниеносно резануло Корсака по щеке, и горячая кровь брызнула ему на губы.

5

– Достал уже этот холод! И достал этот город! – Стас посмотрел на проносящиеся мимо освещенные витрины и неоновые огни, поежился и отвернулся от окна. – Хочу на юг, – мрачно добавил он.

Толя Волохов управлял машиной спокойно и умело. Маша считала, что он водитель от бога, но Стас с этим был не согласен и не раз говорил, что Волохову надо управлять танком или слоном, поскольку легковой автомобиль – не его калибр.

Однако сейчас Данилов ничего такого не говорил. Он был хмур и за последние полчаса не отпустил ни одной шутки.

– Значит, этот Лайков – гениальный ученый на службе у злых сил, – констатировал Стас, не глядя на Машу.

– Был когда-то, – сказала она. – Еще в советские времена. А теперь он бизнесмен.

Стас покосился на Машу и уточнил:

– Крутой?

– Смотря что считать крутостью, – резонно сказала она. – Его «Крио-Центр» – единственная в стране крионическая компания. Полный пакет услуг включает в себя «подготовку к нейросохранению», «длительное криосохранение» и «попытку в будущем реанимировать пациента». Цена пакета – десять тысяч американских долларов. Но это – если ты захочешь сохранить только свой мозг. Если захочешь, чтобы тебя заморозили целиком, тебе придется выложить тридцать тысяч долларов.

Стас присвистнул.

– С моей зарплатой я накоплю деньги на заморозку только тогда, когда других уже начнут размораживать, – иронично заметил он. – А вообще, есть в этом что-то поганое. Как будто котлету в морозилку кладут, чтобы долежала до конца недели.

Стас несколько секунд молчал, а затем заговорил снова:

– Кстати, возможно, в самое ближайшее время нам понадобятся услуги доктора Лайкова.

– С чего вдруг? – пробасил Волохов, не отводя взгляда от дороги.

– С того. Если Старик узнает, что мы продолжаем копаться в этом деле, он разрежет нас на части своей расческой для усов. Или выковыряет нам мозги своим чешским карандашом.

– Если бы Старик был против, мы бы сейчас сидели в конторе и пили чай с баранками, – возразила Маша.

– Хочешь сказать, что мы действуем с его молчаливого согласия?

– Да, Стасис, именно так мы и действуем. У полковника есть причины не любить этих парней.

Данилов покачал головой:

– Что-то я не разглядел на его лице ненависти, когда он с ними беседовал.

– Да ну? А ты когда-нибудь видел на его лице какое-нибудь выражение, кроме вежливого участия? Хотя бы раз?

Стас подумал и усмехнулся:

– Да, ты права. Что-то на меня затмение нашло. Должно быть, текка-маки в «Восточном дворике» были несвежие, или пельмени с креветками варили не четыре минуты, а три.

– Это так принципиально?

– Для меня – да.

Маша улыбнулась:

– А я думала, ты буддист.

– Именно поэтому и принципиально. Кстати, что мы будем делать, если Лайков откажется с нами беседовать?

– Попробуем спровоцировать, – сказала Маша.

– Как?

– Выведем его из себя. Возможно, он и проговорится о чем-нибудь важном.

– Мне нравится эта идея, – кивнул Стас.

– Я в этом не сомневалась, – сказала Маша. – Если требуется вывести кого-нибудь из себя, лучшего мастера, чем ты, не найти.

– Что верно, то верно, – согласился Стас.

– Ты свой «подкидной телефон» не забыл?

– Нет. – Данилов хлопнул себя по груди. – Он здесь, возле самого сердца. Кстати, если верить карте, мы почти приехали.

Апартаменты доктора Лайкова поразили Машу своей роскошью. Середину гостиной занимал шикарный стол из красного дерева в стиле ампир. Вокруг него стояли такие же шикарные антикварные стулья с бронзовыми накладками на точеных ножках и изящно выгнутых спинках. На полу лежал китайский ковер с драконами и цветками лотоса.

С потолка свисала золоченая бронзовая люстра с тяжелыми хрустальными подвесками, которые переливались всеми цветами радуги. Стены украшали старинные гравюры в богатых рамах.

Было очевидно, что крионика обеспечивала доктору Лайкову безбедное существование и он знал, как можно со вкусом тратить свои деньги.

Сам доктор оказался низкорослым, полным мужчиной лет пятидесяти пяти на вид. У него была пышная, тронутая сединой шевелюра и крючковатый нос. Глаза, как заметила Маша, острые и проницательные, но в изгибе полных губ есть что-то безвольное, слабое и – злое.

– Шикарный у вас дом, – похвалил Стас Данилов, прихлебывая из фарфоровой чашки ароматный травяной чай. – Версаль отдыхает.

Доктор Лайков прищурился:

– А вы были в Версале?

– Был, – ответил Стас. – Года три назад.

– Отрадно знать, что нынешние полицейские могут позволить себе культурный отдых за границей.

– Я был там не на отдыхе, а на работе.

– Вот как?

– Да. Консультировал иностранных коллег по линии Интерпола.

– Вот оно что! Звучит солидно.

Стас и доктор Лайков улыбнулись друг другу, как сердечные друзья.

Доктор оттянул рукав дорогого восточного халата и взглянул на циферблат «Ролекса».

– Может быть, начнем разговор по существу? – предложил он.

– Почему бы и нет, – ответила Маша. – Расскажите нам о своем «Крио-Центре». В двух словах.

– А почему вас интересует мой центр?

– Этого я пока не могу сказать.

Доктор Лайков кивнул:

– Понимаю. Профессиональные секреты. В нашей работе их тоже хоть отбавляй. Что ж… Начну с главного. На мой взгляд, крионика – одно из самых главных достижений человечества.

– Разве ее можно назвать достижением? – усомнился Стас. – Ведь никто из граждан, упакованных в ваш рефрижератор, еще не «проснулся». И жизни в них сейчас – не больше, чем в снеговиках. Какое же это достижение?

– Позвольте вам сказать, что вы не правы, – спокойно возразил доктор Лайков. – Каждый год тысячи младенцев на нашей планете рождаются из замороженной спермы и замороженных эмбрионов!

– Но это другая тема, – возразил Стас.

– Отчего же! Это та же самая крионика в действии. Согласитесь, результаты поразительные. Но впереди нас ждут еще более впечатляющие прорывы. В обозримом будущем ученые научатся исправлять практически любые повреждения человеческого организма, включая повреждения, послужившие причиной смерти. Ученые овладеют технологиями омоложения и подарят людям вечную молодость.

– Ну, это еще когда будет, – пробасил Толя Волохов. – Мы все равно не доживем.

– Вот для этого и нужна крионика! – с торжествующим видом сообщил доктор Лайков. – Мы даем людям шанс дожить до светлого будущего. Для этого нужно всего лишь заморозить тело человека сразу после смерти и сохранить его в таком состоянии до того времени, когда наука сумеет вернуть его к жизни. И неважно, что его убило: старость или болезнь. Неважно даже то, что технологии замораживания на момент смерти могут быть еще грубыми и несовершенными. Рано или поздно человечество достигнет такого уровня развития, при котором оно сможет оживить и вылечить ранее крионированных людей.

– Как происходит процесс заморозки тела? – спросила Маша.

Доктор Лайков улыбнулся:

– В этом нет ничего сложного, хотя в нюансы я вас посвятить не могу: коммерческая тайна.

– Ну, хотя бы в общих чертах, – попросил Стас.

– Что ж… если в общих чертах… После смерти пациента как можно быстрее следует поместить в ванну с ледяной водой, а затем подключить к устройству, которое будет обеспечивать кровообращение, чтобы клетки не умирали. На следующем этапе кровь замещают жидкостью, которая не допускает образования льда в клетках при понижении температуры. Тело перевозят в хранилище, кладут в спальный мешок и помещают в криостат…

– А это что за зверь? – уточнил Толя Волохов.

Доктор Лайков улыбнулся и пояснил:

– Что-то вроде гигантского термоса. Постепенно тело остывает.

– Я слышала, что тела хранятся в криостате вниз головой, – сказала Маша. – Для чего это?

– Для того, чтобы голова оказывалась в самом холодном месте, – ответил доктор Лайков.

Стас усмехнулся:

– Прямо как вампиры! Они тоже висят в своих пещерах вниз головой.

– Забавное сравнение! – Доктор Лайков засмеялся. – Оно мне нравится! И в первом, и во втором случае мы имеем дело с вечной жизнью.

– Да уж, – хмыкнул Стас. – Будущее принадлежит размороженным кровососам!

Реплика Данилова вызвала у доктора новый приступ смеха. Маша дождалась, пока доктор Лайков отсмеется, и сказала:

– Евгений Александрович, в советское время, до развала Союза, вы работали лаборантом на секретных проектах.

Лайков посмотрел на Машу удивленным взглядом. На мгновение ей показалось, что в его глазах промелькнул испуг. Так это было или нет, но доктор Лайков быстро сумел взять себя в руки и проговорил небрежным голосом:

– Боюсь, что вас неверно проинформировали. Единственный секрет, которым я владею, это секрет вечной жизни.

– В виде замороженного филе? – подал голос Стас.

Лайков бросил на него неприязненный взгляд, снова посмотрел на Машу и негромко отчеканил:

– По телефону вы сказали, что хотите поговорить о крионике. А крионикой я начал заниматься только в девяностые годы. Советского Союза в ту пору уже не было, а значит, и говорить о тех временах не стоит.

– Хорошо, – сказала Маша. – Я не буду говорить о тех временах, но сперва задам вам один важный вопрос.

– Важный для кого? – уточнил Лайков.

– Для нас, – ответила Маша. – И, возможно, для вас.

Доктор Лайков пожал плечами, обтянутыми восточным халатом:

– Пожалуйста. Я вас слушаю.

– Мы располагаем информацией о том, что в восьмидесятые годы работу вашей лаборатории курировал полковник Родионов. Так ли это?

– Что? – Лайков наморщил высокий лоб. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Правда? В таком случае у вас что-то с памятью. Полковник Родионов был вашим непосредственным начальником. В сферу ваших исследований входило изучение возможности ментального воздействия на людей. Кроме того…

– Мне кажется, вам пора! – резко проговорил доктор Лайков.

– А мы никуда не торопимся, – с добродушной улыбкой проговорил Толя.

– Зато я тороплюсь. Если вы не в курсе, я сильно болен! И мне пора принимать процедуры.

– Пора, значит, пора, – примирительно проговорила Маша. – Мы вернемся к этому разговору позже.

Лицо доктора Лайкова помрачнело еще больше.

– Не думаю, что этот разговор мне интересен, – выпалил он.

– Главное, что он интересен нам, – сказал Данилов.

Маша поднялась с кресла и подала знак своим коллегам. Они встали. Лайков тоже поднялся.

– Простите, что не смог ответить на все ваши вопросы, – проговорил он, натянуто улыбнувшись.

– Ничего страшного, – заверил его Стас. – Мы у вас в гостях уже побывали. Возможно, совсем скоро вы побываете у нас.

* * *

Выпроводив полицейских из квартиры, Лайков бросился к телефону, сорвал с рычага трубку, быстро набрал номер и прижал трубку к уху дрожащей рукой.

– Алло! – взволнованно крикнул он после паузы. – Алло, это я!.. Да, доктор Лайков! У меня только что была полиция!.. Что? Не волноваться? Но они обо всем знают!

Доктор стиснул трубку так крепко, что у него побелели костяшки пальцев.

– Вы убеждали меня, что секретность не будет нарушена! – проговорил он громким, дрожащим голосом. – Убеждали, что при любом раскладе я останусь в стороне! И… Что?..

Несколько секунд Лайков слушал своего собеседника, и на лбу у него выступили капли пота.

– Нет, я… Господи, да нет же, я…

Он снова замолчал. Помрачнел, ссутулился, а затем проговорил, сильно понизив голос:

– Да, я хочу жить… Да, я постараюсь успокоиться. Но я хочу знать, что мне делать дальше. Мне нужны четкие инструкции, понимаете? А также гарантии того, что я не сяду на скамью подсудимых.

