Генри В. Мортон

ПО СТОПАМ ГОСПОДА

Введение

История, которую я рассказываю в этой книге, очень проста. Она повествует о приключениях одного человека, пришедшего в Святую Землю, чтобы увидеть места, связанные с жизнью Христа, и узнать, могут ли историк и археолог пролить новый свет на мир, описанный в евангелиях.

Любознательные паломники проделывают этот путь с византийских времен до наших дней, а поскольку паломническая карта Святой Земли не меняется, путешествие остается тем же, что и в Средние века. Мысли, возникающие в сознании паломника при виде Елеонской горы или Гефсиманского сада, конечно же, обусловленные умственным климатом эпохи, в своей основе сохраняются теми же, что были прежде. И пока существуют Вифлеем, Иерусалим, Назарет и Галилейское море, история, рассказанная в этой книге, не устареет, какие бы территориальные или политические перемены ни произошли в пространстве «от Дана до Вирсавии»[1].

С тех пор, как я прибыл в Святую Землю, чтобы написать эту книгу, произошли значительные перемены; но они не потребовали поправок в тексте. Палестина, точнее говоря, часть ее, сегодня стала еврейской республикой Израиль, маленьким государством, строящим свою судьбу в опасном и полном угроз мире.

Было бы интересно дать краткий обзор перемен, происшедших в наше время в Палестине, особенно поразительных на фоне инерции предшествовавших веков. К началу XX в. Палестина и Сирия полностью находились под мусульманским правлением, установившимся в 634 году и прерывавшимся лишь на короткий период в 88 лет (1099–1187) в период крестовых походов. Халифы и султаны на протяжении веков сменяли друг друга, кульминацией стало пятисотлетнее турецкое господство в регионе. Когда в 1914 году разразилась Первая мировая война, Палестина все еще была погружена в состояние живописной летаргии Оттоманской империи.

В 1914 году союзники надеялись, что Турция сохранит нейтралитет: за это Британия, Франция и даже ее старый враг Россия гарантировали Турции полную сохранность владений. Это предложение сэр Уинстон Черчилль описал в своей книге «Мировой кризис» как «наиболее выгодное предложение, когда-либо в истории сделанное любому правительству». Несмотря на это, Турция присоединилась к Германии и ввязалась в войну, закончившуюся развалом уже умиравшей империи и упразднением султаната.

Британские силы вторглись в Палестину, корпус возглавлял фельдмаршал лорд Алленби, а тем временем столь романтичный персонаж, как Лоуренс Аравийский, организовывал арабское восстание на флангах. Турки были изгнаны из Палестины после битвы на равнине Армагеддон (Мегиддо), и в декабре 1917 года лорд Алленби пешком, во главе своего штаба, вошел в Старый город Иерусалима — первый христианский завоеватель со времен крестоносцев.

На смену военному командованию пришло 25-летнее британское управление по мандату Лиги наций. Когда я прибыл в Палестину, чтобы написать данную книгу, эта администрация действовала уже десять лет, и представленная на страницах Палестина с ее чередой британских верховных комиссаров, занимавших Дом правительства в Иерусалиме (невольно вызывая ассоциации с Понтием Пилатом), полицейскими, которых обучали британские специалисты, британскими войсками, британскими законодателями и строителями дорог, переживала важную эпоху в истории Святой Земли. Страна пробуждалась от административного сна, длившегося столетиями, и нет сомнения, что еврейское государство Израиль больше обязано администраторам тех лет, чем, вероятно, само оно хочет признавать.

Период мандатного правления был жестоким и тягостным. Взяв на себя обязательства соблюдать декларацию Балфура, утверждавшую, что Великобритания «наблюдает за соблюдением интересов» национального дома для евреев в Палестине и в то же время охраняет территориальные права и национальные устремления арабов, Британия оказалась перед труднейшей дилеммой, не удовлетворяя ни одну из сторон и не находя пути избежать нарушения интересов либо евреев, либо арабов — при том, что американское мнение откровенно склонялось на сторону сионистов.

Происхождение декларации Балфура, согласно которой в Палестине были приняты сотни тысяч еврейских иммигрантов, заслуживает особого упоминания. Ллойд Джордж в «Военных мемуарах» (том 2) рассказывает, что когда он в 1916 году был министром военного снабжения, британские поставки кордита (бездымного пороха) оказались под угрозой из-за трудностей в доставке из США достаточного объема древесины, необходимой для производства древесного спирта, служившего в то время сырьем для производства кордита. Ему посоветовали обратиться за консультацией к блестящему, но тогда не слишком известному профессору химии из университета Манчестера доктору Хаиму Вейцману, который позднее стал первым президентом Израиля и умер в 1952 году.

Ллойд Джордж обрисовал доктору Вейцману проблему, и тот пообещал работать днем и ночью и найти новый способ получения древесного спирта. Несколько недель спустя он заявил: «Проблема решена». После исследования микрофлоры, живущей на кукурузе и других злаках, а также находящейся в почве, он сумел выделить органическое вещество, способное трансформировать крахмал, получаемый из злаков, в смесь ацетона, бутила и спирта. Таким образом, снабжение британских войск кордитом было обеспечено.

«Единственное, о чем он [Вейцман] по-настоящему заботился, был сионизм, — писал Ллойд Джордж. — Он был убежден, что только в победе союзников заключается надежда его народа… Когда наши трудности были преодолены благодаря гению доктора Вейцмана, я сказал ему: „Вы оказали большую услугу государству, и я хотел бы просить премьер-министра представить вас Его Величеству для выражения нашей признательности“. Он ответил: „Для себя мне ничего не нужно“. — „Но неужели мы ничего не можем сделать, чтобы выразить признательность за вашу ценную помощь стране?“ — спросил я. Он отреагировал: „Да, я хотел бы, чтобы вы сделали кое-что для моего народа“. Затем он объяснил, что его главное устремление — это репатриация евреев в священную землю, которую они сделали столь знаменитой. В этом и состоит источник происхождения широко известной декларации по поводу создания национального дома для евреев в Палестине».

Доктор Вейцман оставался во главе еврейских дел в Палестине на протяжении всего трудного периода мандатного правления, а когда это время закончилось в полночь 14 мая 1948 года, он был избран первым президентом еврейского государства. На следующий день после провозглашения новой республики, арабские силы вторглись в Израиль со стороны Сирии и Ливана на севере, Ирака и Трансиордании — на востоке, Египта — на юге. Новое государство было окружено врагами-мусульманами, и впервые с римской эпохи еврейская армия сражалась в Палестине. Арабо-еврейская война затянулась на много месяцев, пока под покровительством ООН в январе 1949 года не было заключено перемирие, основанное на четырех отдельных соглашениях о прекращении боевых действий с каждой из противных сторон, которые так и не выкристаллизовались в тот момент в настоящий мир.

Границы Израиля остаются такими, какие удалось установить по четырем соглашениям 1949 года. Во время войны иорданские арабы вторглись в Иерусалим, в котором находятся по сей день, и теперь эта территория официально включена в состав Хашимитского королевства. Это означает, что сам Иерусалим превратился в границу. Старый город принадлежит арабам, а Новый — евреям. В тот момент не было никаких контактов между частями Иерусалима за исключением проходов, находившихся под контролем представителей ООН, которые заняли старый Дом правительства. Столь же непоследовательное и нелогичное разделение наблюдается повсюду. Иерихон и Вифлеем принадлежат арабам, Мертвое море разделено между арабами и евреями, а египтяне оккупируют небольшую полосу прибрежной территории к югу от Газы. Таковы некоторые аномалии израильских границ на текущий момент, но слеп тот, кто скажет, что эта ситуация может быть стабильной[1].

Соответствующие перемены произошли на северных территориях Сирии, которые до начала Второй мировой войны управлялись Францией по мандату Лиги Наций. После поражения Франции в 1940 году на этих территориях образовались два арабских государства: Сирия со столицей в Дамаске и — на узкой полосе вдоль моря, на сто двадцать миль к северу от Израиля, — Республика Ливан со столицей в Бейруте.

В ходе недавнего визита в Святую Землю я смог сравнить свободу передвижения, которой я наслаждался во время написания данной книги, с ограничениями, введенными теперь на иордано-израильской границе. Молодые люди принимают эту ситуацию как нечто само собой разумеющееся; другие, и я в том числе, с ностальгией вспоминают легкость путешествий и дружескую атмосферу, существовавшую в той части мира, которая управлялась Британией и Францией. Это было самое лучшее время для посещения Святой Земли, и я надеюсь, на страницах книги вы ощутите, хотя бы отчасти, это настроение.

Я нашел Старый Иерусалим практически не изменившимся, сохранившимся ценой того, что арабы изгнали евреев, и в силу этого у Стены плача всегда пустынно. Также я не мог удержаться от улыбки, когда видел и слышал, что современные муэдзины, поднимаясь на минареты, чтобы призвать верующих к молитве, обязательно пользуются микрофонами и громкоговорителями! Именно таким незаметным образом элементы нового проникают в столь мощный оплот консерватизма.

Поскольку я путешествовал по обе стороны границы, я был поражен новыми церквями, появившимися теперь у всех святынь, благодаря деятельности францисканцев. Эта впечатляющая архитектурная программа находилась на начальной стадии реализации, когда я писал книгу: сейчас она уже почти завершена. Эти церкви являются творением одного человека, преданного своей цели, итальянского архитектора по имени Антонио Барлуцци, который скончался в 1960 году. Они замечательны своей оригинальностью и разнообразием облика, который едва ли можно связать с определенным архитектурным стилем или традицией, так как их источник — исключительно набожность их создателя. Все святилища Барлуцци являются попыткой выражения эмоционального отклика на евангельскую историю. Например, стоит сравнить величественный купол базилики в Гефсиманском саду с веселым рождественским напевом церкви на Поле пастушков в Вифлееме. Тот же контраст можно заметить между церковью Встречи Марии и Елизаветы в Эйн-Кареме[2] и базиликой на Фаворской горе; а также между этими двумя церквями, с одной стороны, и церковью Блаженных в Галилее — с другой.

Я уверен, что Барлуцци будет со временем признан гением, хотя, как ни странно, о его работах или о его жизни всееще написано крайне мало. А его история весьма примечательна. Он уже был практикующим архитектором, когда почувствовал призвание стать священником, но исповедник в Риме велел ему отправиться в Палестину и восстановить святилища. Занимаясь этим, он жил как францисканец, среди францисканцев и полностью следовал заповедям и установлениям этого ордена. Его не интересовали ни слава, ни богатство, и как только к нему попадали деньги, он их раздавал. Его единственной целью было осуществление акта благочестия — каковым и была постройка церквей: строительство новой базилики в Назарете, для которой он подготовил план. В 1958 году он узнал, что его чертежи отвергнуты властями. Ночью у него случился сердечный приступ, который привел к церебральной глухоте и обширной эмфиземе легких. Безнадежно больной, бедный и старый (ему было уже 74 года), он нашел прибежище у францисканцев в Риме и получил келью в представительстве Святой Земли возле Латерана. Там я видел его за несколько недель до смерти, в 1960 году. Эта встреча оказалась для меня тяжким испытанием. Барлуцци был величественным стариком, высоким, сухощавым и седовласым, но болезни и страдания превратили его в умирающего святого с картин Эль Греко или Риверы. Память его сильно ослабела, он ослеп. Разговор был невозможен; единственное, что мне оставалось, — стоять в изножье его постели и, вспоминая красоту, которую он создал в Святой Земле, удивляться, почему жизнь столь благочестивого христианина должна заканчиваться таким мученичеством. Вскоре после моего визита францисканец, который приводил меня к Барлуцци, написал мне о его смерти 14 декабря 1960 года.

Каждый, кто посещает Святую Землю, должен знать, где и с какой стороны границы находятся церкви Барлуцци. Вот его главные работы.

На арабских территориях: Латинская капелла Кальвария в храме Гроба Господня в Иерусалиме; Гефсиманская базилика на Елеонской горе; церковь Св. Лазаря в Вифании; часовня Пастухов в Вифлееме; церковь Доброго Пастыря в Иерихоне.

На территории Израиля: церковь Встречи Марии и Елизаветы в Эйн-Кареме; базилика на Фаворской горе; церковь Блаженных в Галилее.

Современный паломник наслаждается привилегией, естественно, недоступной мне во время написания этой книги. Это возможность увидеть свитки Мертвого моря, которые были обнаружены в горных пещерах в районе Мертвого моря в конце 1940-х годов, а теперь выставленные для обозрения в Палестинском археологическом музее в Старом Иерусалиме и в Еврейском университете Нового Иерусалима.

Г. В. М.

Апрель 1962 г.

Глава первая

Иерусалим: в Гефсиманском саду

Описывает путешествие в Святую Землю и впечатления от Иерусалима. Я посещаю Гроб Господень, Елеонскую гору и Гефсиманский сад.

1

Когда начинает заходить солнце, на Египет опускается тишина. Водные каналы, пересекающие поля, приобретают цвет крови, затем становятся ярко-желтыми, постепенно переходя к серебристому тону. Пальмы кажутся вырезанными из черной бумаги и приклеенными к раскаленному небу. Коричневые ястребы, весь день парившие над сахарным тростником и зреющей пшеницей, уже не видны, и одна за другой загораются над песчаными дюнами звезды, замирающие над четко очерченными контурами финиковых пальм.

Именно этот момент навечно остается в памяти как образ Египта, тот момент, когда день уже закончился, а ночь еще не расправила крылья, странное межвременье, в величественном молчании которого сама земля словно слушает послание небес. Умирает яростный день, песок теряет накопленный жар, и предметы занимают все меньше места, лишаясь теней.

В такой тишине я ступил на борт лодки на Суэцком канале. С весел стекала красная вода, но не успели мы еще пересечь узкую полосу, отделявшую от нас Эль-Кантару, как вода стала серебристой, а на морской глади засияло отражение луны. Маленькая станция среди песчаных дюн была тихой и пустынной. Лунный свет отливал на рельсах, тянувшихся к северу через Синайскую пустыню в Палестину, а вокруг царил зеленоватый сумрак и покой, поднимавшийся вверх, к самым звездам. Кантара по-арабски означает «мост». Задолго до той поры, когда появились первые письменные свидетельства, это место служило перекрестком дорог между Египтом и Палестиной, это была узкая песчаная полоса, по которой караваны могли, не замочив ног, преодолеть расстояние между озерами Мензале и Тимса. Иосиф прошел этим путем, когда его уводили в Египет. По этой дороге Святое Семейство бежало от гнева Ирода.

Минуты превращались в часы, пока я ждал поезд до Иерусалима. Но мне нравилось это ожидание, позволявшее вслушиваться в ночные звуки, отдаленный лай собак в пустыне, резкие и грубые крики верблюдов, устроившихся в лунном свете на станционном дворе, подогнув колени и опустившись на них всем телом. Семь дней в море были забыты. Казалось, каким-то магическим образом я перенесся прямиком из холодного английского января в этот странный зеленый свет на краю пустыни. Было так чудесно стоять в Эль-Кантаре и ждать поезда в Иудею, и я подумал, что когда утрачу эту способность удивляться, надо будет прекратить странствия по миру.

Появившийся поезд долго медлил на станции, словно набираясь храбрости, чтобы отправиться в путь ночью через пески. Затем он покинул Эль-Кантару и двинулся вперед в лунном свете.

2

Солнце еще не взошло. Поезд отстукивал ритм по ровной долине, смутно напоминавшей мне заболоченные равнины Линкольншира. Я чувствовал усталость, глаза и одежда были засыпаны песком, попадавшим сквозь щели внутрь вагонов, пока мы ночью пересекали пустыню. В некотором отдалении слева можно было различить силуэты песчаных дюн, а за ними мрачноватую, стальную полосу Средиземного моря.

Путешествие на поезде сквозь неизвестную страну в предрассветном сумраке напоминало ночной кошмар. Хотелось остановиться, чтобы осознать реальность полупонятных объектов за окном, убедиться, что передо мной камень, а не человек и наоборот; но поезд неумолимо увлекал дальше, словно во сне, и я оставался инертным, заинтригованным, но не удовлетворенным.

Земля иссушенного цвета выглядела зловещей и мертвой. В ней не было ничего от «прекрасного Востока». Редкие арабы, стоявшие в стороне от дороги, с головами, обмотанными белой тканью, могли показаться выжившими жертвами катастрофы. Они безразлично смотрели на проходящий поезд, сжимая в руках веревки, которыми удерживали грязных и явно недовольных верблюдов, вечно хранивших на лицах то менторское выражение, которое напоминает путешественнику о ворчливой викторианской тетушке. Но встречались и неожиданно волнующие моменты. Когда мы ехали по высокой набережной, словно поднявшись к небу, я заметил группу нагруженных верблюдов, медленно бредущих в предутреннем свете. И в это короткое мгновение, прежде чем поезд прошел дальше, я понял, что ощутил самый дух этого древнего пути: ведь железная дорога в Иерусалим, проложенная войсками Алленби, повторяла вековой маршрут. Она следовала старинному караванному пути из Египта и в Египет, и именно по этой дороге Иосиф был уведен в рабство. Именно по ней первый еврейский финансист Соломон посылал сандаловое дерево и специи на рынки Мемфиса. Эта дорога вела ко всем известным странам того мира: в Дамаск на севере, в пустынный город Петра на востоке, в Египет на юге.

На той же набережной я увидел нескольких арабов, кутавшихся от холода. Сначала я заметил осла, на спине которого сидела женщина с ребенком, а следом шагал мужчина. И тут я снова вспомнил, что именно этой дорогой Иосиф и Мария с Младенцем бежали в Египет.

Мы подъехали к станции, и я с волнением прочитал название «Газа». Мы двинулись дальше, и я увидел на востоке какие-то перемены в обстановке. Белый ослепительный свет разливался по небу. Мне показалось, что нечто приближается к нам с огромной скоростью, словно там была могучая армия, состоявшая из колесниц и всадников. Световые мечи рассекали пространство снизу вверх, поддевая облака и превращая их в розовые и золотые знамена. Затем в воздухе появилось оранжевое свечение, солнце во всеоружии поднималось в небо; оно было теплым, и мертвая земля внезапно ярко и даже яростно ожила. Ослы, стоявшие на каменистых полях, вытягивали шеи и обнажали зубы, приветствуя наступление нового дня, петухи взгромоздились на крыши глинобитных домов, чтобы прокричать свои утренние возгласы, босоногие женщины с коричневыми лицами склонялись над маленькими очагами, дети, обнаженные животы которых блестели на солнце, стояли в тени оливковых деревьев, а из деревень, сгрудившихся вокруг кривых грушевых стволов, пастухи выгоняли стада на пастбища.

В нескольких милях слева засверкали в солнечных лучах песчаные дюны, а в их просветах — голубая линия моря. Я встал и вытянул шею, но ничего не смог разглядеть, хотя знал, что где-то в этих дюнах лежит то, что осталось от Аскалона. «Не рассказывайте в Гефе, не возвещайте на улицах Аскалона»[2]. «Там раздаются звуки торговли, позвякивание шекелей, которое слышится в самом имени города», — утверждал Джордж Адам Смит, и нет сомнения, что улицы Аскалона были темными базарами, на которых самый тихий шепот мгновенно разносился повсюду.

И по мере того как я смотрел на ныне бесплодные пески Аскалона, где сегодня уже не звучит ничей шепот, кроме шелеста ветра, дующего со стороны моря, печаль этого края отчасти передавалась мне — печаль земли, которая некогда значила слишком много и которой не дано забыть то, что случилось давным-давно.

Мы остановились в Лидде, где в 303 году, после мученической смерти, был похоронен святой Георгий, определивший судьбы Англии, Португалии и Арагона. А затем половина состава отправилась в Яффу, а другая некоторое время двигалась к югу, потом повернула на восток и принялась карабкаться на горы Иудеи.

Поезд поднимается так медленно, что арабские мальчишки бегут рядом с ним с букетами красных анемонов в руках, предлагая их пассажирам. Горы выжженные и коричневые. Дороги кажутся белыми лентами, вьющимися по холмам. Верблюды, абсурдно большие, мрачно, с очевидной неохотой, тянут крошечные плуги по чахлым полям. Семьи, которые могли бы путешествовать из Второзакония в Книги Царств, бредут вслед за нагруженными поклажей ослами; тут и там живописный патриарх, напоминающий обликом Авраама, склоняется на посох, чтобы взглянуть на проходящий мимо ежедневный поезд.

Пока поезд карабкается все выше, петляя между холмов в направлении горной столицы — Иерусалима, начинаешь ощущать в воздухе нечто суровое и даже жестокое. То же чувство возникает в Испании, когда поезд пересекает Сьерра-Гвадаррама в сторону другой горной столицы — Мадрида. Но Иудея намного суровее любого места в Европе. Это обнаженная, свирепая страна, как хищник, припавшая к залитой солнцем земле, насыщенная дикой жизненной силой, с течением веков приобретшая мрачность и внешнюю бесстрастность.

Суровость пересохших канав, жестокость бесплодных вершин холмов, страсть растрескавшейся почвы, в которой стремительно прячутся и вновь выныривают ящерицы, мертвенная выжженность безводных долин сосредоточены на этом участке и видны с любой точки. И имя этому материальному воплощению — Иерусалим.

Утомленный поезд остановился на отдых. Я ступил на платформу, над которой красовалась вывеска «Иерусалим» на трех языках: английском, арабском и еврейском. Статья 23 британского мандата на Палестину гласит, что «английский, арабский и еврейский будут официальными языками Палестины. Любое заявление или надпись на арабском на печатях или монетах в Палестине должны повторяться на еврейском, и любое заявление или надпись на еврейском должны повторяться на арабском».

Как только выходишь со станции, сразу замечаешь, что дорожные знаки, объявления, указатели и прочее написаны на трех языках, и осознаешь, что история причудливым образом повторяется. В имперских архивах Древнего Рима, должно быть, хранился указ, аналогичный статье 23 нашего палестинского мандата. Во времена Христа тремя официальными языками были латинский, греческий и еврейский. И когда попадаешь в Иерусалим, повсюду наблюдая торжество трехъязычия, невольно на ум приходят слова святого Иоанна:

«Пилат же написал и надпись, и поставил на кресте. Написано было: „Иисус Назорей, Царь Иудейский“. Эту надпись читали многие из Иудеев, потому что место, где был распят Иисус, было недалеко от города, и написано было по-еврейски, по-гречески, по-римски»[3].

3

Я прибыл в отель неподалеку от Яффских ворот, там араб, одетый как опереточный турок, подхватил мои сумки. Зарегистрировал меня армянин. Горничная-немка отперла дверь моего номера.

Это оказалась красивая комната с письменным столом и хорошим освещением над кроватью, маленький балкон выходил на узкую улицу и стену монастырской школы. Через окна я мог наблюдать за тем, как монахини ходят по просторной, скудно обставленной спальне, где стояли лишь два ряда кроватей.

Я сразу вышел, чтобы пройти к церкви Гроба Господня. Я неделями изучал план Иерусалима, и мне был интересно, смогу ли я найти дорогу сквозь хитросплетение переулков Старого города. Ступив на Яффскую дорогу, я оказался в окружении энергичных, жарко шепчущих мужчин в европейских костюмах и красных фесках, обычно служивших знаком турецкого гражданства.

«Вы идти со мной к Гробу Господню! — шептали они. — Я показать вам все!»

В их настойчивых приглашениях мне почудилось откровенное кощунство, так что я решительно отмахнулся от них и пошел сам. Они следовали за мной, словно тени в кошмарном сне, нашептывая свое, и кто-то даже попытался схватить меня за рукав. Пришлось недвусмысленно продемонстрировать им свое недовольство, чтобы они наконец скрылись из вида. Я был весьма расстроен тем, что настоящий Иерусалим, полный ослов, верблюдов, мужчин, продающих апельсины, сильно отличался от ясного плана, который я выучил наизусть! Я пришел к Яффским воротам и увидел огромный размах городских стен, уходивших к югу. Затем я вступил в Старый город. Справа находилась огромная квадратная башня, известная как Башня Давида, которая на самом деле представляет собой единственный остаток великой башни Ирода, называемой Фазаель. Я смотрел на нее с тем чувством, которое вызывает любая реликвия времен Христа, будь наблюдатель ревностным христианином или не менее ревностным историком. Крупные желтоватые камни в основании башни существовали в Иерусалиме времен Распятия. Вероятно, Его глаза останавливались на ней.

Вокруг башни и возле ворот собралась необычайная толпа, показавшаяся мне, только что прибывшему с Запада, совершенным воплощением микрокосма Востока, и я смотрел на нее с восторгом ребенка, увидевшего рождественское представление.

Я мог различить крестьян из окрестных деревень — феллахов, прирожденных фермеров и землепашцев, которые представляли собой странную смесь хитрости, простоты и насилия. Я вспомнил историю, которую мне кто-то рассказывал о палестинском феллахе. Создавая мир, Господь послал своего ангела с даром ума, чтобы дать каждому человеку его долю. Жалоб ни у кого не было. Затем он послал другого ангела с даром удачи. И все было недовольны. Затем последовала норма глупости, и ангел, нагруженный тяжким бременем, неожиданно встретил феллаха, которому уже была дана его доля ума и удачи.

«О ангел! — спросил феллах, — что ты принес на этот раз?»

«О феллах, это глупость!» — ответил ангел.

«О ангел! — закричал феллах в приступе жадности, — дай мне побольше, потому что я бедный человек и у меня большая семья».

И ангел дал ему часть глупости мира.

Это недобрая история, но я думаю, что ее не могли сочинить о ком-то менее подходящем. Я уверен, что в бремени, принесенном ангелом, была немалая доля простоватости.

Затем, помимо феллахов, я разглядел в толпе араба-бедуина. Хотя он был одет в лохмотья, держался он истинным царем земли. Он презирал феллахов и их лопаты. Бедуин — человек свободный, помнящий своих предков, он обладает стадами, а свой шатер называет «домом из волос». В нем по сей день живет Авраам.

Там были еще и городские арабы, которые носят европейские костюмы и фески. Были армяне, монахи-францисканцы, а также белые доминиканцы. Были греческие священники с окладистыми бородами, как у ассирийских царей, которые шагали сквозь толпу в порыжевших рясах и высоких, округлых черных головных уборах. Самыми странными казались старые евреи с длинными спутанными бородами и локонами-пейсами на висках. Эти ашкенази носили бархатные кафтаны и огромные широкие шляпы, отороченные мехом, они двигались внутри толпы, но не принадлежали ей, ни с кем не говорили, производили впечатление людей застенчивых, непроницаемых, замкнувшихся в мистических глубинах своей духовной истории. Там были и евреи-сефарды, тоже ортодоксальные, но в широкополых фетровых шляпах, многие из них светлокожие, в очках, с жидковатыми светлыми бородами.

Восток обладает особым даром сочетать интенсивную страсть и не менее интенсивную расслабленность. Арабы сидели с сонным видом под навесами кафе, потягивая дым из кальяна; другие, достигая пика возбуждения, яростно торговались по поводу фиников, салата, за несколько минут затрачивая страсти больше, чем западный человек расходует за месяц.

Я нырнул на улицу Давида, которая ведет в глубь, к храму Гроба Господня. Это типичный проулок старого Иерусалима, в котором никогда не сможет появиться автотранспорт. Улица опускается за счет нескольких рядов ступеней, а по обеим сторонам тянутся лавки. Она столь узкая и так забита разного рода людьми всех возрастов и размеров, что зачастую приходится беспомощно стоять, упершись лицом в мешок проса, а на ваше плечо ложится ослиная морда. Делать нечего, остается терпеливо ждать в надежде, что те, кто задерживает поток, сдвинутся с места. Улица Давида темна и прохладна. Время от времени солнечные лучи, проскальзывая в глубокую щель проулка, падают на ослепительную груду апельсинов, дынь, огурцов и артишоков, или на менее аппетитно выглядящую рыбу, или, что гораздо приятнее взгляду, на округлого торговца в рубахе без ворота, развалившегося за баррикадой сирийских шелков и то и дело подносящего к губам усыпанную кольцами коричневую руку с сигаретой.

Несмотря на все мои карты и планы, я вынужден был признаться самому себе, что безнадежно потерялся в этом пестром хаосе, но все же я решительно шел вперед, понимая: стоит хоть на мгновение задуматься, как на меня набросится очередная свора сопровождающих. Однако чувствовал я себя не лучшим образом, потому что, оставив позади толпу, внезапно оказался в лабиринте темных узких переулков, ограниченных обветшавшими стенами, которые прерывались лишь черными входами в подвалы или сырыми крошечными двориками, куда шмыгали из-под ног перепуганные диковатые кошки. Мне вдруг пришла в голову мысль, что человек, не знающий арабского и забредший в эти кварталы, заслуживает удара ножом в спину. Мне показалось настоящим чудом, когда я вышел на перекресток, где постукивали копытами ослы, нагруженные мешками муки с ближайшей мельницы. Я взглянул вверх и прочитал на синей табличке, прибитой к стене: «Виа Долороза».

«Если я пойду вдоль этой улицы, — подумал я, — она неизбежно приведет меня к Кальварию, находящемуся внутри храма Гроба Господня».

И не успел я об этом подумать, как устыдился собственной мысли. Я наткнулся на Крестный путь и размышляю о нем, как о самой обычной улице. Мне стало не по себе. Я понял, что это типичный ход мыслей для человека, впервые оказавшегося в Иерусалиме. Сознание, приученное к восприятию Божественного Христа западных церквей, в Иерусалиме наталкивается на воспоминания об Иисусе-человеке, Иисусе, который ел и спал, уставал, изгонял торгующих из Храма, который испил чашу смерти на Голгофе. Дома мы думаем о Иисусе на небесах, сидящем одесную Отца, но в Иерусалиме думаешь о том, как Он ходил по белесым пыльным дорогам, и сознание постоянно то отвергает, то принимает определенные части традиции, ассоциирующейся с Его человеческим путем. Как Бог, Он пребывает повсюду, но в Иерусалиме века благочестия соперничают за то, на каком камне на этой дороге остались следы Его стопы. Для меня было настоящим шоком, когда я понял: Виа Долороза — это реальная дорога, по ней ходят мужчины, женщины, животные.

Не знаю наверняка, действительно ли Иисус нес крест по Виа Долороза, думаю, никто этого не знает. Маршрут зависит от расположения судебного зала Пилата и неизвестного нам местонахождения ворот Гинаф. Но мне не кажется, что так уж важно, истинная ли это дорога или воспоминание об истинной дороге. Что на самом деле важно, так это тот факт, что мужчины и женщины, которые ходят по этой дороге, встречают здесь видение Христа.

Виа Долороза привела к воротам в стене. С другой стороны оказался просторный двор, залитый утренним солнцем. Там было тихо и спокойно по сравнению с переполненными улицами. В дальнем конце двора вздымался прекрасный фасад храма Гроба Господня, который сегодня выглядит почти таким же, как в те дни, когда город покинули крестоносцы. С одной стороны двора тянется каменная скамья. Я на мгновение опустился на нее, чтобы понаблюдать за входящими и выходящими из церкви людьми.

В центре двора находилась небольшая палатка, увешанная четками и яркими картинками, представлявшими сцены из жизни Христа. Копт в голубом одеянии накупил множество таких изображений и бережно раздал их членам своей семьи: женщине в черном, двум маленьким, очень смуглым мальчикам, девочке и малышу лет трех, который с изумлением рассматривал картинки, а потом бросил их на мостовую.

Странные люди заходили в сумрак церкви и выходили из него во двор, на ослепительный свет. Там было много монахов в белых облачениях и шляпах от солнца цвета хаки. Там были женщины-арабки. Там были компании туристов с круизных пароходов, которых подгоняли фамильярные гиды; несколько старых пастухов в овчинных куртках, украшенных яркими заплатами, почтительно сняли шлепанцы, оставили во дворе перед входом в храм и дальше пошли босиком. Это было довольно странно. Евреи входили в Храм Соломона босыми, мусульмане снимают обувь перед входом в мечеть, а здесь тот же обычай демонстрировали христиане.

На мостовой, прямо перед входом в храм Гроба Господня, находилось надгробие англичанина, Филиппа д’Обиньи, одного из nobiles homines — «благородных людей», упомянутых в Великой хартии вольностей 1215 года; он был членом совета при короле Иоанне Безземельном. Впоследствии д’Обиньи стал наставником короля Генриха III и губернатором островов Ла-Манша. Насколько я помню, на Джерси есть судебный акт, подписанный им, с тем же самым фамильным гербом — четыре мушкета, — что и на надгробии во дворе храма Гроба Господня. Кажется, этот английский рыцарь прибыл в Святую Землю в свите отлученного императора Фридриха II в 1229 году и видел то, что стало, должно быть, одним из самых замечательных событий в истории Иерусалима. Фридрих II занял город без единого выстрела, торжественно проследовал к Гробу Господню, у алтаря принял корону и возложил ее себе на голову, заявив: «Я сказал, что приду; и вот я здесь».

Д’Обиньи умер в Иерусалиме в 1236 году, и его могила сохранилась благодаря счастливому стечению обстоятельств, так как долгие годы место отдыха мусульманских стражей ворот было установлено как раз на этом надгробном камне.

Я подумал, что могила д’Обиньи и двое молодых британских полицейских в синей форме, стоявших в нескольких ярдах от меня, представляют собой красноречивое свидетельство странностей в судьбе Иерусалима.

Как я заметил, внутри церкви, налево от входа, стояла деревянная скамья, накрытая коврами и подушками. На ней располагался спокойный, аристократического вида человек с ухоженной бородой, в тюрбане и длинном черном одеянии. Это был один из мусульманских хранителей врат, семье которого миссия хранить ключи и запирать храм Гроба Господня была доверена Саладином.

Гробница Иисуса Христа — это маленькое помещение, шесть с половиной футов длиной и шесть футов шириной, отделанное мрамором. Одновременно там могут находиться два, от силы три человека. Справа находится потрескавшаяся плита белого мрамора, три фута высотой, покрывающая скалу, на которую положили Его после распятия.

С мраморного потолка этой крошечной комнаты свисают лампады, принадлежащие в различной пропорции греческой, латинской, армянской и коптской церквям. Представители римско-католической церкви в Палестине известны под именем «латинян». В изголовье мраморной плиты стоял невозмутимый греческий монах с мягкой, окладистой черной бородой. На нем была черная ряса и высокий черный головной убор без полей, длинные волосы собраны сзади в круглый узелок. В руке он держал пучок свечей, и как только входил очередной паломник, монах подавал ему свечу, которую зажигали от других, уже горевших в склепе.

Я видел, как очередной паломник встал на колени перед плитой, так что я остановился и ждал в маленьком и темном пространстве снаружи.

Ожидание затянулось, и я нетерпеливо заглянул внутрь, склонившись к низкому входу, и увидел, что человек внутри — старый согбенный крестьянин в поношенной одежде, на ногах у него были громоздкие войлочные башмаки. Это был болгарин с корабля паломников, подобного тем, что раньше собирали русские; вероятно, он всю жизнь копил деньги для этого путешествия.

Он стоял на коленях перед мраморной плитой и снова и снова целовал ее, по лицу, изборожденному глубокими морщинами, текли слезы, капавшие на каменный пол. Большие грубые руки с поломанными ногтями, почерневшие от работы, нежно касались мрамора, поглаживали его; затем он сложил ладони в молитвенном жесте и перекрестился.

Он молился вслух, дрожащим от волнения голосом, но я не понимал слов. Потом он вынул из кармана пачку грязных бумажек и длинную ленту, осторожно потер ими по плите Гроба Господня, а затем снова спрятал в карман.

Я подумал, что, возможно, внутри найдется место и для меня, наклонился и вошел в склеп. Греческий монах, коленопреклоненный крестьянин и я, — втроем мы заполнили все пространство. И все было бы хорошо, если бы старик продолжал молиться, но, вероятно потревоженный моим вторжением, он встал, продолжая плакать, и что-то прошептал мне. Теперь наши тела почти соприкасались, и, взглянув ему в глаза, я понял, что вижу совершенно счастливого человека.

Это была мечта всей его жизни. Я никогда прежде не видел такого абсолютного счастья. Никогда мне не доводилось стать свидетелем столь полного умиротворения и удовлетворения, ясно написанного на человеческом лице. Я бы многое дал за возможность поговорить с ним, но мы стояли перед местом захоронения Христа, он что-то шептал, а я не понимал ни слова и только кивал в ответ.

Затем он обернулся к греческому монаху и заговорил с ним. Но и монах не понимал его, он тоже лишь кивал головой. Старик разволновался. Он заговорил чуть громче, а потом, бросив быстрый взгляд на мраморную плиту, поклонился, указал на свой лоб и на лампады, висевшие над Гробом Господним. Тогда монах понял его. Коротко кивнув, он опустил пониже одну из висевших на цепи лампад, достал кусочек ткани, слегка обмакнул его в лампадное масло и затем начертал знак креста на лице крестьянина.

Старик снова опустился на колени и развернулся к плите, не желая покидать это место, переполненный верой и благочестием, его большие, натруженные руки любовно касались мрамора, который он гладил нежно, как волосы ребенка. А потом он вышел из этого освещенного свечами и лампадами пространства в сумрак Капеллы Ангела.

Некоторое время я сидел на каменной скамье, лицом к низкому входу в крипту Гроба Господня. Я пообещал себе приходить сюда каждый день, пока я буду в Иерусалиме. Вокруг была молчаливая, тихо вздыхающая толпа, коленопреклоненная, в состоянии, близком к трансу, толпа, на цыпочках перемещавшаяся из одной тени в другую или сидевшая в сумраке церкви, перебирая зерна четок. Матильда Серао очень точно описала эту толпу в книге «В стране Иисуса»:

Молчаливая, похожая на скопление теней толпа никогда не смотрит ни вправо, ни влево, погрузившись в глубокую и искреннюю молитву, в состояние медитации, в печальные воспоминания, она, кажется, забыла обо всем ином, помимо сильнейшего желания вознести молитву в Святая Святых к великому Утешителю о прощении всех страждущих. В полумраке внутренней капеллы мысли молящегося обретают особую остроту, давая чувство того, что они услышаны и приняты на таком высоком уровне, что сама личность молящегося растворяется, а материальные объекты представляются призрачными и нереальными.

В это внутреннее помещение, где покоилось обернутое в покров тело нашего Господа, и где Богоматерь и святые жены омыли Его тело слезами и отерли своими волосами, свет проникает сквозь отверстия в крыше, равномерно освещая все, что находится в капелле, так что собравшиеся там благочестивые люди видны совершенно отчетливо, и можно даже определить национальность каждого паломника, когда он проходит сквозь низкий дверной проем, чтобы пасть ниц перед священной гробницей…

Легко узнать русского паломника — нищего и смиренного — по необычной манере креститься: широкой и медленной; а сверх того, по силе, с которой он совершает глубокий, земной поклон. Одежда у него поношенная, заштопанные штаны полиняли; голова со светлыми кудрявыми волосами склонена, взор затуманен слезами, тихо стекающими по щекам и капающими на пол. Руки его, сжимающие старую меховую шапку, дрожат. Легко узнать и мальтийского священника — смуглого, с густыми бровями, усталым взглядом, в рваной одежде, подолгу простирающегося ниц перед святыней. Он собирал подаяние, чтобы добраться сюда со своего острова, путешествовал третьим классом, ежедневно проводил службу в каждом городе или деревне на всем долгом пути. Можно узнать бедную польскую женщину с глазами, сияющими от счастья, она в течение трех месяцев шла пешком до самой Сирии, жила милостыней, подаваемой в монастырях и убежищах для паломников, подаянием случайных встречных, она целовала им руки, чтобы выразить благодарность, не владея никаким языком, кроме родного. Несмотря на болезни и усталость, она полна жизни, она горит желанием увидеть Гроб Господень, дотронуться до него; и когда наконец ей это удается, она так переполнена радостью, что теряет сознание. Нетрудно узнать и нищего греческого крестьянина по обожженным солнцем рукам, которыми он так долго работал на земле, что они усвоили ее цвет. Как дрожат эти натруженные руки, когда он касается белого камня, о котором он грезил и которого достиг с таким трудом! И все эти верующие, христиане разных наций пришли из далеких земель, исполненные экзальтированной, неколебимой веры, и каждый принес свой особый тип поклонения, характерный для его земли, души, народа и темперамента. Когда они приближаются к Гробу Господню, у каждого из них встречаешь одно и то же выражение избыточных, чрезмерных чувств. Кажется, любой из них считает, что, совершив молитву перед могилой Христа, он может мирно умереть в своем удаленном от Святой Земли доме, потому что желание всей его жизни осуществилось. Он достиг пика своего земного существования…

Сегодня здесь нет русских паломников, Матильда Серао писала свою книгу уже давно. Но чувства и настроения толпы не изменились. Это толпа, вызывающая нежность. Это толпа, воодушевленная верой, подобная новорожденному младенцу в своей чистоте. Когда я смотрел на безмолвное, похожее на скопление теней движение собирающихся и выходящих из святилища людей, я обнаружил одну фигуру, неподвижную в молении. Это был старый болгарский крестьянин, который заговорил со мной внутри часовни Гроба Господня. Он стоял на коленях перед низким входом, уронив руки вдоль тела, голова чуть склонена набок, по глубоким морщинам лица текли слезы. Я подумал, что он выглядит состарившимся святым, какого мог бы написать Джованни Беллини. И мне показалось, что это простое, кающееся существо, коленопреклоненное в полосе неяркого света, падающего из часовни, служит символом не только болезненного вопроса, обращенного к сердцу человечества, но и ответа на этот вопрос.

4

Переулки Иерусалима полосаты как шкура тигра. Вы постоянно переходите из полосы света в узкую зону тени. Некоторые базары крытые. Они пребывают в таинственном полумраке, солнце струится сквозь трещины и прорехи в кровле, словно вода, просачивающаяся через дырявые меха. Но большинство рынков открыты навстречу небу, на них падает тень минарета, купола или башни, отбрасывая темное пятно на мостовую и стены.

О стенах можно написать целую книгу. Есть стены Андалусии, на юге Испании, которые выстроены, словно барьеры против любовников. Есть стены Тосканы, которые воздвигнуты, чтобы сдерживать убийц; а есть стены Англии, например, во дворце Хэмптон-Корт, которые, кажется, предназначены для того, чтобы скрывать удовольствия избранных от взгляда простых людей. Но стены Старого города в Иерусалиме не похожи на те стены, какие я видел раньше. В них есть скрытность, рожденная страхом и чувством неопределенности. Они высоки и покрыты плесенью, они буквально тонут во времени. Двери в них как будто построены для карликов, и если вы звоните в колокольчик или бьете заржавевшим железным молотком, почти наверняка приподнимется решетка и в отверстии появится старческий глаз, он пристально осмотрит вас прежде, чем отпереть засов.

Века подозрительности и преследований, в течение которых христиане, войска которых были разгромлены и рассеяны, вырабатывали в себе такие женственные качества, как хитрость и дипломатичность, вселили инстинктивный страх в стены Иерусалима, поскольку любой, кто звонил в колокольчик или стучал в дверь, мог оказаться осквернителем алтарей. Все прекрасное тщательно пряталось за этими стенами. На самом деле они кажутся намеренно уродливыми, словно их цель — обмануть грабителя, и, взглянув на них, невольно вспомнишь о монахинях, уродовавших лица и отрезавших себе носы, чтобы защитить свою невинность, когда варвары вторглись в пределы осколков Римской империи.

Порой, когда открывается боковая дверь, за ней видишь окрашенную стену мощеного дворика, окаймленного вазами и обрубками римских колонн. В центре может расти лимонное дерево, а под ним сидит старый монах, читающий книгу. Затем двери закрываются; и в следующее мгновение уже сомневаешься: была ли мимолетная мирная картина по ту сторону стены реальной, или это лишь иллюзия пораженного солнцем разума.

Когда бредешь по узким переулкам Иерусалима, сознание подавлено смешением веков и эпох. Есть особая торжественность в воспоминании обо всех Иерусалимах, лежащих под ногами. Евангельский Иерусалим коренился в древних костях. А Иерусалим, выросший и исчезнувший со времен Христа, — римский город Адриана, раннехристианский город Константина, Иерусалим халифа Омара, Иерусалим крестоносцев, Иерусалим Саладина, Иерусалим Сулеймана и многие турецкие Иерусалимы — они здесь, один над другим накопились слои почвы, насыщенные реликвиями столь густо, что это вызывает ужас. Идти по Иерусалиму — все равно, что идти сквозь саму историю. Под ногами путника и вокруг, во все стороны, лежат кости прошлого.

Шагая по Старому городу, я начинал понимать те чувства, которые испытывает заключенный. Все эти темные проулки, высокие, глухие стены, лабиринт строений, возведенных во славу Господа, тесно сжаты в единую массу высокой городской стеной. Крепостная стена Иерусалима, его охрана и защита в периоды военных потрясений, все еще оказывает мощное влияние на разум, подсознательно ее присутствие ощущаешь в течение всего дня. Вы либо находитесь внутри стены, сознавая ее стесняющие объятия, либо за ее пределами, оглядываясь назад и размышляя о том, как она стискивает город коричневатым камнем, словно пытаясь оградить его от современного мира.

Узкая улица, огражденная слепой стеной, пересеченная чередующимися полосами света и тени, привела меня к древним воротам Св. Стефана. В обрамлении изящной сарацинской каменной арки передо мной предстала миниатюрная, но прекрасная картина мира за стеной. Я вздохнул с облегчением, почувствовав впереди открытое пространство и избыток воздуха, увидев широкое небо и панораму залитых солнцем гор. И подъем, который вел на Елеонскую гору.

Всю жизнь я рисовал в воображении Елеонскую гору, составляя картину из иллюстраций в книгах и полотен в художественных галереях; но мой образ сильно отличался от реальности. Я всегда думал, что Елеонская гора очень высока, возможно, она похожа на холм Кентиш-Хоп посреди торфяников Дербишира, на ней должны расти стройные кипарисы, опоясанные рощами и небольшими садами с колодцами и фонтанами. Но настоящая Елеонская гора оказалась безлесой возвышенностью, плавно поднимающейся над выжженной долиной Кедрон; скалистой горой, в течение дня накалявшейся безжалостным солнцем. Тут и там среди камней виднелись извилистые белесые дороги, кое-где можно было разглядеть небольшие вспаханные участки, террасой расположенные на склоне и укрепленные высокими известняковыми стенами. На этих полях было совсем немного приземистых оливковых деревьев.

Во всех других отношениях Елеонская гора представлялась лысой и негостеприимной, однако, в отличие от Иерусалима и окрестных гор, она была мирной и изящной; это единственное место, где сегодня, как и во времена нашего Господа, можно просто сидеть под деревом, забыв о напряженном ритме городской жизни.

Далеко внизу, там, где дорога на Иерихон дает ответвление направо, которое проходит через гребень Елеонской горы, я заметил небольшую группу деревьев, огражденную стеной. Я смотрел, чувствуя, как меня переполняют эмоции. Ведь это был Гефсиманский сад.

Пройдя сквозь ворота Св. Стефана, я увидел, что вся восточная стена Иерусалима нависает над скалистым ущельем. Крутой склон под стеной усыпан тысячами мусульманских могил; напротив, на склоне Елеонской горы находятся еврейские захоронения. Их белые надгробия сияют на солнце, как кости. И иудеи, и мусульмане верят, что Страшный Суд состоится в засушливой долине Кедрон, между Иерусалимом и Елеонской горой. Глядя на все эти могилы, а затем и на мрачную городскую стену, я подумал, что Иерусалим, столь суровый с виду, столько бескомпромиссный, подобен великану, поглотившему тысячи мертвецов и хранящему их кости на крепостных валах, ожидая, когда они иссохнут и побелеют от солнца.

Дорога вела в долину Кедрон. Она была пыльной, по сторонам тянулись рубцы низких каменных стен. Дорога напрямик пересекала долину и спускалась к Иерихону и Мертвому морю. Но боковое ответвление шло к Елеонской горе в сторону Виффагии и Вифании. Именно этот путь я и выбрал, а солнце немилосердно палило с небес, от жара воздух над скалами колебался, как белое пламя.

5

Я взглянул назад, из глубины долины Кедрон, но сумел разглядеть лишь темную стену Иерусалима, возвышавшуюся на скалистой платформе. По мере того как я поднимался на Елеонскую гору, сначала над стеной появился минарет, потом купол, еще один. Со склона возле вершины горы уже весь город открывался передо мной, слегка наклоненный в направлении Елеонской горы, словно гигантская рельефная карта, медленно сползающая в пропасть долины.

Прежде всего меня поразил сам факт, что Иерусалим был вообще построен. Менее подходящее место для прославленного города трудно придумать. Его окружают засушливые горы, словно длинные коричневые волны, вздымающиеся к небу, а внизу, в долине, есть лишь один источник воды — Пруд Богоматери. Сегодня, как и во времена Ветхого Завета, вода поступает в Иерусалим из Соломонова пруда возле Хеврона. Также воду выкачивают из Эйн-Фара — это традиционные «тихие воды» 22-го псалма. Сегодня, как и в древности, каждая капля дождя, упавшая на этот высокий горный хребет, сохраняется в глубоких скальных цистернах. Есть некое блестящее презрение в отношении ситуации в Иерусалиме или, вероятно, точнее было бы сказать, что ни один народ, не верящий в особое попечение о нем Господа, не пренебрег бы необходимостью строить город с учетом законов благоразумия.

Но затем я подумал, что никогда еще не видел столь сурового и фанатично выглядящего города. Твердость скалы, тлеющий внутри нее огонь, который как будто поддерживает кипение котлов земли, застывающее в граде Иерусалиме. Мне показалось, что это совершенное выражение жестокости и суровости Иудейской возвышенности. Высотный город, вознесенный над ущельями, стоящий посреди осколков былых времен, казалось, мог служить не местом проживания мужчин, женщин и детей, но приютом таких беспощадных чувств, как гордость, высокомерие и ненависть. А после того как я долго сидел на горе и смотрел вниз, на Иерусалим, я сказал себе: «Нет сомнения, что это и есть место, которое распяло Иисуса Христа». И словно эхо моих мыслей, явился страшный ответ: «И, вероятно, оно сделало бы это снова».

Чем дольше я смотрел на Иерусалим, тем больше убеждался в том, что мое первое впечатление было ничуть не преувеличенным, не чрезмерным. Если Иерусалим и не был рожден из вулканической лавы, по крайней мере, он был рожден огнем человеческого разума. Великолепные и ужасные дела творились за его стенами. Современный мир появился в его тени. Странно, что величайшему событию в истории человечества суждено было свершиться на этом пустынном плато; но, вероятно, еще более странно, что Иерусалим по-прежнему сохраняет историческую атмосферу нетерпимости. Мне казалось, что я слышал Голос в пульсации жара, и Голос этот говорил:

«Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!»[4]

Эти слова звучали у меня в голове, как эхо жары, дрожавшей над Елеонской горой. Я вновь прислушался, но больше не было ни звука — лишь скрип плуга по сухой земле и цоканье копыт мула по каменистой дороге.

Поднявшись на самую вершину горы, я оказался на округлой, куполообразной площадке перед часовней Вознесения, которая теперь принадлежит мусульманам. На мощеном камнями участке вокруг вершины пожилой низкорослый гид в темных очках, костюме европейского кроя и алой феске демонстрировал Иерусалим толпе английских туристов, указывая то туда, то сюда сложенным зонтиком. Я обратил внимание, что он рассказывал об Иисусе Христе так, словно был миссионером, излагающим основы христианской веры компании слабоумных язычников Патагонии.

— Запомните, пожалуйста, — говорил он, — что наш Господь вознесся на небеса.

Двое или трое туристов, очевидно, утомленные его изложением Писания, отвернулись, а пожилой мужчина, похожий на карикатурного полковника со страниц «Панча», прочистил горло, подчеркивая возмущение, как будто показывая всем видом, что говорить вслух о подобном как-то неловко.

— Ну, что же, — продолжил гид, энергично ткнув в воздух зонтиком, — место Вознесения находится прямо здесь, возле маленького круглого строения, в которое мы теперь можем войти. Запомните, пожалуйста, что именно здесь наш Господь попрощался со своими учениками.

Группа дружно кивала. А гид продолжал высоким голосом:

— И Он сказал: «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века»[5].

На несколько секунд воцарилась тишина. Полагаю, все эти люди, посетившие Иерусалим в ходе тура из Каира или Афин, как и сам я, испытали неловкость, вызванную этими прекрасными, светоносными словами, обращенными к иному миру.

«И се, Я с вами во все дни до скончания века».

Даже высокий голос низкорослого гида с его странным акцентом не мог разрушить силу этих слов. Мне казалось, что нечто возвышенное и прекрасное снизошло на всех нас и исчезло. А затем «полковник» еще раз прочистил горло и спросил жену, не помнит ли она, где его солнечные очки.

Когда они ушли, я остался один на вершине, развернулся спиной к Иерусалиму и, взглянув на восток, увидел то, что никогда не забуду.

Елеонская гора немного выше Иерусалима, она закрывает город от пустынных земель, тянущихся вниз, к Мертвому морю.

Иерусалим расположен на высоте 2500 футов над уровнем моря; Мертвое море — 1290 футов ниже уровня моря. Итак, на расстоянии свыше двадцати пяти миль уровень земли падает почти на 4000 футов в сторону жаркого, тропического мира долины Иордана. И если на холмах Иерусалима ночью бывает довольно морозно, в двадцати пяти милях оттуда, в Иерихоне, жарко и душно, так как долина Иордана представляет собой природный феномен: разлом в земной поверхности, который круглый год дышит яростным жаром.

С вершины Елеонской горы открывался вид на эту тропическую лощину, напоминавшую фотографию лунной поверхности. Я смотрел вниз на этот стерильно-безжизненный мир — мир коричневатых округлых холмов, тесно сгрудившихся, лишенных растительности, стремительно спадавших к горячей впадине, а в отдалении виднелась узкая голубая полоска, намекавшая на существование вод Мертвого моря. Еще дальше, за этой синевой, поднимался барьер коричневых холмов, оттененных фиолетовыми тенями. Это были Моавские горы.

Этот пейзаж был хорошо знаком Иисусу, и он совсем не изменился с тех пор, как на нем останавливался Его взгляд. Он видел его, когда шел через холмы из Вифании и Виффагии, и нет сомнения, что Он обернулся, как оборачивается каждый путник, чтобы еще раз бросить взор на эту величественную и отстраненную землю, прежде чем пересечь хребет, за которым тот скроется, а перед глазами предстанет Иерусалим.

Как могло случиться, что Иерусалим стал Священным Городом — на фоне этих ужасающих мест рождения пророков, раскинувшихся совсем рядом? «Золотой век» Израиля прошел в пустыне, когда Бог взял свой народ за руку и вывел в Землю Обетованную. Дыхание этой чистой, безжизненной пустыни чувствуется в обвинениях Илии, да и в обвинениях всех святых мужей, что пытались увести Израиль от чуждых культов и роскоши назад, к древней суровой простоте. И, глядя на молчаливые, мертвые холмы, я задумался: нравилось ли Иисусу ночевать в Вифании, ведь после осуждения торгующих в Храме Он пересек Елеонскую гору и бросил взгляд на вечерний покой «пустынного места», навсегда посвященного Господу.

Я спустился с Елеонской горы. Полуденное солнце горело над Иерусалимом. Я видел город, теснившийся внутри стены, и современный Иерусалим, раскинувшийся вокруг нее отдельными скоплениями зданий из белого камня. Цвет Старого Иерусалима напоминает львиную шкуру. Тут и темные, рыжевато-коричневые тени, и желтые пятна, и бледно-золотые отливы. Наверное, такое же впечатление он производил во времена Ирода Антипы, когда на него смотрел Иисус: город, свернувшийся, как лев, в лучах солнца — настороженный, мстительный и готовый убивать.

6

Я зашел в одну из лавок древностей возле Яффских ворот. Не знаю, почему люди покупают все эти омертвевшие куски бронзы, монеты, осколки сверкающего стекла, костяные заколки, старые зеркала и прочие причудливые останки, выброшенные на помойку столетия назад, если, конечно, покупатель не чувствует, что они обладают или будут обладать для него особой силой ассоциаций. Я собирал подобные безделушки с тех пор, как был школьником — мне нравилось рассматривать их и думать: «Когда эта вещь была новой, Клеопатра еще не встретилась с Антонием, до битвы при Акции оставалось еще много времени» или: «Когда эта зеленая проволока была брошкой, святой Павел только отправлялся в свое первое миссионерское путешествие». Пожалуй, это самая безобидная в мире форма умозрительных построений. Однако порой мне слышится смех давно умерших, ведь что может быть нелепее для тени римской матроны, чем рукоятка ее старой сковороды, водруженная на подушку черного бархата?

Торговец имел в лавке отличный подбор римского стекла, бронзовых сосудов и кинжалов, также он выставил на обозрение великолепные бронзовые лопатки для благовоний, найденные, как он заверил меня, в мусорных отвалах римского города в пустыне. Я купил у него пару лопаток для благовоний и, порывшись в ящике с обломками, обнаружил римскую плитку с рельефной круглой печатью и литерами LEG.X.F. Чуть выше печати сохранился грубый рисунок галеры, а под литерами — изображение зверя, похожего не то на свинью, не то на кабана. Я не мог поверить собственным глазам.

— Вы знаете, что это? — спросил я у продавца.

— Да, — ответил он, — это плитка с печатью Десятого легиона. Их часто находят в Иерусалиме. Можете приобрести ее за пять шиллингов.

Я отдал ему мелочь и вышел из лавки более удовлетворенный покупкой дешевой плитки, чем дорогих лопаток для благовоний, ведь у меня в кармане лежала реликвия того самого легиона, который, разрушив в 70 году н. э. Иерусалим по приказу императора Тита, исполнил пророчество Христа о том, что от Храма не останется камня на камне.

Я отнес плитку в ванную комнату гостиничного номера и отмыл ее с помощью губки. Темная земля глубоко въелась в трещины и неохотно уступала воде и чистке, но постепенно литеры LЕG.Х.F. стали немного светлее, отчетливее проступил и знак легиона, состоящий из галеры и кабана. Однако я должен признать, что человек, незнакомый с этими символами, едва ли смог бы их распознать. Десятый легион, изготовивший эту плитку примерно через сорок лет после распятия, был известен под названием Fretensis, то есть легион из fretum Siciliense — Сицилийского пролива, а литера представляла собой сокращение слова Fretensis. Высушивая плитку между ладонями, я мечтал с помощью внезапного сеанса ясновидения разглядеть сквозь века тот мир, из которого пришел этот фрагмент…

Ученые, пытавшиеся установить дату распятия, считали, что Иисус умер либо в 29-м, либо в 30 году н. э. Следовательно, если мы примем эти даты, то придем к выводу, что пророчество Господа о разрушении Иерусалима, произнесенное на Страстной неделе, приходится, самое позднее, на весну 30 года н. э., когда, покидая двор Храма, Он, к удивлению своих учеников, сказал: «Здесь не останется камня на камне; все будет разрушено»[6]. Такое заявление, должно быть, поразило евреев, для которых Храм и его ритуалы были самой сутью национального существования. Храм был самим Яхве, а в силу этого — несокрушимым и бессмертным.

Направляясь по дороге через виадук, который вел к Елеонской горе, они обдумывали слова Христа и, не находя возможности удовлетворить свое любопытство или скрыть замешательство, приходили к Нему, один за другим, «поодиночке», чтобы спросить о значении Его видения. Тогда Иисус самыми простыми словами описал падение Иерусалима и предупредил учеников о необходимости бежать в горы, когда придет время бедствий.

Прошло сорок лет: сорок лет, за которые пророчество о «войнах и слухах о войнах», «лживых пророках» и «мятежах» было исполнено до последнего слова, и вся земля была объята огнем ненависти и отчаяния, пламенем бунта. Отзвуки этого века анархии слышны в «Деяниях апостолов». Когда у Павла возникли разногласия с римскими властями, апостола приняли за одного из многочисленных самозваных мессий, типичных для века ложных надежд, среди которых пролегали неспокойные пути еврейской нации, которая шла к крушению.

Этот отрезок в сорок лет представляется нам чередой кровавых эпизодов: римские наместники приказывали солдатам зачищать улицы, зилоты и фанатики перебили римский гарнизон, убийцы то и дело брались за ножи, даже во дворе Храма, а греческие города мечами преграждали путь любому еврею, пытавшемуся войти в их ворота. Итак, приблизились «дни возмездия», предсказанные Иисусом. Всеобщее восстание разразилось, когда зилоты, изгнав римский гарнизон из Иерусалима и разбив легион, взялись за организацию национального возмущения против Рима. Нерону советовали преподать хороший урок неуправляемой и фанатичной нации, побуждали к действиям. Была собрана огромная армия; и в 66 году н. э. разразилась Иудейская война.

Довольно странно, что в это время Британия оказывается связанной со страной Иисуса. Император Веспасиан, сын сборщика налогов Сабина, был солдатом, отличившимся при вторжении в Британию под управлением Клавдия в 43 году н. э. — через тринадцать лет после распятия Иисуса. Он командовал Вторым легионом, известным как Августа, и энергично сражался на западе, покорив остров Уайт и сумев провести римские войска от Солента до Экса. Так что люди, которым суждено было исполнить пророчество Христа о том, что Иерусалим будет повергнут язычниками, обучались ведению войны в Британии. Именно Веспасиану и его 28-летнему сыну Титу Нерон в 66 году н. э. поручил командование римскими войсками в Палестине.

Странно думать о целой череде ассоциаций. В это время римляне в Британии спрямляли старинные кельтские дороги и закладывали основание Уотлинг-стрит и Фосс-уэй. Лондон, оправлявшийся после восстания Боудикки, заново отстраивался, превращался в маленький римский порт на болотистых берегах Темзы, с домами, крытыми красной черепицей, а на севере карта Британии являлась миру из тумана древности. Эборак, то есть современный Йорк, и Дева, то есть Честер, отзывались на звук буцины — сигнального горна — и мерный топот легионов. А на другом краю света два человека, помогавшие в насаждении новой цивилизации на Западе, должны были выполнить другую задачу: сокрушить ветхозаветную цивилизацию и в определенном смысле открыть миру врата к новому.

Веспасиан обрушился на Палестину с одной из наиболее хорошо подготовленных римских армий, которая когда-либо вступала в бой. Первую кампанию он провел в Галилее, где его встретило озеро и оживленные города — примерно такие же, какими видел их Христос на сорок лет ранее. Но Веспасиан окрасил голубые воды озера в красный цвет кровью евреев. Холмы, на которых Иисус проповедовал благую весть — евангелие любви и сострадания, теперь наполнились эхом от криков мучимых и убиваемых. Иосиф, историк, из трудов которого мы получаем сведения об этой эпохе, был арестован и закован в цепи. Шесть тысяч самых крепких молодых еврейских мужчин были отправлены рабами в Коринф, где Нерон распорядился начать строительство Коринфского канала.

И пока Веспасиан «учил» евреев, произошло событие, которое потрясло римский мир. Однажды ночью полноватый мужчина лет тридцати умчался из Рима верхом, на рассвете прибыл на виллу, выстроенную в удаленном месте между Нументанской и Саларийской дорогами. Там он ждал, в ужасе, не выпуская из рук два прихваченных с собою кинжала; а потом, услышав цокот копыт, он вспорол себе грудь и приказал рабу Эпафродиту отнести нож домой. По всему миру разнеслась весть, что император Нерон мертв.

В последовавшей за этим гражданской войне Веспасиан, сокрушив войска трех временных императоров, облачился наконец в багряницу. Он был провозглашен императором в Кесарии, на побережье Палестины. Предоставив осуществление последнего акта Иудейской войны — разрушение Иерусалима — своему сыну Титу, Веспасиан вернулся в Рим.

Титу исполнилось 30 лет в 70 году н. э., когда он появился под стенами Иерусалима с могучей армией, включавшей в себя Пятый, Десятый, Двенадцатый и Пятнадцатый легионы, а также конницу и вспомогательные войска — всего от 60 000 до 80 000 человек. Город столкнулся со всеми ужасами осады, а к тому же его раздирала борьба фракций, поскольку так и не завершилась одна из самых ужасных гражданских войн в истории. Фанатики, крайние националисты и даже обыкновенные бандиты управляли отдельными кварталами Иерусалима и вели войну против всех остальных прямо на улицах, заливая их кровью. Тит разместил Десятый легион Фретензис на Елеонской горе, откуда открывался вид на Иерусалим, — и город был тем же, что и сорок лет назад, во времена Христа. Великолепный Храм Ирода был полностью достроен, больших перемен за последние годы не произошло, хотя различные здания и особенно северный пригород пострадали в ходе восстания и осады.

Сорок лет — не такой уж долгий срок. В Иерусалиме жили люди 52 лет, которые 12-летними мальчиками могли стать очевидцами Распятия. Вероятно, в пасхальных толпах, заполнивших окровавленные улицы, — ведь был апрель — были пожилые крестьяне, которые помнили, как детьми они встречали Человека, благословлявшего их и говорившего: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное»[7].

И в самом Иерусалиме могли быть еще старики лет 60–70, которые помнили указание Христа: когда придет время возмездия, не следует заботиться о хозяйстве, и человек, который был в полях, не должен возвращаться домой, чтобы взять одежду, но всем следует бежать и укрыться под защитой холмов. Именно так и поступили первые христиане. Они тайно скрылись из обреченного города и нашли путь в Пеллу, к югу от Галилейского озера — место, которое теперь называется Хербет-эль-Фахил.

Тит разместил основные силы на севере и северо-западе, оставив Десятый легион Фретензис наблюдать за неприступной восточной стеной, обращенной к Елеонской горе. Звук таранов, ударявших в ворота, раздавался днем и ночью. Проявления почти маниакальной храбрости можно было наблюдать ежедневно: евреи шли на явную смерть, поджигая стенобитные машины, сжимая руками раскаленный металл, пока он не уничтожал их плоть. В начале мая Тит взял пригороды Нового города и приказал историку Иосифу склонить своих соплеменников к сдаче. Ответом было открытое неповиновение. Тогда Тит выстроил вдоль стен Иерусалима вспомогательную стену, поручив каждому легиону определенный участок, и в плотно окруженном городе воцарился голод, причинявший обитателям Иерусалима огромные страдания. Поскольку горожанам уже не хватало сил сбрасывать тысячи трупов через стену в долину, они стали складывать мертвецов в подвалы и пустые комнаты больших домов. Каждый день распинали по пять сотен дезертиров и пленников, пока холмы вокруг не ощетинились жутким лесом крестов, который неуклонно рос и распространялся.

Жалкие банды дезертиров выбирались из города, чтобы доползти до первой линии врага. Видевший их Иосиф говорит, что они «опухали от голода, и тела их раздувались, как при водянке». Но за стенами их ждала ужасная смерть. Среди головорезов и местных бандитов, слонявшихся, как шакалы, вдоль линии римских войск, распространились слухи, что дезертиры, прежде чем покинуть город, глотали золото. За одну ночь они вспороли животы двум тысячам несчастных беглецов. Услышав об этом, Тит пришел в ярость и издал приказ: каждый солдат, которого уличат во вспарывании тела дезертира с целью найти золото, будет немедленно казнен. Но даже это не могло остановить подобную практику.

За время осады местность вокруг Иерусалима сильно изменилась. Римляне вырубили все деревья, чтобы соорудить осадные машины, приставные лестницы и прочее. Когда Тит впервые вступил на Елеонскую гору, он увидел ухоженный, культивированный холм с виноградниками, оливковыми рощами и фиговыми деревьями, которые знал и любил Иисус. Но уже в начальные месяцы осады Иосиф, прекрасно знакомый с окрестностями Иерусалима в прежние дни, писал:

Никто из иноземцев, раньше видевших Иудею и прекраснейшие предместья города, не может удержаться от стенаний и горестного плача о том, как все изменилось; потому что война уничтожила всю красоту; никто из тех, кто знал это место прежде и внезапно увидел его теперь, не смог бы узнать его; и даже если бы он оказался в самом городе, он все равно продолжал бы его искать.

В самом городе с особой жестокостью пытали всех, кто выглядел упитанным и гладким, чтобы выведать секреты их кладовых. Родители вырывали еду из ртов собственных детей. Марфу, дочь богача Никдимона бен Гуриона, чье приданое составляло миллион золотых денариев, видели при попытке собрать зерна из навозной кучи, лежавшей на улице.

Иосиф рассказывает:

Теперь число тех, кто страдает от голода, стало поистине огромным, и переносимые ими лишения неописуемы; потому что если где-то появлялась хотя бы тень еды, немедленно начиналась жестокая схватка, и ближайшие друзья превращались в противников, отбирая друг у друга самые жалкие средства к существованию. Никто не мог поверить, что у умирающих не было еды, грабители ждали момента, когда они будут испускать дух, чтобы никто не успел проглотить остатки еды перед смертью: мало того, грабители в поисках добычи ковыляли по всему городу, запинаясь от слабости, словно бешеные псы, и вламывались в двери, как пьяные; в полном расстройстве ума они порой вторгались в одни и те же дома по нескольку раз за один день. Более того, их голод был настолько непереносимым, что вынуждал их жевать все, что угодно, и подбирать то, что и самые грязные животные не стали бы есть; они не отказывались ни от ремней, ни от башмаков, ни от кожи, покрывавшей щиты, — ее отдирали и глодали; даже клочки старого сена становились для некоторых едой, а другие собирали волокна и продавали малейшие их количества за четыре аттические драхмы. Но почему я описываю те безоглядные бесстыдства, на которые толкал людей голод, заставляя поедать несъедобное? Но все же я собираюсь рассказать обо всем, чего прежде не знала история — ни у греков, ни у варваров. Ужасно говорить об этом, и в этом невозможно поверить. Я бы охотно отказался от описания наших бедствий, от представления дурного последующим поколениям, но уже в этом веке у меня есть бесчисленные свидетели; и, кроме того, моя страна имела бы мало оснований благодарить меня за сокрытие бедствий, которые она перенесла за это время.

Была одна женщина, которая жила за Иорданом, и звали ее Мария; ее отцом был Елеазар из деревни Вифезуб, что возле Дома Иссопа. Она была известна большой семьей и богатством и бежала в Иерусалим со всеми домочадцами и так оказалась вместе с ними в осаде. Все имущество этой женщины уже было захвачено, кроме того, что она принесла с собой из Переи в город. Среди прочего у нее была еда, которую ей удалось сохранить, но ее отбирали алчные стражники, каждый день приходившие за этим к ней в дом. Это привело бедную женщину в крайнее возбуждение, частыми упреками и проклятиями, которые она обрушивала на головы алчных злодеев, она вызвала их гнев; но никто из них — ни от возмущения, вызванного ее обвинениями, ни из сострадания к ее состоянию, — не намеревался лишить ее жизни; и если и находила немного еды, голод терзал ее кишки, проникая до мозга костей, а страсть ее пылала превыше самого голода: она не спрашивала уже совета ни у кого, кроме своей страсти и нужды, в которую она впала. Тогда она предприняла совершенно противоестественное действие, схватив сына, который был еще грудным младенцем, она сказала: «О, несчастный ребенок! Для кого я буду беречь тебя в этой войне, посреди голода и мятежей? Что касается римлян, если они сохранят нам жизнь, то превратят нас в рабов. Этот голод тоже уничтожит нас еще до того, как на нас ляжет бремя рабства. А все эти мятежники и воры еще ужаснее двух других бедствий. Пойдем дальше; будь мне едой, будь яростью против этих мятежных негодяев, будь обвинением миру, который ныне желает лишь одного: преизбытка несчастий для нас, евреев».

Сказав все это, она зарезала сына и зажарила его, съела половину, а остальное спрятала. В это время грабители пришли к ней и, почувствовав ужасный запах трапезы, они стали угрожать, что немедленно перережут ей горло, если она не покажет им, что за пищу только что приготовила. Она ответила, что «приберегла для них отличную часть» и с этими словами открыла то, что осталось от ее сына. Вследствие чего их охватил ужас, и ум их был потрясен, они стояли, пораженные увиденным, а она говорила им: «Это мой собственный сын, и та половина, которая потреблена, была съедена мною. Берите, примите эту пищу; потому что я ела ее сама. Вы ведь не будете прикидываться более нежными, чем женщина, или более сострадательными, чем мать: но если вы окажетесь настолько щепетильными и испытаете отвращение к моей жертве, то раз уж я съела одну половину, то вторую тоже приберегу для себя». После чего мужчины бежали прочь, содрогаясь, ничто прежде их так не пугало, как то, что они теперь увидели, и они с трудом, но оставили мясо матери… Итак, те, кто был доведен голодом до такого отчаяния, страстно желали смерти, а те, кто уже умер, почитались счастливыми, потому что они не прожили достаточно долго, чтобы услышать о таких бедствиях или увидеть их.

А тем временем осада продолжалась. Тараны и баллисты работали днем и ночью. Глашатаи призывали голодающий город сдаваться, но в ответ слышали насмешки и оскорбления. На римской стороне были устроены крупные зернохранилища и склады продовольствия на виду у защитников стен — с тем, чтобы по возможности больше мучить евреев видом изобилия. Эта уловка тоже провалилась. Чтобы продемонстрировать жителям города неизбежность их судьбы, Тит приказал провести полный парад римских войск перед стенами Иерусалима. Осадные машины были на время отставлены в сторону, а сверкающие на солнце нагрудные пластины, шлемы и прочие атрибуты парадного убранства извлечены из чехлов, так что вся армия продефилировала в виду Иерусалима под звуки труб. Парад продолжался четыре дня. Стены города потемнели от собравшихся на них людей. Но зрелище, хотя и породило страх в самом сердце Иерусалима, не достигло цели; и война возобновилась.

В начале июля замок Антония, расположенный неподалеку от зала, в котором Пилат осудил на смерть Христа, был захвачен римлянами. Этот замок возвышался над северной стеной Храма. Тит желал лично участвовать в первой атаке на Храм, но командиры убедили его смотреть на штурм с одной из высоких башен Антонии под тем предлогом, что с такого высокого места он лучше сумеет выбрать храбрейших, которые будут награждены повышением в чине. Почти месяц продолжалась ужасная битва за Храм, евреи свято верили, что в последний момент явится сам Яхве, чтобы освободить Его древнее святилище, а Тит многократно призывал их к капитуляции, обвиняя самих евреев в кощунстве. Он хотел сохранить Храм, считая его одним из чудес света.

Тит и его солдаты с более высокой точки наблюдали за тем, как стрелы падали во двор, из которого сорока годами ранее Иисус изгонял торговцев и менял. Римляне смотрели, как огонь распространялся по колоннадам, как сражения шли даже у самых стен Святая Святых. Они были последними, кто видел Храм Ирода таким, каким его знал Христос. В начале августа удачная операция позволила римлянам войти в Святая Святых. Солдат, одержимый, по словам Иосифа Флавия, «некоей божественной яростью», схватил горящий факел и, взобравшись на плечи товарища, метнул пылающее орудие в золотое окно. И над святилищем Господа взметнулось пламя.

Иосиф рассказывает:

Затем цезарь, и взывая громким голосом к сражающимся солдатам, и подавая им сигнал взмахом правой руки, приказал потушить огонь. Но они не слышали, что он сказал, хотя он говорил громко, но их уши были заполнены другими шумами; не обратили они внимание и на сигнал, поданный его рукою, поскольку многие были увлечены битвой, а другие одержимы страстью… И поскольку цезарь не способен был ограничить энтузиазм и ярость солдат, и огонь распространялся все дальше и дальше, он пошел в святые места Храма вместе со своими командирами и увидел все то, что внутри, и нашел, что это превосходит все описания иностранцев, и не уступает тому, чем мы сами похваляемся, и во что верим. Поскольку пламя еще не добралось до внутренних помещений, но по-прежнему поглощало пространство вокруг святого дома, Тит, предположив на основании фактов, что само здание еще может быть спасено, поспешил и приложил усилия, чтобы убедить солдат тушить огонь, и отдал приказ центуриону Либералию и одному из сопровождавших его копьеносцев бить сопротивляющихся солдат палками и заставить их подчиниться: однако их страсти были слишком сильны по сравнению с почтением, которое они питали к цезарю, и слишком сильны были и страх перед его запретом, и их ненависть к евреям, и неистовое желание сражаться с ними.

Более того, надежда на добычу побуждала многих идти дальше, они считали, что все помещения внутри забиты деньгами, а все предметы там сделаны из золота. Кроме того, один из тех, кто пришел туда, помешал цезарю, когда тот спешил сдержать солдат, и поджег петли ворот в темноте; в результате пламя немедленно вырвалось из святого дома, как только оттуда вышли командиры, а с ними и цезарь, и больше никто не запрещал тем, кто был там, поджигать все вокруг. Итак, весь святой дом был полностью уничтожен огнем без одобрения цезаря.

Но даже после того, как половина Иерусалима оказалась в руках Тита, а Храм превратился в дымящиеся руины, зилоты отказывались сдаваться. Они отступили в Верхний город и продолжили борьбу. Тит снова убеждал их сдаться. Стоя на мосту над Тиропейской долиной, — по этому мосту ступал Иисус, а руины его были обнаружены несколько лет назад, — в 80 футах над землей, Тит упоминал в своем обращении к осажденным и имя Британии:

Молитесь, разве есть большее препятствие, чем стена океана, которой окружены британцы? — восклицал он. — И все же они склоняются перед римским оружием… О, несчастные! На что вы полагаетесь? Разве ваши люди не мертвы? Разве не разрушен ваш святой дом? Разве ваш город не в моей власти? Разве сами ваши жизни не в моих руках? Неужели вы все еще думаете, что умереть значит проявить бесстрашие? Если вы сложите оружие, если предстанете передо мной, я дарую вам жизнь; и я буду поступать, как добрый глава семьи.

Но разбитые уже евреи пытались вести с ним переговоры столь абсурдным образом, что даже Тит потерял терпение и, гневно отвернувшись, приказал армии сжечь и разграбить город.

Вновь к стенам подтянули тараны. Вновь строились насыпи для штурма. Вновь баллисты метали камни, а луки сыпали зажженными стрелами на отважных защитников. В конце концов римляне хлынули через стены и устроили настоящую резню. Они бегали по городу в поисках добычи, но, врываясь в дома, отступали в ужасе, потому что каждое строение было заполнено разлагающимися трупами.

Так Иерусалим после осады, продолжавшейся почти шесть месяцев, оказался поверженным в прах. Пророчество, произнесенное Иисусом в Храме за сорок лет до того, исполнилось. «Ибо великое будет бедствие на земле и гнев на народ сей. И падут от острия меча, и отведутся в плен во все народы; и Иерусалим будет попираем язычниками, доколе не окончатся времена язычников»[8].

Тит устроил парад, чтобы поздравить армию и раздать награды. Он стоял на помосте, окруженный своими приближенными, пока зачитывали список почестей и новых назначений. Он распределял золотые венцы, украшения, копья и инсигнии. Затем, приказав сровнять с землей стены и строения, он разрешил оставить участок западной стены и три башни дворца Ирода, после чего свернул лагерь, увел с собой большое количество пленных, увез золотой стол из святилища, семисвечник и священные сосуды из Храма.

Легион, который остался в качестве оккупационных войск посреди дымящихся развалин — это как раз был Десятый легион Фретензис. Его лагерь был теперь единственным признаком жизни в коричневых холмах, когда-то бывших Иерусалимом. Все, что знал Христос, все места, с которыми Его ученики и первые христиане ассоциировали Его Страсти, суд и Распятие, были полностью разрушены, за исключением, конечно, возвышенности, известной под именем Голгофа. Десятому легиону были приданы вспомогательные подразделения, о которых известно, что они были «иноземного происхождения, собранные отчасти в дальних землях Запада». Я задумался: не будет ли слишком экстравагантно вообразить, что среди тех, кто стал свидетелем разрушения Иерусалима, кто бродил среди руин и рылся в них в поисках сокровищ, спрятанных в подвалах и фундаментах домов, кто посещал обломки зала, где проходил суд Пилата, кто стоял, не понимая того, над могильной насыпью Кальвария, — что среди них были и уроженцы моей страны? Со временем — никто не знает точно, когда, — группа евреев вернулась в Иерусалим из Пеллы. Это были христиане, которые повиновались последнему распоряжению Учителя спасаться, когда приблизится период опасностей. Они возвратились и выбрали епископом Симеона. Можно представить, как они со слезами в глазах смотрели на раскинувшиеся повсюду развалины. Старейшие среди этих людей могли помнить Христа, могли даже видеть Его на кресте. Должно быть, они бродили среди руин в поисках священных знаков и говорили: «Вот здесь Он сказал тото» или «Вон там Он исцелил слепца». Несомненно, в развалинах Иерусалима они искали и нашли дом Марии, матери Марка, в котором, как считается, Иисус провел Тайную Вечерю. Их разум был полон священных воспоминаний, они заново отстроили этот дом и избрали его местом богослужения.

В течение шестидесяти лет среди холмов не было ничего, кроме лагеря Десятого легиона, известного как Фретензис, хижин торговцев и прочих людей, следовавших повсюду за легионом. Должно быть, там появились и мастерские по изготовлению кирпичей и черепицы, в которых работали солдаты; они обжигали плоские плитки с печатью LEG.X.F., а также делали значки с символами галеры и кабана.

Из всех реликвий, которые можно купить в Иерусалиме, безусловно, ни одна не могла быть более красноречивой, чем та плитка, которую я приобрел за пять шиллингов. Сделавшие ее руки помогли повергнуть Иерусалим в прах. По какой-то странной причуде судьбы эта вещь уцелела там, где разрушилось и исчезло столь многое, она осталась, чтобы возбуждать любопытство и воодушевлять воображение.

7

Если вы приезжаете в Иерусалим и обнаруживаете, что все гостиницы заполнены туристическими группами, прибывшими через порт Хайфа, не сомневайтесь, что кто-нибудь предложит вам помощь в поиске места в приюте для паломников.

Чувство страха и паники поражает европейских путешественников, незнакомых с давней традицией и испытывающих дискомфорт где-либо, кроме гостиницы. Слово «приют» само по себе вызывает содрогание и звучит непривычно. Возникают ассоциации с сенбернарами, сиротами, матрацами на полу. Но как мало оснований для подобных опасений! Надо позвонить в колокольчик у небольших боковых ворот посреди высокой стены где-то в Старом городе, и на звонок откликнется монах, почти машинально отступающий в сторону, чтобы пропустить гостя, ведь подобное происходит в Иерусалиме на протяжении свыше тысячи лет.

Монах проводит гостя в скромную комнату с распятием над кроватью, умывальником и комодом. Удовлетворенно оглядевшись в небольшом помещении, путник, если он человек разумный, понимает, что теперь видит Иерусалим под правильным углом.

С тех пор как Карл Великий в VIII веке основал приют с библиотекой и виноградником — позднее его смыло волной исламского завоевания, — Иерусалим специализировался на создании странноприимных домов. Приют рыцарей-госпитальеров предоставлял убежище для паломников в эпоху крестовых походов: он служил также больницей в современном смысле слова, поскольку в те времена многие пилигримы прибывали к святым местам оборванными, раненными и ограбленными. Разные церкви создавали приюты, зачастую с большими трудностями и в опасных ситуациях, чтобы принимать христиан в Святом Городе.

В наши дни существует Каза Нуова — приют, который содержат добрые и очаровательные братья-францисканцы, приют Богоматери Французской, приют отцов Успения, Германский католический приют, Австрийский приют, Русский приют, Англиканский приют при соборе Св. Георгия. Есть приюты маронитов, греческой православной и армянской церквей, Американский колониальный дом (на самом деле это тоже приют), а также большой, новый и предельно американский приют Христианского союза молодежи — благочестивый дар миллионера.

Последняя страна, построившая приют в Иерусалиме, — Шотландия. Это красивое белое здание возвышается на участке, с которого открывается вид на старую городскую стену и гору Сион.

Шотландский приют включает также единственную пресвитерианскую шотландскую церковь в Иерусалиме — храм Св. Андрея. И церковь, и сам приют являются военным памятником, «дополнением» к монументу, выражающему национальную силу и печаль, — Шотландской национальной военной капелле в Эдинбургском замке.

Идея постройки шотландской церкви и приюта для гостей и паломников из Шотландии в Святой Земле принадлежала старейшине пресвитерианской церкви в Эдинбурге. Его искренне поддержал судья Джеймс Гарри Скотт, президент Апелляционного суда в Иерусалиме, который указал, что все христианские нации, за исключением Шотландии, представлены в Иерусалиме церковью или приютом для паломников.

Что может быть лучше, адекватнее в качестве мемориала шотландцам, «которые погибли в безводных пустынях, на боевых полях Газы, среди Иудейских гор, на душных равнинах Иерихона и в долине Иордана… на дважды святой земле», чем церковь, в которой могут молиться шотландские странники, и приют, готовый приветствовать шотландских путешественников и студентов? Идея была одобрена Генеральной ассамблеей, и здания построены в камне в 1927 году.

Как-то утром я шел по пыльной дороге из Яффских ворот, чтобы взглянуть на Шотландский приют. Место было выбрано по-настоящему гениально, потому что здание сияет белизной уже издалека. В его облике нет ничего шотландского, это удачное соединение восточной и западной архитектуры.

Я позвонил в колокольчик и оказался в круглом зале современного дизайна, но по-домашнему уютном. Вскоре я услышал приятный голос с акцентом типичного горца, мне рассказали о приюте. С момента открытия в нем останавливалось более тысячи мужчин и женщин из Шотландии: туристов, студентов, миссионеров.

По-моему, это одно из самых приятных и комфортных мест в Иерусалиме. В спальнях горячая и холодная проточная вода, прикроватные лампы, так что перед сном можно почитать. Для студентов есть хорошая богословская библиотека, кроме того: столовая (уверен, что на завтрак там подают пресные лепешки) и просторная гостиная или комната отдыха, высокие окна которой выходят в мощеный двор, из них открывается прекрасный вид на стены Старого города.

Одной из достопримечательностей Шотландского приюта является мертвец возле центральной двери! Когда строилось здание, рабочие наткнулись на необычное погребение, вырубленное в скале, со скелетом раннехристианских времен внутри. Его сфотографировали и почтительно перенесли под одно из окон первого этажа.

Однако церковь Св. Андрея — незабываемая часть комплекса зданий. Это настоящий урок простоты и чистоты линий и цвета. Белокаменные стены, изящный изгиб арок, мягкость бледных тонов, совершенное отсутствие украшений оказываются великолепным средством исцеления после темных, усложненных старых церквей Иерусалима. Прийти оттуда к красоте и покою церкви Св. Андрея — словно от шума и смятения уличного базара перейти к тишине березового леса, что растет вокруг озера Ментит.

У шотландцев особый талант к внезапным эффектам, вызывающим у зрителя слезы, таким трюком отлично владел сэр Джеймс Барри — и когда этот трюк делается с определенной целью на сцене, он может порой разъярить. Однако снова и снова, вдохновленный искренней печалью и воплощенный в национальной святыне в Эдинбурге, этот прием трогает ваше сердце. Так получилось с церковью в Иерусалиме.

Престол стоит на ионийском мраморе с зелеными прожилками; как мне сказали: «Священник, подавая причастие, словно все время находится в Шотландии». А на латунной табличке, утопленной в полу, написано:

«В память благочестивого пожелания короля Роберта Брюса о том, чтобы его сердце было захоронено в Иерусалиме. Дар граждан Данфермлайна и Мелроуза в ознаменование 6-го столетия с момента его смерти».

Не могу сказать, насколько этот текст поражает в печатном виде, но я прочитал его в чистой и простой маленькой церкви, вдали от Шотландии, и подумал, что это один из самых красивых памятников, которые я когда-либо видел. Я задумался о предсмертном приказе короля Дугласу вынуть сердце из его тела после смерти и понести его в бой против врагов Христа.

Я вспомнил историю смерти Дугласа в Испании, когда он шел на бой с маврами с сердцем короля в серебряной шкатулке, висевшей у него на шее. И еще я вспомнил разрушенные арки аббатства Мелроуз, под которыми, как считается, было похоронено сердце Брюса.

Если бы шотландцы, построившие эту церковь, могли послать сердце Брюса в Иерусалим, я уверен, они бы это сделали, и оно бы лежало теперь на маленьком холме под горой Сион. Но они сделали нечто почти столь же замечательное. Они вспомнили последнее желание короля.

Скамьи в церкви были подарены шотландскими властями, шотландскими масонскими ложами по всему миру и приходом Малл из Галлоуэя, посвященного Джону Гроутсу (Иоанну Грошовому). Все имена вырезаны на задней стороне скамей. Я прочитал строки: «Максвеллтаун, Метлик, Линтон (Тевиотдейл), Линлитгоу» и так далее, будто вся Шотландия каким-то образом собралась в этом маленьком строении в Иерусалиме.

И я всегда буду помнить зеленоватый ионийский мрамор и связанные с ним ассоциации. Возникает ощущение, что блестящие обещания были сдержаны. Как будто вокруг престола церкви Св. Андрея звучат трубы армии дона Альфонсо, слабое эхо боевого призыва, раздавшегося и давно затихшего в Испании.

8

В один из дней ко мне обратился молодой сионист и вручил мне целую стопку пропагандистской литературы. В качестве расплаты я заставил его проводить меня до Стены плача, что он сделал с явной неохотой, потому что политически ориентированные молодые сионисты имеют мало общего с ортодоксальными евреями, которые причитают и молятся с новым рвением по пятницам об утраченной славе Израиля.

Мы искали дорогу к Стене плача в лабиринте узких, извилистых улочек Старого города. Внезапно, свернув за угол, мы оказались перед огромным, рыжевато-коричневым участком стены, из трещин которой торчали пучки травы и дикие каперсы. Стена была примерно 50 ярдов длиной и около 60 футов высотой, нижняя часть сложена из гигантских коричневатых блоков камня — примерно по 16 футов длиной и 13 футов шириной. Считается, что это единственный фрагмент стены Храма, который солдаты Тита не разрушили после осады.

С точки зрения идеологии, евреи, которые молятся там, оплакивают минувший блеск Израиля. Это может показаться довольно странным тем, кто знает, что в Палестине существует организация Еврейский национальный дом, спонсируемая Великобританией, благодаря которой сюда эмигрируют тысячи евреев со всего мира. Но еврей, который молится у Стены плача, — это не современный еврей-сионист; на самом деле он оплакивает материальную основу современного сионизма. Это старомодный, ортодоксальный иудей, чья жизнь целиком и полностью связана с религией.

Обычай молитвы-плача, оплакивания — один из наиболее часто упоминающихся в Ветхом Завете.

«Об этом буду я плакать и рыдать, буду ходить, как ограбленный и обнаженный, выть, как шакалы, и плакать, как страусы»[9], — восклицал пророк Михей.

«Осязаем, как слепые, стену и, как без глаз, ходим ощупью; спотыкаемся в полдень, как в сумерки, между живыми — как мертвые. Все мы ревем, как медведи, и стонем, как голуби…»[10], — говорит Исайя.

Обычай молитвы перед стеной Храма Ирода восходит к далеким временам. После разрушения Иерусалима Адриан под страхом смерти запретил евреям даже приближаться к городу. Однако при Константине им позволили раз в год проводить церемонию оплакивания на месте Храма. В XII веке внешняя стена — та, что сейчас называется Стеной плача, — была предоставлена евреям как место молитвы.

Примерно 50 человек — мужчин и женщин — стояли перед стеной, у некоторых в руках были книги, и все они тихо бормотали, раскачиваясь вперед-назад, как всегда делают иудеи в момент молитвы. За углом находилась будка, в которой сидел британский полицейский, призванный предотвращать возможные беспорядки, потому что Стена плача — одно из самых опасных мест в Иерусалиме.

— Здесь может произойти все, что угодно, — сказал полицейский. — Еврей может вступить в ссору с арабом, или араб может оскорбить еврея, и прежде чем вы поймете, что случилось, начнется бунт. У меня есть телефон, а на соседней улице находится полицейский участок. Извините… Мадам, вы не можете пользоваться здесь камерой.

— Но почему? — спросила англичанка.

— Это запрещено. Им это не нравится.

Мне понравилось, как этот полицейский следил за порядком в самом уязвимом месте Иерусалима — потому что сама стена является собственностью мусульман, а с другой стороны от нее возвышаются Купол Скалы и мечеть аль-Акса, занимающая территорию Храма. Ужасный бунт и резня 1929 года начались именно у этой стены с протеста мусульман против каких-то циновок и тента из ткани, установленного евреями, которые отказались убрать все это по требованию британских властей.

В результате полицейский, дождавшись момента молчания посреди молитв, убрал предметы, ставшие предметом спора, но по неистовству, которое вызвали его действия, вдруг понял, что выбрал самый неподходящий — то есть наиболее священный — момент оплакивания. Евреи пожаловались в Лигу Наций. Спор затянулся на долгие месяцы и постепенно перерос в фанатичную ярость, которая возрастала, и в итоге многие арабы и евреи лишились жизни.

К Стене плача приходят разные типы евреев. Я видел польского еврея в бархатном кафтане и шапке, отороченной мехом, молодого еврея с длинными, песочного цвета волосами и пейсами, темноволосых восточных евреев, йеменитов из Аравии, которые внешне походили на арабов, испанских евреев и — здесь и там — современных евреев в европейского кроя костюмах и шляпах.

Короткие молитвы на обрывках бумаги торчали из трещин в стене. Одна девушка горько плакала, раскачиваясь у самой стены, возможно, она молилась об исцелении от болезни, ведь евреи верят, что Яхве никогда не покидал этих камней и не оставлял их Своим состраданием. Молитвы евреев со всего мира сосредоточены здесь, потому что Стена плача обладает привилегией особой святости.

Множество «плакальщиков» объединено постоянными молитвами. Вот одна из них, ее перевел для меня молодой сионист:

Лидер: Во имя дворца, что лежит в запустении.

Ответ: Мы сидим в молчании и сокрушаемся.

Лидер: Во имя Храма, который разрушен.

Ответ: Мы сидим в молчании и сокрушаемся.

Лидер: Во имя стен, которые повержены.

Ответ: Мы сидим в молчании и сокрушаемся.

Лидер: Во имя нашего величия, которое утрачено.

Ответ: Мы сидим в молчании и сокрушаемся.

Я полагаю, что этот плач сохраняется ортодоксальными евреями с тех пор, как Тит разрушил Храм Ирода и рассеял народ по четырем сторонам света.

— Как отвратительно, — услышал я шепот англичанки, которая некоторое время внимательно разглядывала происходящее у Стены плача. — Какой смысл плакать о пролитом молоке?

И она удалилась в недоумении и негодовании.

Только женщина и именно англичанка, подумал я, могла назвать разрушение Храма и рассеяние евреев «пролитым молоком»! Но я понимал, что она имела в виду.

Еврей так остро чувствует святость территории Храма по ту сторону Стены плача, что никогда не войдет туда.

Молодой сионист смущенно, словно признаваясь в незначительном, мелком предрассудке, пояснил:

— Существует мнение, что Ковчег Завета, возможно, захоронен где-то под полом мечети, или что посетитель может по незнанию пройти прямо над Святая Святых, попирая ее ногами. Когда несколько лет назад мечеть посещал один из Ротшильдов, его возили на специальном кресле, чтобы он случайно не осквернил святое место.

Я обернулся, чтобы еще раз взглянуть на толпу раскачивающихся вперед-назад евреев, склоненных перед гигантским обломком стены, и подумал, что никогда прежде не видел ничего более решительного и вместе с тем более прискорбного. Это производило гораздо более сильное впечатление, чем стопка сионистской литературы, которую мне вручили. Мне казалось, я вижу цепь раскачивающихся бородатых фигур, уходящую в римские времена, молящихся, плачущих, всовывающих свои маленькие послания в щели между камнями, ломающих ногти, умоляющих Яхве вновь с любовью и состраданием посмотреть на то место, где когда-то, словно заснеженная гора, возвышался Его Храм.

Упорство странноватых, жалких на первый взгляд старых евреев, собирающихся вокруг Иерусалима, духовно все еще живущих в ветхозаветных временах, выстраивающих свое существование в соответствии с запутанными правилами и предписаниями, которые даже Тит и его легионы не смогли уничтожить, вызывает уважение и благоговейный трепет. Они по-прежнему ждут и молятся о приходе Мессии, они верят, что однажды Яхве простит их грехи и снимет с их согбенных спин бремя подавления и преследований, которое они несут веками.

А в десяти минутах ходьбы от Стены плача находится Еврейское агентство, занимающееся обустройством евреев на этой земле. Там полно политиканов и машинисток. Они готовы говорить с вами на английском, немецком или русском. Они никогда не упоминают Моисея, но могут пространно, оживленно и с искренним энтузиазмом говорить об электричестве. Нет в мире более причудливого контраста, чем Стена плача и Еврейское агентство, — и то, и другое предельно иудейские явления, и то, и другое озарены желанием возродить еврейское государство; но в одном случае — с Божьей помощью, а во втором — посредством тракторов и моторов.

— Стена плача, без сомнения, весьма интересное зрелище, — заметил молодой сионист, когда мы шли от нее прочь.

9

Солнце еще не взошло. Погонщики вели по улицам Иерусалима сонных ослов. Верблюды длинными, медленными вереницами покидали деревни, окруженные зеленью насаждений. Худые смуглые руки уже разворачивали и разглаживали под аркой Дамасских ворот и на каменных выступах узлы с тряпьем.

На крутых улочках Старого города торговцы фруктами устанавливали переносные прилавки с пестрыми плодами, продавцы одежды хлопотали с тюками, булочники выпекали маленькие сахарные печенья; а торговцы рыбой раскладывали странные, бесформенные трупы, которые будут проданы и съедены в этой горной столице: гигантскую щуку, пойманную в Тигре или Евфрате, дня четыре путешествовавшую в россыпях льда, камбалу из Египта и Яффы, рыбу мушт — известную также как рыба святого Петра, который ловил ее в Галилейском озере.

Я спускался по ступенчатым улицам, полным приятной утренней свежести, с обеих сторон высились древние, мрачные стены; я прошел под аркой крестоносцев, теперь встроенной в стену мечети, миновал выложенный голубой плиткой фонтан, относящийся ко временам Саладина. Внезапно темная улочка засияла золотистым светом, и, взглянув вверх, я увидел, что взошло солнце. Я уже чувствовал разливающееся в воздухе тепло, ведь солнце Палестины взлетает в небо, как огненный шар, и с первых секунд греет кожу.

С ближайшего минарета донесся призыв на молитву. Свернув за угол, я увидел муэдзина, стоявшего на маленьком балконе, залитом первыми лучами солнца; это был слепой старик, громко кричавший: «Аллах акбар, Аллах акбар, Аллах акбар; ашаду ля илаха илла-ллах, ашаду Мухаммад-ар-расулуллах… айя-а, алас-сала…» («Аллах велик; признай, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад Пророк Его… Приди на молитву!»).

Произнося этот призыв, он не складывал руки у рта рупором, как обычно рисуют муэдзина художники, а прижимал их за ушами, развернув ладонями вперед и пальцами вверх.

Я шагал по неровным камням мостовой и, проходя сквозь ворота Св. Стефана, увидел впереди слепящую белизной песчаную дорогу и Елеонскую гору, над которой стояло солнце.

В гористой стране нет ничего древнее дороги. Города возникают и исчезают, самые прекрасные здания могут обратиться в прах, но скромная дорога, бегущая между скал, существует вечно. В Иерусалиме вам могут показать разного рода примечательные места, и каждое из них можно поставить под сомнение, — например, то самое место, где прокричал петух, когда святой Петр отрекся от Господа, — и все же мы почтительно и благоговейно взираем на них, обращаясь мыслью к тому, что их породило, испытывая легкое неудовольствие от того, как из них извлекают прибыль. Однако на Елеонской горе вы знаете, что эти простые каменистые пути, петляющие между скал, — те самые, по которым должен был ступать Он, и что они отмечены истинными следами Его стоп в большей мере, чем любой камень золоченого святилища.

Дорога спускается от ворот Св. Стефана в долину Кедрон, поворачивает направо, ведет к каменистой местности. Когда я взглянул вверх, стены Иерусалима с их зубчатыми проходами для стражников доминировали над окрестностями — золотые в лучах утреннего солнца. Со дна долины дорога поднимается на пологий склон Елеонской горы, а чуть в стороне, справа, видны огражденные стеной кипарисы. Это Гефсиманский сад.

Небольшим этим садом управляют братья-францисканцы, ко всему относящиеся с восхищением, почтением и тактом; они построили поблизости церковь, но ничего не изменили в самом саду, лишь разбили клумбы с цветами среди древних олив.

В краю, где шаги Христа, реальные или воображаемые, можно проследить по огромным церквям, возведенным над камнями и пещерами, над легендарными местами, этот маленький, тихий сад у Елеонской горы остается незабываемым воспоминанием. Время совсем его не изменило. На холме напротив один город сменял другой, но сад, расположенный так близко, что вечером тень иерусалимских стен падает на него, сегодня все тот же, каким он был во времена Иисуса. Здесь была такая же стена и, вероятно, масличный пресс, к которому жители приносили для переработки собранные оливки. В саду выделяются восемь древних оливковых деревьев невероятного обхвата. Они больше похожи на камни, чем на деревья. Из, казалось бы, мертвой древесины тянутся вверх новые побеги, и старые стволы, толщиной напоминающие дубы, поддерживаются грудами камней и крепкими деревянными жердями. Эти оливы все еще приносят плоды, из которых монахи отжимают масло.

Старый монах, работающий в саду, открыл для меня ворота и вернулся к корзине для прополки и граблям. Это был француз, проведший много лет в Святой Земле, и когда я заговорил с ним, он распрямился, оставив на время изгородь из розмарина, вежливо ожидая возможности вернуться к своей работе; его загорелые и огрубевшие руки садовника были скрещены на коричневой рясе, пальцы сцеплены.

Он указал мне на скалу, отмечавшую участок, где спали Петр, Иаков и Иоанн, а неподалеку — колонну в стене, считающуюся по традиции указанием на место, где Иуда предал Иисуса поцелуем.

— Правда ли, — спросил я, — как верят многие, что это действительно те самые деревья, которые росли здесь во времена нашего Господа?

— Может быть, — ответил он. — Их возраст точно неизвестен, но они очень древние. Я расскажу вам о них кое-что интересное. С них никогда не платили налог, установленный с момента мусульманского завоевания на все новопосаженные деревья. Это означает, что они уже много веков назад были старыми. Это, сын мой, исторический факт, но я не могу сказать, давали ли они тень нашему Господу; что до меня, — старик мягко улыбнулся и склонился к корзине и граблям, — я верю в это.

Единственный звук, раздающийся в Гефсиманском саду, — шарканье граблей францисканца по острым осколкам кремня и гудение пчел в цветах, а еще порой тот жаркий цокот, который всегда напоминает мне о ярком солнце Палестины, — стрекотание кузнечиков.

И, стоя в тени олив, я смотрел вверх и сквозь завесу листьев видел величественную желтую стену Иерусалима на склоне напротив, и Золотые ворота — место триумфального входа в город. Из этого тихого сада, заполненного прохладными полосами тени, стена казалась жестокой и ужасной.

Мне пришла мысль, что нет большего контраста, чем гордая, твердая, желтая стена и этот маленький сад с деревьями, в котором ящерицы выскакивают из норок между камнями и смотрят неподвижно на солнце, подняв змеиные головки, прислушиваясь и вглядываясь в окружающее пространство; здесь каждый лист и каждый цветок обретают особую красоту в сравнении с бесплодной сухостью и жесткостью жары за пределами сада.

«Потом приходит с ними Иисус на место, называемое Гефсимания, и говорит ученикам: посидите тут, пока Я пойду, помолюсь там»[11].

Я заканчиваю главу, написанную святым Матфеем, и закрываю книгу. Монах закончил прополку ряда. Он наклонился, чтобы вытряхнуть из сандалии камешек, и вновь вернулся к работе. А над нами, как колонны крипты, высились суровые дуплистые стволы восьми олив, которые не умрут.

Выпуская меня из сада, францисканец протянул мне полоску бумаги, которую я положил в карман, когда шел назад, по раскаленной дороге в Иерусалим. Я вспомнил об этом, проходя в ворота Св. Стефана, и достал полоску, внутри которой были запрессованы копьевидный лист оливы и голубой цветок из Гефсиманского сада.

Глава вторая

Иерусалим: Голгофа и подземелья

Как Голгофа была найдена Константином под языческим храмом, как на этом месте вырос храм Гроба Господня и как эта церковь сегодня разделена между различными христианскими общинами. Я посещаю подземные каменоломни, которые обеспечивали камнем Храм Соломона, прохожу по Еврейскому кварталу в субботнее утро, а вечером брожу по туннелю, который Езекия прорезал в скале, когда ассирийцы угрожали наброситься на город, «как волки на овчарню».

1

Когда Иисус прощается с Галилеей и направляет стопы в Иерусалим, в евангельском повествовании нарастает напряжение. Галилейская идиллия закончена. Никогда больше мы не услышим, как плещутся волны о берег озера, не увидим толпу, расположившуюся на траве, или маленькие рыбацкие лодки, возвращающиеся домой на закате. Иерусалим, холодный, вознесенный на высоту холма, пугающий своим формализмом и самодовольством, высокомерием и превосходящей мыслимые границы слепотой, словно грозовая туча, лежал на пути Христа.

С поразительным лаконизмом евангелия изображают атмосферу города, в которой уже раздавались первые раскаты грома, предвещавшие надвигающуюся грозу. Иерусалим тянет щупальца, чтобы поймать. Его. Христа подстерегают шпионы, пытающиеся заманить Его в ловушку раввинистических споров. Он сбивает их с толку холодной, ледяной логикой и продолжает путь по жаркой долине Иордана к высоким коричневато-охристо-коричневым горам, навстречу буре. Никогда прежде в столь малом количестве слов не удавалось выразить картину насилия, скопищ народа, множества разгоряченных лиц, обвиняющих перстов, лгущих врагов вокруг, картину города, одержимого фанатичной ненавистью. Классическая литература не дает примеров столь красочного описания евангельских событий, предшествующих Распятию, и когда мы перечитываем страницы евангелий, мы ощущаем присутствующее, но никогда впрямую не названное напряжение, нервную атмосферу Иерусалима.

Совершенно невероятно, но та же атмосфера характерна и для современного Иерусалима. Город много раз разрушали, но каждый раз он вставал из мертвых тем же самым нервным, напряженным Иерусалимом. Плотность воздуха здесь странная, неосязаемая, но настолько реальная, что испытываешь облегчение, выбравшись за стены города, даже если дошел всего лишь до Елеонской горы. Но стоит вернуться и пройти под сводами тех или иных старых ворот, как вновь попадаешь под влияние этой странной силы.

В прежние дни электрическое напряжение в воздухе Иерусалима сгущалось вокруг Храма и всего, что в жизни иудаизма называется строгим соблюдением культа Храма; сегодня центром напряжения стал тот факт, что Святой Город является таковым для трех религий, и в его стенах эти три религии постоянно пребывают на грани конфликта. Христианин, который, естественно, рассматривает Иерусалим исключительно как место Распятия и Воскресения, склонен забывать, что для иудея это по-прежнему город Яхве, а для мусульманина — самая великая святыня к востоку от Мекки. Гумно Орны Иевусеянина, ставшее алтарем всесожжения даров в Храме Соломона, сегодня служит святилищем мусульман, и с этого камня, согласно исламскому преданию, Пророк отправился на небеса на спине крылатого коня ал-Бурака.

Именно поэтому нетрудно представить себе, почему Иерусалим переполнен насилием, царящим в умах, превышающим насильственные действия, типичные для всех современных городов. Неразумно евреям входить в святилище Гроба Господня, а великая мечеть зачастую закрыта для христиан. В воздухе чувствуется атмосфера духовных барьеров и границ. В Иерусалиме ничто не имеет такого значения, как религия. Хотя это один из самых многоязычных городов на земле, здесь нет национальностей. Человек редко называет себя швейцарцем, немцем, армянином, персом, коптом или греком: он либо христианин, либо мусульманин, либо иудей. Три религии играют в Иерусалиме ту роль, которая в других городах отводится национальностям.

Вероятно, нет оснований удивляться тому, что эти три конфликтующих между собой представления о вечности со временем неизбежно приведут к общему несогласию. Христианин, мусульманин и иудей живут в разных годах. Для нас наступил 1934 год от Рождества Христова. Однако евреи считают годы от сотворения мира, для них теперь 5694 год. Мусульманское летосчисление ведется от рождения Мухаммада, для них сейчас 1352 год. Но есть еще и четвертая система счета времени, принятая греками и русскими, которые придерживаются юлианского календаря, введенного Юлием Цезарем в 46 году до н. э. и исправленного папой Григорием XIII в 1582 году.

Затем, в Иерусалиме каждую неделю три святых дня. Мусульмане почитают пятницу, евреи священным днем считают субботу, а христиане — воскресенье. Несколько странный, но восхитительный оттенок придают Иерусалиму абиссинские христиане[3], празднующие Рождество каждый месяц; но, к счастью, это довольно частное предприятие, и оно не ведет к закрытию банков. В таком хаосе священных праздников жизнь банковского клерка в Иерусалиме должна быть едва ли не райской, потому что на Пасху мистер Барклай практически полностью прекращает операции. Священные дни следуют один за другим почти неделю, и мистер Барклай почтительно закрывает ставни банка на еврейский Пейсах, затем на мусульманский праздник Неби Муса и на христианскую Пасху.

Так Иерусалим в повседневной жизни выражает всю сложность великих перекрестков культур. Три основных религиозных потока встречаются здесь и приходят в очевидное смешение, прежде чем распространиться во все концы света.

2

Послеполуденное солнце заливало светом двор перед Гробом Господним, когда я во второй раз посетил это загадочное скопление церковных строений.

Во-первых, трудно понять его запутанную топографию. Прежде всего, это круглая церковь с Кувуклием — надгробием Христа — в центре. Вокруг нее — просторная галерея для крестных шествий с целой серией часовен. На некотором расстоянии и на 14 футов выше остального пространства церкви находится часовня, возведенная над священной горой Голгофой. С ней связана еще одна церковь, а позади — еще одна часовня, известная как часовня Св. Елены, от которой ступени ведут вниз, к скальной купели, где мать императора Константина обнаружила Крест. Но две основные достопримечательности, на которых выстроен комплекс храма Гроба Господня, — это гора Голгофа, или Кальварий, и могила святого Иосифа Аримафейского — «на месте, где Он был распят».

Церковь производит общее впечатление сумрака и заброшенности. Есть такие темные проходы, что мне приходилось зажигать спички, чтобы найти путь. А степень разрушения камня, дерева и металла повсюду просто фантастическая. Я видел картины, гниющие на холстах, даже холсты, по-прежнему остающиеся на рамах, но полностью выцветшие: последние фрагменты краски отслоились, но еще не осыпались с основы. В камне, в мраморе были заметны повсеместные трещины и сколы. Я подумал: как странно, что предельные формы поклонения могут вызывать тот же эффект, что и предельное небрежение. Храм Гроба Господня оставляет впечатление запущенности и разрухи по очень простой причине: перемещение или замена картины, починка камня и даже ремонт окна в глазах общин обретают такую огромную важность, что возникают бесконечные проволочки, споры, дело откладывается.

Невероятная путаница колонн и проходов, подземных пещер и полуподземных туннелей, — все это накопилось за шестнадцать столетий войн и пожаров! Это исключительная неразбериха, в которой никто не может разобраться за один-два визита. Это настоящий лабиринт переходов и часовен, окружающих три основных святилища.

Я поднимался и спускался по лестницам, ведомый лишь неверным светом мерцающих свечей, исследовал темные галереи и угольно-черные коридоры. Один раз я вынужден был остановиться, наткнувшись на коленопреклоненных францисканцев, которые шли крестным путем, отблески их свечей падали на благоговейные бородатые лица, словно сошедшие со стен дома Эль Греко в Толедо. Первое впечатление от храма — череда пещер с сокровищами. Это совсем не похоже на украшенные римско-католические церкви Италии или Испании. Богатство и пышность здесь явно восточные. Словно наследие Малой Азии, России или Греции, накопленное столетиями, а теперь явившееся взгляду в свете свечей на перегруженных алтарях. Здесь соседствуют искусство и вульгарность. Бесценный потир, дар императора, стоит рядом с чем-то мишурным и дешевым, будто снятым с рождественской елки. Сотни икон отсвечивают старым золотом, на котором видны потеки воска, скрывающие части прямых, строгих фигур святых и правителей в византийском стиле.

Греческие монахи раскачивают кадила, блестящие в свете свечей, и голубоватые облачка дыма поднимаются от курильниц с благовониями, висящими перед иконами и их золочеными окладами. Коленопреклоненные верующие на мраморном полу время от времени простираются ниц перед чередой экзотических ювелирных изделий. Только в часовне францисканцев царит простота, которая обычно ассоциируется с современной западной церковью. Здесь просто и прохладно. В Святой Земле поражает видимое различие между западной и восточной церквями. Те, кто считает, что римская церковь отличается блеском и роскошью облачений и ритуалов, в Иерусалиме могут обнаружить, что католики кажутся умеренными и неброскими «протестантами» — в коричневых рясах, перевязанных веревками, в то время как греки и армяне предстают в алых и золотых облачениях, с крестами из хрусталя и драгоценных камней, в облаках воскуряемых благовоний.

Поднявшись по темной лестнице, я внезапно сам опустился на колени, на мраморный пол, вместе с безмолвной толпой, все держали в руках зажженные свечи. Тот, кто стоял рядом со мной, горестно вздохнул от полноты сердца. Я скосил глаза и увидел черное нубийское лицо, яркие белки глаз, сверкавшие в свете свечей, но так и не смог понять — мужчина это или женщина, так как фигура была скрыта изобильными складками одежды.

Мы стояли на коленях перед алтарем, дрожащим в желтоватом свете и сверкавшем от обилия золотых лампад и икон. Две колонны отделяли эту часовню от соседней, в которой молились францисканцы, поразившие меня набожностью и ясной простотой лиц. Мы образовали две конгрегации, вместе молившиеся и смотревшие в одну сторону, но остававшиеся в разных часовнях.

Это была гора Распятия: Кальварий, самое священное место на земле. Я огляделся вокруг в надежде обнаружить какие-то приметы прежних событий, но все они были стерты навеки под удушающим покровом благочестия. Я стоял на коленях перед часовней Воздвижения Креста; соседняя часовня была посвящена Поклонению Кресту.

Когда толпа поредела, я приблизился к алтарю. Там находился греческий священник, приводивший в порядок свечи: гасивший одни и зажигавший другие. Он сделал мне жест рукой, приглашая подойти ближе, и указал на серебряный диск, по краю которого скопились свечные натеки, а под ним я увидел отверстие в камне: он прошептал, что именно там был водружен Крест Господа. В часовню с молитвами и причитаниями вступили паломники, желавшие прикоснуться к скале дрожащими пальцами; и я пошел прочь, размышляя, что это место нам следует знать лишь в своих сердцах.

Я последовал вниз по лестнице за группой паломников и оказался в церкви Святого Креста, которую также называют церковью Св. Елены. Следующий лестничный пролет вел вниз — в грот, где святая Елена в IV веке, как считается, нашла истинный Крест. Это часовня Обретения Святого Креста, и его форма вырезана в черной шероховатой скале.

Как и все паломники, я был увлечен общим движением к мраморному святилищу в центре круглой церкви. Я долго сидел перед ним, задумавшись о том, как мало оно для Гроба Иисуса. Святилище было выстроено греками в 1810 году, после пожара в храме Гроба Господня, так что эта часть не восходит непосредственно к древним временам.

И пока я сидел там, прошли три службы трех разных конфессий, каждая на таком расстоянии от остальных, что присутствующие могли слышать друг друга. Францисканцы служили в своей часовне, греки — по соседству, так что возникло ощущение двоящегося, долгого и не слишком музыкального звука. Сразу за Гробом Господним — там, где находится алтарь коптской церкви, — чуть позже раздалось непривычное на слух хрипловатое пение. Звучание трех служб, проходивших на латинском, греческом и древнем языке Египта, сливалось вокруг гроба Христа.

Для обычного западного человека труднее всего принять разделение собственности на Гроб Господень — и некоторым так и не удается это сделать. Святилища внутри храма разделены между шестью церквями: восточной православной, армянской, коптской, сирийской, абиссинской и западной.

Западная церковь представлена католиками, которые со времен крестовых походов доверили попечение о святых местах францисканцам. Глава миссии францисканцев в Святой Земле носит имя отца-хранителя (кустос).

Разделенное право собственности стало оформляться после того, как Саладин разгромил в 1187 году христианское государство Иерусалима. Крестоносцы были представителями западного христианства и претендовали на владение святыми местами Палестины; в течение 88 лет христианского правления, опиравшегося на мечи крестоносцев, западная церковь контролировала Гроб Господень. Однако после мусульманского завоевания восточные церкви получили возможность вступить во владение на условии уплаты ренты неверным; так они приняли наследие, захваченное крестоносцами силой меча.

Меняющиеся судьбы различных конфессий в отношении храма Гроба Господня могли бы составить содержание большой и увлекательной книги. Каждый дюйм святого пространства выгравирован на карте традиций. Граница между владениями францисканцев и греков столь же реальна, как граница между Австрией и Италией, а места, выделенные коптам, сирийцам и армянам, утвердились в итоге многовековых повседневных служб.

Гробница нашего Господа и ротонда, внутри которой она находится, являются общей собственностью всех церквей. У них есть определенные права на проведение процессий, служение литургии по установленным датам и поводам. Галерея крестоносцев, которая ведет от ротонды, принадлежит грекам, в то время как соседнее святилище с северной стороны — это часовня Явления Иисуса Богоматери, за которую отвечают францисканцы. Копты, как я уже говорил, имеют собственную маленькую часовню, пристроенную непосредственно к ротонде. Сирийцы владеют угольно-черной часовней, лишенной каких бы то ни было украшений, в стороне от центральной ротонды, в нее ведет низкая каменная дверь, напоминающая вход в узилище. Церковь Св. Елены и часовня Ризположения принадлежат армянам. Голгофа разделена между католиками и греками; часовня Воздвижения Креста — греческая, а соседняя часовня Поклонения Кресту, как и алтарь Стабат Матер — место, где Благословенная Дева приняла в свои руки безжизненное тело Иисуса, — католические.

Можно перейти к бесконечной череде других часовен и святых мест, но я назвал лишь самые важные и священные. Абиссинская церковь, которая в XVI в. владела ценной территорией внутри храма, была постепенно оттеснена, и сегодня представляет собой колонию темнокожих монахов, обитающих возле часовни Св. Елены, где они выстроили несколько хижин.

Другие конфессии в ходе исторического развития вынуждены были отказаться от права собственности на святые места в пределах храма Гроба Господня: так, грузинская церковь вынуждена была уйти оттуда в 1644 году, поскольку в результате национальных бедствий не смогла платить чрезмерно высокую ренту турецкому правительству.

Когда люди с пренебрежением относятся к конфликтам и ссорам, вспыхивающим между различными христианскими общинами за право обладания частью храма Гроба Господня, они забывают — или попросту не знают — об исключительной тонкости и сложности этой ситуации. Подобные ссоры выглядят недостойными и непростительными, но такова человеческая природа, и понять причины конфликтов довольно легко.

Как я уже сказал, каждый дюйм территории четко обозначен, границы установлены, хотя и остаются невидимыми для глаз — но не для традиционного взгляда, который видит их с предельной ясностью. Однако некоторые участки содержат святилища, являющиеся общей собственностью, и разные конфессии имеют право по особым случаям возжигать там лампады. Для того чтобы сделать это, их представителям необходимо вторгаться в пределы, принадлежащие другим общинам. Это и есть самый опасный момент. Когда копты, например, имеют право провести процессию через территорию греческой или армянской церкви или наоборот, человеческая слабость порой проявляется слишком сильно, и ее не удается сдержать!

Прежний епископ Гор как-то раз показывал Иерусалим одному из моих друзей, который спросил его: что бы сказал Иисус обо всех этих сектантских спорах вокруг Его гроба. И епископ ответил: «Я верю, Он сказал бы, со своей чудесной улыбкой: „У моих детей должны быть игрушки. Разве не все дети спорят о своих игрушках?“».

3

Нет на земле строения, которое имело бы более причудливую историю, чем храм Гроба Господня.

После взятия Иерусалима в 70 году н. э. первые христиане, те, кто бежал в Пеллу, вернулись к руинам своих домов. Они составляли связующее звено с Иисусом Христом. Старейшие из них видели Его, возможно, даже говорили с Ним; а младшие, должно быть, знали место Кальвария, дом, где проходила Тайная Вечеря, Гефсиманский сад и все другие места, отмеченные в земной жизни нашего Господа. Любой из них, кому было больше 50 лет, мог иметь яркие воспоминания о Суде и Распятии.

Я помню, как весной 1919 года проходил по руинам Ипра и других городов по соседству с ним, буквально стертых с лица земли. Передо мной открылось печальное зрелище: крестьяне возвращались, чтобы взглянуть на те места, где прежде стояли их дома, они убирали с дороги мешавшие им кирпичи и камни, раскапывали входы в подвалы и там обустраивали жилища, сооружая крыши из ржавых листов железа или любого другого материала, способного защитить их от дождя. Упорство, с которым люди возвращаются к своим разрушенным домам после войн и землетрясений, доказывает, что желание обрести связь с прежней жизнью — один из наиболее мощных инстинктов человека.

Христиане из Пеллы, должно быть, бродили по насыпям и руинам Иерусалима точно так же, как крестьяне Ипра и Камбре, но им искать путь сквозь упадок помогало нечто большее, потому что Тит сознательно оставил такие приметы местности, как укрепления Ирода, мощные башни, в то время как в Ипре было разрушено все. Наверное, первым христианам было проще отыскать свои прежние дома, чем жителям Камбре. Кроме того, Иерусалим стоит на твердой скальной породе, и Тит не использовал взрывчатку для уничтожения зданий. А потому, несомненно, они начали строительство на местах, вдвойне священных для них, на местах, связанных с Учителем, а не только с их собственной, домашней историей. Мы не знаем, как они относились к Кальварию. На самом деле есть основания предполагать, что они испытывали гораздо большее почтение к дому, где проходила Тайная Вечеря — дому Марии, матери Марка, дому, в котором Иисус появился после Распятия, в котором произошло чудо Пятидесятницы и в котором, согласно традиции, Благословенная Дева провела остаток жизни. Вскоре на месте этого дома появилась церковь, которая известна как Кенакул; это слово является производным от латинского кена — «столовая»[4]. Безусловно, для тех христиан, через сорок лет после Распятия, было естественнее почитать место, связанное с последней проповедью Христа, Его явлением после Вознесения и Сошествием Святого Духа, а не трагическую гору Голгофу. Но, несмотря на то, что они, насколько нам известно, не построили церковь над могилой Христа, мы можем совершенно определенно сказать, что само это место было всем известно. Восточный склад ума никогда не забывает места, ассоциируемые со священными событиями.

В течение почти шестидесяти лет Иерусалим оставался не более чем лагерем Десятого легиона Фретензис. Вокруг этого лагеря появилось небольшое количество хижин купцов и маркитантов, а среди руин, несомненно, высилось несколько домов, хозяева которых были изгнаны или погибли; на горе Сион появилось со временем маленькое поселение христиан, сгрудившееся вокруг Кенакула. Вероятно, это было все население города, потому что прежние жители либо были убиты при взятии Иерусалима Титом, либо высланы в изгнание.

В этот момент два человека, имена которых опять же связаны с Британией, оказали влияние на судьбу Иерусалима. Первым из них был император Адриан. Он совершил несколько официальных поездок по территории империи. В ходе одной из них, в 122 году н. э., он посетил Британию и приказал построить гигантскую стену от Тайна до Солуэя, которая до сих пор носит его имя — Адрианов вал. В ходе другой, восемь лет спустя, он прибыл в Палестину. Как сказал, кажется, Ренан, вид руин всегда пробуждал в Адриане желание строить. Точно известно, что величественное зрелище Иерусалима, расположенного на заброшенных холмах, затронуло его воображение. Он распорядился очистить территорию для возведения нового города на месте прежнего — совершенно римского города, вплоть до малейших деталей; и название этого города было Элия Капитолина, включающее собственное имя императора — Элий, а также имя бога — Юпитера Капитолийского.

Новости об этом решении разожгли пламя религиозного рвения. Целое поколение евреев, забывшее Тита, успело вырасти за период с 70 по 130 год н. э.; и огонь восстания вновь охватил Иудею. Адриан вынужден был послать в Британию за своим лучшим командующим, Юлием Севером, развязавшим безжалостную войну, в которой, по словам Диона Кассия, 580 000 человек погибли в результате осад и взятия едва ли не 600 городов и поселков. К концу этой войны еврейской проблемы больше не существовало. Руководитель восстания был разорван на куски раскаленными щипцами. В горах вокруг Иерусалима эхом разнеслись мирные звуки молотов камнетесов.

Элия Капитолина, как теперь назывался Иерусалим, стала почтенным городом с белыми колоннадами, форумом и храмами, окруженным стеной, воздвигнутой более или менее в контурах старых иудейских укреплений. Она была посвящена Юпитеру Капитолийскому в честь винцентинналий Адриана в 136 году н. э., на двадцатую годовщину его правления. Среди строений этого нового римского города был храм Венеры. Он был сооружен на небольшой возвышенности, ранее находившейся за линией городских стен Ирода. Это была Голгофа, или Кальварий. Часто высказывали предположение, что Адриан построил этот храм, потому что христиане почитали это место святым, и поскольку он хотел избавиться от всех иудейских или, как он считал, полуиудейских ритуалов, то в результате воздвиг храм Венеры, чтобы осквернить память Христа. Павлин Ноланский в IV в. писал императору Северу, что Адриан, «воображая, будто мог истребить христианскую веру, оскорбив это место, освятил образ Юпитера на месте Страстей».

Метод строительства языческого храма на месте Кальвария сам по себе интересен. Сначала возвели двадцатифутовую стену вокруг горы и заполнили внутреннее пространство галькой и бетоном. Таким образом удалось повысить уровень местности примерно на триста футов в длину и на шестьдесят в ширину, образовав подиум или платформу для строительства храма; этот этап похож на процесс сооружения храма Кастора на римском Форуме или великого храма Рома Этерна и Венус Феликс (Вечного Рима и Счастливой Венеры) на Виа Сакра. На платформе, закрывшей Кальварий, посадили рощу, а непосредственно над Гробом Господним установили статую Юпитера, а над Кальварием — мраморную статую Венеры и маленький храм.

Если Адриан надеялся навсегда уничтожить самую память о Кальварии и Гробе Господнем, то его действия имели обратный эффект. Он сохранил святые места в том виде, в каком они существовали ранее, для будущих поколений. Свидетельств, что это было именно решение Адриана, предостаточно, в особенности учитывая, что он осуществил подобную профанацию и в отношении грота Рождества в Вифлееме, над которым разбили рощу и выстроили храм Адониса.

Теперь место Кальвария и могила Иисуса на двести лет были скрыты под насыпной платформой языческого храма. Но они не были забыты. За прошедшее время христианство утвердилось по всему миру. Константин Великий провозгласил его официальной религией Римской империи. Среди церковных деятелей, собравшихся на собор в Никее в 325 году, был и епископ Иерусалимский Макарий — человек, добродетели которого были таковы, что святой Афанасий причислял его к рангу апостольских мужей. Многие верят, что Макарий в беседе с императором Константином, председательствовавшим на соборе, упомянул о чудовищном святотатстве, созданном самим фактом существования адрианова храма Венеры, и Константин, тронутый красноречием Макария, предоставил ему полномочия снести храм и открыть Гроб Господень. Единственным автором, являвшимся современником этих событий, был Евсевий, который, кажется, мальчиком присутствовал при раскрытии Святого Гроба. Его рассказ сохранился в чрезвычайно льстивом «Житии Константина». Однако остается историческим фактом, что под руководством Макария примерно в 336 году римский храм Венеры был снесен, галька удалена, а под ней, в скале, было открыто то, что современники сочли Гробом Иисуса Христа. Позднее писатели связали это открытие с паломничеством святой Елены, матери Константина, которая в ходе всех этих работ обнаружила Крест в глубокой скальной полости возле Кальвария.

Как только открыли Гроб Господень, Константин приказал построить молитвенный дом вокруг «священной пещеры». Как он написал Макарию, «сей дом должен быть достоин самого чудесного места в мире». Для этого были присланы римские инженеры, которые срезали часть скалы вокруг Гроба Господня, так что гробница оказалась возвышением посреди ровной площадки. Затем эта часть скалы была включена в парадную ротонду с внешним диаметром более 109 футов. Немного дальше, к востоку от ротонды, находился двор под открытым небом, окруженный прекрасными портиками. Там возвышалась скала Кальвария, которой инженеры придали форму куба, примерно 18 на 15 футов. Это была платформа, к которой можно было подняться по лестнице, отделанной роскошной мозаикой и огражденной серебряной балюстрадой. На вершине установили большой крест из драгоценных материалов. За атриумом Кальвария располагалась великолепная базилика, названная Мартирион. Это было строгое классическое здание с четырьмя нефами, разделенными мраморными колоннами, и криптой, созданной из скальной полости и посвященной Обретению Святого Креста. Таким был первый храм Гроба Господня.

С 336 года и до наших дней место это уже никогда не забывали. Бывали в бурной истории Иерусалима времена, когда храм горел, однажды его даже разрушили, и он лежал в руинах несколько лет. Но из праха поднялся новый храм. Когда в 1099 году крестоносцы заняли Иерусалим, они сочли, что церковь недостаточно пышна и красива, и перестроили ее; современная структура и общий облик современного храма Гроба Господня в основном соответствуют их творению.

Конечно, многие не верят, что Гроб Христа лежал под храмом Венеры, а потому отрицают аутентичность храма Гроба Господня. Их аргументы основаны на убеждении, что данное место (сегодня оно находится точно в центре огражденного стеной города) было также расположено внутри стен Ирода. Среди немногого, что мы знаем о Голгофе, это то, что гора была за границей стен. Время от времени выдвигались альтернативы, но теперь все они давно забыты, за исключением гордоновского Кальвария у Дамасских ворот.

Не могу избавиться от ощущения, что шестнадцать веков твердой традиции более надежны, чем любые теории, какими бы правдоподобными они ни казались. Когда епископ Макарий в 336 году раскрыл Гроб Христа, он не хуже нас знал, что Иисус был распят за границей иерусалимских стен. Более того, он находился в лучшей позиции, чем мы, чтобы судить, где шла линия этих стен. Зачем бы он выбирал столь спорное место, если оно было неверным?

В этом кратком обзоре я показал, что очевидцы Распятия вернулись в Иерусалим через сорок лет после смерти Христа, а их потомки оставались там, начиная со времени вскоре после осады и взятия города в 70 году н. э. вплоть до открытия Гроба Господня в 336 году. Отрицать достоверность места Гроба Господня — значит признавать, что христиане, помнившие Распятие, не искали Голгофу среди развалин Иерусалима, не разговаривали об этом событии со своими детьми, не указывали на место другим христианам, не знакомым с географией истории Христа. Если задуматься о личных драмах, связанных с Голгофой, о том, как Мария Магдалина и Мария, мать Иакова и Иоанна, шли с миром в утро Воскресения, как они бежали назад, чтобы поведать ученикам, что Господь восстал из мертвых, как Петр и «ученики, которых возлюбил Иисус», с бьющимися сердцами спешили лично убедиться в истинности случившегося, то понимаешь: невозможно для тех, кто лично соприкоснулся с таким чудом, не запечатлеть в памяти место действия, не передать известие об этом потомкам.

Гораздо легче поверить в то, что стена Ирода делала неожиданный поворот, чем в то, что люди, для которых сохранение традиций стало второй натурой, забыли, где находилось место столь исключительной важности для них и для всех, кто пришел следом.

4

Среди бесчисленных загадок Иерусалима можно обратить внимание и на крышу храма Гроба Господня. О внутреннем устройстве церковного комплекса написаны сотни книг, но, насколько я знаю, ничего не сказано о его внешнем облике, который не менее интересен.

Я мог бы никогда не узнать об этом, если бы не страдал дурной и даже опасной привычкой карабкаться на все таинственные и мрачные на вид лестницы старых зданий. Такую лестницу можно отыскать с тыльной стороны церкви, в узком проулке, который ведет на улицу Давида.

Я поднялся по ступеням, и передо мной открылся потрясающий вид на Иерусалим и Елеонскую гору с крыши храма Гроба Господня. Затем в нескольких ярдах я заметил верблюда, горделиво возлежащего прямо на кровле часовни Богоявления!

Если вы поднимитесь на крышу собора в Винчестере или на крышу Вестминстерского аббатства и вдруг увидите верблюда или хотя бы корову, вы явно начнете беспокоиться, но вид верблюда на крыше храма Гроба Господня не кажется столь ошеломляющим, он словно составляет часть фантастического обличия Иерусалима. На самом деле животное привели туда с грузом камней для починки кровли.

Вероятно, только на крыше этой церкви ясно понимаешь, что она выстроена на разных уровнях той скалы, которая образует навершие Голгофы, потому что все время приходится то спускаться по узкой железной лестнице на тридцать ступеней, то подниматься по другой — на десять или двадцать ступеней, чтобы освоить странную территорию, окружающую лабиринт куполов и крестов из железа и меди.

С одной стороны крыши я заметил веревку с сохнущим бельем, в том числе там была пара носков, которые могли принадлежать только кому-то из коптских монахов. Поблизости находилось маленькое, низкое строение с окошками, дверью и жестяной трубой от печи. Проходя мимо, я разглядел внутри смуглого отшельника, занятого, впрочем, не молитвой, а стиркой. И эта картина — отшельник, стирающий одежду, — показалась мне удивительнее, чем верблюд на крыше.

Поднявшись на крышу часовни Св. Елены, я открыл для себя один из наиболее необычных видов Иерусалима — монастырь черных иноков.

Некоторые монахи сидели на жарком солнце. Кое-кто сидел на корточках. Вокруг виднелись их хижины, грубые и примитивные сооружения с обмазанными глиной кровлями. Все это напомнило мне африканскую деревню в изгнании. На крыше возле «монастыря» высилась крошечная часовня — в нее могли войти лишь священники и служки, а братия и прихожане, желающие посетить абиссинскую службу, вынуждены сидеть на ступенях перед часовней.

Абиссинцы — самая странная, но во многих отношениях самая интересная община из всех, что поклоняются Христу в Святой Земле. Высокомерным людям, снисходительно улыбающимся по поводу причудливых особенностей этой церкви, следовало бы знать, что абиссинцы были обращены в христианство Фрументием в 330 году.

Это благочестивые люди, которые твердо держатся непривычных для нас верований. Они ведут родословие царской семьи от союза Соломона и царицы Савской, они убеждены, что Ковчег Завета спрятан где-то на территории их страны, а когда корабль прибыл в Африку, Яхве оставил Израиль, а избранным народом стали абиссинцы.

В Средние века черные монахи управляли значительными частями храма Гроба Господня, включая часовню Поругания, но, как я уже говорил, им не хватило сил, чтобы удержать эти позиции, и их вытеснили на крышу. Сегодня там живут около 20 монахов, которыми управляет темнокожий настоятель.

Я пытался заговорить с несколькими иноками, но не нашел никого, знавшего европейские языки. Они были вежливы и приветливы. Один старик провел меня в маленькую часовню и с улыбкой и поклоном пригласил войти. Я перебрался через несколько свернутых в рулон ковров и, когда мои глаза привыкли к сумраку помещения, понял, что присутствую на абиссинской литургии.

Крошечный погребок на крыше — если уместно использовать именно этот термин — был заполнен чернокожими монахами, опиравшимися на длинные, изогнутые посохи и монотонно выводившими песнопения в причудливой, варварской, не тонированной манере. Темная часовня была слабо освещена свечами. Ведовские шарики окрашенной травы свисали с потолка. Грубо нарисованное изображение святого Иеронима верхом на льве украшало одну стену, а алтарь был отделен от основного помещения ярко окрашенной и позолоченной преградой, а также алой занавесью.

Во время пауз между песнопениями эта завеса приподнималась, открывая священника и служек у алтаря, перед ящиком в форме ковчега, в котором находился потир. Они молились в густом облаке курящихся благовоний. Клубы выползали из алтарной части ядовитыми облаками.

Священники были облачены в ярко-красные, синие и зеленые одеяния из шелка и парчи. В какой-то момент литургии, когда завеса была опущена, сквозь щель я заметил, как священники меняли облачение, надевая еще более роскошные, а тот, что вел службу, водрузил на голову нечто среднее между короной и митрой.

Когда пение набрало силу, вошел монах, простерся ниц, а потом встал и раскрыл зеленый зонт с золотой бахромой по краю. Затем из алтаря вышел священник с гостией в руках; зонт — абиссинский символ королевской власти — с трудом подняли на специальное место над священником и потиром. То, что в церкви обычного размера было бы процессией, здесь напоминало странное вращательное движение, черные монахи — и я вместе с ними — передвигались по кругу, уступая место священнику, проводившему литургию. Затем зеленый зонт закрыли и вынесли из часовни, потом раскрыли его на открытом, залитом солнцем пространстве снаружи, гостию пронесли вокруг всей крыши часовни Св. Елены.

Сквозь дверной проем я смотрел, как они идут, три-четыре абиссинских монаха простерлись лицом вниз на слепящем солнце, когда мимо них проносили зеленый зонт.

Впоследствии, разговаривая об этих монахах со специалистом, изучавшим литургическую историю европейских конфессий, я услышал, что их службы включают в себя обычаи и символы, восходящие к древнейшим, дохристианским временам. Однако в целом ритуал напоминал службу египетской, то есть коптской, церкви. О нем известно не слишком много, и данная христианская община является беднейшим и наиболее малочисленным представительством у Гроба Господня, причем держится особняком.

Чернокожего настоятеля называли Абуна — это сирийское слово, означающее «наш отец». Так же называли нашего Господа, говорившего по-арамейски. Святой Марк сообщает нам, что Христос молился перед арестом в Гефсиманском саду, используя слово «Авва» — «Отец».

У абиссинцев сохранились непривычные для нас ритуалы: смесь иудейских и христианских обычаев, они считают священными днями и субботу, и воскресенье. Как я уже говорил, они каждый месяц празднуют Рождество — исключая март, и это единственные христиане, объявившие святым Понтия Пилата.

Полагаю, те, кто займется абиссинским богословием, могут оказаться в поразительном музее ересей и странных верований, следов иудаизма и язычества. Язык литургии у абиссинцев — геэз, классический и давно уже мертвый язык Эфиопии.

Есть нечто трогательное и величественное в этих простых и благочестивых людях, вытесненных из церкви, но поселившихся на ее крыше, бережно и упорно хранящих аромат святости, которые за века изоляции посреди исламского мира не утратили христианской веры. И я верю, что когда наш Господь сойдет на землю, он непременно посетит крышу часовни Св. Елены, где преданные ему люди ведут бедную и простую жизнь прямо под звездами.

5

Примерно 85 лет назад человек по имени Барклай шел вокруг стен Иерусалима с собакой и ружьем. Когда он приблизился к Дамасским воротам, то обнаружил, что собака исчезла. Он свистнул, но животное не появилось. Пройдя назад, он увидел, как собака выползает из-под городской стены, где, вероятно, что-то нашла. Пес стоял на месте и лаял, подзывая хозяина взглянуть на находку. Когда Барклай подошел, он заметил, что кусты и вековые отвалы мусора скрывали вход в пещеру, уходившую под стены и дальше под город.

В Иерусалиме подобное открытие воспламеняет воображение и возбуждает самые невероятные слухи. Арабы по сей день верят, что в одной из таких пещер ожидают счастливчика золото и серебро из сокровищ Соломона, Ковчег Завета и храмовые жертвенные сосуды. Но мечту о такой находке лелеют не только арабы. Я слышал от нескольких человек, вполне заслуживающих доверия и уважения, что Ковчег Завета, по их мнению, спрятан где-то в таинственных и никому не известных подземельях в районе Храма.

Так что Барклай поступил разумно, никому не сообщив о находке, и на следующий день вернулся к пещере с поисковой партией, расширил тесный вход, в который забралась его собака, и наконец попал внутрь.

Фонари, принесенные искателями сокровищ, освещали странную и пугающую картину. Это была снежно-белая пещера, настолько просторная, что ее дальняя часть терялась во мраке. Одного взгляда на каменные стены хватило, чтобы понять: это искусственное подземелье. Света фонарей не хватало, чтобы разглядеть всю пещеру. Это было начало гигантских поисковых работ, протянувшихся в глубь под улицами Старого города.

Вскоре они поняли, что наткнулись на каменоломни Соломона — Иосиф Флавий называл их «Царскими копями», — которые обеспечивали камнем строительство Храма Соломона за девять столетий до Рождества Христова.

Думаю, эти каменоломни представляют собой одну из наиболее любопытных достопримечательностей Иерусалима. Обычный турист пренебрегает ими, но каждый, кто считает себя масоном, посещая Иерусалим, отлично осведомлен о них. Масоны со всех краев света проводят здесь ночные собрания, чтобы их никто не видел и не мог побеспокоить, потому что они придерживаются убеждения, что строители Храма были первыми масонами («каменщиками»).

Когда я посещал каменоломни, старик-араб, сидевший у входа, подал мне ручной фонарь и предупредил, что я должен соблюдать осторожность, чтобы не свалиться в одну из опасных пропастей, ведь копи Соломона — не место для близоруких и тех, кто нетвердо стоит на ногах.

Другой араб, работавший в пятне света, проникавшем внутрь пещеры, занимался изготовлением пресс-папье и молоточков, какими пользуются председатели заседаний, чтобы привлечь внимание аудитории. Эти предметы, украшенные треугольниками и рисунком циркуля, охотно раскупаются туристами-масонами, распространяясь по всему миру. Камни из копей также экспортируются, чтобы лечь в основание масонских строений.

Я вошел в темноту, фонарь в моей руке покачивался в такт шагам, а тропа вела под уклон, в глубину гигантской пещеры, напоминавшей подземный собор. Из этого помещения в разные стороны расходились широкие и высокие проходы. Я брел вдоль глубоких расщелин, время от времени поднимая фонарь, чтобы всмотреться во тьму; я замечал участки скальной породы, вырубленные так, что открывались глубокие участки каменоломни, отдаленные пещеры и проходы.

Подсчитано, что в древние времена из этих каменоломен извлекли объем породы, достаточный, чтобы выстроить Иерусалим в его современном размере дважды. Это своеобразный, необычайно чистый белый камень, мягкий в работе, но быстро твердеющий под воздействием воздуха. Арабы называют копи «хлопковыми пещерами» из-за их белого цвета. Однако, поднимая фонарь повыше, чтобы разглядеть низкие участки сводов, я увидел черные пятна. В одном месте я оказался достаточно близко, чтобы понять: это летучие мыши, висящие под потолком в ожидании ночи.

С обеих сторон я замечал следы работ. Со страхом и удивлением я ступал по тропе самого времени, осознавая, что те, кто осуществлял эти работы, умерли около трех тысяч лет назад. И все же следы труда финикийских каменотесов, нанесенные в те дни, когда Соломон был царем Иерусалима, так же ясно различимы, как те признаки работ, которые можно сегодня обнаружить, скажем, в каменоломнях Портленда.

Рабочие вырезали в стенах ниши для ламп. Все вокруг казалось поразительно новым, современным, так что у меня появилось неприятное ощущение, что я попал в каменоломни в обеденное время и в любой момент услышу шаги возвращающихся каменотесов Соломона, пинающих мелкие камешки по дороге к участку работ.

Я поставил фонарь на вытесанную в скале полку и в его свете прочитал замечательное описание строительства Храма, сохранившееся во Второй книге Паралипоменон, в главе второй, а также в Третьей книге Царств, в главе пятой.

Полагаю, современный архитектор, получив столь скудный набор слов, не сумел бы создать для нас точную и яркую картину планов, чертежей, заданий для рабочих, расчетов оплаты труда, строительных работ и деталей обстановки величественного здания, как это описано в указанных главах Библии.

В темных глубинах копей Соломона, в одежде, осыпанной белой пылью окружающих камней, я с поразительной реальностью увидел здание Храма. В Палестине редко случается, чтобы некие библейски стихи, до сих пор не имевшие смысла, внезапно раскрывали свое значение, тем более с такой удивительной точностью. Я понял истинный смысл стиха, который, должно быть, ставит в тупик многих читателей. Стих семь, шестая глава Третьей книги Царств, описание строительства Дома Божьего:

«Когда строился Храм, на строение употребляемы были обтесанные камни; ни молота, ни тесла, ни всякого другого железного орудия не было слышно в Храме при строении его».

Я всегда думал, что эти слова означают — камни для Храма добывались так далеко, что звук работ не доносился до Иерусалима. А что еще это могло бы значить? Но почему автор книги Царств решил подчеркнуть тот очевидный факт, что с далекой каменоломни не доносится шум до горы Мории? Совершенно ясно, что суть этого стиха в том, что камень, из которого Соломон строил Храм, доставлялся непосредственно из-под самого Храма, но никто не слышал звука каменотесных работ!

В этих копях можно увидеть, как камень вырубали из скальной породы, как он переходил для обработки блока каменотесами, которые придавали ему точную форму и выравнивали стороны, — пол в пещерах порой на несколько футов в глубину засыпан тоннами осколков, — и как готовые блоки отправляли на свет дня, чтобы они заняли свое место в здании.

Действительно, как бы ни прислушивались люди, находившиеся на улицах города, они не смогли бы различить звук молотов.

Конечно, существует множество историй о таинственных подземных проходах, которые связывали каменоломни с самим Храмом. Широко распространилось убеждение, что священники поспешно прятали сокровища Храма в этих катакомбах, пока Тит разрушал Иерусалим и сносил Храм до основания. Не знаю, почему охотники за кладами до сих нор верят в возможность отыскать драгоценные предметы, ведь совершенно ясно: многие из них были пронесены по улицам Рима во время триумфа Тита. Однако несколько лет назад один честный кладоискатель попытался найти секретный проход — и ему это удалось! Для того чтобы достичь этого прохода, придется сперва склониться в три погибели, а потом проползти несколько ярдов по узкому туннелю фута в три высотой, и только после этого вы окажетесь в другом скальном коридоре. В этот момент вы достигнете крайней точки копей и будете двигаться под Иерусалимом в направлении Храмовой горы. Внезапно вы снова наткнетесь на основание укрепленной древней стены. Для чего был нужен этот проход, кто и когда выстроил его, неизвестно.

Я покинул каменоломни и вышел на слепящий полуденный свет с чувством, что вчера и сегодня в этих гигантских пещерах неразличимы, так что может показаться: работники Хирама, царя Тирского, просто устроили себе короткий перерыв.

6

Когда в пятницу вечером в Иерусалиме зашло солнце, тишина опустилась на еврейские кварталы. Начинался шаббат.

Квартал маленьких домиков, затерявшийся в лабиринте узких улиц, чисто вымыт. Сквозь арочные проемы видны тесные беленые дворики. Горшки и сковороды начищены. Зажжены субботние лампы. А по улицам Старого города идут самые странные и живописные фигуры современного мира: патриархи в бархатных кафтанах и круглых, отороченных мехом шапках; бледные молодые евреи с длинными соломенными волосами и фанатично сверкающими глазами, две пряди-пейса ниспадают у них с висков, обрамляя щеки; маленькие мальчики в костюмчиках, которые надевают по случаю шаббата, идут за руку с шаркающими, согбенными шейлоками — старыми и добрыми.

Это старомодные, ортодоксальные иудеи, которые живут в соответствии с законом Моисея, молятся и проливают слезы у Стены плача об утраченной славе Израиля, чья жизнь строго ограничена мелочными предписаниями древнего закона.

Их поселения в Иерусалиме появились недавно. Крестоносцы уничтожили всех евреев до последнего человека, когда захватили город. Только после арабского завоевания и начала преследования евреев в средневековой Европе маленькие группы стали перебираться назад, в Иерусалим.

Это странное сообщество сегодня включает в себя несколько любопытных сект. Есть здесь евреи-сефарды, ведущие свое происхождение из Испании, Марокко и Алжира, которые они покинули в 1492 году. Они говорят на ладино — ломаном кастильском. Есть и ашкеназы из Центральной и Восточной Европы. Есть живописные бухарские евреи из Персии, Самарканда, которые говорят на персидском варианте идиш.

Необычную группу представляют йеменские евреи, прибывшие в прошлом столетии из диких районов Аравии и претендующие на происхождение от колена Гада; они говорят и на иврите, и на арабском. Еще здесь есть каариты, находящиеся под проклятием, и хасиды, танцующие в синагогах, словно дервиши. Есть и евреи-фанатики с пейсами, в отороченных мехом шапках, известные под именем Агуддат Исраэль[5]. Они говорят на идиш и отказываются применять иврит, поскольку верят, что использование его в обыденной жизни является кощунством. Они проводят время, изучая священные книги. Когда в пятницу вечером начинается шаббат, они тщательно следят за тем, чтобы все еврейские лавки и магазины были закрыты. Если какая-то остается открытой, они пикетируют вход, препятствуя торговле.

Однажды ранним субботним утром молодой еврей провел меня по синагогам Старого города. Это было исключительно интересно. Мы словно погрузились в Ветхий Завет. Узкие улицы, лабиринт строений, а среди них множество синагог, которые зачастую представляют собой всего лишь маленькие комнатки с несколькими книжными полками или шкафами, кафедрой и столом для чтения Торы, или Пятикнижия, записанной на пергамене и хранящейся в свитках.

Престарелые евреи в очках на кончиках носов раскачиваются вперед-назад, нараспев читая молитвы; маленькие мальчики и юноши находятся в постоянном покачивании, монотонно повторяя священные слова.

В синагоге марокканских евреев конгрегация сидела на полу на манер мавров, а женщины были скрыты, словно жены в гареме, за высоким резным экраном.

Почти во всех синагогах я видел то, что могло служить иллюстрацией к фрагменту из Евангелия от Луки: история Иисуса, который в двенадцать лет вступил в спор с раввинами в Храме. Мальчики в субботних костюмах, с наброшенными на плечи молитвенными ковриками, сидели рядом с отцами или дедушками и тщательно изучали Закон, повторяя слова монотонными голосами и раскачиваясь вперед-назад, как старшие.

В одной плохо освещенной синагоге я задумался о евреях-ашкеназах, у которых только что закончилась утренняя служба. Мальчик лет двенадцати стоял перед тремя бородатыми старейшинами, разговаривая с ними оживленно и не по летам зрело. Время от время они выражали ему одобрение, улыбаясь и похлопывая его по плечу; но иногда они сердились, все трое качая бородами в несогласии, и хмурились, неодобрительно глядя на подростка через очки. Но мальчик настаивал на своем, почтительно ожидая, пока его выслушают; затем, когда опрос закончился, он слегка поклонился старцам и пошел прочь.

Я подумал: вероятно, именно такую картину наблюдали Иосиф и Мария, когда искали Иисуса, и «нашли Его в Храме, сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их»[12].

Мы подошли к двери в высокой стене. Сквозь маленькую решетку на нас взглянула женщина, но отказалась открыть нам дверь. Мой спутник, молодой еврей, уговаривал ее впустить нас, но она оставалась непреклонной. Эта тщательно охраняемая синагога принадлежала некогда многочисленной общине кааритов. У этой части евреев весьма любопытная история.

В 1762 году турецкое правительство запросило у евреев громадную сумму денег, а чтобы переговоры оставались в тайне, главный раввин назначил встречу в синагоге кааритов. Спускаясь, главный раввин почувствовал себя плохо и упал. Некоторые его последователи, подозревая черную магию, решили войти внутрь и обнаружили экземпляры трудов рабби Моисея Бен-Маймуна, которые каариты захоронили, чтобы выражать свое презрение, наступая на них. Главный раввин пришел в ужас, он повсюду провозгласил проклятие на святотатственных кааритов. Проклятие состояло в том, что им никогда не удастся собрать в одном месте десять взрослых мужчин (миньян) — число, необходимое для публичного богослужения.

Мой спутник объяснил: они все еще живут под проклятием; примерно сто лет назад среди кааритов была большая радость, поскольку несколько семей переселились в Иерусалим из Крыма. Они думали, что наконец смогут молиться вместе. Но эмигранты принесли с собой чуму. Некоторые умирали прямо на улицах Иерусалима, другие — в своих домах. Сегодня у них осталось пять или шесть мужчин, так что проклятие главного раввина все еще лежит на них, и им так и не удается собрать вместе миньян…

Пока он рассказывал мне все это, решетка в двери мягко сдвинулась в сторону, и на нас уставился старческий — очень темный и очень печальный — глаз. Затем решетка так же мягко закрылась. Молодой еврей вновь постучал в дверь. Но ответа не было.

7

Я уверен, что туннель Езекии никогда не станет популярным местом посещения туристами, прибывающими в Палестину. Там сыро, грязно и опасно, причем обследовать его приходится ночью, чтобы не замутить воду в Источнике Богоматери, в которой женщины Силоама днем стирают одежду.

Я был решительно настроен на то, чтобы исследовать этот туннель, но не мог найти в Иерусалиме никого, способного показать его мне или согласного отправиться туда вместе со мной. Один человек предложил проводить меня до силоамского конца туннеля, а потом пойти к Источнику Богоматери и подождать, пока там всплывет мое тело; но мне совсем не понравилась идея путешествовать по туннелю в одиночестве.

Случайно я познакомился с другим человеком, хорошо знавшим многие достопримечательности Иерусалима, и он взялся сопровождать меня.

Итак, однажды ночью, перед самым восходом луны, мы спустились через Сионские ворота и двинулись по темным, таинственным путям, что протянулись за границей городских стен Иерусалима, постепенно дошли до долины Енном, то есть до Ге Енном, или Геенны, — иначе говоря, спустились в ад. Именно в этой долине совершались отвратительные жертвы Ваалу и где-то здесь возжигали костры Молоху, в которые бросали детей.

Мы оказались посреди каменистой местности, покрытой тусклыми, белесоватыми надгробными плитами, расположенными на обоих склонах; это были могилы иудеев и мусульман, которые рассчитывали первыми встать по звуку труб Воскресения. Немногочисленные огни на холме обозначали место нахождения жалкой деревушки под названием Силоам. Где-то во тьме, справа от нас, было Поле крови, которое первосвященники купили на серебро Иуды.

Нам приходилось идти вперед очень осторожно, освещая электрическими фонарями каменистую дорогу. За нами шел араб с запасными фонарями и сапогами.

Пока мы спускались, порой сбиваясь с пути, а камни осыпались из-под наших ног, скатываясь в глубину долины, я подумал: как поразительно, что сегодня, когда большая часть старого Иерусалима давно исчезла с лица земли, туннель Езекии, одна из древнейших реликвий, все еще существует, несмотря на то, что он связан с событиями, на семь сотен лет предшествовавшими рождению Христа.

Езекия был царем в Иерусалиме, когда ассирийцы набросились на его народ, «как волки на овчарню». Если попытаться представить себе тот ужас, который охватил жителей Иерусалима, когда все пребывали в страхе услышать удары ассирийских таранов в стены, следует перечитать грозные инвективы Исайи. Он жил в годы этого тревожного правления, и его писания укоряют Иерусалим в грехах, обещают, что гнев Божий обрушится на Его врагов.

Царь Езекия, столкнувшись с угрозой осады, был обеспокоен тем фактом, что единственный источник воды среди бесплодных холмов — сегодня его называют Источником Богоматери — расположен вне стен старого города Давида.

Иерусалим не смог бы долго продержаться, если бы снабжение водой оказалось в руках ассирийцев. А потому, прорыв длинный подземный туннель, царь привел воду в город. Затем он решил запечатать сам источник и спрятать его от надвигающейся армии Сеннахериба (или Сеннахерима), чтобы ассирийцы не смогли отрезать Иерусалим от воды. Эти работы должны были проводиться в страшной спешке, о них трижды упоминается в Библии: во Второй книге Паралипоменон, в Четвертой книге Царств и в книге пророка Исайи. Книга Паралипоменон рассказывает:

Когда Езекия увидел, что пришел Сеннахерим с намерением воевать против Иерусалима, тогда решил с князьями своими и с военными людьми своими засыпать источники воды, которые вне города; и те помогли ему. И собралось множество народа, и засыпали все источники и поток, протекавший по стране, говоря: да не найдут цари ассирийские, пришедши сюда, много воды[13].

Историческую точность этих стихов не могли оценить, пока несколько лет назад два мальчика, игравших в долине, не обнаружили вход в туннель и не забрались туда.

Мы спустились в туннель и в свете фонаря, который держал сопровождавший нас араб, надели болотные сапоги. Туннель представлял собой черную дыру в склоне холма, из которой вытекал ручей примерно два фута глубиной. Внутри раздавалось странное эхо, словно кто-то шептался в темноте.

— Там никого нет, — пояснил мой проводник. — Ни один араб не пойдет в туннель ночью. Мы слышим сейчас эхо, которое доносится от мечети на вершине холма.

Мы направили в туннель лучи электрических фонарей, высветив поток коричневатой воды и сырые стены. Проход был примерно футов 14 в высоту и лишь два фута шириной, однако высота свода сильно колебалась. Следы заступов, которыми работали во времена Езекии, ясно и четко виднелись на стенах туннеля.

Первые три сотни футов пройти было просто, но затем туннель сделался более низким, и нам пришлось идти согнувшись; кроме того, порой нога попадала в рытвину, и то я, то мой спутник падали на колени. Общая длина туннеля составляет около четверти мили, так что у меня была масса времени, чтобы пожалеть о своем решении исследовать эту систему водоснабжения и признать здравый смысл тех, кто наотрез отказался идти со мной!

Вот уж и вправду необычайный жизненный опыт: медленное плюханье по воде, в темном туннеле, за построением которого наблюдал пророк Исайя, в туннеле, прорытом за семь столетий до рождества Христова под сенью холма, на котором возвышался Соломонов Храм!

Стало понятно, что туннель строили две группы землекопов, двигавшихся навстречу друг другу. Они трудились в невероятной спешке, не уделяя внимание единообразию работ. Основным фактором было время, и единственное, что имело для них значение, — необходимость доставить воду внутрь иерусалимских стен, чем быстрее, тем лучше.

Мне было интересно подмечать то тут, то там признаки того, как одна или другая группа работников теряла направление. На протяжении одного-двух футов туннель шел в неверную сторону, а потом, вероятно, землекопы останавливались, прислушивались к ударам заступов другой группы — той, что шла к ним навстречу, — и корректировали движение туннеля. В центре мы оказались в точке, где встретились две группы.