Доктор снова замолчал. Несколько секунд он слушал своего собеседника, а потом дряблые щеки его вспыхнули, и он пролепетал:

– Нет, я не собираюсь в тюрьму и думаю, что вы… Да… Да, конечно! Вы обещаете это? Хорошо. Хорошо, я постараюсь взять себя в руки. Всего доброго!

Лайков положил трубку и сел на диван. Некоторое время он сидел неподвижно, а затем что-то привлекло его внимание. Он вскочил с кресла и прошел к дивану, на котором двадцать минут назад сидел Стас Данилов, сунул руку в щель между сиденьем и подлокотником и достал оттуда дешевенький телефон.

Доктор взглянул на экран и похолодел. Затем поднес трубку к уху и осторожно проговорил:

– Алло? Меня кто-нибудь слышит?

– Да, милый, я тебя слышу, – ответила трубка насмешливым голосом Стаса Данилова. – И все это время слышал. Передавай привет полковнику Родионову! А на скамью подсудимых ты все-таки сядешь. Это я тебе обещаю.

Связь оборвалась, трубка запиликала короткими гудками.

Колени доктора Лайкова подогнулись, и он тяжело опустился на диван. А в двух километрах от его дома Стас Данилов сунул мобильник в карман, взглянул на Машу и торжествующе объявил:

– Попался! Любимова, ты гений! Кстати, «подкидная труба» вместе с безлимитным тарифом обошлась мне в тысячу двести рублей. Мне кто-нибудь возместит мои расходы?

6

Максим проснулся от страшного крика, сменившегося пронзительным собачьим лаем. Открыв глаза, он не сразу вспомнил, где находится. Голова была тяжелой, веки – словно обложены ватой.

Костер все еще полыхал, но бродяги уже не сидели вокруг него, а стояли неподвижными истуканами. Руки опущены, головы подняты, взгляды устремлены куда-то во тьму, а в широко раскрытых глазах пляшут отражения огня.

Мух, продолжая заливаться лаем, ринулся в темноту, но спустя секунду лай оборвался, и Мух, скуля, почти плача, вернулся обратно и, дрожа всем телом, спрятался за ноги Максима.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Максим протер глаза кулаками, поднял голову и посмотрел туда, куда смотрели бродяги. Он различил человеческий силуэт, темный и высокий.

Максим повернул голову и взглянул на долговязого Крепыша. Гитара валялась на снегу, а сам Крепыш, так же, как остальные, стоял на ногах – совершенно неподвижно, словно оцепенел.

– Крепыш? – тихо позвал Максим.

Бродяга не отозвался. Мух плакал, как маленький ребенок, и дрожал всем телом, и его дрожь передалась Максиму. Он снова посмотрел на незнакомца. Тот приблизился к костру, и языки огня осветили худое, морщинистое лицо и длинное серое пальто.

Максим вскочил на ноги. Он узнал этого человека.

– Тише, – спокойно сказал тот. – Я не причиню тебе вреда.

– Кто вы? – спросил Максим. – Что вы сделали с моими друзьями?

– С ними все будет в порядке. Скоро они придут в себя и ничего не будут помнить.

Человек в сером пальто шагнул к нему. Максим испуганно попятился, но вдруг незнакомец остановился и вскинул голову, словно услышал или почувствовал что-то подозрительное и настораживающее.

Краем глаза Максим увидел, как от гаражей отделилась еще одна тень. Человек в сером пальто резко повернул голову в том направлении.

Порыв ветра раздул пламя костра, и в его неверном свете Максим разглядел человека, вышедшего из-за гаражей. Это был мужчина в красной куртке. Лицо у него было такое же худое, как у человека в сером пальто, но выглядел он намного моложе.

Человек в сером пальто развернулся всем корпусом и прямо взглянул на мужчину в красной куртке. Тот ответил ему таким же прямым взглядом.

Они устремились навстречу друг другу, но почти в ту же секунду человек в красной куртке резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену, и глаза его расширились, будто он увидел что-то ужасное.

Из его приоткрытого рта вырвался хриплый возглас ужаса, и он попятился, но тут же с видимым усилием взял себя в руки, сцепил зубы и, набычившись, снова шагнул вперед.

Они сошлись. Мужчина в красной куртке схватил противника за лацканы серого пальто, рывком поднял его над землей, словно тот был тряпичной куклой, и, по-звериному зарычав, швырнул его в сторону гаража. Ударившись об стену, пожилой незнакомец рухнул на снег и остался неподвижен.

Бродяги зашевелились. Кто-то закричал, кто-то бросился прочь, поднялась суета. Мужчина в красной куртке отвлекся на шум, на его оскаленном лице, перекошенном от злобы, появилось выражение растерянности. В этот момент из тени выступил старик Тамерланыч. Коротко взмахнув рукой, он ударил человека в красной куртке чем-то по голове. Ноги незнакомца подкосились, он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но не сумел и повалился на ящики.

Тамерланыч отшвырнул кирпич и посмотрел на Максима.

– Кто они? – хрипло спросил он. – Ты их знаешь?

Максим помотал головой. Тамерланыч перевел взгляд на незнакомца в красной куртке и сказал:

– Он похож на вубура!

– На кого? – не понял Максим.

– На вубура! – повторил старик. – Там, откуда я родом, так называют оживших мертвецов!

Издалека донеслось завывание полицейской сирены. Старик тревожно посмотрел на Максима и сказал:

– Надо уходить!

Максим кивнул, подхватил на руки Муха и быстро подошел к старику. Но уйти они не успели, из-за дощатых будок, взметнув облако снега, стремительно вывернула машина, дверцы распахнулись на ходу, и из салона выскочил рослый мужчина.

– Максим! – крикнул он басом.

Мальчик крепче прижал к себе собаку и метнулся в темноту, но тут перед ним вырос еще один – пониже и постройнее.

– Не надо так спешить! – громко сказал он. – Мы из полиции!

Максим развернулся, намереваясь бежать в другую сторону, но парень быстро схватил его за шиворот.

– Тебе же сказали – мы свои! – рявкнул он.

Верзила подошел к ним быстрой походкой и пробасил на ходу:

– Стас, полегче! Он ведь еще ребенок!

– Справились, да! – со слезами на глазах крикнул Максим. – Бандита поймали, да? А настоящий бандит там!

Максим махнул рукой в сторону незнакомца в красной куртке. Стройный посмотрел туда, нахмурился, перевел взгляд на Максима и проговорил недовольным голосом:

– О чем ты, парень? Там никого нет.

Максим повернул голову. Возле костра никого не было. Бродяги разбежались, и человек в красной куртке тоже куда-то подевался. Мальчик посмотрел на второго. Тот все еще лежал на снегу.

Толя Волохов проследил за взглядом Максима, увидел человека в сером пальто и быстро побежал к нему.

Максим поднял взгляд на Стаса и спросил:

– Как вы меня нашли?

– Подружка твоя нам позвонила, – ответил тот веселым голосом. Посмотрел на Максима, усмехнулся и добавил: – Симпатичная девчонка. Не понимаю, что она нашла в таком балбесе, как ты?

7

– Потерпи! И не вздумай стонать, ты не маленький.

– И в мыслях не было.

Она обработала царапины дезинфицирующим средством, после чего сильно прижала к его щеке сложенный в несколько раз кусок бинта и приклеила его пластырем телесного цвета.

Глеб поморщился от боли.

– Полегче нельзя было?

– Нельзя, – сухо проговорила Ольга. – За то, что ты сделал, тебя убить мало!

– Да ладно тебе, – легкомысленно произнес Корсак. – Небольшое ночное приключение, о котором приятно будет вспомнить и мне, и тебе.

Твердохлебова сузила глаза и хотела было ответить, но тут к ней подбежал молодой полицейский:

– Товарищ капитан, мы там заперли одну из этих тварей в шкафу! Ребята спрашивают: можно, если что, стрелять на поражение?

– Нельзя! – резко ответил Глеб. – Зверюга ни в чем не виновата!

Оперативник посмотрел на него хмурым взглядом, потом снова взглянул на Ольгу.

– Дождитесь приезда группы отлова животных, – сказала она.

– Слушаюсь! – козырнул полицейский, развернулся и побежал обратно.

Глеб подвигал плечами и скривился. Болела не только щека, но и ушибленное бедро.

– Кому скажи – засмеют, – сказал он с невеселой улыбкой. – «Глеб Корсак – великий охотник на карликовых львов».

Ольга посмотрела на него холодным взглядом.

– Ты хоть понимаешь, что вторгся без разрешения в чужой дом? – резко проговорила она. – Это преступление!

Глеб поморщился от боли и небрежно произнес:

– Скажи об этом хозяйке – пусть подаст на меня в суд.

– Ты еще и отшучиваешься?!

– А что мне остается делать? Не плакать же? Кстати, вон идет твой судмедэксперт. Сейчас выдаст очередную порцию леденящих кровь ужасов.

К ним, по-утиному переваливаясь с боку на бок и поскрипывая снежком, подошел толстяк-эксперт.

– Что скажете? – спросила у него Ольга.

– Все, как я и говорил, – ответил он унылым голосом. – Женщина умерла давным-давно. Может, два, может, три года назад – так сразу не скажешь. Тело мумифицировалось. Вернее, то, что от него осталось.

– То есть? – не поняла Ольга.

Судмедэксперт дернул плечом:

– Кошкам нужно было что-то есть. Перед тем как перейти на подножный корм, они питались своей хозяйкой.

– Ужас, – невольно обронила Ольга.

Эксперт посмотрел на Глеба.

– И каково это – вступить в схватку со стаей одичавших кошек? – поинтересовался он без тени улыбки.

– Это не просто кошки, это абиссинки, – деловито сообщил Глеб. – Элита кошачьего мира, десять тысяч долларов за котенка. Слушай, Оль, дай сигарету, а то я свои посеял.

Ольга молча дала ему сигарету, подождала, пока он закурит, и проговорила:

– Поверить не могу, что ты никому ничего не сказал!

Глеб выдохнул облачко дыма.

– Я не хотел, чтобы об этом узнали твои знакомые из ФСБ, – сказал он.

Судмедэксперт тронул Ольгу за плечо:

– Если вы не против, я подожду в машине.

– Ладно, – ответила она.

Толстяк заковылял к автомобилю. Глеб проводил его взглядом.

– Хороший мужик. Только очень грустный.

– У него возрастной кризис, – сказала Ольга. – Два раза подавал заявление об увольнении и оба раза забирал его обратно.

– Что ж, я его понимаю. – Он перевел взгляд на Твердохлебову. – Что ты намерена делать?

– Ничего. Это дело районной полиции. По сути, они и в дом-то нас не должны были пускать.

– Но ты же понимаешь, насколько это важно?

Твердохлебова скривилась.

– Брось, Глеб.

– Ты это серьезно?

– Да, я это серьезно. Я понимаю, что ты игрок, и все такое. Но найди себе другое развлечение.

Некоторое время Глеб молча курил, затем сунул руку в карман пальто и достал сложенный вдвое листок. Протянул его Ольге:

– Посмотри.

– Что это?

– Газетная вырезка. Тут говорится о братьях Живаго. Вот они, на фотографии. Егор и Михаил. Качество снимка, конечно, никакое, но кое-что разглядеть можно.

Ольга взяла вырезку, скользнула по ней взглядом.

– Оба погибли в тысяча девятьсот восемьдесят девятом, – сказал Глеб. – В тот год, когда в Москве объявился Ледяной убийца.

– Мне это ни о чем не говорит, – сказала Ольга.

– Тебе не говорит, а мне говорит. И тебе скажет, если будешь внимательно меня слушать.

Ольга бросила на него быстрый, недовольный взгляд. Затем спросила:

– Как они погибли?

– Работали на полярной станции. Вышли на улицу во время бурана и заблудились. В восемьдесят девятом году. Забавное совпадение, правда? И это еще не все.

Глеб хотел достать из кармана фотографию, которая была спрятана под газетной вырезкой, но Ольга смяла листок в руке и бросила его на снег. Сигарета замерла у губ Корсака.