Загадка туннеля Езекии, которую никому пока не удалось разрешить, состоит в том, почему в тот момент, когда каждое мгновение было столь драгоценным, рабочие прорыли извилистый туннель длиной 1749 футов, в то время как прямая линия между конечными его точками всего лишь 1098 футов? Почему они прошли ненужный 651 фут скальной породы?

Сначала наиболее распространенным объяснением считалось то, что они хотели обогнуть скальные могилы Давида и Соломона. Эта теория воспламенила воображение археологов и кладоискателей и привела к тому, что несколько человек усердно рыли окружающую территорию в поисках легендарных захоронений; но им не удалось ничего найти.

Мы шли к выходу, и своды туннеля постепенно поднимались, а вода становилась все чище. Я знал, что мы приближаемся к Источнику Богоматери. Внезапно мы услышали журчание воды и, пройдя через широкий скальный водоем, глубина которого местами доходила нам до пояса, вышли на чистый воздух, пронизанный лунным светом. Мы находились у основания каменной лестницы, которая спускается к Источнику Богоматери. Здесь мы сняли болотные сапоги и надели обычные башмаки.

Мы вышли в долину Кедрон. Я взглянул вверх и высоко над нами, слева, увидел стены Иерусалима и луну над ними. Пустынная долина, переполненная могилами, привела нас к Елеонской горе и небольшому, огражденному Гефсиманскому саду: лунный свет струился между кипарисами и ложился на его тихие тропы.

Глава третья

Елеон и Мертвое море

Я наблюдаю за восходом солнца с Елеонской горы. Я посещаю Купол Скалы, где когда-то находился алтарь всесожжения даров, вижу призрак Храма Ирода в великой мечети. Я отправляюсь в Вифанию, Иерихон, посещаю приют Доброго самаритянина, гуляю по берегу Мертвого моря, вижу место крещения Иисуса на берегах Иордана и поднимаюсь на гору Искушения.

1

Я встал до рассвета и отправился на Елеонскую гору. Она была серой и холодной, там никого не было. Еще виднелись одна-две звезды, ясное небо ждало появления солнца.

На ячменном поле возвышался крупный валун. Я сел на него и прислушался к хору петушиных криков, звучащих перед восходом вокруг Иерусалима. Петухов Силоама сменили петухи Сиона. Издалека «кукареку» звучало слабее, словно птицы в районе горы Скопус отвечали горловым приветствием собратьям, обитающим в долине Иоасафата.

«Говорю тебе, Петр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня», — сказал Иисус Петру[14]. Это замечание и его трогательное продолжение, должно быть, известны благодаря признанию самого Петра. Однако для одной из школ библейской критики характерно проведение долгого и весьма любопытного диспута по поводу этой фразы. Существуют критики, которые, основываясь на слове «белый» и используя весь арсенал своей учености, попытаются непременно доказать, что библейский писатель на самом деле хотел сказать «черный». Умудрились даже высказать предположение, что когда Иисус говорил о крике петуха, он имел в виду не обычный сельский звук, но определенный сигнал времени — gallicinium[6] — который использовали римские стражники на бастионах крепости Антония. Не могу вообразить, что обычный читатель Евангелия согласится с подобной теорией. Действительно, мидраши и Мишна[7] рассказывают, что пока стоял Храм, разведение домашней птицы в Иерусалиме было запрещено, поскольку куры скребли землю и распространяли нечистоту. Следовательно, рассуждают некоторые критики, когда Иисус говорил о крике петуха, Он не мог говорить о петухе. Я думаю, гораздо проще поверить, что закон не так уж строго соблюдался, и, несмотря на указания священников, на рассвете вокруг Иерусалима раздавались крики петухов, как это происходит и по сей день. Также весьма любопытно: если во времена Христа не было петушиных криков в Иерусалиме, почему Иисус счел нужным сказать: «Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!»[15]

Я абсолютно уверен, что звук, который я слышал в серых сумерках перед рассветом, был тем же самым, что услышал Петр; и, «выйдя вон, горько заплакал»[16].

Пока я сидел на камне и размышлял обо всем этом, свет начал разливаться по небу. Солнце вставало над Иерусалимом из-за Елеонской горы. Я развернулся спиной к городу и посмотрел вверх, на вершину горы, из-за которой, пульсируя и медленно разворачиваясь, поднимался веер света. Огонь заполнял небо, меняя цвет встречающихся на его пути облаков на розовый и золотой, но высокий хребет горы, почти черный на фоне утреннего сияния, все еще скрывал от взгляда само солнце. Стрижи с криками носились в воздухе. Шум, который поднимали они над Елеонской горой, навеял воспоминания о летних вечерах дома, в Англии. Полагаю, эти птицы мигрируют в Европу из Африки и в начале года заполняют небо Палестины высокими, пронзительными криками. Сотни стрижей, как стрелы, мчались туда-сюда, внезапно ныряя в глубину долины Кедрон и снова поднимаясь ввысь, к светлым стенам Иерусалима.

Наконец над вершиной Елеонской горы появилось солнце, и, оглянувшись в сторону Иерусалима, я увидел, как оно золотит верхушки самых высоких зданий, в то время как стена еще оставалась в тени. Несколько секунд — и поток света распространился по всему городу, заливая стену и долину Кедрон. Он достиг каменистых склонов соседней долины, и я почувствовал, как солнечное тепло прикасается к моему лицу и рукам.

Как часто Иисус и ученики должны были наблюдать за этим великолепным зрелищем с Елеонской горы! Нет сомнения: они видели, как первые солнечные лучи озаряют городские укрепления. Нет сомнения, что они видели из Гефсиманского сада бело-золотую громаду Храма. Нет сомнения, что они видели, как священник каждое утро поднимается на башню, чтобы обернуться к востоку и возвестить городу прежде, чем будет совершено первое жертвоприношение: «Солнце сияет вовеки!». Они, должно быть, слышали в прозрачном предутреннем воздухе и другой ежедневный возглас священников — «Освещено ли небо до Хеврона?» и ответ того, кто поднимался на башню: «Оно освещено до Хеврона!». Затем, еще до того, как солнце согревало оливы, раздавался звук серебряных труб, возвещающих о совершении первой дневной жертвы на алтаре всесожжения. Вверх по склонам Елеонской горы поднимался аромат благовоний…

Я спустился в долину, миновал могилу Авессалома, потом взобрался по узкой белой дороге, что вела мимо курганов и руин Сиона к городским стенам. А с минарета, где-то в вышине, раздавался крик муэдзина, возносившего первую утреннюю молитву.

2

Купол Скалы, который по ошибке называют мечетью Омара, является одним из самых поразительных мест, которые я когда-либо видел. Поразительным, потому что эта сияющая святыня ислама представляет собой отражение Храма Ирода. Не могу понять, как случилось, что сотни книг и путеводителей по Иерусалиму пренебрегают тем, что кажется мне столь важным в отношении этого места. Когда вы посещаете Купол Скалы, вы совершаете визит к призраку Храма, во дворах которого произносил проповеди Иисус, из ворот которого Он изгнал торгующих.

Когда Тит разрушил Храм Ирода, огромное пространство осталось заброшенным, что, вероятно, вызывало недоумение римлян. Они не нашли ему разумного применения, и когда в 635 году регион заняли мусульмане, там были отвалы мусора. Из-за раздоров между мусульманами на время стало невозможным паломничество в Мекку, и возникла надежда, что район старого иудейского Храма может стать серьезной альтернативой паломничеству. Это объясняет появление колоссального двора вокруг маленького святилища, внутри которого находится скальный алтарь всесожжении. Скала Ас-Сахра должна была соперничать с Каабой, а окружающее пространство было рассчитано на такие же толпы паломников, которые посещают Мекку. Однако этого не случилось, и Иерусалим вынужден был смириться со вторым местом среди святынь ислама.

В те дни, когда Иерусалим контролировали турки, было весьма трудно попасть в мечеть, но сегодня достаточно приобрести за четыре шиллинга билет, чтобы посетить святыню с 7:30 до 11:30 утра.

Я прошел по улицам Старого города и прошел сквозь Бабал-Силсиле — одни из семи ворот в стене, окружающей Храмовую гору. В отличие от заполненных людьми шумных улиц, которые я только что оставил за спиной, здесь царили простор и тишина. Храмовая гора (Мария) напоминает гигантский парк, вымощенный камнем, посреди перенаселенного города. Первое впечатление: акры каменных плит, окаймленных травой, поднимаются, уровень за уровнем, к тенистым колоннадам. В центре открытого пространства находится сам Купол Скалы, возведенный вокруг камня, который, как считают, находился в основании иудейского алтаря всесожжения даров. В дальнем конце, с южной стороны площадки, расположена мечеть аль-Акса.

Прежде чем входить в одно из зданий, я присел и попытался составить общее представление о месте, но, несмотря на все попытки сосредоточиться на современном мусульманском святилище, постоянно уносился мыслями к древнему иудейскому Храму, на месте которого оно появилось. Сходство было ошеломляющим. Например, шейхи мечети, которые следят за лампами и вытирают пыль, запирают двери и выполняют все другие службы, живут под сенью колоннады мечети, как жили до них служители Соломонова Храма. Подобно иудейским служителям, мусульманские имеют точно отмеренное время исполнения обязанностей, по окончании которого возвращаются домой и ждут, когда наступит их очередь в следующий раз. Именно так было принято в иудейском Храме. От святого Луки мы узнаем, как Захарии, престарелому отцу Иоанна Крестителя, было видение в Храме, «однажды, когда он в порядке своей чреды служил пред Богом, по жребию, как обыкновенно было у священников»[17]. В данном случает речь идет о службе продолжительностью в одну неделю, от шаббата до шаббата. «А когда окончились дни службы его, возвратился в дом свой»[18].

Меньше чем в десяти ярдах от меня, в тени одной из галерей, старик разговаривал с парой мальчиков. Это был наставник. Он учил, обсуждал аспекты мусульманского богослужения и верований в том самом месте, где Иисус беседовал со старейшинами во дворе Храма Ирода. Обернувшись к северу, я увидел, что перспектива перекрыта высокой стеной и зданием, известным как Турецкие бараки: их использовали турки вплоть до периода британской оккупации. Они стоят на месте крепости Антония — римской цитадели, которая располагалась напротив Храма Ирода, именно туда привели Иисуса на суд Понтия Пилата. Призрак Антония, нахмурившись, взирает на призрак Храма Ирода, как это бывало на самом деле во времена Христа. В городе, в котором все реликвии римской эпохи захоронены на глубине в тридцать, сорок, пятьдесят футов, под слоем осколков разных времен, Купол Скалы кажется единственным местом, где они являются на дневной свет. Прошлое гораздо легче реконструировать в этом мусульманском святилище, чем в христианской церкви Гроба Господня. Легче вообразить, как Иисус проповедовал на открытой площадке, подобной той, что мы видим в районе Храма, и как потом он выходил через ворота в стене, направляясь на Елеонскую гору, за черту города. Почему Храмовая гора меньше отвлекает от представления о временах Христа, чем другие места в Иерусалиме, вполне ясно: это единственное, что дошло до нас практически без серьезных функциональных изменений. Во времена Христа здесь находилось главное святилище и комплекс связанных с ним зданий, окружавших просторный мощеный двор; и это описание соответствует нынешнему положению вещей.

Я поднялся по лестнице на восточную стену и посмотрел на долину Кедрон и Елеонскую гору. Неподалеку я заметил наглухо заложенные Золотые ворота, находящиеся, как считается, на месте ворот, через которые Иисус торжественно вошел в Иерусалим. Среди небольших купольных зданий, сгруппированных вокруг цитадели, есть и то, которое известно под названием Трон Соломона. История — каждый дюйм территории мечети связан с какой-либо легендой — гласит, что на этом месте Соломон был найден мертвым. Он не хотел, чтобы демоны, над которыми он имел власть при жизни, узнали, где он умер: так что, осознав, что умирает, Соломон взобрался на трон и сидел там, словно все еще был жив, а в руке его оставался посох. Арабы утверждают: демоны думали, что Соломон жив, пока черви не поползли по посоху, а мертвое тело не рухнуло на пол.

Существует и другая легенда, или, скорее, верование, связанное со стройной аркадой в северо-западной части двора. Мусульмане говорят, что когда в долине Кедрон настанет Судный день, души должны будут пройти по мосту, тонкому как конский волос, который протянется с вершины горы до аркады во дворе мечети. С одной стороны — Иисус, с другой — Мухаммад будут судить души, успешно преодолевшие мост, и взвешивать их на весах в одной из арок.

Святая Святых иудейского Храма доминировала над общим уровнем окружающих дворов, точно так же современное купольное святилище Скалы расположено на 12 футов выше платформы, и войти в него можно, поднявшись по каменной лестнице. Когда я приблизился к входу, три-четыре маленьких мальчика бросились мне под ноги, пытаясь снять с меня башмаки. Я всегда протестовал против такого настойчивого внимания, характерного для арабов, пока не понял, что это совершенно неизбежная часть местной жизни. Всем рано или поздно приходится с этим смириться. Так было и перед входом в Купол Скалы. Пожилой мужчина в коричневом одеянии подошел ко мне с двумя огромными шлепанцам, их подошва была стерта почти до основания, особенно в районе пятки. Он помог мне надеть шлепанцы поверх башмаков, и так — шаркая ногами — я вошел в Купол Скалы.

Это святилище, несомненно, является самым исключительным зданием в Иерусалиме, в любой книге, посвященной городу, вы найдете его восторженные описания. Внутри восьмиугольного помещения царит полумрак, купол опирается на величественные колонны из порфира, брекчии и других многоцветных камней, — все они добывались мусульманами из развалин римского Иерусалима. Многие колонны сохранили византийские капители, а некоторые все еще несут на себе знак креста.

Английский гид показывал небольшой группе посетителей святилище, обращая их внимание на красоту окон, объясняя приглушенным голосом, что каждый день, посещая это место, он находит все новые прекрасные детали витражей. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что он говорит правду. По-своему они совершенны. Однако я с детства страдал глубокой антипатией ко всем формам и видам математики. Я никогда не блистал в этой области, часто попадая в неприятные ситуации. И сегодня я по-прежнему мало понимаю в этой сфере знания. Арабское искусство напоминает мне математику. Это все равно, что алгеброй поверять музыкальную гармонию, или, если хотите, выстраивать сложные математические пропорции. Я испытываю знакомое неприятное чувство, когда сталкиваюсь с образцами арабского искусства, чувство, которое сродни реакции на предложение немедленно произвести сложный математический расчет. Подозреваю, что лишь истинный специалист в области математики способен воздать должное утонченности декора Купола Скалы.

В центре этой одухотворенной таблицы умножения, окруженной арками и витражами, а также мозаиками с рисунком «павлиньего глаза», находится нечто настолько примитивное, настолько простое и неприкрашенное, что у вас перехватывает дыхание. За причудливым кованым экраном высится кусок природной скалы. Черный, отполированный сверху, он не соответствует окружающему пространству: словно тонну угля высыпали посреди гостиной, прямо на пол. Вся эта сладкая красота выстроена вокруг массивной горы Мории. И чем больше думаешь об этом, тем более невероятным кажется этот контраст, под конец он становится просто пугающим. Словно заостренная вершина горы пробила фундамент дома и ворвалась в жилую комнату. В этом есть нечто жуткое и противоестественное. На кусок скалы падают красные и синие блики света, проникающего в помещение сквозь витражные окна, и это делает дикий камень еще более мощным и зловещим. Начинает мерещиться, что в любой момент скала проснется и сотрясет основание здания, сбрасывая его с себя, как заснувший гигант мог бы рывком освободиться от засыпавших его тело листьев.

Эта скала была частью гумна Орны Иевусеянина. Возможно, вы помните, как Давид, соблазненный сатаной, ввел в Израиле то, что кочевники ненавидели больше всего: перепись населения. И как сердце Давида «вздрогнуло» после того, как он исчислил народ, и как он поведал о печали своей Господу и признался, что действовал неразумно. Однако Господь наказал его, наслав величайший мор на его людей:

И простер Ангел руку свою на Иерусалим, чтобы опустошить его; но Господь пожалел о бедствии, и сказал Ангелу, поражавшему народ: довольно, теперь опусти руку твою. Ангел же Господень был тогда у гумна Орны Иевусеянина[19].

Давид в знак благодарности за прекращение эпидемии решил выстроить алтарь в честь Господа на скале, где стоял ангел. Он поднялся от небольшого города, существовавшего в те времена, — сегодня это территория холма к югу от Силоама — на необитаемую гору, нависавшую над его поселением: там стояло лишь гумно, на котором Орна Иевусеянин молотил зерно; Давид купил эту постройку за 50 шекелей серебра.

И камень, который теперь загадочно поблескивает в пятнах света, окруженный пестрыми узорами и арабесками, являлся частью пола, на который ступил Давид за тысячу лет до Рождества Христова, чтобы восславить Господа и воздать Ему честь. С этого момента гора Мория была избрана судьбой как место будущего Храма, являющегося сердцем иудейского культа, объединяющим евреев, в каких бы далеких землях они ни оказались, даже теперь, когда сам Храм обратился в прах на ветру. То, что означала скиния для народа древнего Израиля, кочевавшего в пустыне, тем стал Соломонов Храм для иудеев на протяжении всей их трудной и трагической истории с момента превращения в городское население. Когда Соломон занял трон отца, он послал за Хирамом, царем Тирским, а также собрал архитекторов и каменщиков:

И послал Хирам, царь Тирский, слуг своих к Соломону, когда услышал, что его помазали в царя на место отца его; ибо Хирам был другом Давида во всю жизнь… И послал Хирам к Соломону сказать: я выслушал то, зачем ты посылал ко мне, и исполню все желание твое о деревах кедровых и деревах кипарисовых. Рабы мои свезут их с Ливана к морю, и я плотами доставлю их морем к месту, которое ты назначишь мне, и там сложу их, и ты возьмешь. Но и ты исполни мое желание, чтобы доставлять хлеб для моего дома. И давал Хирам Соломону дерева кедровые и дерева кипарисовые, вполне по его желанию[20].

Работы по строительству Соломонова Храма начались в 966 году до н. э.; освящен Храм через семь с половиной лет после закладки первого камня. В послании Соломона Хираму, царю Тирскому, ясно виден характер израильтян — народа, недавно покинувшего пустыню, воинов, только что покоривших новые земли и перешедших к оседлому образу жизни, не сведущих в искусствах и ремеслах. «Ибо ты знаешь, что у нас нет людей, которые умели бы рубить дерева так, как сидоняне!»[21] Подобное признание мог бы сегодня повторить один из вождей бедуинских племен, договариваясь о проведении работ с подрядчиком из Иерусалима.

Итак, вокруг этой скалы Соломон возвел свой Храм. Потрясающий образ, цепь воспоминаний и ассоциаций, связанных с этим местом, затемняют тот факт, что первоначальное строение было всего сотню футов в длину и около тридцати в ширину. Вероятно, это была лишь царская часовня, а рядом хранилище оружия, небольшой двор, простой дворец правителя и гарем. Но израильтяне прежде не видели таких сооружений, им не с чем было сравнивать. По мере роста и развития государства Израиль Храм становился более величественным и крупным. Он был сожжен во время нашествия Навуходоносора в 586 году до н. э., а 50 лет спустя возведен заново теми, кто не мог удержаться от слез, вспоминая оригинал. И хотя величие и значение нового строения было не меньшим, чем у Храма, построенного самим Соломоном, все же некоторые отличия не могла исправить никакая архитектура. Потому что теперь в Храме не было Ковчега Завета с херувимами. Никто не знает, что с ним случилось. Исчез ли он безвозвратно во время войны с Навуходоносором? Это одна из загадок истории. Недостает пяти вещей Храма Зоровавеля: Ковчег, священный огонь, скиния (шехина), дух пророчества, а также урим и туммим.

Ирод Великий, отец Ирода Антипы, при котором был распят Христос, вынашивал амбициозные планы восстановления Храма во всем его архитектурном блеске. Он был великим строителем, и сияющий белоснежный мрамор и известняк, из которого возвели новое здание, видимое из всех концов Иерусалима, заставило старый Храм Зоровавеля казаться ветхим и незаметным. Ирод добился своего, действуя изощренно и настойчиво. Он обещал, что не тронет ни одного камня старого Храма, пока не будет готов возвести новый, а чтобы священное место не осквернили не имеющие посвящения, отобрал тысячу священников и обучил их мастерству каменщиков и плотников. Работы начались зимой 20 года до н. э. Святая Святых была перестроена за 18 месяцев, но строительство вокруг нее комплекса храмовых зданий и цитадели заняло восемь лет. Работы велись и после смерти Ирода, на протяжении почти всего периода правления Антипы.

Каждый раз, посещая Иерусалим, Иисус должен был встречать работников, трудившихся над очередной частью гигантского святилища. В Евангелии есть одно указание на это. Святой Иоанн рассказывает, что в один из дней пасхального визита Господа в Иерусалим евреи спросили у Него: «Иудеи сказали: каким знамением докажешь Ты нам, что имеешь власть так поступать? Иисус сказал им в ответ: разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его. На это сказали иудеи: сей храм строился сорок шесть лет, и Ты в три дня возведешь его? А Он говорил о храме тела Своего»[22].

Это любопытное указание на обновление Храма относится примерно к 27 или 28 году н. э. Храм Ирода оставался незавершенным еще 34 года после распятия Христа. А через восемь лет после окончания работ он исчез в огне.

Вот немногие из тех мыслей, что переполняли меня во время визита в мусульманское святилище Купол Скалы. Но представление об иной эпохе и иной вере невольно врываются здесь в пределы воображения. Охранник с величайшим почтением показывает золотую шкатулку, в которой хранятся два волоска из бороды Пророка Мухаммада. Он рассказывает, что с этой черной скалы Пророк вознесся на небеса на спине крылатого коня ал-Бурака (имя означает «молния»). А еще добавляет, что из-под скалы порой раздается ужасный звук: там ревут все воды потопа.

С одной стороны от скалы лестница ведет вниз, в пещеру. С этого места возможно проследить путь канала, прорезанного в каменной породе: здесь стекала кровь жертвенных животных, приносимых на иудейский алтарь всесожжений; поток этот уходил вниз, к долине Кедрон. В той же пещере находится плита, которая издает глухой звон при ударе. Каких только причудливых историй не рассказывают о ней. Никто не знает, что лежит под нею, и я полагаю, ни за какую взятку власти не позволят провести исследование. Невозможно не предаваться фантазиям о тайнах, скрывающихся под поверхностью района Храма, о том, какие чудеса могли бы открыться миру в результате раскопок. Но это всего лишь провокационная и бесплодная идея. Известно, что там существуют гигантские скальные цистерны, остатки бань, в которых священники совершали ритуальные омовения во времена Ирода: тот, кто осквернил себя, должен был прийти в это потаенное место, омыть тело и незаметно покинуть Храм. Но что еще кроется в глубине?

Многие считают, что если бы эту территорию можно было изучить, удалось бы найти нечто поразительное, возможно, даже Ковчег Завета или храмовые сосуды, которые не отвезли в Рим и не пронесли в триумфе Тита. Но мусульмане твердо отказывают в разрешении на раскопки, и район Храма остается одним из самых мучительных искушений и самых загадочных мест в мире.

3

Я вышел на ослепительный свет, избавился от шлепанцев и пошел на юг, по широкой мостовой в сторону мечети аль-Акса. По дороге я заметил несколько мусульман, моющих руки в фонтане, который, как и храмовый источник времен Соломона, питается водами ручья, находившегося в 24 милях от этого места, между холмами Вифлеема и Хеврона.

Аль-Акса похожа обликом на христианскую церковь, потому что арабы при ее возведении использовали строительные материалы из разрушенной церкви крестоносцев Св. Марии Новой. Это огромное здание в римском стиле, его нефы разделены часто поставленными византийскими колоннами. Пол покрыт коврами, престарелый шейх медленно передвигается внутри, заботливо сметая пыль с одной стороны на другую.

Откуда-то вынырнул проводник, повел меня к камню в центральном нефе, на котором была видна полустертая надпись. Он объяснил, что под плитой лежит один из убийц Томаса Бекета.

Затем мы спустились по каменной лестнице возле мечети аль-Акса и оказались в помещении, перекрытом чередой сводов, опирающихся на массивные, квадратные в плане колонны. 88 таких колонн, расположенных в 15 рядов, поддерживали тяжелую кровлю; судя по их основаниям, это подземелье, должно быть, служило криптой, в которой и по сей день виднелись осколки древности. Это знаменитые конюшни Соломона.

Библия сообщает: у Соломона «было тысяча четыреста колесниц и двенадцать тысяч всадников; и разместил он их по колесничным городам и при царе в Иерусалиме»[23].

И хотя эти сводчатые помещения, занимающие часть храмовой территории и сохранившиеся до наших дней, явно представляют собой памятник римской эпохи, вероятно, времени правления Юстиниана, а также несут на себе следы арабской реконструкции, я знаю, что археологи сходятся во мнении: они расположены в точности там, где ранее находились конюшни Соломона. Иосиф Флавий ясно показывает, что кони и колесницы покидали дворец с этой стороны, спускаясь прямиком в долину Кедрон. Отсюда изгнали царицу Гофолию, дочь Ахава и Иезавели, осужденную на смерть, чтобы не запятнать ее кровью само святилище. «И дали ей место, и она прошла чрез вход конский к дому царскому, и умерщвлена там»[24].

Сегодня сводчатое строение выглядит примерно так же, как и во времена, когда крестоносцы вступали в Иерусалим. Как и Соломон до них, они использовали подземелье под конюшни. Небольшие отверстия на колоннах отмечают места, где крестоносцы привязывали своих боевых коней.

На пути в мечеть я увидел старика-священника, окруженного учениками. Они сидели в тени и жадно слушали слова наставника. Он учил их основам ислама на том месте, где величайший из Учителей в истории сидел посреди тщетной красы и роскоши Храма Ирода.

4

Как-то утром я решил «прогуляться до Иерихона», как говорят в Иерусалиме. Они упоминают об Иерихоне, как лондонец о Брайтоне. «Ты еще не прогулялся до Иерихона?» — это один из первых вопросов, обращенных к иностранцу, а на любом вечернем приеме непременно кто-нибудь предлагает «прогуляться», чтобы искупаться в Мертвом море в сиянии лунного света.

Загадочная пустота к востоку от Елеонской горы, переходящая в совершенную дикость там, где полоска ярко-голубой воды попадает в тень розовато-лиловых гор, имеет мощное влияние на образ мыслей жителей Иерусалима. Как маяк на возвышенности, город все время обращен к Мертвому морю, на которое взирает с почтением и страхом: никогда не знаешь, кто может явиться из диких краев, словно корабль из океанских далей, призывая Иерусалим вернуться к Господу.

Для еврейского богослова Иерихон и долина Иордана служили знамением, а для современного геолога это явная аномалия. Нет во всем свете большего контраста горному граду Иерусалиму, расположенному на высоте 2300 футов над уровнем моря, чем долина Иордана, протянувшаяся всего в 23 милях от него: эта жаркая расщелина пролегает на 1300 футов ниже уровня моря. Это климатическая причуда, не менее фантастическая, чем полоса бразильских джунглей, внезапно появившаяся у подножия нашей горы Бен-Невис.

Когда я сказал одному из друзей, что намерен «прогуляться» на денек к Мертвому морю, он заметил:

— Ну, что же, постарайся вернуться до наступления темноты.

— А что? — поинтересовался я.

— Ты можешь встретить Абу Джильду…

— Кто такой Абу Джильда?

— Это разбойник, который застрелил нескольких полицейских. За его голову назначена цена 250 английских фунтов, и у него есть привычка возводить стену из камней поперек иерихонской дороги, останавливать машины и грабить пассажиров, а если будешь сопротивляться, он тебя убьет. Однажды он остановил 14 машин кряду, ограбил всех, кто там был, угрожая отрезать женщине палец, поскольку кольцо слишком плотно сидело на руке, и она не могла его снять, а потом скрылся в холмах — как раз к тому времени, когда об этом узнали полицейские. Так что не забывай мой совет и возвращайся до наступления темноты…

Пока друг давал мне этот совет, я невольно вспомнил притчу о добром самаритянине: «некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался к разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым»[25].

— Ты думаешь, что человек из евангельской притчи попался в руки кому-то вроде Абу Джильды? — поинтересовался я.

— В этом нет никакого сомнения, — ответил мой друг. — Дорога из Иерусалима в Иерихон на протяжении всей истории была знаменита ограблениями путников. Ты сам увидишь, это разбойничья страна. Есть мнение, что в притче о добром самаритянине Иисус использовал вполне реальный случай. Он рассказал о собственном путешествии по дороге из Иерихона в Вифанию на Елеонской горе, что подтверждает обоснованность этой теории. На полпути в Иерихон ты увидишь старый караван-сарай в стороне от дороги — на самом деле это единственное здание, помимо полицейского поста, которое можно встретить после Вифании. Считается, что этот караван-сарай — та самая гостиница, о которой упоминает Иисус в притче. Наверняка это так и есть, потому что скальные цистерны по соседству доказывают: гостиница стоит на этом месте еще с библейских времен. Тебе следует остановиться и зайти внутрь… Но не забывай, что вернуться надо до наступления темноты!

Я отправился в десять утра. Миновал Дамасские ворота и двинулся по дороге, что шла через долину Кедрон. Она сворачивала налево, после этого Иерусалим скрывался из виду. Я был целиком и полностью сосредоточен на дороге и опасных поворотах.

Примерно в трех милях от Иерусалима передо мной открылась чудесная панорама побережья Мертвого моря. Я видел белую дорогу, петлявшую между диких скал, постепенно спускавшуюся в призрачный, необитаемый мир. Я остановил машину и вышел.

Мне казалось, я никогда раньше не видел ничего, столь ясно напоминающего самое примитивное представление об аде. Такого рода место ранний итальянский художник населил бы косматыми демонами с рогами и раздвоенными хвостами. Склоны холмов были усеяны миллионами известняковых обломков, но сама их поверхность оставалась голой и безжизненной, выдавая явно вулканическую природу гор. Некоторые холмы имели четкие очертания молодого вулкана, увенчанного конусовидной «шапкой», другие были изогнуты под странным углом, скручены и деформированы, словно их пожирал огонь: порода напоминала клинкерные кирпичи, из которых складывают печи.

Пока я смотрел на пугающую панораму Мертвого моря, ко мне приблизился полноватый улыбчивый араб, в руках он держал несколько пращей. Он подобрал гальку и, раскрутив пращу над головой, внезапно метнул камень в небо. Мы оба наблюдали за тем, как тот приземлился в долине, в доброй миле от нас. После этого араб указал на пращу, на меня и жестами показал, что предлагает купить ее. Как ни странно, но я действительно приобрел у него одну пращу! Ну, никогда не знаешь, как складываются обстоятельства. Обычно я так активно сопротивляюсь подобным уличным торговцам — вроде унылого вида восточных людей, что пытаются продать ковер в Каннах или Монте-Карло, но после покупки пращи на иерихонской дороге я признаю, что не обладаю абсолютным иммунитетом против этой напасти. По окончании сделки араб махнул рукой и произнес: «Вифания», я взглянул в направлении его жеста и заметил арабскую деревушку на склоне холма, полускрытую слева, за очередным поворотом.

Там была всего лишь горстка домов, по виду напоминавших руины, а также руины, похожие на дома. Как почти все арабские поселения, деревня выглядела так, словно в ней только что закончилась бомбардировка. На вершине холма виднелись останки массивной стены, как мне показалось, времен крестоносцев. Ее развалины поднимались в небо как гигантский старый зуб.

Араб, который оказался жителем Вифании, молча провел меня по узкой тропинке между случайными нагромождениями валунов. Мы подошли к дверце в стене, он повернул ключ в замке, оставил внутри пращи и отыскал огарок свечи, который зажег и подал мне, указывая вниз, в темноту, а затем пояснил по-английски: «Могила Лазаря».

Строение оказалось христианской церковью, причем когда-то оно было одной из величайших и древнейших святынь Палестины, потом его захватили мусульмане и превратили в мечеть, и в таком виде здание все еще высится над могилой. Вход в подземный грот в течение многих веков был запрещен для христиан, а старинный проход заблокирован. В XVII веке отец-настоятель миссии францисканцев в Святой Земле Анджело из Мессины сумел с помощью крупной взятки добиться открытия нового входа.

Мы спустились ступеней на двадцать в темную и душную пещеру. Огня свечи едва хватало, чтобы осветить крошечное преддверие и развалившийся христианский алтарь. Двумя ступенями ниже находилась маленькая погребальная камера, которая по традиции считается местом, где Христос воскресил Лазаря из мертвых. Любопытно, что современное арабское название Вифании — ал-Азарей, то есть производное от имени Лазарь, или Елеазар. Я вернулся на солнечный свет, избавился от проводника и, поднявшись в гору, присел в тени одной из многочисленных олив, растущих на склоне.

Нет ни малейших сомнений, что это и есть Вифания, хотя дом Марфы и Марии, как и дом Симона прокаженного, которые с радостью покажет вам местный проводник всего за несколько монет, вряд ли можно назвать аутентичными. Однако это скопление старых каменных строений, теперь населенных мусульманскими семьями, занимает то место, которое Иисусу было известно как Вифания — «дом фиников». Все, что можно сказать наверняка, так это, что где-то на холме стоял прежде дом Марфы и Марии, где жил и их брат Лазарь.

Полагаю, описание этих персонажей — Марфы и Марии — является одним из шедевров литературы. Здесь ни убавить, ни прибавить ни одного слова, картина предстает полной и завершенной, словно мы увидели ее через проем кухонной двери. Святому Луке хватило меньше сотни слов:

…здесь женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой. У нее была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово Его. Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! Или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее[26].

Сидя на холме над Вифанией, я без труда мог представить эту сцену в воображении: дом, в котором пахнет готовящейся едой, потому что приближается праздник Кущей, накануне которого все и происходило, а это было хлопотливое время для еврейских женщин; обязательно требовалось устроить беседку или навес из зеленых листьев, центр проведения праздника, — именно там, во дворе, под сенью свежих ветвей, и сидел Иисус, а Мария расположилась у Его ног. Оба видели и слышали, как Марфа хлопотала над горшками и сковородами, а она могла видеть Иисуса и Марию, таких отстраненных и спокойных — в то время как сама она была столь занята. Как очевидна ее досада, ведь она обратила свои упреки не только к сестре, но и к Иисусу! «Или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить?» — она не смогла ограничиться обращением к сестре. В ее интонации слышен гнев. Если бы пара не была видна из кухни, вероятно, она бы не так сердилась. Она не заметила бы, как спокойна и безмятежна ее сестра, такая умная и сосредоточенная. Но Иисус и Мария сидели во дворе, в беседке, сплетенной из свежих ветвей, вокруг них царил мир и покой, а тень, падавшая на них, давала отдохновение, столь отличное от хлопот Марфы, так что у нее, естественно, возникла жалость к себе и ощущение несправедливости. Когда Марфа стоит перед Иисусом, мы видим столь узнаваемый образ, бессмертный и интернациональный. На каждом языке, который только звучит под солнцем, в любом веке, Марфа с негодованием вступает в спор, восклицая: «Вы сидите тут и ничего не делаете, тогда как я руки стерла в работе!»

И ответ, который она получает от сидящих в беседке, достаточно резок, чтобы вызвать у нее слезы: Иисус обращается к ней, дважды повторяя имя, и тем усиливая смысл сказанного. «Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее». Какая здесь сила мысли! Мы можем интерпретировать эти слова так: «Марфа, Марфа, ты занимаешься изготовлением множества блюд, а достаточно одного-единственного. Мария избрала наилучшую трапезу, которую никто у нее не отнимет».

А как поразительно дополняет эту картину апостол Иоанн, вводя в описание персонажей маленькие детали! Когда Иисус приходит из Иерихона, чтобы воскресить Лазаря, именно энергичная и практичная Марфа, «услышав, что идет Иисус, пошла навстречу Ему; Мария же сидела дома»[27]. Это очень точная и жизненная характеристика. Мистическая Мария по-прежнему оплакивает брата, а практичная Марфа утерла слезы. Она обращается к Иисусу в типичной для нее грубоватой манере: «Господи! Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой». Но затем, раскрывая глубины своей души, она продолжат: «Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог». И так глубока была вера Марфы, что Иисус нашел для нее слова утешения и надежды, которые слышит каждый человек — будь то мужчина или женщина, — когда стоит перед отверстой могилой:

«Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет».

И тут появляется еще одна портретная зарисовка. Иисус приказывает послать за Марией. Марфа «тайно» зовет сестру, сказав: «Учитель здесь и зовет тебя». В отличие от Марфы, в глазах которой не было слез, Мария в рыданиях упала к ногам Иисуса.

У этих женщин не просто противоположный темперамент, который наблюдатель может часто подмечать в окружающей жизни, важно, что Иисус, тонко и глубоко понимая их характеры, любит и принимает обеих и не считает, что одна лучше другой.

Последняя сцена, в которой женщины из Вифании играют существенную роль — момент перед Распятием. На сей раз Мария, благодаря своей чувствительности, видит то, что не замечают даже ученики Иисуса; и снова Иоанн рисует картину, которую просто обязан был видеть собственными глазами, что бы ни говорили ученые комментаторы:

«Там приготовили Ему вечерю, и Марфа служила… Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира»[28].

И вновь как ярко обрисованы характеры двух женщин: хлопочущая над угощением Марфа и Мария, далекая от прозаических, мирских вещей, увлеченная лишь духовным.

И как ясно воображаем мы постную физиономию Иуды: «Для чего бы не продать это миро за триста денариев и не раздать нищим?» — спрашивает он.

Доктор Эдершейм утверждает, что римский фунт нарда, который использовала Мария, на современные деньги стоил бы девять британских фунтов. Это подчеркивает скаредность Иуды, протестующего, как нам объясняет рассказчик, «не потому, чтобы заботился о нищих, но потому что был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали».

Тогда Иисус, подводя итог прекрасной истории о Марфе и Марии, поверх склоненной головы преклоняющейся перед ним женщины произносит одну из самых замечательных фраз, известных в мировой литературе:

«Оставьте ее, она сберегла это на день погребения Моего».

5

Я поднялся со склона холма над Вифанией и вернулся на дорогу.

Жара становилась невыносимой, а дикость окружающего пейзажа, казалось, проникала в душу. Воздух был горячим и неподвижным. Бурые скалы окаймляли солнце, как стенки раскаленной печи. Вокруг практически не осталось зелени. Черные козы щипали редкие пучки сухой травы, выраставшей в расщелинах среди скал. Свернув за очередной поворот, я едва не врезался в целое стадо коз. Они разбредались по скалам, прыгали, хлопая длинными ушами, оборачивались на меня, словно сердитые бородатые старики.

В одном месте я заметил пастуха, с трудом карабкавшегося на гору, он гнал овец, все время разговаривая с ними, а на плече нес маленького барашка, придерживая его за все четыре ноги — в точности как на изображениях Доброго Пастыря.

Теперь дорога с одной стороны была ограничена отвесной скалой, а с другой — глубокой впадиной. Причем нигде прямой участок не растягивался надолго.

Наконец показался первый признак жизни — широко известный Источник Апостолов, из которого какой-то старик набирал воду в большой кувшин. Справа от меня узкая пешеходная тропа уводила в горы, в сторону Иерусалима. Это был древнейший короткий путь до Вифании — по нему Иисус и Его ученики отправились на Пасху и Тайную Вечерю.

Нетрудно понять, почему дорога от Иерусалима до Иерихона всегда была полна разбойников. Ее серпантин вьется вокруг утесов, за которыми удобно прятаться бандитам. На пути есть сотни мест, где прямой участок на концах ограничен двумя крутыми поворотами, а по бокам огражден валунами или скальными выступами, за которыми легко могут притаиться два-три вооруженных человека. После ограбления ничего не стоит ускользнуть по диким расщелинам, что ведут к тысячам пещер, которые могут послужить отличным укрытием на время, пока поисковая партия пытается безуспешно поймать преступников.

После долгого движения под уклон дорога начала подниматься. На верхней точке перевала стоял приют Доброго самаритянина, который арабы называют Хан Атрур. Как только я притормозил, появился мужчина, который вел на поводу трех нагруженных ослов — он привязал их в тени здания.

Строение представляло собой обычный турецкий караван-сарай, способный предоставить кров на ночь людям и животным, такие заведения располагаются в пределах недолгого перехода от города. Фундамент гостиницы и древние скальные цистерны уровнем ниже, в которых хранится вода, являлись очевидным свидетельством того, что аналогичный приют для путников находился на том же самом месте с римских времен, а возможно, и ранее. Нет сомнения, что именно в этой гостинице остановился Господь, когда рассказывал притчу о добром самаритянине, потому что на дороге между Иерусалимом и Иерихоном никакой другой гостиницы никогда не было.

Здание караван-сарая — вытянутый в длину одноэтажный дом, выстроенный в неизвестную эпоху, в него ведет высокий арочный проем двери, расположенный в центре. Просторный двор окружен высокой стеной, которая охватывает все ровное пространство с тыльной стороны гостиницы. В центре двора — колодец, воду из которого достают ведром, привязанным к концу длинной веревки.

Двор являл картину полнейшего запустения. Гостиница подверглась бомбардировке во время войны и так и не была полностью восстановлена. Во дворе красовались воронки и разбитые камни. В углу, ограниченный поврежденной изгородью, виднелся старый мозаичный пол, который доказывал, что в древности на этом месте находилась церковь. Мозаика, в основном черно-белая, была повреждена, части плиток не хватало, причем каждый любопытный путник мог насунуть еще пару фрагментов себе в карман в качестве сувенира.

Сидя во дворе на валуне, я наблюдал за тем, как арабский мальчик набирает воду. Он сливал ее из ведра в канистры из-под бензина, которые мужчина грузил на осла. Высокая полная женщина, которую я заметил в холле гостиницы, давала указания девочке, вероятно, той полагалось производить приятное впечатление на посетителей, так как сразу после окончания инструкций девочка, шлепая босыми ногами, подбежала ко мне, протягивая два огромных апельсина из Яффы. Я дал ей монету и взял один из апельсинов. Пара арабских слов благодарности, которые я успел выучить, привели девочку в совершенную панику — она подобрала грязные юбки и мгновенно скрылась из виду.

Сидя в тени стены я перечитал притчу о добром самаритянине. Она широко разошлась по всему миру, но я не уверен в том, многие ли действительно понимают, почему Иисус ее рассказал. Он попрощался с Галилеей и шел в Иерусалим, где его ждало распятие. Обычно он посещал синагоги, проповедовал, а затем вступал в беседу-дискуссию. Вероятно, так было и в Иерихоне, и после Его проповеди местный законник, желавший показать свою ученость, попытался спровоцировать Иисуса, сказав: «Учитель! Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?»[29] Вопрошающий, безусловно, владел диалектикой, его делом жизни было толкование иудейского Закона. Очевидно, что его вопрос был ловушкой, и Иисус видел это, потому что ответил вопросом на вопрос: «В законе что написано? Как читаешь?», что означало в данном случае: «Ты — законник. Ты изучал эти предметы. Так представь нам свое квалифицированное суждение».

И тот ответил, процитировав Второзаконие и книгу Левит, и Иисус прекрасно знал, как тот мог ответить: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя».

Иисус ответил ему, используя парафраз другой цитаты из книги Левит: «Правильно ты отвечал; так и поступай, и будешь жить».

Но законник, раздосадованный тем, что его так легко превзошли, думал, что у него еще есть шанс выиграть в битве умов, а потому спросил: «А кто мой ближний?» Это должно было стать новым аргументом в дискуссии. Ближний для иудея, согласно раввинистическому закону, — только соплеменник израильтянин. Законник предчувствовал, что Иисус выйдет за рамки этого строгого ограничения и тем самым откроет путь для обвинения в ереси. Но Иисус видел эту ловушку так же ясно, как и предыдущую, а потому ответил притчей. Он сказал:

«Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался к разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым. По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо. Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо. Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился. И, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем. А на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе».

Можно вообразить, как беспокойно ерзал на своем месте законник, выслушивая эту историю. Он сам попался в ловушку, в которую хотел заманить Иисуса! Его принудили признать, что представитель отверженной расы, а таковыми были для евреев самаритяне, с которыми иудею полагалось не иметь никаких дел, оказался «ближним». И перед законником был поставлен жесткий и недвусмысленный вопрос: «Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?»

В ответе законника чувствуется неудовольствие. Он не может даже произнести это неприятное слово «самаритянин». Оно застревает в горле. Вместо этого он говорит: «оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай так же».

Этот блестящий образец диалектики, заключенный в форму притчи, выглядит невероятно простым, но столько столетий остается на плаву, как лист, несомый сильным течением!

6

Покинув приют Доброго самаритянина, я погрузился в мир огня. Тени не было нигде. Солнце слепило глаза, раскаленный воздух дрожал над выжженной землей. Примерно через полчаса я переместился из зоны умеренного климата в настоящие тропики.

Выбрав удобное место, я остановил машину и снял пиджак, в котором уже задыхался. Я заглянул в пропасть у дороги: далеко внизу, вырезанный в скале песочного цвета виднелся монастырь, который, словно ласточкино гнездо, примостился на отвесном склоне. Утесы вокруг монастыря были усеяны пещерами, где все еще жили отшельники, умерщвлявшие плоть, как это было и во времена Фиваиды.

Я проследовал дальше по ослепительно белой дороге. Через некоторое время я заметил дорожный столб с табличкой, гласившей «Уровень моря»; а дорога продолжала идти под уклон, и жара становилось все более свирепой. В белоснежной пыли мелькнула ящерица, оставляя след волочившегося хвоста. Движение вдали, на гребне горы привлекло внимание: это была группа верблюдов, странных, доисторического вида существ того же песочного цвета, что и окружающие скалы; и взрослые животные, и детеныши поедали колючие кусты, невзирая на жутковатые шипы. Свернув на очередном повороте, я увидел внизу долину Иордана и среди деревьев — Иерихон, а справа сверкающие голубые воды Мертвого моря и Моавские горы, исполосованные и изрезанные резкими тенями, вздымающиеся прямо у самого края восточного побережья.

Некоторые авторы описывают эту горячую впадину, разрывающую земную кору, как самое ужасное место в мире, а другие находят здесь странную красоту. Полагаю, это вопрос вкуса и темперамента, а может, состояния здоровья. Если вы чувствуете себя не слишком хорошо, легко вообразить, что долина Иордана с ее невыносимым жаром и плотным воздухом, а также Иерихон, полный бурной растительности, рептилий и насекомых, оказываются для гостя настоящим кошмаром. Как ни парадоксально, здесь царит та же мертвенная стерильность, которую встречаешь обычно лишь у вершин высочайших гор. Как путешественник, проходящий в одиночестве сквозь зеленую зону высокой горы, порой испытывает холодок ужаса, чувствуя, что вступает в мастерскую Господа Бога, так и в этом невероятном котловане ощущаешь, что идешь там, где ни одному человеку ходить не полагается. Вокруг громоздятся скальные насыпи, скалы изгибаются в агонии доисторических конвульсий, они совсем не похожи на мирные, привычные каменные глыбы, из которых люди строят свои жилища: это грубые, голые скалы, испачканные пятнами желтоватого ила и покрытые слоем соли.

Равнина, на которую я смотрел, в районе Иерихона достигает ширины 14 миль. С одной стороны от нее вздымаются жутковатые горы Иудеи, а в 14 милях от них, напротив, высятся Моавские горы. Долина Иордана представляет собой котлован между двумя горными хребтами: испещренное пятнами дикое пространство охристых холмов, плавящихся от зноя под испепеляющим солнцем, протянувшееся вокруг Мертвого моря и местами отмеченное белыми и грязновато-серыми участками. В центре извивается зеленая полоса. Она образована зарослями тамариска, ивы и различных кустов, окаймляющих двухсотмильные изгибы Иордана от Галилейского озера, которое по прямой находится всего лишь в 65 милях отсюда. Этот странный, мертвенный мир песочных скал, в древних катаклизмах приобретших причудливые, неестественные очертания и подвергшихся выветриванию, находится ниже уровня моря, примерно на той же глубине, что и многие британские угольные шахты.

Джордж Адам Смит в своей великой книге «Историческая география Святой Земли» пишет следующее:

Вероятно, лишь на поверхности иной планеты можно найти некое подобие долины Иордана: там просто ничего нет. Ни один другой участок суши не опустился на глубину 300 футов ниже уровня моря. Здесь мы находим рифтовую впадину длиной более 160 миль, от двух до пятнадцати миль шириной, которая на берегу Мертвого моря достигает точки 1292 фута ниже уровня моря, в то время как дно последнего расположено еще на 1300 футов глубже. В этой расщелине протекает Иордан — река длиной около сотни миль; здесь находятся и два огромных озера, одно длиной 12 миль, другое — 52 мили; здесь огромные участки возделываемых земель, особенно вокруг Генисарета, Вифшана и Иерихона, регионов когда-то густо населенных — например, побережье Галилейского озера; здесь расположены места знаменитых городов — Тиверии, Иерихона и «Городов Равнины». Разве не будет правдой сказать, что на земле нет ничего похожего на эту глубочайшую, колоссальную по размерам впадину?

Иерихон утопал в зелени, это оазис посреди мертвой пустыни. С высоты дороги он казался гораздо ближе к Мертвому морю, чем на самом деле, но мне еще предстояло вскоре узнать, что в странном воздухе долины Иордана нет ничего более неверного и обманчивого, чем представление о расстоянии.

7

На улице, состоящей из глинобитных арабских домов и банановых рощ, составляющей современный Иерихон, я заметил единственного старика-араба, который спал в тени стены. Стадо черных коз стояло в раскаленной пыли, а несколько верблюдов лежали на самом солнцепеке, оттопырив нижние губы с таким выражением, словно помнили сотое имя Господа. Арабы утверждают, что у Бога сто имен, но человеку известно лишь девяносто девять. Верблюд знает сотое имя и потому всегда полон такого подчеркнутого превосходства.

Я сказал, что на улице не было никого кроме спящего старика-араба, коз и верблюдов; но я ошибался. В одно мгновение — оно навсегда останется у меня в памяти, — английский пойнтер, представитель той спортивной породы, которой славится Англия, выскочил из-за угла глинобитного дома и замер, глядя прямо на меня с отрешенным высокомерием английской собаки, попавшей на Восток. Встретить пойнтера в Иерихоне было для меня не менее странным, чем обнаружить в Оксфорде благополучно созревающие грозди бананов, свисающие через стену чьего-то сада. На долю секунды я даже подумал, что слишком жаркое солнце сыграло со мной злую шутку, повлияв на зрение и восприятие.

Животное, как и любой англичанин в иностранном окружении (в особенности если речь идет о почтенной леди средних лет откуда-нибудь из Танбридж-Уэллз), выглядело исключительно «по-английски», я невольно вспомнил поля Кента после сбора урожая, низкое небо под Бэддлсмиром — теперь уже серебристо-серое, каким оно бывает по утрам в октябре. Среди огромных тропических листьев, в иерихонскую жару этот пойнтер удивил меня не меньше, чем невероятное появление томика «Жизни Джона Мильтона» Эпперли в украшенной нише великой мечети аль-Акса, где надлежит быть Корану.

В следующее мгновение собака скрылась за домом и снова вернулась, на этот раз в компании, которая разъясняла происходящее: за пойнтером следовал англичанин в бриджах, гольфах и твидовом пиджаке.

— Доброе утро, — вежливо обратился он ко мне. — Ищете что-нибудь?

— Да, — кивнул я. — Как вы думаете, не могли бы мы пропустить по стаканчику в местном отеле?

— Попробуем. Жарко, не правда ли? Я был на иорданских болотах, искал перепелов. В это время они слетаются сюда тысячами.

Я испытывал странное чувство, пока мы брели между лежащих верблюдов, будто на самом деле наш путь пролегает по улицам Кингз-Линн. Наконец мы достигли отеля, в котором подавали относительно охлажденные напитки. Я не мог прийти к выводу, кто мой случайный знакомый. Он явно не походил на бизнесмена, приехавшего сюда по делам. Возможно, это был офицер в штатском, но батальон, расквартированный в Иерусалиме, состоял из шотландцев, а передо мной был определенно англичанин. Я пришел к заключению, что он уроженец Норфолка или Саффолка.

— Вы здесь живете? — поинтересовался я.

— Я здесь с 1921 года. Прибыл с отрядом прямиком из Ирландии, чтобы вступить в полицию. Я и сейчас служу в полиции. Это хорошая страна — по крайней мере, мне подходит. Здесь можно вдоволь пострелять.

— На иерихонской дороге?

— О нет! — он улыбнулся. — Здесь довольно спокойно. Во времена турецкого правления и днем нельзя было проехать без вооруженного сопровождения. На некоторых дорогах, правда, такое сопровождение, необходимо и сегодня.

Он кивнул в сторону гор за Иорданом, усеянных лиловыми полосами тени.

— Я имел в виду забаву, спортивное развлечение. Я провел практически всю жизнь среди приятелей, в местах, подобных долине Иордана, изучал дикую природу и… стрелял. Недавно в нескольких милях от Иерихона мы подстрелили волка. Я даже не знал, что они еще тут остались. Здоровенный был зверь.

Из кармана твидового пиджака он вынул записную книжку, в которой оказалось нечто вроде карты — такие используют в некоторых играх. Он достал карандаш и отметил направление миграции перепелов, а потом пояснил:

— Перепел всегда летит ночью, Средиземное море покрывает за один перелет, выбирая самую узкую часть. Птицы прилетают сюда смертельно усталыми, настолько истощенными, что арабы собирают их огромными полотнами, вроде сачков. Они попадаются тысячами. Думаю, именно перепела и были манной, о которой упоминается в Ветхом Завете.

— Насколько мне известно, манна — это биологические отложения, что-то вроде слюны кукушки.

— Вы интересуетесь подобными вещами? Тогда вам стоит пойти и взглянуть на руины старого Иерихона. Полагаю, они весьма примечательны.

Я посмотрел на часы.

— Мне пора идти.

— Прежде чем пойдете, не могли бы вы отметить на моей карте традиционное место крещения? Я хочу попытаться отыскать его.

Он протянул мне записную книжку с картой, и я сделал отметку.

— Я тоже должен идти, — он смотрел поверх иерихонской дороги. — Глава британской администрации совершает прогулку, и мне надо показать ему, где находятся перепела. Это можно считать моей обязанностью.

Он вышел в сопровождении пойнтера. Снаружи к нему присоединился араб, который нес ружья и сумки, и вместе они двинулись по дороге, залитой солнцем. Несколько минут спустя я уже был на пути к руинам старого Иерихона. По иерихонской дороге скользил «даймлер» с британским флагом на капоте. Он притормозил, но прошло несколько секунд, прежде чем открылись дверцы. На дорогу выскочили два секретаря и адъютант. Следом за ними появился и сам глава администрации Его Величества в Палестине. В нем не было ничего примечательного, привлекала внимание лишь особая осанка и учтивость помощников, их подчеркнутое желание заранее угадать его намерения и действия, которое могло подсказать стороннему наблюдателю, что перед ним преемник власти Понтия Пилата. Так и было. Декларация лорда Балфура, в которой Великобритания давала торжественное обещание, выраженное весьма своеобразной фразой «построить национальный дом для евреев», впервые после римской оккупации делала еврейское присутствие в Палестине политическим фактором. Римляне изгнали евреев отсюда; британцы их возвращают. Уже становится ясно, что часть евреев выражает открытое недовольство политикой Великобритании, как и зилоты в свое время интриговали и поднимали восстания против Рима. Интересная историческая параллель. Однако…

Преемник Понтия Пилата шагал по раскаленной солнцем дороге среди пестрящих пятнами гор долины Иордана, а рядом с ним шел мой случайный знакомый, заядлый спортсмен и охотник, который, очевидно, рассказывал о миграции перепелов. А перед ними, словно зримый символ Англии, бежал черно-белый пойнтер.

8

Я нашел ветхозаветный Иерихон в двух милях от современного города. Он находится на ровном плато, а позади высится гора Джебел-Каранталь, на которой искали убежища шпионы Иисуса Навина. Сегодня там нет ничего, кроме высокой насыпи из земли и камней, спекшихся на солнце, в которой концом трости можно выковыривать иногда фрагменты древней керамики. Эта насыпь поднимается в высоту на двадцать или тридцать футов, и с ее вершины можно увидеть руины домов, и — там и тут — узкие линии извилистых улочек. Вероятно, город был очень маленьким, он занимал территорию примерно в десять акров и был окружен кольцом стен, возможно, около двадцати шести футов высотой и семь толщиной, сложенных из глиняных кирпичей на каменном фундаменте.

Когда Моисей смотрел с высот горы Небо, вдали от Мертвого моря, на Землю Обетованную, он должен был видеть огражденный стенами город посреди гигантской пальмовой рощи и многочисленных садов. Для изголодавшихся израильтян эта картина несомненно была символом роскоши и богатства. Иерихон назвали «ключом» и «караульным постом» Иудеи, однако Джордж Адам Смит предпочитает называть его кладовой. Это был первый город на пути вторгшихся в долину израильских племен, после того как под предводительством Иисуса Навина они перебрались через Иордан и совершили знаменитый маневр с трубами из бараньих рогов и Ковчегом Завета.

Раскопки, недавно проведенные профессором Гарштангом на месте древнего Иерихона, кажется, подтверждают два любопытных факта: что библейские расчеты относительно даты Исхода точнее, чем прикидки современных египтологов, и что стены Иерихона в действительности пали. Считается, что они были разрушены землетрясением или каким-то схожим бедствием, которое обрушилось на город с поразительной силой. Бродя среди руин, я оказался возле участка стены, которая носила очевидные следы такой катастрофы.

После разрушения Иерихона Иисусом Навином город, судя по всему, оставался в развалинах в течение нескольких столетий. Со временем на этом месте вырос новый город, он также утопал в зелени, питаемой источниками, сбегавшими с гор в долину Иордана; здесь росли финики, бальзамические растения, зерновые культуры и фрукты. Экзотическому характеру Иерихона отлично соответствует и тот факт, что город некоторое время принадлежал Клеопатре. Антоний, которому достался восток Римской империи, старался угодить ей такими дарами, как Греция, Кипр, Финикия, части Сицилии и Крита. Затем ее амбиции распространились дальше; она решила устранить Ирода Великого и стать царицей Иудеи. Полагаю, интриги, окружавшие встречу столь великих заговорщиков и манипуляторов, как Ирод и Клеопатра, а также сама эта примечательная встреча должны были представлять одну из наиболее совершенных человеческих комедий той эпохи. Невозможно удержаться от восхищения способностью Антония отвлечь внимание Клеопатры от Иудеи, направив его на бальзамические сады Иерихона. Стоит задуматься, как же ему удалось этого добиться?

Однако подарок, безусловно, порадовал Клеопатру, потому что Иерихон был крупнейшим местом производства парфюмерного сырья, сладко пахнущих масел, ароматических веществ. Она прибыла в Иерихон примерно в 35 году до н. э., чтобы посетить свои новые плантации. Иосиф Флавий рассказывает, что она даже предприняла попытку покуситься на то, что иронически можно назвать добродетелью Ирода, и тот, опасаясь влияния Клеопатры на меньших князей, собрал совет с целью обсудить варианты ее убийства — может быть, они планировали сделать это на переполненной разбойниками дороге между Иерусалимом и Иерихоном. Однако Клеопатра покинула Иудею, захватив с собой иерихонские бальзамические растения, которые приказала посадить в Гелиополисе.

Насколько богат был Иерихон в те времена, можно судить по тому, что Клеопатра сдала свои бальзамические рощи Ироду в аренду за годовую плату в двести талантов. Иосиф Флавий не говорит, выплачивалась рента золотыми или серебряными талантами, но даже при самом низком уровне оценки египетская царица могла выжимать из Ирода около 48 000 фунтов стерлингов в год по современному курсу.

Вскоре после заключения с Клеопатрой соглашения об аренде Иерихона Ирод принял решение построить город, который бы стоил тех денег, которые приходилось платить за эту землю. Он выбрал место на некотором расстоянии от древнего Иерихона, разрушенного Иисусом Навином, и в двух милях к югу от современного города. Это поселение Ирода, насколько я могу судить, находится чуть выше по склону, и оттуда видно Мертвое море. Этот Иерихон со временем превратился в великолепный романизированный город. В нем стоял зимний дворец Ирода. Там были амфитеатр и ипподром. Прекрасные сады, примыкавшие к дворцу Ирода, вероятно, отчасти напоминали известные нам сады Альгамбры. Именно в этом очаровательном городе, даже в самые холодные дни прогретом теплым бризом, снедаемый болезнью Ирод умер — с разбитым сердцем и полный угрызений совести.

Иерихон, выстроенный Иродом Великим, и есть тот город, о котором идет речь в евангелиях. Во время ежегодного празднования Пасхи евреи Галилеи совершали паломничество к Храму в Иерусалиме; обычно они путешествовали через долину Иордана и Иерихон, приближаясь к Иерусалиму горной дорогой, чтобы избежать обычных опасностей, поджидавших странствующих по ненавистной иудеям Самарии. Именно в Иерихоне эти паломники соединялись с теми евреями, которые шли от Переи (за Иорданом), и объединенные толпы направлялись отсюда в Иерусалим.

Вот почему мы встречаем Иисуса и его учеников в Иерихоне непосредственно перед Страстной неделей. Лука предоставляет любопытное отражение коммерческой важности Иерихона. Разве Закхей, маленький человек, который вскарабкался на ветви сикоморы, чтобы увидеть проходящего мимо Иисуса, не был старшим откупщиком, то есть сборщиком налогов из Иерихона? Мы не знаем, был ли он начальником таможенной службы всей долины или отвечал только за принадлежавшие Ироду бальзамические рощи, но этот жизненный, очень правдоподобный и забавный случай напоминает нам о днях, когда Иерихон был городом богатым и процветающим.

Сегодня можно встать — как я и сделал — на неровную бурую насыпь и с помощью воображения попытаться воссоздать образ города, который увидел Христос, когда пришел в него перед тем, как идти в Иерусалим.

9

Я опустил руку в воды Мертвого моря и подержал мокрые пальцы на солнце. За несколько секунд на руке образовалась ровная белая корка соли, горьковатая на вкус.

Мертвое море в солнечные дни выглядит поразительно красивым. Средневековые паломники распространяли известия о его мрачном облике, что совершенно не соответствует действительности и отражает, вероятно, не само Мертвое море, а образ мысли доблестных путешественников. История о том, что ни одна птица не пролетает над ним, потому что испарения моря ядовиты, тоже ложная. Здесь мало птиц, потому что в море нет рыбы. Лишь немногие иорданские рыбы, способные адаптироваться к чересчур соленой воде, вскоре остаются в виде мумифицированных останков на берегах. Но Мертвое море — ярко-голубое, сверкающее в лучах солнце ничуть не хуже, чем Лох-Ломонд или Килларни в ясные дни.

Волны набегают на усыпанный галькой пляж мелкими, маслянистыми рядами. На берегу нет раковин, нет вообще никаких признаков жизни, здесь не растут водоросли, воды Мертвого моря действительно бесплодны и мертвы. Причина того, что Мертвое море представляет собой огромный химический котел, — отсутствие оттока. Эта гигантская яма в земной поверхности, в которую впадает Иордан и его притоки, ежедневно приносящие около семи миллионов тонн воды, смешанной с сернистыми и азотистыми компонентами. Невозможность оттока воды и чудовищная жара долины Иордана приводят к сильному испарению, а в итоге в этом замкнутом море остается огромное количество солей и других химических веществ. На дне моря бьют горячие источники, о которых известно крайне мало. Обыкновенная морская вода содержит от четырех до шести процентов солей в растворе; вода Мертвого моря — в пять раз больше. В ней невозможно утонуть, пока держишь голову на поверхности, здесь не удастся нырять. Когда Тит в 70 году н. э. прибыл в долину Иордана, он приказал сковать вместе семь рабов и бросить их в Мертвое море. Но, вероятно, они догадались поднять лица вверх, так как все остались живы.

Любые ужасы, рассказанные о Мертвом море, касаются обычно его берегов: высыхающие химические компоненты, странный ил, серая корка соли, запах серы, причудливых очертаний горы вокруг, — все это производит впечатление, что вы оказались на дне гигантского тигля. Эти горы совсем не похожи на привычные возвышенности: скорее, они кажутся фантастическими обломками охлажденного металла. Когда бродишь по безлюдным берегам, невольно вспоминаешь о судьбе Содома и Гоморры, которые в этом месте воспринимаются не как трагическая аллегория, а как абсолютная, ужасающая реальность. Словно Страшный Суд над грехами людей уже однажды свершился здесь, расплавив и искривив порочные берега Мертвого моря.

Когда-то существовала легенда, что руины обоих городов лежат в глубине соленых вод, но археологи обычно ищут их на побережье. Чаще всего — к югу, в мрачном районе, расположенном среди соляных копей, разрабатывавшихся арабами в течение столетий, в странном месте, где скрученные белые столбы соли во времена Иосифа Флавия считались останками окаменевшей жены Лота.

«И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь…»[30]

Слова книги Бытие обретают ужасающее значение, когда находишься у Мертвого моря. Огонь поразил эту землю, нагромоздил эти горы, смешанные и скрученные в мучительном движении, разорвавшие ровную земную поверхность; и даже сегодня запах серы не развеялся в этих краях.

Однако здесь, на северной оконечности Мертвого моря, чувствуется дуновение жизни — хотя бы в присутствии безобразных на вид солеварниц, добывающих из воды разнообразные химикаты. Мне говорили, что на дне Мертвого моря лежат несметные богатства. Мне не раз называли результаты подсчетов, но, по правде говоря, я с трудом запоминаю цифры свыше миллиона. В настоящее время из воды Мертвого моря добывают хлорид магния, углекислый калий (поташ), хлорид кальция, бромистые соединения, обыкновенную пищевую соль. Некоторые из этих продуктов поставляют в разные страны мира.

Неподалеку от этих предприятий есть первые признаки того, что Мертвое море может превратиться в оздоровительный курорт. Пока это лишь скромный пляж и купальни, кафе с танцевальной площадкой и огромным репродуктором. Но эти нововведения затрагивают столь малую часть пространства, что их вторжение остается практически незаметным.

10

Я пошел по дороге, которая вела прямо через горы и холмы к месту крещения Христа. По сути, это даже нельзя было назвать дорогой: скорее, разбитая колея, что терялась в зарослях колючего кустарника и вновь появлялась, изрытая ямами и колдобинами, немилосердно петляя среди хилого зеленого пояса, повторяя течение реки Иордан.

Никто не знает в точности, где было место крещения, собственно, мы не знаем и что такое «Вифавар при Иордане», указанный как примета святым Иоанном Богословом. Но то место, которое я отыскал наконец среди тамариска и ив, в течение столетий почитается благочестивыми паломниками. В старые дни, еще до войны, когда Россия была еще «Святой Русью», тысячи паломников прибывали оттуда, чтобы окунуться в Иордан — в белых рубахах, которые служили им символом плащаницы. Сегодня паломников здесь совсем мало. Обычай окунаться в воду в этом месте или поблизости от него восходит к весьма отдаленным временам. Он известен по описанию пилигрима из Бордо, посетившего Святую Землю в римскую эпоху — около 333 года, а как-то вечером в 1172 году Теодорих видел, как в этом месте в реку зашли 60 000 паломников.

Я не был готов к встрече со столь странным завершением тропы. На берегу реки стоит странноватое кафе или дом для отдыха путников, приподнятый над землей на столбах. Крыша сплетена из иорданского тростника, причем немедленно возникает ощущение, что все приспособлено к неожиданному наводнению — словно узкая и вяло текущая река в любое мгновение может выйти из берегов и вынудить малочисленных обитателей перебраться в лодки. Под этим хрупким укрытием стоят несколько самодельных столов и стульев грубой работы. Курицы, цыплята, индейки и козы беспечно бродят между ними. Чучело журавля и чучело фламинго, оба весьма потрепанные и явно не новые, мрачно свисают с кровли. Есть даже своего рода прилавок или барная стойка, над ней висит лицензия, в которой указано, что все это причудливое сооружение из шестов и камыша является собственностью мистера Н. Стоматиона. Единственный человек, которого я нашел в «кафе», — возможно, это был сам мистер Стоматион, — сидел спиной к Иордану, уныло стругая перочинным ножом длинную палку. На нем была рубашка с длинными рукавами и видавший виды китель цвета хаки, наброшенный на плечи. На меня он не обратил ни малейшего внимания, хотя я обходил его заведение в непосредственной близости от столов. Вероятно, Иордан постоянно стремился лишить мистера Стоматиона его собственности. Жилой дом и крупная печь стояли на столбах высотой в двенадцать футов. Даже куры, индейки и козы вынуждены были время от времени переселяться на возвышенный участок — о чем свидетельствовали пристройки к дому.

Иордан, протекавший в нескольких ярдах от этого ветхого, доисторического типа поселения, удивил меня. Мне показалось, что я стою на берегу какой-то английской реки, может, Эйвона в районе Уорикширских высот, неподалеку от водяной мельницы. Не могу объяснить, чем было вызвано это ощущение, потому что берега Иордана весьма экзотичны, там растут южные деревья и кустарники вроде тамариска и тонкого, непривычного для европейца тростника, похожего на бамбук. Думаю, все дело в скоплении ив, роняющих ветви и листья в поток — в точности, как аналогичные деревья на Эйвоне, на лугах под Стратфордом-на-Эйвоне в марте. Наблюдая, как воды Иордана касаются ивовых ветвей и уносят отдельные листья вниз по течению, я испытал снова восторг, знакомый мне с юности — то бесконечное счастье, которое переживаешь, сидя на старой, позеленевшей от времени стене у Тринити-колледжа. Есть нечто медлительное, мягкое и камерное в том, как Иордан огибает изгиб берега возле места крещения, нечто, я бы сказал, домашнее — то, что навеяло воспоминания о благочестивых образах на стенах Венеции и Флоренции, где Вифлеем и Назарет представлены как подобия родных для художников итальянских городов. Мне показалось, что в этом должен таиться какой-то урок, но извлечь его смог бы лишь лучший моралист, чем я: человек путешествует в Святую Землю, к Иордану, и находит этот небольшой водный поток удивительно похожим на реку его родины, что протекает по соседству с садом.

Я подумал: насколько точным было посетившее меня видение и насколько оно противоречит тому, как воспринимает молочно-голубые и песчаные водовороты этой реки обычный турист? Ведь Иордан течет в каждой части христианского мира. В каждой капле святой воды, которой совершается крещение.

На обратном пути я заметил безлюдное место у реки, на котором, среди деревьев, стояла новая церковь. Это было единственное здание посреди дикого пейзажа. Пока я рассматривал ее, из боковой двери вышел чернокожий монах и остановился, увидев меня; и я вспомнил, что кто-то говорил мне: эфиопы посвятили эту церковь у реки святому Иоанну Крестителю. До постройки церкви монахи жили в причудливых хибарах, прикрепленных к деревьям, вероятно, в таких же тростниковых хижинах, что и мистер Стоматион.

Я подошел поближе и жестами объяснил монаху, что хотел бы осмотреть церковь. Он обрадовался, белоснежные зубы засверкали на черном лице. Показывая дорогу, он открыл замок на двери и провел меня в замечательно украшенную церковь; высокий алтарь был скрыт за створками врат, как это принято в абиссинской церкви, по периметру оставлен широкий проход для церемониальных процессий, составляющих важнейшую — и весьма живописную — часть мистического обряда. Затем он провел меня в ризницу и с огромной гордостью показал великолепные облачения, сверкавшие красным, синим и пурпурным; некоторые были обшиты по краю блестками и золотой тесьмой. Мы не обменялись ни словом, но активно жестикулировали, улыбались, кивали и кланялись. Когда я вышел наружу, мне очень захотелось подарить что-нибудь этой церкви, я знал, что абиссинская церковь крайне бедна. Так что я вынул несколько серебряных монет, но в глазах монаха мелькнуло такое страдание и он так мягко, но решительно оттолкнул мою руку, энергично мотнув головой из стороны в сторону. В этот момент его глаза были как у большого кроткого животного.

Есть что-то особенно трогательное в том, как эти африканцы поклоняются Христу — с примитивным и даже, на мой взгляд, немного еретическим рвением. Никогда в жизни я не встречал людей более мягкого и кроткого нрава.

11

Я вернулся в Иерихон, когда послеполуденное солнце начинало клониться к закату. Я торопился, чтобы выбраться на горную дорогу до темноты, но не мог упустить возможность подняться на гору Искушения, расположенную за Иерихоном.

Подъем долгий, но легкий, с каждым шагом долина Иордана выглядит все более пугающей в своей жаркой, выбеленной наготе. Когда я добрался до вершины горы, то все еще находился на двести футов ниже уровня моря.

На полпути вверх расположен буквально врезанный в скалу монастырь, в котором десять греческих монахов ведут бедную и суровую жизнь, соблюдая обряды православия. Сегодня лишь немногие паломники приходят помолиться к маленькому гроту, где постился Иисус.

Один старик, знавший два-три слова по-английски, провел меня в часовню, где были развешаны запыленные, потемневшие или, напротив, яркие иконы; свечи не горели, вокруг царила атмосфера запустения.

Монах указал на пещеру под алтарем и торжественным, приглушенным голосом сообщил, что именно здесь спал Иисус перед тем, как его искушал дьявол. Затем сопровождающий тихо прошел дальше, вероятно, в какое-то другое запыленное святилище. В воздухе чувствовался запах тления, старики-монахи, ковылявшие в черных, длинных одеяниях, произвели на меня довольно гнетущее впечатление. Но все же само место оказалось невероятным, даже фантастическим. Монастырь, вырезанный в скальной породе, отчасти был построен прямо над жутковатыми расщелинами, отчасти уходил в глубь горы, так что своды и стены представляли собой сплошной камень. Я задумался: а что происходит, когда умирает один из монахов? Наверное, они вырезают могилу в скале и оставляют тело там — как тело Моисея в горе Небо.

Было нечто трогательное в их почти детской радости, вызванной моим посещением. Старый монах, который провел меня в часовню, вернулся и показал комнату, балкон которой высился над отвесной кручей не менее тысячи футов глубиной. Небольшое деревянное сооружение шаталось подо мною так сильно, что я поспешил шагнуть назад, в комнату. Это было странное, маленькое помещение, обставленное в соответствии со смутными воспоминаниями о традициях далекой страны. В центре стоял столик, покрытый зеленой скатертью, а по стенам — стулья с мягкими сиденьями, набитыми конским волосом. На стенах были только изображения царя и царицы России, греческого короля Тино и, неожиданно, цветные литографии британского короля Георга и королевы Мэри.

Старый монах сидел, скрестив руки на груди, и вежливо улыбался мне, пытаясь что-то объяснить на ломаном английском:

— Ах! — он скорее вздохнул, чем произнес это восклицание, кивнув на литографию царя. — Бедная, бедная Россия!

Он пояснил, что в прежние времена горная тропа была черной от фигур паломников из Святой Руси. Но теперь… Он широко развел руками в жесте отчаяния. В этот момент появился молодой монах — единственный молодой из всех, кого я видел в монастыре, — он принес поднос с крошечными чашечками кофе, маленькие тарелочки с джемом и белый ликер, на вкус напоминающий абсент. Я выпил кофе и ликер, съел предложенный джем, время от времени церемонно кланяясь старому монаху и в ответ встречая улыбки и поклоны. Молодой монах, юноша в очках и с темными бакенбардами, выглядевший немного напуганным, так и стоял с подносом в руках и кланялся каждый раз, как я ставил на стол чашку или бокал.

В старые времена существовал обычай торжественно принимать любого путника, если он мог быть странствующим христианином, и эта прекрасная учтивость все еще сохраняется в отдаленных краях. Мы утратили эту привычку, а вместе с ней и нечто красивое и изысканное ушло из нашей жизни. Когда старик-монах проводил меня к главным воротам монастыря и поднял засов, прощаясь, он добавил к обычным словам благословение на греческом, и в этот момент в его глазах я увидел древнее и столь редкое теперь выражение любопытства. Я был странником, который уходил прочь, в неизвестность, в тайну. Я обернулся и помахал ему на прощание, а потом пошел вниз по каменистой тропе.

Я никогда не забуду закат, опускавшийся на Моавские горы, которые становились постепенно лиловато-розовыми, а расщелины и пространство между пиками погружалось в синеву. Округлые коричневатые холмы уходили на север, напоминая карту лунной поверхности, а посреди этого дикого пейзажа я заметил зеленую нить, отмечавшую русло реки, чьи воды текут во всех частях христианского мира.

Над горным перевалом уже нависала тень, когда я отправился в Иерусалим. К тому моменту, как я миновал Вифанию, солнце зашло. В Иерусалиме зажигали лампы.

12

В качестве весьма необычного комментария по поводу малых размеров Палестины, хотелось бы отметить, что Иисус в своих миссионерских путешествиях никогда не удалялся от Иерусалима более чем на 130 миль. Это расстояние он преодолел, когда отправился к границам Тира и Сидона. Малые размеры страны очевидны: заснеженный пик Хермон на севере и песчаная пустыня на юге, Средиземное море на западе и высокий горный хребет за Иорданом составляют естественные ее пределы.

Когда Библия говорит, что Моисею с вершины горы Небо была показана вся Земля Обетованная, это буквальная истина. С этой точки, расположенной на четыре тысячи футов выше Мертвого моря, он мог увидеть очертания всей страны. А есть и другие горы, с вершины которых открывается потрясающая панорама.

Жизнь Христа, которая для человечества значит больше любой другой отдельной жизни, прошла в поразительно малом пространстве, а вера, сотворившая современный мир, родилась в стране, размерами не превышающей Уэльс, а вскормлена была в Галилее, которая намного меньше Девоншира.

По словам «Деяний апостолов», Иисус обошел страну, творя добро. Но когда мы исследуем все подробности Его путешествий, о которых говорится в евангелиях, мы осознаем, — вероятно, с удивлением, — что Он посетил всего восемнадцать городов и селений. Очевидно, что за тридцать с небольшим лет Его земного существования Христос должен был изучить столь малую страну, как Палестина, из конца в конец. За исключением бегства в Египет, о котором рассказывает только Матфей, и спора со старейшинами в Храме, о котором повествует только Лука, все события жизни Христа, представленные в евангелиях, занимают лишь краткий период — по расчетам ученых, от восемнадцати месяцев до трех с половиной лет. Это годы крещения, пастырства в Галилее и Распятия. Как Иисус провел большую часть своей жизни, остается загадкой. В евангелиях об этом нет ни слова. Некоторые исследователи считают это самой притягательной проблемой в истории, другие полагают, что эта таинственность преднамеренная.

Но для путешественника, который, как и я, желает посетить все места, связанные с земным существованием Иисуса Христа, фрагментарность евангельского повествования представляет изрядную трудность. Невозможно выстроить маршрут, основываясь на хронологической последовательности событий. Единственно доступное решение — избрать за отправной пункт Вифлеем, затем Назарет как место, где Иисус провел детство (как говорит Лука, там «младенец же возрастал и укреплялся духом, исполняясь премудрости»[31]), потом побережье Галилейского озера как центральный участок всех путешествий, а затем Иерусалим, где можно воссоздать в воображении красочную и хорошо документированную историю Распятия.

Именно так я и собирался поступить. Этот путь привел меня во многие места, не упоминающиеся в евангелиях в качестве пунктов, которые посещал Иисус. Но кто может сомневаться: если бы у нас было полное описание Его странствий вдоль и поперек страны, мы бы узнали еще о тысячах пройденных Им троп, ныне нам неведомых.