– Какого черта? – раздраженно спросил он. – Зачем ты это сделала?

– Затем, – сухо отозвалась Ольга. – Я тебе только что сказала: заканчивай с этим делом. Да что я тебе объясняю? – неожиданно вспылила и она. – Я вообще не должна с тобой разговаривать!

Глеб посмотрел на нее недобрым взглядом.

– Продолжай, – обронил он.

– Ты похитил улику из хранилища!

– Потише.

– Подделал удостоверение!

– Потише!

Ольга осеклась. Глеб посмотрел на нее исподлобья и негромко произнес:

– Но ты ведь никому об этом не расскажешь, верно?

– Если ты не прекратишь копаться в этом деле, я вынуждена буду рассказать.

Корсак недоверчиво хмыкнул.

– Ты, наверное, шутишь? Мы ведь с тобой друзья. А на друзей нельзя ка́пать.

– Мы не друзья, Глеб, – отчеканила Ольга. – Мы с тобой переспали, и это было ошибкой.

– Вот как?

– Да. Именно так.

– Гм… – Он поскреб ногтями пластырь на щеке. – Неожиданный поворот. А я уж думал, что научился разбираться в людях.

– Мне плевать, что ты думал! Повторяю тебе: если ты не прекратишь совать свой нос в это дело, я тебя закрою. Причем надолго.

Глеб сделал над собой усилие и заговорил спокойным, даже добродушным голосом:

– Я хочу разобраться в том, что происходит, только и всего.

– Я понимаю. Я тоже хотела бы разобраться, но мы не всегда поступаем так, как нам нравится.

Глеб посмотрел ей в глаза.

– Ты позволишь мне продолжить?

– А у этой истории есть продолжение? – с вызовом уточнила она.

– Есть, – сказал Глеб. – Ледяной убийца – один из братьев Живаго.

– Чушь. Ты читал заметку – там написано, что оба брата были на полярной станции и там же погибли.

– Возможно, один из них выжил.

Ольга прищурила холодные, насмешливые глаза:

– А может, выжили оба?

– Вполне допускаю, – спокойно ответил Глеб.

– Тогда где второй? Чем он занимается?

Неожиданно глаза Корсака сверкнули.

– Вопрос в точку, – сказал он. – Если второй брат жив и если он равноценен первому, то за ним тоже должен тянуться шлейф загадочных преступлений.

– Глупости, – сказала Ольга. – Если это так, то где братья Живаго были двадцать два года? Почему убийства возобновились только сейчас?

– Этого я не знаю, – вынужден был признать Глеб. – Но обязательно узнаю.

Твердохлебова вздохнула:

– Что же, я тебя предупредила. Если мне позвонят из ФСБ и попросят рассказать обо всем, что здесь произошло – я ничего не стану скрывать. Прощай, Глеб!

Капитан Твердохлебова повернулась и зашагала к машине. Глеб проводил ее долгим, задумчивым взглядом. Затем достал из кармана телефон и набрал нужный номер.

– Здравствуй, это опять я! – сказал он в трубку. – Мне нужно, чтобы ты просмотрел полицейские сводки за последнюю неделю… Нет, не те, которые предъявляют общественности. Мне нужны сводки, предназначенные сугубо для служебного пользования…

Глава 7

1

Ему снова было плохо. Он готов был закричать от боли и разочарования, но из горла его вырывался только стон. Он не сделал того, что был должен. А ведь цель была так близка!

Он шел вдоль дороги, покачиваясь и шарахаясь от встречных собак, которых в этом районе было на удивление много. А может быть, они чуяли его приближение издалека и сбегались к дороге от всех окрестных помоек?.. Он был для них странным чужаком. Но что они чуяли? Его ярость? А может быть, его боль?

Псы не делали попыток напасть и держались на приличном расстоянии. Они лишь поворачивали головы и внимательно следили за его передвижением. Иногда до его чуткого слуха доносилось их глухое, недовольное рычание.

Он прошел мимо строительной площадки и вышел на пустырь. Потом пустырь кончился, а он все шел своей неверной походкой. Силы были на исходе. Нужно было найти место для отдыха.

Остановившись возле куска бетонного забора, он поднял к лицу правую руку и осмотрел ее. Мышцы болезненно вибрировали под кожей, суставы на искривленных пальцах распухли и готовы были взорваться.

Где-то далеко снова завыла полицейская сирена. Он вздрогнул, опустил руку и двинулся дальше. Вой стремительно приближался, полицейская машина нагоняла его, но прятаться было уже поздно – те, кто был в машине, заметили бы его маневр. Он попытался выровнять походку.

Машина пронеслась мимо, обдав его облаком снежной пыли, которая осела у него на щеке. На миг он перестал чувствовать боль. Тогда он снова остановился, зачерпнул пригоршню снега и погрузил в нее пылающее лицо. Некоторое время он стоял неподвижно, наслаждаясь живительным холодом. Но снег быстро растаял, вытек меж пальцами водой, и по мышцам снова пробежали судороги.

Во внутреннем кармане куртки лежала последняя ампула. Нужно было сделать укол, но после укола ему был необходим покой. Хотя бы час покоя.

Надо найти надежное укрытие, затаиться и отсидеться там.

Он побрел дальше.

Снова начался жилой квартал с огромными многоэтажными домами. Он свернул с заснеженного тротуара на тропинку, ведущую во двор дома. У крайнего подъезда стоял, переминаясь с ноги на ногу, человек и жал пальцем на кнопки домофона.

Он двинулся к подъезду. Остановился в нескольких шагах от человека и затих, боясь спугнуть удачу. Из динамика донесся тихий писк, и тяжелая дверь подъезда приоткрылась. Мужчина взялся за ручку, рванул дверь на себя и быстро скользнул внутрь, спасаясь от ужасного холода.

Дверь на миг замерла, а потом стала медленно закрываться. И тогда он сорвался с места и побежал к подъезду. Каждое движение приносило ему страшную боль, икры были сведены судорогами, ступни подворачивались и не слушались, но он бежал – так быстро, как только мог.

Дверь почти закрылась, когда он подскочил к ней и с размаху сунул ногу в щель. Схватился за ручку, потянул на себя, превозмогая боль в сведенных судорогой пальцах, и протиснулся в щель.

В лицо пахнуло теплом. Он покачнулся и едва не упал, но успел схватиться за перила. На площадке первого этажа с грохотом распахнулись створки лифта. Он подождал, пока они закрывались, и лифт, гудя и дребезжа, повез мужчину наверх.

По телу снова пробежала судорога, внутри словно что-то оборвалось, и он почувствовал, как силы стремительно покидают тело. Нужно было держаться. Еще минута-две, и все будет в порядке.

Он двинулся наверх, с трудом переставляя ноги и перебирая руками по перилам. Глаза заволокло желтой пеленой, в ушах монотонно гудело. Он сделал еще одно усилие, преодолел второй пролет и оказался на площадке рядом с железными почтовыми ящиками. Здесь он рухнул на пол, забился в угол, под ящики, и наконец достал из кармана шприц и ампулу с препаратом.

Сил на то, чтобы закатать рукав, не осталось, и он сделал укол прямо через куртку. Живительный препарат заструился, побежал по артериям, предотвращая распад тканей, прогоняя из них боль.

Он блаженно закрыл глаза и погрузился в дрему, гул в ушах стал затихать, и он услышал голоса:

– Он жив?

– Да.

– Это невероятно! Сколько он там пробыл?

– Больше двадцати лет.

– Слушай, это же настоящее чудо! Жаль, что никому нельзя рассказать.

– Все дело в препарате, который мы ему колем. Он останавливает разрушение плазмалемм и предохраняет клетки от распада. Говорят, этот препарат – личное изобретение доктора Лайкова.

– Лайков – голова!

– Не то слово! Хоть и сволочь порядочная.

– Лайков – сволочь, а этот парень – чудо!

– Сегодня его отсюда увезут. Ты упаковал ампулы в кейс?

– Да.

– Это его спасение.

– Знаю. Но, по-моему, это глупость. Его нельзя трогать. Его ткани в нестабильном состоянии. Он у них развалится по пути.

– Нас с тобой не спрашивают. Хватит болтать, займись пациентом.

Потом снова тьма. Грохот, гул, тряска… А потом страшный удар, скрежет металла и – холод. Адский холод, живительный холод.

Чье-то окровавленное лицо нависает над ним, и хриплый голос говорит:

– Не двигайся, парень! Главное – не двигайся! Помощь скоро будет!

Человек снимает красную куртку, сворачивает ее и кладет ему под голову.

– Я сейчас, – произносит он своим хриплым, срывающимся голосом. – Я скоро! Ты, главное, держись.

Окровавленное лицо исчезает. Становится все жарче. Огонь расползается по земле, подобно рыжему спруту. Еще немного, и он доберется до него. Нужно уходить. Нужно спасаться…

Как он сумел надеть куртку?.. Неважно. Рядом с горящим колесом валяется распахнутый пластиковый чемоданчик с грудой разбитых ампул.

Эти ампулы – его спасение!

Он запускает руку в груду стекла, нащупывает несколько целых ампул, вытаскивает их из сверкающего месива и запихивает в карман. Рядом с кейсом валяются запакованные в полиэтилен шприцы. Он хватает пару и тоже сует в карман…

Что было потом?..

Что будет дальше?..

НУЖНО ЗАКОНЧИТЬ РАБОТУ!

2

Глеб Корсак нашел в памяти телефона номер старой кошатницы, покосился на циферблат часов, несколько секунд медлил, но потом решился и нажал на кнопку вызова.

Матрона отозвалась после четвертого гудка.

– Алло! – хрипло проговорила она.

– Матильда Александровна, здравствуйте! – Глеб говорил приветливым и обворожительным голосом. – Это Глеб Корсак из журнала «Наши домашние питомцы». Я вас не разбудил?

– Нет, не разбудили. Я засыпаю только под утро и сплю по три-четыре часа в сутки.

– Матильда Алек…

– Но это еще не значит, что я расположена с вами разговаривать, – проговорила она довольно холодно.

Глеб сменил интонацию.

– Я не совсем понимаю, чем перед вами провинился, но хочу, чтобы вы приняли мои извинения.

– Вот как? – Матрона издала горловой смешок. – Значит, вы извиняетесь, сами не зная за что?

– У меня трудный характер, и я отнюдь не воплощение тактичности и вежливости, следовательно – мне всегда есть, за что просить прощения у людей.

– Хороший подход к жизни, – произнесла Матрона уже более лояльным голосом. – Что же, молодой человек, я вас извиняю. А теперь выкладывайте – зачем я вам понадобилась в такое время? Вряд ли вы собираетесь пригласить меня на свидание.

– Вы правы. Я звоню вам по делу.

– По какому?

Глеб кашлянул в кулак и сказал:

– Вы сказали, что Камилла Живаго была вашей подругой.

– Ну, была. И что дальше?

– У меня для вас плохая новость. Камилла Живаго умерла. Года полтора назад. Но ее тело было обнаружено только сегодня.

Матильда Александровна помолчала, переваривая новость, затем уточнила:

– Кем?

– Что кем? – не понял Глеб.

– Кем обнаружено?

– Мной.

– Какой ужас, – отчетливо произнесла Матрона. И уточнила таким же четким голосом: – Как она умерла?

– Полицейский судмедэксперт еще не составил заключение.

– Но она умерла своей смертью?

– Судя по всему, да.

Матильда Александровна вздохнула.

– Это утешает. Бедная, бедная Камилла… Я не виделась с ней двадцать лет, но все равно расстроена. Она была хорошей подругой. Если бы не ее сумасшествие… – Матильда Александровна замолчала. Затем добавила со вздохом: – Ладно, чего уж вспоминать!

– Я как раз хотел попросить вас, чтобы вы вспомнили, – сказал Глеб.

– О чем?

– О том, что вы называете сумасшествием. Во время нашего первого разговора вы сказали, что после известия о смерти сыновей Камилла Живаго тронулась рассудком. В чем это выражалось?

– А в чем это обычно выражается? У нее были галлюцинации. Вернее сказать – навязчивые видения. Порой она бредила наяву.

– Расскажите об этом подробнее, если вам не сложно.

– Да ничего сложного, обычный бред. Ее младший сын, Егор, обожал кошек. Когда он умер, она вообразила себе, что он сам превратился в абиссинскую кошку.

– Превратился?

– Ну, или его душа вселилась в одну из ее кошек. Сейчас уже точно не вспомню.

– А…

– Молодой человек, напомните-ка мне, из какого вы издания? – внезапно перебила Матрона.

– «Наши домашние…»

– Питомцы, – договорила за него Матрона. – Когда мы говорили с вами в прошлый раз, издание называлось «Наши любимые питомцы». А теперь – домашние. Ваши издатели решили сменить вывеску?

– Э-э… – Глеб усмехнулся. – Вы меня поймали. Матильда Александровна, я вам не все сказал.

– Это я уже поняла. Сейчас вы огорошите меня известием, что вы не журналист.

– Я журналист, – сказал Корсак. – Но в область моих интересов не входят домашние питомцы.

– Вот как. На ком же вы специализируетесь?

– На «питомцах» исправительных заведений. Маньяки, убийцы, грабители и прочая веселая публика.

– Маньяки и убийцы… Интересно. Значит, вы – что-то вроде Фандора?

– Кого?

– Отважного журналиста, который помогал комиссару Жюву ловить Фантомаса.

Глеб улыбнулся:

– Да, пожалуй, что так. Матильда Александровна, вы расскажете мне о галлюцинациях, которые преследовали Камиллу Живаго?

Матрона снова тягостно вздохнула.

– Камилла тяжело переживала смерть сыновей. Тем более что похоронить их она не смогла. Парни заблудились в снежной пустыне, и найти их тела полярникам не удалось. Камилла не видела сыновей мертвыми, я думаю, в этом все дело… Спустя примерно месяц после известия об их гибели я стала замечать, что Камилла переменилась. Стала как-то странно улыбаться, таинственно и непрозрачно на что-то намекать… Знаете, обычно так делают люди, которые дали слово хранить чужую тайну, но страшно хотят с кем-нибудь поделиться. Потом я заметила, что Камилла перестала плакать, когда разговор заходил о ее сыновьях…

Матрона хлюпнула носом.

– Одну минуту, я схожу за платком. Растревожили вы мою душу, молодой человек.

В трубке послышалось шуршание, а затем – звук удаляющихся шагов. Глеб терпеливо ждал. Наконец старушка вернулась. Звучно высморкалась в платок и сказала:

– Алло, вы еще здесь?

– Да, – ответил Глеб.

– Однажды Камилла сказала мне, что ее младший сын, Егор, вернулся с того света, но стал не таким, как прежде. Что он…

– Превратился в кошку.

Матрона невесело усмехнулась:

– Да. Камилла рассказывала об этом с радостью. Но потом вдруг встревожилась и зашептала, что это все страшная тайна, потому что Егора преследуют демоны. Она утверждала, что эти демоны хотят затащить Егора обратно в ад. Поэтому он и превратился в кошку – чтобы они его не нашли. Камилла стала рассказывать мне о своем воскресшем сыне в каждую нашу встречу. Под большим секретом, конечно. Она прятала его от демонов, и он жил вместе с другими абиссинками – в «кошачьей комнате», на чердаке. Иногда, по ночам, он уходил гулять – так, как это делают все кошки. Но по утрам возвращался. Продолжалось это несколько месяцев, а потом Камилла со слезами на глазах рассказала мне, что Егор исчез, не вернулся после ночной прогулки. К тому времени вся эта история порядком мне надоела, поэтому я предпочла прекратить с Камиллой все отношения. Наша дружба прервалась. Вот, собственно, и все.

Матрона снова высморкалась.

– Ну? – спросила она затем. – Помогла я вам чем-нибудь?

– Да, – задумчиво проговорил Глеб. – Пожалуй.

– Я рада. А теперь расскажите мне, что там на самом деле произошло? Только не говорите, что Егор Живаго и впрямь перевоплотился в кошку.

– Думаю, Камилла Живаго вас не обманывала, – сказал Глеб. – Егор действительно вернулся, и Камилла прятала его у себя в доме.

– Откуда вы знаете?

Глеб взглянул на старую черно-белую фотографию, которая лежала перед ним на столе. На ней были изображены молодой мужчина и пожилая женщина. Оба напряженно смотрели в объектив фотокамеры. За спиной у женщины висел большой садоводческий календарь с отчетливо различимой датой – «1989 год. Май».

Ракурс был немного странный. По всей вероятности, фотоаппарат был закреплен на низком штативе или просто стоял на стопке книг.

– Эй! – окликнула Матрона. – Вы там уснули?

– Простите, Матильда Александровна, но более подробной информацией я не располагаю. По крайней мере пока.

– Так я и думала. Вы выпытали у меня все, что хотели узнать, но ничего не сообщили взамен.

– Я…

– Ладно, не оправдывайтесь. Нормальный мужской подход. Когда узнаете подробности, позвоните.

– Хорошо. Спасибо вам за беседу.

– На здоровье!

Глеб отключил связь.

3

Маша отпила кофе и сказала:

– Через полчаса задержанного доставят к нам для допроса.

– А как насчет воздействия? – спросил Стас, отрезая кусок отбивной. – Решили с этим вопрос?

– Да, – сказала Маша. – По моей просьбе врачи вкололи ему лошадиную дозу психолептиков.

Стас сунул в рот кусок отбивной и проговорил с набитым ртом:

– Они не удивились, услышав твою просьбу?

– Может быть. Но я их убедила.

– Как?

Маша улыбнулась:

– Подыскала нужные слова.

– Да уж… – Стас сглотнул. – Давить интеллектом и запугивать ты умеешь. У Глеба своего, наверное, научилась.

По лицу Маши пробежала тень.

– При чем тут Глеб?

Толя Волохов, который вот уже пять минут задумчиво ковырял вилкой котлету, смущенно кашлянул и с упреком посмотрел на Стаса. Того, однако, волоховский взгляд ничуть не задел.

– Прости, что говорю, Маруся, но ты была сильно подвержена его влиянию, – веско проговорил Данилов. – Вот Толя не даст соврать.

Волохова опять смущенно кашлянул.

– Стасис, смени тему, – тихо сказал он.

Но на этот раз тему не захотела менять сама Маша. Она подалась вперед, чуть не сбив чашку со стола, и сказала, глядя Стасу в глаза:

– Знаешь, почему ты не любишь Корсака?

– И почему же? – прищурился он.

– Потому что вы с ним похожи.

Стас скривился:

– Он старше меня.

– И образованнее, – добавил Толя Волохов.

Данилов наградил его высокомерным взглядом и парировал:

– Не факт!

Маша вздохнула:

– Стас, перестань валять дурака.

– Да нет проблем, уже перестал. У тебя телефон звонит. Будешь отвечать?

Маша достала из сумки мобильник и посмотрела на дисплей.

– Надо же, – негромко вымолвила она. – Это Глеб.

– Правда? – Данилов усмехнулся. – Помяни черта, он и появится!

– Заткнись. – Маша поднесла трубку к уху. – Здравствуй, Глеб. Я просила, чтобы ты не звонил мне без особой нужды. Мы…

– Я звоню тебе по делу, – услышала она нетерпеливый голос Корсака.

– По делу?

– Да. Есть разговор. Причем срочный.

Маша нахмурилась:

– Я сейчас занята. Освобожусь только часа через три.

– Тогда мы поговорим по телефону. Ты наверняка слышала про Ледяного убийцу.

– Разумеется. Этим занимается…

– Этим уже никто не занимается. Дело Ледяного убийцы отдали фээсбэшникам.

– Откуда ты знаешь? – рассеянно спросила Маша.

– Знаю. А как насчет дела «Таинственного грабителя банка»? Вы все еще им занимаетесь или ребята из ФСБ наведались и к вам?

От рассеянности Маши не осталось и следа.

– Откуда ты знаешь? – сухо спросила она.

– Угадал! А теперь попробую угадать еще раз. Возможно, между Ледяным убийцей и вашим грабителем есть связь.

– Какая?

– Я просмотрел ваши служебные сводки, и…

– Откуда у тебя доступ?

– Неважно. Ограбление банка и убийство первой девушки пришлись на начало этой недели.

– Глеб, ты не…

– Подожди, не перебивай. Я не буду сейчас грузить тебя подробностями, просто хочу, чтобы ты кое-что проверила. Возможная фамилия вашего грабителя – Живаго. Зовут Егор или Михаил.

– Послушай, Глеб…

– Маш, ты разучилась дослушивать до конца? Это Данилов на тебя так влияет?

Маша покосилась на Стаса Данилова.

– Глеб…

– Просто проверь, большего я от тебя не требую. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году братья Живаго – Егор и Михаил – погибли во время вахты на одной из полярных станций. Такова официальная версия. Что же касается неофициальной…

Стас протянул руку, вынул из пальцев Маши мобильник, поднес его к уху и гаркнул:

– Корсак, ты перестанешь ее мучить или нет?

– Стас? – удивился Глеб. – Вы сейчас вдвоем?

– Да. Разумеется.

– Дай сюда трубку! – сердито сказала Маша.

Стас еще пару секунд прижимал мобильник к уху, затем вернул его Любимовой и сказал:

– Да бесполезно. Он уже отключился.

– Зачем ты забрал у меня трубку? – сердито спросила Маша.

– Не хочу, чтобы он тебя доставал.

– Он хотел сообщить мне что-то важное.

– Корсак? – Стас хмыкнул и качнул головой. – Это вряд ли.

Маша несколько секунд сверлила его гневным взглядом, затем произнесла:

– Данилов, ты болван!

– Возможно, – согласился Стас. – Кстати, у тебя опять телефон звонит.

Маша с надеждой посмотрела на дисплей, но спустя мгновение надежда в ее глазах сменилась разочарованием. Она поднесла трубку к уху:

– Слушаю… Да… Хорошо, я поняла, буду через пять минут.

Она опустила трубку, обвела лица коллег хмурым взглядом золотисто-карих глаз и сказала:

– Задержанного доставили. Пора начинать допрос.

4

Маша Любимова по собственному опыту знала, что допрос – совсем не игра в одни ворота. Задержанный, если он умен и наблюдателен, изучает дознавателя или следователя с не меньшим, а, как правило, даже с большим интересом, поскольку ставки его выше, и в случае проигрыша он потеряет гораздо больше.

Худой мужчина в сером пальто сидел напротив нее. Сухое, тонкогубое лицо, изборожденное морщинами. Редкие темно-русые волосы, небрежно зачесанные набок, серые спокойные глаза. Абсолютно заурядная внешность, ничего экстравагантного или выдающегося. Взгляд его был слегка затуманен психолептиками, но держался мужчина спокойно и независимо.

– Меня зовут Мария Александровна Любимова, – представилась Маша. – Могу я узнать ваше имя?

– Любимова… – произнес он обычным баритоном. – Была такая знатная купеческая фамилия в девятнадцатом веке. Кажется, выходцы из Перми. Вы не из тех Любимовых?

– Нет, – ответила Маша. – Мои предки были священниками. Вы не назвали своего имени.

– Имя? – Он едва заметно усмехнулся. – Вряд ли оно вам понадобится. Я и сам давно перестал в нем нуждаться.

– Что же, если вы забыли, я вам подскажу. Ваша фамилия Живаго. Все верно?

В его глазах промелькнуло удивление.

– Вот уж не думал, что наши доблестные органы работают так оперативно!

– Мы оперативники, поэтому и работаем оперативно. Как видите, я знаю, кто вы, но вы должны представиться сами. Это обычная формальность. Итак?

– Живаго. Михаил Борисович.

– Михаил Борисович, я должна вас предупредить, что наш разговор будет записываться на видеокамеру.

Живаго взглянул на огромное зеркало, занимающее собой полстены, улыбнулся и сказал:

– Я думаю, за этим стеклом стоит целый взвод видеокамер.

– Я вас известила о съемке, и это была вторая формальность.