Глава четвертая

Вифлеем и Газа

По пути в Вифлеем я обнаруживаю реликвию Понтия Пилата. Я посещаю Вифлеем, вхожу в грот Рождества, встречаю потомков крестоносцев, путешествую в Хеврон и Беэр-Шеву, где посещаю заседание племенного суда. Я останавливаюсь на ночлег в Газе, осматриваю песчаные развалины Аскалона, наблюдаю за купанием верблюдов в море, в соответствии с древним ритуалом пиршества Иова.

1

Дорога была похожа на любую другую в Палестине. Над ней — раскаленный небесный свод. Стрекотание цикад в оливковых рощах задавало постоянный ритм, созвучный жаре.

Дорога была белой от известняковой пыли, эта мучнистая пыль поднимается в воздух облаками из-под копыт ослов; но мягкие стопы верблюдов, безмолвно, словно тени, проходящих своим путем, ее почти не тревожат. С обеих сторон видны белые каменные стены, а за ними тянутся каменистые террасы, засаженные оливами, которые кажутся белыми силуэтами на фоне темного неба. Маленькие коричневые ящерицы с лягушачьими головами мелькают в расщелинах между камнями. Они выбираются на поверхность, чтобы погреться на солнце, замирая неподвижно, будто превращаясь в часть камня, только горло быстро-быстро пульсирует. Иногда мне удается пройти всего в ярде от них, возникает ощущение, что я могу даже прикоснуться к их спинам оливковой веточкой, но они исчезают в пыли мгновенно, со скоростью вспышки.

Жар создавал нервное напряжение, охватывавшее весь этот мир. Любой звук кроме стрекота цикад казался вторжением, а их пронзительный треск сливался с самой жарой. Мальчик-пастух на холме издал сигнал в рожок — рваную, неровную мелодию без начала и конца, восходящую, а потом нисходящую последовательность почти случайных нот, отдаленно напоминающую шум водопада. А белая дорога под солнцем вела дальше.

Как я уже сказал, дорога была похожа на любую другую в Палестине. Но одно отличало ее от всех остальных дорог мира. Это была дорога в Вифлеем.

Шагая по ней, я начинал понимать, что путешествие по Палестине отличается от путешествий по другим частям света, потому что Палестина существует в нашем воображении задолго до того, как мы отправляемся в путь. С детских лет она формируется в нашем сознании, словно волшебная страна, так что порой трудно сказать, где граница между ними. Реальная Палестина всегда вступает в конфликт с Палестиной воображаемой, причем конфликт настолько жесткий, что многие не могут отказаться от воображаемой страны, не испытывая чувства тяжелой утраты. Вот почему некоторые люди возвращаются из Святой Земли в глубоком разочаровании. Они не способны — или не имеют желания — соотнести реальность и идеал.

Любой честный отчет о путешествии по Палестине должен включать в себя описание этого конфликта. Каждый день вы слышите, как путешественники рассказывают о каком-либо визите: «Не мог себе даже представить, что это так выглядит» или «Я всегда думал об этом совершенно иначе».

И по дороге в Вифлеем я невольно вспоминал засыпанное снегом место, где пастухи в теплых одеждах ухаживают за скотом, а высоко над ними сквозь мороз светят звезды. Там было маленькое укрытие со стойлами для животных, и изо рта у них шел густой пар. На соломе, возле яслей невозмутимо сидит Мать, и вокруг головы ее золотое сияние, а на руках — Младенец. Звезды сияют холодно, а в морозном воздухе разносится отдаленный звон колоколов.

Я прекрасно знал, что эта картина окаймлена позолотой. Это мое личное, внутреннее видение Вифлеема, сопровождавшее меня всю жизнь, возникшее из рождественских открыток, которые я получал в детстве, из картинок, которые очаровали меня прежде, чем я научился читать, из всего того, что формировало мою набожность и трепет перед далекой, холодной страной, в которой произошла история Рождества. Каждый христианский народ переводил историю Христа в систему собственных образов, и помещал Младенца в собственные ясли. Великие средневековые художники, да и каждый человек по-своему, вносили национальный колорит и повседневные детали жизни собственной страны и своего времени в эту сцену. И мы, прибывающие в Палестину из Европы, попадаем не в волшебный край наших детских грез, а в пространство суровых скал и утесов реальной земли.

Я шагал вперед, несмотря на удушающую жару, чтобы с сожалением распрощаться с глубоко личным видением святого места; и раскаленная белая дорога в Вифлеем дрожала, словно пламя, над известняковыми стенами, пульсировала как дыхание печи среди сероватых олив, сияла сквозь зелень широко раскинувшихся фиговых листьев.

Я шел туда, где лишь несколько деревьев отбрасывали тень на пыльную дорогу. И под этими деревьями находился старый колодец с каменным бассейном по соседству, из которого пастухи и погонщики верблюдов могли взять воду для своих животных.

Колодец, как и многое другое в этой земле, известен под разными именами. Одни называют его Источником или Колодцем Марии, так как связывают его со старым рассказом о Святом Семействе, преодолевшем расстояние в пять с половиной миль между Вифлеемом и Иерусалимом и остановившемся здесь, чтобы отдохнуть и испить воды. Другие называют его Колодец Звезды. Легенда гласит, что волхвы на пути в Вифлеем потеряли звезду и подошли к колодцу, чтобы утолить жажду, — а звезда сияла в воде.

Я прошел мимо Колодца Звезды. Слева внезапно разверзлась жуткая пропасть. Часть почвы съехала вниз в жаркую впадину, вид открывался, как с аэроплана: коричневая и синяя пестрота карты Мертвого моря и Моавских гор. Впереди лежал Вифлеем с его стройными кипарисами, поднимающимися над плоскими кровлями, белыми зданиями, сверкающими среди олив, террасами, ниспадающими в ту же жаркую впадину. В стороне от дороги, лицом к Моавским горам, стояло каменное «кресло». Над ним не было тени, и камень раскалился. Когда я опустился на него, в расщелину прыснула ящерица. На камне были вырезаны слова: «Возлюби Господа всем сердцем и всей душой, и ближнего своего, как самого себя». Ниже этого поучения Христа осталась другая надпись, гласившая, что сидение это устроено в память художника Уильяма Холмана Ханта и его жены Эдит.

Картина Холмана Ханта «Свет мира» в XIX веке была, пожалуй, самым знаменитым произведением религиозной живописи. Она, должно быть, знакома всем. Холман Хант написал ее в возрасте 27 лет, когда, разочарованный тем, что его картины плохо продавались, он пытался бросить занятия искусством и заняться земледелием в американских колониях. Но это произведение изменило его жизнь. Оно принесло художнику признание и дало возможность осуществить давнюю мечту: жить в Палестине и писать библейские сюжеты в стране, где родился Христос. Среди наиболее знаменитых работ Холмана Ханта, созданных в Палестине, вероятно, лучшей является «Козел отпущения» — трогательное изображение несчастного, изможденного существа, бредущего в мрачном одиночестве по соляным горам Мертвого моря, так как на его голову возложены все грехи человечества.

Я где-то читал, что любимым пейзажем Холмана Ханта был вид, открывающийся с дороги в Вифлеем; полагаю, это каменное сидение и отмечает его излюбленное место. Нет сомнения, что жаркая, грозная перспектива долины Иордана с этого ракурса и навела художника на мысль о картине «Козел отпущения».

Вид пестрой долины и бесплодных, безводных Моавских гор делает жаркую дорогу чуть более прохладной. Там внизу, подумал я, Мертвое море должно быть очень теплым. Ладони стягивает жгучая корка, а вода засыхает в растрескавшихся глиняных канавках, проходящих между банановыми плантациями.

Легко понять, почему мистики так часто уходили в эти ужасные горы, чтобы обрести истину. Столь полное безразличие к потребностям человека обещает Божественное откровение; нежелание утолить жажду тела говорит о страстной тяге утолить жажду духовную.

Я двинулся дальше, мимо белой купольной гробницы Рахили, которую почитают и христиане, и иудеи, и мусульмане, а там, где дорога разветвляется, уходя в сторону, на Хеврон, заглянул за каменную стену и увидел то, что археологи в Иерусалиме советовали мне ни в коем случае не пропустить: единственную сохранившуюся реликвию Понтия Пилата, руины акведука, который ведет от Бассейна Соломона к Храмовой горе. Это произведение инженерного искусства вовлекло Пилата в финансовый скандал.

Пилат был назначен прокуратором Иудеи в 26 году н. э. и занимал этот пост в течение десяти лет. Обычай ставить губернаторов на столь долгий срок был введен Тиберием, который с горьким цинизмом говорил, что обогатившийся губернатор лучше для страны, чем новый и жадный. О карьере Пилата в Палестине известно гораздо более того, что сказано в евангелиях. Иосиф Флавий и Филон приводят длинные и обстоятельные, но различающиеся между собой списки его дел.

Он демонстрировал активную антипатию к евреям и недоуменное презрение к их религиозным табу. Он считал их опасными маньяками и зачинщиками всевозможных бунтов. Он испытывал прямое и грубоватое отвращение солдата к политическим интригам, которыми был окружен, а также ненависть «человека мира» к узколобому фанатизму, с которым сталкивался на каждом шагу. Он быстро терял терпение и часто отдавал своим войскам приказ атаковать евреев; но, внимательно читая историю той эпохи, задаешься естественным вопросом: а что еще он мог поделать? Римская толерантность зачастую воспринималась как слабость.

Первые шаги не принесли ему популярности среди иудеев. Римляне всегда проявляли подчеркнутое уважение к религиозным верованиям покоренных народов, а потому войскам не разрешалось проходить маршем через Иерусалим с поднятыми штандартами, на которых красовался лик императора. Их сворачивали и убирали с глаз населения из почтения к закону Моисея, накладывающему запрет на идолов. Однако Пилат, вводя в Иерусалим свои части, прошел по городу ночью, и на дворце вывесили изображения орла и образы императора.

Когда проснувшиеся поутру евреи увидели это, город пришел в волнение. Депутации граждан собрались вокруг дворца и оставались там пять дней, они просили убрать установленные Пилатом образы. Прокуратор ответил угрозой: если парламентеры не разойдутся, они будут перебиты. На шестой день его вынудили принять представителей города, которые кричали, что скорее добровольно пойдут на смерть, чем станут терпеть попрание их священных законов. Пилату пришлось отступить, орлы и имперские образы были сняты.

Другой, гораздо более серьезный конфликт разразился в связи с акведуком, остатки которого все еще находятся у вифлеемской дороги. Чтобы доставить воду из Бассейна Соломона к Храму (хотя его враги утверждали, что на самом деле вода требовалась для военных целей на случай массового восстания), Пилат использовал часть гигантских денежных запасов, известных как корбан, хранившихся в храмовой сокровищнице. Посягательство на эти средства вызвало яростный протест. Буря разразилась, когда Пилат прибыл в Иерусалим из своей основной резиденции в Кесарии, вероятно, во время ежегодного визита на иудейскую Пасху, когда необходимо было вводить в город дополнительные войска на случай беспорядков. На этот раз Пилат распорядился часть солдат переодеть иудейскими паломниками и внедрить их в толпу. По сигналу эти люди атаковали евреев и устроили сильное замешательство. Этот эпизод, относящийся к пасхальному периоду, находит отражение в Евангелии от Луки, который упоминает о «галилеянах, которых кровь Пилат смешал с жертвами их»[32]. Если это предположение справедливо, оно открывает перед нами замечательную возможность. Галилеяне, которых убили по приказу Пилата, были подданными не его, а Ирода Антипы. Когда же Пилат передал Иисуса — галилеянина — в руки Ирода, мы читаем у святого Луки: «И сделались в тот день Пилат и Ирод друзьями между собою; ибо прежде были во вражде друг с другом»[33].

Если можно предположить, что Пилат отослал Иисуса в качестве предложения о мире с правителем Галилеи, в обмен на галилеян, погибших при прежнем конфликте, тогда странная мысль приходит в голову в связи со строительством акведука — точнее, в связи с причиной изначальной вражды между Пилатом и Иродом, — значит, все это было дополнительным фактором, приведшим к распятию Христа…

Я взобрался на стену и осмотрел необычную реликвию. Лишь немногие знают, что она существует, и если никто о ней не позаботится, сохранившиеся водопроводные трубы (собственно говоря, обломки камней) могут быть унесены отсюда и использованы в качестве строительного материала. Кстати, крышка Колодца волхвов на иерусалимской дороге сделана именно из такого камня.

Акведук идет вдоль стены и теряется из виду за домом. Он сложен из огромных каменных блоков, внутри которых просверлена широкая дыра, каждый камень точно подгонялся к предыдущему, образуя надежный канал для воды.

Если теория, которую я только что изложил, обоснованна, эта череда камней представляет собой одну из наиболее странных и важнейших реликвий в мире. В любом случае хотя бы несколько камней из акведука должны быть выставлены в великолепном новом музее Иерусалима.

Я пошел дальше в сторону Вифлеема, размышляя о Пилате и негативном ореоле вокруг его имени. Суд над Иисусом дает нам полный портрет римлянина: высокомерный, грубый, достаточно слабый, чтобы поддаваться на шантаж, но, в отличие от евреев, обладающий чувством справедливости. Он попытался спасти Иисуса. Он пытался снова и снова, с нарастающим чувством раздражения и безнадежности. Евреи, прекрасно понимая слабые стороны человеческой натуры — дар, никогда их не покидавший, — внезапно прекратили нападки на Иисуса и сосредоточили натиск на самом Пилате. Раздались крики: «Если ты отпустишь этого человека, ты не друг кесарю!». Это был уже прямой шантаж. И он решил судьбу Иисуса.

Установки Пилата после этих криков изменились. У него были серьезные основания вообразить, как представительное посольство посещает Рим за его спиной и организует заговор. Эти послы будут говорить: «Наместник Иудеи освободил человека, который называл себя царем. Он не друг кесаря».

Пилат во всем зависел от Тиберия. Одно слово императора — и он потеряет всю власть, возможно, его ждет даже ссылка и бесчестье. Пилат знал и евреи знали, что нет дела легче, чем отравить разум авторитарного правителя клеветой и наветом.

Итак, Пилат, слишком слабый и слишком мирской, чтобы не поддаться на голоса шантажистов, снова проиграл в борьбе с евреями. В качестве последнего жеста неодобрения он приказал принести воду и умыл руки.

Он удержался на своем посту еще шесть лет: пока не сделал и в самом деле серьезную судебную ошибку, предоставив тайным врагам возможность потребовать его отставки. В Самарии появился какой-то самозванец, он собрал самаритян на горе Гаризим, обещая открыть им место, где спрятаны священные сосуды, якобы захороненные Моисеем. Вооруженная толпа собралась у деревни Тирабата. Пилат, всегда готовый к подавлению вооруженного восстания, переоценил серьезность ситуации и послал войска на разгон собравшихся, в результате дело закончилось большой резней. Самаритяне обратились с жалобой к Вителлию, легату Сирии и непосредственному начальнику Пилата, который нашел в случившемся ошибку и вину Пилата и отослал его в Рим для ответа на предъявленные обвинения. Пока Пилат добирался до Рима, умер Тиберий, и судебное дело было забыто, так как новое правление начиналось со смуты. И Пилат исчез из истории, чтобы остаться в легенде. Последняя гласит, что вскоре он попал в немилость Калигулы и вынужден был совершить самоубийство. Но никаких исторических подтверждений этот рассказ не имеет.

В апокрифических деяниях Пилата и в евангелии от Петра, написанных столетия спустя после смерти Пилата, прокуратор предстает в более выигрышном свете и получает Божественное прощение.

Однако легенда утверждает, что Пилат, как и Иуда, подвергался преследованию демонов раскаяния и отчаяния. Говорится, что его тело бросили Тибр, но злые духи были слишком напуганы таким соседством и постарались унести его подальше, так что оно попало во Вьенн на юге Франции и было сброшено в Рону. Но и там произошло отторжение тела.

Тогда тело вновь совершило дальнее путешествие и было перенесено в Лозанну в Швейцарии, где его зарыли в глубокой впадине, окруженной горами. Другая история рассказывает, что труп Пилата был унесен к темному озеру на горе, с тех пор получившей имя Пилатус[8], и те, кто проезжает мимо этого заброшенного места ночью, испытывают ужас при виде белой фигуры, которая выходит из озера и совершает движение, повторяющее «умывание рук».

2

Группа белых домов на горе напоминала стайку монахинь. Они стояли на самой обочине дороги и смотрели вниз, в жерло жары. Там, где заканчивались полоски террас и начиналась голая скала, последние оливы, казалось, в отчаянии пытались вскарабкаться повыше, на каменистую террасу, подальше от раскаленных, безжизненных утесов. Белые дома наблюдали за ними разинутыми ртами распахнутых дверей и широко открытыми глазами окон. А с синего неба палило немилосердное солнце.

Над плоскими белыми крышами высились колокольни монастырей и приютов. В такую жару почему-то непременно звонит хотя бы один колокол. Если не у отцов-салезианцев, то у сестер обители Св. Винсента де Поля. Внизу, у дороги, которая вела к белому городу на горе, красовался указатель, самым нелепым образом возвращавший путника к местной реальности: «Граница муниципального округа Вифлеем. Сбавить скорость».

Приближаясь к Вифлеему, путешественник, воспитанный на образах святого Луки и Боттичелли, замирает в изумлении перед этим указателем, потому что ему прежде не случалось соотносить представление о Вифлееме с идеей муниципальной границы. Сперва ему кажется почти святотатством сам факт, что в Вифлееме могут быть мэр и муниципалитет.

Затем, когда он обращается от ощущений к мыслям, приходит в голову, что мэр Вифлеема — замечательный символ. Это знак почти ужасающей непрерывности человеческой жизни. Предшественники мэра на посту могут возводить свое чиновное «родословие» ко временам Христа и к ветхозаветной эпохе, погружаясь постепенно в туманное, легендарное прошлое. Вифлеем представляет собой типичный пример неизменности подобных палестинских городов. Одна волна завоеваний сменялась другой, стирая все вокруг, но города практически не менялись. Вифлеем знавал и евреев, и римлян, и арабов, и крестоносцев, и сарацин, и турок. И все они ставили на границах города свои собственные дорожные указатели. Сегодня здесь, у подножия горы, красуется надпись на английском языке, призывающая «сбавить скорость».

Пока поднимаешься на гору, к Вифлеему, испытывая единственное желание побыть в одиночестве, молодые арабы в европейских костюмах, красных шапочках-шешиях, венчающих сияющие энтузиазмом лица, приветствуют путника и настойчиво зазывают в диковинные лавки, протянувшиеся вдоль дороги. Здесь предлагают туристам религиозные сувениры из перламутра, оливкового дерева и черного камня с берегов Мертвого моря. Если не удается сбыть подобный товар, продавцы стараются увлечь проходящих мимо гостей города традиционными свадебными платьями вифлеемских женщин. Если задать вопрос, что же турист может потом делать с подобным приобретением, они в ответ будут улыбаться и протягивать экзотические одеяния:

— У вас нет жены? О, молодой английской леди сильно понравится! Очень красиво… Посмотрите, сэр…

Но в конечном счете они будут вполне довольны тем, что вы купили открытку.

Британская страсть к законности, составляющая одну из наиболее сложных проблем для арабов в их отношениях с новыми «хозяевами», отпечаталась на древнем лике Вифлеема в виде недавно выстроенного здания полицейского участка.

Мне цитировали следующее высказывание одного из арабов: «Законность! В старые дни, при турках, мы платили судье и заранее знали результат, а теперь платим намного больше адвокату и не знаем, чем закончится дело. И это вы называете законностью!».

Но полицейский участок напоминает новый экслибрис на старой книге. Это знак последнего владельца. Столь явная новизна подчеркивает иллюзорность самой природы собственности. В нескольких шагах от участка начинается узкая главная улица Вифлеема, которая идет то вверх, то вниз между тесно стоящими белыми домами. Даже на Родосе, Мальте или Кипре, где крестоносцы надолго задержались в бастионах и за стенами укреплений, едва ли можно найти столь явные приметы эпохи крестовых походов, как на узкой главной улице Вифлеема. Здесь крестоносцы все еще живы! Они смотрят на вас голубыми европейскими глазами. И хотя они называют себя арабами-христианами, лица у них фламандские и французские, возможно, английские. В тени белых стен сидят старухи, которые поднимают навстречу прохожим морщинистые лики, словно сошедшие с картин Мемлинга.

Одежда вифлеемских женщин совершенно уникальна, она тоже является напоминанием о крестовых походах. Замужние носят высокий головной убор, покрытый ниспадающей вуалью, заколотой под подбородком и откинутой через плечи на спину. Считается, что это образчик европейской моды, которая, с одной стороны, привела к появлению шутовского колпака с прицепленной вуалью, а с другой — известна как украшение принцесс из волшебных сказок. Была ли эта мода перенесена в Палестину европейскими дамами во времена крестовых походов или сформирована ими на Востоке, — как версия серебристого рогатого колпака, лишь недавно вышедшего из употребления в Сирии, — а потом попала в Европу, сказать не могу. Но те, кто специально изучал этот вопрос, равно как и историю потомков крестоносцев в Вифлееме, сходятся на том, что и уборы, и лица являются реликтами Латинского королевства Иерусалима.

А почему бы и нет? Вифлеем — исключительно христианский город. Около столетия назад, в качестве наказания за восстание, мусульмане были изгнаны из города по приказу Ибрагима-паши, память о котором держится в Вифлееме крепче, чем воспоминания о судье Джеффрисе в Уилтшире. Правда, в последнее время мусульмане понемногу возвращаются, но пока их здесь совсем немного.

На протяжении веков христианская община, потомки крестоносцев, если хотите, проживала в Вифлееме, держась особняком, вступая в браки внутри своего круга и сохраняя, благодаря этому, европейский тип внешности. Женщины весьма застенчивы. Они решительно избегают туристов и их фотокамер. Они просто бегут от камеры, как от дьявола.

Сам город маленький и не тронут внешними влияниями. Вдоль главной улицы тянутся ряды лавок и мастерских. Входы в них окаймлены открытыми арками, а сама улица настолько узкая, что сапожник может сидеть у себя и беседовать через улицу с соседом-бакалейщиком, не повышая голоса.

На меня Вифлеем произвел впечатление мира и гостеприимства. В Иерусалиме чувствуется напряжение конфессионального конфликта, Вифлеем выглядит тихим и даже счастливым. После изгнания мусульман в нем почти не слышно громких голосов. В Вифлееме остался один муэдзин, зато много колоколов.

Мне несколько раз приходила мысль, что будь белые дома окружены деревьями, а по стенам вилась бугенвиллия, я бы вообразил, что нахожусь в одном из городков Андалузии. Но полного сходства, конечно, нет. Жаркое высокогорье Иудеи видно с любой улицы.

Как-то я читал историю, кажется, Г. Уэллса, о человеке, который нашел в самой обычной стене дверь в сад Гесперид. Я невольно вспомнил об этом в Вифлееме, остановившись перед дверью в массивной стене. Она была настолько низкой, что даже карлику пришлось бы склонить голову, чтобы пройти в нее. За ней находилась церковь Рождества. В Вифлееме говорят, что все двери церкви, кроме этой единственной, давно заложены, а она сделана такой низкой, чтобы «неверные» не могли въехать внутрь на коне и зарубить молящихся.

Но стоило мне склонить голову и пройти внутрь, как, распрямившись, я вдруг оказался — в Риме! Причем в Риме Константина Великого или, вероятно, следует сказать — Новом Риме. Это был величайший сюрприз для меня в Палестине. Я ожидал найти обычную, традиционно украшенную церковь с темным закопченным алтарем, запутанными лестницами и проходами многократно реконструировавшегося здания, но внезапно оказался в холодной, аскетичной римской базилике. Массивные коринфские колонны из тускло-красного камня поддерживают крышу и делят церковь на нефы. Я находился в церкви, построенной Константином Великим в знак его обращения в христианство. Безусловно, одним из чудес Палестины можно назвать то, что эта церковь пережила множество опасностей, обративших другие здания в прах. И вот она, самая ранняя христианская церковь, действующая поныне, в более или менее изначальном виде. На стенах сохранились даже фрагменты неярко мерцающих золотых мозаик.

Я посмотрел на крышу. Меня интересовало, остались ли там хотя бы частицы английских дубов, которыми Эдуард IV реконструировал кровлю церкви Рождества. С этой целью он приказал срубить дубы и отослал в Святую Землю тонны свинца, и все эти материалы были доставлены в Яффу на судах Венецианской республики. Францисканцы приняли этот благочестивый дар и перевезли его в Вифлеем. Насколько я понимаю, свинец был переплавлен турками в XVII веке на пули, которые использовались в войне с той самой республикой, которая доставила металл в Палестину; но, наверное, где-то над римскими нефами сохранился хотя бы один фрагмент дуба из лесов Англии XV века.

Церковь возведена над пещерой, которая была признана местом рождения Иисуса Христа за два столетия до того, как Рим стал христианским государством. Грот считался христианами священным уже во времена Адриана. Чтобы осквернить святилище, как это было сделано с Голгофой, император приказал построить над ним храм Адониса. Константин снес этот храм и выстроил церковь, существующую по сей день. В ней есть нечто трогательно-старательное, словно Римская империя еще не вполне понимала новую веру, а делала всего лишь первую, неловкую попытку почитания. Некоторые специалисты считают, что колонны церкви попали сюда из храма Юпитера.

В церкви шла служба. Сначала я подумал, что на хорах монахини, но оказалось, это обычные вифлеемские женщины в характерных головных уборах. Под высоким алтарем — пещера, по традиции считающаяся местом рождения Христа. В нее ведут два лестничных пролета, расположенных по бокам от хоров. По пути вниз я вынужден был прижаться к стене, так как навстречу поднимались два греческих монаха, черноглазых и чернобородых, окутанных ароматом благовоний.

Пятидесяти трех серебряных лампад едва хватает для освещения подземной камеры. Пещера невелика, всего четырнадцать ярдов в длину и четыре в ширину. Стены покрыты драпировками, пропахшими старыми благовониями. Если чуть отодвинуть эти драпировки, вы увидите шероховатые, темные стены пещеры. Украшения из золота и серебра тускло мерцают в неярком свете лампад.

Я думал, что нахожусь в пещере один, пока не заметил движение в сумраке, это был полицейский, который всегда находится на дежурстве, чтобы предотвращать конфликты между священниками греческой православной и армянской церквей. Церковь Рождества, как и Храм Гроба Господня, является коллективной собственностью разных конфессий. Она в равной мере принадлежит католикам, православным и армянам-монофизитам.

Все они так ревностно отстаивают свои права, что порой даже подмести пол бывает опасно, а на некоторых колоннах видно по три гвоздя: на один вешают свой образ католики, на другой — греки, а на третий, «нейтральный» — представители любой другой конфессии.

На полу я увидел изображение звезды, а вокруг нее — латинскую надпись: «Здесь Иисус Христос родился от Девы Марии». Столетие назад удаление этой звезды стало поводом раздора между Францией и Россией, который привел к Крымской войне.

Подобные факты могут показаться чудовищными; но, увы, мы живем в несовершенном мире. А потому необходимо, приходя в Церковь Рождества или Храм Гроба Господня, попытаться простить слабости человеческой природы и обратиться мимо них к истине и красоте, которую они лишь затемняют.

Стоя в темной, одуряюще пахнущей пещере, боюсь, я забыл все те умные ученые факты, которые написаны о Рождестве немецкими профессорами; мне почудилось, что я слышу голоса, поющие по-английски под морозным небом:

О, придите, все верные,

Радостные и торжествующие,

О, придите вы,

О, придите вы в Вифлеем.

Как отличается эта сумрачная маленькая пещера под церковью от яслей нашего воображения! Ребенком я представлял себе типичный английский хлев с деревянными, точнее, дубовыми, кормушками для скота, полными сена, — на него опустились на колени волхвы, чтобы поклониться «новорожденному Младенцу». Из глубин своей памяти я услышал явственно песню, напоминавшую о заснеженной рождественской ночи:

Пока пастухи присматривали ночью за стадами,

Сидя на земле,

Ангел Господень сошел свыше,

В сиянии славы.

Раздалось ритмичное поскрипывание деревянных ступеней. В пещеру медленно вступил греческий священник с длинной черной бородой, кудрявой, как у ассирийского царя, в руках у него было раскачивающееся кадило. Дым сжигаемых благовоний клубами выходил наружу и повисал в свете свечей и лампад. Священник окурил алтарь и звезду. Затем самым будничным образом опустился на колени, а потом удалился в освещенное пространство церкви над пещерой.

Под церковью существует целый клубок подземных проходов. В одном из них, темной скальной камере, святой Иероним провел серию жарких споров; там же он переводил Вульгату.

Побродив, я все же нашел обратный путь в пещеру, заполненную густыми облаками благовоний. В гроте собралось множество детей, молча стоявших парами на ступенях лестницы. Потом они двинулись вперед, по очереди преклоняя колени и целуя камень возле звезды. Их маленькие лица в тусклом свете были очень серьезными. Некоторые плотно закрывали глаза и шептали молитву.

Как только они прошли, я услышал вновь позванивание кадила; и в сумраке грота Рождества опять появился греческий священник, похожий на ассирийского царя.

3

В Вифлееме есть целый ряд зданий, возведенных над пещерами в известняковых скалах. Эти пещеры в точности такие же, как священный грот под высоким алтарем Церкви Рождества, и, вероятно, они древние. Никто из видевших эти строения не сомневается, что Иисус был рожден в одной из пещер, а не в традиционном для Европы хлеву.

Полагаю, идея, что Христос родился в хлеву, была основана на слове «ясли» в Евангелии от Луки. Для западного ума это слово ассоциируется с хлевом или загоном для скота, скорее всего, с отдельно стоящим сооружением, в котором держат домашних животных. Но у Луки нет подобных характеристик.

Примитивные строения в Вифлееме дали мне совершенно новую идею, объясняющую сцену Рождества. Все они представляют собою однокамерные здания, возведенные над пещерами. Я не знаю, являются эти пещеры естественными или искусственными: они расположены на одном уровне с улицей, но единственная комната находится выше; помещения связаны каменной лестницей ступеней на 15–20. До сего дня пещеры используют как хлев или конюшню, причем животные входят в помещение на уровне улицы. Во многих строениях есть каменные кормушки или ясли, вырезанные в скальной породе, и железные кольца, к которым можно привязывать животных на ночь.

Семья занимает верхнюю комнату, отделенную толстым каменным полом от пещеры, где спят животные.

Итак, если Иосиф и Мария посетили «гостиницу» в Вифлееме, но там не было свободных мест, для них не нашлось бы пристанища и в хлеву, потому что «гостиница» или караван-сарай во времена Христа представляла собой всего лишь открытое пространство, окруженное высокой стеной, и колоннаду, под арками которой находились помещения для путешествующих. Животных не ставили в хлев в европейском смысле слова, а просто собирали посреди двора. Греческое слово «каталима», использованное Лукой, и переведенное как «гостиница», скорее всего означало «помещение для путников».

Следовательно, мы должны представить себе, что Рождество произошло в одном из старых домов-пещер Вифлеема. Гостевая, то есть верхняя, комната, которую по иудейскому обычаю предлагали путешествующим евреям, была, очевидно, занята, а потому хозяин предложил Святому Семейству убежище на ночь в нижней, пещерной комнате.

В этом контексте интересно вспомнить раннюю церковную традицию, согласно которой Иисус родился не в хлеву и не в гостинице, а в пещере. Юстин Мученик, родившийся около 100 года н. э., воспроизводит ту же традицию, утверждая, что для Иосифа не нашлось места ни в одном доме Вифлеема, но поблизости он отыскал пещеру. Судя по всему, еще до времени Юстина пещера под Церковью Рождества почиталась как место рождения Христа. Вполне обоснованным будет вывод, что пещера под церковью раньше находилась на уровне улицы и составляла нижний этаж жилого дома.

Матфей, описывая рождение Иисуса, говорит (о волхвах):

«И, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, матерью Его, и, пав, поклонились Ему»[34].

Одно из строений, которое я посетил, могло оставаться неизменным со времен Христа. Мужчина ухаживал за животными: двумя взрослыми ослами и осленком, которые были привязаны к стене скальной пещеры. В комнате наверху женщина просеивала мелкую крупу — кажется, просо, — сквозь сито. Время от времени она переговаривалась с мужем, который хлопотал внизу.

Жилая комната, как и большинство подобных помещений на Востоке, не имела мебели. В углу лежали свернутые в рулон матрасы, прикрытые от постороннего взгляда.

Я подумал, что ближайший аналог места, в котором родился Христос, вероятно, — дома острова Коннемара. Я помню, как проснулся однажды в маленькой белой хижине, напоминающей формой вифлеемский дом, с той только разницей, что там был всего один этаж. Жилая комната отделялась от хлева шестами и холщовыми драпировками. Шум, который издавали животные, постоянно доносился до нас, пока мы сидели вокруг выложенного дерном очага. И я, естественно, не мог отрешиться от мысли, что Рождество произошло в такой же жалкой обстановке.

4

Мой друг, который прожил большую часть жизни в Иерусалиме и прекрасно говорит по-арабски, встретил меня в Вифлееме, и вместе мы обследовали боковые улочки и дворы города. Когда мы рассматривали римскую мельницу в темной каменной крипте, во двор по каменной лестнице вышла девушка и заговорила с нами. Мой друг внезапно превратился в натурального араба, стал размахивать руками, активно жестикулировать, покачивая головой из стороны в сторону.

Девушка рассмеялась, и он тоже.

— О чем вы говорите? — поинтересовался я.

— Я попросил ее провести нас в дом, — пояснил он. — Она пошла спросить разрешения у отца.

Через некоторое время она появилась на балконе и свесилась через перила. Это была самая очаровательная девушка из всех, виденных мною в Палестине. Думаю, ей было лет восемнадцать. Мне было радостно обнаружить, что в Палестине все еще существуют женщины, заслуживающие восхвалений Соломона.

— Она говорит, что мы должны подождать, пока не уйдет сапожник, — перевел слова девушки мой друг. — Потому что он самый большой сплетник, и через пять минут весь Вифлеем будет знать, что в доме принимали иностранцев. Но потом нас пригласят зайти.

Итак, мы некоторое время слонялись во дворе, делая вид, что интересуемся старыми камнями, пока не увидели, что сапожник спускается по лестнице с парой старых башмаков в руках. После этого мы поднялись в дом.

В центре находилась комната или холл, по сторонам были еще две комнаты. Мебель, как обычно, отсутствовала. Семья явно была очень бедной. Эти люди работали в поле. Отец — старый седобородый араб в коричневой галабе — и мать сидели на матраце, застеленном одеялом.

Девушка привела с собой старшую сестру и удивительно красивого мальчика с золотистыми волосами. Все мы сели на пол, и мой друг заговорил с хозяевами дома так, словно многие годы был с ними знаком. Время от времени вся компания разражалась взрывами смеха.

Потом он сказал, обращаясь ко мне:

— Я собираюсь показать тебе, что вифлеемские женщины носят под покрывалом. Я попросил старшую дочь, она вдова, надеть свадебное платье.

Не могу сказать, как ему удалось этого добиться: прямой и неприкрытой лестью или какими-то особыми манерам. Но самое удивительное, что старшая из дочерей, слегка зардевшись, исчезла в боковой комнате, чтобы надеть свой свадебный наряд.

— Послушай, как тебе удается приходить в незнакомый дом и обращаться к людям с подобными просьбами? — не удержался я.

— О, арабы — необычайно милые люди, ими легко манипулировать, если знаешь, как им угодить.

Младшая сестра, которая, на мой взгляд, могла бы послужить прекрасной моделью для Руфи, развлекала гостя беседой, пока наконец в комнате не появилась старшая в обильно расшитом свадебном платье, с цепью — ее называют знек, — а также в высоком головном уборе с приколотой к нему белой вуалью, струящейся вниз. Она с готовностью сняла вуаль, продемонстрировав мне небольшую башенку, к которой крепился покров, — это была маленькая красная феска, поддерживаемая высоко над головой на двух шнурах, завязанных под подбородком. Вокруг фески был нашит ряд монет. Цепь-знек свисала с головного убора, и на ней было десять монет и центральная подвеска.

— Эти монеты являются символом приданого невесты, — объяснил мой друг. — Возможно, они иллюстрирую притчу Господа о потерянной драхме. Помнишь: «Или какая женщина, имея десять драхм, если потеряет одну драхму, не зажжет свечи и не станет мести комнату и искать тщательно, пока не найдет…»[35] и так далее? Теперь понимаешь, почему она так старается найти одну из десяти монет?

— Я всегда считал, что это признание осмотрительности женщин.

— Так думает большинство людей. Но тут кроется нечто большее. В иудейские времена десять драхм или десять сребреников, пришивались на головной убор замужней женщины, и потерять одну монету означало поставить под сомнение осмотрительность и аккуратность жены, а также ее почтение к мужу. Такое происшествие могло повергнуть ее в совершенный ужас, это все равно что современной женщине потерять обручальное кольцо. Вот почему женщина в притче зажигает свечу и метет дом с таким усердием…

Семья была слишком бедна, чтобы предложить нам обычный кофе, но эти люди буквально очаровали нас своими манерами и природной красотой. Старик рассуждал о видах на урожай, о царившей вокруг бедности. Его жена, очевидно, уставшая после целого дня полевых работ, время от времени включалась в беседу, не вставая со своего матраца.

— Я могу предложить тебе объяснение еще одной притчи, — добавил мой друг. — Ты видишь перед собой эту постель на полу. Когда арабская семья молода, отец, мать и все дети расстилают большой матрац и спят на нем все вместе, в один ряд. Помнишь притчу о докучливом друге? Иисус рассказывает о человеке, который стучится в дверь дома, хозяева которого уже легли спать, и просит дать ему взаймы три хлеба. Хозяин отвечает, что не может ничего предложить, так как «двери уже заперты, и дети мои со мною на постели; не могу встать и дать тебе»[36]. Видишь сам, как и этот палестинский феллах, человек из притчи не может встать с постели, не разбудив всю семью.

Мы попрощались с хозяевами дома и спустились по лестнице во двор. Обе сестры вышли на балкон, и младшая, та, что походила на Руфь, и старшая, в головном уборе времен крестоносцев; их смех доносился до нас, пока мы шли по узкой улочке, мимо ослов, груженых поклажей.

5

В Иерусалиме я нанял машину, за рулем которой сидел молчаливый армянин. Он знал все уголки страны и, как мне сказали, отлично подходил для многонедельной поездки.

Он заехал за мной утром, и мы покинули Вифлеем сразу после восхода — в то время, когда пастухи выгоняют стада на пастбища.

Дорога на Хеврон проходит к югу от Вифлеема, теряясь среди диких коричневых скал. Несколько миль пути — и вы оказываетесь в долине, где высокие, квадратные по форме здания, словно старинные замки, громоздятся вдоль дороги.

Это одна из многочисленных гостиниц или караван-сараев, возведенных столетия назад на пустынных дорогах Палестины с целью защитить путешествующих от нападения бедуинов.

Эта гостиница, Калат эль-Бурак (Замок бассейнов), была выстроена здесь, чтобы торговцы виноградом и другие на пути из Хеврона на рынки Иерусалима успевали добраться в нее до заката и в безопасности провести ночь, а с рассветом тронуться дальше, к Иерусалиму, чтобы поспеть к открытию торговли. А возвращаясь домой, они также могли спокойно переночевать в этом заведении, под защитой стен.

Прямо за гостиницей находятся знаменитые Бассейны Соломона. Я прошел к ним, по дороге заметив группу девушек, словно сошедших со страниц Ветхого Завета: они набирали воду из ручья поблизости от постоялого двора. К сожалению, в наши дни канистра для бензина заменила изящные глиняные сосуды, которые арабские женщины прежних эпох носили на головах.

Бассейны Соломона — это три обширных водных резервуара посреди долины, в которой изобилие и плодородие составляет замечательный контраст с безжизненными склонами, поднимающимися вокруг. Несомненно, Соломон думал об этом месте, когда пел:

«Я предпринял большие дела: построил себе домы, посадил себе виноградники, устроил себе сады и рощи и насадил в них всякие плодовитые дерева; сделал себе водоемы для орошения из них рощей, произращающих деревья»[37].

Именно в эти места он приходил на рассвете, облаченный в белые одежды, в сопровождении охранников на колесницах.

Бассейны все еще используются, и одним из первых мероприятий британской администрации после введения в Палестине мандата по итогам войны была очистка старых резервуаров — один из них служил местом разведения рассады помидоров — и приведение их в надлежащее состояние.

Меня заинтересовал подземный источник, называемый Эйн-Салих. Над ним возведена каменная кладка, но можно спуститься по лестнице, состоящей из 26 ступеней, и очутиться в прохладной тьме — в том месте, где воды нескольких ручьев выходят из скалы. В этом древнем крытом колодце понимаешь, почему Соломон в превосходной любовной песне сравнивает возлюбленную с запечатанным источником. Вероятно, он имел в виду именно этот подземный ключ, когда говорил:

«Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник.

Рассадники твои — сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами,

Нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами;

Садовый источник — колодезь живых вод и потоки с Ливана»[38].

Запертый сад, или запечатанный источник, — все это меры против загрязнения или кражи драгоценной влаги, служившей совершенным образом чистоты.

Затем дорога на протяжении двенадцати или четырнадцати миль идет по дикой местности, среди гор и бурых пересохших русл рек (арабы их называют вади). Тут и там в сторону ведут ущелья, а дорога все поднимается в суровую и безжизненную часть страны. Пастухи перегоняют стада через дорогу. Черные козы щиплют траву, пучками прорастающую в трещинах скал.

Внезапно дорога изгибается и идет под уклон, в сторону плодородной долины, где буйная зелень искусственных насаждений полосами чередуется с мертвенной, голой скалой; долины, чьи склоны до самых вершин покрыты ступенями террас, на которых выращивают виноград, оливы и фиги. А на дне впадины лежит Хеврон — один из старейших городов мира, маленький, серый, построенный из камня, с белыми куполами, сияющими на солнце.

Хеврон вошел в историю во времена Авраама, который желал достойно похоронить свою жену Сарру, а потому купил, после изрядной торговли, пещеру Макпела. Она стала семейным склепом, в котором впоследствии нашел покой сам Авраам, а также Исаак, Ревекка, Лия и, наконец, Иаков, тело которого принесли из Египта.

Пещера существует по сей день, а над ней возвышается мечеть, которую мусульмане почитают как одну из главных святынь. Стены мечети имеют те же мощные пропорции, что и Стена плача в Иерусалиме, и, как и она, не менее пятисот лет служат евреям местом горестного плача и стенаний.

До Первой мировой войны христианам строго запрещалось входить в мечеть, и даже несколько лет назад нужно было получать письменное разрешение, заверенное великим муфтием, чтобы войти в нее. Однако теперь врата открывают, хотя и без особой охоты, за пять шиллингов.

За вратами находится открытый двор и здание церковного типа, в котором два прохода ведут в пещеру Макпела. В мечети над ней установлены шесть высоких кенотафов, которые якобы стоят в точности над могилами патриархов. Те, что отмечают захоронения Авраама, Исаака и Иакова, покрыты зеленой с золотом тканью; надгробия Сарры, Ревекки и Лии — темно-красной. Перед входом в священную пещеру сидят два писца, и за шиллинг любой из них напишет вашу молитву и бросит ее вниз, предполагается, что прямо на могилы патриархов.

Полагаю, никто не входил в эту пещеру со времен крестоносцев и, соответственно, не имел возможности увидеть потрясающую картину праха ветхозаветных вождей, лежащих во мраке. Крестоносцы омыли кости патриархов в вине, почтительно вернув их на место, а затем запечатали гробницу тяжелыми железными скобами, которые остаются нетронутыми по сей день.

Отделавшись от компании самых назойливых проводников, которых я только встречал в Палестине, я поспешил самостоятельно отправиться на осмотр Хеврона. Мрачная улица, темная и местами перекрытая арками, несомненно, когда-то становившаяся сценой для тайных убийств, уходила в глубь жилого квартала. Внезапно открылись внушительные двери, и я успел заметить внутри запущенные каменные ступени. В воздухе постоянно чувствовались разнообразные запахи: одни мягкие и слабые, другие — резкие, как соло на корнете.

Когда мне показалось, что я окончательно заблудился, а нищий, все время тащившийся вслед за мной, стал вызывать все больше подозрений, из-за угла появился самый настойчивый из проводников, от которого, как я думал, мне удалось с достоинством и решительностью избавиться за некоторое время до этого. Он коснулся пальцами лба, потом груди и сказал: «Нахарик саид», что означало — «Да будет благословен ваш день».

Для меня это было уже чересчур, так что я махнул рукой и согласился принять его помощь. Заключая с ним соглашение, я убедился, что он знает по-английски от силы несколько слов. Самым излюбленным у него было слово «шиллинг».

Однако мы сумели благополучно объясниться жестами и выражением лица, а также активными покачиваниями головой.

Хеврон чрезвычайно деловой город, причем в нем господствуют те же виды деятельности, которые, должно быть, существовали тут еще во времена Давида. Мы вышли в широкую арочную галерею, где трое мужчин сидели на корточках перед печью. На них были фригийские колпаки, а физиономии их напоминали портреты финикийцев с какого-нибудь древнего рельефа на надгробии. В печи плавилось стекло. Низкорослые мастера опускали в горячую массу длинные стержни и двумя-тремя быстрыми движениями наматывали несколько разноцветных стеклянных слоев, создавая бусину — такие носят в Палестине для отвода дурного глаза.

Эти стекольных дел мастера выдували также яркие красные, синие и зеленые бутылки и разнообразные стеклянные чаши. Место, в котором подобные работы производились веками, напоминало крипту старой церкви. Работники не проявляли ни малейшего интереса к продаже своих изделий и, удостоив меня лишь беглым взглядом, продолжили свое дело, совершая ритмичные, уверенные движения и производя на свет все новые синеватые бусины-амулеты.

В другом сумрачном подвале мы увидели слепого, прядущего козью шерсть. Хеврон — один из главных центров по выделке кож, а состриженная шерсть прядется, а затем из нее ткут грубую ткань, похожую на дерюгу. Все прядильщики и большинство ткачей слепы.

В третьем помещении располагался гончар со своим колесом. Пока сырой, недоделанный горшок стремительно кружился, волшебные руки мастера формировали его, вытягивали горлышко, уплощали или приподнимали бока. Помощник ждал, пока мастер сформирует очередной сосуд, а затем добавлял его к изрядному уже количеству произведений, приготовленных для обжига.

Затем мы вышли на торговую улицу, где изделия громоздились на импровизированных прилавках, а перед каждым торговцем высилась небольшая кучка продуктов, в основном торговали пищей. Хеврон считается одним из крупнейших районов производства фруктов. Здесь хорошее водоснабжение и богатые почвы. Любопытно, что самый лучший виноград растет именно под Хевроном, но попал он сюда из местечка Эйн-Эскали — современное арабское название долины Есхол, из который разведчики Моисея вернулись с роскошными гроздьями винограда на шестах.

«И пришли к долине Есхол, и срезали там виноградную ветвь с одною кистью ягод, и понесли ее на шесте двое; взяли также гранатовых яблоков и смокв»[39].

Все это можно было бы сказать о Хевроне и сегодня.

— Ну, что же, прощай, — сказал я настырному проводнику.

— Ехать Лондон? — поинтересовался он.

— Да, я там живу. А что ты знаешь о Лондоне?

— Я знать все. Я ученый. Учиться в школе. Лондон большой, большой, большой, — потом на лице его появилось благоговение, и он восхищенно добавил: — и много дождя.

Для нас это может звучать как шутка, но для палестинца, чей урожай так часто сгорает и полностью погибает на немилосердном солнце, чьи виноградники вянут без дождя, чьи резервуары часто пустеют и пересыхают, а скот умирает от жажды, дождь никогда не кажется шуткой; это всегда благословение.

Когда я отъезжал от Хеврона, я представил себе учителя, который пытается изъяснить чудеса Лондона целому классу арабских мальчишек, вбивая в их головы потрясающий факт, что где-то на свете существует райский город, в котором всегда «много дождя».

6

Миля следовала за милей, но я не видел вокруг ничего, кроме жесткой темной земли и слепящего, выжигающего ее солнца. По сторонам дороги тянулись низкие гряды гор, жаркие, коричневые, конической формы «тели», под которыми захоронены города, знававшие Авраама. Мальчики в куртках из овчины гнали коз по бесплодной земле, а моя машина мчалась мимо по дороге, созданной для передвижения верблюдов.

Тут и там пустынное пространство нарушалось черными шатрами из козьих шкур, в которых жили бедуины, а также группами лошадей на привязи, верблюдиц и их длинноногих детенышей и порой небольшими стадами овец, не поднимающих головы от выжженной земли в поисках случайного пучка травы.

Это дикая страна, где обитают разрозненные племена, в ней изредка встречаются драгоценные колодцы, стада и фамильные кланы, о жизни которых мы можем судить по книге Бытие. Совершенно поразительное ощущение — оказаться на тропе, не менявшейся существенным образом со времен Авраама.

Шейхи вроде Авраама с женами, похожими на Сарру, и сыновьями, напоминающими об Исааке, по-прежнему кочуют от колодца к колодцу по этой раскаленной, негостеприимной стране. Такие сыновья, как Исав, ревнуют к братьям, схожим с Иаковом, и порой даже повторяют угрозу, звучащую в книге Бытие: «И я убью Иакова, брата моего»[40].

Тем временем дорога привела к небольшому оазису Беэр-Шева (ветхозаветной Вирсавии).

В Беэр-Шеве нет ничего, кроме нескольких отдельно стоящих деревьев, мечети, маленьких хижин, колодцев, знакомых еще Аврааму, правительственного здания и напоминания о войне — кладбища погибших британцев, а среди скромной группы деревьев красуется бюст лорда Алленби.

Бедуин, явившийся в Беэр-Шеву в поисках племенной справедливости или с целью купить что-то в кредит, под будущий урожай, восхищается лордом Алленби, как любым другим воином; но бюст вызывает ненависть.

Здесь говорят: «В этом месте не стало удачи, с тех пор как в Бир эс Шебе поставили идола…» Потому что живущие в пустыне бедуины относятся к Аллаху во многом так же, как и евреи к ветхозаветному Яхве, и все шейхи твердо и буквально верят в закон: «Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли»[41].

И стоит сгореть урожаю в поле или наступить засухе, стоит внезапно умереть ягненку или болезни обрушиться на коз и верблюдов, стоит смерти посетить черные шатры бедуинов, смуглые жители пустыни, гордо, как короли, шествующие по пескам в районе Беэр-Шевы, подозрительно косятся на бюст лорда Алленби.

Я подошел к зданию суда в Беэр-Шеве с рекомендательным письмом к одному из наиболее романтических персонажей Палестины, Арифу эль Арифу, губернатору региона Беэр-Шевы — территория его по площади равна Уэльсу. Во время войны Ариф сражался с турками против нас, а потом попал в плен к русским; оттуда бежал в Китай, где в результате целой серии увлекательных приключений вступил в контакт с британцами и вскоре уже начал издавать газету в Иерусалиме. Он делал, говорил и писал все мыслимое, чтобы добиться ареста британскими властями. Снова бежал из заключения и пешком прошел через пустыню до Иерихона, перебрался за Иордан и обосновался в Моавских горах. Его прятали бедуинские племена, с которыми он установил дружеские отношения.

Он стал этаким арабским «Красавцем принцем Чарли», и ни одно самое усердное расследование не сумело выяснить, где именно он скрывается. Он просто исчез. Сэр Герберт Сэмюел, впоследствии занявший пост главы британской администрации в Палестине, предпринял поездку в пустыню с небольшим отрядом добровольцев. Шейхи пустыни были откровенно дружелюбны, а когда он прибыл в Эс-Сальт, среди диких гор за Иорданом, прошел слух, что приближается Ариф эль Ариф.

Некоторые официальные представители желали обыскать всю окрестную территорию, чтобы арестовать его, но недолгие размышления подсказали, что это не приведет ни к чему, кроме лишних проблем. Горстка солдат окажется беспомощной против тысяч вооруженных арабов. Однако местные шейхи подали главе британской администрации прошение. Они выстроили свои войска в линию и обратились с просьбой о помиловании Арифа. К их сердечной радости, это прошение было удовлетворено, и в мгновение ока Ариф — который все это время прятался в толпе среди бедуинов, — был поднят на плечи арабских друзей и доставлен к трибуне для заключения мира с представителями короля Великобритании.

С этого момента Ариф эль Ариф стал одним из наиболее ценных и уважаемых членов британской администрации в Палестине. Управление пустынными племенами района Беэр-Шевы явилось его триумфом, ведь никто не мог справиться с этими свободолюбивыми и отвергающими чужую власть людьми, которые признавали лишь тех, кому доверяли и кем восхищались.

Его наиболее замечательным достижением было проведение переписи населения среди бедуинов. Впервые в истории эти племена пустыни были исчислены, ведь, как и израильтяне давних эпох, они испытывали сильнейшее предубеждение против переписи. Они возражали: «Аллах знает число, так зачем людям считать?» То же самое отношение было распространено в древнем Израиле, где мор, обрушившийся на евреев, объясняли попыткой Давида пересчитать свой народ.

Но Арифу удалось перебороть вековые предрассудки, и хотя он не претендовал на идеальную точность подсчета, впервые количество бедуинов было примерно оценено. Те, кто знаком с бедуинами и их предубеждениями, поймут, насколько это поразительное достижение.

Здание суда было довольно большим каменным строением, возведенным на открытом песчаном участке. На ступенях сидело много свирепого вида бедуинов из пустыни. Седобородые шейхи с кривыми турецкими саблями на боку прогуливались перед входом, производя впечатление исполненных собственного достоинства ассасинов.

Когда я входил, навстречу, рука об руку, выходили два бедуина, которые вели очень эмоциональный разговор. Мне объяснили, что сегодня проходит еженедельное заседание племенного суда, и эти двое были тяжущимися сторонами только что завершенного процесса. Несмотря на то, что несколько мгновений назад они были свирепыми врагами, в единый миг они превратились в друзей, как только справедливость была восстановлена, и теперь вместе отправились выпить по чашечке кофе.

Вестибюль, лестница и верхние комнаты были битком забиты бедуинами, раскачивающимися на пятках в ожидании, пока их дело будет представлено судьям.

Ариф, одетый как шейх бедуинов, принял меня в комнате с закрытыми ставнями. На стене висела карта «его» пустыни. Он говорил со мной на хорошем английском, которому научился за время заключения.

— Я бы хотел узнать, как вам удалось пересчитать бедуинов? — спросил я.

— Это было совсем непросто! — улыбнулся Ариф. — Как только стало известно о моих намерениях, пять тысяч собрались и перекочевали на Синай. Скрывались целыми племенами. Ушло восемь месяцев на то, чтобы убедить их. Я поехал к ним, спал и ел с ними. Но в конце концов решающую роль сыграло вот что: если правительство будет знать количество бедуинов, станет ясно, что в районе Беэр-Шевы нет места сионистам.

Пока мы беседовали, живописный старый шейх зашел к Арифу, на его одеянии красовался великолепный меч в ножнах из слоновой кости. Он вступил в серьезный, явно официальный разговор с губернатором.

Потом Ариф сказал мне:

— Извините, мне придется пройти на заседание суда. Возможно, вас заинтересует перспектива посидеть рядом со мной? Этот суд заметно отличается от любого другого в мире. Мы проводим заседания раз в неделю, чтобы разрешать споры и конфликты, вспыхивающие в пустыне. Мы не можем применять здесь британские законы, потому что в пустыне другие проблемы, чем у европейцев. Этот суд основан на традиционном праве, законе патриархов, до постройки этого здания подобные споры разбирались шейхами в шатрах. Идемте! Я переведу вам кое-что, и вы сами увидите, как мы здесь ведем дела.

Мы прошли в одну из комнат верхнего этажа, в которой одновременно разговаривали между собой человек сорок бедуинов. Они сидели пятью основными группами за столами. Жаркий, слепящий свет пустыни отгораживали зеленые деревянные жалюзи. С одной стороны стояла скамья для магистрата, именно к ней и провел меня губернатор. Мы сели рядом, и перед нами разыгралась весьма примечательная сцена.

Группа на полу, прямо напротив нас, представляла главных инициаторов процесса этой недели. Снаружи, в холле перед комнатой, на лестнице, на нижнем этаже, на крыльце снаружи и живописно расположившись вокруг своих привязанных верблюдов и лошадей, находились защитники и обвинители: потому что бедуины ничто так не любят, как судебные процессы. Закон для них — вопрос не столько справедливости, сколько мести.

Каждую неделю из, казалось бы, пустынной и необитаемой местности съезжаются целые орды свирепых воинов, которые на это время превращаются в тяжущиеся стороны. Они приходят в сопровождении лучших друзей, вступают в словесную перепалку и приписывают друг другу самые низкие мотивы, но как только спор разрешен, все уезжают вместе, вполне дружелюбно.

Закон, которым руководствуются в этом суде, старше многих книг Ветхого Завета: это старинное племенное право, которое можно было встретить в действии в пустынных странах еще до того, как сыновья Израиля оказались в Египте.

В комнате находилось 15 судей. Все это были шейхи различных местных племен, люди весьма почтенного возраста, огромные турецкие мечи в ножнах слоновой кости, очевидно, служили им своего рода опознавательным знаком. Каждое дело рассматривали три шейха. Один судья выбирался истцами, другой — защищающейся стороной, а третий представлял правительство Великобритании. Обсуждение сразу пяти дел в одном помещении было обычной практикой данного суда, таким образом, удавалось разобрать до 80 дел за одно дневное заседание. Однако мог встретиться и трудный случай, на разрешение которого до полного удовлетворения сторон уходили годы.

Принципиальная разница между законом пустыни и законом, известным нам, заключается в том, что племя, а не отдельный человек, несет ответственность за преступление. Причина этого совершенно ясна. В пустынях Синая и Иордании преступник почти всегда может скрыться. Если вы хотите наказать конкретного человека, вам придется мобилизовать целую армию и годами прочесывать пустыню, чтобы поймать его и заставить отвечать за содеянное! Так что преступник создает большие проблемы — а преступление среди бедуинов позором не считается, — прежде всего для племени и затем для своей семьи.

Наиболее распространенными прецедентами для суда являются: похищение скота, кровавые разборки между кланами и убийства, нарушения этикета пустыни и споры по поводу земель, денег и пр. Женщины редко обращаются в племенной суд, и преступления против них обычно не рассматриваются. Штраф за домогательство и насилие в отношении бедуинской женщины составляет половину штрафа за убийство, около 20 ездовых верблюдов, но если преступление было совершено ночью, штраф составляет всего десять верблюдов.

Губернатор пояснил мне, что днем девушка может находиться в одиночестве, если пойдет за водой или будет работать в пустыне, а ночью она сама виновата, если покинула безопасный семейный шатер.

Дела, которые рассматривались в суде в день моего визита, весьма различались между собой. Один мужчина подал иск на приятеля, за то, что тот взял взаймы — не украл — овцу. Это касалось общего правила поведения в пустыне: если к тебе в шатер пришел путник, а твои овцы пасутся очень далеко, чтобы выполнить древнейший и фундаментальный закон гостеприимства, ты можешь заимствовать овцу соседа и зарезать ее для гостя.

Гость имеет право оставаться в шатре бедуина три дня, и ему не задут никаких вопросов. В течение этого времени его жизнь священна, и тот, у кого взяли овцу, не имеет права требовать возврата собственности. Но как только гость уехал, человек, взявший чужую овцу, обязан, согласно этикету пустыни, прийти в шатер соседа и сказать: «Вот овца, которую я возвращаю тебе взамен той, что я взял».

Если он этого не сделает сразу, у него есть 14 дней для компенсации. Если он и за это время не отдаст животное, ему придется возвращать четырех овец за одну.

Другое дело тоже касалось вопросов этикета. Человек вошел без разрешения в чужой шатер и смотрел на жену соседа. Это рассматривается как серьезное оскорбление, так что дело вызвало всеобщее возбуждение. Даже судьи явно сердились.

Третье дело касалось кровной вражды. Такие случаи существуют по всей пустыне, и едва ли не каждая семья имеет кого-то из родственников в бегах или под действием временного изгнания. Если кровная вражда выходит из-под контроля, она распространяется со скоростью эпидемии и заканчивается тем, что в нее вовлечено уже целое племя, причем все непрерывно вступают в схватки или крадут друг у друга верблюдов.

Хорошая, «здоровая» кровная вражда в пустыне отчасти напоминает крикет или футбол в европейской стране. Убийство одного бедуина другим наказуемо и эту «игру» можно остановить без матча-реванша штрафом в виде определенного количества верблюдов, которое отдает племя убийцы потерпевшей стороне. Убийцу казнят только в том случае, если он убил чужака и, естественно, если его удалось поймать — что случается чрезвычайно редко.

Как правило, убийца скрывается в каком-нибудь другом племени и просто никогда не возвращается к своим. Иногда член семьи убитого оставляет дом, жену, все, что имеет, и посвящает жизнь выслеживанию врага. Зачастую тело убийцы с ножевыми ранами находят в каком-нибудь отдаленном вади, а несколько месяцев спустя преследователь благополучно возвращается домой, измученный, но довольный. И никто не задает ему лишних вопросов.

Око за око и зуб за зуб.

Внезапно споры вокруг столиков были прерваны яростным старым бедуином с худым, изможденным лицом и жидкой бородой, который вскочил и гневно закричал на судью. Губернатор ударил по скамье деревянным судейским молотком, но старик подался вперед всем телом, на губах у него выступила пена.

Выяснилось, что старик обвинял молодого бедуина из своего племени в краже 400 фунтов стерлингов, которые, по словам старика, он хранил в горшке. Обвиняемый утверждал, что у старика сроду и четырех фунтов не было, а не то что четырехсот. Именно в ответ на это старик и разразился гневными криками.

— Он требует суда огнем, — сказал Ариф эль Ариф. — Не думаю, что в данном случае мы можем допустить это.

— Вы же не имеете в виду, что разрешаете суд огнем?

— Это самая почитаемая форма установления истины. Все в пустыне признают суд огнем, — ответил он. — Те, кто умеет проводить эту процедуру, называются мобишаа, а само испытание — бишаа. Есть только два таких человека во всей Аравии, один на Синае, а другой в Хиджазе. Мы приглашаем человека с Синая.

Суть заключается в следующем. Сначала мобишаа требует признания. Если признания нет, он берет огонь и накаляет железо до белизны, пока не посыплются белые искры. Затем он получает свою плату. Это 10 фунтов стерлингов. Каждая сторона выплачивает ему по 5 фунтов, а в конце процедуры он возвращает половину суммы невиновному.

Обвиняемый выходит вперед, ему дают воды прополоскать рот, а затем он должен лизнуть раскаленное докрасна железо три раза. В конце испытания мобишаа проверяет язык и высказывает свое суждение. Это совершенно исключительная мера — вы подумаете, что я романтизирую ситуацию, — но я видел тех, кто прошел испытание без малейших повреждений.

— Но это ведь не имеет ничего общего с виновностью или невиновностью!

— Напротив, я верю в обоснованность решения. Виновный человек так напуган, что его рот быстро пересыхает, а потому ожоги получаются очень сильные. А у невиновного слюна продолжает выделяться, и он не имеет таких ран на языке после испытания, у него остается лишь покраснение. В любом случае, вердикт мобишаа никогда не ставится под сомнение. Это решение самого Аллаха…

Мы вышли на улицу и присели в тени. К нам присоединились два-три шейха, они стояли в выразительных позах, держа ладони на рукоятях мечей. Праотец Авраам, приказавший выкопать колодец в Беэр-Шеве, в нескольких ярдах от того места, где мы сидели, вероятно, был человек того же типа, что и эти вожди пустынных племен, с тем же пронизывающим и прямым взглядом, с теми же представлениями о жизни и стилем поведения.

Пока мы говорили, из здания суда вышли два бедуина. Они прошли по залитой солнцем площадке к деревьям, находящимся сбоку от постройки. Там к забору были привязаны конь и верблюд, который спокойно лежал на горячем песке. Один сел на верблюда, другой на коня. Они, очевидно, были друзьями. И вдруг я узнал двух яростных противников, которых только что видел в суде: один был тем, кто обвинял второго в том, что тот вошел в его шатер без разрешения и смотрел на его жену.

Они оба мирно тронулись в путь, беседуя в самой что ни на есть дружеской манере, и вскоре скрылись за колючей изгородью.

— Гейм и сет, — заметил я.

Губернатор переспросил, что я имею в виду.

— Кто-то выиграл, — объяснил я. — Но в следующий раз будет новая игра.

Мой комментарий перевели шейхам, которые невозмутимо и согласно кивнули, не снимая ладоней с резных рукояток мечей.

7

Машина пересекала пустыню от Беэр-Шевы с остановкой на ночь в лагере археологической экспедиции сэра Флиндерса Петри, разбитого в окрестностях Газы. Ветеран-археолог с его всегдашней мудростью выбрал холм поблизости от песчаных дюн и моря, в котором оказались руины целого ряда городов, которые были старыми уже во времена Авраама.

Его открытия поражают каждого, кто считает, что 1000 год до н. э. — это весьма древняя эпоха. Профессор Петри на холме под Газой отыскал уникальные свидетельства прошлого. Каждый раз, когда он погружается в доисторические глубины, перед нашим взором предстают мужчины, целые армии, боевые корабли, женщины, вдевающие в уши золотые серьги. На месте, где высился этот холм, не одна цивилизация достигла расцвета и пришла в упадок к тому моменту, когда сюда бежали из Египта сыны Израиля.

Мы поднялись на холм и осмотрели руины трех дворцов, построенных один поверх другого. Первый возвели в 3100 голу до н. э., второй — в 2500 году до н. э., а третий — с конским скелетом в фундаменте, означавшим принесение жертвы для закладки нового здания, — в 2200 году до н. э. Что поразило меня даже больше, чем ванные комнаты, обустроенные в 3100 году до н. э., и великолепно сохранившиеся глиняные порталы, сквозь которые мог проходить Авраам, так это кельтские серьги из ирландского золота, в точности воспроизводящие доисторический орнамент золотых изделий из Дублинского музея.

Как они попали в Газу? Чья странствующая по миру галера доставила их к этим берегам еще до рождения Саула или Давида?

Утром я уже был на пути в Аскалон (Ашкелон). До него оставалось 14–15 миль дороги по плоской, зеленой местности. Я видел привычных шагающих верблюдов, соединенных в цепочку веревками, и вездесущих, перегруженных поклажей ослов. Зеленые поля, засеянные овсом и ячменем, радовали глаз после голых, мертвенных пейзажей южной пустыни. Возле Эль Меджделя я встретил настоящий рай культивированных насаждений, а приглядевшись, обнаружил даже поля лука.

Лук рос под Аскалоном на протяжении тысячелетий. Римляне высоко ценили его и называли «аскалоний», откуда произошло французское слово «эшалот» и английское «шалот». Но я понятия не имел, что этот исторический сорт все еще произрастает здесь.

Свернув с основной дороги в сторону побережья, я увидел многочисленных арабов в парадных одеждах. Все пути были заполнены ими, причем вся толпа направлялась к берегу моря.

Там были целые семьи на верблюдах и ослах, женщины в ярко-голубых и красных платьях. До того момента я еще не видел в Палестине столько красивых девушек одновременно, их портило только одно: почему-то подавляющее большинство страдало косоглазием. Добравшись до небольшого холма, доминировавшего на равнине, я убедился, что на мили вокруг местное население буквально тысячами шло на побережье, к Аскалону. В Палестине такое количество путешествующих на верблюдах женщин и детей — весьма необычное зрелище, ведь животных обычно берегут для тяжелой работы. Но тут верблюды тоже исчислялись тысячами, и на каждом устроилось по несколько смуглых ребятишек. Зрелище было живописным, ведь феллахи в редкие праздничные дни позволяют себе самые яркие одеяния, радостно танцуют и поют и вообще ведут себя так, словно в жизни не знавали ни забот, ни трудов. Только верблюды сохраняют невозмутимое высокомерие. Большинство животных побрито, а кожа их умащена маслом и грязью. Такие парикмахерские манипуляции с верблюдами совершают перед наступлением особо жаркого сезона.

Первой мыслью было, что в какой-то деревне наступил день праздника, но по мере приближения к Аскалону я отказался от этого соображения. Население целого района устремилось по узким дорогам к песчаным дюнам.

Это праздник Неби Эюб, узнал я наконец, задав вопрос не менее чем тридцати арабам, никто из которых не знал ни слова по-английски.

Мне сказали, что Эюб — древний пророк, который исцелился от язв, окунувшись в море, а потому раз в год, в честь его праздника, все отправляются на побережье, чтобы войти в воды. Наконец, я понял, что Эюб — не кто иной, как Иов.

Город, некогда бывший Аскалоном, потерян в песчаных дюнах. Средиземноморские волны белой пеной разбиваются на протяжении многих миль плотного песчаного берега. Тут и там из дюн выглядывают обломки массивных старинных стен, сложенных из черного камня руками англичан, потому что в 1191 году работы здесь проводили по указанию Ричарда Львиное Сердце, только что захватившего Аскалон.

Существуют и другие напоминания о прошлом Аскалона. Земля вокруг обильно усеяна осколками римской керамики, кусочками разбитого зеленого стекла. Среди дюн, возле водяного колеса, которое вращает верблюд, совершающий медленный и бесконечный круг, можно найти обломки статуй, извлеченных из развалин Аскалона, построенного еще Иродом. Какие сокровища лежат среди этих золотистых гор, никто точно сказать не возьмется.

Я выбрал узкую тропинку среди дюн и вышел на взморье. Передо мной открылся один из самых поразительных видов, который только можно найти на всем протяженном побережье Средиземного моря.

Сотни верблюдов совершали ежегодное омовение. На песчаных дюнах сидели толпы женщин и детей, собравшиеся сюда из множества деревень всего района: мужчины и мальчики постарше занимались серьезным делом купания верблюдов. Конечно, на этих людях не было купальных костюмов, и мокрые смуглые тела блестели в лучах солнца.

Они заталкивали в волны группу из пяти-шести упирающихся верблюдов. Некоторые животные сопротивлялись довольно активно. Кое-какие даже брыкались. Несколько верблюдов вырвались из упряжи и бежали назад, к дюнам, где сидели женщины, а за ними неслись по песку сердитые мальчики.

С другой стороны, многие животные безропотно опускались на колени и даже демонстрировали удовольствие. Но потом наотрез отказывались вставать и выходить из воды! Вывести их на берег было не легче, чем затащить в море. Они сидели у самой кромки волн, высоко подняв головы, и глядели в морскую даль.

Когда животные оказывались в воде, обнаженные мужчины ножами начинали сдирать с них присохшую грязь, сформировавшую толстую корку. Это была приятная картина, потому что верблюд, как и осел, в обычной жизни получает не так уж много внимания.

Впоследствии я узнал, что праздник Неби Эюб — единственный случай, когда арабы устраивают смешанное купание. Вечером, говорили мне, тысячи мужчин и женщин входят в море. Женщины образуют небольшие группы в стороне от мужчин и входят в воду тоже обнаженными. Мужчины купаются на расстоянии от них.

Праздник Неби Эюб является церемонией очищения, происхождение которой теряется в глубине веков.

Я ехал по плодородной долине, усеянной арабскими деревнями, огражденными колючими изгородями. Мне показалось, что местное население могло служить иллюстрацией к Ветхому Завету. Одна из наиболее любопытных вещей в Палестине — в некоторых районах, особенно на юге, на линии от Иерусалима до Яффы, феллахи являются прямыми потомками хананеев. В чертах лиц и обычаях видны приметы древнего происхождения. На протяжении тысячелетий завоеватели прокатывались волнами по этой земле, так и не уничтожив ханаанский народ.

Я сделал небольшой круг, чтобы взглянуть на симпатичное поселение Эйн-Карем, которое лежит недалеко от Иерусалима, среди коричневых гор, покрытых виноградниками и оливковыми рощами. Неби Самвил — место, по традиции считающееся захоронением Самуила, — венчает соседний хребет, одну из высочайших гор Иудеи. Средневековым паломникам она была известна как Гopa Радости, потому что с ее высоты открывался путнику первый взгляд на Священный Город.

Древняя традиция называет Эйн-Карем местом рождения Иоанна Предтечи, и францисканцы с готовностью показывают гостям грот рождения пророка, сегодня расположенный внутри церкви.

Карабкаясь по пологому склону к русской церкви, в стороне я заметил садовника за работой. Его земля снабжалась водой по серии узких каналов, прорезанных в почве и в ключевых точках перекрывающихся подобием маленьких плотин. Когда он хотел оросить часть сада, то просто разгребал ногой земляную насыпь в нужной точке, и вода устремлялась по канавке. Мне вспомнилось описание Второзакония: как в Египте, «где ты, посеяв семя твое, поливал ее при помощи ног твоих, как масличный сад»[42].

Бедность русской церкви сегодня достигла наибольшего предела во всей Святой Земле. В Эйн-Кареме остается община русских монахинь, которые живут на пособие в десять шиллингов в месяц. Их дневной рацион состоит из чая и черного хлеба. Это благочестивые женщины, чьи несчастья, кажется, сделали пламя их веры еще более ярким и горячим. В отличие от пыльных и темных обителей, населенных монахами-мужчинами, их церковь сияет безупречной чистотой. Бедные, полуголодные женщины вкладывают в уход за храмом искреннюю любовь и нежность. Бледное лицо настоятельницы под темным покрывалом и высоким, круглым головным убором, принятым в русской церкви, напоминает лик Мадонны, а когда старая женщина, судя по всему, из крестьян, встала на колени, чтобы поцеловать ее руку, ангельская улыбка и мягкость, с которой она помогла старухе подняться на ноги, оставила в моей душе воспоминание, которое я никогда не забуду…

Я добрался до Иерусалима, когда на город уже опускался закат. Наутро, ровно в 5 часов, зазвонил колокол в монастыре напротив. Я встал, оделся и вновь занялся ужасным ритуалом сбора вещей в дорогу, потому что меня ждал долгий день. Через несколько часов я уже ехал по главной дороге, ведущей на север.

Глава пятая

От Самарии к Хайфе

Я путешествую по Самарии и вижу колодец Иакова, встречаю последних самаритян. Ненадолго останавливаюсь в Назарете и наблюдаю за работой деревенского плотника, потом отправляюсь в Хайфу, где вижу гору Кармель, осматриваю замок крестоносцев и стою на руинах Кесарии.

1

Когда-то я думал, что фраза «от Дана до Вирсавии» подразумевает предельное расстояние. Мне казалось: не могут две точки в пространстве находиться друг от друга дальше, чем эти места. На самом деле, путешествуя на хорошей машине, можно позавтракать на холме, скрывающем развалины Дана на границе с Ливаном, а поужинать у колодца Авраама на пустынной равнине на юге, под Беэр-Шевой.

Расстояния здесь удивительно малы. Иерусалим находится всего в 75 милях от Назарета и в 100 милях от Тиверии и Галилейского озера. Как я уже говорил, Вифлеем расположен в 5 милях от Иерусалима, и туда можно дойти пешком, а Иерихон — в 20 милях от столицы.

Меня постоянно поражали небольшие размеры Палестины, вероятно, потому, что Библия буквально пронизана ощущением величия и простора. Когда я читал, как Иисус возвращается в Назарет и идет к Капернауму, у меня возникало ощущение, что Он совершает продолжительное путешествие; между тем Он проходит всего 25 миль. Странствия патриархов воспринимаются как далекие переходы, в то время как в реальности их можно уложить в границы двух-трех английских графств. Когда Давид стоял на вершине горы под Иерусалимом, он мог охватить взглядом всю страну своих врагов-филистимлян, раскинувшуюся на двадцать миль к западу. Все династические драмы и межплеменные стычки, описанные в Ветхом Завете, совершались в границах региона, не превышающего по размерам Северошотландское нагорье.

Правда, в старые времена иллюзия расстояний сохранялась за счет того, что путешествовать по горам было трудно. Путеводители прошлых десятилетий, напечатанные до войны, когда по Палестине перемещались в основном на лошадях, отводят пять-шесть дней на маршрут, который сегодня в комфортабельном автомобиле и по новым дорогам можно преодолеть в течение одного дня.

Безусловно, появление автомобиля совершило в Палестине транспортную революцию. К несчастью, оно привело к исчезновению живописных караванов верблюдов и положило конец существованию романтических пустынных караван-сараев и постоялых дворов, которые постепенно приходят в запустение. Всего несколько лет назад скорость передвижения по Палестине равнялась темпу нагруженных тюками верблюдов, способных пройти 20–25 миль в день. Товары, которые доставлялись на верблюдах из Багдада в Дамаск, а оттуда в Иерусалим, теперь транспортируются мощными грузовиками, которые шоферы-арабы ведут на предельной скорости, так как не знают страха смерти.

Дорога из Иерусалима в Назарет идет под уклон с гор, на вершине которых покоится Иерусалим, она спускается в слепящую, выжженную солнцем долину, где каждый холм несет следы древних террас.

Во времена Христа склоны этих иудейских холмов, должно быть, покрывали фиги, оливы и виноградники. Остатки старинных земледельческих работ легко заметить в виде полос, обвивающих холмы, как трава на английских лугах выдает присутствие в прошлом пахотной борозды.

То вверх, то вниз, резкие повороты направо-налево, дорога извивается между желтых холмов, устремляясь в страну колена Вениаминова. Там, где дорога резко забирает вправо, я разглядел древний тракт, ведущий к узкой равнине, а другой пересекает его и уводит в противоположном направлении. Первый тракт — след пути, по которому ночью вели апостола Павла в Кесарию, а второй — старая римская дорога на Дамаск.

Каждая небольшая возвышенность, словно гребень, несет на себе деревню, имя которой известно миллионам людей, потому что это все ветхозаветные поселения. Они представляют собой скопления глинобитных домишек, вытянувшихся в линию на вершинах холмов. Девушки с сосудами для воды на плечах идут от одного ячменного поля к другому, а в стороне от дороги стоят мальчики, которые, как юный Давид, набирают в холщовые сумки камни для пращи. До сих пор мне не приходилось испытывать жалость к Голиафу! Но при всей своей силе и большом росте, он, должно быть, имел не больше шансов против Давида с пращой, чем воин с копьем против человека, вооруженного винтовкой. Праща в умелых руках может быть смертельным оружием.

Надо побывать в Палестине, чтобы понять, до каких мелочей точна Библия. Сегодня вошло в моду говорить, что Ветхий Завет — это собрание еврейских басен, и я уверен: некоторые молодые люди воображают, что такие персонажи, как Давид или Саул, никогда не существовали. Но они не просто существовали, по сей день живы те, кто выглядит точно так же. Вы можете встретить их на дороге. Библия остается самым точным путеводителем, рассказывающим о жизни современной Палестины. Позвольте привести один пример.

Я остановился в убогой деревушке. Не знаю, как она называется. Вокруг было несколько полей, колодец, покрытая засохшей глиной дорога, которая вела мимо домов с плоскими крышами в сторону маленькой мечети. На открытой площадке возле деревни сидела группа женщин, рядом с ними на огне стоял черный горшок, а топливом служили сухие ветви колючего кустарника, растущего по всей Палестине. Ветки потрескивали и шипели, и я осознал выразительную силу строки Екклезиаста: «Смех глупых то же, что треск тернового хвороста под котлом»[43].

Для меня одна из самых фантастических вещей в Палестине — это люди; так очевидно сходство арабов с древними ханаанеями!

На полях вокруг деревень мужчины, сами того не ведая, иллюстрируют Библию. Один направляет плуг, который тащат бык и верблюд. Это исключительно нечестно по отношению к животному меньшего роста. Деревянное ярмо постоянно сползает с шеи верблюда на загривок быка, так что он принимает на себя больше половины веса, а грубая упряжь жестоко натирает шеи обоих.

Разве не напоминает это слова апостола Павла из Второго Послания коринфянам: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными; ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою?»[44]

Видел я и другого пахаря. Он вел нервного, трудного в управлении быка. Животное не привыкло к ярму. Оно наклоняло голову и пыталось пятиться. Пахарь держал в руке заостренную палку, которой время от времени соскребал с лемеха налипшую землю. Каждый раз, когда бык упирался или дергался в сторону, крестьянин колол его палкой, и я знал, что передо мной некое подобие сцены, которую не раз должен был наблюдать Иисус, проходя по дорогам Палестины. Иисус восклицает: «Савл, Савл! Что ты гонишь Меня?… Трудно тебе идти против рожна»[45].

Я оказался возле деревни Эль-Бире, где, как говорят, Иосиф и Мария потеряли Иисуса, возвращаясь с праздника из Иерусалима в Назарет. Они вернулись и нашли Его во дворе Храма беседующим с учителями. Этот случай, который описывает только Лука, часто ставился под сомнение критиками. Некоторые авторы сочли невозможным, чтобы родители могли потерять сына за время «дневного пути». Однако существует очень простое объяснение. «Дневной путь» на Востоке обычно равен дистанции, которую можно преодолеть медленным шагом за семь часов. Но в первый день караван, как правило, проходит более короткий участок, потому что большой коллектив почти всегда задерживается с отправлением. На главных дорогах, ведущих от Иерусалима, сохранились развалины караван-сараев, и все они находятся в нескольких милях от города, отмечая длину короткого первого «дневного пути». В Эль-Бире тоже есть такие руины. Здесь должен был остановиться на отдых и ночлег караван, направлявшийся в Назарет, а на следующий день все выходили в путь как можно раньше.

Разве сложно представить себе, что в общей суматохе и суете, связанной с отправлением каравана, Иосиф и Мария не нашли сына? Ему было 12 лет, вероятно, Он зачастую шел вместе с другими мальчиками-ровесниками. Вполне естественно, что родители, выходя с караваном из Иерусалима, решили, что сын находится с ними.

Я уверен, что Иисус не был единственным мальчиком, который остался в Иерусалиме во время лихорадочных сборов после праздника и торопливого формирования каравана.

Дорога нырнула в зеленую долину, а потом вскарабкалась на безжизненный холм. Там стояла деревушка Синджил — ее имя хранит память о крестоносце Раймонде де Сен-Жиле, графе Тулузском.

Я тронулся дальше и оказался наконец в Самарии, где поля, на мой взгляд, были зеленее, а горы казались не такими суровыми. В стороне от дороги я заметил группу деревьев, окружавших колодец Иакова, где Иисус встретил самаритянку.

2

Все путешествующие по Палестине с гнетущим постоянством повторяют справедливое утверждение, что история этой страны «писана водой». Дороги, деревни и даже города исчезали с карты, но источники, бьющие из скал, остаются безусловным и неизменным фактором в жизни страны и истинными указателями для историков.

Сегодня, как и в библейские времена, колодец является поводом для остановки в пути и местом встречи всех местных девиц и матрон по утрам и вечерам. Задача носить воду в кувшинах или, увы, в канистрах из-под бензина (прогресс не остановить!) — чисто женская обязанность. Мужчины действительно носят воду от колодца или другого источника, но только если продают ее или доставляют заказчикам; они используют не кувшины, а бурдюки из козьих шкур, которые взваливают на спину. Араба встретишь с кувшином воды не чаще, чем среднего европейца с детской коляской на пригородном шоссе. Мужчины иногда выходят из дома с коляской, и арабы иногда нарушают неписаное правило и носят воду в кувшинах. Но сам я ни разу этого не видел, а наблюдал я за ними довольно долго.

Редкость такого события заставляет задуматься о распоряжении Христа, данном перед Тайной Вечерей: два ученика должны пойти в Иерусалим, где «встретится вам человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним. И куда он войдет, скажите хозяину дома того: Учитель говорит: где комната, в которой бы Мне есть пасху с учениками Моими?»[46]

Пока я не побывал в Палестине, я размышлял об очевидной неясности такого указания. Я думал: конечно, ученики могли встретить много подобных людей. Как они поняли, за кем следовать? Теперь я осознал, что Иисус дал им поразительно точные указания, так что они не могли ошибиться: ведь зрелище мужчины с кувшином воды на плече должно было казаться настолько необычным, что пропустить его никто бы не смог.

В сельской местности вокруг колодцев собираются группы женщин, официально их называют арабскими, но на самом деле они ханаанеянки по крови, потомки дровосеков и носильщицы воды, веками исполняющие эту обязанность. Колодец Иакова в Сихаре, должно быть, самый известный в стране, хотя в Ветхом Завете нет прямого подтверждения тому, что Иаков построил его «близ участка земли», данного им сыну Иосифу. Но и евреи, и самаритяне были согласны с истинностью этой традиции.

Сегодня колодец огорожен стеной, а над ним стоит небольшая греческая церковь. Вокруг лежат колонны других церквей, стоявших на этом месте ранее. Когда-то крестоносцы построили храм таким образом, что колодец оказался непосредственно под алтарной частью. Пока греческий священник ходил за ключом, я отдыхал в тени фигового дерева, в мирном саду и смотрел на каменные уступы горы Гаризим, высившейся напротив, а на вершине горы сумел разглядеть нечто, напоминающее руины башни; это все, что осталось от самаритянского храма, выстроенного в соперничестве с Иерусалимом.

Священник провел меня по лестнице вниз, в крипту церкви. Он объяснил, что колодец имеет около 70 футов глубины и в нем все еще бывает вода — в определенные периоды года. Потом поднял оплывающую свечу над впадиной, и жир с нее капал вниз, застывая серыми пятнами на камне.

Большинство специалистов сходятся на том, что именно у этого колодца Иисус встретил самаритянку. Выйдя на солнечный свет, я присел в саду под фиговым деревом и перечитал четвертую главу Евангелия от Иоанна. Наверное, евангелист сам был свидетелем этого исключительного эпизода. В рассказе есть некоторые мелкие детали — особенно заметные, если прочитать его на месте события, — которые показывают: так не мог написать человек, никогда не бывавший у этого колодца.

Долгая дорога по горам Иудеи утомила Учителя, который решил отдохнуть у колодца. Уже не раз высказывалось мнение, что Иоанн считал время не по еврейской, а по римской гражданской системе, от полуночи до полуночи. Значит, было около шести часов вечера. Иисус отдыхал, перед Ним открывалась панорама горы Гаризим, а чуть в стороне находилась деревня Сихарь, которая теперь зовется Эйн-Аскар. По тропе от деревни шла за водой женщина с кувшином на голове.

Критики, оспаривающие достоверность Евангелия от Иоанна, задаются вопросом: зачем женщина прошла весь путь до колодца Иакова, если существовал другой источник воды — колодец возле деревни Сихарь? Вероятно, ответ заключается в том, что ей нужна была дождевая вода, а не жесткая известняковая, которую можно найти в Эйн-Аскаре по сей день. По-гречески слово, которое она использовала для описания колодца Иакова, значит «цистерна» или «яма» — именно это колодец собою и представляет, собирая мягкую дождевую воду. Могла быть и другая причина. У женщины было пять мужей, а теперь она жила в грехе с новым мужчиной. Она, несомненно, являлась объектом сплетен и пересудов в деревне. Вероятно, это объясняет, почему она выбрала более длинный путь, чтобы взять воду из колодца, избегая гнева и презрения добропорядочных женщин. Любой из этих аргументов кажется мне более правдоподобным, чем утверждение, что автор никогда не бывал у колодца Иакова.

«Иисус говорит ей: дай Мне пить… Женщина самарянская говорит Ему: как ты, будучи иудеем, просишь пить у меня, самарянки? Ибо иудеи с самарянами не сообщаются»[47].

Иисус мягко, шаг за шагом, вовлекает ее в духовную беседу, сравнивая воду из колодца с живительной водой веры.

«Господин! Дай мне этой воды, чтобы мне не иметь жажды и не приходить сюда черпать», — говорит женщина.

Некоторые комментаторы находят в ее словах иронию; и это, на их взгляд, объясняет, почему Иисус, словно современный психоаналитик, прорывающийся сквозь оболочку подавленного воспоминания или ломающий сопротивление пациента, внезапно предлагает:

«Пойди, позови мужа твоего и приди сюда. Женщина сказала в ответ: у меня нет мужа. Иисус говорит ей: правду ты сказала, что у тебя нет мужа; ибо у тебя было пять мужей, и тот, которого ныне имеешь, не муж тебе; это справедливо ты сказала. Женщина говорит Ему: Господи! Вижу, что Ты пророк».

И у колодца Иакова в Сихаре Иисус впервые сообщает человеку, этой грешнице из отверженного народа, божественный секрет, называя Себя Мессией. Возвращаются ученики, они удивлены, что он «разговаривал с женщиною».

Дэвид Смит в книге «Дни Его воплощения» писал:

Еврею не разрешалось приветствовать женщину, он не мог разговаривать с женщиной на улице, даже если это была его собственная жена, дочь или сестра. В утренней молитве мужчины благодарили Господа, «который не сотворил меня язычником, рабом или женщиной». Была особо суровая группа фарисеев, именовавших себя «кровоточащими фарисеями», поскольку они ходили с закрытыми глазами, чтобы не увидеть женщину, а, кроме того, бились лбом о стены, расшибая их в кровь. Считалось нечистым произнести слова Закона, обращаясь к женщине: лучше их сжечь.

Даже сегодня в Иерусалиме женщинам не разрешается молиться в синагогах вместе с мужчинами. Существуют особые смежные комнаты, в которых могут собираться женщины, или они проходят потайной лестницей, отделенной от основного помещения ширмой, на галерею. Мы склонны принимать как нечто само собой разумеющееся ту выдающуюся роль, которую играют женщины в евангельской истории. Эти женщины равны мужчинам во всех отношениях, они так же способны на духовное развитие, — и библейский типаж явился глубочайшим переворотом в образе мыслей, мы даже не способны в полной мере его оценить. Это был переворот для самаритянки, с которой Иисус говорит о Своей миссии, для Марфы, которой он признается в Своей божественности, для Марии Магдалины, которой сообщает о Своей победе.

Читая Евангелие от Иоанна у колодца Иакова, понимаешь, как естественно возникал разговор в этой обстановке, он просто не мог сложиться иначе. Вода, гора, дорога на Сихарь, на которой вскоре появятся самаритяне, привлеченные новостью, которую женщина разнесла по деревне, — все это описано живо и ярко. Иисус обращается к ученикам:

«Возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве».

Критики написали не одну ученую диссертацию, чтобы доказать: поля перед урожаем не могли побелеть, было еще слишком раннее время года. А другие предоставляют всевозможные аргументы, вписывая этот эпизод в евангельскую хронологию. Но, сидя у колодца Иакова, я увидел большую группу арабов, которые шли по дороге в направлении, в котором смотрел Иисус, и я обратил внимание, как сияли в солнечном свете их белые одежды.

Конечно же, Иисус говорил не о земной, а о небесной жатве, и при этом, полагаю, Он указывал на дорогу, по которой шли самаритяне в белых одеждах, желая услышать Его слова.

3

На дорогах Палестины и в горах — везде можно встретить доброго пастыря. Он шествует во главе стада, зачастую несет на плечах ягненка или овцу, повредившую ногу.

Его кожа загорела почти до черноты, поскольку лицо все время открыто солнцу. Он носит на голове развевающееся покрывало бедуина, кеффию, удерживаемое на голове двумя (крученными черными шнурами, известными как агаал. Под рубахой он зачастую носит куртку из овчины, мехом к телу. Это один из типичных персонажей, бредущих по дорогам Палестины точно так же, как шли они и во времена земной жизни нашего Господа.

Одна из самых примечательных черт — взаимопонимание, которое царит между пастырем и его стадом. Он никогда не подгоняет животных, как это делают наши пастухи. Он всегда идет впереди, ведет овец за собой через дороги и горы к новому пастбищу: и по пути он разговаривает с подопечными высоким, звонким голосом, используя странный язык, не похожий ни на какие другие звуки, которые мне доводилось слышать прежде. Впервые я услышал этот овечий и козий язык в горах под Иерихоном. В долину спускалось стадо коз, пастух прошел некоторое расстояние, обернулся и увидел, что животные отстали, столпившись вокруг случайно найденного аппетитного куста. Пастух повысил голос, разговаривая с козами так, как, должно быть, делал это Пан в горах Греции. Это было необъяснимо, потому что в языке его не было ничего человеческого. Несуществующие слова выстраивались по непонятным законам. Но в ответ раздалось блеяние, которое волной покатилось по стаду, и два-три животных подняли головы, глядя на пастуха. Однако они не подчинились.

Тогда пастух выкрикнул одно слово, а затем издал нечто среднее между смехом и ржанием. Коза с колокольчиком на шее мгновенно прекратила жевать и, покинув стадо, затрусила вниз по склону, пересекла долину и начала подниматься на противоположную гору. Вместе с этим животным пастух двинулся дальше, и вскоре они скрылись за гребнем. Прошло совсем немного времени, и среди коз распространилась паника. Они забыли о еде. Они оглядывались в поисках пастуха. Но его нигде не было видно. Они, очевидно, поняли, что и вожака с колокольчиком на шее тоже нет среди них. Издалека донесся странный призыв пастуха, напоминающий смех, и стоило ему прозвучать, как все стадо разом бросилось сначала вниз, а потом вверх по склону.

Любопытно, как повели бы себя с палестинскими животными английские пастушеские псы? Ведь наши принципы управления отарой или стадом неизвестны ни арабским пастухам, ни их подопечным. Здесь все осуществляется с помощью звуков, и овцы безропотно следуют за пастырем, словно собаки. А собак арабы используют не для того, чтобы загонять скот, а только чтобы охранять его от воров и диких зверей.

Однажды ранним утром неподалеку от Вифлеема я видел исключительную картину. Два пастуха, очевидно, провели ночь в пещере, вместе с животными. Все овцы перемешались, а пришло время пастухам двигаться в разном направлении. Один из них встал на некотором расстоянии от овец и начал выкликать своих. Одна за другой овцы побежали к нему, и вскоре вокруг человека собралось все его стадо.

Еще интереснее отметить, что Иисус, должно быть, не раз видел нечто подобное и описал эту сцену так:

«И он зовет своих овец по имени и выводит их. И когда выведет своих овец, идет перед ними; а овцы за ним идут, потому что знают голос его. За чужим же голосом не идут, но бегут от него, потому что не знают чужого голоса. Сию притчу сказал им Иисус… Я есмь пастырь добрый; и знаю моих, и мои знают Меня»[48].

С чувством глубокого удовлетворения осознаешь, сколь многое в евангелиях, почитаемое простыми фигурами речи, является буквальным и непосредственным описанием вещей и обычаев, характерных для того времени, когда Иисус и ученики ходили по дорогам Палестины. Заурядные бытовые картины так часто упоминаются в речи Иисуса, что многие из Его высказываний и притч действительно основываются на происходящем вокруг. Ныне, перечитывая евангелия, я всегда представляю Его указующим на поле цветов, когда Иисус говорит: «Задумайтесь о лилиях полевых», а приведенная выше притча из Евангелия от Иоанна является зарисовкой из жизни пастухов.

Одна из причин такой странной близости и взаимопонимания между пастухом и овцами в Святой Земле заключается в том, что здесь овец обычно лишь стригут и доят, а потому они живут вместе, как единое стадо, в течение продолжительного времени. И пастух проводит с ними всю жизнь. Он с ними с момента рождения, днем и ночью, и когда приводит овец в пещеру на ночлег, сам он остается с ними.

Во времена Иисуса овец в Палестине было еще больше, чем в наши дни. Храмовые жертвоприношения требовали значительного количества животных. Когда Соломон освящал Храм, он принес в жертву 120 000 овец. Немыслимые стада должны были сходиться к алтарю со всех концов страны по дорогам Палестины. Пастухи из Вифлеема в момент рождения Христа, без сомнения, охраняли храмовые стада, предназначенные для жертвоприношения, с вершины, известной как Мигдаль Эдер — «сторожевой башни стад».

Тип животных мало изменился со времен Моисея. Это особые овцы, курдючные, в других местах я таких не видел. Главной отличительной их чертой является широкий толстый хвост или, точнее, огузок, жировой мешок. Он разрастается до огромных размеров и, как мне говорили, его иногда привязывают к спине овцы. Геродот первым заметил, что пастухи иногда изготавливают маленькие тележки, чтобы перевозить огромные хвосты овец! Такого способа я не видел, и никто из жителей Палестины, которых я расспрашивал, об этом не слышал.

Вес таких хвостов, вероятно, велик. Я читал, что иногда он достигает 20 фунтов, при том что сама овца может весить около 60 фунтов. Овечий жир напоминает нечто среднее между маслом и внутренним салом, и бедуины считают его исключительным деликатесом. И в этом, как и во многом другом, они воспроизводят традиции Ветхого Завета. Потому что овечьи хвосты с жиром упоминаются в Библии. В книге Исход сказано, что «И возьми от овна тук и курдюк»[49], а в книге Левит говорится, что во время богослужения священник должен взять «весь курдюк… по самую хребтовую кость»[50]. Яхве сам называл овечий жир главным лакомством.

Есть два любопытных упоминания об овцах — точнее, о баранах и агнцах — в Псалтири:

«Горы прыгали, как овны, и холмы, как агнцы»[51].

«Глас Господа сокрушает кедры; Господь сокрушает кедры ливанские. И заставляет их скакать, подобно тельцу; Ливан и Сирион — подобно молодому единорогу»[52].

Думаю, никто не воспринимает эти слова буквально, то есть не воображает, что названные животные и вправду скачут, а если и так, то разве что от восторга — может быть, ягнята резвятся весной, но взрослые бараны ведут себя так крайне редко. Я задумался: а не учили ли израильтяне свои стада скакать или танцевать? Если так, строки приобретают новый смысл. Я спрашиваю себя об этом, потому что наткнулся на странное упоминание о танцующих овцах в рассказе миссионера Стивена Шульца, посетившего Палестину в 1745 году.

Он повествует о том, как его развлекали в лагере бедуинов на равнине Изреель и как женщины хором возносили импровизированные хвалы — так поступают они и сейчас. Тем временем, в качестве особого жеста уважения к гостям, местные пастухи прогнали перед ними свои стада.

Шульц пишет:

Помимо криков радости, доносившихся из женского шатра, через мужской шатер провели овец. Сделано это было следующим образом: пастух шел впереди и играл на дудке или свирели, а овцы следовали за ним. Когда пастух менял тон на своем инструменте, повышая его или понижая, замедляя или ускоряя темп, овцы выполняли соответствующие движения с точностью французских танцоров, исполняющих менуэт. Как только один пастух прошел таким образом, за ним последовал другой — со своим стадом; и так далее, один за другим, особое внимание привлекали прыжки ягнят и козлов. Не у всех пастухов были свирели, но у некоторых были иные музыкальные инструменты.

Танец овец, козлов и ягнят закончился, и вошли верблюды. Однако они протанцевали не в шатре, а вокруг. И пока продолжались прыжки животных, все еще были слышны пронзительные крики женщин.

Этот поразительный обычай, возможно, восходящий к ветхозаветным временам, полностью исчез среди бедуинов или еще сохраняется в отдаленных краях пустыни? Никто не имеет такой власти над своими стадами, как арабские пастухи, покорность овец пастырю безгранична, так что можно вообразить, что вместе они способны продемонстрировать и этот трюк.

Ни одно животное, упомянутое в Библии, не сравнится по обилию символических значений с овцой. Я убежден, что она названа там не менее пятисот раз. И вам не удастся далеко проехать по дорогам Палестины, не увидев фигуру с посохом в руке, символизирующую любовь и сострадание Иисуса Христа.

4

Я путешествовал по суровому горному району в сторону прекрасной долины Сихем, где расположен древний город Наблус — та самая узкая долина Сихем между горными хребтами из книги Бытие.

Оживленные улицы Наблуса напоминают темные туннели, заполненные верблюдами, ослами, людьми, и все это — типичный образчик бурной жизни Востока. Население города составляют фанатично настроенные мусульмане, и в одном недавно изданном путеводителе рассказывается, что без проводника здесь ходить опасно. Я так не нахожу. Признаю, мое появление не послужило сигналом к всеобщей радости, более того: некоторые смотрели на меня так, словно мечтали пырнуть ножом, но это всего лишь привычное для них выражение лица.

Когда разобьешь лед, оказывается, что люди здесь вполне добродушные. Например, я зашел в здание, которое, как мне показалось, было старой церковью времен крестоносцев, и внезапно оказался на арабской мыловаренной фабрике. Меня встретили очень приветливо, стали показывать, как делают мыло, а на прощание настойчиво вручили несколько кусков, так что мне пришлось таскать с собой дополнительный груз, а позже я обнаружил, что этот диковинный продукт совершенно не дает пену.

Но именно в Наблусе я нашел самую странную и самую древнюю секту в мире — самаритян. На протяжении 2500 лет они сумели сохранить чистоту крови. Они претендуют на роль единственных истинных представителей рода Сыновей Израиля и ненавидят современных евреев так же яростно, как и во времена Христа.

Жалкие остатки этой некогда могущественной народности насчитывают 150 человек. Это не идет ни в какое сравнение с 20 000 мусульман, среди которых они живут.

Самаритяне держатся особняком. Ими управляет первосвященник, чей предшественник многие столетия назад считался главным конкурентом первосвященнику Храма в Иерусалиме. Они посещают свою синагогу, соблюдая древние и весьма необычные правила и ритуалы. Из всего Ветхого Завета они признают лишь Пятикнижие Моисея, а своим наиболее ценным сокровищем называют древний список этой книги на пергамене, написанный, согласно преданию, Аароном, братом Моисея.

Каждый год самаритяне приносят баранов в жертву на вершине священной горы Гаризим. Этот праздник совершается в точности согласно описанию Пасхи, какой она была в ветхозаветные времена. Вся община оставляет дома и разбивает лагерь на вершине горы. Накануне Пасхи, когда наступает полнолуние, первосвященник читает молитвы, а его помощники перерезают горло жертвенным агнцам — неприятная для современного человека, но восхитительная в своей исторической достоверности церемония, последний реликт ритуалов древнего Израиля.

Вход в шатер забрызган кровью. Мясо жертвенных животных зажаривают и съедают: самаритяне должны заглатывать его крупными кусками, изображая спешку, в которой израильтяне бежали из Египта.

Любопытно, что благодаря евангельской притче за термином «самаритянин» устойчиво закрепился эпитет «добрый», и мы в повседневной жизни пользуемся определением «добрый самаритянин», подразумевая человека благородного и готового к самопожертвованию. В то время как для евреев, живших во времена Христа, не было людей более жестоких и отвратительных, чем самаритяне. Эти два народа ненавидели друг друга, и современные самаритяне сохранили отвращение по отношению к иудеям, так что это, можно сказать, древнейшая в мире ненависть.

Антипатия родилась в эпоху еврейских царств. Когда умер Соломон, разразилась гражданская война, которая привела к расколу нации: десять колен образовали северное царство Израиль со столицей в Самарии; а колена Иуды и Вениамина создали южное царство со столицей в Иерусалиме. Ассирийцы разгромили государство Израиль и в 721 году до н. э. депортировали десять колен; вавилоняне разорили Иерусалим в 586 году до н. э. и угнали в плен два других колена. Примерно через пятьдесят лет после этого часть потомков колен Иуды и Вениамина вернулись в Иерусалим (и с этого времени появилось слово «евреи») и занялись восстановлением Храма. Они обнаружили, что за годы вавилонского пленения ассирийские колонисты вступали в брак с представителями северных колен и таким образом унаследовали Самарию. Евреи решительно отказались от дружбы и общения с этим смешанным народом; именно тогда и началась древняя вражда.

Я нашел человека, говорящего по-английски, и мы с ним отправились в дом первосвященника. Это маленькая, недавно построенная каменная вилла — старый квартал самаритян был сильно разрушен землетрясением, и секта заново отстроила для себя дома на окраине Наблуса.

Нас пригласили в верхние комнаты, где не было ничего, кроме значительного количества матрацев, свернутых и сложенных на полку, а также нескольких стульев. Первосвященник оказался высоким, худым горбоносым мужчиной с угольно-черной бородой, словно сошедшим с барельефов дворца Ашшурбанипала. Широким вежливым жестом он пригласил нас садиться, а затем опустился на стул напротив, положил руки на колени и заявил, что наступили тяжелые времена для самаритян. Теперь богатые американцы не проезжают через Наблус. Очень жаль, потому что нужно строить новую синагогу.

Он говорил об Америке, как мог бы рассуждать о ней Фрэнсис Дрейк — как о стране безграничного богатства, он выражал решимость выучить английский язык, чтобы поехать и взять часть этих несметных сокровищ.

С трудом переведя разговор на менее материальные темы, я выяснил, что мой собеседник убежден: его 150 самаритян — единственные на земле люди, что-то понимающие про Бога. Такая глубина убеждения производила впечатление.

Он затронул тему восстановления разрушенных зданий и перестроек в Палестине, как я думал, связанных с землетрясением, но потом я с изумлением понял, что он говорит о восстановлении Храма Соломона Зоровавелем за пять столетий до Рождества Христова.

В комнату вошел бледный юноша-самаритянин, обликом напоминающий скаковую лошадь, он внес поднос с крошечными чашечками турецкого кофе, равнодушно и неспешно предложил их всем присутствующим по очереди, а потом сел в углу, пристально глядя на нас большими трогательными глазами с выражением неискоренимой усталости.

Однако первосвященник непостижимым образом сочетал черты изысканного аристократа и дельца. Ему нужна была синагога, а еще школа. Он отхлебнул кофе и стал рассказывать, что намерен посетить Лондон, чтобы собрать деньги для самаритян. Я ответил, как можно тактичнее, что у Англии довольно много контактов с искателями средств, а также есть весьма насущные собственные нужды. Но он был уверен в себе, рассматривал свою поредевшую паству как соль земли. Полагаю он бы мог явиться прямиком в Букингемский дворец и потребовать у короля помощи в строительстве новой школы.

Мы вернулись на улицы старого города, чтобы взглянуть на синагогу. Самаритяне так давно сосуществуют с арабами, что стерлись все признаки национальных различий — с точки зрения арабов. Но, я думаю, самаритяне воспринимают арабов, появившихся здесь лишь в 638 году н. э., как чужаков и захватчиков.

Мы прошли по древним улицам, которые едва ли изменились со времен Саладина. Я видел водоноса с мешком из козьей шкуры: он наполнял мешок водой из источника, каменная чаша которого явно была когда-то саркофагом крестоносца. Мы свернули с палящего солнца в темный узкий туннель, где сидели по-турецки мужчины, изготовлявшие циновки или башмаки, где курили кальян, точили плужные лемехи и выпекали сладкие печенья, а сквозь толпу с громким криком брели подгоняемые палками ослы и шагали верблюды с колокольчиками на длинных шеях — отчужденные и высокомерные.

Самаритянская синагога находилась в бедном районе города; это маленькое и темное каменное здание с возвышением, застеленным циновками. Мы уселись на них в ожидании, когда нам покажут знаменитую рукопись Пятикнижия. Она написана древним самаритянским письмом на тончайшем старинном пергамене. Мне пояснили, что рукопись изготовил сам Аарон, а в качестве материала использовались шкуры жертвенных агнцев, зарезанных на Пасху. Однако я полагаю, ученые дали бы более позднюю датировку рукописи; впрочем, в любом случае это весьма древний и замечательный список Пятикнижия.

Его хранят в серебряной шкатулке. Рукопись представляет собой свиток с двумя ручками на противоположных концах, на которые его можно наматывать. Пергамен настолько старый и хрупкий, что по нему во многих местах пошли трещины, он потемнел почти до коричневого тона, и не везде можно разобрать буквы.

То, как небрежно самаритяне обращались со своим сокровищем, ужаснуло меня. Мне позволили взять драгоценный свиток, а затем его вернули в серебряную шкатулку цилиндрической формы.

Самаритяне, толпившиеся перед дверью синагоги, в основном показались мне людьми с явными чертами вырождения. Они действительно являются очень близкими кровными родственниками. Мне сказали, что мужчины числом превосходят женщин. Если чья-либо жена оказывается бесплодной, он может взять вторую супругу. Сохраняется у них и весьма дикий на наш взгляд закон, согласно которому после смерти мужа, его ближайший родственник, но не брат, обязан взять в жены вдову.

Вероятно, это единственный на Востоке народ, который предпочитает рождение девочки появлению сына, что связано с преобладанием мужского населения.

Среди самаритян на протяжении двадцати двух столетий передается из уст в уста любопытная история. Они утверждают: когда Александр Великий предоставил некоторые привилегии иудеям, самаритяне, в надежде получить подобные милости, встретили его на границе Самарии и обратились к нему с мольбой о благоволении. Но, судя по всему, они чем-то разгневали Александра, — чем именно, предание умалчивает. Итак, Александр приказал, чтобы — несмотря на строжайший запрет Моисея ставить идолов, — его статуи были воздвигнуты по всей Самарии. И несчастные самаритяне вынуждены были согласиться.

Несколько лет спустя Александр вновь проезжал через их страну и решил посмотреть на статуи, но ни одной не обнаружил. В ярости он прибыл в Сихем и вызвал первосвященника.

— Как случилось, — спросил Александр, — что самаритяне пренебрегают моими приказами? Разве я не повелел воздвигнуть мои статуи по всей Самарии? Почему вы этого не сделали?

— Но, господин мой, — взмолился первосвященник самаритян, — все выполнено в точном соответствии с твоим приказом.

— Покажите мне эти статуи! — рявкнул Александр.

Первосвященник во весь голос воскликнул:

— Александр!

И со всех сторон к нему кинулись маленькие мальчики одного возраста.

— Мы не решились нанести урон твоей славе, мой господин, — объяснил первосвященник, — изготовляя в твою честь образы из мертвого камня. Мы создали живые образы.

Выяснилось, что сразу после приказания Александра установить статуи в его честь самаритяне по всей стране назвали новорожденных мальчиков Александрами. Не знаю, имеет эта история исторические основания или нет. Но это предание в том стиле, который так нравился Иосифу Флавию, хотя в его трудах данная легенда и не рассказана. Я слышал ее от человека, который много лет изучал историю и фольклор самаритян.

5

В книге сэра Гарри Льюка «Церемонии в святилищах» можно найти следующее описание самаритянского жертвоприношения на горе Гаризим:

К заходу накануне Пасхи завершены все приготовления к жертвоприношению. В стороне от лагеря находится маленькая продолговатая площадка, обнесенная низкой каменной стеной, — это молитвенное место; рядом прорыта канава, которая начинается у алтаря из грубо обтесанного камня; возле него в медных котлах кипит вода. В нескольких ярдах расположена круглая яма или печь, вырытая на возвышенном участке, глубина ее примерно шесть футов, она выложена камнями; здесь будут жарить овцу, которую зарежут на алтаре, так что печь должна быть к нужному времени раскалена, поэтому в ней заранее разводят костер и в течение многих часов жгут ветки кустарника. Животные, каждое из которых является «агнцем безупречным, первогодком мужского пола», до того свободно бродившие по лагерю, теперь собраны в стадо молодыми пастухами и приведены к алтарю, где верующие приступают к первому акту молебна, включающего в себя «жертвенные молитвы». Все одеты по этому случаю в белые льняные одежды, лица собравшихся обращены к Святая Святых самаритянского храма, первосвященник занимает место во главе конгрегации. Следует отметить, что каждый мужчина перед молитвой производит обязательный ритуал омовения, сходный с мусульманским, каждый стоит на коленях на отдельном молитвенном коврике, и в определенные моменты богослужения все простираются ниц, касаясь лбом земли — в точности так же, как это делают мусульмане. Эта практика и ряд самаритянских литургических формул, аналоги которым можно найти в Коране, позволяет заключить, что самаритяне оказали существенное влияние на церемонии и формы богослужения ислама.

Когда солнце склоняется за горизонтом, первосвященник оборачивается к конгрегации и приступает к чтению главы 12 книги Исход, причем все рассчитано по времени так, чтобы слова «тогда пусть заколет его все собрание общества Израильского»[53] были произнесены в момент исчезновения солнца. На слове «заколет» каждый из трех помощников, которые уже стоят наготове с агнцами, перерезает горло барашка одним быстрым движением (нож должен лишь раз прикоснуться к агнцу, чтобы жертва не издала ни звука), затем быстро перепрыгивает к следующему животному с той же целью. Для гостя, непривычного к такому зрелищу, предсмертные конвульсии барашков едва ли станут приятным впечатлением, но для собравшихся на церемонию самаритян перерезание очередного горла является сигналом к взрыву радости, люди кричат, поют и хлопают в ладони. Молодой священник собирает часть пасхальной крови в специальную емкость, перемешивает веткой дикого тимьяна и обмазывает ею входы во все шатры, в соответствии с указанием книги Исход, в то время как дети окунают пальцы в кровь и наносят по нескольку капель себе на лица. Затем кипящая вода выливается на туши барашков, чтобы легче было удалить шерсть; шкура остается нетронутой, дабы защитить мясо в печи. Как только животные очищены от шерсти, они проходят тщательный ритуальный осмотр, и все туши, которые сочтут небезупречными, будут отброшены. Такое случается редко, но при мне одно животное было забраковано. Животное, которое успевает издать звук в момент убийства, также отвергается. Настает время для самого жертвоприношения Всемогущему, «и обе почки и тук, который на них, который на стегнах, и сальник, который на печени, с почками он отделит это. И сожжет их священник на жертвеннике; это пища огня — приятное благоухание Господу»[54], — все это собирается и помещается на алтарь, под которым заново разводят огонь, и так сжигают жертвоприношения до полного их уничтожения.

Тем временем туши готовят для погружения в печь. Из задней части вытягивают определенное сухожилие, в соответствии с указаниями книги Исход (потому что самаритяне утверждают, что знают, какого именно сухожилия коснулся ангел в ране на бедре Иакова), на мясо высыпают соль, согласно книге Левит. Правая передняя нога барашка и часть головы отделяются от туши, их жарят отдельно как долю священников, потому что «грудь принадлежит Аарону и сынам его, и правое плечо, как возношение, из мирных жертв ваших отдавайте священнику»[55]. Затем туши насаживают на вертела и опускают в печь, к этому времени покрытую землей. При этом верующие громко кричат: «Нет Бога кроме Единого» — фраза, которая послужила прообразом для мусульманского канонического ла иллаха илла 'ллах («нет Бога кроме Аллаха»).

После этого вновь молятся и читают фрагменты священных текстов, что продолжается все время приготовления мяса, и в ходе этой церемонии первосвященник поднимает над головами собравшихся свиток Пятикнижия. Когда барашки зажарились, печь открывают, мясо распределяют между всеми присутствующими и едят «с пресным хлебом и с горькими травами»[56], причем особо следят за тем, чтобы ни одна кость не была сломана; и старейший в мире ритуал, суть самого бытия самаритян как народа, подходит к завершению.

6

По мере того как дорога проносится через широкую зеленую равнину Изреель и взбирается на горы, на которых высится Назарет, приезжий может думать лишь о детстве Иисуса. Каждая скала, каждый холм здесь имеют особое значение, ведь они не изменились с тех пор, и Он должен был знать эти самые скалы и эти самые холмы. Оглядываясь назад, видишь простирающуюся до неба равнину, а в стороне, на западе — отроги Кармельа, одной из самых важных точек во всем маршруте.

Когда на вершине холма дорога выравнивается и устремляется к снежно-белым домам Назарета, к тысячам кипарисов, формой напоминающих острие копья, к террасам, на которых растут фиги и оливы, вы видите перед собой город именно таким, каким его себе воображали. Даже Вифлеем не так радует глаз. Но проезжающая машина привлекает толпы местных детей, жадно протягивающих руки и пронзительно требующих «бакшиш». А стоит выйти на улицу, вы немедленно чувствуете себя настоящей жертвой преследования.

Маленькие, но чрезвычайно настырные дети окружают вас плотной стеной, невероятно высокими, визгливыми голосами выкрикивают: «Бакшиш!», за ними надвигаются сомнительные личности, пытающие навязать вам открытки и проникновенно нашептывающие: «Изображение источника Богоматери, очень дешево», а среди тех, кто набрасывается на чужестранца и тянет его за рукава и полы одежды, особенно выделяются старухи с кружевами, намотанными на картонки, и табличками, которые гласят: «Дорогой друг! Не будешь ли так добр взять это для своего магазина или для того, кто захочет приобрести ручную работу, спасибо за услугу. Не забывай обо мне!»

Возможно, несколько инфантильно приходить в ярость от того, что впечатление от Назарета испорчено ордой шумных ребятишек, и от того, что прибытие в один из немногих городов мира, который должен вызывать душевный трепет, омрачено уличными торговцами, оскверняющими святость этого места, и от того, что назойливые самозваные проводники предлагают отвести вас «к дому, где жил Иисус», как их египетские собратья убеждают вас, что отлично покажут все виды Каира. Но я так не думаю. Существуют на свете места, которые должны оставаться серьезными, тихими и исполненными покоя.

Однако это не вина бедных детей и уличных торговцев. Если они ведут себя скверно, то ответственность за это несут, скорее, толпы туристов, нахлынувших на Назарет, как заполняют они Стратфорд-на-Эйвоне, при этом проявляя примерно один склад ума.

Очень жаль, что некоторые священные места в Палестине не находятся на вершинах неприступных гор, чтобы до них можно было добраться лишь по опасной горной тропе, верхом на мулах.

В Назарете вам покажут множество святых объектов, но, вероятно, единственное из них является по-настоящему достоверным — это источник Богоматери. В Назарете никогда не было других источников водоснабжения. Ручей берет начало в горе и сбегает вниз, к общественному бассейну, из которого целый день женщины наполняют канистры из-под бензина. Греки построили над тем местом, где начинается источник, церковь, и когда спускаетесь в сумрак святилища, вы слышите журчание воды внутри скалы. Вероятно, именно из этого источника брала воду Дева Мария.

Проходя по узким улочкам города, я наткнулся на целую улицу деловито трудившихся плотников; они орудовали рубанком и долотом. Эти люди, работающие прямо на улице, в арочных проемах стены, в основном арабы-христиане, и наиболее типичный их продукт — деревянная колыбель-качалка, распространенная по всей Галилее. Эти колыбели всегда окрашивают в синий цвет, так как считается, что он отгоняет злых духов.

Стоя посреди гор деревянной стружки, насыпанной вокруг мастерских Назарета, невольно задаешься давним вопросом: «А Иисус работал в плотницкой Иосифа?» Евангелист Марк называет Его «плотником», но Матфей — «сыном плотника». Часто предпринимались попытки на основе анализа образов и сравнений, используемых Иисусом, проверить, работал ли Он плотником на протяжении тех долгих лет жизни, о которых мы ничего не знаем. Но все эти рассуждения слишком шатки для всех, кроме профессиональных комментаторов библейского текста.

Вспомним такие слова у Фомы: «Расколешь кусок дерева и там найдешь Меня» и у Луки: «Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» — а еще метафору соринки и бревна в глазу. Конечно, к этому мы могли бы добавить и притчу о доме, выстроенном на песке.

Мне было любопытно обнаружить среди плотников нынешнего Назарета два рода мастеров: одни — современные, делают мебель, готовят строительные материалы, другие — старомодные.

Если Иисус перенял ремесло Иосифа, нам следует представлять Его как одного из старомодных плотников Назарета, которых можно еще найти сегодня. Приемы труда не изменились.

Их заказчики — крестьяне и работники из окрестных сел. Они заключают контракт на год на осуществление мелких работ и починку инвентаря, всех инструментов, которыми пользуются в деревне. Платят за работу зерном, в объеме, который может перевезти один бык. В конце года сельский плотник обходит всех клиентов и собирает плату ячменем, пшеницей, кунжутом или маслинами.

В прежние времена этим плотникам приходилось выполнять гораздо больше работы. Они делали также двери и оконные рамы из карликовых дубов Башаана, арабы называют эту породу дерева сииндиан. Но эта отрасль деятельности ныне монополизирована современными ремесленниками, которые изготавливают более дешевые предметы из австралийской древесины.

Я забрел в одну хибарку, где очень старый человек сидел на полу на корточках посреди груды ароматно пахнущих кусочков древесины и стружек, работая ручным сверлом. Вокруг него лежали разнообразные фрагменты и готовые образцы ярма, плуга и других сельскохозяйственных орудий. Это был самый настоящий палестинский плотник старого закала — персонаж, который не изменился за прошедшие сотни лет с момента появления здесь израильтян.

Пока я исследовал улицу плотников, на ум мне пришло весьма существенное замечание Юстина Мученика, который писал, что Иисус «будучи среди людей, работал плотником, изготовляя плуги и упряжь, обучая таким образом праведности и деятельности».

Существует древняя любопытная легенда о том, как император Юлиан Отступник пытался сокрушить христианство и вернуть языческих богов, и вот однажды он спросил у христианина: «Что теперь делает Плотник?». И христианин ответил: «Он делает гроб». Суть истории была в том, что Юлиан вскоре умер.

Судя по всему, среди первых христиан были те, кто верил, что Иисус практиковал занятия ремеслом, а другие благочестиво полагали, что такая скромная работа принижает Его достоинство, а потому отрицали этот факт. Однако вряд ли стоит сомневаться, что плотник Иосиф в точности походил на современных сельских плотников Галилеи, чьи навыки служат целой деревне и чья плата за труд поступает в период сбора урожая.

7

Я прибыл в Хайфу когда уже стемнело. Я видел огни порта и маслянистую неподвижную воду, высокие тени кораблей и линию гор, перекрывающую часть звездного неба. Отель показался мне случайно занесенным в дальние края осколком Англии: удобные кресла, старый дуб, десятки иллюстрированных журналов, заполненных отвратительными фотографиями, сделанными на традиционном ежегодном балу охотников. Я прямиком отправился в постель, лишь на мгновение задержавшись на балконе в своем номере. Я слышал звук средиземноморских волн, набегающих на песчаный пляж неподалеку, я видел свет, доходящий через море с вершины горы Кармель…

А потом раздался звук охотничьего рожка, призывающего к пробуждению! Полусонный, я лихорадочно перебрал в памяти все образы, ассоциирующиеся у меня с подобным подъемом. Но рожок затих, и в утренней тишине завизжала волынка. Я встал с кровати и вышел на балкон. Солнце уже взошло, море сияло голубизной, а половина горы Кармель была скрыта, словно вуалью, белоснежным туманом. Напротив моего отеля находилась парадная площадка, окруженная хижинами, крытыми жестью. Из коричневой, спекшейся на жаре почвы торчали два флагштока. В самом центре этого обширного открытого участка медленно вышагивал волынщик, наигрывавший «Эй, Джонни Коуп». Он шел по хорошо утоптанной земле, белая шотландская сумка мехом наружу ритмично подпрыгивала на темно-зеленом тартановом килте Сифорта, развевались на ветру ленточки, а волынка уютно устроилась подмышкой.

О, это было зрелище, тем более поразительное, что оно происходило столь далеко от дома.

Два араба, которые вели косматого мула, остановились в восхищении возле проволочного ограждения и засмотрелись, а из хижин уже доносились знакомые мне звуки: просыпались солдаты, громко топая и спотыкаясь. Голубые волны набегали на песок. В утреннем свете гора Кармель, на вершине которой пророк Илия получил огонь с небес, показалась вдруг похожей на Эдинбургский замок.

Когда я спустился к завтраку, в холле стоял майор батальона сифортских горцев. Он сказал мне, что этот, второй по счету, батальон только что прибыл из Индии. Затем, с типично шотландской прямотой, развернулся ко мне и зацепил верхнюю пуговицу моего пиджака маленьким ребристым стеком.

— Я знаю, кто вы, — заявил он, — потому что видел ваше имя в регистрационной книге отеля. И я не побоюсь связаться с вами.

И, глядя прямо и жестко ярко-голубыми глазами, добавил:

— Вы уверены, что дом Энни Лоури[9] выглядит именно так, как вы описали его в своей последней книге о Шотландии?

— Думаю, да.

— Ну, а я в этом не уверен. Энни Лоури была среди моих предков, и я отлично знаю ее дом. У меня на квартире есть несколько снимков. Не хотите ли взглянуть на них вечерком?

Появился ординарец, и потомок Энни Лоури вышел вместе с ним на пыльную дорогу, что вела к спекшейся и утрамбованной парадной площадке.

Слуга-бербер в столовой, вероятно, решил, что меня очень забавляют яйца-пашот.

8

В тех немногочисленных случаях, когда я не чувствовал себя полумертвым после целого дня путешествий, я читал перед сном, лежа в постели, три хроники крестоносцев — Ришара Девиза, Жоффруа де Винсофа и Жана де Жуанвиля, сенешаля Шампани. Их повествование заставляло меня еще глубже задуматься, к какой категории следует относить крестовые походы: религия, коммерция или колонизация? Похоже, они с начала до конца представляли собой хаос самых разнообразных переплетенных мотивов.

Однако эти три автора зажгли во мне желание посетить руины великого замка крестоносцев Атлит или, как его называли в старые времена, Каструм Перегринорум (Замок Паломников), который находится в 14 милях к югу от Хайфы.

В отеле выразили сомнение в том, что мне удастся туда добраться, потому что дорога по большей части непроезжая после дождя, но обещали позвонить в полицию и узнать, какова ситуация. В полиции заверили, что дорога высохла, так что я двинулся в путь.

Нам предстояло проехать вокруг горы Кармель. Прибой с пеной обрушивался на золотистый песок на протяжении миль побережья, дорога шла по ровной зеленой местности, переходившей далее в равнину Шарон. Милях в трех от Хайфы я заметил великолепный караван верблюдов, примерно из двадцати животных, медленно ступавших по самому краю волн. Порой белая пена омывала их ноги, и все вместе производило впечатление странного видения иного мира. Этой дорогой шли караваны и во времена Соломона. Такой караван уносил в Египет юного Иосифа. Римские легионы, маршем из Антиохии в Кесарию, прошли этим путем и, без сомнения, как и верблюды, наслаждались белой пеной, омывавшей их обнаженные ноги. Крестоносцы с развевающимися знаменами ехали вдоль этих желтых песков, и многие столетия паломники брели здесь, вдоль моря, к Гробу Господню, опираясь на посохи с эмблемой-ракушкой, с обожженными солнцем лицами, устремляясь к граду Божьему.

Дорога сильно испортилась. Появились огромные ямы, в которые могла провалиться целая лошадь. Тут и там раздраженные путешественники, понимая, что эти провалы не преодолеть, сворачивали с основной колеи и ехали по полю молодой пшеницы, так что постепенно образовались две дороги — старая и новая, тянувшиеся бок о бок, иногда сливающиеся в одну, а на трудных участках разделяющиеся.

Когда я поднялся на хребет Кармель, глубоко врезающийся в равнину, пространство расширилось: передо мной раскинулась прекрасная зеленая территория, засеянная весенними культурами. Земля местами была усыпана изумительными дикими цветами. Я много раз встречался с людьми, хорошо знающими Палестину, и все они в один голос восхищались ее весенними цветами, но, по правде говоря, не могу сказать, что они явно превосходят цветение английского весеннего леса. Вспомните о наших колокольчиках, как голубой туман стелющихся среди травы, о ярких наперстянках, бледно-желтых примулах, фиалках, медуницах, о болотных касатиках, о скромных, но очаровательных лютиках, о замечательных, хотя и не любимых многими одуванчиках. Меня не смогут убедить в том, что дикие цветы Палестины прекраснее наших; но признаю: они поразительно красивы.

Тут и там я проезжал через поля кроваво-красных и алых анемонов, которые в Библии названы «лилиями долины», огромные участки дороги были заполнены сладким ароматом белых нарциссов, известных под именем «роза Шарона» или «нарцисс Саронский». Переводчики Библии были смущены словом абацеллет, которое они передали как «роза». Но современные ученые утверждают, что его следовало переводить как «нарцисс».

Я нарцисс Саронский, лилия долин[57].

Так пел Соломон, согласно традиционной версии. Но доктор Джеймс Мофетт настаивает на более точном, хотя и менее музыкальном переводе библейского текста:

Я всего лишь полевой цветок, я простой ландыш.

Странно, но в прежнем переводе вы ощущали аромат цветов, а в новом их можно засушить между страницами книги или, что еще хуже, положить в музее под стекло.

Может быть, слова «Я всего лишь полевой цветок, я простой ландыш» и являются точным переводом, но фраза «Я нарцисс Саронский, лилия долин» обладает красотой авторского поэтического текста.

На дороге я встречал лишь диковатого вида мужчин, которые вели стада черных с подпалинами коз, нескольких арабов на ослах, и один раз — машину, в которой сидел городской араб в сопровождении трех жен. Он занимал переднее сиденье, рядом с водителем, а женщины сгрудились на заднем, закутанные до самых глаз, они качнулись все вместе, когда машина резко свернула, чтобы обогнуть ухаб, и в этот момент показались мне похожими на трех черных коз. От основной дороги в сторону сворачивала другая — она вела к пескам и к разрушенному замку Атлит.

Великая крепость лежала среди скал на берегу, словно боевой корабль, выброшенный на рифы и разбитый приливом. Ничто не давало мне столь ясного представления о многонациональном характере крестовых походов, как этот колоссальный останец города, потому что абсурдно называть его замком. Общая территория, включая торговые предместья, окружавшие цитадель, должно быть, составляла не менее пятидесяти акров. Это был один из базовых лагерей европейцев при завоевании Палестины, и даже в запустении он выглядел величественным, тем паче что был и последним оплотом крестоносцев в этих землях.

В самой середине руин примостилась арабская деревушка, ее жители карабкаются по развалинам готического замка, чтобы первыми показать путнику славу и величие этого места. Они ведут под своды, напоминающие пещеру, в гигантские часовни и оружейные палаты; указывают на бастионы, на глазах разрушающиеся, которые когда-то возводили навеки.

В 1218 году здесь был главный центр рыцарей-тамплиеров, который в течение семидесяти лет оставался оплотом христианского владычества на Востоке. Померкнувшая слава великих христианских орденов печально и наглядно представлена этими руинами, но, обследуя их, я вспомнил, что в Святой Земле есть еще одно место, где ордена крестоносцев сохранили свое исконное предназначение — ухаживать за больными и раненными. Это офтальмологическая больница ордена Св. Иоанна Иерусалимского, чей приорат в Кларкенвелле, кстати, является одной из достопримечательностей Лондона. Восстановление Великого приората Англии около столетия назад и его впечатляющая деятельность по уходу за больными во время мира и войны придают новый смысл избитому слову «романтика».

Крест ордена парит над Иерусалимом, над больницей, полное название которой звучит как голос труб крестоносцев: «Офтальмологическая больница Великого Приората Британского королевства священного ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского». Внутри современного белого здания нет политики: мусульмане, христиане и иудеи получают одинаковую помощь и уход, а во главе учреждения стоит один из ведущих хирургов-офтальмологов мира. Некоторое представление о размахе работы ордена Св. Иоанна в Палестине можно получить по тому факту, что ежегодно клинику посещают 80 000 человек, и за год здесь проводится более 3000 операций.

Я полагаю, что руины великого замка крестоносцев, подобного Атлиту, вероятно, являются наилучшей обстановкой для того, чтобы воздать должное великому религиозному ордену, по-прежнему хранящему изначальную чистоту побуждений.

Я направился дальше на юг, чтобы воочию увидеть меланхоличное запустение Кесарии. Во времена земной жизни Иисуса здесь находился порт, по размерам не меньший, чем Пирей. Его пристань, строения и прекрасные улицы прославились по всему миру. Ирод, который начал строительство города в 25 году до н. э., потратил двенадцать лет на его завершение, для этого он пригласил лучших архитекторов своей эпохи, самых образованных инженеров, так что Кесария занимала среди городов древней Палестины то же место, которое сегодня в мире принадлежит Нью-Йорку. Все улицы вели к гавани и пересекались под прямым углом широкими проспектами. Это действительно была модель идеального города, заимствованная впоследствии американцами! Обнаружены даже остатки подземных дорог, соединявших различные районы города. Здесь были великолепные театры и ипподром, а фасадом к морю располагался мраморный храм, построенный Иродом в честь его покровителя, римского императора.

Можно вообразить, как охотно римляне приняли власть над этим блестящим морским портом, как доволен был Пилат, который предпочитал жить здесь, в замечательном дворце Ирода, а не в древнем и диком Иерусалиме. Именно из Кесарии Пилат прибыл на Пасху, во время которой был осужден и распят Иисус; именно в Кесарии многократно бывал апостол Павел, в том числе один раз — под стражей, доставившей его из Иерусалима; именно в Кесарии легионы провозгласили императором Веспасиана.

А сегодня здесь ничего нет. Море набегает на пустынный пляж. На некотором расстоянии от береговой линии высится скала — возможно, один из реликтов знаменитого порта, отмечающий место дворца, где жил Пилат, прекрасного форума, большого ипподрома и цирка, которые теперь превратились в череду сельскохозяйственных угодий[10].

Глава шестая

Галилейское озеро

Я еду к Галилейскому озеру, останавливаюсь в Тиверии. Я брожу по горе, на которой когда-то стоял дворец Ирода Антипы, а потом отправляюсь на рыбалку с галилеянами.

1

«Галилея» — одно из самых прекрасных слов, которые мне доводилось слышать. Даже если бы удалось отстраниться от воспоминаний о пастырстве Иисуса, это название все равно звучало бы красиво, мелодично, как шелест воды, плещущей о берег. Это слово настолько же мягкое, насколько твердым является название «Иудея»; «Галилея» звучит нежно, а «Иудея» — сурово. Нет необходимости посещать Святую Землю, чтобы осознать скалистую сухость «Иудеи» или расслышать звучание воды, падающей с весел, в имени «Галилея».

Слово «Галилея» означает «кольцо», или «местность», или «язычники». Еврейское понятие галил значит «круг», вообще все округлое. Этот регион никогда не был полностью населен евреями, даже в самые древние времена. Десять городов Галилеи были дарованы Соломоном Хираму, царю Тирскому, как плата за строительство Храма, вторжение языческих народов продолжалось и в последующие эпохи. Когда Иисус отправился жить в Галилею, западный берег озера был окружен кольцом городов и рыбацких деревень, в которых сильно чувствовался не-еврейский элемент. Чистокровные, ортодоксальные евреи Иерусалима свысока смотрели на галилеян, подсмеивались над их диалектом, над тем, как они произносят гортанные звуки. Те, кто стоял во дворе первосвященника после ареста Иисуса, сразу опознали апостола Петра как последователя Христа. «Ты — галилеянин, — сказали они, — и наречие твое сходно»[58]. Забавные ошибки в грамматике и нелепые ляпсусы в произношении постоянно приводились верховными правителями Иудеи как доказательство тупости и неотесанности жителей Галилеи.

Однако можно предположить, что, освободившись от раввинистической жесткости Иудеи, Галилея обрела возможность приближения к идеалу ярко выраженного национализма. И если жители Иудеи были скованы строгими формальными рамками, галилеяне постепенно проявляли склонность к рассуждениям и независимости мнений. Не случайно Иисус отправился сеять семена нового учения на восприимчивые берега Галилеи…

И теперь, когда мне пришло время отправиться на берега Галилейского (Тивериадского) озера, я почувствовал нарастающее волнение. Не будет ли эта страна обесценена соперничеством в области благочестия так же, как другие части Палестины? Осталось ли там какое-то напоминание о Христе? Я не знал. Я понимал только, что Галилея должна стать для меня настоящим приключением в Святой Земле. Теснее, чем любое иное место на земле, она связана с Иисусом Христом, и как только произносят прекрасное слово, сразу встает перед глазами Его образ — не того Христа, о котором проповедовал апостол Павел, а того Иисуса наших сердец, который созывает малых детей и сажает их на колени, кто учит евангелию любви и сочувствия, обращенному к униженным, «простецам» и занятым тяжелым трудом.

2

Какой-то инстинкт подсказал мне, что нужно остановиться на горе по дороге к Назарету. Я взглянул назад, на юг, и передо мной развернулась панорама страны, хранящей столько воспоминаний о бедствиях и победах народа.

Я смотрел на равнину Изреель, раскинувшуюся, как гладкое зеленое море, вплоть до отдаленных гор Самарии. Тени облаков плыли по ней, словно призраки древних армий, пересекавших некогда эти просторы. Там, внизу, состоялось не менее двадцати крупных сражений. Эта плоская земля знала гром колесниц Египта, Ассирии и Вавилона. Где-то на равнине Барак разбил ханаанеев. С ее зеленых полей Гидеон повел мидианитян к Иордану. В горах за моей спиной Саул шел ночью, чтобы получить совет Аэндорской волшебницы, а днем увидел свои армии поверженными, а сыновей убитыми. Там, внизу, мертвое тело царя Озии волокли торжествующие египтяне, а потом его доставили в переполненный горем Иерусалим.

Темно-бурые горы на юге, горы Самарии, помнят грозные обвинения Илии. Они слышали пламенные слова и видели пророческий огонь в его глазах. На горизонте виднелся холм, на котором простирался виноградник Набота, и холм, на котором приняла смерть Иезавель. Направо разрезал небо длинный, плавных очертаний хребет Кармил, который видел жрецов Ваала и огонь, обрушившийся на них с небес по слову Илии, желавшего их сокрушить.

Я смотрел еще некоторое время на эту часть гигантской карты ветхозаветной истории, а потом двинулся к Назарету; и дорога повела меня на вершину очередной горы. Там я снова остановился, уже не по инстинкту, а от изумления; потому что далее, к северу, передо мной лежал новый мир — Галилея.

Я не знаю названия этой горы, но всегда думаю о ней как о горе двух Заветов. К югу раскинулся Ветхий Завет; к северу — Галилея и Новый Завет. Глядя на север, на эту открывшуюся перед взглядом страну, я невольно подумал, что эта гора воплощает собой титульную страницу, которую книгоиздатели помещают в Библии между пророческими книгами и историей жизни Христа. И, хотя не исключено, что Иисус не посещал все места, которые теперь называют священными, Он, несомненно, еще в детстве стоял на этой горе. Он должен был знать все призраки своего народа, толпившиеся на юге, и с нежностью и любовью смотреть на спокойную и прекрасную страну на севере и дорогу, что сбегала с горы к озеру.

Легко вообразить, как Он поднимается на эту гору, когда солнце клонится к морю, и спускается, поспешая в Назарет до наступления сумерек. На равнину Изреель надвигается ночь, и горы Самарии уже покрыла тень. Но последнее, что исчезает от взора на равнине внизу, — белая полоса дороги, проходящей от Самарии, через дикие края Иудеи, до самого конца, до врат Иерусалима.

Спускаясь в Галилею, я понимал, что уже немало узнал о евангелиях такого, что невозможно понять иным образом, не посетив эту землю. Назарет стоит на границе между севером и югом. Чтобы въехать в Галилею, необходимо развернуться спиной к сцене, на которой разыгралась ветхозаветная история, и что-то в самой природе страны придает этому ощущение принципиального жеста: невозможно попасть в Галилею, не осознав, что говоришь «прощай» Иудее. И пока не пересечешь гору двух Заветов, разум не может полностью освободиться от могучего гипноза Иерусалима.

Удалившись в Галилею, Иисус совершил символический акт. Он развернулся спиной к миру Ветхого Завета, и с этого момента начинается история Нового Завета.

Любой человек неизбежно почувствует разницу между этими двумя мирами. В Новом Завете нас словно переносят из темного и свирепого Востока в светлый и легкий, почти европейский мир. На самом деле здесь уже чувствуется Рим. Суть ветхозаветного мира олицетворяет неколебимый, исключительный Иерусалим; центр новозаветного — многонациональная Галилея, страна, которую во времена Христа пересекали две военные дороги с севера и древний караванный путь с востока, страна, в которой встречный странник мог оказаться посланником, скачущим в Кесарию с известием о смерти императора, или сборщиком податей, возвращающимся из Дамаска, или греческим зодчим на пути к месту строительства нового театра в Джераше в Десятиградье.

Этот деловой, оживленный перекресток международных путей был тем самым местом, где Иисус начал проповедовать свое учение. Он — единственный из всех пророков — добровольно ушел из Израиля, отделив Себя от теологической крепости Иудеи. И дороги, которые Он выбирал, не были дорогами священников, раввинов, потому что это были дороги всего мира. И на пути, ведущем с горы от Назарета к Галилейскому озеру, ощущаешь первую надежду, которую дарует христианство.

3

Дорога спускалась к зеленой долине, ограниченной со всех сторон холмами. Темные силуэты ястребов, наблюдающих за происходящим на земле, парили в воздухе. Время от времени одна из птиц камнем падала с неба и так же стремительно взмывала вверх. Нагромождение скал, среди которых росли терновые кусты, тянулось вдоль дороги, образуя склоны холмов вплоть до самой долины; а в глубине впадины протекал небольшой ручей. После высыхающих от жажды высокогорий Иудеи, где сохраняют в резервуарах-цистернах каждую каплю дождя, журчание бегущей воды казалось удивительной экстравагантной роскошью. Синие ирисы в изобилии росли на влажных участках.

Слева я увидел беспорядочно выстроенный темный город на холме, вершину которого венчал замок крестоносцев, лежащий в руинах, но все равно доминирующий над местностью. Это был Сефор, который Ирод Антипа сделал столицей тетрархии как раз во времена Христа. Вечно по-рабски заискивая перед высшей властью, Ирод назвал город Диокесарией, то есть «Божественной Цезареей», в честь Августа, а несколькими годами позже он назвал свою новую столицу Тиверией в честь преемника Августа. Невольно задумаешься: неужели римские цезари действительно были падки на такое архитектурное раболепство?

На полпути вниз с горы находится жалкая деревушка под названием Райне, которая так и не оправилась после землетрясения 1927 года. Дома там все еще лежат в руинах, стены обрушились. Если возникает желание увидеть библейский город, каким он был после нашествия войск Саула или Давида, стоит взглянуть на деревню Райне.

У подножия горы расположена другая обедневшая арабская деревня. Голые скалы чередуются с разбросанными на расстоянии друг от друга пшеничными полями; а дальше лежит широкая зеленая равнина, которую средневековые пилигримы считали местом, где Иисус в субботу собирал колосья пшеницы.

Эта деревушка называется Кефр Кенна, искаженное евангельское Кана (Кана Галилейская), в которой Христос на свадебном пиру превратил воду в вино.

В Кенне есть две церкви, одна — простая греческая, а другая — францисканская, представляющая археологический интерес. В первой толстый греческий священник с готовностью показывает две каменные урны, по его словам, это и есть сосуды, в которых на празднике совершилось чудо преображения воды. Полагаю, одна емкость — это крестильная купель XVIII века, а другая, насколько я могу судить, не старше XVI века. Если выразить сомнение по поводу этих реликвий, священник лишь пожмет плечами. Самое лучшее, что можно о нем сказать, — что он, вероятно, сам верит в это предание.

С другой стороны, францисканская церковь весьма интересна. Она построена на месте древней церкви, которая стояла здесь в 726 году н. э., и традиция гласит, что именно здесь и происходил брачный пир. Францисканцы, обладающие острым взглядом и чутьем на настоящие реликвии, предположили, что руины старой церкви лежат ниже уровня почвы, и в 1641 году начали переговоры о приобретении данного участка. Двести пятьдесят лет спустя они получили наконец разрешение возвести здесь часовню! Терпение — одна из безусловных добродетелей францисканцев в Святой Земле.

Один из братьев провел меня под хорами в темную крипту, в которой сохранилась старинная цистерна, а также еврейский кувшин, действительно невероятно старинный: в этом маленьком музее представлен целый ряд объектов римской эпохи, найденных при раскопках, включая византийские мозаики и монеты Константина Великого. Нет сомнения, что францисканцам удалось найти византийскую церковь, стоящую на месте проведения брачного пира.

Дорога сворачивает, огибая Кенну, и ныряет в просвет между холмами. Странная, седловидная гора вздымается слева. Она известна как Рога Хаттина: в ее тени Саладин разбил крестоносцев и подвел черту под восьмидесятивосьмилетним существованием Латинского королевства Иерусалима.

Внезапно в тысяче футов внизу видишь ярко-голубую ленту. Это первое впечатление о Галилейском озере. Как со дна горного ущелья можно, подняв голову, увидеть голубую полосу неба, так и здесь, глядя вниз, замечаешь далекую голубую полосу воды, обладающей небесной синевой. Первый взгляд на Галилейское озеро — одно из самых священных воспоминаний о Палестине.

С этого места дорога непрерывно идет под уклон. Воздух становится более жарким. Сразу вспоминаешь о жаре долины Иордана. Продолжая спуск в горячую впадину, в конце пути — в семистах футах ниже уровня моря — оказываешься в тени пальм, среди зелени, возле голубого озера и белых крыш Тиверии.

4

Маленький отель в Тиверии стоит рядом с озером. Из своей комнаты я мог смотреть вдаль, над плоскими крышами домов и сквозь ветви эвкалиптов, на полосу голубой воды, окаймленную горами, такими же голыми и того же лилово-розового цвета, как Моавские горы в Иерихоне. В номере было душно и жарко, но, в отличие от сухой, безветренной жары Мертвого моря, здесь дует легкий, смягчающий погоду бриз с озера — недостаточно сильный, чтобы шевелить кроны пальм, но способный волновать листья эвкалиптов.

Я выяснил, что, прибывая в палестинский отель, следует подняться по правой лестнице до самого верха. Там всегда есть плоская крыша, с которой открывается отличный вид на город — где бы вы ни находились. Я вышел на широкую, как теннисный корт, площадку, столь ослепительно-белую, что пришлось сразу же надеть темные очки. А затем взглянул на Тиверию.

Я увидел сотни белых домов с плоскими крышами, сбегающих вниз по плавному склону холма и образующих художественный беспорядок на берегу озера. Небольшие белые купола чередовались с прямоугольным единообразием жилых домов. Тут и там высились минареты, подобные по форме грузинским перечницам, они издалека видны над куполами и плоскими кровлями. Одна темная и узкая главная улица пересекала множество переулков, и эта единственная улица была переполнена мужчинами и женщинами, детьми, ослами и верблюдами. За городом виднелись высокие зеленые горы, на склонах которых белело несколько домиков.

Передо мной лежало Галилейское озеро, легкий ветерок гнал по нему рябь. Цвет воды менялся, пятна темно-синего и голубого чередовались с бледно-зеленым. Я задумался: с каким другим озером можно сравнить это, и понял, что все попытки напрасны. Император Тит собирался назвать озеро Невшатель в Швейцарии Галилеей, потому что оно напоминало ему Галилейское, но, должно быть, потом передумал. Озеро имеет сердцевидную форму, самая узкая часть — на юге. Озеро тринадцати миль в длину, а в самой широкой части достигает семи миль. Лох-Ломонд в Шотландии на одиннадцать миль длиннее, чем Галилейское озеро, но ни в одном месте не достигает такой ширины. Луг-Нид в Северной Ирландии на пять миль длиннее, на четыре мили шире. Со всех сторон озеро окружено горами. На западном берегу горы покрыты зеленью; на восточном берегу — отвесные темные скалы, часть которых образует естественный барьер к востоку от Иордана и спускается к югу, параллельно реке, достигает Мертвого моря и идет дальше, до залива Акаба. Когда я посмотрел на север, передо мной открылся вид, который поражает каждого, кто бывал в Галилее: величественный горный хребет, покрытый снегом. Он стоит на севере как щит. Снег в ущельях этих гор не тает даже в разгар лета. Там находится гора Хермон, гора Преображения.

Почему невозможно сравнивать Галилейское озеро с любым из европейских озер? Прежде всего из-за субтропического климата. Это маленькое внутреннее море, оставшееся в начале тропической впадины, отделяющей Палестину от Аравии. Оно расположено на семьсот футов ниже уровня моря, как и второй водоем, связанный с той же трещиной в земной коре, — Мертвое море, отделенное многими милями и оставшееся далеко на юге, оно лежит на другой широте, чем бо́льшая часть Палестины. Поднимающиеся вокруг горы в средней части имеют зону умеренного климата, а у их подножия растут бананы, пальмы, бамбук и сахарный тростник. Вода Галилейского озера пресная, а не соленая и горькая, как в Мертвом море.

Второе, что впечатляет в Галилейском озере, — его пустынность. За исключением белого города Тиверии, там нет поселений. С помощью бинокля можно осмотреть западный берег к северу, темная группа эвкалиптов указывает место прежней Вифсаиды, а затем маленькое белое здание и еще одна группа деревьев обозначают место, где, как считается, стоял Капернаум. Возле берега можно заметить груды камней — это мертвые остовы старинных городов. Глядя на лилово-розовые горы напротив, вы понимаете, какие они дикие, прорезанные темными безводными расщелинами, словно ножевыми ранами. На них кое-где видны почти черные пятна, иногда рядом с берегом, но чаще — выше по склонам. Это шатры бедуинов из козьих шкур. Там начинается пустынная страна, которая простирается вплоть до французских владений в Сирии. Там почти нет дорог. Деревни с глинобитными домиками громоздятся на вершинах гор, и путник, который является туда, не зная языка, должен брать с собой вооруженный эскорт.

Но Галилейское озеро даже в запустении дышит удивительным миром и красотой, превосходящими все, что есть в Палестине. Со времен Христа, проживавшего в Капернауме, пейзаж изменился в деталях, но общие контуры долины остались прежними. Это те же горы, на которые смотрел Иисус, так же меняются свет и тени с золота на пурпур на высотах, и легкий бриз рождает белые буруны на поверхности озера, а голубая вода чередуется с молочно-зелеными тонами в месте на севере, где рождается Иордан; ничто из этого не изменилось за века. Все это виды, знакомые Иисусу, любимые Им, когда Он жил в Галилее.

Я вышел на улицы Тиверии. Это грязный, запущенный городок, который, как нищий, скорчился на берегу озера. Это город лохмотьев, темных глаз и темных подвалов, маленьких лавок и узких улочек. Руины великолепной стены крестоносцев из черного базальта, в бастионах которой в ужасающей нищете живет множество семей, возвышаются у самой кромки воды.

Руины времен Ирода лежат чуть дальше, к югу от современного города. Лишь немногие стены из бутового камня напоминают о строениях Ирода, входивших в комплекс летнего дворца на горе. Часть трехмильной стены можно проследить довольно уверенно, но значительные участки осыпались в озеро. Склон позади покрыт жалкими развалинами. Выше видны остатки насыпей, обломки колонн и старинных зданий, отмечающие структуру дворца Антипы. С этой горы я собрал несколько фрагментов римской керамики и маленькие кусочки радужного стекла.

Одна реликвия римской эпохи все еще существует. С горы у озера стекает поток горячей минеральной воды. Этот источник, как говорят, содержит воду, подобную Карлсбадской, он упоминается у Плиния и в древние времена очень ценился. Нет сомнения, что Веспасиан и Тит принимали здесь ванны, когда вели войну в Галилее. И вода эта по-прежнему исцеляет раны человечества. Я посетил большую баню, куда собираются пациенты из Сирии, Палестины и Трансиордании.

Во времена Иисуса эти бани привлекали больных со всех концов страны. Невозможно не подивиться количеству страждущих, которых исцелил на берегу озера Иисус. Они приходили к Нему не только поодиночке, но и целыми компаниями. Капернаум всего в десяти милях по берегу от горячих бань Тиверии. Вероятно, существование этого «спа-курорта» было притягательным для сотен увечных, а потому столь многие обращались за помощью к Иисусу в Капернауме.

На закате я прошел к озеру. Жилые дома и другие строения подходят прямо к кромке воды, но есть небольшое открытое пространство, где расположена деревянная пристань, от которой вечером отваливают немногочисленные рыбацкие лодки. Примитивный причал, видимо, является прямым потомком роскошной пристани, принимавшей во времена Ирода большие баржи, пересекавшие голубые воды озера. В пыли сидели несколько арабов. Три лодочника готовили снасти для ночной рыбалки.

Солнце тонуло за Тиверией, и только последние отсветы окрашивали горы на востоке. В этом ярком свете видно было каждую долину, каждое ущелье. Прозрачность воздуха создавала иллюзию, что дальний берег всего в миле от пристани. Озеро стало листом синего стекла, ни дуновения не тревожило листья деревьев. Волны стали более широкими и плоскими, в прозрачной воде скользили рыбы. Зимородки летали, как стрелы, в вечернем воздухе. Постепенно золотые тона заката сменились коричневыми. Долина заполнилась синими тенями, и странноватый розовато-лиловый цвет на мгновение замерцал, а потом перешел в фиолетовый и темно-синий. Дальние горы отбрасывали свет исчезающего солнца в течение еще некоторого времени. На востоке держались розоватые блики, в то время как на западе свет уже померк. Воцарилась полная тишина. Свет играл на рыбьей чешуе, заставлял сиять голубиные крылья в полете, и единственными звуками были крики стрижей. Далеко на севере гора Хермон высилась снежным пиком. Казалось, вся природа прислушивалась к шепоту заката; и в глубокой тишине зажглась над Галилейским озером первая звезда.

5

Встав необычайно рано, в четыре утра, когда мир был еще безмолвным и прохладным, я вышел на крышу отеля, чтобы увидеть восход солнца над Галилейским озером.

На этот раз Тиверия была окутана покровом тишины и сероватым туманом. Араб, выступив из дорожной пыли, в которой провел всю ночь, словно призрак, явился в утренней неподвижности.

В небе все еще горела звезда. За чередой плосковерхих домов лежало Галилейское озеро — холодное и серое, как старое зеркало, на рассвете еще не тревожимое ветром. На противоположном берегу дикие горы вздымались над водой, словно крадущиеся звери. За ними по небу уже разливалось нежное розовое сияние, с каждой секундой оно становилось все сильнее, ширилось и распространялось, погасив последнюю звезду и отбрасывая, прежде чем взошло солнце, тончайшие тени на пальмы и дома.

Люди и животные знали, что наступает новый день. Крики петухов сливались в единый хор, эхом отзываясь от горы к горе. Арабы с покрытыми головами, так и спавшие полностью одетыми, вели верблюдов и ослов к воде. Воробьи возбужденно чирикали, а стрижи с резкими криками пронзали воздух.

Внезапно из-за Гергесских гор вынырнуло солнце — и все мгновенно переменилось! Стало тепло. Озеро обрело яркий голубой цвет. Я мог уже различить снег на вершине горы Хермон на севере. Колокола греческого монастыря звонили густым, глубоким тоном. До меня доносились запахи еды. А потом на минарете мечети появился муэдзин и стал призывать верующих к молитве. В Тиверии начинался новый день.

Ранним утром я бродил по горе, где когда-то дворец Ирода Антипы сиял во всем величии мрамора и золота. Потом я взглянул на Галилейское озеро, голубое в лучах утреннего солнца. Одинокий белый парус клонился под ветром, скользя к северу, где было больше рыбы — туда, где текли воды молочно-зеленого Иордана. В другой стороне озера неподвижная голубая вода застыла в жарком свечении, а линия берега изгибалась к северу, туда, где лежали остатки Магдалы, Вифсаиды и Капернаума. Мир, словно благословение, парил над Галилейским озером: пир тишины, одиночества и воспоминаний.

На горе мои мысли все время возвращались к жестоким, несчастным людям, царям дома Ирода, правившим Палестиной во времена Христа. В евангелиях их имена то и дело встречаются — Ирод Великий, его сын Антипа, Филипп Тетрарх. Но все они — лишь случайные фигуры в трагедии. Евангелия написаны как мемуары. Они были созданы через двадцать, возможно, через сорок лет после смерти Иисуса, чтобы напомнить новому поколению о Его деяниях на земле. Те, для кого они были написаны, знали историю своего времени. Они знали о трагедии дома Ирода. Им достаточно было услышать фразу о том, что, когда царь Ирод узнал, как его обманули волхвы с Востока, он «весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его»[59], хотя этому приказу нет разумного объяснения. Современники прекрасно знали, что это решение соответствовало всей жизни Ирода, совпадая с доброй сотней других указаний и поступков того жестокого времени. И снова, когда Иисус предстал перед Пилатом и был отослан им к Ироду Антипе, нам сообщают, что Ирод, «увидев Иисуса, очень обрадовался; ибо давно желал видеть Его, потому что много слышал о Нем, и надеялся увидеть от Него какое-нибудь чудо»[60]. Как же отличается этот Ирод от своего яростного отца! Ирод, избивавший младенцев в Вифлееме по сиюминутной прихоти, никогда бы не повел себя таким образом.

И хотя основные персонажи в евангелиях обрисованы всего несколькими штрихами, история прослеживается благодаря намеченным тонким линиям, возникающим то тут, то там. Если возникает желание разобраться в этой истории, необходимо пойти дальше и дополнить евангелия текстами Иосифа Флавия, искать сведения у таких историков, как Тит Ливий, Тацит, Плутарх, Диодор Сицилийский и Страбон, выявлять аллюзии, с помощью которых можно заполнить пробелы в истории, рассказанной евангелистами. Ошибки и недостойные деяния Ирода Великого, скандалы в жизни его сына, добрые качества Филиппа Тетрарха, который объезжал свои владения, исполняя обязанности праведного судьи, — все это обычные слухи времен Христа. Правители и простые люди в древние эпохи были гораздо ближе друг к другу, чем в наши дни. Между ними не существовало классовой разницы. Разговоры при дворе были слухами в тавернах. Каждый раб мог стать инициатором скандалов. Можно быть уверенным, что Иисус, остановившийся, чтобы поговорить с бедняком на берегу Галилейского озера, услышал много «секретов» из дворца на горе. Я сидел там, где когда-то красовался великолепный дворец Антипы, и пытался восстановить в воображении образ Ирода и его сыновей…

Осенью 31 года до н. э. несколько легких лигурийских боевых кораблей на шестнадцать столетий предвосхитили разгром испанской Армады. Они ворвались в пространство между тяжелыми судами, обошли их и заставили бежать. Эти корабли не смогли спастись и сгорели на воде. Это была битва при Акции. Антоний и Клеопатра совершили самоубийство, а Октавиан — принявший имя Августа Цезаря — стал повелителем мира.

Среди тех, кто с ужасом наблюдал за тем, как распределялась власть, был Ирод, царь Иудеи, друг погибшего Антония. Ироду было 35 лет, он был красивым, храбрым, образованным, настоящим «человеком мира», гением выживания — а может, просто обладал удачей игрока. Он выдал Помпея Юлию Цезарю, а когда того убили, поддержал Брута. Когда пал Брут, он благополучно перешел на сторону Антония. В каждом случае он брал судьбу в собственные руки и шел на риск, как это бывает, когда бросают кости; и каждый раз побеждал. Но битва при Акции стала величайшим испытанием в его жизни. Он снова решился на смелый шаг. Он отправился к Августу, чтобы принять смерть — или вернуться с величием. Сначала он отдал тайный приказ, на случай если не вернется, о своей красавице-жене Мариамне, которая не должна была снова выйти замуж, — ее надлежало убить. Затем он отправился на Родос, где после победы находился Август.