Маша не стала разочаровывать экстрасенса, хотя он и ошибся. Это только в кино на стену вешают огромное зеркало, за которым прячутся наблюдатели. В действительности же зеркало в комнате для допросов вешают по другой причине: человек, видящий свое отражение, меньше склонен врать.

– Есть еще одна формальность, о которой вы должны знать, – продолжила Маша. – Вы имеете право отказаться от беседы и потребовать присутствия вашего адвоката.

– Адвокат мне не нужен, – сказал Живаго.

Маша кивнула и сказала:

– Это ваше право. Для начала позвольте мне выразить вам свое сочувствие. Я знаю, через что вам пришлось пройти.

Живаго прищурил морщинистые веки:

– Вряд ли.

– И все же это так.

Маша понятия не имела, о чем говорит, но, начав блефовать, была полна решимости идти до конца. Этому ее научил когда-то Глеб.

– То, что вы пережили, способно сломать самого сильного и волевого человека.

Живаго облизнул сухие губы, улыбнулся и сказал:

– В вашем исполнении это звучит не очень-то пугающе.

– Возможно. Тогда попробуйте рассказать обо всем сами. Так, как вы считаете нужным.

Живаго помолчал, исподлобья поглядывая на Машу.

– Что же, – сказал он после паузы, – пожалуй, скрывать от вас что-либо не имеет смысла. Раз уж вы так хорошо информированы.

– Нам нужны детали, – продолжила блефовать Маша. – И в этом мы можем рассчитывать только на вас.

– Хорошо. С чего мне начать?

– С самого начала. Расскажите о себе и о вашем брате Егоре. Я думаю, это очень важно.

Маша балансировала на грани фола, но ничем себя не выдала. Однажды Глеб сказал, что из нее бы получился хороший профессиональный игрок в покер, поскольку она прекрасно умеет держать «poker face»[9], или, по меткому выражению Стаса Данилова, – «делать морду кирпичом».

Вот и сейчас Маша смотрела на Михаила Живаго спокойно, чуть лениво, словно наперед знала все, что он намерен сказать, но вынуждена была вести допрос ради простой формальности.

– Это началось давно… – начал Живаго таким же спокойным, протокольным голосом. – Еще когда мы были детьми. Егор ловил и убивал собак. Он получал от этого удовольствие, утверждая, что освобождает мир от этих «грязных, вонючих тварей». Думаю, ненависть к собакам передалась ему от нашей матери. Мама была кошатница, и однажды у нее на глазах соседский пес растерзал ее любимую кошку.

…Я был ребенком, но уже тогда понимал, что мой брат болен. Однажды я застал Егора за убийством собаки. Он связал ей лапы проволокой, а потом убил, воткнув в глаз кусок льда. Я понял, что Егора пора остановить, и пообещал, что расскажу все взрослым. Он набросился на меня, мы стали бороться. Дело было зимой, возле реки. Лед оказался слишком тонким, и мы провалились в воду…

Живаго перевел дух и продолжил – все теми же короткими, почти формальными фразами:

– Егор не умел плавать и быстро пошел ко дну. Когда я выволок брата из полыньи, его сердце уже не билось, но я сделал ему искусственное дыхание, а потом позвал на помощь взрослых. Егор не умер, но впал в кому и не приходил в себя девять дней.

На этом месте голос Михаила Живаго дрогнул. Он поднял руку и рассеянно коснулся пальцами лба, словно хотел отереть пот.

– Можно… – Голос Живаго сорвался и тогда он повторил: – Можно мне воды?

– Да, конечно.

Маша посмотрела в строну видеокамеры, вмонтированной в стенную панель, и громко сказала:

– Принесите ему воды! – Затем снова взглянула на Живаго. – Сейчас принесут. А вы продолжайте, пожалуйста.

– Хорошо. – Михаил Живаго вздохнул и проговорил изменившимся, надломленным голосом: – Когда Егор очнулся, он стал другим. Тихим, присмиревшим… В нем словно бы что-то надломилось. Он сказал, что ничего не помнит – ни о собаке, ни о нашей с ним схватке.

– Совсем ничего? – уточнила Маша.

– Совсем ничего, – ответил Живаго. – Егор выглядел очень несчастным. И тогда я поклялся присматривать за ним. Заботиться, защищать… А если он решит взяться за старое – остановить!

Открылась дверь, и в комнату для допросов вошел Стас Данилов. В руках он держал бутылку с минеральной водой и три пластиковых стаканчика. Остановившись перед столом, Стас свинтил с бутылки крышку, наполнил один стакан водой и поставил его перед Живаго.

Тот кивнул Стасу в знак благодарности, взял стакан и с жадностью выпил всю воду. Потом вытер тонкие губы худой, морщинистой рукой и посмотрел на Машу слегка приободрившимся взглядом.

– В семьдесят пятом году я поступил в медицинский институт. Потом закончил его, стал работать врачом-терапевтом. Но Егора из виду никогда не терял. Однажды, когда он переехал в Подольск, я даже сменил клинику, лишь бы быть поближе к нему. Я прожил там целых два года, пока Егор снова не перебрался в Москву. – Живаго невесело улыбнулся. – Чуть было даже не женился, но из-за Егора планы пришлось изменить.

– А что же Егор? Он не возражал?

Живаго покачал головой:

– Нет. Я уже говорил, что после того купания в проруби в нем что-то сломалось. Я посоветовал брату пойти учиться на инженера, и он поступил в политех. Однако после окончания института работать по специальности не стал, а устроился слесарем на завод «Серп и молот». В восемьдесят восьмом году Егор проговорился, что проходит отбор для участия в секретном правительственном эксперименте. Он тогда был слесарем-ремонтником седьмого разряда, разбирался в любой технике, как бог. Я стал наводить справки, подключил свои связи и тоже сумел записаться в ПГ.

– В ПГ? – приподнял брови Стас, который успел усесться на стул и теперь внимательно слушал исповедь Живаго.

– В предварительную группу, – пояснил тот. – Потом мы оба прошли отбор. Сам не знаю, как так вышло. Повезло, наверное!

Живаго усмехнулся, но усмешка его была горькой.

– Экспериментом руководил доктор Лайков? – спросила Маша.

Он кивнул:

– Да.

– В чем заключалась суть эксперимента?

– Меня, Егора и еще одно парня… он был ученым-биологом… заперли в гермокамере наземного экспериментального комплекса. Площадь – одиннадцать квадратных метров на троих. Полная изоляция от окружающего мира. Научная цель эксперимента – отработка систем жизнеобеспечения в замкнутом пространстве. Фактически же – подготовка к космическому полету на другую планету. Проект был совершенно секретным. Нашим родным сказали, что мы убываем в долгую командировку на Северный полюс.

– Где конкретно проводился эксперимент?

– В Институте медико-биологических проблем на Хорошевском шоссе. Мы должны были провести в «консервной банке» год, общаясь только друг с другом. Ну и еще с руководителями эксперимента, по радиосвязи. Условия были адские.

Живаго взглянул на пустой пластиковый стаканчик, усмехнулся и сказал:

– Вода была из урины. Она крутилась по контуру, и из этой воды мы должны были готовить и борщ, и щи. Душ – раз в десять дней. Суточный рацион – тысяча калорий в сутки. Днем и ночью воздух в гермокамере гоняли вентиляторы, громкость – до ста децибел, как в метро.

Михаил Живаго сделал паузу, чтобы перевести дух, провел рукой по морщинистому лицу, словно снимал с него невидимую паутину, потом убрал руку, посмотрел Маше в глаза и продолжил свой рассказ:

– Вскоре начались конфликты, заговоры, борьба за власть. Трое – самое неудачное количество человек в коллективе. Рано или поздно двое начинают дружить против третьего. Видимых поводов для ссор у нас не было. Но постоянное присутствие рядом одного и того же человека раздражает. А невозможность побыть одному сводит с ума. Добавьте к этому внештатные ситуации, которые регулярно устраивали нам ученые. Помню, однажды нам подняли температуру воздуха до плюс сорока градусов, потом влажность до девяноста процентов… Потом повысили содержание углекислого газа в воздухе – в десять раз выше нормы… И это еще были цветочки! Нас мучили высокочастотным излучением, заставляли гермокамеру вибрировать по трое суток подряд. В общем испробовали на нас полный арсенал пыток.

– Вы не могли выйти из эксперимента и покинуть гермокамеру раньше срока?

Живаго покачал лысоватой головой:

– Нет, не мог. – Он помолчал, о чем-то размышляя, вздохнул и глухо проговорил: – Первая драка случилась примерно на семидесятый день эксперимента. У нас тогда началось кровотечение из десен. Кровь была на краях кружек, из которых мы пили. Егор сказал, что из такой кружки пить не будет. Наш третий член экипажа что-то ему возразил. Завязалась драка… Я сумел разнять забияк и потребовал у руководства вмешаться в ход эксперимента, но получил отказ. Мы были как крысы в бочке. А руководство… – Живаго горестно усмехнулся. – …Руководство только наблюдало и подбрасывало нам все новые испытания. Если бы мы решили перебить друг друга, они бы и тогда не вмешались. С каждым днем каждый из нас становился все агрессивнее. Уже к середине эксперимента мы ненавидели друг друга. Кроме того, у нас начались проблемы с психическим здоровьем… Я точно не знаю, но предполагаю, что нам в еду добавляли наркотические препараты, чтобы спровоцировать неврозы и психозы и посмотреть, как мы с ними справимся.

Михаил Живаго замолчал, взял бутылку и снова наполнил свой пластиковый стаканчик. Маша подождала, пока он напьется, после чего попросила:

– Расскажите, чем закончился эксперимент.

Живаго кивнул:

– Да, это главное. – Он вытер губы рукавом и посмотрел Маше в глаза. – Как я уже сказал, мы провели в гермокамере год, подвергаясь различным экстремальным испытаниям. В результате с нами стали происходить странные вещи. Экстремальные условия пробудили в нас сверхспособности. Дней за пятьдесят до выхода из гермокамеры всех нас стали преследовать галлюцинации. Но самое забавное началось, когда мы, все трое, стали галлюцинировать «в унисон». Мы видели одни и те же образы и сцены. К этому моменту мы уже почти не общались друг с другом с помощью обычной человеческой речи, поскольку между нами возникла стойкая дистантная связь.

– Телепатия? – уточнила Маша.

– Да, можно сказать и так. Хотя это слово во многом себя скомпрометировало. За тот год, что мы провели в «консервной банке», каждый из нас изменился. Я стал своего рода лидером этой маленькой группы, поскольку умел при помощи дистантного воздействия отдавать приказы и добиваться их исполнения. Моему брату это не нравилось. Кроме того, он все чаще проявлял признаки стойкого и необратимого психического расстройства. Говоря проще, эксперимент свел Егора с ума. И, что самое ужасное, разбудил страшного зверя, который дремал у него в душе. Он снова превратился в прежнего Егора, в того, который мучил и убивал собак.

Живаго снова потянулся было за водой, но передумал.

– Всего за несколько минут до окончания эксперимента Егор окончательно сошел с ума. Он убил нашего третьего сожителя. Затем пытался убить меня, но не успел. Гермокамеру открыли, нас с Егором поместили в спецлабораторию для исследований. Но они не учли, с кем имеют дело. Примерно через неделю Егор сбежал, убив медсестру и охранника. На свободе он дал выход своим злобе и сумасшествию. Насколько я понял, он убил двух девушек. Зная, что между нами существует дистантная связь, меня заставили выследить и выманить его. Была зима, задержание происходило на мосту. Егор прыгнул с моста в реку и провалился под лед.

– Так же, как в детстве? – не удержалась Маша от ремарки.

Живаго усмехнулся:

– Да. Так же, как в детстве. Только на этот раз его вытащили слишком поздно. Егор умер, но, поскольку моего брата уже привезли в лабораторию, доктор Лайков решил использовать его тело в другой исследовательской программе.

– Крионика?

Живаго кивнул:

– Да. Егор двадцать минут находился в ледяной воде. Тело его подходило для эксперимента как никакое другое.