Прежде чем войти в зал приемов, Ирод снял царский венец, смело подошел к Августу и приветствовал его как равный равного. Он не вел себя, как восточный владыка перед завоевателем, держался храбро и с достоинством. Бывают моменты, когда правда оказывается настолько неожиданной, что побеждает любые преграды. И это был тот случай. Ирод не извинялся за дружбу с павшим Антонием. Он спокойно говорил об этом, подчеркивал свою верность, заявил, что многократно умолял Антония избавиться от Клеопатры, но того уже ничто не могло спасти. Он сам обрек себя на поражение. Ирод смотрел прямо в глаза Августу. Да, он верно служил Антонию, но и Августу обещал служить так же верно, если тот примет его как союзника и друга римского народа. Август смотрел в смелые, решительные глаза Ирода, а потом велел ему надеть венец. Так Ирод снова выиграл. После триумфального успеха у Августа он вернулся еще более богатым и влиятельным правителем.

Теперь Ирод жил двойной жизнью: одна была блестящей, публичной, другая темной и тайной, это был ночной кошмар ревности, страха и интриг, от которых невозможно было избавиться, не пустив в ход чашу с ядом или кинжал. В его палатах поселились тени убитых родственников. На публике он оставался просвещенным западным правителем; в частной жизни превратился в восточного деспота.

Мариамна холодно выслушала новости о его успехе. Она знала о приказе убить ее в случае провала. Ирод полагал, что она могла узнать об этом лишь от предателя, который нарушил тайну и выдал его слова. Человека, которому было поручено ее убийство, казнили. Мариамна оказалась в тюрьме. Ее враги нашептывали Ироду дурные вести. Они утверждали, что она составляет заговор с целью его убийства. Он не мог в это поверить. Но негодяи и на дыбе подтверждали свои слова. Ирод, разрываясь между любовью и ревностью, поверил обвинителям, и Мариамну казнили. Как только она умерла, он впал в отчаяние и рыдал как безумный. На протяжении всей дальнейшей жизни его преследовал призрак Мариамны.

Прошло 35 лет, Ирод умирал. Его длинное и сложное правление заканчивалось. Ненавидимый и презираемый всем Иерусалимом, обожаемый в Риме, этот человек, наполовину еврей, наполовину язычник, приближался к могиле, снедаемый болезнью, угрызениями совести и страхом. Новый белый Храм высился на вершине горы Мория как заснеженный пик Хермон. Размеры его царства превосходили территории государств Саула и Давида. Но народ молился о смерти царя. Его безумные видения были населены призраками: там была Мариамна, ее два любимых сына — оба убитые, и другие родственники, его плоть и кровь, пораженные исподтишка кинжалами, удушенные шнурами, отравленные.

Ироду твердили, перемещая его раздутое водянкой тело от горячих ключей Мертвого моря в теплые сады Иерихона, что в Вифлееме родился новый царь. Но не могло быть никакого другого царя, кроме Ирода! Разве не он убил двух прекрасных сыновей, мальчиков Мариамны, потому что кто-то сказал, что они должны стать царями прежде времени? Пусть умрут все младенцы мужского пола в Вифлееме! Пусть их перебьют всех, до одного! И хотя Ирод умирал, не могло быть другого царя, кроме Ирода.

А к нему снова приходили и нашептывали, что его сын и наследник Антипатр, находившийся в Риме, готовит заговор с целью убийства отца. На сей раз Ироду говорили правду. Молодой человек был вызван домой и заключен в темницу; и семидесятилетний царь совсем слег, мучимый болезнью и властолюбием. Иосиф Флавий рассказывает: «Это расстройство охватило все его тело и привело к отказу органов, проявлявшемуся во многих симптомах…»

Наступило время, когда Ирод прекратил бесконечно переписывать свое завещание. Пришла смерть. Но в последнем, внезапном приступе деятельности он потребовал принести яблоко и нож, чтобы очистить кожуру. И вонзил этот нож себе в грудь. Приближенные бросились к нему, чтобы остановить руку правителя. Волнение во дворце услышал и сын Антипатр, который, думая, что отец умер, попытался подкупить тюремщика, чтобы выбраться на свободу. Но тот побежал к умирающему царю и все рассказал ему. «Убить!» — последовал немедленный приказ. Так совершилось последнее убийство Ирода. А пять дней спустя умер и он сам.

Таким был царь, в годы правления которого родился Иисус Христос. История назвала его Иродом Великим; таким он и был. Жестоким чудовищем и одновременно — неплохим государственным деятелем. Его страх и ревность загубили трех сыновей, которым было предназначено наследовать ему, но, при десяти женах, родственников у него хватало. В итоге он разделил царство между тремя сыновьями.

Архелай, старший сын от самаритянки по имени Малтраса, унаследовал царства Иудея, Самария и Идумея.

Антипа, Ирод Суда и Распятия, младший сын от той же матери, унаследовал Галилею и Перею.

Филипп, сын красавицы Клеопатры из Иерусалима, унаследовал самую малую долю, тетрархию Батанию, Трахонит и владение Зенодор, пустынные районы северо-востока Галилеи и район к югу от Дамаска, населенные в основном греческими и сирийскими поселенцами.

Последние двое были единственными коренными правителями Палестины в годы жизни Иисуса, и оба они упомянуты в евангелиях. Первого, Архелая, низложили еще до того, как Иисус повзрослел. Он потерпел неудачу не только у народа Иудеи, но и у своих родственников. В результате разгорелся жестокий семейный спор по поводу завещания Ирода. Некоторые утверждали, что старик сошел с ума или попал под чужое влияние, когда подписывал последнюю волю; а другая сторона настаивала на том, что он был в здравом уме. Так или иначе, против Архелая выступили почти все иудеи, и дело передали в Рим на решение Августа.

Архелай отправился в Рим, то же сделал и Антипа, а также делегация иудеев, которая жаждала убрать и того, и другого претендента и установить правление первосвященника под римским владычеством.

Август выслушал все стороны и лишил Архелая царского титула, отослав его назад в качестве этнарха Иудеи и пообещан сделать царем позже, если он того заслужит. Судя по всему, это произошло в первые годы жизни Христа, потому что у евангелиста Матфея мы читаем: когда Иосиф услышал, «что Архелай царствует в Иудее вместо Ирода, отца своего, убоялся туда идти; но, получив во сне откровение, пошел в пределы Галилейские. И, придя, поселился в городе, называемом Назарет»[61].

Впервые разделение царства между сыновьями Ирода оказало влияние на жизнь нашего Господа. Иосиф не мог чувствовать себя в полной безопасности в Назарете в годы предшествующего правления, потому что это была одна страна; но после разделения жить в Назарете означало находиться в другой стране, в Галилее Антипы. Позднее Иисус не раз пересекал границы между этими малыми государствами, каждый раз, когда шел из Галилеи в Иерусалим, когда отправлялся на финикийскую территорию вокруг Тира и Сидона, когда путешествовал в Кесарию Филиппову, к снегам Хермона. Кесария Филиппова была столицей доброго и справедливого правителя Филиппа Тетрарха.

Полагаю, не все признают, что Иисус мог подразумевать один из династических конфликтов в Своем поучении. В притче об ожидании хозяина дома можем ли мы видеть в «некоем знатном человеке», который «отправился в чужую страну, чтобы получить себе царство»[62], и в действиях слуг во время его отсутствия отражение посольства Архелая в Рим?

Однако никчемный Архелай, унаследовавший все пороки отца, но не силу его личности, довел дела в Иудее до состояния полной анархии. Он еще более ухудшил положение, отчаянно влюбившись в дважды овдовевшую греческую красавицу, первым мужем который был его брат по отцу Александр. Ради нее он прогнал жену и заключил один из типичных для династии Ирода беззаконных браков, всегда ужасавших евреев. За девять лет Архелай исчерпал терпение своего народа и своей семьи. Однажды поздним вечером, когда он сидел за пиршественным столом, прибыл гонец с письмом. Это был вызов в Рим. Архелай вновь предстал перед цезарем, но не смог внятно ответить за длинный ряд проступков и злоупотреблений, а потому был сослан в Вьенн, в Галлию, после чего венец и скипетр Иуды Маккавея навсегда покинули Иудею.

Римляне вступили на территорию страны и навели порядок. Они включили Иудею, Самарию и Идумею в состав римской провинции Сирия. Они установили нечто вроде внутреннего управления, признав синедрион законодательным органом, но власть над ним передав в руки представителя цезаря — прокуратора Иудеи, штаб-квартира которого находилась в прибрежном городе Кесария. Так, с устранением Архелая и прибытием римлян, сформировалась администрация, знакомая нам по истории о суде над Христом и распятии. В этот момент Иисусу было девять лет, Он жил в Назарете.

Ирод Антипа украдкой наблюдал за крахом брата с территории соседней тетрархии Галилея, без сомнения, размышляя, что сам бы не проявил подобной глупости. Но Немезида, богиня возмездия, злоумышляла против дома Ирода и подстрекала в наследниках безумие страсти и потакание собственным слабостям; пришло и время Антипы.

Он не был таким жестоким и безрассудным, как его брат, отличался слабостью и хитростью. Дар дипломатии, позволивший его отцу поладить с Антонием и Клеопатрой, а потом войти в доверие к Августу, обводя вокруг пальца всех противников, в сыне выродился в изворотливость. Иисус однажды дал ему определение «эта лисица»[63].

Его общественные достижения были слабой тенью успехов отца, но все же Антипа много и деятельно строил. Он обновил мощную крепость Макер, стоявшую на голых скалах в Моавских горах, доминирующих над Мертвым морем; среди прочих городов основал процветающую Тиверию, названную так в честь преемника Августа, императора Тиберия. Однако когда рыли котлованы для фундаментов Тиверии, наткнулись на остатки древнего кладбища. Согласно закону Моисея, такое место считается нечистым и неподходящим для человеческого жилья. Ни один ортодоксальный еврей не может войти или выйти оттуда, избежав семидневного ритуала очищения. Дабы обезопасить будущее население, Ироду пришлось подкупать рабов, нищих и прочие отбросы общества, чтобы те согласились поселиться там. Но раввины возненавидели этот город.

За пределами величественного дворца, обращенного фасадом к Галилейскому озеру, разрастался почти исключительно языческий город — как по виду, так и по сути. Но нечистота его, с точки зрения левитов, никуда не исчезала; возможно, именно поэтому нет ни одного свидетельства, что Иисус посещал это место, хотя маршрут Его пастырского путешествия пролегал совсем рядом и Он должен был ежедневно видеть Тиверию из Капернаума или с озера.

Впрочем, крушение власти Антипы произошло не из-за общественной, а из-за личной жизни. Во время визита в Рим он остановился в доме сводного брата Ирода Филиппа — не Филиппа Тетрарха, а другого сына Ирода Великого, который был лишен чудовищных амбиций родственников и вел частную жизнь богатого горожанина.

Филипп, следуя традициям инцеста, принятым в его семье, женился на Иродиаде, внучке Ирода Великого. Следовательно, Антипа, как сын Ирода Великого, состоял с ней в той же степени родства, что и Филипп, ее муж. Иродиада была женщиной исключительной красоты и сильного характера. У нее росла дочь Саломея.

Антипа и Иродиада решили, что созданы друг для друга. Иродиада была честолюбивой женщиной, в венах которой текла жаркая кровь Маккавеев, но ей приходилось вести безопасную, скучную жизнь богатой римской матроны. Подобное существование было для нее недостаточно опасным. В Ироде Антипе она увидела возможность неограниченных переживаний и впечатлений. Он мог дать ей власть. Кровь диких и необузданных предков заставила ее предать мужа и вступить в сговор с тетрархом Галилеи и Переи. Но она не забыла как следует продумать условия сделки! Если он даст клятву развестись с женой, дочерью Арета, царя Петры, она выйдет за него замуж. Ирод обещал, и они покинули Рим вместе, захватив с собой Саломею.

Маленькая грязная драма страсти и честолюбия становится с этого момента весьма интересной, поскольку вплетается в евангельскую историю. Иоанн Креститель выступил с гневным осуждением этого союза и сказал в лицо Ироду, что брак не может считаться законным, поскольку он взял жену брата; пророк говорил, что недостойный правитель увидит письмена на стенах, его проклинающие. Тот ничего не увидел, а Иродиада не простила Иоанна Крестителя. Оскорбление надолго осталось в ее памяти, и она дождалась момента для отмщения, когда на холодных горных высотах в крепости Макер, использовав дочь, потребовала голову Крестителя на блюде.

История Иродиады и Антипы привела к довольно странным последствиям. Кошмаром семьи Ирода был расточительный Агриппа, брат Иродиады, который безнадежно погряз в долгах, скитаясь от одного заимодавца к другому. Когда его сестра уехала с Антипой, он, как любой расточительный и не слишком щепетильный родственник, почуял возможность помощи или даже покровительства со стороны Антипы. Тот действительно дал Агриппе ежегодный доход и должность губернатора нового города Тиверия. Но однажды ночью, выпив слишком много, Антипа высказал своему легкомысленному шурину все, что он о нем думает, и Агриппа уехал, чтобы плести интриги в другом месте. Как и многие другие личности такого склада, Агриппа был весьма привлекательным мужчиной, и жена Киприда его обожала.

Он прибыл в Рим, который прекрасно знал, поскольку получал там образование во времена Августа. С удачей, свойственной настоящим авантюристам, он завоевал расположение Калигулы, и они стали неразлучны. Когда Тиберий умер и императором стал Калигула, Агриппу осыпали милостями и почестями, даровали ему не только территории, оставшиеся вакантными после смерти Филиппа Тетрарха, но и право носить венец и зваться царем. Итак, Антипа и Иродиада, с немалой, наверное, горечью, увидели вечного бродягу и неудачника, по-прежнему должного крупные суммы, царем, явившимся в Палестину! Вместо того чтобы разделить успех брата, Иродиада испытала жгучий приступ зависти. Почему этот человек и его жена ходят в венцах, в то время как она и ее муж — нет? Почему Агриппа называется царем, а ее муж — просто тетрархом Иродом?

Ее гнев, зависть и настойчивость были так велики, что Антипа дал уговорить себя и поехал в Рим к императору с жалобой на несправедливость. Однако Агриппа, увидев возможность посчитаться с сестрой и ее мужем, унизившим его, послал гонца к своему другу Калигуле с известием, что Антипа тайком собрал в Галилее значительную армию — едва ли не 70 000 человек. Когда Антипа и Иродиада прибыли на Апеннины, император потребовал ответа на обвинение и, сочтя сказанное ими неубедительным, решил отобрать у них все владения в пользу Агриппы. Так высокие амбиции Иродиады привели к крушению Антипы.

Местом ссылки для него Калигула выбрал Лион в Галлии. Однако император избавил от этой участи Иродиаду, потому что она была сестрой его друга. Он предложил ей не только свободу, но любые дары, которые она попросит. Иродиада, исполненная родовой гордости Маккавеев, презрительно отказалась принять милость. Проявив истинное величие, которое заставляет смягчить суждения о ее характере, несмотря на все прежние грехи, она решила остаться рядом с мужем. И вместе женщина, которая погубила Предтечу, и мужчина, во власти которого было спасти Иисуса Христа, ушли во мрак истории.

А унаследовал все их владения Агриппа. Он оказался хорошим царем. И народ любил его.

Когда бродишь по горам, среди которых кипели такие страсти, поражаешься тому, что здесь не осталось никаких следов от покоев, где Ирод продумывал свои хитроумные ходы, а Иродиада мечтала о венце, кроме кусков разбитых колонн, наполовину погрузившихся в землю, да одной-двух пещер, где прячутся шакалы. Трудно поверить, что в столь мирном и прекрасном месте, у голубых вод Галилеи, завидовали, ненавидели, мучились честолюбивыми амбициями и ревностью так сильно, что это изуродовало и загубило не одну жизнь. Как странно воображать, что, пока ароматические лампы горели перед Иродом и Иродиадой во дворце на горе, Учитель стоял на берегу того же Галилейского озера и говорил:

«Извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяние, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство. Все это зло извнутрь исходит и оскверняет человека»[64].

И еще Учитель говорил:

«Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»[65]

Я невольно задумался: не обратился ли Его взгляд в тот миг к белому дворцу на горе над Тиверией?

6

Утром я прошел вниз, к небольшой пристани, и договорился о дневной рыбалке на Галилейском озере.

Лодка была крупной и неуклюжей, ею управляли четверо рыбаков, которые гребли по очереди веслами толстыми, как оглобли. На дне лодки лежал парус, который можно было быстро поставить, если поднимется ветерок. Под обжигающим солнцем мы вышли на простор тихого голубого озера.

Около шестидесяти человек ныне кормятся от даров Галилейского озера, следуя ремеслу святого Петра. Это арабы, по большей части мусульмане. На озере применяют рыболовные сети трех типов: ручная сеть, или шабаке; бредень, или йарф; и невод, или м'баттен. Первые две наиболее популярны. Ручная сеть используется повсеместно, а бредень в основном в устье Иордана, на северной оконечности озера.

Пока двое сидели на веслах, другие два рыбака готовили сети. Они были круглой формы, мелкоячеистые, на внешней стороне утяжеленные десятками мелких свинцовых грузил. Их швыряли в воду как можно дальше, постепенно подтягивая к себе, очевидно, те же приемы рыбной ловли здесь применяли и в евангельские времена. Ведь первые ученики, призванные Христом, «забрасывали сети».

Младший из рыбаков довольно хорошо говорил по-английски, от него я узнал, что рыболовство на Галилейском озере не слишком прибыльно.

— Мы трудимся всю ночь, чтобы наловить рыбы, — объяснил он. — Но утром нам дают за улов лишь несколько монет. А торговец получает много, очень много монет…

Я мысленно перенесся на север, от залитых солнцем вод Галилеи к холодному Северному морю и сардинному флоту Корнуолла, где мне уже доводилось слышать похожие жалобы на посредника; это вечная песня всех рыбаков.

Не было ни ветерка. Небо оставалось безмятежно голубым. Но Абдул, молодой рыбак, втянул носом воздух и, глядя на юг, сказал, что надвигается шторм. Это всегда было и остается одной из странностей Галилейского озера. Внезапные шторма стремительно обрушиваются на это низко расположенное зеркало вод, яростно сминая его поверхность и поднимая волны, которые часто переворачивают гребные лодки. Причина возникновения этих штормов — ветры с запада, проходящие над горами и образующие ниспадающие с вершин завихрения, которые крепнут в сотнях ущелий и узких долин, направленных в сторону глубокой впадины, на дне которой находится озеро. В один момент вода гладкая, как стекло, а в следующее мгновение озеро бушует, и люди вынуждены бороться за жизнь. Недавно утонули три рыбака, сказал Абдул, их тела так и не нашли.

Именно такой шторм красочно описан в Евангелии:

«И вот сделалось великое волнение на море, так что лодка покрывалась волнами; а Он спал. Тогда ученики Его, подойдя к Нему, разбудили Его и сказали: Господи! Спаси нас; погибаем. И говорит им: что вы так боязливы, маловерные? Потом, встав, запретил ветрам и морю, и сделалась великая тишина»[66].

Как прекрасно было тем жарким утром! Далекие берега, ни звука, кроме поскрипывания могучих весел в уключинах, плеска воды и тихой арабской песни, которую мурлыкал себе под нос один из рыбаков.

Мы прошли к противоположному берегу, откуда горы Гергеса казались пугающими и негостеприимными. Наверное, так же они выглядели во времена Христа: иссушенные, выжженные скалы, расколотые тысячами расщелин, отметками давно пересохших потоков, местами виднелись глубокие темные пещеры, куда никто не решился бы войти без оружия.

Как правдоподобно рисуют евангелия эту местность! Даже в наши дни, два тысячелетия спустя, край Гергесских гор остается местом, где в любой момент ожидаешь появления опасного безумца.

Именно с одной из жутких скальных круч бросились в озеро гадаринские свиньи. Вам никогда не приходилось задумываться, почему свиньи, животные для иудеев нечистые, паслись неподалеку от Галилейского озера? Скрытые горами, поблизости находятся развалины греческих городов, которые во времена Иисуса процветали, это были города говорящего по-гречески Десятиградья. И там не существовало предубеждения против свинины.

Мы спрыгнули на берег и взобрались повыше, на раскаленные скалы. Рядом находились три или четыре бедуинских шатра. Бедуины очень бедны, а эти выглядели изголодавшимися. Все племя уставилось на нас с бескомпромиссной настойчивостью животных.

Несколько минут пешком — и мы удалились от их лагеря, оказавшись в маленькой долине, в которой росло несколько полос ячменя. Там мы встретили бедуина, присевшего к земле: он поедал траву.

— Он голоден, — пояснил Абдул. — Ему совсем нечего есть.

— Но в озере полно рыбы, — заметил я. — Почему они не ловят ее?

Этот вопрос озадачил Абдула. Он пожал плечами и сказал:

— Бедуины не ловят рыбу.

Вид крайней человеческой нищеты произвел на меня гнетущее впечатление, и я попытался сделать то, что привычно для любого европейца, — дал бедуину шиллинг. Однако, чтобы купить что-либо, ему придется пересечь озеро или пройти по гористому берегу добрых тридцать миль до Тиверии!

Несчастный Навуходоносор! Он рассматривал монету на ладони и благодарил меня; затем, со свойственной пустынным жителям вежливостью, склонился к земле, сорвал несколько длинных и широких стеблей травы и вложил мне в руку. Это было все, что он мог предложить.

Мы вернулись в лодку и взяли курс на предполагаемые развалины Капернаума. Этот город, как все прибрежные поселения, хорошо знакомые Иисусу, давно исчезли с карты. Однако многие археологи верят, что это место отмечено насыпью руин черного базальта на восточном берегу озера; недавно здесь была найдена прекрасная синагога, которую попытались, насколько возможно, восстановить.

Там росла роща эвкалиптов, сквозь которую синагога казалась похожей на маленький римский храм. Многие считают, что это остатки той самой синагоги, в которой проповедовал Иисус, но лично я полагаю, правильно будет сказать, что здание построено намного позже, вероятно, во втором веке.

В десяти минутах на лодке от Капернаума находится небольшая бухта, которая как будто является местом древней Вифсаиды, а дальше видно скопление бедных арабских домишек, которое носит имя Медждель — предполагаемое производное от названия Магдала, города Марии Магдалины.

Мы причалили к берегу в пустынной бухте. Один из рыбаков подвязал длинную рубаху у пояса и вошел в воду с ручной сетью, которую перекинул через левую руку. Он некоторое время стоял в ожидании, наблюдая за движением в воде. Затем ловким и уверенным броском метнул сеть. Она пролетела по воздуху и опустилась в воду, словно юбка балерины, которая опускается на пол во время низкого приседания. Десятки маленьких свинцовых грузил потащили сеть на глубину; она должна была захватить всю попадающуюся на пути рыбу.

Но бросок за броском сеть возвращалась пустой. Рыбак за работой выглядел по-настоящему красиво. Каждый раз аккуратно сложенная сеть разворачивалась колоколом в воздухе и точно входила в воду, так что грузила одновременно прикасались к поверхности озера, образуя правильный круг брызг.

Пока рыбак ждал момента для очередного броска, Абдул крикнул с берега, что надо переместиться влево; совет оказался полезным, и рыбак отступил к берегу, потянув сеть за собой и нащупывая дно босыми ступнями. Затем он вытащил сеть на поверхность, и мы увидели, как в ней бьется рыба. Меня особо заинтересовала эта сцена, потому что, сам того не зная, рыбак воспроизводил евангельский эпизод.

Иисус явился семи ученикам после Воскресения. Он стоил на рассвете на берегу озера и сказал им:

«Дети! Есть ли у вас какая пища? Они отвечали Ему: нет. Он же сказал им: закиньте сеть по правую сторону лодки, и поймаете. Они закинули, и уже не могли вытащить сети от множества рыбы». Там оказалось рыб «сто пятьдесят три; и при таком множестве не прорвалась сеть»[67].

Написать так не мог человек, не знакомый с рыбаками и рыбацкими приемами Галилейского озера. Часто случалось, что рыбак с ручной сетью должен полагаться на совет напарника на берегу, который подсказывает, левее или правее забрасывать сеть, потому что в прозрачной глубине с расстояния виден косяк рыбы, незаметный для того, кто стоит в воде.

Вновь и вновь галилейские рыбаки забрасывают сеть, но она возвращается пустой; а потом внезапный бросок приносит огромный улов, и тяжело даже вытянуть сеть на берег, и все боятся, что она вот-вот порвется, как точно подметил евангелист Иоанн.

Описывая чудо на Тивериадском озере, он подчеркивает главную деталь: «и при таком множестве не прорвалась сеть». Кто, кроме рыбака или человека, близко знакомого с их трудом, догадался бы подчеркнуть это?

Рыбу, которую поймали на моих глазах, арабы называют мушт, это характерная рыба Галилейского озера. Она плоская, около шести дюймов в длину, с огромной головой и похожим на гребешок спинным плавником, который торчит вверх. Ее еще называют рыбой святого Петра, так как легенда гласит, что изо рта этой рыбы апостол Петр извлек монету для уплаты подати.

Я сидел рядом с грудой этих странных рыб и вспоминал случай, описанный апостолом Матфеем. Иисус и Петр вместе пришли в Капернаум после Преображения на склонах горы Хермон. Один из сборщиков подати на Храм подошел к ним, требуя в уплату полшекеля, наложенного на каждого взрослого мужчину-иудея; эти деньги уходили на жертвоприношения и другие требы в Храме в Иерусалиме. Иисус и Петр, очевидно, не имели денег, и тогда Иисус сказал Петру:

«Пойди на море, брось уду, и первую рыбу, которая попадется, возьми; и, открыв у ней рот, найдешь статир; возьми его и отдай им за Меня и за себя»[68].

Из чистого любопытства я открыл рот одного мушта и положил внутрь монетку в десять пиастров. Она того же размера, что английская монета в два шиллинга. Монета вошла легко, так как по пропорциям рот этой рыбы вполне подходит. Самец мушта носит икру в своем огромном рту, и, когда из нее выводятся мальки, отцовский рот служит им безопасной детской, где можно спрятаться в случае опасности. Когда мальки подрастают, рот отца оказывается настолько растянут, что непонятно, как ему самому удается питаться.

Но вернемся к рыбакам. Только когда рыба уснула, один из них развел огонь из собранного хвороста. Другой сделал ножом три надреза на спине рыбы и зажарил ее на костре. Абдул побежал к лодке и вернулся с двумя-тремя «хлебами» — плоскими арабскими лепешками, тонкими, как блины, и очень ломкими.

Одну из рыб извлекли из огня, положили на лепешку и протянули мне. Я разрывал ее пальцами — оказалось, это очень вкусно.

И вновь рыбаки воссоздали один из эпизодов, описанных в Евангелии от Иоанна. Именно так — как веками ели рыбаки после ловли, — Христос, восстав из мертвых, приказал семи ученикам приготовить чудесный улов.

Он стоял на берегу, в предрассветном сумраке. Сперва они не узнали Его. Но когда Он приказал им забросить сеть, они повиновались, думая, что это кто-то из знакомых рыбаков заметил внезапный косяк мушта. Но когда они оказались ближе, Иоанн прошептал: «Это Господь».

«Симон же Петр, услышав, что это Господь, опоясался одеждою, — ибо он был наг, — и бросился в море. А другие ученики приплыли в лодке, — ибо недалеко были от земли, локтей около двухсот, — таща сеть с рыбою. Когда же вышли на землю, видят разложенный огонь и на нем лежащую рыбу и хлеб. Иисус говорит им: принесите рыбы, которую вы теперь поймали»[69].

В Палестине я видел многое, не изменившееся с библейских дней, но нигде больше не встречал современных людей, неосознанно разыгрывавших священные главы евангелий. Галилейские рыбаки могут быть арабами и мусульманами, но их обычаи, приемы работы, орудия труда — те же, что существовали во времена Петра, Андрея и Филиппа.

7

Я беседовал с молодым офицером ВВС, который приехал в увольнительную из Ирака. Он рассказал мне, что под британским флагом служит теперь батальон ассирийских рекрутов, говорящих на арамейском — языке, на котором разговаривал Иисус. Когда я спросил его, как они произносят по-арамейски слова, сказанные Господом на кресте, он записал их для меня: «Алхахи, алхахи лама суакхтни».

— Вот последний стих Первого послания к коринфянам, — сказал он, — в нашей Библии оно заканчивается так: «Кто не любит Господа Иисуса Христа, анафема, маранафа»[70]. Я всегда задавался вопросом, что означает «анафема маран-афа». Конечно же, должно все кончаться словом «анафема». Но «маран-афа» — это арамейская фраза, которую мне объяснили в батальоне в Багдаде. Мар — Господь, ан — наш, афа — он приходит; так что вместе это значит «Наш Господь приходит». В Новом Завете есть еще много арамейских слов, которые сегодня используют в своей речи ассирийцы.

Было написано много книг, чтобы доказать, что Иисус говорил на греческом, другие ученые пытались аргументировать мнение, что Его языком был древнееврейский. Однако современные специалисты сходятся на том, что, вне сомнения, языком, которым Он пользовался в обыденной речи, в разговорах с учениками и с жителями Палестины, был арамейский. Язык этот получил название от Арама, пятого сына Сима, на нем говорили в Северной Сирии и в Месопотамии в самые древние времена. Древнееврейский был языком Ветхого Завета и оставался разговорным до 586 года до н. э., когда жителей Иудеи угнали в плен. Когда же два колена вернулись из Вавилона после пятидесяти лет изгнания, они обнаружили, что северный язык распространился далеко на юг. Пришедшие освоили этот новый для себя язык, но включили в него много еврейских слов. Книги Ездры и Даниила написаны в значительной степени на смеси этих языков. Во времена нашего Господа, судя по всему, арамейский стал общеупотребительным по всей стране. Многие полагают, что древнееврейский уже тогда превратился в мертвый язык. Его изучали раввины. Вообще древнееврейский при жизни Христа понимали так мало, что Писание переводили на арамейский, чтобы читать на службе в синагоге.

Новый Завет содержит целый ряд арамейских слов и выражений. Возглас Иисуса на кресте, конечно, известен всем. Когда Иисус воскресил дочь Иаира, Он произнес «талифакуми», что переводится тут же: «девица, тебе говорю, встань»[71]. Доктор Джеймс Моффет в новом переводе Писания передает эту фразу как «девочка, я говорю тебе встать». Слово «куми» по сей день сплошь и рядом употребляется арабами в значении «вставай». Во время последнего бдения в Гефсиманском саду Иисус молился так: «Авва Отче! Все возможно Тебе»[72]. В данном случае перевод арамейского слова «авва» дается параллельно и сразу. Все мы прекрасно знаем арамейское слово «мамона», которое встречается в Новом Завете четыре раза и означало просто «богатство». Другие арамейские слова в Новом Завете: гаввафа (название места, где Пилат проводит суд), рака (глупец, пустой человек) и Голгофа (название места, на котором был распят Иисус). Слово «Голгофа» — греческая транслитерация арамейского «гулгулта». Евреи произносили его как «гулголет». Это означает «место черепа». Латинский эквивалент — «кальвария», от которого происходит знакомое христианам «Кальварий».

Когда раввины учили в школах или когда они собирались под колоннадой первого двора Храма в Иерусалиме, они говорили на литературном еврейском. Несомненно, Иисус был знаком с этим языком. Когда Он беседовал с учеными в Храме, вероятно, Он тоже говорил на еврейском, но позже, объясняя Свое отсутствие родителям, произнес бессмертное: «Или вы не знали, что мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?»[73] на арамейском.

Греческий и латинский были в ту эпоху двумя распространенными языками. Латинский — ненавистным официальным, речью чиновников, римских солдат и вызывающих раздражение сборщиков податей. Евреи никогда не говорили на нем, и самый звук латинской речи символизировал для них римское рабство. С другой стороны, греческий занимал особое место в их жизни.

Сегодня Палестина окружена руинами греческих городов. Во времена Христа они представляли собой оживленные сообщества. Начиная с эпохи Александра Македонского греческий язык прокладывал себе путь, преодолевая протест ортодоксальных евреев и опираясь на поддержку образованных, по-новому мыслящих и либерально настроенных, восприимчивых к эллинистическому влиянию, которое в какой-то момент угрожало ортодоксии. Конечно, за пределами Палестины существовали огромные еврейские поселения, как в Александрии, и там греческий стал общепринятым разговорным языком. Появился перевод Ветхого Завета на греческий, и книга стала доступна образованному миру еще за триста лет до рождения Христа. Евреи вне Палестины вынуждены были говорить по-гречески, чтобы выжить. В самой Палестине одна из точек зрения была ясно выражена в Талмуде: «Тот, кто обучает своего сына греческому, да будет проклят, как тот, кто держит свиней»; но космополиты, такие как Ирод и его придворные, выражали свой протест, не только изучая греческий язык, но и проявляя интерес к греческому искусству и философии.

Говорил ли Иисус по-гречески? Это мнение часто оспаривают. Апостол Марк повествует о некоей сирофиникийской женщине, которая пришла к Христу: «А женщина та была язычница, родом сирофиникиянка; и просила Его, чтобы изгнал беса из ее дочери»[74].

Можно возразить, что разговор шел на арамейском. И снова подобное сомнение возникает в связи с тем, что Иисус и Пилат говорили по-гречески. Или мы можем обоснованно предположить, что у Пилата был переводчик? Сорок лет спустя, когда Тит хотел добиться капитуляции Иерусалима, он использовал в качестве переводчика историка Иосифа Флавия и посылал его к стенам громким голосом зачитывать по-арамейски римские условия защитникам города.

Интересно, что иврит, который не использовался в качестве разговорного языка в Палестине со времен древнего Израильского царства и все эти века имел сугубо ограниченную сферу бытия, сегодня слышен по всей Палестине в поселениях сионистов. Возрождение литургического языка для повседневного употребления — весьма примечательный жест, для меня более поразительный, чем все материалистические достижения тех же сионистов. Услышать, как два еврея из Румынии говорят на древнееврейском, так же удивительно, как если бы современные итальянцы принялись сплетничать на латыни. Я недостаточно разбираюсь в этом предмете, что-бы судить, насколько язык Ветхого Завета гибок и применим к современному миру; но могу отметить тот факт, что сионисты, которых я слышал, говорят на нем очень бегло.

8

На берегах Галилеи сегодня имеется всего пара мест, где можно остановиться. Наверное, путников могут принять отцы Святой Земли в маленьком монастыре, где есть приют для паломников, в Тель-Аме, расположенном возле руин Капернаума. Есть еще итальянский странноприимный дом на горе неподалеку. Но самое красивое место на побережье — я заметил его с рыбацкой лодки — затененная деревьями и украшенная цветами Табга. Свисающие массы бугенвиллии, цветущие кусты, эвкалипты и пальмы у самой кромки воды, а в центре этого рая — маленькая вилла, принадлежащая Германскому католическому комитету Палестины. Там отец Тэппер принимает гостей Галилеи.

Я решил заглянуть к нему на несколько дней.

Глава седьмая

Капернаум и Вифсаида

Я посещаю сад у Галилейского озера, нахожу разрушенную церковь Хлебов и Рыб, пытаюсь реконструировать жизнь на берегу озера такой, какой ее знал Иисус, осматриваю остатки Капернаума и место запустения там, где когда-то была Вифсаида.

1

Существует такое состояние духа, для которого, насколько я знаю, нет специального названия. Это не счастье, которое представляет собой активное приятие вещей, но это и не удовлетворенность, которая безмятежна и может быть названа вечерним покоем, остающимся от счастья. Единственные слова, которые я могу подобрать, так истерты, обесценены и затасканы, что они заставляют лишь улыбнуться. Одно из них — «благополучие», а другое, наш давний друг, — «любовь».

Надеюсь, каждый может вспомнить в своем детстве то состояние духа, длившееся не секунды, а дни и недели. Иногда усилием воображения нам удается вернуться в прошлое, в те сияющие моменты жизни, когда ум еще не потускнел от греха и не страшился вечности, и мы жили, как бабочки, искали и находили повсюду лишь сладость.

В те дни земля и цветы пахли слаще, солнце светило ярче; дождь, снег и туман казались волшебством, и мы неосознанно чувствовали себя частью окружавшей нас видимой красоты. Для большинства из нас жизнь — постепенное удаление от этого волшебства. Но среди миллионов испытаний и трудностей жизни, которые ожесточают нас и делают наше видение горше, возможно вновь и вновь ловить секунды этого раннего мира; они настолько мимолетны, что порой сомневаешься: а были ли они в реальности или это лишь случайные воспоминания какого-то иного бытия.

Когда я проснулся в Табге в первое утро и взглянул на Галилейское озеро, я ощутил невыразимый покой и такую отрешенность от мира, что мог вообразить себя Адамом, в изумлении взирающим на Эдемский сад. Моя комната находилась в тропических джунглях. Огромные, сладко пахнущие цветы, имен которых я не знаю, взбирались на железный балкон и переплетались вокруг окон. И хотя солнце только вставало, вокруг них уже жужжали пчелы; а внизу синее озеро спокойно сияло в рассветных лучах. Оно было таким спокойным, таким безмолвным, таким прекрасным.

Я вспомнил свое прибытие накануне вечером. Отец Тэппер, крупный выходец из рейнских земель, с квадратной бородой, в белом солнцезащитном шлеме и типичном для священника черном облачении и пиджаке из шерсти альпаки, широко шагая, вышел навстречу, и под ногами его громко хрустела белая озерная галька. Над его головой склонялись цветущие ветки гибискуса; за спиной мерцал и светился невероятный сад.

— А, вот и вы, мой друг! — воскликнул он, опуская мне на плечо свою гигантскую руку; я посмотрел в его голубые глаза, на свежие щеки, похожие на спелые яблоки, на квадратную, темную бороду и широкие плечи и подумал, что крестоносцы, должно быть, выглядели именно как отец Тэппер. — Давайте поговорим.

Мы прошли в комнату с закрытыми ставнями, спасавшими от жары, где окна и двери казались голубыми от противомоскитной сетки. Когда отец Тэппер раскурил трубку, я заметил, какие у него большие и темные, как у садовника, руки. Сад, в котором стоит странноприимный дом Табга, — единственный возделанный и прекрасный участок по берегам Галилейского озера. Из Тиверии он смотрится маленьким темным пятном на краю озера, но когда вы приезжаете сюда, пальмы, эвкалипты, стены пурпурной бугенвиллии, лимонные и апельсиновые деревья, гвоздики, герани, персидская сирень, настурции и гибискусы образуют отдельный маленький мир, святилище, тем более драгоценное, что расположено оно среди безжизненных голых скал, среди дикой и суровой природы. Этот сад, переполненный цветами, музыкальным лепетом воды, — единственное место на берегах Галилеи, в котором можно грезить о давно минувшей славе, коснувшейся в древние времена западного берега. Наверное, озеро, которое знал Иисус, отчасти напоминало Табгу.

Отец Тэппер и его предшественники, как добрые жители рейнских земель, попытались на берегах Галилейского озера создать уединенный и строгий замок, своеобразную копию того, что стоит в горах между Сент-Гоаром и Манхеймом. Но озеро Галилеи сказало «нет!». И цветы охватили своим изобилием стены, взбираясь на них упрямыми волнами, словно штурмовые отряды, так что в замке осталось только одно свободное место — под цветущими ветвями, падающими на зубчатое завершение стен этого игрушечного строения.

Мы проговорили почти до заката. Мы беседовали об Иисусе, Вифсаиде, за которую многие принимают Табгу, Капернауме, Магдале, где родилась Мария Магдалина, о Петре, Андрее и Филиппе; а еще о таможне, для которой когда-то Матфей собирал налоги на проезжей дороге возле озера. Отец Тэппер докурил трубку. Он чуть придвинул ко мне свой стул. Над квадратной бородой сияли голубые глаза немецкого мальчика лет десяти, расширенные от воодушевления, когда он описывал свои садовые работы и те странные вещи, которые при этом можно найти в почве по берегам Галилейского моря. Они с помощником-бедуином как-то раз не успели еще взяться за лопаты, как вдруг — о чудо! — увидели, что в бурой земле сверкает голубое, а потом и золотое, и еще что-то зеленое.

Они отбросили лопаты в сторону и стали разгребать землю вокруг находки голыми руками, чтобы ничего не повредить, ведь им удалось обнаружить мозаичный пол маленькой римской церкви Хлебов и Рыб. Она была утеряна с того времени, когда Этерия Аквитанская приезжала молиться в Галилею в 386 году, а теперь на солнце вновь засверкали яркие краски этого памятника. В другой раз во время земляных работ им удалось найти камень, на котором, согласно легенде, наш Господь благословил хлеба и рыбу. Камень использовался как алтарь, а потом веками лежал под слоем почвы, по-прежнему покоясь на четырех небольших римских колонках…

— Я отведу вас туда, — пообещал отец Тэппер. — Вы должны это увидеть. Все там покрыто песком и землей, чтобы солнце не повредило старинные предметы, но я надеюсь когда-нибудь возвести крышу над этим местом и обезопасить его на будущее.

И вот я стою в утренней тишине, глядя вниз, на сад. Солнце, вставая из-за Гергесских гор, медленно карабкалось в безоблачное небо, и сад представлял сплетение солнечных пятен и теней, его постепенно заполняли голоса раннего утра, какие-то писки, шорохи, хлопанье крыльев, воркование голубей, а из источника, скрытого от взора цветами, с журчанием текла вода.

Мне казалось, исчезли прожитые годы и я вновь стал мальчиком, который проснулся первым в доме и с восхищением смотрит на прекрасный мир. Я чувствовал себя органической частью мироздания, а оно было частью меня самого. Синий зимородок, балансируя на самой верхушке ели, прилетел сказать мне «доброе утро», а крошечная черная ящерка на тропинке, заметив мое движение, замерла и подняла голову, разделяя гармонию мира и царящее в нем братство. Та же радость жизни заставляла меня когда-то мчаться через луга навстречу восходу, вела на окраину лесов, где играли кролики, на берег ручьев, в которых прыгала в воде форель, а теперь это чувство заставило меня увидеть совершенное утро, подержать в руках его красоту. Я набросил на плечи полотенце и вышел в сад, на тропу, прорезанную в скале, уходящей в озеро. Тропа вела к югу, в густой эвкалиптовый лес, вплавленный в широкую пустынную равнину Генисарета.

Вокруг не было ни души. На краю леса поток свежей воды вытекал из бассейна, нависающего над скальным обрывом. Бассейн был тихим и глубоким. Я прилег на ствол и наблюдал, как ныряют два зимородка. Они кругами летали над бассейном, потом внезапно начинали часто-часто бить крыльями, одновременно направляя длинные клювы к воде, превращаясь в необычные стрелы. А затем камнем падали в водоем. На мгновение коснувшись воды, они вновь поднимались; и на долю секунды я видел серебристый блеск рыбы в их клювах. Камни вокруг бассейна были усыпаны водяными черепахами. Они напоминали пирожки из грязи, которые лепят дети, некоторые были темными от влаги, другие светлыми, просохшими на солнце. Когда я шевельнулся, они мягко заскользили со скальной полки в водоем.

Возле озера я заметил узкий валун в форме полумесяца. Я скинул одежду и ступил в Галилейское озеро. Вода была очень холодной, но это доставило мне удовольствие. Каменистое дно было жестким, но это не имело значения. Я шел и шел по мелководью. Солнце согревало мое тело, но ниже колен ноги казались погруженными в лед. Вскоре я достиг глубины, на которой можно было плавать. На мгновение я замешкался, но потом упрекнул себя в трусости и окунулся. Вода уже не была такой холодной, и я поплыл в сторону Гергесских гор, которые вставали над озером, укутанные утренними тенями, и лишь на выступах были озарены солнцем. Потом я медленно поплыл назад. С левой стороны я видел, как изгибается берег в направлении Тиверии. Я мог даже разглядеть скопление белых коробок, обозначавших город. Передо мной открывалась бурая равнина Генисарета и темная полоса эвкалиптов. Сладостное, ласкающее прикосновение воды, ее прекрасная голубизна этим зачарованным утром приводили меня в состояние экстаза. Я услышал над головой хлопанье крыльев, перевернулся на спину и увидел стаю белых голубей из Табги, круживших в воздухе. И вдруг заметил в небе едва различимую серебристую луну, тающую в синеве.

Я побежал назад, в Табгу. На завтрак был мед.

2

Я отправился с отцом Тэппером, чтобы взглянуть на руины церкви Хлебов и Рыб. Они находились всего в пяти минутах ходьбы от приюта.

Никто не знает, когда была выстроена эта церковь. Возможно, ее возвели в конце римской эпохи, а потом перестроили. Все, что от нее теперь осталось, — мозаичный пол и основания немногих колонн. Старый бедуин, охраняющий драгоценную реликвию, взял метлу и смел покрывающий находку слой земли, и с каждым взмахом на солнечный свет являлся чудесный фрагмент общей картины. Пол был выложен небольшими мозаичными композициями, изысканными по цвету, в них доминировали синие и зеленые тона. Кем бы ни был художник, он знал и любил птиц Галилейского озера и сумел передать это самым выразительным образом с помощью цветных камней. Пол разделен на квадраты, примерно равные по размеру обычному ковру, и каждый квадрат украшен декоративным изображением птиц и зверей, выполненных так любовно и даже с чувством юмора, что легко вообразить, как создатель этих образов прятался в зарослях тростника, с потаенной улыбкой наблюдая за смешными движениями уток и журавлей, за уверенным щебетанием мелких пташек, мельтешивших в камышовых зарослях.

Мне особенно понравился портрет самодовольного гуся, пытающегося сорвать цветок лотоса. И другая одухотворенная картина: сражение между цаплей и змеей. Еще там была толстая перепелка. Я восхищался поразительным мастерством, которое проявил художник в передаче тех неуловимых и для многих совершенно неподатливых мгновений реальности, той секунды, когда водоплавающие птицы отрываются от глади озера и один-два раза делают своеобразные взмахи крыльями, как человек, который зевает и потягивается, чтобы взбодриться от сна. Это всего лишь мгновение, которое тут же исчезает. Но мастер, века назад наблюдавший за птицами на Галилейском озере, сумел запечатлеть эти мимолетные сцены, используя крошечные многоцветные камни, и среди его побед можно отметить птицу, похожую на журавля: кажется, вот-вот она взмахнет крыльями и вытянет шею, грудь выпятилась, хвост задран вверх, а одно крыло чуть выше другого.

Единственное четвероногое животное, представленное среди этих картин великого, но неизвестного художника, — смешное существо вроде кролика. Вокруг шеи у него повязана красная ленточка. Мне приятно думать, что это был домашний любимец самого мастера, потому что человек, с такой точностью и юмором наблюдавший за природой, должен был любить животных. Мне также хотелось верить, что он поместил своего питомца на картину в твердой надежде, что это порадует Господа.

Центральная тема мозаики — корзина с хлебами, а по сторонам ее изображены рыбы.

Есть нечто завораживающее в этом мозаичном полу, полагаю, дело в том, что в отличие от большинства древних реликвий, вроде разбитой колонны или цоколя, это произведение явилось из могилы целостным, донося до нас свою главную идею через времена и языковые барьеры. Если бы внезапно мы услышали голос из-под земли, произносящий: «Я думаю, дикая утка на озере выглядит довольно забавно, не правда ли? Вы обращали внимание, как они переворачиваются хвостом вверх? А наблюдали за их выражением в момент, когда они выныривают на поверхность? А эти толстые перепелки и такие худые аисты, какие они славные!» — если бы раздался такой голос, обращенный к нам и тщательно выговаривающий слова, мы бы все равно не смогли бы острее ощутить присутствие художника.

Чудо умножения хлебов, когда Иисус накормил пять тысяч собравшихся у озера, конечно, произошло не на этом месте, но маленькая церковь, должно быть, служила памятником этому событию.

Стоя на берегу Галилейского озера, так легко воочию увидеть, как все происходило. Только что Иисусу принесли новости, что Ирод Антипа казнил Иоанна Крестителя, чтобы удовлетворить ущемленное тщеславие Иродиады. Господу советовали или, вероятно, Он сам счел разумным уйти из владений Антипы. Для этого требовалось всего лишь пересечь озеро, так как пустынные горы на восточном берегу уже относились к тетрархии Филиппа. Соответственно, рассказывает евангелист Матфей, «Иисус удалился оттуда на лодке в пустынное место один»[75]. Иначе говоря, Он пересек озеро, остановившись на пустынном восточном берегу.

Но когда маленькая лодка преодолела шесть или семь пядей водной глади, огромное множество людей, прибывших со своими больными родственниками за исцелением, пошли за ним «из городов пешком». Зная форму Галилейского озера, можно живо представить себе эту картину. Очевидно, собрались целые толпы — как обычно, в Капернауме, но, обнаружив, что Учитель ушел, они проследили по воде Его путь и с радостью увидели, что Он всего лишь перебрался на противоположный берег, вероятно, в небольшой рыбацкий порт Вифсаида Юлия в месте впадения Иордана. Это означало: если не терять времени и поспешить вокруг северного берега озера, перебраться вброд через мелкий Иордан, можно попасть в Вифсаиду Юлию вслед за Иисусом. Таким образом, мы можем более или менее точно указать место совершения чуда умножения хлебов для пяти тысяч человек — на склоне темных гор, почти напротив Капернаума, потому что если бы Иисус направился южнее, вниз по озеру, множество собравшихся не смогло бы пешком последовать за Ним, а скорее всего, и не рискнули бы делать этого.

Когда Иисус пересек воды, Он почти сразу увидел толпу из пяти тысяч человек, приближавшуюся вокруг северной оконечности озера, и, должно быть, понял, что если у Него и имелись другие планы — молиться в пустыне в одиночестве или сокрушаться о смерти Предтечи, — их придется оставить, чтобы служить людям. Он вышел на берег к тому времени, когда люди уже подошли; мы читаем: «Иисус, выйдя, увидел множество народа; и сжалился над ними, потому что они были как овцы, не имеющие пастыря»[76].

С приближением заката, видя скорое наступление ночи, ученики обеспокоились множеством собравшихся голодных людей посреди пустынной местности. Они советовали Иисусу отпустить людей, отослать их домой.

Но Иисус ответил: «Вы дайте им есть».

Ученики вернулись и сообщили, что им удалось найти лишь пять хлебов и две рыбы. Евангелист Иоанн, который дает наиболее примечательное и подробное описание этого чуда, рассказывает, что хлеба и рыбы принадлежали мальчику. Вот точные слова: «Здесь есть у одного мальчика пять хлебов ячменных и две рыбки; но что это для такого множества?»[77]

Комментаторы высказывали предположение, что этот мальчик — один из разносчиков хлеба, какие и сегодня встречаются в арабских поселениях, иногда они продают и полоски вяленой рыбы в дополнение к хлебу.

«Иисус, взяв хлебы и воздав благодарение, роздал ученикам, а ученики возлежащим, также и рыбы, сколько кто хотел. И когда насытились, то сказал ученикам Своим: соберите оставшиеся куски, чтобы ничего не пропало».

В рассказе Иоанна об этом чуде есть одна исключительно любопытная деталь. Описывая рыбу, которую тогда ели, он использует греческое слово опсарион, которое наши переводчики интерпретируют как «маленькая рыба» или «рыбка». Евангелист Иоанн единственный, кто использовал именно это слово, но его точное значение не «рыбка», а «пряная рыба», то есть своего рода деликатес. В Галилее во времена Христа действительно была распространена маринованная пряная рыба небольших размеров, о ней в данном случае и говорится.

Это поразительный пример яркого местного колорита, который не раз проявляется в четвертом Евангелии, потому что человек, не знакомый с жизнью и речью Галилеи, не смог бы употребить этот термин.

Как мне кажется, мы вновь видим, что евангелист Иоанн демонстрирует галилейское происхождение, как в рассказе о явлении Иисуса ученикам на рассвете, когда они рыбачили недалеко от берега. Кто, кроме рыбака, побеспокоился бы о состоянии сети в столь важный миг? Учитель был распят, а теперь стоит в предрассветном сумраке, обращаясь к ним с берега, а Иоанн отмечает, что, когда потащили сеть с рыбой, она даже не порвалась.

Человек другой профессии просто не обратил бы на это внимания, и уж, конечно, не пришло бы в голосу ученому, работающему в тиши кабинета, подмечать такую деталь. Но галилейский рыбак, которому доводилось вытягивать тяжелый улов, всегда беспокоится о своей сети, потому что дно озера усыпано острыми камнями в двадцати-тридцати футах от места, где начинается песок. Какой крик поднимают современные рыбаки, когда надо тащить тяжелую сеть из глубокой воды в сторону полосы острых камней! С какой заботой они забегают с берега на глубину до бедер, чтобы приподнять ценный груз над камнями!

Раскрывая подобные детали и используя слова наподобие опсарион, Иоанн доказывает свое происхождение. Так и сегодня по специальным словечкам вроде «копчушка» мы распознаем в писателе шотландца.

Я постарался не слишком утомлять читателя учеными схоластическими баталиями, которые ведутся вокруг текстов евангелий, но хотел бы высказать предположение: возможно, очень просто сидеть в кабинете и рассуждать о Матфее, Марке и Луке, но никто не сможет вразумительно написать про Иоанна, пока не проведет какое-то время в Галилее.

3

Я проснулся на рассвете. Перистые розовые облака стояли высоко над Гергесскими горами, и веер света отражался в воде, картина была настолько прекрасной, что я набросил халат и поспешил через сад с фотокамерой. При удаче я мог бы поймать редкий кадр очаровательного восхода над Галилеей, прежде чем он закончится. И фотографию можно будет включить в книгу.

Если взглянуть на нее через увеличительное стекло, в середине темного пятна на озере можно рассмотреть гребную лодку. Я не заметил ее в тот момент. Однако пока я сидел на камне у озера, наблюдая за облаками, тающими в лучах солнца, лодка приблизилась, и я задумался о том, что она делает на воде в столь ранний час. Это не была одна из больших рыбацких лодок, она больше походила на маленькое суденышко отца Тэппера. Внезапно я услышал со стороны озера характерный звук. Это было стрекотание пишущей машинки.

Надо признать, что нигде стук пишущей машинки не был столь неожиданным, как здесь, во время рассвета над Галилейским озером. Лодка была еще далеко, и я не мог различить, кто в ней сидит; и тут она свернула в сторону, к Магдале. А фоном раздавалось тап-тап-тап пишущей машинки.

Я вернулся по каменным ступеням в сад и сквозь арку, густо увитую гибискусом, увидел отца Тэппера по дороге в маленькую часовню, где он собирался провести службу.

Одеваясь, я продолжал размышлять, кто же печатал на машинке. Это казалось загадочным. Не мог же я ошибиться? На мгновение я подумал, что солнце сыграло со мной злую шутку. Многие страдают в Палестине от солнечного удара. Я даже представил некое таинственное сверхъестественное существо, печатающее на машинке. Такая картина заставляла кровь застывать в жилах.

Я намеревался спросить за завтраком у отца Тэппера, не брал ли кто-нибудь из гостей его лодку; но настоятель не пришел, а рыжебородый священник миссии утверждал, что лодка все время оставалась на месте. Этот отец был ученым-археологом и вполне трезвомыслящим человеком, так что его уверенность навела меня на самые мрачные мысли. Может, лодка, как и пишущая машинка, была всего лишь причудливым плодом воображения?

Позднее тем же утром, когда я писал на балконе, который огибал мою комнату, я снова услышал этот звук. Машинка! Она стучала громко и очень быстро. Я свесился через перила. Прямо подо мной за столиком, вынесенным с веранды, сидел высокий мужчина средних лет. На нем был серый твидовый костюм, и, несмотря на кошмарную жару, он не позволил себе ни малейших уступок: жесткий белый воротничок, пиджак застегнут на все пуговицы. Его пальцы летали над клавишами, он был полностью погружен в работу. Я задумался о том, кто это. Возможно, один из почтенных старших корреспондентов, представляющих на месте «Таймс», хотя я еще не видел никого в здравом уме, кто встал бы на рассвете, чтобы сесть за пишущую машинку в саду, полном мух. Или он автор романов — ведь беллетристы порой совершают весьма странные поступки. Как известно, на них может внезапно снизойти вдохновение. Но он совсем не походил на автора романов. Если бы все происходило в Шотландии, я бы сказал, что он коммивояжер, который старается справиться с неотложной утренней почтой. Но мы были на Галилейском озере.

На мгновение он замер в поисках слова и тут увидел мое удивленное лицо.

— Надеюсь, я не потревожил вас, — произнес он, — но если так, я…

— Напротив, вы дали мне повод для раздумий.

Он застенчиво улыбнулся.

— Могу я поинтересоваться, вы пишете книгу? — спросил я.

— О нет, — энергично ответил он с коротким смешком. — Ничего подобного. Я пишу жене.

Говорят, во время путешествий учишься ничему не удивляться, но этот человек вправду изумил меня.

— Вы пишете жене, когда еще солнце толком не взошло?

— А, вы видели меня?

— Нет, только слышал, если быть совсем точным.

— Да, это часть того же письма, — кивнул он.

— Если это не слишком сильно отвлечет вас, я хотел бы спуститься и поговорить.

Он приветливо улыбнулся, и я сбежал по ступенькам и подошел к нему. Как я уже говорил, это был высокий и худой мужчина с белыми усами, он носил очки. На столике лежала толстая рукопись, не меньше пяти тысяч слов. Он заметил мой изумленный взгляд.

— Это мое следующее письмо, — пояснил он. — Я планирую отправить его, как только вернусь в Иерусалим.

И еще говорят, что эпистолярный век закончился!

— Понимаете, я из Австралии, — продолжал он. — Всю жизнь я мечтал отправиться в путешествие. Всю жизнь! И жена отпустила меня в кругосветное путешествие. Я должен отсутствовать почти год. Так что, я думаю, меньшее, что я могу сделать для нее, это писать каждый день. Но мне нравится ей писать, особенно если удалось что-то сделать, если вы меня понимаете, чтобы она чувствовала, что находится рядом со мной. Например, я написал ей письмо на вершине Великой пирамиды, когда был в Египте. Другое я напечатал для нее на верхнем ярусе падающей башни в Пизе. Это делает письма более живыми и реальными.

Он взял одну из страниц рукописи:

— Этим утром я начал так: «Пишу тебе с лодки посреди Галилейского озера, сейчас около пяти утра. Солнце только встает, и мы медленно идем на веслах вдоль…» Уловили, в чем суть?

Первоначальное изумление растворилось в теплом, дружеском чувстве к этому мужчине. Его обезоруживающая улыбка и огромный энтузиазм были притягательны и необычны для человека его возраста.

— Здесь жарко, — сказал он. — Может быть, вы зайдете ко мне в комнату, и мы поболтаем? Я люблю беседовать с людьми. Это дает больше материала для писем.

Он провел меня под увитой гибискусом аркой рядом с маленькой часовней. Отец Тэппер разместил своего гостя в сводчатом помещении на первом этаже, которое здесь называли «музеем». Бритвенный прибор постояльца стоял среди объектов, найденных при раскопках старинной церкви Хлебов и Рыб. Чемодан покоился на обломках двух римских колонн, причем он не был распакован, вероятно, из-за того, что комнату заполняла римская и греческая керамика вкупе со стеклом, монетами, ручками амфор, фрагментами византийских мозаик.

— Совершенно уникально! — улыбнулся он.

— Скажите мне, вы не разочарованы путешествием? — поинтересовался я. — Мир оказался таким удивительным, как вы ожидали?

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — серьезно кивнул он. — Нет, я не разочарован. Я думаю, наш мир удивителен.

И он снова взглянул на меня с очаровательной, застенчивой улыбкой.

— Думаю, вы очень необычный человек, — признал я. — В зрелом возрасте вы сохранили огонь юности. Похоже, вам удалось избежать бремени зрелости.

— Ну, я полагаю, все дело в отношении к жизни… Но я приобрел замечательный опыт. Вас это не утомило? Правда? Это чудесно! Я присутствовал на аудиенции папы. Там, конечно, было много других людей! Не подумайте, что его святейшество принимал меня лично, ничего подобного. Я преклонил колено, и у меня в руке была целая горсть четок, и он, проходя, благословил их, и хотя я протестант и даже преподаю в воскресной школе, когда он прошел, я сказал: «Благослови вас Господь!», вот так! И знаете почему я так сказал? Чтобы написать жене, что обменялся парой слов с папой.

Глаза его светились искренним счастьем и торжеством.

— Я взял за правило купаться в каждом знаменитом озере или реке. Я плавал в Темзе, Сене, Москве-реке, Тибре, в реке Абана под Дамаском, в Мертвом море и в Галилейском озере. Меня едва не арестовали в Риме за купание в Тибре. Там очень сильное течение, но я только зашел и вышел — этого времени едва хватило, чтобы наполнить водой бутылку.

— Какую бутылку?

— Ну, понимаете, я хочу привезти с собой в Австралию маленькие бутылочки с водой знаменитых рек и озер. Там, дома, это понравится. Они все здесь, у меня в чемодане. Немного напоминает набор аптекаря, не так ли? И еще эти камни. Знаете, откуда они? С того места, где Давид поразил Голиафа.

Мы продолжили разговор жарким полднем — точнее, говорил почти исключительно он, а я сидел и слушал, удивляясь его жажде жизни. Ему все представлялось великолепным и восхитительным.

— Я всегда готов к приключениям, — заметил он с искренним энтузиазмом, создававшим ощущение уникальности.

Так ли? Этот человек действительно объехал полсвета, следуя всем знаменитым дорогам; он шел сквозь джунгли собственного энтузиазма. Я восхищался им, потому что он был искренне влюблен в мир. В нем не было и тени цинизма.

— Есть одна услуга, за которую я был бы вам чрезвычайно благодарен, — произнес он. — Я был бы счастлив, если бы вы сфотографировали меня купающимся в Галилейском озере.

— С удовольствием.

— Тогда, позвольте, я поищу купальный костюм. Вот он и вот моя камера!

Он вышел на слепящее солнце, широко шагая, с обнаженной головой, но твидовый костюм был по-прежнему застегнут на все пуговицы. Он разделся за заслоном эвкалиптов, и когда он погрузился в озеро со счастливым лицом десятилетнего мальчишки, я зашел в воду и сделал снимок.

— Спасибо! — сказал он. — Этому будут так рады дома! Вы уверены, что перемотали пленку?

4

Меня всегда удивляет, когда люди выражают недоумение, почему ничего не осталось от римской Галилеи. Вероятно, они никогда не видели автомобиль через полчаса после падения с утеса возле отдаленной арабской деревушки. А я видел. Того, что от него осталось, не хватило бы на изготовление будильника! Есть нечто дикое и безудержное в этой жажде добычи, нечто примитивное в способности к разрушению, в том, к счастью, не слишком распространенном представлении, которое не раз приходится наблюдать в истории этой страны.

Во времена Иисуса Галилейское озеро было одним из наиболее активных деловых центров страны, а западный берег был окружен кольцом городов и селений. Губернатор провинции жил во дворце на горе над Тиверией. А само озеро было полно кораблей.

Часто думают, что Иисус проповедовал свое учение простым сельским жителям в отдаленном районе Палестины, куда не проникали сведения о далеком внешнем мире, и потому ничто не могло потревожить бессмертное течение Его мысли. На самом деле пастырская миссия осуществлялась в наиболее космополитичном регионе страны, а также на территории, где пересекались и расходились дальше древние торговые пути из Тира и Сидона на западе, старые караванные маршруты из Дамаска на северо-востоке, а также основная имперская дорога. Галилея располагалась в точке пересечения основных дорог древнего мира, на полпути между Дамаском и египетской границей, с одной стороны, и между Антиохией и Иерусалимом — с другой.

Кроме того, это был богатый сельскохозяйственный и промышленный регион. Горы вокруг озера, теперь столь пустынные, были покрыты пальмами, маслинами, фигами и виноградниками. Фрукты с Галилейского моря славились еще с библейских времен. На озере развивались многие ремесла, в частности постройка лодок, крашение пряжи и тканей (в Магдале), гончарное дело и засолка рыбы. Большое предприятие по засолке находилось в Тарихее, к югу от озера, где рыбу солили и паковали на вывоз.

В Иерусалиме всегда действовал крупный рынок соленой рыбы. В ветхозаветные времена рыботорговля, кажется, находилась в руках жителей Тира и египтян. «Рыбные врата» древнего Иерусалима, за которыми и находился соответствующий рынок, стояли неподалеку от северных ворот — естественного въезда для тех, кто шел из Тира. Однако представляется несомненным, что примерно за пятьдесят лет до Христа грекам удалось сломать монополию, учредив предприятие по засолке рыбы на Галилейском озере. Плиний сообщает, что в его дни местом соления рыбы была Тарихея, и присваивает это имя всему озеру, так что, следует думать, первоначально промысел принадлежал именно грекам. Должно быть, вскоре дело приняло грандиозный размах, ведь мы знаем, что целые бочки соленой рыбы доставлялись во все концы средиземноморского мира, а каждую весну громадные партии направлялись в Иерусалим к Пасхе, когда множество людей приходило к Храму. Брат-францисканец в Иерусалиме рассказал мне любопытную легенду о галилейском рыбном промысле. Тогда я не придал ей большого значения, решив, что это всего лишь одна из сотен наивных теорий, которые приходится выслушивать и тут же забывать путешественнику.

На одной из боковых улочек Иерусалима есть маленький темный сарай (теперь, я полагаю, это арабская кофейня), в котором сохранились камни и арки, бывшие некогда частью христианской церкви. Согласно францисканской традиции, эта церковь была возведена на месте дома, принадлежащего Зеведею, отцу евангелиста Иоанна. Францисканец сообщил, что это была семья богатого рыботорговца из Галилеи, которая держала «филиал» в Иерусалиме для снабжения, в том числе и семьи Каиафы, первосвященника. Следовательно, это объясняет загадочные, на первый взгляд, ссылки Евангелия от Иоанна на тот факт, что сам Иоанн (он называет себя анонимно «тот другой ученик») имел доступ в дом первосвященника после ареста Иисуса, потому что его знал привратник.

Когда осознаешь, что ученики вроде Иоанна принадлежали, без сомнения, к процветающим торговым семьям, имевшим дела в столице, этот рассказ, сохранившийся во францисканской устной традиции, не кажется слишком экстравагантным. Как иначе объяснить, что сын Зеведея, житель Галилеи, был известен привратнику дома важного человека в Иерусалиме? Конечно, они могли быть родственниками, но гораздо более убедительное объяснение гласит, что Иоанна знали как уважаемого местного торговца. Если у его отца была рыбная лавка в Иерусалиме, вполне естественно предположить, что Иоанна знали именно как человека, время от времени доставлявшего рыбу. Но если Иоанн таким образом работал в Иерусалиме, это помогает понять две наиболее любопытных черты его Евангелия: детальное топографическое знание как родной Галилеи, так и Иерусалима.

Я уже упоминал о детальном знакомстве евангелиста с обычаями рыбаков на озере. Но он и в Иерусалиме чувствует себя как дома. Он знает, что Кедрон — поток, который можно пересечь вброд только в засушливый сезон. Он единственный из всех евангелистов упоминает название «гаввафа» для описания площадки в претории, где проходит суд. Только он сообщает, что народ, приветствовавший Христа как Мессию, взял ветви пальм, что росли на Елеонской горе. В этих живых штрихах и заключены свидетельства того, что Иоанн был уроженцем Галилеи, близко знакомым с Иерусалимом.

При попытке реконструировать деловую жизнь Галилейского озера, какой ее видел Иисус, мы не должны забывать, что горы, сегодня нагие и безжизненные, тогда были покрыты деревьями. Сложная система акведуков, развалины которых можно найти тут и там (в частности, в скалах позади странноприимного дома в Табге), переносила потоки пресной воды туда, где она требовалась. Климат был, вероятно, менее жарким, чем в наши дни. Возможно, лесистые склоны притягивали более обильные дожди, что смягчало жару. Можно вообразить это прекрасное голубое озеро окруженным бастионом темных гор на востоке, а со стороны западного берега — почти непрерывным кольцом городков и поселений, лежащих на зеленых склонах, покрытых лесами, ухоженными садами, наполненными мелодиями бегущей воды. Эту картину дополняют доки и причалы Тарихеи, длинный ряд навесов, стук молотков бондарей, пакующих рыбу в бочки, шум корабельных работ — скорее всего, они шли в Капернауме, — дым и запах красильных мастерских Магдалы, многочисленных гончарных. На горе за правительственным городом Тиверией высился величественный дворец Ирода, греческие скульптуры которого сияли на солнце, а потому были видны издалека; крепкие городские стены тянулись до самого озера, ограждая улицы, виллы, театры и амфитеатр, где греки, римляне и саддукеи аплодировали странствующим труппам Антиохии или смотрели бои гладиаторов, имена которых гремели по всему Десятиградью.

Побережье озера, каким знал его Иисус, должно было входить в число самых деловых и космополитичных районов Палестины. В городах говорили на греческом, латыни и арамейском. Население было погружено в решение насущных, повседневных дел и, безусловно, составляло часть богатого, многообразного мира, балансировавшего между Востоком и Западом, мира евангелий и раннехристианской церкви.

Когда Иисус ходил по дорогам Галилеи, Он встречал на пути длинные караваны, шедшие на юг вброд через Иордан; видел, как солнце сверкало на копьях римских манипул и когорт; сталкивался с компаниями финикийских купцов, путешествующих по Галилее; замечал носилки и колесницы великих мира сего, труппы странствующих артистов, жонглеров и гладиаторов, приглашенных в веселые греческие города Десятиградья.

Тень этого мира падает на страницы Нового Завета. Бродя по дорогам Галилеи, Иисус шел по современному миру с его обменными пунктами, сборщиками податей, рынками и несчастными богачами. Если мы будем думать о Нем вне обстановки Галилейского озера, то не сможем представить себе, как Он удалялся от этого мира, проповедуя новым верующим, простым душам: мы должны понять, что Он добровольно жил среди людей многих наций, на одном из напряженных перекрестков Римской империи.

5

Утром я взял лодку и двинулся на веслах мимо маленьких пустынных бухточек на север от Табги. День был прекрасный, никогда еще вода озера не казалась мне такой голубой. Голые скалы вздымались из воды, изящными кривыми очертаниями вырисовываясь на фоне неба. Повсюду лежали груды черного базальта — на склонах и у самой кромки воды, — а поскольку эта вулканическая порода здесь широко распространена, даже ящерицы приобрели тот же цвет, имитируя окружающую среду. В глубине одной бухты я заметил белый храм, спрятавшийся за кустами и стволами эвкалиптов. Я мог рассмотреть четыре колонны, поддерживающие разбитый архитрав, мощеный двор, сквозь камни которого обильно прорастала трава, проем двери, ведущий в никуда, и обычный хаос обломков колонны и рухнувших плит. Большинство ученых сходятся на том, что это — скудные останки Капернаума.

Я привязал лодку и, миновав сад, разбитый братьями-францисканцами, которые жили неподалеку, побродил среди обрушившихся камней. Храм — это руины синагоги Капернаума. Некоторые эксперты утверждают, что синагога — то самое здание, в котором проповедовал Иисус и где Он творил чудеса; другие говорят, что это другое здание, построенное на месте прежнего гораздо позже. Но имеет ли это большое значение? Именно здесь прожил Иисус Христос два-три наиболее важных года мировой истории. Где-то среди груд черного базальта находится место, где стоял дом Петра, в котором остановился Господь; где-то на берегу бухты то место, где Он увидел «Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море; ибо они были рыболовы. И говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков»[78]. А чуть дальше по берегу расположено то место, где Иаков и Иоанн, сыновья Зеведеевы, оставили отца в лодке с наемными слугами, чтобы следовать за Учителем. Вероятно, на этом самом месте, оставленном теперь всеми, кроме маленьких черных ящериц, мелькающих между камней, Иисус изгонял нечистого духа и исцелял сухорукого. Если не из этой бухты, так из другой, похожей на нее, вышел Иисус в маленькой лодке и говорил со множеством людей, собравшихся на берегу.

Белые руины в эвкалиптовой роще, на мой взгляд, — одно из самых трогательных свидетельств пастырской миссии Иисуса, сохранившихся в Святой Земле. Братья-францисканцы, с любовью и почтением оберегающие здесь каждый камень, оставили белые руины, обращенные к озеру, нетронутыми, чтобы каждый мог присесть и ощутить, что вот на этом месте стоял Иисус, смотрел на голубые воды и темные горы «пустынной страны» напротив, а к югу видел поверхность озера со знойным маревом, создающим иллюзию моря.

Должно быть, синагога эта была одной из самых красивых в Галилее, и то, как часто она упоминается в евангельской истории, дает основание предполагать, что она считалась наиболее важной на этой стороне озера. Вероятно, кочевое происхождение евреев объясняет тот факт, что они не создали собственной архитектуры. Даже главное строение — Храм в Иерусалиме — есть модификация сперва финикийской, а потом греческой архитектуры. По этой причине многие ученые предполагают, что синагога была построена во времена Христа «добрым сотником» Капернаума. Помните, как евангелист Лука рассказывает о заболевшем слуге сотника и о том, как старейшины пришли к Иисусу, объясняя, что сотник заслуживает помощи, ведь он «любит народ наш и построил нам синагогу»?[79]

Существует общепринятое мнение, что сотник из Капернаума был римлянином. Но почему римлянам понадобилось размещать войска на территории, которой управлял Ирод Антипа? Гораздо вероятнее, что это был солдат-язычник из армии самого Антипы, части которой были расквартированы в Тиверии, маленьком городке на берегу озера. Был он римлянином или нет, его характеризуют как богатого и влиятельного человека. Боюсь, мы часто приписываем сотникам (центурионам) тот блеск, которым они не обладали. В действительности сотник — офицер средней руки, командовавший сотней солдат, практически всегда выходец из их рядов. Легион состоял из шестидесяти центурий (сотен), и хотя они составляли костяк римской армии, сотники ни в коей мере не являлись людьми богатыми; лишь примус пилус — главный центурион — был высшим офицером в полном смысле этого слова. Ювенал в одной из сатир говорит, что центурионы часто становились объектом насмешек (как в наши дни любят посмеиваться над полицейскими) из-за мясистых икр и подкованных гвоздями сандалий, из-за общей туповатости и кряжистости фигуры. Меня удивляет, что многие блестящие ученые не задаются вопросом, как человек такого ранга сумел построить дорогое здание наподобие синагоги Капернаума. Осмелюсь робко предположить, что он в действительности просто предоставил комнату для собраний своим еврейским друзьям из сочувствия и интереса к их вере; такие скромные синагоги, занимающие одну комнату, существуют и в современном Иерусалиме.

Сидя на развалинах здания и глядя на голубое озеро, невольно пытаешься представить себе, каким предстал Иисус перед современниками. Традиционный образ христианского искусства — Иисус с непокрытой головой — не может быть верным. Вероятно, самый адекватный портрет Христа нарисовал доктор Степфер в книге «Палестина во времена Христа»:

На Нем не было ни тонкого белья, ни богатых облачений тех, кто жил в царских домах, не было у Него и длинных развевающихся одежд, какие были приняты среди книжников и фарисеев. На голове, должно быть, Он носил тюрбан, национальный головной убор, используемый как богатыми, так и бедными. Художники совершают ошибку, когда представляют Христа с непокрытой головой. Как мы уже сказали, тогда все ходили в головных уборах. Возможно, Его тюрбан был белым и завязывался шнурком под подбородком, а сбоку ниспадал на плечи и тунику. Под тюрбаном волосы оставались длинными, а борода была нестриженой. Хитон состоял из цельного куска ткани; он, впрочем, кое-что стоил (Ин 19:23) и, возможно, был подарен Ему одной из женщин, которые ухаживали за Ним. Поверх хитона Он носил свободный, ниспадающий до земли плащ-талиф. Эта накидка не была белой, потому что нам сообщают, что она побелела в момент Преображения. Она не была красной, поскольку такие носили только военные. Возможно, она была синей, так как это был самый распространенный цвет, или в белую и коричневую полоску. В любом случае, известно, что по всем четырем сторонам накидка была окаймлена синей или белой бахромой — она называлась сиккиф. На ногах Он носил сандалии, об этом мы узнаем от Иоанна Крестителя; а во время путешествий, переходя с места на место, Иисус, без сомнения, наматывал по бедрам пояс и брал в руку посох…

Я сел на весла и двинулся назад, в сторону Табги. Я ступил на берег в том месте, где, судя по всему, заканчивался Капернаум. Там лежат несколько камней в форме сердца, называемые Менса Кристи — Алтарь Христов; с большой степенью вероятности можно сказать, что они входили в ограждение причала древнего города.

Морской офицер, которому я показал фотографии Менса Кристи, сказал мне, что они очень похожи на такие же фрагменты причалов в портах Малой Азии. Каждый камень имел в центре выемку-потертость, указал мой приятель, она образуется от трения абордажных крюков или якорей рыбацких судов. Полагаю, у меня есть основания утверждать, что это место, хотя и знакомое ранним пилигримам, с веками было потеряно.

Если эти камни и вправду были частью древнего причала Капернаума, это одна из интереснейших реликвий Палестины. Не тот ли это причал, на котором сидел евангелист Матфей, собирая подати? До приезда в Палестину я воображал, что Матфей располагался в здании таможни на северной оконечности озера, видимо, представлявшей своего рода границу между владениями Ирода Антипы и Филиппа, тетрарха Галонитиса. Но, читая евангелия на месте, невозможно удержаться от мысли, что Матфей находился не на дороге, а непосредственно на берегу озера. «И вышел Иисус опять к морю; и весь народ пошел к Нему, и Он учил их. Проходя, увидел Он Левия Алфеева, сидящего у сбора пошлин, и говорит ему: следуй за Мною. И он, встав, последовал за Ним»[80]. Из слов евангелиста Марка совершенно ясно, что пункт сбора податей находился у озера. Если так, он предназначался для сбора пошлин на привозимые по воде товары и начисления процента с улова рыбы, пойманной местными рыбаками. Единственное место для подобной заставы могло быть на причале.

Очевидно, Матфей был всего лишь одним из многих столь ненавидимых мытарей — сборщиков податей, служивших в окрестностях Галилейского озера. Это место, должно быть, просто кишело ими: приграничный район, куда стекались товары караванными маршрутами из соседней тетрархии Филиппа, с противоположного берега озера, считавшегося греческой территорией, и все они облагались таможенными сборами. Доход Ирода с его тетрархии составлял 200 талантов (около 42 240 фунтов стерлингов), и мы можем не сомневаться, что мытари выжимали все до последней монеты.

Матфей, о котором часто говорят как о римском служащем, в действительности им не был. Он был местным таможенником на службе Ирода Антипы. Талмуд упоминает два рода мытарей: общих сборщиков податей (габбай) и служащих таможни (мокес, или мокса); и тех и других от всей души ненавидели и презирали все евреи во времена Христа, как в XIX веке в Ирландии ненавидели представителей землевладельцев. В Иудее сборщик податей считался ставленником притесняющей народ чужой администрации, в Галилее он был агентом не менее алчного правителя.

Легко вообразить, что Матфей, если пост его находился на причале Капернаума, имел множество случаев видеть, как приезжает и уезжает Иисус. Вот мнение доктора Эдершейма, который нарисовал прекрасную картинку в книге «Жизнь и времена Иисуса Мессии»:

«Насколько мы можем судить, еще задолго до знаменательного дня, который навсегда определил его жизнь, Матфей в сердце своем уже стал учеником Иисуса. Только он не осмеливался, не мог, не надеялся на личное признание — и еще меньше на возможность стать учеником. Но когда этот день настал, и Иисус остановил на нем взгляд, полный любви, взгляд, проникавший в самую глубину его души, и сделал его истинным ловцом человеков, не понадобилось и мгновения на раздумья или сомнения. Стоило Ему произнести „Следуй за Мной“, прошлое было поглощено небесным блаженством настоящего. Он не сказал ни слова, ибо его душа пребывала в безмолвном изумлении от неожиданной любви и милости; и он встал, оставил таможню и последовал за Ним».

Самая священная и поразительная ассоциация, которую вызывают эти странные сердцевидные камни, — серый рассвет на озере, когда Иисус явился семи ученикам после Воскресения. Они не узнали Его, увидели лишь одинокую фигуру, стоящую на берегу, и услышали голос, обращенный к ним. Если эти камни — те самые, о которых говорит предание, значит, именно на них воскресший Христос развел огонь и положил на него рыбу и хлеб. И когда серые предрассветные сумерки перешли в сияние утра, произошло одно из самых трогательных событий евангельской истории: апостол Петр был прощен за отступничество и услышал то же самое приглашение, что и в первый день ученичества: «Следуй за Мной».

И с этих камней маленькая группа последователей услышала слова, которые выражают самую суть их пастырской службы:

«Паси овец Моих!»[81]

6

На протяжении всего марта журавли летят на север через Галилейское озеро. Они мигрируют из Центральной Африки и путешествуют через Палестину до России. «И аист под небом знает свои определенные времена, и горлица, и ласточка, и журавль наблюдают время, когда им прилететь, а народ Мой не знает определения Господня»[82], — говорил Иеремия.

Я всегда буду думать о перелете журавлей как об одной из характерных примет Галилеи. Они летят на огромной высоте, и их можно не заметить, пока солнце, сияющее на белых перьях, не превращает птиц в видение снегопада на фоне голубизны. Они движутся медленно, делают круги в воздухе, это гигантское скопление тысяч птиц, которые порой замирают на месте и начинают вращаться вокруг одной точки, словно размышляют, не спуститься ли им. Но через полчаса, если взглянуть на небо, вы обнаружите, что они уже скрылись за горой Хермон.

Повсюду вокруг Табги встречаешь черно-белых зимородков, как правило, парами. Они парят над Галилейским морем, как ястребы, и резко пикируют в воду, практически всегда выуживая оттуда маленькую рыбку. Эти черно-белые зимородки, такие простенькие по сравнению с переливающимися сине-зелеными собратьями, обитающими у английских водоемов, напомнили мне одну любопытную легенду, связанную с этим видом птиц. История гласит, что все они были изначально серыми или белыми, а яркий окрас получили, когда, покинув Ноев ковчег, полетели прямо на свет заката. Я не готов ответить на вопрос, как зимородкам Галилеи удалось пережить потоп!

Есть в этом районе и другие виды птиц, напоминающие наших сверкающих зимородков, но это щурки.

Самый домашний звук в Галилее — чириканье воробьев. Их тут огромная колония, обитающая в эвкалиптовом лесу Табги, и каждый вечер они пронзительно щебечут, пока не наступает закат, и лишь тогда унимаются и засыпают.

Эвкалиптовая роща — самое необычное место на Галилейском озере. Под высокими деревьями всегда прохладно, а почва мягкая, и под ногами похрустывает мертвая листва — почти как в родном лесу.

В самую отчаянную жару я мог сидеть там часами, наблюдая за зимородками и водяными черепахами. Эти черепахи очень робкие, но молодые и неопытные порой лежат на краю водоема, вместо того чтобы занимать камни посередине источника. Их очень легко поймать, и в таком случае удается заметить змеевидную головку, мгновенно ныряющую под панцирь, из-под которого сверкает острый взгляд крошечных черных глазок. Под водой плавают они с удивительной скоростью, их маршрут можно проследить по тупым носам, высовывающимся на поверхность с абсолютной регулярностью, так как им необходим воздух. Я рад, что арабы не обнаружили никакой коммерческой пользы в их панцирях, иначе черепах здесь уже давно бы не было. И хотя они путешествуют по всему периметру Галилейского озера, теплый, прогретый солнцем скальный бассейн явно оказался их излюбленным местом обитания.

Арабы рассказывают о черепахах довольно примечательную историю. Говорят, однажды какая-то женщина хлопотала у плиты, выпекая хлеб, а другая женщина проходила мимо и попросила дать ей кусок. Отказать в куске хлеба здесь считается чудовищным поступком, и тем не менее хозяйка заявила, что ей нечем поделиться. Тогда госпожа Фатима, ибо это была именно она, наложила проклятие на ту, что пекла хлеб, пообещав, что она всю жизнь будет таскать печь на себе. Несчастная женщина стала черепахой, и арабы, вытаскивая черепах из воды, показывают темно-коричневые отметины на панцире, утверждая, что это следы нагара на печи.

Иногда вечерами арабская лодка скользила вблизи берега, и лодочник Абдул, который никак не мог опомниться от размеров первых чаевых, которые я ему дал, прыгал в воду и шлепал к берегу. Он очень любил английские сигареты и, затягиваясь, далеко запрокидывал голову.

Как-то я спросил его, рассказывают ли арабы в Галилее истории об Иисусе.

— О да, — ответил он. — Иса исцелил дочь царя Гергесы, у который были демоны под ногтями.

Я понятия не имел, что означают «демоны под ногтями», и никто не смог мне этого объяснить.

Арабы знают, что Иисус ходил по воде озера, они почитают дерево, растущее на вершине горы и отмечающее место, где, по преданию, было совершено одно из чудес. Его называют Деревом Благословения, и местные жители верят, что если сжечь одну ветку с этого дерева, можно исцелиться от любых болезней.

Многие из историй Абдула для меня не имели смысла, а может, его английский был недостаточно хорош или мой разум затуманился из-за бесконечной жары. Мне нравилось слушать его мягкий, монотонный голос, смотреть на голубую воду озера, на черепах, греющихся на камнях в лучах солнца, следить за медленным полетом журавлей, летящих к северу.

7

Однажды утром рыбаки отвезли меня на гребной лодке к устью Иордана, где, выйдя на берег вместе с Абдулом, я прошел к руинам Эль-Телль, которую некоторые ученые мужи определяют как Вифсаиду Юлию.

Мы шли мимо зерновых полей, перепрыгивали через овражки и ирригационные каналы. Внезапно, свернув в сторону, мы наткнулись на огромного водяного буйвола, прекрасно проводившего время в Иордане. Он фыркнул и ускакал прочь, подняв фейерверк грязевых брызг.

— Когда Аллах создавал корову, — тут же начал Абдул, — мимо проходил Рогатый…

Арабы невероятно суеверны и смертельно боятся называть неприятные вещи их собственными именами; в частности, дьявола они называют Рогатым.

— …проходил Рогатый. И когда он увидел корову, которую делал Господь, он громко и долго смеялся. Он сказал, что никогда не видел такого смешного животного. Тогда Бог предложил ему сделать другое, получше. И дьявол сделал водяного буйвола…

По противоположному берегу Иордана, находившемуся ярдах в двадцати, брел араб, который, завидев нас, громко крикнул что-то по-арабски.

— Тот парень просит сигаретку, — перевел Абдул.

— Но мы же не можем бросить сигарету через реку.

— О нет, мы просто оставим ее на камне, а он перейдет вброд и возьмет.

Я достал сигарету и положил на камень.

«Тот парень» рассыпался в тысяче благодарностей.

Когда мы добрались до развалин Эль-Телль, оказалось, там не на что смотреть, кроме обычной груды черного базальта. Нас мгновенно окружила дюжина бедуинских детишек, которые встали кольцом и уставились на меня так, словно я призрак.

Внезапно мы услышали необычайное, дикое пение из расположенной ниже долины. Это была монотонная песня, слова и мелодия бесконечно повторялись. Абдул объяснил, что это бедуинская свадьба. Примерно тридцать всадников вылетели галопом из-за холма и начали бешено гарцевать, образовав кольцо.

— Тот господин впереди, — указал Абдул, — он жениться на даме там, и он с друзьями ехать ее забрать.

«Там» означало соседнюю стоянку. Пока мы смотрели на них, от группы отделился один всадник и внезапно помчался к нам, пустив лошадь легким галопом вверх по каменистому склону. Он вступил в долгие и явно сердитые переговоры с Абдулом. Очевидно, предметом обсуждения был я.

Оказалось, что, явившись в Эль-Телль, я пересек границу между Палестиной и Французской Сирией. Теперь я находился на французской территории и — без паспорта. Я еврей? Нет! Значит, я шпион? Нет! Дикий всадник, который, как выяснилось, был чем-то вроде полицейского начальника, завершил переговоры заявлением, что если я в течение четырех часов не покину территорию, он меня арестует.

Смотреть было не на что, так что мы удалились тотчас. На обратном пути мы увидели, что араб на другом берегу Иордана курит сигарету.

8

Среди всех мест, которые я видел, Галилейское озеро — единственное, где сохранился дух Христа. Здесь нет соперничающих сект, нет спорных святынь; только озерная вода плещет на черные камни, неспешно растут зерновые, созревают фрукты, сверкают на солнце зимородки и щурки, днем светит солнце, а ночью луна.

Время оказалось не властно над озерным краем, где родилось христианство. Он еще прекраснее, чем рисовало воображение. Здесь нет рукотворных храмов, нет столкновения вероисповеданий, ревности и ненависти.

В ночной тишине маленькие рыбацкие лодки скользят под звездами, как это было в те времена, когда Голос воззвал с берега: «Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков»[83].

Глава восьмая

Сидон, Ливан и Баальбек

Я исследую руины Кесарии Филипповой, отправляюсь в Сидон, посещаю гору, на которой когда-то стояла Эстер Стэнхоуп, выступаю в защиту святого Георгия, взбираюсь на бастионы величайшего замка крестоносцев в Сирии, путешествую по Ливану в направлении Баальбека и Дамаска, останавливаюсь у могилы Саладина и путешествую на юг, чтобы сдержать обещание.

1

Несмотря на то, что было всего лишь начало марта, урожай пшеницы уже созрел на Генисаретской равнине.

Однако бананы отца Тэппера разочаровали меня. Они прятались в густых, спутанных зарослях, словно крошечные слоновьи бивни, и даже самые усердные поиски не дали мне шанса найти хоть один съедобный плод.

День ото дня я чувствовал, как нарастает жара. Случайные экземпляры устаревших английских газет, оставленных гостями приюта, сообщали странные в такой обстановке новости о снежных заносах в Шотландии, а на последних страницах были напечатаны фотографии с изображением катания на санях в Дербишире. В столь жаркие, золотые от солнца дни на Галилейском море трудно поверить в подобное.

В евангелиях нет ни слова о жаре, если не считать общую атмосферу южной страны, где вся жизнь проходит на открытом воздухе. Думаю, единственный ключ — упоминание, что святой Петр был наг и «опоясался одеждою» на рассвете после Распятия, когда ученикам явился Иисус[84]. Только в субтропическом климате люди могут расхаживать обнаженными в апреле.

Когда наступило время моего отъезда из Табги, я понял, что сожалею об этом и не хочу покидать это место. Я готов был воспользоваться любым предлогом, чтобы задержаться. Но пришло утро, когда, сто раз повторяя, что я непременно сюда вернусь, я все же распрощался с отцом Тэппером и поехал прочь, мимо черных шатров бедуинов и руин церкви Хлебов и Рыб. Дорога уводила меня в горы, высившиеся у подножия Хермона. Я направлялся в Кесарию Филиппову.

По мере того как машина поднималась в гору, воздух становился прохладнее. Я почувствовал прилив энергии, ощущал свежий ветерок. Горы сияли многоцветием. Словно некий гигант широкими, размашистыми мазками раскрасил их в ярко-красный, синий, белый тона. Светящиеся на солнце нарциссы саронские — «розы Шарона» — милю за милей покрывали склоны. Другие участки заросли дикими анемонами — «полевой лилией», а еще на глаза попадались лиловато-розовый лен, лютики, ирисы, заразиха и огуречник.

Все они внезапно расцветали в горах Галилеи, как молитвенное песнопение, и увядали так же быстро, как распустились. Приближался день, когда все они засохнут и опадут от зноя, и с того момента край станет коричневато-бурым, ручьи будут усыхать, пока не иссякнут, и на землю обрушится засуха.

Дорога на Кесарию Филиппову ассоциируется с кризисом в отношениях двенадцати апостолов. Вдоль этой дороги, сразу после пересечения границы Галилеи, вел их Иисус, пытаясь приготовить учеников к восприятию Его смерти и Воскресения. Увлекательно воображать, как шел здесь бессмертный путник, пересекая залитые солнцем горы, время от времени останавливаясь, чтобы оглянуться на место сотворения множества чудес, ведь с каждого ярда этой дороги открывается прекрасный вид — словно с высоты птичьего полета — на отдаленный озерный край.

Это было летом, за год до Распятия. Тень Креста уже легла на пути Христа. Среди всех воспоминаний о Нем, какие доступны человеку, читающему евангелия, то, которое касается событий во время путешествия «в страны Кесарии Филипповой»[85], пожалуй, наиболее торжественное.

Справа от дороги, если ехать к северу, особняком стоит небольшой спящий вулкан. Его склоны покрыты потеками застывшей лавы. Это очень удобная точка обзора для каждого, кто хочет взглянуть с высоты на Галилейское озеро и попрощаться с этим замечательным местом. Я взобрался на вулкан, и на мгновение мне показалось, что Иисус тоже стоял здесь летним днем, глядя назад, на Галилею. Далекое озеро лежало в глубине долины, голубое, неподвижное в безветренной жаре, окруженное высокими горами; каждая тропа, каждое дерево отчетливо просматривались в кристально чистом воздухе. Я мог разглядеть не только озеро, от края до края, но и, далеко к югу, Иордан, уходящий в суровое, пустынное ущелье.

И прошлое, и будущее открывалось перед Иисусом в тот день, когда Он вел своих учеников к горе Хермон. Конечно, Он просто обязан был оглянуться. Только что фарисеи и саддукеи, оставив на время взаимную вражду, пришли к Нему, требуя знамения, — Иоанн Златоуст предполагает: «Они просили Его остановить движение солнца, или удержать в небе луну, или обрушить на землю гром, или совершить нечто подобное». И Он вздохнул глубоко и сказал: «Для чего род сей требует знамения? Истинно говорю вам, не дастся роду сему знамение»[86].

Воображение рисует картину того, как стоял Иисус на этих горах и печально глядел вниз, на страну Своего Пастырского пути, на череду маленьких городов, где люди, глухие к вещам духовным, шумели и ликовали лишь по поводу чудес и знамений. Когда же Он развернулся спиной к озеру, запорошенный снегом хребет Хермона, как стена, встал перед ним; и тогда Он обернулся к двенадцати ученикам, которые шли с Ним, и спросил:

«За кого почитают Меня люди?»

И они ответили, что некоторые, как Ирод Антипа, верят, что Он — оживший Иоанн Креститель, другие думают, что Он — Илия или один из древних пророков.

«А вы за кого почитаете Меня?» — спросил Иисус.

Ответил Петр: «Ты Христос»[87].

И тогда Иисус сказал ему: «И Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее».

Городом, к которому приближались Иисус и его ученики, была большая языческая Кесария Филиппова, расцветшая красой мраморных колонн и многочисленных источников, протекавших среди густых лесов на низких склонах Хермона. Во всей Палестине и Сирии нет места прекраснее для города. В горах за поселением был темный грот, из которого начинал свой бег ручей, становившийся далее одним из главных истоков Иордана, вода его сверкала на солнце и была видна издалека, даже из самого города на равнине. Греки называли это место Паней, так как подобные гроты всегда посвящались богу Пану. Ирод Великий украсил Паней храмом в честь императора Августа. Когда Филипп Тетрарх в год рождения Христа унаследовал это чудесное владение, он выстроил там целый город и назвал его Кесарией в честь императора Тиберия, добавив также и свое имя, чтобы отличить новую столицу от Кесарии на морском побережье.

Однако нет никаких свидетельств того, что Иисус входил в этот город. Как и Тиверия, Кесария Филиппова оставалась языческим местом, а потому считалась нечистой. Впрочем, многие авторы любят воображать Иисуса в городе, среди нищих и странников, взирающим на храмы старых богов, а затем молча продолжающим путь.

Разделительная линия между Палестиной и Сирией сегодня проходит по Иордану, как и в те дни, когда Иисус шел из Галилеи в Галонитис.

Вероятно, где-то на этой дороге, возле пограничного поста Рош-Пинна, находился и дорожный патруль Филиппа Тетрарха. Сегодня над маленьким зданием в стороне от проезжей части развевается британский флаг. Из офиса вышел служащий, проверил мой паспорт и знаком разрешил ехать дальше, во Французскую Сирию. Через милю или около того мы добрались до французской заставы. Над таким же зданием, стоящим на берегу Иордана, развевался трехцветный флаг, а в тени эвкалипта сидел французский пограничник, игравший в карты с местными шейхами.

Ожидая, когда он вернет мой паспорт, я услышал, как арабы говорили, мол, один из шейхов собирается показать фантазияс. Это слово арабы используют очень часто, чтобы охарактеризовать нечто восхитительное и очень необычное. Как это греческое по происхождению слово закрепилось в арабском языке? Наверное, еще сотни лет назад его принесли сюда греки, жившие в Десятиградье.

Раздался бешеный стук копыт, и из-за угла вылетел шейх на маленькой горячей белой кобыле. Он сорвался с места галопом, развернулся и так же стремительно умчался прочь. Затем мы услышали, как он возвращается, белая кобыла немного сбавила темп, наездник спрыгнул с седла, вскочил в него снова, свесился набок, как Буффало Билл или иной лихой ковбой из кинофильма при виде смертельного врага.

Я покинул пограничный пункт по крутому склону, который вел в край гораздо более дикий, чем Галилея: это суровая горная страна с неожиданными широкими видами далеких долин, с живописными вершинами и вулканическими скалами черного базальта. Люди, которых я встречал по пути, заметно отличались от жителей Галилеи: это были свирепого вида друзы в поношенных одеяниях из овчины. Спокойным и неутомимым шагом горцев они шагали рядом со своими верблюдами и ослами.

Перемена пейзажа между мирными окрестностями Галилейского озера и горами Сирии напомнила мне контраст между мягкостью видов озера Лох-Ломонд и дикостью Глен Фаллох и дорогой на Раннох и Гленко в Шотландии. Было совершенно ясно, что я пересек реальную границу. И доминантой этой дикой страны был гигантский хребет горы Хермон, его основные вершины почти в два раза превышают высоту Бен-Невис. Эти могучие цепи — их невозможно назвать просто горами — тянутся на двадцать миль. Виноградники и оливковые рощи, а также тутовые деревья на их склонах достигают не более чем середины гор, но от пяти тысяч футов и выше идут лишь голые скалы фантастических очертаний, громоздящиеся над расщелинами; это обитель орлов, волков и горных медведей.

На этих гигантских пиках снег лежит на протяжении почти всего года. Это самая главная примета Сирии и Палестины, столь явно доминирующая над остальной территорией, что во время путешествия невозможно удержаться и не смотреть на эту могучую гряду с заснеженными вершинами.

Милю за милей мы мчались по дороге, никого не встречая, мы спускались в очередное горное ущелье, где виднелись убогие деревушки друзов с домами, выстроенными из необожженных кирпичей и камней; они органично вписывались в окрестный пейзаж. Задул прохладный ветер, и вокруг не было иных признаков жизни, за исключением медленно парящих в небе орлов.

2

Крутой холм на протяжении нескольких миль вплотную прижимался к склону гор, а затем дорога нырнула в зеленую долину, питаемую водами тающих снегов Хермона. Густо поросшая подошва горы ничем не походила на безжизненные вершины, нависавшие над ней. Несмотря на суровость, они казались мирными и вселяли ощущение спокойствия, так как на фоне темных камней тут и там виднелись пятна виноградников и оливковых рощ. И все же эти горы были пустынными. Их монотонное одиночество не нарушалось вкраплениями домов, там не было террас, меняющих изначальную структуру, созданную природой.

И внезапно, чуть ниже развалин, которые, несомненно, были останками замка крестоносцев, я увидел укрытую зеленью арабскую деревушку Баниас — то, что осталось от блистательного города Кесарии Филипповой. Из всех приключений, которые довелось пережить за долгую историю этому злополучному месту, самым странным можно считать то, что происходило с его названием. Изначально оно именовалось Паней, затем Кесария Филиппова. Затем, из желания польстить Нерону, город переименовали в Неронею. А теперь, когда все величие давно ушло, немногочисленные арабы, проживающие там в двадцати или тридцати глинобитных домишках, вернули поселению самое древнее его имя — Паней, но, поскольку в их языке нет звука «п», стали называть его Баниас.

Обитаемые руины выглядят печальнее, чем полностью заброшенные. Современный Баниас — сплетение колючих кустарников и кучка глинобитных домиков. Здесь не сохранилось ничего от прекрасного города, когда-то стоявшего на этом месте, если не считать нескольких греческих святилищ Пана, вырезанных в скалах, да разбитых колонн, загромождающих землю вокруг. Самым трагическим напоминанием о гибели римской цивилизации является дом шейха. Это нелепая груда камней, почти исключительно римских. В стены встроены десятки фрагментов прекрасных мраморных колонн, но лежат они в кладке хаотично, в основном горизонтально. На первый взгляд кажется, что дом построен из круглых камней. И только потом осознаешь, что это основания колонн. В этом зрелище есть нечто болезненное и мучительное. Воображение рисует картины вторжения варваров, чудовищного разрушения красоты, слепого невежества строителей, нового, дикого народа. Когда пала Римская империя, города, подобные Кесарии Филипповой, стали каменоломнями. Статую работы Фидия могли преспокойно разбить на куски, чтобы сложить из них кусок стены жалкого, уродливого жилища. Все мы знаем, что такое случалось, но вид реального здания, в стены которого включены фрагменты алтарей и плит с древними надписями, с коринфскими колоннами, подпирающими полы, а не крыши, дает ощущение ужаса, какого не получишь при чтении главы из Гиббона.

В римские времена этот город, должно быть, по праву считался одним из прекраснейших в стране. Звук бегущей воды оживлял его улицы: даже в самый жаркий летний день зеленоватая талая вода с горных ледников орошала долину. А сегодня буйные источники, питающие Иордан, стекают к подножию горы Хермон и с мелодичным журчанием устремляются по мертвому телу Кесарии Филипповой.

Один из местных арабов проводил меня в горы за селением и указал темный грот. Он наполовину завален камнями и мусором. Но в глубине можно услышать тихое бормотание, словно там спрятался кто-то живой. Это истоки Иордана, пробивающиеся из-под земли. Чуть выше грота расположено несколько греческих святилищ, вырезанных в скальной породе. Кое-где еще можно прочитать надписи. Одна из них гласит: «Жрец Пана». Еще выше, на склоне горы, стоит маленькое белое здание с куполом — мусульманское святилище шейха Кедира, который, по словам путеводителей, на самом деле святой Георгий. Это не совсем так. Шейх Кедир — легендарный пророк, который во время своего земного существования обнаружил Источник Жизни, выпил воды из него и стал «зеленым человеком». Собственно, его имя — перевод этих слов. Арабы верят, что его душа воплотилась в святом Георгии, который, следовательно, является объектом поклонения по всей Аравии как воплощение эль-Кедира. Честно говоря, любопытно обнаружить христианского святого среди тех, кому поклоняются мусульмане, и объяснением этому может служить тот факт, что святой Георгий, принявший мученическую смерть в 303 году под Константинополем, приобрел обширную славу на Востоке за три столетия до рождения Мухаммада, и потому возникновение ислама не смогло вычеркнуть его из перечня общепризнанных святых мужей.

Для того, кто изучает историю религии, грот возле Баниаса — одно из самых интересных мест в мире. В имени поселения оживает бог Пан, а на месте, где Ирод возвел храм божественного Августа, арабы построили небольшое купольное святилище тому, кто считается святым патроном Англии…

Легко понять, почему жители Баниаса верят, что этот мрачный грот населен призраками. Араб-проводник рассказал мне, что ночью накануне моего приезда всю деревню разбудил голос, читавший молитву.

— Это был пророк, — заключил он.

Мусульмане считают, что, если души обычных людей ожидают воскресения, души пророков могут возвращаться и проявлять себя в нашем мире. Проводник сказал, что все в деревне хотя бы раз видели этого духа и что он «был весь белый и не походил на араба».

Древняя традиция связывает рассказ о Преображении Господа с горой Фавор под Назаретом. Однако многие авторитеты предполагают, что на самом деле это произошло на склоне горы Хермон, во время ухода «в страны Кесарии Филипповой». Фавор — не очень высокая гора и стоит она не особняком. С другой стороны, Хермон с его снежной вершиной, одинокой на фоне окрестных гор, представляется мне более подходящей сценой для откровения. Стоя у истока Иордана в Баниасе, глядя вверх, на подножие этой горы на фоне суровой и дикой картины всего хребта, я ощутил его как могучий барьер между землями иудеев и язычников — «гора высокая особо»[88], на которую возвел Иисус трех учеников: Петра, Иакова и Иоанна.

На склоне этой горы три верных ученика увидели Преображение Иисуса.

«Одежды Его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить. И явилися им Илия с Моисеем; и беседовали с Иисусом… И явилось облако, осеняющее их, и из облака исшел глас, глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный; Его слушайте. И, внезапно посмотрев вокруг, никого более с собою не видели, кроме одного Иисуса»[89].

Дэвид Смит в книге «Дни Его воплощения» писал:

Истинный смысл этого чудесного события открывается только, когда осознаешь, что, как и чудо хождения Господа по водам озера, это было преобразование Воскресения. Властью Бога тело Иисуса на некоторое время приобрело свойства жизни после воскресения. Используя слова апостола Павла, оно стало «духовным телом», и Он явился трем ученикам так же, как являлся после восстания из мертвых — на пути в Эммаус, в комнате в Иерусалиме, на берегу озера. В первом случае целью этого было укрепление Иисуса и настрой Его на смертное испытание, ожидавшее Его. Это было словно видение дома в ссылке, словно предвкушение отдыха усталым путником… А Преображение было направлено и на учеников. Его целью было примирить их с невероятной и трудной для восприятия идеей страдания Мессии через откровение славы, которая за этим последует.

С высоты Хермона, с которой нисходит влага на Сион, они могли взглянуть вниз, на долину Иордана. Они, должно быть, вспомнили Крещение и Голос. И впервые поняли, что Учитель, спустившись с высот горы Хермон, проследует вдоль Иордана к югу, чтобы взойти на Голгофу.

3

От грота я прошел к бедной деревушке Баниас. Я заметил на дороге нечто, на первый взгляд, похожее на старое пальто или выброшенную одежду. Затем эта куча пошевелилась, и я увидел, что это собака. Я подумал, что она убежала от кого-то, и подошел поближе. Моему взгляду предстала салюки[11], умирающая от голода.

Она была так слаба, что не могла встать. Она просто лежала в горячей дорожной пыли, ей даже не хватало сил сгонять мух со своих ран. В глазах ее стояла невыразимая боль. Она была буквально преображена страданием до потери формы и образа. Уши были срезаны почти до основания — обычная практика бедуинов, которые верят, что это улучшает слух.

Никогда еще в жизни я не видел животное в таком ужасном состоянии. У собаки не было сил, чтобы убежать от меня. Она лежала на дороге, глядя несчастными глазами и ожидая, что я причиню ей новое страдание.

Когда я принес сэндвичи из машины и попытался накормить ее маленькими кусочками мяса, она не могла понять, что я пытаюсь ей помочь. Она выглядела напуганной. Затем, очень осторожно, она взяла кусочек мяса пересохшим, израненным ртом, но он выпал в пыль.

Я почувствовал, как гнев ослепляет меня. Абсолютное бессердечие мусульман к страданиям животных просто потрясает. Неподалеку остановились два-три араба, они смотрели на меня так, будто я законченный безумец; безусловно, они так и думали.

— Она умирает от голода, — сказал один из них.

— Почему же вы не кормите ее? — спросил я.

— Она никому не принадлежит, — ответили они. — Ее оставил какой-то бедуин. Она не отсюда.

Таков их взгляд на жизнь. Собака никому не принадлежала. Аллах дал ей жизнь. Пусть Аллах и заберет ее жизнь. Это не их дело. Поэтому они сначала забросали ее камнями, а потом оставили умирать на дороге.

Собака сумела проглотить два-три кусочка мяса. Она лежала в горячей пыли, и полные страдания глаза молили не оставлять ее здесь.

— У кого-нибудь есть ружье? — спросил я.

Они быстро переглянулись и солгали:

— Нет.

— Ну, а нож?

Да, нож у них был. Я пообещал десять шиллингов тому, кто избавит несчастное существо от боли. Но, несмотря на то, что десять шиллингов втрое превышали месячный доход любого из них, они посмотрели на меня с нескрываемым ужасом и категорически отказались. Собака должна была умереть, когда этого пожелает Аллах.

В деревне я нашел двух полицейских-армян, но и они отказались что-либо делать. Они знали про собаку и с готовностью пристрелили бы ее, но опасались, что это вызовет беспорядки в деревне. Эти люди были весьма благочестивыми мусульманами. Они боялись совершить хоть что-нибудь против местных законов, но при этом были полны сочувствия и понимания. Они достали жестяные коробки с черным табаком и, пожимая плечами, стали скручивать сигареты.

Чем сильнее было сопротивление, тем решительнее я вознамеривался помочь собаке, даже если из-за этого мне придется неделю ночевать в компании с блохами Баниаса. Оставалось сделать одно из трех: самому убить собаку, и это угнетало меня больше всего из-за ее молящих глаз; забрать ее с собой в машину, но она была очень грязной, не могла двигаться, и ее точно запретят вносить в отель; или найти кого-нибудь, кто поклянется позаботиться о ней. Именно этот вариант я и выбрал. Я нашел симпатичного араба в поношенном костюме цвета хаки. Мне сказали, что его работа — подметать в святилище эль-Кедира.

Я дал ему десять шиллингов, чтобы он купил еду для собаки, и предупредил, что вернусь через неделю, чтобы узнать, как она себя чувствует. Он посмотрел на меня, и стало ясно: он понимал, что я, хоть и сумасшедший, твердо намерен настоять на своем. Я распорядился, чтобы он подобрал собаку и показал мне, где он ее устроит. Он пошел вперед, а за нами следовало все население деревни; так мы и дошли до его дома. Это была невероятно бедная лачуга, окруженная высокой глинобитной стеной. За ней находился двор и несколько одноэтажных строений.

Он бережно положил собаку в тень и принес мешки, чтобы соорудить для нее подстилку. Из дома вышла женщина, которая с полным безразличием наблюдала за происходящим, хотя состояние собаки могло бы вызвать сострадание даже у законченного негодяя. Я почувствовал, что сделал все, что было в моих силах, и отправился дальше, предупредив, что еще вернусь.

По дороге я размышлял о том, правильно ли поступил. Конечно, было жестоко пытаться возродить слабую искру жизни, которая теплилась в умирающем существе.

Я ехал несколько часов по прекрасной долине среди гор. Я видел замок крестоносцев, высившийся, как орлиное гнездо, на самой вершине горы. А вдали я мог различить голубизну Средиземного моря и дорогу, ведущую на Сидон.

4

Дорога, которая идет вдоль средиземноморского побережья, через Тир и Сидон до Бейрута, на мой взгляд, самая интересная прибрежная дорога в мире. Ни у одной другой нет таких воспоминаний.

С одной стороны волны набегали на желтый песок; с другой — апельсиновые и банановые рощи плавно поднимались в направлении отдаленной Ливанской возвышенности. Соединенные веревкой верблюды, по десять в связке, с шеями, украшенными голубыми бусами — для защиты от сглаза, медленно брели, подгоняемые толстяком на осле.

Радостные дети протягивали рыбу водителям машин, набиравшим скорость не больше 40 миль в час. Девочки предлагали ветки апельсинов с зелеными листьями, издавая пронзительные крики при виде каждого проезжающего.

Похоже, никто ничего у детей не покупал, но они без устали продолжали предлагать товар.

Вдоль всей дороги тянулась череда открытых кафе, огражденных деревянными решетками-шпалерами, там мужчины в мешковатых турецких штанах и красных фесках сидели, скрестив ноги и потягивая кальян, наблюдая за голубыми волнами, увенчанными белой пеной, за проезжающими и проходящими по дороге, и целыми днями разговаривали о деньгах и политике.

На палестинской стороне дороги потягивали кальян и ругали британцев, потому что они позволяют большому количеству евреев въезжать в страну; на французской стороне потягивали кальян и ругали французов, которых называли самой эгоистичной и авторитарной нацией в мире.

На палестинской стороне дороги говорили, что под французами не может быть хуже, а на французской — что не может быть хуже под британцами.

— Что дала нам эта война? — спрашивали они.

— Да ничего!

И начинали страстно вспоминать старые добрые времена до войны, когда милые, внимательные, щедрые и вообще восхитительные турки правили обеими частями страны.

А тем временем в полях женщины выполняли тяжкую повседневную работу.

Вдоль всей дороги тянулись также маленькие плосковерхие городки, залитые слепящим солнцем и опускающиеся до самой кромки голубой воды, пальмы росли посреди песков, а белые минареты вздымались к темному от зноя небу.

Эти городки казались очень белыми и яркими, пока не нырнешь в них и не обнаружишь очередной лабиринт узких, петляющих улочек, погруженных в тень. Но каждая улочка напоминает своеобразное шоу с подглядыванием.

Лавочки крохотные, как пещеры без окон, и в каждой что-то происходило: плотник пилил кусок дерева, башмачник резал кожу, торговец рыбой разделывал товар, а кузнец раскалял докрасна железо.

Все было по-домашнему, очень дружелюбно. В прохладной тени разносчик лимонада с медным сосудом, закрепленным на спине, постукивал стаканами и призывал покупателей, заявляя, что его лимонад — не только лучший в мире, но холодный как лед и упакованный в сосуд со снегом с ливанских гор.

«Йа балаш!» — кричал он, что означало «Отдаю ни за что!» Как странно это перекликается со словами Исайи: «Жаждущие! Идите все к водам; даже и вы, у которых нет серебра, идите, покупайте и ешьте; идите, покупайте без серебра и без платы вино и молоко»[90].

На этой дороге есть и разрушающиеся руины городов, например Акра, Тир и Сидон, погрузившиеся в пески времен. Работающий в окрестных полях никогда не знает, на что может наткнуться его лопата. Здесь нашли римских богинь, дремавших под песками Тира. Египетские захоронения под Акрой. Красивые зеленые бутылки, золотые кольца и серебряные образки у самого моря, под Сидоном. Древний мир рассыпался на куски и стал руинами вдоль дороги, а люди, которые живут тут сегодня, кажутся похожими на банды грабителей, разбивших лагерь среди развалин благородного имения.

Я навсегда запомню Акру, какой я увидел ее, когда прибыл из Хайфы, в свете раннего утра — солнце запуталось в финиковых пальмах, что росли на песке у самого моря. Маленький белый городок на море казался кораблем, его стены догнивали в голубой воде. Он был уже наполовину мертв, но когда Ричард Львиное Сердце осадил его много веков назад, город этот служил ключом к Иерусалиму. Именно в пальмовой роще Акры английский король подхватил лихорадку.

Если сегодня вы пройдете по Акре, вас встретят лишь тишина и гнилые стены, которые слишком велики для такого городка, а он чересчур мал и спокоен для них. Прошлое живет в странных, темных подвалах, наполовину засыпанных мусором, в которые вглядываешься с затаенным страхом, что кровля внезапно обернется готической аркой. Дух этого места выражен в старом слепце, который бредет по улице, постукивая палкой, нащупывая дорогу вдоль огромной стены крестоносцев, прикасаясь пальцами, заменяющими ему глаза, к гигантским камням.

Из таких городов, как Акра, Тир и Сидон, горбоносые мужчины на самом рассвете мира отправлялись в путешествия на Оловянные острова Запада. На этом побережье моряки рассказывали своим друзьям о первых впечатлениях от Корнуолла и острова Уайт.

В этом горячем ярком мире на берегу Средиземного моря финикийцы, должно быть, передавали из уст в уста мрачные истории о туманном и холодном острове на противоположном краю мира, где невысокие темноволосые люди отливают олово.

В Тире я встретил людей, строивших лодку прямо у моря. Это зрелище словно сдуло пелену времени, и древний Тир, посылавший некогда стволы кипарисов Соломону, а корабли направлявший по всему миру, будто ожил вновь в звуке молотков и пил.

Корабельщики строили совсем небольшую лодку — обычное рыбацкое суденышко для Средиземного моря. Они использовали дерево с гор Тавра, которое арабы называют кватрани. Это род смолистой сосны, говорят, из такой древесины был построен Ноев ковчег.

Метод распила был крайне примитивным. Ствол клали на две вертикально стоявших колонны-подпорки. Один человек становился на него сверху, другой поддерживал ствол снизу, и оба брались за концы длинной двуручной пилы. Они по очереди тянули пилу на себя, причем пила резала древесину только при движении вниз.

На пляже возле Тира я видел изысканно окрашенную морскую раковину, из которой в древние времена добывали знаменитый тирский пурпур.

И теперь, жарким днем, я прибыл в Сидон, еще один город, представлявший собой руины былого величия. В центре города, ближе к морю, стояла крепость, и с ее осыпающихся стен я смотрел на запад, на Средиземное море и в сторону суши, поверх розовой пены абрикосового цветения, на оливковые, фиговые и апельсиновые рощи.

Но сильнее, чем память о величии и завоевании этого города — брата Тира, — была память о Человеке, который «удалился в страны Тирские и Сидонские», где исцелил девочку, жестоко одержимую демоном[91].

Кажется, Иисус никогда на самом деле не посещал эти города, несмотря на то, что он бывал в окрестностях. Однако жители Тира и Сидона были среди первой волны тех, кто присоединился к «множеству народа» в Галилее, желавшему услышать слова Учителя.

Обращаясь с упреками к приозерным городам Галилеи, таким как, например, Вифсаида, Иисус сравнил их веру с верой Тира и Сидона, причем в пользу последних: «Если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они во вретище и пепле покаялись»[92].

5

Я всегда хотел посетить гору Джун, на которой леди Эстер Стэнхоуп когда-то вершила свой эксцентричный суд. Добравшись до Сидона, я спросил, не знает ли кто-нибудь, где находится Джун, и по крайней мере двадцать мужчин и мальчиков, стопившихся вокруг машины, выразили желание проводить меня. Я выбрал одного из них, и мы отправились по боковой дороге за Сидон и начали восхождение на горы Ливана.

Имя Эстер Стэнхоуп встречается в большинстве путеводителей и других изданий, написанных о Сирии около века назад. В романе «Эотен» Кинглейк упомянул о ее странном предприятии на горе Джун, и это, пожалуй, самое достоверное описание. Всякий путешественник пытался получить аудиенцию «королевы пустыни», или «принцессы Ливана», как называла себя эта необычная женщина. В какой-то период она была самой влиятельной европейской дамой на Ближнем Востоке и, в любом случае, всегда оставалась самой колоритной и эксцентричной.

Она была племянницей Уильяма Питта[12], до его смерти вела хозяйство в доме на Даунинг-стрит. Она была красивой, яркой, своевольной и острой на язык, высокомерно и уверенно держалась в самом блестящем обществе ее времени. Смерть Питта в 1806 году стала для нее тяжелейшим ударом, а когда сэр Джон Мур умер в Корунне три года спустя с ее именем на устах (говорят, он был в нее платонически влюблен), несчастная Эстер Стэнхоуп покинула Лондон.

В возрасте 34 лет, в сопровождении доктора и служанки, она отправилась в дальнее странствие, из которого уже никогда не вернулась. После полного приключений путешествия она прибыла в Палестину и, руководствуясь экстравагантным тщеславием и странными амбициями, граничившими порой с безумием, вообразила себя своего рода женщиной-мессией или, на худой конец, «царицей Иерусалима». Сначала она добилась успеха у арабов, живших вокруг Дамаска, которым и в самом диком сне не представлялась встреча с кем-то вроде племянницы Питта. Она отказалась от европейской одежды, нарядилась как шейх, великолепно ездила на арабском скакуне и завоевала даже большую славу, чем в наше время полковник Лоуренс Аравийский. Она была отважной, как львица, и щедрой на деньги, и эти два качества расположили к ней арабов.

В конечном счете она поселилась в разрушенном монастыре на территории Ливана, а позднее перебралась в крепость, выстроенную для нее на горе Джун. Там она вершила правосудие, выезжала за пределы своих владений верхом и в сопровождении внушительной охраны, вмешивалась в политику, а однажды даже вела войну с горным племенем, в результате чего погибли 300 человек, а целый ряд деревень был стерт с лица земли.

Она изучала магию и почиталась своими людьми едва ли не как божество. На ее конюшне стояла белая кобыла с горбом на спине в форме седла. Она была убеждена, что это бедное существо создано, чтобы носить мессию. Сохранились записи путешественников, рассказывающие о поразительной крепости Джун, о королевском величии, которым Эстер себя окружала, о беседах, которые всегда проходили по ночам: она сидела в одежде шейха, потягивая кальян, и часами рассуждала об астрологии и астрономии, о магических дисциплинах. Во время одного из таких разговоров сильный мужчина упал в обморок от усталости. Ее беседы длились до рассвета.

Леди Эстер Стэнхоуп почти удалось достичь величия. Она завоевала невероятную, легендарную репутацию по всему Востоку, но к старости погрязла в долгах. Ее падение из величия в нищету и последовавшая за этим смерть в забвении и одиночестве (она умерла ограбленной и забытой) были ужасны. Миссионер доктор У. М. Томсон проехал через весь Ливан, чтобы похоронить ее, и оставил описание этой тягостной сцены в сочинении «Земля и Книга»:

Британский консул в Бейруте попросил меня совершить религиозные обряды, связанные с похоронами леди Эстер. Погребение состоялось в невероятно жаркий субботний день в июне 1839 года. Мы начали нашу печальную миссию в час дня и к полуночи прибыли на место. После короткого размышления консул решил, что похороны нужно провести немедленно. В спешке открыли склеп в саду, где находились останки генерала Л., его сына (забыл, какого именно), еще одного француза, похороненного самой леди, — все их перенесли в другую часть сводчатого помещения.

Тело леди Стэнхоуп в чрезвычайно простом гробу перенесли к месту захоронения ее слуги, представлявшие собой весьма пеструю компанию; они шли с факелами и фонарями, чтобы найти путь по извилистым дорожкам сада. Я ошибся тропинкой и некоторое время бродил по этому лабиринту. Когда наконец я добрался до беседки, первое, что я увидел, — кости генерала, сваленные кучей, а поверх них череп, в глазницах которого стояли зажженные свечи — страшное зрелище. В подобных обстоятельствах проводить службу было довольно затруднительно, все сбивало с толку. Позднее консул заметил, что есть некие любопытные совпадения между этими похоронами и церемонией прощания с сэром Джоном Муром, возлюбленным леди в молодости. В молчании, на одинокой горе, в полночь, при свете тусклых фонарей, на ее гроб положили британский флаг, и она упокоилась как воин, и так мы оставили ее наедине со славой. И на этих похоронах, столь многим схожих с теми, давними, присутствовал единственный ее соотечественник, и имя его был Мур…

Наутро после похорон мы с консулом обошли строение и осмотрели его тридцать пять комнат, опечатанных вице-консулом Сидона с целью предотвратить грабеж. Там было полно мусора. В одной комнате стояли сорок или пятьдесят сосудов из-под масла французского производства, старых, пустых и пыльных. Другая была забита арабскими седлами, поеденными молью, рваными и потертыми. Они принадлежали ее вооруженной охране. Еще две комнаты были заполнены медикаментами, следующая — книгами и бумагами, в основном сложенными в коробки и старинные сундуки. Нигде не нашлось ничего ценного, и печати были обновлены, вплоть до вынесения официального решения по поводу этой собственности. Толпа жадных слуг, очевидно, уже успела прибрать к рукам все мало-мальски пригодное.

Дорога так плотно прижималась к склону горы, что каждый поворот казался концом скального коридора и обрывом в долину. Это была в полной мере дикая горная страна: основание зеленых гор переходило в пустынные долины, огражденные Ливанским хребтом, пики которого всегда покрыты снегом.

Мы преодолели не менее десяти миль опасного горного пути, пока добрались до скопления белых квадратных строений на вершине горы, покрытой террасами. Дома эти казались ослепительными на ярком солнце. Звонил колокол греческого монастыря. Воздух вокруг был напоен пением цикад, обитающих на оливковых террасах. Это и была гора Джун. Вскоре вокруг машины собралось все местное население, заинтересованный шепоток стал громче, когда стало известно, что я проделал весь этот путь, чтобы посетить могилу леди Эстер Стэнхоуп. Впрочем, так ее никто на горе Джун не называет. Она здесь просто «эс-Ситт» — «Госпожа».

Мне указали соседнюю вершину, видимую сквозь оливковую рощу. Это Дир эс-Ситт — «Дом Госпожи», пояснили мне. Молодой араб из Сидона широкими шагами пошел вниз с горы, и я последовал за ним в одну из самых прекрасных долин, которые мне когда-либо доводилось увидеть. Земля под маслинами и абрикосовыми деревьями была покрыта миллионами красных анемонов, кое-где перемежающихся ромашками и лютиками. Там росла самая зеленая трава, какую я видел после отъезда из Англии. Однако в местах, куда не падала тень от деревьев, земля оставалась выжженной.

Мы поднялись на соседнюю вершину, которую стерегла свирепая собака; там жили две крестьянки с семьями. Они обустроились в том, что осталось от крепости леди Эстер. Мы попытались расспросить их о «Госпоже». Да, сказали они, здесь когда-то жила дочь английского лорда. Они указали на цепочку разрушающихся подвалов. Вон там она держала пленников, сообщили они.

Все, что сегодня осталось, — окружающая территорию стена из белого известняка, часть подвалов и несколько зданий, а также двор, где албанцы-охранники леди Эстер обычно досматривали ее посетителей. Также можно заметить следы того, что некогда было прекрасным садом.

Старуха провела нас по каменистой площадке к месту, где маслины отбрасывали тень на могилу «Госпожи». Вопреки моим ожиданиям, могила выглядела такой ухоженной, словно находилась на лондонском кладбище Голдерс-Грин. Сопровождавшая меня женщина сказала, что за ней присматривают монахи. На квадратном блоке камня, к которому вели три ступени, были выбиты слова: «Леди Эстер Люси Стэнхоуп. Родилась 12 марта 1776 года. Умерла 23 июня 1839 года».

Странное место упокоения для внучки великого графа Четэма. Может показаться, что из ее жизни следует извлечь какой-то моральный урок, но понятия не имею, какой именно. Мысль о женщине, сперва обитавшей в доме 10 по Даунинг-стрит, а затем поселившейся в крепости под маслинами, поровшей чернокожих слуг, слушавшей шпионов, пересекавших горы, чтобы принести ей тайные сведения, невольно заставляет задуматься об экстравагантности, свойственной человеческой натуре. Если бы она встретила человека не менее безумного, но более властолюбивого, чем она сама! Если бы мистер Филип Гедалла когда-нибудь написал книгу о вымышленных браках, вероятно, он мог бы выдать Эстер Стэнхоуп за Наполеона или — за Буркхардта![13]

6

В Бейрут я прибыл в наступающей темноте.

Город представляет собой огромное, весьма запущенное место, заполненное маленькими, громко тренькающими трамваями, которые появляются, по-моему, везде, куда только приходят французы. Как и во всех прибрежных городах к северу от Хайфы, вид здесь открывается прекрасный: синее море, изогнутая линия бухты, высокие, заснеженные пики Ливанских гор, громоздящиеся над Бейрутом.

Мой отель выступал в море, словно корабль. Балкон моего номера смотрел прямо на воды залива Святого Георгия; я долго сидел там, глядя на закат, окрасивший все вокруг в розовый цвет, постепенно переходивший в рыжеватый и потом в багровый. Серый туман повис в долинах, потихоньку наползал на склоны гор; наконец появились первые звезды. На воде замигали отражения огней. Мачты кораблей стали черными и таинственными на фоне пирамиды света, в которую превратился теперь город.

Я задумался о святом Георгии, столь прискорбно оклеветанном покровителе Бейрута, крест которого мы в Англии поместили на свои знамена. Я думаю, принижать святого Георгия начал еще Кальвин, но оклеветал его первым Гиббон. Любопытно, что тысячи англичан, не читавших «Упадок и разрушение Римской империи», уверенно скажут вам, что святой Георгий был всего лишь наемником злодейской армии из Каппадокии. Но это совершенно неверно. Как ни странно для человека такой педантичности и точности, Гиббон спутал двух разных людей: Георгия Лаодикийского, убитого в правление императора Юлиана, чье тело было выброшено в море, и солдата-христианина, ставшего мучеником при императоре Диоклетиане. Тот Георгий, о котором говорится у Гиббона, и вправду был отвратительным персонажем — это человек, который, по словам Григория Назианзина, «сам себя продал бы за кусок хлеба». Он стал арианским архиепископом Александрии, и кара, его постигшая, отличалась крайней жестокостью, потому что в увещевательном письме император Юлиан отметил, что жители города «буквально разорвали этого человека на куски, словно были псами».

А вот святой Георгий был римским офицером высокого ранга, который пострадал и принял смерть во время преследования христиан по приказу Диоклетиана. Я помню, как Гиббон спорил с сэром Э. А. Уоллисом Баджем, чью книгу «Святой Георгий из Лидды» следует прочесть каждому, кто интересуется судьбой этого святого. Сэр Эрнест считал, что мученичество святого Георгия приходится на 200 год н. э., хотя общепринятой датой является 303 год. Восточная и западная традиции сходятся на том, что после мученичества святого Георгия в Никомедии, городе, расположенном в сорока милях к востоку от Константинополя, его тело было доставлено в Лидду — городок неподалеку от Яффы — для захоронения.

Почитание этого святого в ранней христианской церкви было столь велико, что вокруг его имени сложились сотни необычных легенд, среди которых и история о драконе, которую многие исследователи считают языческим мифом, привитым к христианскому древу. Многие неверующие указывают на нелепость рассказов о святых и мучениках, чтобы доказать легковерие ранней церкви. Обычно не понимают, что многие из этих историй воспринимались как литературные произведения, и не более. В 494 году на соборе 72 епископов в Риме папа Целарий объявил войну «благочестивым вымыслам», повелел верующим прекратить чтение таких историй, потому что они выставляют в нелепом виде христианскую веру. Среди запрещенных преданий были и некоторые легенды о святом Георгии.

Двигаясь вдоль побережья в том направлении, в котором я теперь смотрел, крестоносцы встретились с именем святого Георгия в самых вратах Востока, так как Босфор называли тогда «Дланью святого Георгия». Куда бы ни приходили, они слышали истории о храбрости и святости Георгия. Со временем они уверовали, что он едет бок о бок с ними. Это были предания не менее замечательные, чем легенда о Монском ангеле[14], в которого поверили тысячи современных людей в 1914 году; а когда крестоносцы оказались в затруднительном положении, легенды стали распространяться среди них все шире. Многие видели таинственного всадника на белом коне и с красным крестом на доспехах, помогавшего во имя Христа, — сперва при Антиохии, а позднее и в других безнадежных битвах.

Возвращаясь домой, в Англию, крестоносцы рассказывали истории о святом и его чудесном вмешательстве. Это стало причиной восстановления королем Ричардом церкви Св. Георгия в Лидде, использования имени Георгия в качестве боевого клича англичан, которые вернулись из Святой Земли с новым покровителем, который был признан на Востоке и на Западе как идеальный христианский воин.

В ту ночь меня разбудили голоса рыбаков, проходивших на лодках прямо под моим балконом. Я увидел странный свет, перемещающийся по потолку. Я встал и, выйдя на балкон, под звездное небо, обнаружил картину столь же древнюю, как сирийские горы.

Четыре человека гребли, направляя лодку в темное море. В руках пятого был пылающий факел, с которого в воду с шипением капала горящая смола, и огненные брызги разлетались в стороны, мерцая в зеленых глубинах. На носу лодки стоял на коленях еще один рыбак, державший копье; он пристально вглядывался в освещенную факелом воду в ожидании рыбы.

Лодка время от времени меняла курс, рыбаки негромко переговаривались, свешивались через борт, всматриваясь в воду. Это зрелище оказалось неожиданно увлекательным и драматически напряженным, в нем было нечто первобытное, будто на мгновение передо мной открылся фрагмент из первоначальных времен человеческой истории.

Внезапно и стремительно человек на носу лодки взмахнул копьем и поразил нечто в воде. В следующее мгновение он извлек оружие, на конце которого извивалось что-то белое. Сначала я не понял, что это, но, когда добычу проносили мимо факела, я увидел осьминога, щупальца которого сжимали пронзившее его тело копье.

Рыбак сбросил жуткое существо с копья и вновь уставился в глубину вод…

И вдруг меня поразила догадка: так вот что за странную, сладковатую «рыбу» я ел за ужином! И с чувством легкой дурноты я отправился спать.

7

Не многие бывали в Крак-де-Шевалье, потому что до недавнего времени на дорогу туда и обратно из Бейрута уходило десять дней; кроме того, для этого путешествия требовалось множество лошадей и вооруженный эскорт.

Но теперь, благодаря распространению автомобилей и существованию самой худшей дороги в мире (а также французскому обычаю немедленно и публично казнить дорожных грабителей), стало возможно — если, конечно, вы достаточно безумны — обернуться за один день, если покинуть Бейрут на рассвете. Так я и сделал; но впредь так не поступлю.

Крак-де-Шевалье — разрушенный замок, расположенный примерно в 50 милях к северу от Триполи. Когда видишь замок с равнины, возникает чувство, что мучительное желание посетить его было совершенно оправданным. Это просто Камелот вашей мечты — самый настоящий замок из волшебной сказки. Он высится на фоне неба, вздымая башни и стены; кажется, трубы крестоносцев только что отзвучали на его гигантских бастионах.

Араб-проводник, который сопровождал меня к замку, не знал абсолютно ничего об его истории, что меня, впрочем, не удивило. Такие невероятные крепости, выстроенные крестоносцами на высочайших горах Палестины, остаются сегодня самыми молчаливыми и таинственными руинами в мире.

Они служили бастионами христианства в борьбе с «неверными» и выглядят так, словно их создатели верили, что Латинское королевство Иерусалима продержится до Судного дня. Примечательный факт: ни евреи, ни греки, ни римляне не оставили в Палестине и Сирии памяти о себе, сопоставимой с тем, что сохранилось от сравнительно недолгого периода крестовых походов. Замки крестоносцев, разрушающиеся и пустынные, высятся на горах; церкви крестоносцев в арабских городах, застланные коврами, принимают молитвы мусульман, которые преклоняют колена, стоя лицом к Мекке.

Это мощное движение, наиболее масштабное религиозно-коммерческое предприятие той эпохи, привело Европу на Восток примерно на столетие. А сам Восток мало-помалу стал пускать корни в Европе.

Мы обязаны крестовым походам появлением у нас абрикосов, лимонов, дынь и сахара. С Востока пришли лиловый и пурпурный красители. Хлопок, муслин и дамаск — те ткани, которые крестоносцы посылали как дары своим женам, равно как и стеклянные зеркала и четки. Каждый правоверный мусульманин имел при себе четки из 33, 66 или 99 бусин — чтобы повторять 99 имен Бога.

Это немногое из того, что пришло мне на ум, пока я с трудом взбирался по извилистой дороге, что вела к Крак-де-Шевалье.

По мере приближения огромная крепость становилась все более внушительной. Ее размеры просто поражали. Весь лондонский Тауэр разместился бы в ее уголке. Если взять Виндзорский и Эдинбургский замки, сложить их вместе и поместить на вершину Бен-Невис, вы получите приблизительное представление о том, какое впечатление производит заброшенная крепость Крак-де-Шевалье.

Наконец я приблизился к главным воротам, которые даже в запустении выглядели центральным входом в боевую цитадель христианства, и тут заметил, что в замке полно людей. Когда мы подходили ближе, они прятались в укромных уголках бастионов и подглядывали за нами. Тут и там я видел голову между машикулями[15] стен. Вероятно, они следили за нами с того момента, когда наша машина появилась в долине.

— Но я думал, что замок заброшен, — обратился я к проводнику.

— О нет, — ответил он. — Здесь большая деревня.

Среди этих могучих руин в течение веков обитали полуголодные, дикого вида горцы. Нет сомнения, что сразу после того, как замок был оставлен крестоносцами, они устремились сюда с целью поживиться чем-либо. Теперь их потомки живут под разрушающимися арками и в осыпающихся бастионах.

Когда мы приблизились к башням бастиона и остаткам опускающейся решетки, к тому длинному изогнутому проходу, по которому рыцари въезжали в замок на конях, навстречу нам выступила странная фигура, нелепый старичок с белой бородой, в древних сапогах для верховой езды, в голенища которых он заткнул штанины широких турецких шаровар.

Он смеялся и скакал вокруг нас, как клоун, хлопал нас по спине и радостно сообщил, что ему 83 года. В доказательство этого он засунул пальцы в рот и широко раскрыл его, чтобы продемонстрировать полное отсутствие зубов. Последним обстоятельством он очень гордился, хотя это сильно сказалось на его способности вести беседу.

— Кто этот ужасный старый балагур? — поинтересовался я.

— Сам он называет себя проводником, — последовал ответ.

Старик бежал впереди, как шаловливый мальчик, что-то непрерывно говорил, указывая на шаткие арки с выпадающими замковыми камнями, жизнерадостно привлекал наше внимание к колоссальным трещинам в стенах, которые — вероятно, в самом ближайшем будущем — приведут к падению массивного бастиона, уже опасно накренившегося в сторону долины, расположенной несколькими сотнями футов ниже.

Я заметил в этом бастионе несколько жалких лачуг, в которых, наверное, жили друзья и родственники старика — может быть, его внуки, — но это обстоятельство не лишало его веселого предвкушения хорошей катастрофы.

Я поднялся на самую высокую башню по лестнице, которая, судя по виду, в любой момент готова была обрушиться, и посмотрел вниз, на огромный двор замка Крак, на гигантские залы, в которых рыцари праздновали победы и собирались на совет в случае угрозы, на высокие сторожевые башни, с которых рыцари святого Иоанна Иерусалимского в давние времена вглядывались в бурые, суровые горы, высматривая надвигающегося Саладина.

Ястребы-перепелятники свили гнезда в углублениях каменных блоков. Самка кормила птенцов над дверью в часовню. Я мог различить голые шеи детенышей, высунувшиеся наружу, когда она полетела в долину.

А подо мною, в мертвом городе крестоносцев, царила тишина — но далеко не мертвая. В пыли играли арабские дети. Ослы бродили между валявшихся на земле камней, выпавших из стен, словно по узким улочкам. Думаю, нет более подавляющей картины, чем вид нецивилизованных людей, поселившихся в убожестве руин чего-то благородного и величественного.

И пока я предавался этим мрачным размышлениям, мое внимание привлекли три женщины в паранджах, которые вышли во двор группой, в европейских туфлях на высоких каблуках; они ступали очень осторожно, огибая лужи и дохлых кошек. Я спросил старика, кто это.

— Три жены шейха, — пояснил он.

Бедняжки! Они напоминали трех прекрасных дам, заточенных в замке людоеда, этакие три жены призрачного барона Крак-де-Шевалье.

Они шли по запущенному, почти необитаемому двору, столь тщательно закутанные, словно каждый камень скрывал притаившегося Ромео!

Зрелище запустения и разрушений, царивших в залах, величественной готической капелле, обширных конюшнях, помещениях стражи и сотнях комнат, было пугающим. Один этаж обрушивался на другой, винтовые каменные лестницы уходили в открытое небо.

Зал величиной с Вестминстер-Холл был завален обломками до половины высоты. Я наступил на несколько костей, которые выглядели как человеческие; мне пришлось поспешить прочь из-за туч пыли, мух и отвратительного запаха. И все же арки этого зала — чистая готика — взлетали ввысь, словно грегорианские песнопения.

Невнятно бормочущий старик провел нас в темные залы, в одном из которых указал на остатки турецких бань; были они устроены крестоносцами или берберами, которым в 1271 году рыцари святого Иоанна сдали замок, сказать не могу. Повсюду в руинах мелькали блестевшие, как у животных, глаза нынешних обитателей. Над убогой пещерой, из которой тянулся дымок от костра из веток колючих кустарников, я заметил вырезанную на каменном блоке стены Розу Англии.

Просто ужасно проехать такое расстояние, оказаться в окружении свидетельств былого великолепия — и столь мало знать обо всем этом!

Мой проводник боялся отправляться в обратный путь в темноте, из-за плохой дороги и вероятности появления разбойников, так что, несмотря на нежелание, мне пришлось подчиниться и покинуть замок. Старик, непрестанно болтая, дошел с нами до главных ворот. Я дал ему полкороны, половинку жареной курицы, пакет каштанов и два апельсина.

Он тут же скинул образ милого старичка и продемонстрировал оборотную сторону своей натуры — схватил полкороны и обрушился на меня с упреками. Он заявил, что один французский офицер дал ему десять шиллингов. Он просил добавить денег и даже призывал на помощь Аллаха.

Я обнаружил, что, когда происходят подобные вещи, почтительность мгновенно исчезает и на вас оказывают неприкрытое давление, и это будет продолжаться, пока вы не обернетесь с выражением нарочитого гнева на лице и не прикрикните на попрошайку.

Когда я сделал паузу, чтобы перевести дыхание, он уставился на меня с предельной почтительностью и, тщательно припрятав полученные деньги, шагнул вперед, схватил меня за руки, чтобы подчеркнуть свое уважение. Я похлопал его по плечу, добавил мелочи, и мы расстались по-дружески.

Последнее мое воспоминание об огромной крепости Кракде-Шевалье связано с этой старческой, но невероятно подвижной фигурой, энергично махавшей нам вослед.

8

Высоко в горных снегах, на уровне шесть тысяч футов выше уровня моря, растут последние кедры Ливана. Там осталось около четырех сотен ветеранов, некоторые из них достигают 80 футов в высоту и огромного обхвата ствола. Их предки давали древесину для Храма Соломона, и величие этих кедров стало основой для множества прекрасных метафор у авторов ветхозаветных текстов, ведь кедр считался царем деревьев.

«Отворяй, Ливан, ворота твои, и да пожрет огонь кедры твои.

Рыдай, кипарис; ибо упал кедр, ибо и величавые опустошены; рыдайте, дубы Васанские, ибо повалился непроходимый лес»[93].

В этих словах пророка Захарии звучит поэтическая мысль: когда падает наземь царь деревьев, ель и дуб, как более слабые, оплачут смерть своего монарха.

Я всегда буду сожалеть, что не посетил Гору кедров. Мне сказали, что недавний снегопад сделал дорогу непроходимой. Скорее всего, многие знаменитые английские кедры изначально происходят из Ливана; мне говорили, что монахи-марониты, сегодня охраняющие кедровую рощу, охотно раздают семена, которые в подходящей почве непременно прорастут. Я вспомнил рассказ одного из садовников аббатства Драйбург в Шотландии: роскошный кедр в его владениях был посажен крестоносцами; но после я где-то вычитал, что первые кедры в Шотландии датируются лишь 1740 годом, их посадили на землях маркиза Линлитгоу в поместье Хоуптоун. Однако в Англии существуют более старые кедры — например, знаменитый кедр в Энфилде, посаженный между 1662 и 1670 годами доктором Робертом Ювдейлом, а также великолепный кедр в Бретби-парке в Дербишире и кедры в аббатстве Уобурн и неподалеку от замка Уорик.

Утром я покинул Бейрут по французской почтовой дороге, ведущей на Дамаск. Она поднимается по территории Ливана и пересекает горный перевал на высоте примерно пять тысяч футов над уровнем моря.

Дорога идет над белыми летними виллами, окна которых смотрят на зеленый туман деревьев, голубую арку моря и извилистое побережье к северу от Триполи и к югу от Сидона. Затем оставляет подобные банальности и взбирается еще выше, с почти варварской решимостью выходя в призрачный мир ущелий и скальных обрывов, опасных поворотов и внезапных изгибов, от которых перехватывает дыхание. А когда дорога поднимается на самый верх, слепящее солнце теряет свой жар, и воздух становится холодным. Постепенно передо мной раскрывалась обширная панорама Ливанского хребта: сотни миль высокогорья, каньонов и горных пиков, безмолвных и сияющих на солнце, просторный мертвый мир, поднятый к безоблачному небу.

По мере того как воздух становился холоднее, я все чаще замечал небольшие участки слежавшегося снега под камнями и в укромных трещинах. Дул ледяной ветер. Дорога непрерывно шла вверх, уводя к белому, блистающему миру. На верхней точке перевала я оказался перед французским таможенным постом, а вокруг него на склонах стояли телеги с запряженными в них мулами, и люди в солнцезащитных шлемах сгребали в эти телеги снег. Я вышел из машины, ежась от холода, чтобы посмотреть на их занятие. Наполненную снегом телегу подкатывали к глубокой яме на склоне горы, наклоняли, люди в солнцезащитных шлемах лопатами выгребали снег, словно собирались заполнять им летний погреб, и утрамбовывали содержимое. Такие ямы, тянувшиеся вдоль зданий, содержали, вероятно, тонны снега.

— Так продолжается все лето, — объяснил французский таможенник. — За снегом приезжают из Бейрута и Триполи и увозят грузовиками. Что с ним делают? Охлаждают вино! Любой уличный продавец лимонада хранит бутылки в снегу. Вы не слышали, как они кричат по всему Триполи: «Охлажден снегами Ливана»?

Он рассказал мне о чудовищных снежных бурях, которые порой обрушиваются на его одинокую заставу в то время, когда мир внизу задыхается от жары. Но ему нравились горы и одиночество. Он был настоящим охотником! И разве в Ливане нет пантер, диких кабанов и волков?

Пока мы разговаривали, я заметил странное зрелище: группу верблюдов, осторожно прокладывающих путь в снегу по горной дороге со стороны равнины Бекаа.

Я миновал перевал, минут через десять оглянулся на заставу — и мне показалось, что я вижу нечто нереальное, ведь вокруг уже царила яростная жара. Равнина Бекаа в гораздо большей степени отвечает представлениям о земле, текущей молоком и медом, чем долина Иордана. Весна украсила ее бело-розовой пеной цветущих абрикосов и миндаля. Вдаль тянулись мили тутовых деревьев, именно здесь производили дамасский шелк, а дальше начинались мили виноградников и садов с апельсиновыми и лимонными деревьями.

Я двинулся дальше по ровной местности. По своему национальному составу Ливан кажется мне самым любопытным регионом этого края. Он дает приют арабам-метавали, исповедующим мусульманство, маронитам — христианам-католикам (но месса у них читается на сирийском языке, а священники имеют право жениться), а также друзам, чьи религиозные представления во многом остаются загадкой.

Часто утверждают, что религия друзов — необычный реликт язычества, смешанного с христианством, позднее усложненный неверно истолкованной греческой философией. Многие авторы XIX века были убеждены, что друзы поклоняются Золотому тельцу. Это никогда не было доказано, хотя однажды я разговаривал с бывшим членом французского Иностранного легиона, который клялся, что сам видел изображения Золотого тельца в мечети друзов. Однако центральный пункт их верований — вера в то, что безумный Эль-Хаким амр-Иллах, фатимидский халиф Египта, был воплощением Божества. Хаким, убитый в 1021 году по приказу собственной сестры, был абсолютно сумасшедшим. Однажды он велел зарезать всех собак в Каире, потому что какой-то пес его облаял. Он распорядился уничтожить все виноградники и под страхом смертной казни запретил женщинам выглядывать в дверь или окно, а сапожникам — делать женскую обувь.

Его решимость уничтожить христианство в пределах своих владений привела в 1012 году к полному разрушению храма Гроба Господня. Затем он объявил войну мусульманам и превратился в совершенного маньяка-убийцу. Когда болезнь окончательно победила его рассудок, он объявил себя богом. В этом богохульстве его поддержал человек по имени Эд Дарази, который, однако, вынужден был бежать от гнева египтян. Он нашел убежище в Ливане, где основал секту друзов. Эти люди до сих пор верят, что безумный халиф Хаким не погиб, а вознесся на небеса, и однажды он вернется, чтобы покорить весь мир.

Друзы — красивый горный народ, и очень странно, что соседи-христиане приписывают им проведение темных и ужасных ритуалов.

В яркий весенний день руины Баальбека были окутаны белоснежным туманом фруктового цветения. Гигантские колонны храма Юпитера и большой храм Вакха стояли напротив огромной стены Антиливана, над голыми уступами которого, словно серебро, сияли снежные вершины.

Как цельный комплекс древних строений, Баальбек можно сравнить лишь с комплексом храмов Карнак в Фивах. Так много написано о них — о золотом свете над высокими колоннами, о темных разрушенных залах и пересохших источниках, — что едва ли можно что-то к этому добавить. Но никакое описание не может передать истинную красоту этого места. Самое банальное, но справедливое сравнение приходит мне на ум. Если взять зал Св. Георгия в Ливерпуле, городской совет в Бирмингеме, церковь Мадлен в Париже и один из коринфских банков Барклая, выкрасить их в золотисто-коричневый цвет, перенести в сады Херефорда, а потом обстрелять полевой артиллерией, как раз получится нечто, похожее на Баальбек.

Эти руины — одни из немногих оставшихся в стране, которые дают представление о подлинном величии язычества в этом регионе. Их должен увидеть каждый, кто изучает Библию. Даже в разрушении они поразительны. Многие колонны сделаны из египетского гранита, и, говорят, на их доставку с берегов Нила в Ливан должно было уйти не менее трех лет. Некоторые каменные блоки даже больше, чем камни в Стене плача времен Ирода. Пышность и гордость язычества накануне обращения Римской империи не оставили более ясного и выразительного воспоминания о себе, чем эти великолепные дворы и здания, образующие просторный город храмов, посвященных сирийскому Ваалу, греческому Гелиосу и римскому Юпитеру.

Можно вообразить армию жрецов, служивших в этом колоссальном святилище, количество женщин, принявших посвящение, кошмарные кровавые ритуалы, толпы с востока и запада, которые сходились здесь, чтобы умилостивить разных божеств; но совершенно невозможно соотнести темное, примитивное богословие с великолепием этих строений.

Мое воспоминание о Баальбеке навсегда связано с образом цветущих фруктовых деревьев и арабским мальчиком-пастухом, сидевшим на основании колонны в тени миндаля и игравшим на флейте. Он играл, а белые лепестки, словно снег, осыпались на траву вокруг него.

9

После путешествия через суровые горы Антиливана я прибыл в Дамаск; мои глаза, горло и нос были забиты песком.

Прежде чем отправиться спать, я мельком осмотрел Дамаск — большой равнинный город с множеством белых куполов и мечетей, маленькими французскими трамвайчиками, шейхами в белых одеждах, потягивающими кофе; раскаты диковатой музыки из-за ставень домов, сотни офицеров и солдат французских колониальных войск, прохаживающиеся в свете фонарей…

Утром меня разбудил рев самолета. Я видел, как он удаляется на восток. Это был багдадский почтовый. Затем я обвел взглядом комнату, глядя на предметы, явно мне не принадлежавшие. Например, тюк шелка, красное платье, египетский скарабей, два-три коврика и отвратительный столик, инкрустированный перламутром.

Ну конечно, я вспомнил! Я смутно вспомнил вечернюю прогулку и тот вежливый интерес, который я проявил к этим вещам. Честные торговцы предлагали их мне за суммы, пятидесятикратно превышающие реальную стоимость. Но я отказался играть по их правилам, начиная торговлю с ломаного гроша. А потому, удивленные, но полные веры, они прислали все это мне в номер в надежде соблазнить.

Я вышел на небольшую веранду, смежную с моей комнатой, и ощутил блаженство теплого, солнечного утра. Воздух был кристально чистым. Пыльная буря закончилась. На площадке минарета напротив я заметил муэдзина — белобородого старика с зеленой лентой вокруг тюрбана; когда он приподнял край одежды, я увидел пару ярко-красных русских сапог. Сквозь прозрачный и неподвижный утренний воздух донесся призыв к молитве.

Можете не верить любым рассказам о Дамаске, кроме тех, что сообщают о красоте его расположения и совершенстве розовой пены абрикосового цветения, в котором он утопает. Город лежит на огромной равнине, а на западе от него возвышаются горы песочного цвета. Через эту равнину и через Дамаск протекает узкая, бурная река эль-Барада, которая в Ветхом Завете называется Абана.

В такой засушливой стране услышать журчание бегущей воды — настоящее чудо. Ничего удивительного, что арабы заимствовали образ рая в Дамаске, который казался им самым настоящим садом (буквальный перевод слова «парадиз») и который оживляли потоки воды. Та же любовь, которую арабы испытывают к Дамаску и его реке, отразилась в изысканном мавританском искусстве, в частности, при возведении садов Альгамбры в Испании.

Сам город разочаровывает любого, кто, подобно мне, верил, что он представляет собой душу романтики. Я всегда представлял Дамаск как воплощение Востока «Тысячи и одной ночи».

Но это не так. Это город, который только обилие солнечного света избавляет от состояния трущоб. Всемирно известные базары Дамаска — темные проходы под сводами из проржавевшего железа, напоминающими сильно вытянутый в длину и очень потрепанный вариант лондонского вокзала Кингз-Кросс. Вообще все в Дамаске обладает слабоватым французским акцентом.

Стена и ворота Дамаска, в отличие от стен и ворот Иерусалима, давным-давно исчезли. Базары не имеют никаких богатств Востока, там полно латунной утвари, напоминающей о Бирмингеме. Я ничего не понимаю в коврах. Дамасские ковры, вероятно, хорошего качества и, должно быть, заслуживают по крайней мере двенадцатой или шестнадцатой части цены, которую за них запрашивают.

— Вы не понимаете дамасских торговцев, — сказал мне некий француз, услышав, как я проклинаю всеобщую привычку торговаться. — Искусство покупать — это игра, в которой есть свои правила, которые мы все принимаем, и у нас есть все время мира, чтобы ее вести. Вы, англичане, когда отказываетесь торговаться, оскорбляете жителей Дамаска, как вас оскорбил бы тот, кто в разгар игры в бридж бросил бы на стол карты и вышел из комнаты. Вы должны сидеть и пить кофе. Пока местный торговец нахваливает свой товар, вы должны их ругать, сбивая цену. Это полет воображения, битва умов, если хотите, — соревнование, игра! Он просит у вас 50 фунтов. Вы изображаете ужас! Вы презрительно пинаете ковер. Предлагаете ему 2 фунта. Не имеет значения, сколько вы предложите, главное в этот момент назвать какую-то сумму! Потому что на вашем предложении будет строиться дальше глупая, очаровательная и совсем не утомительная игра, которую в Дамаске называют торговлей!

— Конечно, это справедливо, но я просто не способен вести эту игру. Вероятно, я слишком нетерпелив. Даже если я пытаюсь играть в нее, совершаю определенные телодвижения и выпиваю несколько чашек сладкого кофе, приходит время, когда я бросаю карты на стол и восклицаю: «Да оставьте себе свой ковер!», встаю и выхожу из лавки.

— Насколько я понимаю, это самое худшее, что вы можете сделать в Дамаске. Никто не подумает о вас хуже, если вы убьете кого-то, особенно если вам удастся избежать ответственности, вами будут восхищаться, если вы совершите удачную кражу. Но выйти из лавки, когда торговля идет лишь второй день и выпито всего шестнадцать чашек кофе… этого просто нельзя делать!

Я испытал разочарование, узнав, что караванное сообщение между Дамаском и Багдадом прекращено. Еще несколько лет назад караваны верблюдов с грузами далекого Востока приходили сюда после недель путешествия по пустыне.

В узких улочках Дамаска прячутся старые постоялые дворы, в которых некогда размещались купцы и караванщики. Это красивые здания с мавританскими арками, фонтанами в центре двора, галереями, на которых расположены комнаты гостей. Эти очаровательные старые здания теперь либо пустуют, либо сдаются в качестве складов.

Сегодня перевозки через пустыню осуществляются механическими фургонами и грузовиками. Они приходят из Багдада, покрытые пылью и песком, но не вызывают тех чувств, которые испытываешь при виде старинных караванов, которые шли по дорогам со времен Авраама.

Для христианина самое интересное в Дамаске — это улица, называемая Прямой.

Через год или два после Распятия апостол Павел (тогда еще Савл), «дыша угрозами и убийством на учеников Господа»[94], отправился в Дамаск. В нескольких милях к югу от города, на невысоком холме, который все еще виден, ему было видение, изменившее всю его жизнь.

«Внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! Что ты гонишь Меня? Он сказал: кто ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна. Он в трепете и ужасе сказал: Господи! Что повелишь мне делать? И Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать».

Савл добрался до Дамаска слепым. Он пришел в дом Иуды на улице, называемой Прямой, и там Анания, последователь Иисуса, его исцелил.

Павел принял крещение. Один из величайших врагов христианства стал одним из величайших христиан.

Улица, называемая Прямой, на самом деле представляет собой квартал в милю длиной, не имеющий привычных изгибов. В древние времена его называли Вик Рект, а потом Дерб-эль-Мустаким, то есть Прямая улица.

Как многие улицы Дамаска, этот квартал имеет арочную крышу, сквозь дыры в которой толстыми лучами проникает солнце, напоминая лучи прожекторов. Место, где, согласно традиции, находился дом Иуды, почитается и христианами, и мусульманами, теперь здесь крошечная мечеть. У нее нет минарета, так что муэдзин призывает верующих на молитву с маленького зеленого балкона, похожего на многие другие балконы квартала.

Я чувствовал потребность заглянуть внутрь мечети, даже если там нет ничего, напоминающего об Иуде и апостоле Павле. Я снял башмаки на улице и приготовился войти, когда старик, куривший кальян на противоположной стороне улицы, бросился ко мне и устроил целое представление с открыванием дверей и приглашением внутрь.

Это было маленькое выбеленное здание. Сосуд с зеленоватой и явно застоявшейся водой был вделан в пол. Пять-шесть мужчин молча сидели на коленях и молились, обратившись лицами к Мекке, время от времени они касались лбом пола и поднимались снова, с закрытыми глазами.

Было странно думать, что эта маленькая беленая мечеть, должно быть, заняла место дома, в котором посланник, избранный самим Христом, начал свою миссионерскую деятельность, распространившуюся на весь мир.

10

Как я уже сказал, Дамаск разочаровал меня. Однако отдельные кварталы и дома города великолепны и незабываемы. Одна из мечетей «танцующих дервишей» — прохладное, тихое место с белыми колоннами и мраморными фонтанами. А еще дом Асад-паши, ныне превращенный французскими властями в своего рода музей.

Это действительно страница из «Тысяча и одной ночи»: заурядная дверь ведет с заполненного людьми пыльного базара, где ослы и верблюды, проходя мимо, прижимают вас к стене. Но с той стороны двери находится волшебный дворец с тремя сотнями комнат. В густых зеленых листьях апельсины и лимоны сияют на ярком солнце, вода плещет в мраморных фонтанах, и даже крики на улице снаружи стихают в этом тайном раю.

Еще одно изысканное строение Дамаска — Великая мечеть, которая раньше была христианской церковью, посвященной Иоанну Крестителю. Ее часто сжигали и разрушали, но ничто не может скрыть великолепие того старого храма, который построил император Феодосий Великий в 375 году.