– Что было потом?

– Потом?.. – Живаго вновь провел ладонью по лицу. – Потом Советский Союз развалился, и все исследовательские программы свернули. Меня поместили в психиатрическую клинику и стали накачивать психолептиками. Моя жизнь превратилась в полусон. И в этом полусне я провел двадцать два года. Вплоть до того момента, когда доктор Лайков и его куратор из КГБ решили вернуть меня к жизни. Случилось это чуть больше недели назад.

– Зачем они это сделали?

Живаго чуть прищурил свои серые, спокойные глаза и негромко отчеканил:

– Затем, чтобы я привел их к Егору. Все эти годы доктор Лайков занимался проблемами крионики. Наука превратилась в бизнес, Лайков и его бывший куратор достигли на этом поприще больших успехов. Но главную проблему Лайков решить не мог. После реанимации «объекты», крионированные им, жили всего несколько секунд, а затем умирали в страшных муках. Но Лайков и его приятель из КГБ не останавливались. Они понимали, что решение проблемы реанимации замороженных тел сделает их миллиардерами. И в конце концов Лайков добился успеха. Очередное тело прожило дольше минуты. И продолжило жить.

– Это был ваш брат?

Живаго кивнул:

– Да. Они не предусмотрели только одного: мой брат еще до смерти перестал быть человеком. Смерть также не пошла ему на пользу. Часть его мозга была разрушена при разморозке. Думаю, сознание его угасло, и у него остались одни лишь инстинкты. Но, как ни парадоксально, это должно было сделать его сильнее. Во время перевозки в секретную лабораторию машина, в которой везли Егора, попала в аварию. Мой брат исчез. И тогда доктор Лайков и генерал Родионов вспомнили обо мне. Меня вытащили из психушки, привели в порядок. Но они снова просчитались. Я не идиот и отлично понимал, что, как только я выведу их на Егора, меня тут же ликвидируют. Кроме того, они недооценили моих возможностей. В итоге я сбежал, причем сделал это без особого труда. Вот, собственно, и все.

Михаил Живаго откинулся на спинку стула. Его морщинистое лицо выглядело усталым.

– Зачем вы ограбили банк? – спросил Данилов.

Живаго усмехнулся:

– По-моему, тут все очевидно: мне понадобились деньги. Видите ли, я больше не собираюсь возвращаться в психушку.

– Вы сказали, что между вами и вашим братом есть телепатическая связь.

– Да, есть. Но я бы предпочел называть ее дистантной.

– Вы поможете нам его поймать?

Живаго посмотрел на Машу с мрачным интересом.

– Он снова убивает?

– Да.

– И как он это делает?

– Так же, как двадцать лет назад. Когда-то вы поклялись, что будете присматривать за ним и остановите его, если он снова начнет убивать.

– Да. – Живаго несколько секунд размышлял, затем прямо взглянул Маше в глаза. – Я помогу вам, но у меня есть одно условие.

– Какое?

– Во-первых, вы пообещаете не убивать Егора, если в этом не будет крайней необходимости.

– Хорошо. Что во-вторых?

– Во-вторых, когда все закончится, вы позволите мне уйти.

Маша нахмурилась и посмотрела на Стаса. Тот пожал плечами.

– Я двадцать лет просидел взаперти и не вернусь обратно, – устало проговорил Живаго. – Если придется – я откушу себе язык и истеку кровью. Я смогу это сделать.

– Вы пытаетесь нас шантажировать? – сухо осведомился Данилов.

– Я никому не сделал зла, – сказал Живаго.

– Правда? А как же убитый охранник банка?

– Это была самозащита. А деньги… деньги я верну. Все, что осталось после необходимых трат.

– Каких трат?

– Мне нужно было на что-то жить в эти дни.

– На вашем счету есть еще одна смерть, – сказал Стас.

– Вы говорите про уголовника по кличке Барон? Это была самозащита.

Стас снова посмотрел на Машу, лицо у него было хмурым и недоверчивым.

– Мой брат устал, – спокойно произнес Живаго. – Он измотан. Сейчас он чувствует боль и ярость, и в этом он подобен раненому и загнанному зверю. Кроме того, его клеточная структура остается нестабильной. Он поддерживает в себе жизнь при помощи ампул с препаратом доктора Лайкова, которые похитил при побеге.

– Мы можем просто дождаться, пока у него закончится этот препарат, – сказал Стас.

– Это хороший вариант, – одобрил Живаго. – Но перед смертью он заберет с собой еще несколько жизней. Вы готовы рискнуть?

Стас нахмурился, но ничего не сказал.

– Михаил Борисович, – снова обратилась Маша к Живаго, – вы не сказали, почему охотились на мальчика?

– Он единственный, кто не поддался моему воздействию и запомнил мое лицо.

– Вы собирались его ликвидировать?

– Я собирался выяснить, каким образом он мне противостоял, сломать его защиту и стереть из его памяти воспоминание обо мне.

Маша обдумала его слова, затем спокойно произнесла:

– Мы согласны.

– Что? – ошалело спросил Стас.

– Мы согласны на ваши условия, – повторила Маша, глядя на Михаила Живаго. – Я обещаю сделать все, чтобы вы смогли уйти.

Данилов поднялся со стула:

– Мария Александровна, выйдем на минуту.

В коридоре Стас возмущенно на нее набросился:

– Любимова, ты в своем уме? Ты хочешь отпустить этого гада на волю?

– У нас нет другого выхода, Стас. По Москве бродит маньяк. Сколько еще девушек он убьет, прежде чем мы сумеем напасть на его след?

– Но этот братец не менее опасен, чем второй!

– Я в этом не уверена.

Данилов несколько секунд молчал, глядя на Машу хмурыми глазами, затем сказал:

– Старик с тобой не согласится.

– Ему незачем об этом знать.

– Все равно ты не сможешь сдержать свое слово. Я пристрелю эту сволочь при попытке к бегству!

– Я не дам тебе этого сделать.

– Встанешь между нами?

– Если понадобится – да.

Маша открыла дверь и вернулась в комнату для допросов. Стас, яростно сверкая глазами, последовал за ней. Усевшись на стул, Маша посмотрела Живаго в глаза и сказала:

– Я обещаю, что если это будет зависеть от нас – вы уйдете.

– Мне достаточно вашего обещания, – сказал Живаго. – Мои способности купированы психолептиками. Необходимо вымыть эту дрянь из моей крови.

– Хорошо.

– И еще: дистантная связь требует слишком много энергии. Для ее возмещения мне необходимы разжиженный сахар и кофеин.

Маша усмехнулась:

– Вы говорите про «Кока-колу»?

– Да.

– Мы сделаем все, что нужно.

Глава 8

1

На улице было темно. Маша отвернулась от окна, посмотрела на капельницу, перевела взгляд на бледное лицо Михаила Живаго и спросила:

– Как вы себя чувствуете?

– Я в норме, – ответил он.

– Вы знаете, где искать вашего брата?

Он закрыл глаза, посидел так несколько секунд, открыл их и сказал:

– Да.

– И где же? – скептически поинтересовался Стас.

Живаго посмотрел на него и ответил:

– В нашем старом доме. Он сейчас там.

– Где это? – вскинулся Толя Волохов.

– Деревня Аграмовка. Семьдесят километров от Москвы.

Стас посмотрел на Машу и хмуро произнес:

– Меньше часа пути, если не будет пробок. Я вызову бригаду?

– Нет, – возразил Живаго. – Никакой бригады. Мы должны застать его врасплох, иначе он может уйти. У Егора звериные инстинкты, он чует опасность. А от отряда омоновцев опасностью разит за версту.

– Он не сбежит, когда поймет, что вы приближаетесь к дому? – спросила Маша.

Живаго усмехнулся тонкими морщинистыми губами:

– Думаю, он ждет нашей встречи. Так же, как жду ее я.

Маша задумчиво закусила губу.

– Ну? – мрачно поинтересовался Стас. – Что ты на это скажешь?

– Скажу, что мы можем попытаться его взять, – ответила Маша.

– Мы?

– Ты, я и Толя Волохов.

На хмуром лице Данилова снова появилась тень неуверенности.

– А как же полковник Жук?

– Старику я все объясню сама. Позже, после того, как все будет сделано.

– Ладно, – нехотя сказал Стас, повернулся к Живаго и холодно процедил: – Вздумаешь нас обмануть – пристрелю.

– Я вас не обману, – спокойно сказал телепат. – Мой брат опасен для людей. И пришло время его остановить.

– В таком случае не будем медлить, – сказал Стас и первым поднялся из-за стола. – Пойду разогрею машину.

На улице похолодало еще больше. Снег, серебрящийся в свете фонарей, поскрипывал под ногами. Шагая к машине, Стас тихо ворчал себе под нос. На душе у него было скверно и мрачно – не то от неприятных предчувствий, не то из-за страха за Машу.

Так или иначе, но когда знакомый голос окликнул его, Стас вскинул голову и яростно сверкнул глазами.

– Корсак! – выдохнул он, увидев перед собой Глеба. – Какого черта ты здесь делаешь? Пришел подбросить дров в костер старой вражды?

– Я с тобой не враждовал, – сказал Глеб. – Если мне не изменяет память, это ты целился в меня из пистолета. Не будь рядом свидетелей, ты бы с удовольствием нажал на спуск, верно?

– Я целился не в тебя, – отчеканил Данилов. – Я целился в подозреваемого. На твоем месте мог быть кто угодно.

– Да, но там был я! Ладно, замнем для ясности, тем более что шел я не к тебе, а к Маше.

– Оставь ее в покое, – прорычал Стас.

– Это не твое дело.

Данилов шагнул к Глебу и схватил его за лацкан пальто. Несколько секунд они стояли молча, сверля друг другу взглядами. Первым прервал молчание Глеб, он улыбнулся и сказал:

– Так и будем стоять? Не знаю, как тебе, а мне немного неловко. Со стороны можно подумать, что мы обнимаемся. Что подумают люди?

Стас разжал пальцы, усмехнулся и пригладил рукою помятый лацкан.

– Ты прав, – сказал он. – Нам больше нечего делить. Маша тебя бросила.

– Глеб!

Корсак и Данилов повернули головы на голос. Маша, Толя Волохов и Михаил Живаго приближались к ним.

– Привет, Маш! – сказал Глеб. – Привет, Толь!

– Привет, Глеб! – добродушно пробасил Волохов и пожал Глебу руку. – Как дела?

– Нормально.

Корсак пристально вгляделся в лицо Михаила Живаго.

– Что ты тут делаешь? – спросила Маша.

Он перевел взгляд на нее, улыбнулся и сказал:

– Беседовал с твоим другом. А теперь хочу побеседовать с тобой.

Маша хмуро посмотрела на Стаса и сказала:

– Кажется, ты собирался прогреть двигатель.

Данилов пожал плечами, развернулся и пошел к машине. Волохов, немного поколебавшись, взял Живаго под руку и тоже повел его к машине.

– Как поживаешь? – спросила Маша у Корсака.

– Лучше всех, – ответил тот.

– Уже нашел себе кого-нибудь?

– Пробовал. В постели еще куда ни шло, но на кухне ты незаменима.

Маша прищурила золотистые глаза.

– Ты стал пошляком?

– Прости, – смутился Глеб. – С тех пор как мы расстались, чувство юмора стало мне изменять. Ну а ты? Одна или с кем-то?

– Тебя это не касается.

– Это несправедливо. Я ведь тебе рассказал.

– Что делать, жизнь вообще несправедливая штука! Извини, мне пора идти.

Она хотела пройти мимо, но Глеб взял ее за локоть.

– Я поеду с вами, – сказал он.

Маша покачала головой:

– Исключено. Ты гражданское лицо, а это – полицейская операция.

– И все же я настаиваю. Я журналист, отказ обойдется тебе дороже, чем согласие. Не пройдет и часа, как о деле, которым вы занимаетесь, будет знать вся Москва.

Маша усмехнулась:

– Это шантаж?

– Да.

– А если я тебя задержу?

– Слишком много возни, – сказал Глеб. – Легче будет взять меня с собой. Обещаю, я буду вести себя тише воды, ниже травы.

Маша секунду-две размышляла, затем кивнула:

– Хорошо. Но, когда мы приедем, ты останешься сидеть в машине. Обещай мне.

– Обещаю, – кивнул Глеб.

Когда несколько минут спустя машина Стаса Данилова тронулась с места, в другой машине, стоявшей поодаль, один из двух крепких мужчин в черных куртках поднес телефонную трубку к уху и сказал:

– Они направляются в старый дом в Аграмовке. Второй будет там.

– Хорошо, – последовал ответ. – Снимайте наблюдение.

2

– Что за фамилия такая дурацкая – Лайков? От лайки, что ли?

– Наверное. Ты на дорогу смотри, а то я у тебя заберу руль.

– Тогда он должен быть Лайкин, – не обращая внимания за замечание Волохова, сказал Стас.

– Смотри на дорогу, – сказала и Маша.

Стас скосил на нее глаза и проворчал:

– Все такие раздражительные! Корсак, ты тоже раздражительный?

– Только когда раздражают, – ответил Глеб с заднего сиденья, на котором сидел рядом с Живаго и Толей Волоховым.

Данилов посмотрел в зеркальце на его лицо, хотел что-то сказать, но передумал.

Вдоль разбитой дороги росли чахлые, заиндевелые и голые березы. Вскоре деревья закончились, и Маша увидела обширный луг, припорошенный снегом и освещенный тремя фонарями.

– Ненавижу деревню, – мрачно проговорил Стас.

– А я наоборот, – сказал Толя. – Я до семи лет рос в деревне. Давно это было, но я до сих пор многое помню. Помню, как ходили с ребятами в ночное… Как купались ночью в реке, а потом грелись у костра. Хорошее было время.

– С шести лет ты мало изменился, – иронично заметил Стас.

– Ты просто завидуешь, – простодушно проговорил Волохов.

– Чему?

– Тому, что у меня было счастливое детство. По крайней мере гораздо счастливее, чем у тебя.

Стас хмыкнул:

– Ох, не доведет меня до добра привычка так много тебе рассказывать, Анатоль.

– Далеко еще? – спросила Маша.

– Нет, – хором ответили Живаго и Глеб.

– Пара километров, – добавил Живаго.

Маша повернулась и посмотрела на телепата. Внешне он был спокоен, но все же она заметила, что он волнуется. В глазах у Живаго появился странный блеск. Смотрел он прямо перед собой и был строг и сосредоточен, как воин, готовящийся к битве и мысленно прорабатывающий варианты предстоящей схватки.

Маша почувствовала, как волнение Живаго передается и ей. Совсем скоро им предстояло встретиться с настоящим чудовищем в человеческом обличье, и исход этой встречи был отнюдь не предрешен.

– Вы его чувствуете? – спросила Маша.

– Да, – тихо ответил Живаго.

– А он?

– Он тоже.

– Значит, он уже в курсе, что мы подъезжаем? – уточнил Волохов.

– Думаю, да.

– Жаль, что не удастся застать этого гада врасплох. – Толя достал из кобуры пистолет и проверил обойму. – Давно я не стрелял по людям.

– Бог даст, и сегодня не придется, – сказал Стас. – Эй, Живаго, надеюсь, ваш брат не умеет уворачиваться от пуль?

– Не удивлюсь, если он этому научился, – ответил телепат. – Мы почти приехали. Вон он – наш дом, сразу за пустырем.

Оставшуюся часть пути проехали молча. Наконец Стас остановил машину возле высокого забора, унизанного острыми железными зубцами. При взгляде на эти зубцы Глеб слегка поежился.

Они выбрались из машины и встали перед забором. Толя толкнул калитку, она приоткрылась.

– Не торопитесь, – попросил Живаго. – Дайте мне пару минут, чтобы сосредоточиться.

– Хорошо, – сказала Маша.

Живаго закрыл глаза.

Все это продолжалось довольно долго. Несмотря на холод, искаженное судорогой и окаменевшее лицо телепата побагровело, а на лбу засверкали капли пота. Наконец он открыл глаза, повернул к Маше напряженное лицо и глухо проговорил:

– Я держу его.

– Держите? – сказал Стас. Было видно, что он здорово нервничает. – Как?

– Он обездвижен. Входите и постарайтесь действовать быстро, я не знаю, сколько еще смогу его держать. Сейчас он на первом этаже, слева от входа, сидит в кресле.

Стас взял Живаго за плечо и втолкнул его во двор. Толя и Маша последовали за ними. Корсак тоже хотел войти, но Маша положила ему ладонь на грудь:

– Нет, Глеб. Ты обещал. – Лицо у Маши было бледное и сосредоточенное. – Вернись в машину, – попросила она.

Глеб молча повернулся к машине.

Маша вошла во двор и быстро догнала коллег, которые уже стояли у двери.

…Когда-то давно, еще на заре своей журналистской карьеры, Глеб взял себе за правило выполнять обещания. Не потому, что он был таким уж честным, а потому, что стоит раз нарушить слово, и люди перестанут тебе доверять. Хорошая репутация способна принести большую пользу.

Однако сидеть в машине Глебу было невмоготу. Он вылез на улицу и, стоя у машины, закурил. Было чертовски холодно, но все же Корсак не смог заставить себя вернуться в машину.

Предчувствия были самые плохие, и, как выяснилось, неспроста. Через четыре минуты после того, как оперативники и Михаил Живаго скрылись в доме, громыхнул выстрел, а вслед за тем раздался грохот разбитого стекла и глухой звук падения.

Глеб швырнул сигарету и бросился к калитке. В одну секунду он оказался во дворе, подбежал к лежащему на снегу человеку и склонился над ним. Голова человека была разбита, светлые волосы слиплись от крови.

– Кор… сак… – хрипло выдохнул он.

Глеб его узнал, это был тот парень из ФСБ, с которым они схлестнулись возле трупа убитой девушки.

– В левом кармане… – прохрипел блондин. – Достань!

Глеб сунул руку в карман пальто блондина и достал продолговатый пластиковый футляр, похожий на те, в которых носят очки.

– Что это? – спросил Глеб.

– Это… поможет.

Голова фээсбэшника запрокинулась, пар перестал вырываться из приоткрытого рта, светло-голубые глаза остекленели. Глеб выпрямился, сунул футляр в карман, достал фонарик и шагнул к двери. Дверь скрипнула, и Глеб оказался внутри.

Освещая путь фонариком, он дошел до лестницы и увидел темный силуэт. Глеб посветил на него фонариком. Это был Толя Волохов. Он сидел на ступеньке и отупело тряс головой.

– Толя, что там произошло? – тихо спросил Глеб.

Волохов поднял на него взгляд и глухо пробормотал:

– Они убили Егора Живаго. Но второго, старшего, не смогли. Он воздействовал на нас.

– Кто «они»? О ком ты говоришь?

Взгляд Толи помутился, он снова тряхнул головой. Глеб оставил гиганта в покое и устремился наверх, стараясь ступать по ступенькам бесшумно. Он услышал тихие голоса.

3

Комната была тускло освещена. Свет подрагивал, и еще до того, как кожа и ноздри уловили дыхание огня, Глеб понял, что в комнате что-то горит. Он продвинулся вперед и в неверном свете языков пламени увидел Машу и Стаса. Стас лежал на полу, уставившись в потолок таким же мутным, бессмысленным взглядом, как у Волохова. Маша сидела на диване и с ужасом смотрела на кого-то. Белокурые волосы ее растрепались, лоб был расцарапан, из носа к губе спускалась струйка крови.

Глеб продвинулся еще и осторожно выглянул из-за угла. Горела груда книг, сброшенных с этажерки. Рядом с костром, боком к Глебу, стоял пожилой человек в кожаном пальто и норковой кепке. Жесткое лицо, поджатые губы, твердый взгляд. Глеб уже видел это лицо на фотографиях и вспомнил фамилию и звание человека – генерал Родионов. В правой руке Родионов держал пистолет, дуло которого было направлено на Машу Любимову.

В пяти шагах от генерала, у разбитого окна, в которое влетали снежинки, стоял Михаил Живаго.

– Бросьте пистолет, генерал! – хрипло произнес Живаго. – Вы убили моего брата! Но меня вам не взять!

Глеб опустил взгляд и увидел, что у ног генерала Родионова лежит молодой мужчина в красной куртке. Лицо его превратилось в кровавую кашу от нескольких выстрелов в упор.

Генерал Родионов разлепил губы и грубо проговорил:

– Ты никуда не уйдешь. Ты слишком ценный экземпляр. Гораздо ценнее, чем твой брат.

– Я никому не хочу причинить вред, – сказал Живаго. – Но если придется…

– Как только я почувствую, что ты вторгся в мое сознание, я спущу курок, – отчеканил генерал. – Ты прекрасно знаешь, что у меня будет пара секунд, и я вполне успею убить девушку.

– Почему вы решили, что мне на нее не наплевать?

Генерал скривил сухие губы в усмешке.

– В ее смерти обвинят тебя. Если это случится, на тебя объявят тотальную охоту, и рано или поздно ты попадешься. Тебя пристрелят, как бешеную собаку, и я этому поспособствую. Но я ценю твои способности, Живаго, поэтому и предлагаю уладить вопрос мирно.

– Мирно?.. Но девушка все видела.

– Ты сотрешь ей память.

Живаго покачал головой:

– Она слаба. Если я воздействую на нее, она может впасть в кому.

– Лучше кома, чем смерть. – Генерал чуть качнул стволом пистолета. – Решай скорее! Огонь разгорается, еще немного – и мы не успеем уйти!

Живаго медлил. Времени не оставалось, и Глеб решил действовать. Он быстро и бесшумно скользнул в комнату и, вложив в прыжок всю силу, бросился на генерала. Старый фээсбэшник обладал великолепной реакцией, он успел резко повернуться и сделать выстрел. Пуля обожгла Глебу шею. Он споткнулся и, не удержав равновесия, растянулся на полу, рядом с трупом Живаго-младшего, но тут же снова поднялся на ноги.

Заветные две секунды были потеряны. Генерал Родионов испуганно смотрел Михаилу Живаго в глаза. Пальцы его правой руки разжались, и пистолет со стуком упал на пол. Из носа Родионова закапала кровь.

Глеб, не обращая внимания на боль в оцарапанной шее, быстро прошел к дивану. Он схватил Машу за плечи и посмотрел ей в глаза.

– Маша!

Она не отозвалась.

– Маша, это я, Глеб! Ты слышишь меня?

Он легонько тряхнул ее. На секунду взгляд Маши слегка прояснился, но тут же снова затянулся пеленой.

– Ты сможешь идти? – спросил Глеб.

Она не ответила. Услышав сдавленный стон, Глеб обернулся и посмотрел на генерала Родионова. Тот стоял на коленях, вцепившись пальцами в подлокотник дивана. Лицо Родионова стало землисто-бледным, в широко раскрытых глазах застыл ужас.

– Сейчас – ты – умрешь, – отчеканил Живаго.

На лбу у генерала выступили капли пота, восковые щеки стали обвисать, словно из тела Родионова и впрямь стремительно уходила жизнь.

Глеб оставил Машу, быстро достал из кармана футляр и шагнул к Михаилу Живаго.

Телепат повернул голову на шум, но недостаточно быстро – игла шприца вонзилась ему в шею. Живаго резко оттолкнул от себя Глеба и ударом руки стряхнул с шеи пластиковый шприц. Тот с легким стуком упал на пол. Живаго посмотрел сперва на шприц, потом на Глеба…

– Что это? – удивленно спросил он.

– Полагаю, та дрянь, которой вас кололи в психиатрической клинике, – ответил Глеб.

Живаго покачнулся, а затем медленно опустился на колени. Прошла еще пара секунд, и лицо телепата жутким образом переменилось. Взгляд его стал бессмысленным и пустым, из уголка губ вытекла блестящая струйка слюны.

Глеб повернулся к Маше, обхватил ее за плечи и громко сказал:

– Поднимайся! Нам нужно уходить!

На этот раз слова Глеба подействовали. Маша вздрогнула и провела по лицу узкой ладонью, будто сгоняла с него остатки наваждения. Она уставилась на Корсака и удивленно пробормотала:

– Глеб? – Потом перевела взгляд на двух пожилых людей, стоящих на коленях, друг напротив друга, с безвольно опущенными головами. – Что они делают?

– Медитируют, – с сухой усмешкой ответил Глеб. – Обопрись на меня!

Он обнял Машу за плечи и помог ей подняться на ноги. В ту же секунду Живаго рухнул на пол. В его широко открытых глазах не было ничего, кроме пустоты.

Эпилог

Столбик термометра наконец-то двинул вверх. Небо было затянуто облаками, но солнце нет-нет да и выглядывало из-за туч, воспламеняя снег и заставляя его серебриться.

Толя Волохов остановил машину возле больницы, повернулся к Корсаку, сидевшему рядом, и сказал:

– Глеб, я не шучу. Я правда видел чудовище. Это было жутко реально!

– Ты выступил против мастера телепатии, – сказал Глеб иронично. – Галлюцинации шли как бонус. – Корсак потрогал пальцами пластырь на шее, поморщился и добавил: – Но ты недорассказал мне про мальчика. Давай, только в двух словах и без эффектного предисловия.

Волохов усмехнулся:

– Ладно. Без предисловия – так без предисловия. Максим Быстров – внук Михаила Живаго.

Глеб приподнял брови:

– Не понял.

– А чего тут понимать?! У телепата была внебрачная дочь. Жила она в Подольске со своей матерью.

– Подожди… А сам Живаго о ней знал?

Волохов мотнул бычьей головой:

– Нет. Мать девочки соврала ему, что сделала аборт, так что Живаго был не в курсе. Девочка росла без отца, а когда ей исполнилось семь лет, лишилась и матери.

– Как?

– Точно неизвестно. Вроде бы дорожная авария. Девочка оказалась в детдоме. В четырнадцать лет она сбежала из детдома, в пятнадцать – родила сына.

– Выходит, у Максима есть мать?

– Уже нет. Десять лет назад ее тоже не стало. Связалась с плохой компанией, то да се… В общем, умерла от передозировки.

Глеб присвистнул:

– Да, дела. Как все это удалось установить?

– Скажи спасибо Стасу. Он подружился с мальчишкой, ну и провел собственное расследование. Убил на это дело кучу личного времени. Хотя… – Толя пожал плечами. – На что ему еще тратить время – он же не семейный. Ни дел, ни хлопот.

Глеб обдумал его слова и спросил:

– Где сейчас Максим?

– Пока у Стаса. Что будет дальше – не знаю. Кажется, Стас вознамерился отдать мальчишку в Суворовское училище. Но, по-моему, это полная ерунда. Мальчишка не из тех, кто соблюдает дисциплину и живет по уставу.

– Н-да… – снова проговорил Глеб. – Что ж, по крайней мере, теперь понятно, почему Максим не поддавался воздействию телепата.

– Ага. – Толя усмехнулся. – Наследственные способности. Старший пытается воздействовать, младший ставит стену. Им бы в цирке выступать.

– Интересно, – задумчиво проговорил Глеб, – Живаго догадывался, что мальчик – его родственник?

– Кто же его знает, – лениво отозвался Волохов. – Чужая душа – потемки.

Толя достал из кармана пачку сигарет.

– Говорят, Михаила Живаго и генерала Родионова поместили в одну палату. – Он сунул в губы сигарету и добавил: – Говорят, оба так плохи, что даже не могут сами есть.

– У Родионова есть шанс выздороветь? – спросил Глеб.

– Насколько я понял, нет. Стас говорил с врачами. Они утверждают, что патологические изменения в его сознании необратимы. Не знаю, как тебя, а меня это нисколько не расстраивает.

Толя чиркнул зажигалкой и закурил.

– Н-да… – задумчиво проговорил Глеб. – Если бог желает наказать человека, то лишает его разума.

– У телепата разум отнял ты, – напомнил Волохов. – Хочешь сказать, что ты бог?

– Возможно, только никому об этом не говори, а то завалят дарами и подношениями.

– А потом разорвут на «мощи»?

– Точно.

Мужчины улыбнулись.

– Ты со мной? – спросил у него Глеб.

Волохов выпустил краем рта струю бледно-голубого дыма и покачал головой:

– Нет. Вам и без меня есть о чем поговорить. Не буду мешать.

– Ладно. Тогда до встречи!

– До встречи!

Выбравшись из салона машины, Глеб махнул Толе рукой и зашагал к мраморному крыльцу больницы.

Стас отвернулся от окна и сказал:

– Глеб приехал. Идет сюда.

Маша лежала на белой больничной кровати и смотрела в потолок.

– Марусь, ты слышишь?

– Да. Слышу.

Стас подошел к кровати и сел на белый табурет.

– Значит, вы снова вместе, – сухо проговорил он.

Маша едва заметно качнула головой:

– Нет. Не думаю.

– Тогда какого черта ему тут надо?

На этот вопрос она не ответила. Стас вздохнул и проговорил с горечью:

– Ты его все еще любишь.

Маша снова ничего не ответила.

– Черт, и почему этому идиоту так повезло? – в сердцах сказал Стас. – Почему ему, а не мне? Я что, урод или негодяй? Чем я хуже его?

Маша повернула голову, посмотрела на Данилова и мягко проговорила:

– Ты ничем не хуже, Стас. А во многом даже лучше. Ты добрый, сильный, надежный. С тобой легко и весело.

– Но любишь ты все-таки его, – мрачно сказал Данилов.

– Глупости.

– Ладно. – Он похлопал себя по карманам. – Черт… Где мои сигареты?

– Ты ведь не куришь, – сказала Маша.

– Разве?

– Да. Уже несколько лет.

Данилов задумался на секунду, потом вздохнул:

– И здесь засада. А как насчет выпивки? С нею-то я, надеюсь, не завязал?

Маша отвернулась и снова уставилась в потолок. Стас подождал, не скажет ли она чего-нибудь, затем вздохнул и поднялся с табурета.

– Ладно, пора идти, – нехотя сказал он.

– Куда ты сейчас? – тихо спросила Маша.

– В бар. Пойду напьюсь и набью кому-нибудь морду.

– Это глупо.

– Знаю. Но зато помогает расслабиться. Выздоравливай!

Он повернулся и зашагал к двери. Дошел до нее, взялся за ручку, секунду помедлил, а потом решительно вышел в коридор.

Дойдя до угла, он столкнулся с Глебом. Оба остановились и посмотрели друг на друга.

– Привет! – первым сказал Стас.

– Здравствуй. – Глеб холодно улыбнулся. – По-прежнему крутишься возле чужого пирожного, сластена?

– Не говори глупости, – ответил Стас. – Я здесь как ее товарищ и коллега.

Стас протянул руку. Мужчины обменялись рукопожатием.

– Коллега, значит? – Глеб прищурился. – А знаешь, чем отличается коллега от калеки?

– Я не собираюсь с тобой ссориться, – спокойно ответил Стас. – Я даже хотел извиниться за то, что наезжал на тебя. Ты спас мне жизнь… И вообще, ты неплохой парень. – Данилов улыбнулся и, сделав над собой усилие, мягко добавил: – Ты мне нравишься, Корсак. Мы вполне можем с тобой поладить.

– Ты мне тоже нравишься, – с чувством сказал Глеб. – Давай, ты положишь мне голову на плечо, и мы вместе поплачем.

Некоторое время Стас хмуро разглядывал Глеба, потом вздохнул и проговорил укоризненно:

– И все-таки ты жуткий засранец, Корсак.

– Можешь снова направить на меня пистолет, если тебе от этого полегчает.

– В следующий раз так и сделаю.

– Ловлю тебя на слове.

Они мило улыбнулись друг другу, и каждый пошел в свою сторону.

Возле самой двери палаты Глеба остановил пожилой врач в белом халате с круглыми очочками на глазах. Уставившись на Корсака, он спросил:

– Простите, а кто вы Марии Александровне?

– Я ей…

– Муж?

– Ну… – замялся Глеб.

– Она собирается уйти из больницы завтра утром, – перебил доктор, и глаза его за стеклами очков стали строгими. – Но я настаиваю на том, чтобы она осталась здесь еще на неделю. Как минимум! И это не столько ради ее пользы, сколько ради пользы ребенка. Образумьте ее, пожалуйста!

– Что? – Глеб рассеянно моргнул. – Доктор, я не понял. Какого ребенка?

– Как какого? – удивился доктор. – Вашего! Вы же сами сказали, что вы ее муж.

Лицо Глеба окаменело. Доктор, поняв, что сказал что-то не то, смутился.

– Подождите… Вы что же, ничего не знали?

Глеб покачал головой:

– Нет.

– Н-да… Ну, раз уж я все равно проговорился… – Он поправил пальцем очки. – Простите, как вас по имени-отчеству?

– Глеб Олегович.

– Глеб Олегович, ваша жена беременна. У нее девятая акушерская неделя.

Корсак взял себя в руки.

– Кровотечение было из-за этого? – уточнил он.

– Да.

– Но она…

– Она в порядке. И ребенок тоже. Я не знаю, какие между вами отношения, но помните одно: ребенок ни в чем не виноват. Честь имею!

Доктор заложил руки за спину и зашагал прочь. Глеб проводил его взглядом, потом повернулся к двери и вошел в палату.

– Привет!

– Здравствуй, – тихо отозвалась Маша.

Глеб подошел к кровати. Остановился. Некоторое время молчал, подбирая слова, потом негромко произнес:

– Я знаю про ребенка. Врач мне все рассказал.

– Напрасно, – сказала Маша.

– Что? – Глеб озадаченно вскинул бровь. – Почему?

– Потому что ребенка не будет.

Она отвела взгляд. Губы Корсака чуть побелели.

– Ты это твердо решила? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Да, – спокойно ответила она.

– А почему не посоветовалась со мной?

– Потому что мне не нужны твои советы, Глеб.

Она снова на него посмотрела, и ее золотисто-карие глаза не выражали ничего.

– Тебе лучше уйти, – сказала она. – Прямо сейчас.

Глеб колебался, не зная, как поступить, но она продолжала на него смотреть, и он сдавленно проговорил:

– Ладно. Раз ты настаиваешь…

Глеб замолчал. Маша тоже молчала. Тогда он повернулся и пошел к двери. У двери Корсак остановился, взглянул на Машу и спросил:

– Что будет дальше?

– Дальше? Дальше все будет хорошо, – спокойно сказала она.

– Ты уверена?

Она качнула головой и тихо ответила:

– Нет.

– Если хочешь, я останусь, – сказал Глеб. Подождал, не скажет ли она чего-нибудь, поскольку ответа не последовало, он тихо уточнил: – Мне остаться?

Маша отвернулась и уставилась в потолок. Глеб еще немного помедлил, а потом вышел из палаты и плотно притворил за собой дверь.

Маша закрыла глаза. Она хотела спать. Просто спать.

Примечания

1

См. роман Евгении и Антона Грановских «Последняя загадка парфюмера».

2

МКС – международная космическая станция.

3

Иди ко мне! (цыг.)

4

Николай Валуев – знаменитый российский боксер.

5

Кто ты? Чего тебе нужно? (цыг.)

6

Добрый, могучий великан из серии романов и фильмов о Гарри Поттере.

7

Об этом см. роман Евгении и Антона Грановских «Место, где все заканчивается».

8

См. роман Евгении и Антона Грановских «Иероглиф смерти».

9

Бесстрастное лицо, характерное для опытного игрока в покер.

Content

Антон Грановский, Евгения Грановская
Не смотри ей в глаза

Пролог

Глава 1

1

2

3

4

5

6

7

Глава 2

1

2

3

4

5

6

Глава 3

1

2

3

4

5

6

7

Глава 4

1

2

3

4

5

6

7

Глава 5

1

2

3

4

5

Глава 6

1

2

3

4

5

6

7

Глава 7

1

2

3

4

Глава 8

1

2

3

Эпилог

Примечания