В узком проулке возле мечети, утопая в зеленом саду, прячется, на мой взгляд, главное сокровище Дамаска. Оно останется в моей памяти, когда забудутся более великолепные и амбициозные сооружения. Это скромное надгробие великого Саладина, героя «Талисмана» Вальтера Скотта и одного из тех врагов христианства, кто упоминается во всех исторических книгах как храбрый и благородный противник.

Святилище при захоронении не больше обычной комнаты. Над входом надпись по-арабски:

«О Аллах, прими эту душу и открой для него врата Небес, это последняя победа, на которую он надеялся».

Внутри тихая мраморная камера со стенами из полосатого камня и арками, выложенными прекрасными цветными плитками. Там едва хватает места, чтобы обойти вокруг резного мраморного саркофага, в котором покоятся останки великого поборника ислама. На надгробии лежат обрамленные картины, представляющие главные деяния и подвиги Саладина в защиту мусульманской религии, а в изголовье — тюрбан Саладина.

Могилу охранял старый шейх, сидевший снаружи у двери, на солнцепеке. Он вошел и обратился ко мне на арабском, объясняя деяния и подвиги Саладина.

Я хотел бы сказать ему, что мы, англичане, помним Саладина в основном потому, что он сражался против Ричарда Львиное Сердце, который практически не бывал в собственной стране и едва не раздавил ее население грузом налогов, собиравшихся на выкуп его романтической персоны из плена, — и тем не менее считается одним из наших любимейших героев.

Мы могли бы насладиться занимательной беседой, но я был в состоянии только кивать и делать вид, что понимаю, что говорит мне старик.

Судя по всему, Саладин был великим и добрым человеком, даже если не принимать на веру множество легенд, окутавших его образ, и добраться до твердой почвы исторических фактов. Боюсь, приходится признать, что он мог похвалиться большим количеством христианских добродетелей, чем его противники.

Как все в Англии знают историю о короле Альфреде и пирогах, а в Шотландии каждый может рассказать вам про Брюса и паука[16]; на Востоке же все готовы поделиться преданиями о доброте и сострадании Саладина (здесь его называют Салах ад-Дин, что звучит гораздо лучше).

Остается историческим фактом, что этот человек, изгнавший крестоносцев из Святой Земли, завоевывал провинции, собирал немыслимые богатства, раздавал свои сокровища и умер таким нищим, что один из его друзей написал: «Мы вынуждены брать деньги в долг, чтобы приобрести все необходимое для похорон, вплоть до вещей, стоивших ему полушку, вроде соломы, которую нужно смешать с глиной (для кирпичей, из которых складывали склеп)».

Похоже, Саладин совершенно не заботился о деньгах и много жертвовал бедным, в то время как ведение войны требовало значительного количества золота. Умирая, он призвал к себе знаменосца и сказал:

«Ты носил мое знамя во время войн, ты понесешь теперь знамя моей смерти. Пусть это будет жалкое тряпье, насаженное на копье, и когда ты понесешь его через Дамаск, кричи людям: „Эй, по смерти своей Повелитель Востока не может взять с собой ничего, кроме этого одеяния“».

Свидетели описывали, как погребальный кортеж Саладина двигался по узким улицам Дамаска в 1193 году, как люди рыдали и кричали, что святой покинул землю. Пожалуй, самый значительный вклад в память о Саладине — тот факт, что все двери были открыты, но «никто не думал о грабежах».

Довольно любопытно, что единственный грязный трюк, который предпринял этот образец рыцарственности, был обращен против Ричарда Львиное Сердце. Во время битвы под Яффой любимый конь Ричарда Фануил, «желтой масти», не менее знаменитый, чем его владелец, был убит. Ричарда вынудили спешиться. Саладин увидел это и поразился тому, что столь благородный воин принужден сражаться пешим. А потому послал своему сопернику в подарок великолепного арабского скакуна.

Вероятно, в тот день Ричард был в особо хитроумном настроении. Он приказал одному из своих рыцарей сесть верхом на коня и опробовать его. Не успел тот сесть в седло, как конь, закусив удила, галопом помчался назад, прямиком к Саладину.

Только очень склонный к злым умыслам человек мог приписать Саладину такое коварство! От одного из присутствовавших — Бернара де Трезорье — мы знаем: Саладин настолько устыдился, что Ричард мог счесть его дар ловушкой, что не поднимал глаз, принося извинения английскому рыцарю.

Однако обратно к англичанам он отослал его на коне, обладавшем меньшей привязанностью к дому; и на этом скакуне Ричард сражался вплоть до бесславного конца крестового похода.

Покидая могилу Саладина, я думал о том, какое удовольствие стоять у захоронения героя, чья жизнь прошла испытание временем. Он был одним из величайших врагов христианства, но столь прекрасны свойства его ума и сердца, что мы не можем помыслить о нем без восхищения. Его жизнь будто управлялась справедливостью, правдой и состраданием.

На самом деле исследователь крестовых походов обязан, пусть и с неохотой, признать, что Саладин был в сердце своем добрым христианином. И в этом одно из небольших проявлений иронии Времени!

11

Я каждый день вспоминал об умиравшей от голода салюки из Баниаса. Иногда я был почти уверен, что собака мертва; в другие моменты я верил, что она поправилась. Может показаться нелепым, но это несчастное существо полностью спутало мои планы; впрочем, вся жизнь состоит из таких банальных инцидентов и случайностей. Не пообещай я самым патетическим образом вернуться и проверить, как дела у собаки, я бы не поехал на юг, в Трансиорданию по пустынной дороге через Эль-Сананейн и Дераа, по дороге, которая совсем не манила меня. Однако я чувствовал, что не смогу иначе поладить со своей совестью.

Итак, к изумлению водителя, я отправился на юг, по древнему караванному пути из Дамаска в Галилею, а затем свернул к западу на Кунейтру, и к полудню мы были в Баниасе.

Если необходимость сдержать слово, признаюсь, сделала меня нетерпеливым и раздражительным, все эти чувства как рукой сняло, когда я въехал в нищую деревушку. Я сразу понял, что в течение недели являлся главным предметом разговоров в Кесарии Филипповой! Следовало знать, что те, кто были на работе, на горном склоне, слышали обо мне, когда возвращались домой; а те, кто меня в глаза не видел, получили детальное и красочное описание сумасшедшего англичанина, который остановился, чтобы подобрать на дороге собаку. В итоге, стоило мне появиться, вокруг собралась вся деревня — но отнюдь не с тем мрачным, суровым выражением лиц, которое пугает нервных туристов; напротив, все смеялись, улыбались и кричали: «Абу кельб, абу кельб!», что означает «отец собаки».

Арабы обожают пожимать руки. Я прошел через группу, в которой каждый стремился пожать мне руку, и попросил водителя узнать о состоянии собаки.

— Пойди и взгляни сам, абу кельб! — ответили мне.

И толпа босоногих детей побежала вперед, ныряя между глинобитными стенами и громогласно разнося новость: «Абу кельб, отец собаки, вернулся!»

Меня провели к жалкой лачуге за глинобитной стеной. Толпа собралась такая большая, что нам пришлось закрыть ворота, но дети вскарабкались на стену, чтобы все видеть. Во дворе стояла на привязи белая кобыла. Из дома вышел таможенник, которого я раньше не видел, на нем были брюки цвета хаки и серая армейская рубашка. Он сердечно пожал мне руку, по-французски объясняя, что снимает жилье в этом доме, но, к сожалению, был на службе во время моего прошлого визита. Однако он так счастлив познакомиться! Как он рад, что я вернулся! Два маленьких мальчика принесли из дома деревянные табуретки и поставили их в тени. Таможенник сел на одну, я — на другую. Вокруг нас встали плотной группой женщины и дети. Таможенник все время бормотал нечто вежливое, а я оглядывался в поисках собаки, но нигде ее не видел. Мое сердце упало. Так она умерла! Вероятно, это к лучшему. Но я был достаточно знаком с обычаями арабов, чтобы задавать прямые вопросы. Со временем все выяснится.

Выяснилось, что таможенник был армянином из Алеппо. Он имел особое пристрастие ко всему английскому. Он учил английский язык у священника в миссионерской школе Алеппо. Ах, если бы ему однажды удалось съездить в Лондон! Он бы очень хотел этого. Англичане — великая нация. Последняя война была весьма печальным делом. Все англичане любят собак. Арабы не любят собак. Но он, армянин из Алеппо, он любит собак, как англичанин. Он все говорил и говорил. Затем толпа расступилась, и появился человек, который подметал в святилище эль-Кедира, и с ним была салюки.

Я глазам своим не мог поверить. Она стояла! Ее задние ноги жалобно подрагивали, хвост, облысевший и шелушившийся, был по-прежнему опущен. Но в глазах исчез страх смерти, хотя боль еще читалась в ее взгляде.

Араб сделал ей небольшое покрывало из пары брюк цвета хаки, перевязал раны на передних лапах какими-то тряпками. Армянин пояснил, что они промыли раны вином и маслом — то же средство, которым воспользовался евангельский добрый самаритянин, исцеляя раны путника.

Казалось, собака каким-то образом понимала, что я являлся причиной ее нынешнего благополучия, и неожиданно сделала нечто, меня поразившее: подошла ко мне и положила морду мне на колено. В этот миг я решил, что, несмотря на ее крайнее истощение, раны, шелудивость и язвы, я каким-нибудь образом все равно заберу собаку с собой в Англию.

Я подумал о том, как необычно, что столь малые деньги и обычное участие могут настолько изменить судьбу живого существа. Бедная собака неделю назад была побита камнями и выброшена на смерть, а теперь являлась центром внимания всей деревни. Она ведь стала протеже богатого сумасшедшего англичанина.

Я спросил у армянина, что случится, если я ее не заберу.

— Этот человек, — он указал на араба из святилища, — будет присматривать за ней, покуда вы платите, но когда оплата кончится, он выгонит ее, потому что слишком беден, чтобы покупать для нее пищу.

Я казал ему о своем намерении забрать собаку в Иерусалим. Он покачал головой. Палестинская таможня не позволит провезти собаку в таком состоянии. А если у меня будет правительственный документ? Да, тогда другое дело.

Он согласился кормить собаку и ухаживать за ней, а я дал бакшиш.

— Пусть собаку так и зовут, — сказал я. — Бакшиш.

Эту шутку поняли все!

Я уехал, пообещав, что либо сам вернусь за собакой в Баниас, либо пришлю кого-нибудь забрать Бакшиша в Палестину. Отъезжая, я слышал, как местные дети кричали вслед:

— Абу кельб! Абу кельб!

Несколько недель спустя я получил следующее письмо:

Мой дорогой друг мистер Мортон, я рад, что получаю искреннее удовольствие, установив отношения с Вами, которые начались собакой. Вы сможете оценить ее гостеприимство. Я привез большой кувшин морской воды из Сидона и мою ее каждый день, утром и вечером. Теперь ей лучше, чем раньше. Надеюсь, мы не забудем друг о друге, а я всигда гатов исполнить ваши задания. Извините за ашипки, потому что последняя война с Турцией в 1920 году, каторая закончилась через два года общей хрестианской иммеграцией, разрушила наше будущее и хорошую жизнь. Храни вас Бог до нашей встречи,

Джон

Письмо было от замечательного таможенника из Баниаса. Итак, теперь он омывал собаку водами Сидона.

Это звучало впечатляюще.

Через несколько дней я смог, благодаря любезности палестинского правительства, получить бедняжку Бакшиша — через таможенников, которые разместили ее на псарне в Иерусалиме; возможно, со временем и арабы поймут, что не только люди могут чувствовать и страдать.

Информация была обнадеживающей. Я уже видел, как выгуливаю Бакшиша в Гайд-парке и вожу на трамвае в Сассекс-Даунз. А потом вдруг я получил письмо с известием, что она мертва — все-таки сказались травмы.

«Зная, как вы о ней заботились, — писала миссис Рейнольдс, взявшая на себя попечение о собаке, — я похоронила ее в собственном саду, так что можете думать, что она спит среди горных цветов».

Когда я вновь оказался поблизости от Баниаса, я заехал в деревню, чтобы поблагодарить Джона за его доброту. Взрослые и дети собрались вокруг машины с криками «абу кельб!» и заглядывали внутрь в надежде увидеть Бакшиша. Я сказал, что собака умерла.

— На то воля Аллаха! — кивали они.

Они смотрели на меня с почтительным сочувствием, как на каждого, кто пытается бросать вызов неоспоримой воле Бога. Даже Джон, добрый самаритянин, сказал, что это к лучшему, а когда я приеду в Алеппо, он подарит мне двух отличных собак. Даже он не понимал, что мученические глаза бедняги Бакшиша выделяли эту собаку из череды всех псов на свете.

Глава девятая

Десятиградье и Петра

Я отправляюсь на поиски крепости Макер, в которой Саломея плясала перед Иродом. В Трансиордании брожу по улицам одного из римских городов Десятиградья, знакомлюсь с Арабским легионом и наконец попадаю в горы, где нахожу то, что осталось от Макера. Еду в город крестоносцев Эль-Керак и пересекаю пустыню, чтобы увидеть Петру.

1

Большинство путешественников согласятся, что перед отправлением в поездку в их воображении всегда рисуются два-три места, которые особенно манят. Порой эти места оправдывают надежды, чаще приносят горькое разочарование.

Задолго до того как я впервые ступил на Святую Землю, я был твердо намерен посетить Макер. Так называется крепость в Моавии, где Саломея плясала перед Иродом Антипой и где был обезглавлен Иоанн Креститель. Однако, столкнувшись с проблемой непосредственно, я обнаружил, что лишь немногие бывали в Макере и что упоминания об этом месте в литературе последнего столетия можно пересчитать по пальцам одной руки. Это, естественно, еще больше разожгло мое любопытство.

Макер, или Эль-Машнака, «место повешения», как называют его арабы, лежит на вершине одной из диких гор Моавии, к востоку от Мертвого моря. Туда не ведут никакие дороги, а в горах полно вооруженных кочевников. В Иерусалиме мне сказали, что нельзя отправляться туда без полицейского эскорта и что самое лучшее — добраться до Трансиордании и проконсультироваться с властями в Аммане.

Итак, ранним утром я покинул Иерусалим на машине и поехал в сторону Иерихона. Я видел великолепную панораму солнца, встающего над дикими Моавскими горами, освещающего неподвижные воды Мертвого моря и сияющего над странными силуэтами гор и холмов долины Иордана. Палестина заканчивалась, начиналась Трансиордания, когда я пересек мост через Иордан, известный как мост Алленби. Это армированный железом армейский мост, и когда вы двигаетесь по нему, настил громко скрипит.

После моста Алленби дорога сбегает в прекрасную зеленую долину. За сплетением ветвей олеандров и зарослей ежевики открывался вид, о котором я просто обязан упомянуть: старая немецкая гаубица, словно лягушка, присела в кустах. Это была пресловутая «Иерихонская Джейн», из которой турки обстреливали Иерихон во время войны.

Я заметил у дороги пастуха, сидевшего с ружьем между колен. Чуть дальше мимо прошли три араба с длинноствольными мушкетами за спиной, а на груди у них красовались патронташи. Арабы в Палестине и Сирии ходят без оружия, во всяком случае, формально они все разоружены, но в Трансиордании сохранился национальный спорт — набеги на соседей, и выяснилось вдобавок, что разумнее всем носить оружие, чтобы предотвратить кровавые нападения.

Чудесная долина сменилась туманными горами, укутанными цветущим миндалем. Солнце сияло сквозь красновато-бурые листья гранатов, освещало яркую зелень фиговых деревьев, и, где только оставалось пространство среди скал, мелькали участки с посадками пшеницы и ячменя среди темных пятен неплодородной земли.

Дорога поднялась на плоскогорье — огромное пустынное плато, которое в римские времена служило одним из главных центром производства зерна на Востоке. Теперь голые холмы тянутся до самого горизонта, а дорога идет по ним то вверх, то вниз, огибая самые крутые, миля за милей, и вокруг ни одной живой души.

Один раз за Эс-Сальтом, на горной дороге, ведущей к Джерашу, на фоне неба внезапно нарисовалась фигура. Это был бедуин на небольшой гнедой лошади. Поперек седла он держал ружье. Он появился из ниоткуда и пристально смотрел на нас. Пока я не убедился, что стрелять по нам он не собирается, боюсь, я не в состоянии был оценить изящество его эффектного появления. За очередным поворотом открылся лагерь кочевников, к которому тот бедуин, вероятно, и принадлежал: пятнадцать-двадцать низких, черно-коричневых шатров сгрудились на склоне, рядом с ними были привязаны несколько лошадей, клапаны-входы у шатров высоко подняты, так что я мог различить интерьер; видимо, члены клана собрались на совет.

В Палестине, за исключением района вокруг Беэр-Шевы, вы редко увидите настоящих бедуинов, для этого надо ехать в Трансиорданию. Здесь племена медленно перемещаются от одного пастбища к другому, повторяя древнее движение Сынов Израиля.

Район, в который я направлялся, известен каждому, кто читал евангелия, как Декаполис — Десятиградье. Помните, однажды за Иисусом последовала большая толпа из Галилеи и из Декаполиса? Евангелист Марк рассказывает: когда Господь покинул «пределы Тирские и Сидонские», Он «опять пошел к морю Галилейскому через пределы Десятиградия»[95]. Также человек, из которого демоны перешли в стадо свиней, был жителем Десятиградия, мы узнаем, что он «пошел и начал проповедовать в Десятиградии, что сотворил с ним Иисус»[96].

Первоначально Декаполис был лигой десяти греческих городов. Некоторые из них гнездились высоко в бурых горах, нависавших над Галилейским морем с востока, другие раскинулись к югу от озера, возле Иордана, а третьи стояли высоко на восточном склоне, однако все десять городов были стратегически расположены на древних торговых путях, что вели от Средиземного моря через равнину Изреель и далее по караванным тропам из Дамаска в Петру. Во времена Христа это были процветающие, богатые города, поддерживавшие постоянные контакты с Грецией, ежедневно принимавшие чужестранных путников, шедших на север из Египта в ущелье Петры и на юг к Дамаску по длинной, пустынной дороге.

Иными словами, в Галилее Иисус оказался на перекрестке торговых путей древнего мира; Декаполис представлял собой небольшой архипелаг греческой культуры посреди океана гор и пустынь.

Не помню, кто сказал, что цивилизация — общение и связи, но понимаешь справедливость этого высказывания, только путешествуя по просторам Трансиордании с целью посетить остатки великого города, теперь безнадежно затерянного в горах. Дороги, служившие кровеносными сосудами между городами Декаполиса, давным-давно исчезли. Иногда замечаешь мраморную колонну, одиноко стоящую на склоне, или видишь фрагмент древней мостовой, уходящий в никуда, и тогда осознаешь, что все это — последние признаки больших дорог, приносивших жизнь в древние города.

Девятнадцать столетий назад я бы приближался к Джерашу по мощеной военной дороге, связывавшей города. Я встречал бы на пути военные подразделения на марше, купцов из Дамаска, торговцев из таинственного скального города Петра, находящегося далеко к югу, богатых путешественников из Греции и Рима, цепочки вьючных животных, поднимающиеся в горы с европейской почтой и — в этом нет ни малейшего сомнения — с образцами новейших женских мод Запада.

Но теперь, глядя вокруг, я видел лишь опасную дорогу, тянущуюся над обрывом, а вдали несколько колонн, одиноко торчащих на фоне неба.

Это и был Джераш.

2

Этот мертвый город со временем станет таким же знаменитым, как Помпеи или Тимдаг. В течение столетий он оставался затерянным в недоступном краю, но сегодня британские археологи заняты изучением упавших колонн. В Джераш приезжаешь в восхищении и изумлении, чтобы выяснить, что в отличие от Газы, Аскалона, Кесарии Филипповой и других римских городов, давно превратившихся в прах, здесь сохранились хотя бы фрагменты мостовых, бань, развалины храмов, театров, форума и жилых домов.

Человеческие аспекты жизни, полностью отсутствующие в Баальбеке, представлены в Джераше. Находясь в святилище Молоха, трудно вообразить себя одним из молящихся, но в Джераше так легко понять, что это значит — жить в таком славном греческом городе, с его откровенной роскошью, размеренным европейским распорядком, особенно ценными после долгих дней скитания по пустыне. Как приятно, должно быть, слышать стук колес по мостовой и узнавать, что днем будет представление «Медеи», которое покажут бродячие актеры в театре позади форума.

Едва ступив на центральную улицу Джераша, я остановился, чтобы взглянуть на гигантскую яму в земле, слева от основной дороги, которая вела к южным воротам. Это остатки гигантского цирка, предназначенного для гладиаторских боев, а также обширного озера, теперь пересохшего и заросшего травой, на котором разыгрывались морские баталии, высоко в горах, вдали от моря — любопытный штрих для описания национального характера жителей Декаполиса, региона, населенного рожденными в волнах греками.

Я прошел сквозь то, что осталось от южных ворот, и оказался на главной улице, вымощенной каменными блоками, в щели между ними пробивалась трава — как и в Помпеях. Царила тишина, преувеличенная тишина смерти. Группы высоких колонн стояли на некотором расстоянии друг от друга по обеим сторонам улицы, и я заметил колоннаду, которая служила опорой для крытого прохода. Движение по этим дорогам, вероятно, было весьма оживленным, потому что каменные блоки сильно износились от постоянного воздействия колес. Виднелись и пробитые в камне колеи. Я обнаружил на улице и следы подземной дренажной системы — некоторые люки сохранились до наших дней.

Одно из главных зданий города — изысканный греческий театр с колоннадой и задней частью сцены, которые устояли до нашего времени, сиденья поднимаются ярусами, они находятся в такой прекрасной сохранности, что можно прочитать номера ярусов: А, В, С и так далее. Я поднялся до последнего ряда и взглянул через парапет на разрушенный город. Я мог различить основную дорогу, что вела к круглому форуму, большинство колонн которого уцелели, а затем шла дальше, по обеим сторонам ограниченная храмами и крупными строениями, теряясь к северу в траве и зарослях терновника, покрывавшего склон горы.

Возле красивого фонтана, когда-то изливавшего потоки воды на четыре стороны, я встретил человека, по виду шотландца. У него были рыжие волосы и жесткие, по-военному подстриженные рыжеватые усы. Однако выяснилось, что он черкес, обитатель одной из колоний, основанных Абдул-Хамидом на границе страны бедуинов после русско-турецкой войны 1877 года. У него был ключ от музея, он считался официальным хранителем Джераша; так что дальше мы пошли вместе.

Мой водитель-армянин отказался покинуть машину, хотя вокруг никого не было видно. Он сказал, что от машины ничего не останется, стоит отойти хотя бы на минуту. А потому мне пришлось идти без переводчика, но черкес, оказавшийся весьма забавным и общительным человеком, очень живо объяснялся на языке жестов. Он отвел меня к наполовину погруженным в землю руинам и там представил живописную имитацию человека, посещающего турецкую баню. Он тяжело и часто дышал, словно зашел в парную, показывал, как пьет воду. Когда я показал ему, что понял — он привел меня к развалинам римских бань, — пришлось продемонстрировать, как я очищаю тело скребком и массирую себя, и голубые глаза проводника засияли неподдельной радостью.

Затем мы поднялись на массивную платформу, где стояли развалины огромного храма. Не знаю, был ли это храм Солнца или Артемиды, которая, помнится, считалась главным божеством Джераша. Мы миновали просторные, заброшенные дворы, где из-под ног прыскали ящерицы, заглянули в пересохшие храмовые фонтаны и прикоснулись к холодному камню алтарей.

Сидя на высоком месте неподалеку от еще одного театра, мы глядели вокруг, на высокое гладкое нагорье, по форме напоминавшее холмы Камберленда, но только здесь цвета были резче, а солнце ярче сверкало на камнях.

Было странно видеть великую римскую дорогу, по-прежнему аккуратно вымощенную, проходящую через город и за северными воротами теряющуюся на горном склоне. В Помпеях повсюду бродит множество людей, они обмениваются глупыми замечаниями, которые неизбежно слышишь, например: «Это место производит большое впечатление»; а Джераш, расположенный в диких, безлюдных горах, словно скелет в пустыне, одинокий и молчаливый в ярком утреннем свете, остался для меня незабываемым воспоминанием. Сидя там, я размышлял, посещал ли когда-нибудь Христос города Декаполиса. Насколько возможно утверждать, что Он не делал чего-то? Евангелия описывают лишь два-три последних года Его жизни. Если кто-то смог бы доказать, что в те годы, о которых мы ничего не знаем, Он совершил путешествие в Рим, разве мы удивились бы? Всю свою жизнь в Галилее Он непрестанно странствовал, все говорили о Его странствиях. С гор позади Назарета Он мог видеть голубое море и корабли, пересекавшие срединное пространство римского мира. Исследователи скажут: «Евреи не путешествовали просто так, ради удовольствия», но Иисус вообще редко вел Себя как ортодоксальный еврей: Он дружил с самаритянами, Он переиначивал представления о субботе, вся Его жизнь была бунтом против холодного формализма иудейства. И хотя сама мысль о том, что Он покидал берега Палестины, кажется довольно экстравагантной, у нас нет оснований однозначно утверждать, что Он категорически избегал языческих городов, встречавшихся на Его пути.

Мне нравится воображать, что Иисус, «проходя через пределы Десятиградия», заходил в эти величественные греческие города, находил тень под прекрасными портиками, слушал разговоры на форуме и Своим добрым, милостивым взглядом находил там нечто доброе, ускользавшее от глаз Его фанатичных современников.

Нам не следует забывать, что одному из городов Декаполиса, подобному Джерашу, суждено было стать щитом и убежищем живой христианской традиции. Именно в Пеллу, город на юге Галилеи, входящий в состав Десятиградья, бежали иерусалимские христиане, когда армии Тита встали лагерем на Елеонской горе.

Именно греческий город сохранил для всего мира свидетельство веры. И с течением времени, когда история Христа разошлась по всему свету, именно греческий язык позволил передавать ее все дальше и дальше.

Я ступил на дикую тропу, которая привела меня к старинной мельнице, использовавшей силу водного потока. Там я увидел араба с мешком пшеницы, уложенным на спину осла, — они направлялись к мельнице. На сей раз водитель пошел со мной, потому что я захотел осмотреть здание изнутри. Возле двери, скорчившись на камне, в свете послеполуденного солнца, сидела очень худая, довольно изящная, но грязная бедуинка. В ноздрях у нее было по две бусинки с каждой стороны, а на лице виднелись татуировки. Босые ноги были длинными и красивыми. Она играла с очень маленькой, хорошенькой девочкой лет пяти, живот которой был чудовищно раздут — обычная деформация арабских детей, которые питаются от случая к случаю и чем придется.

Увидев меня, женщина со свирепым видом отвернулась, скрючившись еще сильнее, и что-то пробормотала моему водителю. Я поинтересовался, что она сказала.

— Она думает, вы еврей, который пришел отобрать землю.

— Но почему она так решила?

— Потому что вы в шляпе, — ответил он. — Шляпа — обычный признак яхуди. Арабы говорят: «Пусть Господь проклянет тебя вместе с твоей шляпой».

Я попросил его вернуться к женщине и объяснить ей, что я не еврей, но в моей стране все носят шляпы. Она мгновенно сменила гнев на милость, я пожал ей руку, хотя не уверен, что это правильно. Однако это порадовало ее, и она с готовностью провела меня на мельницу.

Я никогда бы не поверил в возможность того, что увидел: в наше время продолжала работать римская мельница. Жернова представляли собой огромные гранитные блоки поздней римской работы, полагаю, они перетирали пшеницу еще во времена существования Джераша.

Араб и его осел стояли в полумраке мельницы в ожидании, когда будет смолот привезенный мешок пшеницы. Это был красивый парень с длинным кинжалом за поясом. Он заговорил со мной, и водитель перевел его слова:

— Сколько в вашей стране стоит жена? — он начал разговор с довольно неожиданного вопроса.

— В моей стране жен не покупают, — ответил я.

Араб пристально уставился на меня, в его взгляде сквозило явное осуждение.

— Скажи ему, что многие отцы дают своим дочерям деньги, когда те выходят замуж, — обратился я к водителю.

Араб очевидно заинтересовался этой новостью.

Водитель пояснил:

— Он говорит, что такие, наверное, очень глупые. В Трансиордании такого не делают.

В дальнейшем я узнал, что цена на жену скандально выросла за последнее время, и араб был этим крайне возмущен. Он говорил об этом тем же тоном и с тем же выражением лица, с какими мы обсуждаем повышение подоходного налога на очередные шесть пенсов. Затем, забросив мешок с мукой на спину осла, он по традиции вежливо попрощался, коснувшись лба и груди, а потом вышел на ослепительный солнечный свет и пошел вверх по тропе вдоль реки…

Было уже совсем темно, когда я добрался до Аммана — горной столицы Трансиордании. В городе не было видно ни одной шляпы, и я решил утром купить себе кеффию. Напротив небольшого каменного отеля высился массивный греческий театр, способный вместить семь тысяч зрителей.

3

Утром меня разбудил звук выстрела. Это была небольшая полевая пушка. От выстрела слегка задрожали стекла в окнах, а издалека донесся лай. Пушка стреляла с минутным интервалом. Я посмотрел на часы. Пятнадцать минут пятого.

Предыдущим вечером, во время беглого знакомства с Амманом, он показался мне местом, где может произойти все что угодно, так что я встал и подошел к окну. Ничего не было видно, кроме огромной, замершей в ожидании аудитории греческого театра через дорогу. Солнце еще не начинало всходить. В сумраке могло показаться, что тени Софокла и Эсхила бродят где-то между ярусами. На самом деле это были два пастуха-бедуина в белых рубахах. Затем пушка снова выстрелила, и где-то в горах ей ответил варварский ритм барабанов и визг дудок и — совершенно невероятно! — волынок.

Служащий в холле отеля сообщил мне, что начался мусульманский праздник, эмир Абдулла, правитель Трансиордании, прибывает для молитвы в мечети. Я вышел на улицу. Как раз начинался восход. Люди бежали в одном направлении, и я последовал за ними. Через некоторое время я оказался на самом краю невероятной толпы. Она целиком состояла из арабов. Шейхи пустыни сидели верхом, за их спинами виднелись ружья. Военный духовой оркестр в новенькой синей форме европейского покроя маршировал мимо с предельно торжественным видом. Затем прошло подразделение арабских волынщиков в такой же синей форме, на волынках развевался королевский тартан Стюартов. Тут толпа пришла в возбуждение, лошади шейхов вставали на дыбы и лягались, так что мне с трудом удалось рассмотреть отряд черкесских копейщиков, спускавшийся с горы легким галопом: верхушки их шапок были покрыты черным каракулем, длинные черные плащи с алым кантом, патронташи через всю грудь, а на каждом копье — весело развевающийся флажок. Пушка еще раз выстрелила и затихла. Солнце превратило купол далекой мечети в огромный белый гриб, сияющий над узкими улицами города. Наступила тишина. И в этой тишине эмир вошел в мечеть для молитвы.

Я зашел в одну из лавок, которые открывались одна за другой, и с помощью двух-трех известных мне арабских слов с глубоким облегчением купил типичный головной убор бедуина — кеффию, а также агааль из скрученных черных волос. Я примерил обновку в отеле и остался доволен: теперь у меня гораздо меньше риска быть побитым, даже в тех местах, где знавали лишь Лоренса Аравийского и Доути[17].

Великобритания вернула Амману достоинство столичного города — как в ветхозаветные времена, когда это был главный город аммонеев. Моисей во Второзаконии утверждал, что именно здесь видели гигантский остов кровати великана Ога, царя Васанского[97]. Кстати, этот остов, на котором Ог покоится не в жизни, а в смерти, согласно легенде, находится неподалеку, так как рядом с Амманом были найдены огромные саркофаги.

Сегодня город, расположенный в неглубокой долине и на прилегающих холмах, не слишком велик, на взгляд европейца, но для бедуина из пустыни это головокружительный мегаполис. Скромный каменный дворец, выстроенный британским правительством для эмира, стоит на вершине холма, доминирующего над городом. Королевские ВВС неподалеку от него разбили свой аэродром. Но главной достопримечательностью Аммана являются казармы Арабского легиона.

Военная полиция составляет всего тысячу человек, при этом считается, что у окружающих племен есть как минимум десять тысяч бойцов с ружьями. Тот факт, что закон и порядок столь хорошо соблюдаются по всей Трансиордании, что пожилые дамы могут на автомобилях спокойно отправляться через пустыню в Петру, не приглашая с собой вооруженный эскорт, а после путешествия жалуются лишь на сильную тряску, говорит о высоком престиже Арабского легиона.

Казармы в Аммане производят довольно странное впечатление, а для англичанина, находящегося на чужбине, это весьма трогательное зрелище. На первый взгляд, это причудливый компромисс между небольшим прибрежным курортом и зданием колониальной выставки. Сотни фруктовых деревьев и эстрада для оркестра. Иногда оркестр исполняет с сильным арабским акцентом «Полковника Боуги». По аккуратным, тщательно расчерченным дорожкам, посыпанным гравием, с которых изрядное количество заключенных тщательно удаляют даже малейшие сорняки, бродят павлины, индюки, гуси и цесарки. Там есть школа для детей легионеров — такую могли выстроить где-нибудь в Олдершоте, — но рядом с ней видна белая мечеть, одна из немногих мечетей в мире, построенных британцами. В пределах района казарм расположена и центральная тюрьма, которую также можно назвать университетом Трансиордании! Заключенные (а тюрьма почти всегда заполнена до отказа) за время отсидки получают неплохое техническое образование. В пустыне срок заключения не считается позором; на самом деле многие бедуины не считают себя полностью взрослыми, пока не услышат приговор и не отсидят свое.

Я прошел через кованые ворота и увидел некоторых из 380 заключенных, среди которых числилось 90 убийц, они деловито и жизнерадостно трудились в прачечной, на кухне, в сапожной мастерской, на каменоломне, на фабрике по производству матрацев и на птицеферме.

Все здания казарм построены заключенными. Забавно, что после освобождения многие из них изъявляют желание записаться в Легион.

Престиж Арабского легиона в Трансиордании столь велик, что иметь сына-полицейского такая же честь, как для ирландского крестьянина увидеть сына священником.

Человек, превративший сыновей пустыни в батальон охраны, известен по всей стране как Пик-паша. Это голубоглазый англичанин с неплохим чувством юмора и мягкими манерами, родившийся около сорока лет назад в Мелтон-Моубрее. Он сыграл заметную роль в арабском восстании времен войны. Его имя стало для страны магическим талисманом. Его произносят с уважением и восторгом даже в самых высоких горах Трансиордании, равно как и на малолюдных равнинах. Его достижения не сможет оценить человек, который не знает, не понимает и не любит арабов. В командовании Арабским легионом ему помогают два британских офицера.

4

Я приступил к расследованию того, как попасть к руинам Макера.

— Вы не сможете добраться до Эль-Машнака, — твердили мне в ответ. — Во-первых, к нему нет дороги; во-вторых, вас могут убить. Бедуины в горах дикие и очень бедные, ваше тело могут найти много недель спустя, а за это время они уже уйдут на Синай или еще куда-нибудь. Нет, это невозможно…

Но я был твердо намерен поехать в Эль-Машнаку — или Макер, — и потому оставалось одно средство: пойти к Пик-паше.

— Вы действительно хотите туда поехать? — спросил он. — Хорошо. Вы получите полицейский эскорт.

Мне сказали, что верховой эскорт и лошади будут ждать меня там, где заканчивается дорога.

Я встал в четыре часа утра, отметился в полицейском участке, как должны делать все путешествующие по Трансиордании, указав пункт назначения и вероятное время возвращения, а затем в течение трех часов ехал на машине по самой ужасной дороге, которую когда-либо встречал в своих поездках. Она состоит из серии спиралей и проездов, узких как лезвие, повисающих над пропастью — на склоне гор, с востока окаймляющих Мертвое море.

Эту дорогу только что закончили строить, и строительство рассматривалось как огромное достижение, так что вскоре на ней установили плату за проезд в несколько пиастров. Однако никто не мог гарантировать, что часть дороги не обрушится в долину.

Дорогу строили для тысяч арабов со всей страны, которые собираются у горячих минеральных источников Зерка Ма’ин; считается, что эта вода исцеляет от самых запущенных форм ревматизма, неврита и сопутствующих им болезней.

В машине я не раз и ранее испытывал страх, но его нельзя даже сравнить с тем ужасом, который я пережил, когда мы проезжали по невероятно узкому и длинному участку, дважды поворачивающему на 180 градусов. На протяжении нескольких сотен футов колеса нашей машины практически скользили над пропастью. Одна ошибка — и автомобиль успел бы три-четыре раза перевернуться в воздухе, прежде чем оказался бы на дне долины.

Я испытал облегчение, лишь когда мы въехали в глубокое ущелье, стены которого были покрыты зелеными и ржаво-красными пятнами, а от горячих минеральных ключей, стекавших по скалам, поднимался пар. В этом месте меня ждали трое вооруженных полицейских с запасной лошадью.

Я спросил, в каком направлении мы поедем; один, знавший несколько слов по-английски, указал на практически отвесную стену ущелья и сказал:

— Туда, наверх.

Прежде чем тронуться в путь, я осмотрел горячие источники Зерка Ма’ин. Их было около десятка. Ущелье слишком ужасно, чтобы назвать его красивым, жаркая расщелина в вулканических горах, заполненная серным зловонием, камни которой покрыты пятнами и полосами минеральных отложений из ключей.

В этих источниках, по преданию, обладающих целительными качествами, пораженное болезнью тело Ирода Великого омывали перед ужасной смертью царя в Иерихоне. В древности эти источники носили имя Каллирроя.

Лишь немногие европейцы посещали эти источники, но они широко известны среди арабов, которые стекаются из отдаленных районов на верблюдах, на лошадях, чтобы искупаться в этих водах. Насколько я понял, тут тоже есть свой «курортный сезон», как в Хэрроугейте или Бате. В момент моего визита к этому периоду только начинали готовиться: строили грубые навесы и стенки вокруг водоемов, отведенных для женщин, расчищали площадку для лагеря. Один араб провел меня к природной турецкой бане (ключ бил внутри пещеры). В этом помещении висел густой пар и стояла такая жара, что я выдержал там не более минуты.

Спутник рассказал мне необычную историю об этих горячих источниках: якобы они были найдены чернокожим рабом царя Соломона, и здесь совершали могущественные магические обряды. По правде сказать, у меня сложилось ощущение, что все древнее и непонятное здесь приписывают царю Соломону.

Мы тронулись в путь. Один полицейский ехал впереди, с ружьем наготове. Через пятьдесят ярдов после него ехал второй, затем мы с третьим полицейским. Дорога шла круто вверх, по руслу высохшей реки. Лошади скакали по камням, как горные козлы. В небе над нами кружил орел с белыми перьями на крыльях, потом лениво удалился.

Восхождение привело нас к безлюдной вади, то есть каменистой пустоши, где мы смогли перейти на легкий галоп, используя в качестве дорог сухие русла, причем лошади сами уверенно находили путь. Горы казались совершенно безжизненными, но полицейские сказали, что за нами могут следить сотни глаз, и у каждой пары есть ружье.

— У вас часто возникают проблемы с бедуинами? — спросил я.

Я знал, что мой собеседник сам был бедуином, но гордый статус члена Арабского легиона и представителя британского правительства был для него важнее.

Он изобразил высокомерное презрение:

— Я пойду один, с пустыми руками, куда угодно и арестую целую деревню, и никто не посмеет поднять на меня руку.

Внезапно первый полицейский пустил свою лошадь в галоп вдоль свежей осыпи, прямо к куче камней. Его острый глаз заметил какое-то движение. При его приближении из-за камней поднялись 10–15 бедуинов. И у каждого было ружье.

Будь я один, скорее всего, они, ни на мгновение не сомневаясь, ограбили или убили бы меня. Когда я подъехал ближе, старый шейх схватил веревку, служившую мне поводьями. Он сделал жест, изображавший мирное приветствие, и попросил ехать за ним в гору, где стояли их шатры, чтобы выпить кофе. Очень трудно отвергнуть подобное приглашение, не нанеся хозяину жестокого оскорбления, но я умолил полицейского рядом со мной найти предлог, который он сочтет уместным, чтобы отказаться.

Мы ехали дальше по горам в течение трех часов, иногда далеко внизу мелькала голубая вода Мертвого моря, иногда мы погружались глубоко в расщелины в скалах, карабкались по высоким камням, как козлы. Маленькие арабские лошадки проявляли чудеса ловкости и подвижности, с которой не шли ни в какое сравнение даже повадки эксмурских пони.

К концу трех часов мы приблизились к Эль-Машнака, «месту повешения» — безусловно, это название отражает какие-то воспоминания об ужасной цитадели Ирода.

На милю вокруг, на соседней горной вершине раскинулись руины древнего города. Там были обрушившиеся стены и нечто, напоминающее остатки дороги. Почва стала такой жесткой, что даже кони не могли дальше идти. Мы спешились, оставили лошадей на попечение одного из полицейских, а сами стали карабкаться по скалам.

Мы спустились в своего рода провал между двумя горами, а потом прошли по участку древней дороги, вымощенной тесаным камнем. Она привела нас к основанию высокой конической горы, на которой ничто не росло, а склоны были усыпаны мелкими камешками. Именно на ее вершине некогда стояла мощная крепость Макер.

Впервые за этот день я почувствовал прикосновение легкого ветерка. Мы находились в 3700 футах над Мертвым морем. Вокруг нас высились Моавские горы, хребет за хребтом складками извивались на фоне синего неба.

Нигде, даже на Бен-Невисе или Сноудоне, я не смотрел с таким восторгом на открывающийся передо мной вид с горы. Оба полицейских взобрались наверх первыми, ружья висели у них за спинами, куски сланца осыпались из-под сапог для верховой езды. Тут и там целый каскад мелких камней дождем ссыпался с горы.

Мы достигли верхней точки и посмотрели вниз. Под нами лежало пространство тихой синей воды — Мертвое море. На противоположном берегу поднимались горы, они громоздились хаотично, бурые, пустынные вершины, то выше, то ниже, тянулись на запад, а вдали, на самом горизонте, виднелся высокий хребет, на котором можно было различить черные отметки величиной с булавочную головку, — это были здания на Елеонской горе.

Направо, где Мертвое море заканчивалось чередой соленых озер, лежали белесые, неровно окрашенные груды соли, там была долина Иордана, и все эти мили, белые и цвета хаки, и единственное зеленое вкрапление — город Иерихон, а также коричневые равнины, разделяла тонкая серебряная линия реки Иордан, завершающей свой долгий путь от Галилейского озера.

На горе я не нашел ничего, кроме ямы, остатков того, что могло быть когда-то сводчатым колодцем, а также фрагментов старинной стены.

Земля была усеяна мелкими кусками керамики. Ниже по склону находилась темница. Возможно, та самая, где провел последние дни Иоанн Креститель.

Три или четыре автора оставили краткие описания этой горы, они утверждают, что здесь можно увидеть остатки металлических колец, к которым приковывали пленников, но я тщетно их искал. Если они и сохранялись несколько лет назад, боюсь, теперь их уже нет. Темница забита мусором, бедуины, которые бродят по этим горам, используют эти помещения в качестве зимних убежищ для скота.

Вновь взобравшись на самую вершину, я заметил представителей местного племени, появившихся совершенно неожиданно, хотя мгновение назад казалось, что вокруг вообще нет ни души; теперь они вели беседу с полицейскими. Шейх — величественный патриарх с ястребиным носом и жидкой седой бородой — стоял, опираясь на старинное ружье. Его свободные одежды позволяли увидеть, что, помимо кривой турецкой сабли и двух изогнутых кинжалов, на нем ленты патронташа с сотнями медных и латунных гильз.

Он пригласил меня выпить кофе, но смотрел при этом так, словно готов был пристрелить меня в случае отказа! Я поинтересовался, где стоят его шатры, и он указал на гору в двух или трех вершинах от нас. И снова мои сопровождающие подобрали вежливые основания для отказа, и после долгих рукопожатий мы двинулись прочь.

Я сел в седло, развернувшись спиной к тому, что осталось от стены крепости Макер, и попытался вообразить, как она должна была выглядеть во времена Предтечи и его современников. Конусовидная гора стояла особняком среди других вершин горного хребта, окруженная тремя глубокими ущельями, и с Моавскими горами ее связывала только разрушенная мощеная дорога.

Изолированный конус был увенчан укреплениями задолго до христианской эры по приказу иудейского царя Александра Яннея. Ирод, отличавшийся особым пристрастием к необычайной торопливости, должен был видеть в Макере еще более удаленную и неуязвимую цитадель, чем Иродий, возвышавшийся на одной из ближайших гор, среди вершин западного склона, обращенного к Мертвому морю. Он расширил и обновил укрепления крепости, построил город у самой вершины. Это и есть те руины и рассыпанные по земле камни, которые я заметил, прежде чем ступить на мощеную дорогу. В то же время Ирод выстроил для себя великолепный дворец.

Итак, когда Иоанн стал пленником темницы Макера, его должны были доставить туда от горячих источников по римской дороге, которая извивалась вокруг горы и шла к городу на вершине. Его должны были привезти в этот город по тому участку дороги, который мы сейчас миновали. Стены и бастионы этой ужасной крепости возвышались над мертвым миром. Арсеналы были забиты новейшими видами вооружения, пригодного для защиты и нападения, а еще там были огромные запасы свинца, бронзы и железа. Хранилища и амбары полнились вином, маслом, финиками, огромными запасами пшеницы на случай осады. Это было жуткое место, и здесь оказался Креститель, отрезанный от мира, запертый в тюрьме на самой страшной вершине Моавских гор.

Некоторые критики предполагают, что Саломея плясала перед Иродом в Тиверии и что гонцы были направлены в горную крепость с приказом казнить Крестителя и вернуться с его головой. Если бы это было так, поездка туда и обратно заняла бы не менее четырех дней. В такой стране, как Моавия, невозможно сделать подобное дело быстро. И Матфей, и Марк сообщают, что не успела Саломея предъявить свое ужасное требование поднести ей голову Крестителя, как сразу получила ее на блюде. Атмосфера этой трагедии, описанная в евангелиях, предполагает, что и танец, и убийство происходили в одном и том же месте. Доктор Моффет в «Новом переводе Библии» даже усиливает темп этого повествования. Если традиционная версия представляет требование Саломеи так: «Хочу, чтобы ты дал мне теперь же на блюде голову Иоанна Крестителя»[98], то доктор Моффет предлагает следующий перевод: «Я хочу, чтобы ты сей же момент принес мне голову Иоанна Крестителя на блюде». Я уверен, что любой беспристрастный читатель, сравнив текст традиционного перевода, греческого Евангелия и вариант доктора Моффета, скажет, что Ирод, Саломея, Иродиада и Креститель находились той трагической ночью в одном и том же месте. Даже если допустить ошибку в сочинении Иосифа Флавия, есть еще один важный исторический факт, который указывает на то, что местом действия была именно горная твердыня Макер.

Чтобы жениться на Иродиаде, Ирод должен был избавиться от своей первой жены. Она была дочерью набатейского царя Ареты из Петры. Эта страна лежит к югу от Макера, между Мертвым морем и заливом Акаба. Жена Ирода, услышав об интриге Ирода с Иродиадой, бежала к отцу. Сначала она добралась до Макера, известного как «Сторожевая башня Аравии», а оттуда, согласно Иосифу Флавию, ее перевозили от полководца к полководцу, пока она не добралась до отцовской страны. Когда Арета услышал историю дочери, он объявил Ироду войну. Единственный ответ еврейского командования на угрозу, исходящую из Петры, — немедленно выдвинуть войска в горы и занять крепость Макер, южный оплот с аравийской стороны Мертвого моря, естественную базу обороны против набатейцев. Именно это и сделал Ирод. В словах евангелиста Марка содержится отражение известий о войне при описании пира, который он дал «вельможам своим, тысяченачальникам и старейшинам Галилейским»[99]. Очень важный аргумент в пользу этого, что среди пировавших с Иродом в ночь смерти Крестителя были старшие офицеры его армии.

И хотя у меня нет сомнений, что именно Макер был местом танца Саломеи и смерти Крестителя, я не уверен, что дворец стоял рядом с тюрьмой. Внимательно осмотрев коническую гору, я пришел к убеждению, что там располагался укрепленный замок и ничего больше, а роскошный дворец Ирода находился на хребте к востоку, где когда-то был город.

В сопровождении полицейских я спустился с горы и еще раз пересек участок древней мощеной дороги. Мы оказались среди руин города. Этот участок соседней горы был ровным и плоским, он отлично подходил для строительства. Насколько я могу судить, развалины занимают территорию не менее квадратной мили, там кучами лежат обтесанные камни, остальные фрагменты зданий разбросаны по всей поверхности.

Мы знаем, что город был окружен защитной стеной, а ее башни достигали высоты 160 локтей. Почему Ирод так усложнил систему фортификаций, выстроив еще и город столь значительного размера рядом с крепостью, а не ограничился единым центром обороны? Я полагаю, этот город должен был обслуживать великолепный дворец, вероятно, стоявший в самом центре. Известно, что этот дворец был создан с большим размахом. Его колоннады состояли из столбов, вырезанных из цельных глыб камня, а пол был выложен из разноцветного мрамора. В нем были роскошные бани и прекрасный пиршественный зал. Безусловно, на маленькой вершине конической горы Эль-Машнака не нашлось места для такого сооружения. Дворец, должно быть, стоял на площадке, сегодня усыпанной каменными блоками. Именно там Саломея плясала перед Иродом Антипой.

Стоя на горе, возможно с большой степенью достоверности представить себе, что случилось в ночь казни. Ирод, его военный штаб, придворные и, конечно, Иродиада и ее дочь остановились в царском дворце. А вокруг на горе горели походные костры солдат. Это была ночь праздника. Евангелисты сообщают, что это был день рождения Ирода. Но более вероятно, что использованное ими греческое слово имело другое значение — годовщину вступления царя на престол.

В просторном пиршественном зале были одни мужчины: тетрарх, его военачальники, придворные и старшие офицеры. Пир подходил к концу. Рабы спешили по мраморному полу с кувшинами греческого вина. Вероятно, играла музыка, курились благовония, а темные завесы вздрагивали, когда туда-сюда проходили рабы.

Я не верю, что танец Саломеи был кульминацией оргии. Скорее всего, все было гораздо прозаичнее, рациональнее, преднамереннее. Мужчины остались в одиночестве. Мы знаем это, так как Саломея должна была выйти, чтобы посоветоваться с матерью; и можно быть уверенными: если Иродиада не присутствовала на пиру, значит, и другим женщинам этого не позволили. Итак, мужчины остались наедине со своим нервозным правителем, они пили вино и разговаривали, возможно, слушали Ирода.

Трудно забыть, что пируешь на вершине дикой горы, посреди пустынного и опасного края. Полагаю, многие из присутствовавших на пиру Ирода думали о дикости окрестных мест, о глубоких ущельях, тонувших в темноте. Они наверняка желали оказаться где-то в ином месте, а не на ужасной вершине Макера, у самых звезд, на плечах горнего мира. Здесь не было беззаботного гама Тиверии, не перекрикивались в темноте лодочники и рыбаки на озере, не пели птицы. В Макере было зябко и тихо. Даже пиршественный зал Ирода с цветными мраморными полами и ароматическими лампами походил на освещенный склеп на горной вершине.

Внезапно музыка зазвучала громче, раздвинулись завесы. И в свете ламп и жаровен появилась женщина. И мужчины, раскинувшиеся на ложах, с мозгами, затуманенными вином, мгновенно проснулись, но не от похоти или страсти, а от удивления и смущения. Потому что женщиной была Саломея, в жилах которой текла благородная кровь Хасмонеев.

Она медленно вышла на открытое пространство. Музыка нарастала. Бокалы опустели и вновь наполнились. Белое тело Саломеи повторяло движения танцовщиц Египта и рабынь Рима. Знатные придворные, высшие офицеры и военачальники видели зрелище, о котором и помыслить не могли: принцесса из дома Хасмонеев плясала перед ними; еврейские души должны были прийти в смятение. Но глаза стареющего Ирода загорелись интересом. Подобное унижение требовало особой награды. Музыка стихла, и по залу пробежал шепоток, ведь никто не смел аплодировать прежде, чем тетрарх подаст знак.

«Проси у меня, чего хочешь, и дам тебе»[100].

Девушка, красота которой была прославлена далеко за пределами Рима, как тень заскользила по мраморному полу, а потом исчезла там, где ее ждала Иродиада. Потом она вернулась и потребовала жизнь Иоанна Крестителя.

«Царь опечалился; но ради клятвы и возлежавших с ним, не захотел отказать ей».

Отряд солдат вышел из дворца и направился по дороге к замку. Кованые подошвы звонко ударяли по мостовой, что вела к воротам крепости. Над головами солдат в ночной синеве сияли звезды, а далеко внизу можно было различить блики на поверхности Мертвого моря и очертания Иудеи. Палач с мечом вошел в темницу. Затем он вернулся с еще теплой головой Крестителя. И ночной ветерок ерошил ему волосы.

Они прошли обратно, по мостовой, к освещенному дворцу. Еврейские стражники в ужасе шарахнулись. Греки улыбались и начищали серебряное блюдо. Сквозь насыщенный дымом благовоний пиршественный зал они прошли к царю Ироду, поднесли ему голову Иоанна Крестителя на блюде. И древнее предание, которое невозможно подтвердить или опровергнуть, гласит, что Иродиада наклонилась и пронзила язык пророка шпилькой для волос…

Конечно, все могло происходить несколько иначе. Но кто скажет наверняка? Я могу лишь представить некие соображения и образы, пришедшие мне на ум среди руин Макера.

Тремя часами позже мы, совершенно вымотанные, спустились к горячим источникам Зерка Ма’ин. Солнце уже покинуло ущелье, которое оттого сделалось еще более пугающим. Лошади полицейских, знакомые с этими местами, уверенно шли по воде, от которой поднимался пар, но мой конь оказался более темпераментным и сперва отказывался войти в поток.

Араб, который ставил шатер на берегу и, как выяснилось позже, служил инспектором по здравоохранению в Аммане, подошел, чтобы в обычной для его народа изысканной манере предложить свою помощь и гостеприимство, которые я на сей раз с благодарностью принял. Он занялся приготовлением чая, вымыл бокал и чашку, а потом рассказал, что каждый год, во время сезона всеобщего паломничества к горячим источникам, он живет здесь, чтобы присматривать за порядком и соблюдением правил.

Скорчившись на стопке одеял внутри шатра-колокола, я пил горячий, сладкий чай. Хозяин сидел напротив, в окружении атрибутов своего временного изгнания из городской жизни: ружье, полный патронташ, парафиновая печка и коробка с апельсинами. Он пригласил меня остаться на ночь, и я бы с удовольствием так поступил, но это было бы нечестно по отношению к тем людям в Аммане, которые беспокоились о моей безопасности и выражали его в виде бесконечной череды шуток по поводу принципиальной вероятности моего возвращения.

Нетрудно понять, почему люди вроде Доути и Лоуренса Аравийского так полюбили арабов, живущих в пустыне. Несмотря на мою досаду, я не знаю арабского, и это было постоянным барьером в общении, но даже при этом я постепенно начал ощущать глубокую симпатию и взаимное уважение, легко возникающие между бедуинами и англичанами. Я думаю, пустыня — отличная школа, и англичанин инстинктивно понимает и принимает существующий здесь кодекс поведения. Аристократизм и утонченность, возникающие по мере роста сознательности нации и ее чувства собственного достоинства, медленно и неуклонно умирают в нашем мире. Но в пустыне они все еще живы.

Я распрощался с инспектором по здравоохранению и после нескольких мучительных часов путешествия по горной дороге наконец прибыл в полицейский участок в Аммане — как раз к заходу солнца. Навстречу вышли легионеры, отметили меня в журнале учета путешественников как «вернувшегося» и пожелали доброй ночи.

5

Боюсь, то, что происходило дальше, было типичным образцом потакания собственным слабостям, но я просто не мог удержаться — думаю, и вы бы не избежали искушения, — от поездки в Петру.

Казалось абсурдным в первый, и возможно последний, раз в жизни находиться на восточном берегу Мертвого моря, откуда хватит одного дня на поездку в Петру, и упустить такой шанс. Это не имело никакого отношения к истории христианства, за исключением, как я уже говорил, войны между Аретой, царем Петры, и Иродом Антипой, который привел войска в Макер, где и произошло убийство Предтечи.

Затерянная в диких горах, между Мертвым морем и заливом Акаба, Петра до недавнего времени оставалась труднодоступным и опасным для посещения местом. Древняя столица Едома была утеряна во времена крестоносцев и найдена в наше время — немногим более столетия назад, когда Буркхардт, путешествовавший под видом мусульманина, сумел попасть в ущелье под предлогом того, что хочет принести в жертву козла в святилище Аарона, и с изумлением увидел поразительные скальные гробницы. Это нетронутое святилище оказалось недоступно для Робинсона и Лабора. Ирби и Мэнглс удовлетворились осмотром издалека, через подзорную трубу, и даже Дэн Стэнли, который, путешествуя в 1853 году с эскортом, приблизился к мертвому городу в скалах, понимал, что его в любой момент могут остановить вооруженные бедуины, и вынужден был повернуть назад.

Однако сегодня, отстояв некоторое время в агентстве путешествий Кука в Иерусалиме, вы можете услышать, как пожилые англичанки собираются в группы для поездки в Петру и резервируют места в шатрах, которые представители Кука разбивают в пустыне весной. Если вы прочитаете книги упомянутых выше людей, это может показаться абсолютной фантастикой: едва ли возможно обыкновенному туристу добраться туда, где потерпели неудачу опытные путешественники, 50–60 лет назад столкнувшиеся с непреодолимыми препятствиями. При турках, полагаю, лишь немногие туристы ездили в Петру с достаточной вооруженной охраной, но в наши дни, благодаря усилиям Арабского легиона, пустынная дорога от Аммана до Маана и Элджи считается вполне безопасной. И пока машины в туристический сезон подскакивают на ухабах, довольные собой пожилые англичанки и их мужья разглядывают дикие пейзажи за окном, понятия не имея о том, что совершают нечто такое, от мысли о чем холодела кровь у бывалого Буркхардта! Иногда я думаю, что недостаток воображения — это ангел-хранитель английской нации.

Утром я отправился в путь по той же дороге, которая вела меня в Макер, потому что на сей раз хотел подняться на гору Небо — ту самую, с которой Моисей увидел Землю Обетованную и где в тайной могиле покоится его тело. С собой я взял рекомендательное письмо к полицейскому офицеру в Мадабе.

Он принял меня дома и предложил лимонад. Мы сидели и беседовали, курили сигареты, он показал мне свой маленький музей римских ламп и монет. Я спросил его, есть ли бедуины-христиане. Он ответил, что некоторое количество лет назад была небольшая группа, которая в шатрах служила литургию, но теперь почти все вымерли или переселились в деревни. Он упомянул о любопытной кочевой семье Азизат, чей лагерь находился неподалеку от Мадабы. Они христиане и происходят изначально из древнего города крестоносцев Эль-Керак. Кажется, во время крестовых походов эта семья услышала о заговоре с целью убийства мусульман, среди которых у них было много друзей. Они предупредили мусульман об опасности и с этого времени были освобождены от всех налогов. В 1912 году ситуация с налогообложением в Моавии изменилась, и привилегии, существовавшие столь долго, были отменены.

Офицер сказал мне, что даже теперь любой мусульманин Эль-Керака встает в присутствии членов семьи Азизат.

Мы вместе отправились по крутой и мало посещаемой путниками тропе на гору Небо. Временами мы ехали по самому краю обрыва, порой осторожно пробирались по пересохшему руслу водных потоков. Потом дорога закончилась, мы вышли из машины и остальную часть пути прошли пешком.

Гора Небо по высоте почти равна Бен-Невису. Она высится на фоне безоблачного неба, и ее вершина, на которой можно собрать целую армию, на западе обрывается в открытое пространство. Когда заглядываешь в ужасную пропасть, смотришь на глубокие расщелины цвета хаки, куда не ступала нога человека. Ниже открывается вид на Мертвое море, спокойное и недвижное, как голубое стекло, а на противоположном берегу видны безжизненные горы с рваными силуэтами хребтов, поднимающихся, словно длинное плечо Иудеи, и там видны несколько темных точек: это Иерусалим, в сорока милях отсюда.

Утверждение, что с вершины горы Небо можно увидеть всю Палестину, представляет собой буквальную истину. Видны горы возле Хеврона на юге, высокогорье Иудеи и Самарии, Иорданская долина до Хермона. Это один из самых замечательных видов в мире. И на горе Небо нет иных звуков, кроме таинственного шелеста западного ветра, доносящегося из-за края горы.

Мы осмотрели развалины византийской церкви, построенной на месте, где, согласно традиции, стоял Моисей, когда Господь «показал ему всю землю от Гилеада до Дана». Там сохранилось несколько колонн, немного мозаики, а также камень, который с римских времен монахи считали тем самым, на который ступил Моисей.

Пока мы смотрели на невероятную рельефную карту Святой Земли, вокруг нас собрались бедуины, словно призраки, появившиеся из ниоткуда, и один из них сказал, что нас приглашают в шатер шейха. Покинув ветреную вершину Небо, мы спустились и прошли в лагерь бедуинов.

Шейх, человек средних лет с кинжалом за поясом, вышел нам навстречу и предложил свое гостеприимство. Мы прошли к черным шатрам, вся мужская часть его семьи выстроилась в ряд. Меня представили каждому из них, я прошел вдоль ряда и пожал руки. Потом нас провели в шатер самого шейха, где постелили ковры, на которые мы и сели. Вошел мальчик с кофейником, а другой — с подносом, на котором стояли крошечные чашки. Первым сделал глоток шейх. Затем тот, кто принес кофейник, плеснул на дно моей чашки чуть-чуть кофе. Я выпил. Он продолжил подливать нам кофе микроскопическими дозами, которые я последовательно выпивал, каждый раз вежливо кланяясь хозяину. Бедуины любят крепкий горький кофе, совсем не похожий по вкусу на тот, который пьют в Европе. Они толкут зерна в ступе, а потом добавляют к ним горькие травы. Шейх произнес вежливую речь, а полицейский офицер перевел ее:

— Он просит вас остаться и есть с ним.

Я принес извинения за отказ.

— Он говорит, что ему очень жаль, — продолжил офицер, — что вы так спешите, потому что он очень хочет зарезать в вашу честь овцу.

Только целыми потоками вежливых извинений нам удалось выбраться, и шейх проводил нас до скал и полей, вероятно, до границы своего лагеря, а потом коснулся головы и груди, прощаясь с нами.

Прежде чем расстаться, полицейский офицер предложил мне арабского скакуна. Я подумал: что было бы, если принять все, что тебе из вежливости столь щедро предлагают в арабских странах?

Дорога на Эль-Керак на протяжении многих миль шла по гористой местности, которая вела под уклон, и постепенно я оказался на полупустынной равнине. Это был безлюдный край с далеким горизонтом, разорванным тонким, неровным силуэтом горных хребтов. Единственным живым существом, которое я встретил по дороге в течение часа, был лис с великолепным рыжим мехом и белым кончиком хвоста. Он бросил мимолетный взгляд на такое странное явление, как автомобиль, подскакивающий на ухабах и двигавшийся в его сторону, а затем исчез среди песчаных холмов.

В этот самый момент мы наткнулись на дорогу в Мекку — это одна из самых пустынных дорог на свете. Раз в неделю вдоль нее проходит поезд из Аммана, направляющийся на юг, к Маану. Именно эту линию с таким удовольствием взрывали во время последней войны Лоуренс Аравийский и его арабы. Мы свернули направо, к югу, вдоль железнодорожной линии, милю за милей, час за часом, и постепенно она стала чем-то привычным и родным. С какой-то неожиданной радостью я вдруг увидел совершенно заброшенный пустой вагон с литерами «ХР» — «Хиджаз Рейлвей».

К полудню мы прибыли на станцию. Она называлась Эль-Катрани. Там было три-четыре лачуги, полицейский пост, бетонное здание самой станции, несколько телеграфных столбов, у одного из которых томилась на привязи белая лошадь. Мы остановились, чтобы отметиться у полицейских. Легионер пригласил нас зайти и выпить кофе, но мы показали на солнце и сказали, что едем в Эль-Керак.

Свернув на запад, мы вновь стали подниматься — сперва среди холмов, потом начались горы. За всю середину дня мы встретили на дороге лишь трех верховых: человека с почтовой сумкой в сопровождении двух конных полицейских. Когда солнце стало клониться к закату, мы обогнули очередную пропасть, и перед нами, на хребте высотой в три тысячи футов над уровнем моря, со всех сторон окруженный крутыми обрывами, защищенный серыми бастионами и высокой стеной времен крестовых походов, предстал Эль-Керак — некогда знаменитый город Рено де Шатильона.

6

Внутри стены оказались глинобитные домики, протоптанные дорожки, стада овец и арабы, сидевшие на корточках в тени стен и уродливых надстроек и навесов, сменивших благородные дворцы и церкви, когда-то открывавшиеся взгляду вновь прибывших.

Порой тишину разрывал цокот копыт, и в город въезжали два-три красочно одетых всадника, на полном скаку спрыгивавших с седла и запрыгивавших в него обратно, показывавших друг другу экзотические конные трюки, что вызывало смех и одобрительные возгласы зрителей.

Овцы паслись на курганах, покрывавших останки самого огромного замка средневековья. Его разрушенные залы, в которых некогда пировали крестоносцы, служили теперь выпасом для черных коз, а разваливающиеся часовни, где молились рыцари, использовались под конюшни.

Куда бы я ни пошел в Эль-Кераке, за мной следовала толпа человек из тридцати юных арабов. Они шли по пятам и неотрывно смотрели на меня. Если я внезапно оборачивался в их сторону, они отбегали, как робкие животные. Если они начинали слишком сильно шуметь, стоило взглянуть на них, как воцарялась тишина. В Эль-Керак редко приезжают посторонние.

С крепостных стен я смотрел вниз, в глубокие рвы. Далеко на западе я мог разглядеть голубизну Мертвого моря в расселине между горами.

Величественный замок находится в состоянии невероятного упадка и разрушения. Зачастую страшно входить под гигантские своды, в залы, заваленные мусором и обломками до половины высоты.

В ветхозаветные времена Эль-Керак называли Кир Моав, Кир Арасет или Аресет. Он упоминается в Библии как неприступная крепость. Те стены и укрепления, которые видны сегодня, являются реликтом крестовых походов, когда город имел исключительную важность, так как контролировал караванные пути из Египта и Аравии в Сирию.

Одно время лордом Керака был безжалостный Дик Турпин[18] той поры, Рено де Шатильон, находившийся в постоянных конфликтах с учтивым Саладином из-за того, что совершал регулярные набеги на мусульманские караваны. Этот крестоносец вел непрерывную войну с паломниками, направлявшимися в Мекку, внезапно нападал из высоко расположенной крепости на богатые караваны из Дамаска.

Несмотря на то, что Саладин в течение пяти лет вновь и вновь осаждал Керак, крепость так и не удалось взять силой оружия. Во время очередной осады дела шли так плохо, что крестоносцы выгнали женщин и детей, очевидно, в надежде, что жизнь в гареме лучше, чем голодная смерть. Однако история утверждает, что Саладин спас этих женщин. Лишь в 1183 году Керак вынужден был капитулировать.

Я совершил обычный визит в полицейский участок, чтобы там зарегистрировали мое имя. Я был первым гостем за несколько месяцев. Сегодня, как и при турках, город является военной базой; но вместо турок меня приветствовали весьма обходительные и доброжелательные члены Арабского легиона.

После регистрации полицейский, говоривший по-английски, обратился ко мне так, словно я осматривал картинную галерею:

— Не желаете ли взглянуть на нашу тюрьму?

Меня провели сквозь дверь с железной решеткой в каменное помещение, где содержали 33 заключенных, в основном воров и убийц. Они улыбались и радостно махали руками.

Население Керака составляют христиане и мусульмане. Христиане делятся на православных и католиков.

Самая интересная церковь — маленькое строение, посвященное святому Георгию. Как и во многих других церквях Св. Георгия на Востоке, там есть колонна с прикрепленной цепью, которой сковывают буйных сумасшедших. Почему Св. Георгий считается покровителем буйнопомешанных, я не знаю, но это широко распространенное в Палестине и Трансиордании верование: безумный может исцелиться, если проведет ночь в цепях в церкви Св. Георгия.

Мне говорили:

— Сюда приводят сумасшедших, их приковывают на ночь к колонне. Церковь запирают, а к утру, вероятно, Георгий изгоняет из них бесов.

Удивительно было услышать, что столь печально знаменитый языческий обычай все еще сохраняется. Подобные методы лечения во сне применял Эскулап, они были широко распространены в античные времена. Больному полагалось провести ночь на храмовом дворе. Когда христианство победило старых богов, лечение во сне перенесли из храма в церковь. Помню, я где-то читал, что храм Исиды был так прославлен исцелениями, что даже христиане не могли удержаться от соблазна пойти туда. Местный патриарх разрешил эту проблему, изгнав Исиду и расположив на месте ее святилища кости двух мучеников из Александрии; и исцеления продолжились.

— И многие проводят ночь в церкви? — поинтересовался я.

— На прошлой неделе был один, — ответили мне.

Никогда не забуду вечер в Кераке. Солнце уже опустилось за горы Иудеи. Жаркий день закончился, и по небу разливалось розовое свечение. Город угнездился на вершине, словно потрепанный старый орел. Внезапно босые смуглые ноги подняли на дороге облако пыли. Люди зашептались. Поразительные новости! Прибыли еще два чужака. Я и сам испытал немалое любопытство. Кто бы это мог быть?

В центре Керака, напротив тюрьмы, разбит небольшой городской сад, в котором растут несколько финиковых пальм и какие-то иссохшие кусты, окруженные колючей проволокой. Меня повели туда, и мальчик-проводник раздвинул ветви кустов, чтобы показать мне на некотором расстоянии вновь прибывших: это были два молодых человека в шортах цвета хаки; они сидели под финиковой пальмой и пили кофе с начальником полиции, тоже довольно молодым.

Я присоединился к ним в скромном саду. Полицейский принес еще кофе и чашку для меня. Один из гостей был американцем, другой бельгийцем; оба прибыли в Каир в составе делегации. Получив недельный отпуск, они решили осуществить мечту о приключении: поехать на машине из Египта через Трансиорданию в Иерусалим. Они прекрасно провели время и были полны восторга от доброты и эффективности Арабского легиона.

— С того момента, как мы прибыли в Трансиорданию, — сказал американец, — мы жили в казармах Арабского легиона, проводили все ночи на дорожных постах полиции. Вы, англичане, должны гордиться ими.

Я вынужден был признать, что большинство англичан едва ли когда-нибудь слышали об этом подразделении.

— Такие явления, как Арабский легион, оправдывают колонизацию, — заметил бельгиец.

Среди ветвей вокруг мелькали любопытные лица местных жителей, а мы тем временем беседовали о пустыне, о необычных идеях и представлениях, сохранившихся в этих краях, не затронутых мировыми событиями.

Крестовые походы — последнее великое воспоминание Керака. Арабы, проживающие там, всех бледнокожих европейцев называют «франками», как это было и в дни правления Саладина. В конце концов, разве это удивительно? Удаленный от других городов, замкнутый суровыми Моавскими горами, Керак может припомнить немногое, кроме крестовых походов, поскольку с ним уже не случалось ничего, равного тому падению, никаких воспоминаний не возникло между уходом основателей и нынешним призрачным бытием, а следовательно, здесь не о чем рассказывать детям на ночь.

На балкон минарета, высившегося над садом, вышел муэдзин, чтобы призвать верующих к молитве; а мы сидели в тени тутового дерева. Темнело, появились летучие мыши, стремительно мелькавшие в воздухе.

Начальник полиции рассказывал:

— Когда Саладин осадил город, жители посмотрели вниз со стен и увидели армию, расположившуюся в долине и на горах. В этот день праздновали свадьбу одной дамы в замке. Она молила Саладина снять осаду на день ее бракосочетания. И он сделал это. Однако на следующий день опять началась война… Это все Рено де Шатильон. Он был плохим человеком, но отважным. Ги де Лузиньян, король Иерусалимский, заключил договор с Саладином, что паломники могут свободно проходить в Мекку. Но Рено нарушал мирное соглашение. Он атаковал паломников и убил их. Но в битве у Рогов Хаттина Ги и Рено попали в плен к Саладину. День был жаркий, и рыцари страдали от жажды. Когда они стояли в шатре Саладина, принесли воду и дали ее Ги де Лузиньяну. Тот передал чашу Рено. Саладин увидел это и сказал: «Я дал эту воду не тебе, а Ги де Лузиньяну». И знаете, почему он так сказал? Потому что собирался убить Рено и не хотел проявлять гостеприимство воды по отношению к нему; у арабов гостеприимство означает защиту. Саладин обращался с Ги со всем почтением, как к военному противнику, но взял меч и сам отрубил руку Рено. А потом его убил палач, прямо в шатре Саладина. Так погиб правитель Керака.

Стало совсем темно. Появились звезды. Кто-то сказал, что нам пора идти. Молодые люди остановились на ночь в одном из арабских домов, а мне предоставили комнату в маленьком католическом монастыре. Мы распрощались.

Священник-араб, которого я сначала принял за француза, уже ждал меня; это был хрупкий невысокий человек с жидкой бородкой и большими, по-детски широко открытыми карими глазами.

— Я опасался, что с вами что-то случилось, — сказал он. — А потом услышал, что вы пьете кофе с капитаном. Ужин готов.

Мы прошли в выбеленное сводчатое помещение. На столе горела масляная лампа, стояла тарелка с финиками. Молодой араб в черной рясе поставил перед нами суп с макаронами, который принес с кухни, расположенной в смежной комнате. Пока мы ели, сквозь проем видно было, как он жарит бараньи отбивные, подбрасывая в печь дрова.

Мы съели мясо, затем чистили огромные апельсины из Яффы и все время разговаривали о непостижимости Бога, красоте и безобразии человека. Затем мы поговорили о войне. Руки священника дрожали, когда он складывал в кучку корки от апельсинов на тарелку, а большие и невинные детские глаза стали еще шире.

— При турках, во время войны, меня избили палками, — спокойно произнес он на своем безупречно правильном французском. — Я не перенес бы этого, если бы не вспоминал о бичевании нашего Спасителя. Меня связали по рукам и ногам и дали триста палочных ударов по подошвам. Мои ноги истекали кровью. Но Бог был добр ко мне. Я потерял сознание.

Он немного отхлебнул кисловатого вина и улыбнулся, словно извиняясь за свое признание.

— Почему они сделали это со мной? Они говорили, что я прячу британских шпионов.

— Они могли вас убить.

— Бог был милостив, — улыбнулся он. — Меня выслали в Алеппо.

Он еще отхлебнул вина, и мне показалось, что его старческое лицо осветилось.

— А здесь я обрел счастье. Я увидел, как армии союзников вошли в эту страну, я знал, что христиане заняли Святую Землю.

Когда я уже собрался спать, священник зашел ко мне и сообщил, что комендант и его адъютант пришли, чтобы пригласить меня в город.

Человек пять-шесть в хаки и несколько местных шейхов молча сидели в небольшой комнате, украшенной картинами с изображением Распятия. Они встали мне навстречу и поклонились; потом последовал церемонный обмен сигаретами. Священник вошел с подносом кофе. Только комендант говорил по-английски. Его люди и шейхи сидели молча, наблюдая за нами, а мы разговаривали, сидя на маленьком диванчике.

Разговор был сдержанным и формальным, как менуэт. Мы обменивались комплиментами, беседовали о лошадях и охоте, то есть о сугубо «мужских» вещах. Маленький священник в поношенной сутане и пыльной шапочке скользил между нами, без слов подавая гостям чашечки кофе.

Все это походило на сцену из жизни древнего мира. Так встречались странники — вежливо и неспешно раскрывая в общении свои мотивы и цели — в романтические дни прошлого. Я встал и принес извинения, мол, уже поздно и мне пора спать. Солдаты и шейхи встали и поклонились, и мы наконец попрощались.

Музыкой ночи был собачий вой. Я никогда не слышал такого завывания, а над Моавскими горами сияла полная луна.

Долгие часы я лежал без сна в своей маленькой белой келье, наблюдая за тем, как лунный свет падает сквозь решетку окна. Псы Керака, а также собаки окрестных горных деревень на мили вокруг приветствовали луну. Во время редких перерывов я начинал забываться сном, пользуясь тем, что вой прекратился, но тут становилось слышным тявканье шакалов; весь собачий хор дружно откликался на него, и все начиналось снова.

Должно быть, я все же заснул, потому что разбудили меня крики петуха и восход солнца. Я слышал голоса за окном. Муэдзин призывал на первую молитву.

Затем зазвонил монастырский колокол. Я как раз успел в церковь, чтобы посетить мессу, которую служил маленький священник. Ему помогал арабский мальчик. Каждый раз, когда старик опускался на колени перед алтарем, я невольно смотрел на подошвы его ног и вспоминал о трех сотнях ударов палкой, которые он перенес с таким смирением и мужеством…

Утром мы попрощались.

— Храни вас Бог днем и ночью, — произнес он. — Я буду молиться за вас.

Он достал листок бумаги с оборванным краем, приложил его к стене и вписал мое имя.

— Возможно, когда-нибудь вы вернетесь, — сказал он с кроткой улыбкой, совершенно отвергавшей материальные затруднения и особенности современной жизни.

— Кто знает? — ответил я. — Мыслями я не раз буду возвращаться сюда. Как только вспомню, как вы служили здесь утром, это и будет возвращение.

— Мысль и молитва, — кивнул он. — Это одно и то же.

И я отравился в путь, вниз с горы.

Я часто вспоминаю, как ранним утром он совершал древний ритуал в маленькой церкви посреди Моавских скал. Если покровительство человека доброго и хорошего, простого и чистого сердцем может помочь, то многие из совершенных мною грехов, возможно, станут чуть более легким бременем на моих плечах.

7

Едешь по пустыне на юг от Эль-Катрани много часов, никого не встречая на пути, кроме кочевников-бедуинов с ружьями за спиной, да верблюдов, способных выжить там, где умирает любое другое существо.

Затем вдали, за границей выжженной жаром равнины, солнечный свет начинает мерцать, отражаясь от маленького каменного здания. Это один из полицейских постов Арабского легиона. Там вы должны назвать свое имя, пункт назначения, номер машины или цвет своей лошади или верблюда.

Когда останавливаешься у полицейского поста, появляется невероятная фигура в форме и островерхом шлеме Легиона. Невероятной она кажется посреди пустыни, потому что в таком облачении можно спокойно охранять Букингемский дворец. Пуговицы сияют как звезды. Ботинки начищены. Шпоры отполированы.

Полицейский выходит к путнику, отдает честь, совершает все формальности, а затем, хотя и не говорит по-английски, дает вам понять, что желает проявить гостеприимство на своем одиноком посту.

Он приглашает вас на почетное место, готовит горький кофе по рецепту бедуинов или сладкий мятный чай, а если день клонится к закату, предложит вам и ночлег в здании полицейского участка.

Эти неофициальные хозяева Трансиордании, улыбающиеся, приветливые и гостеприимные, передают вас из рук в руки через всю пустыню.

Долгая дорога до Петры идет прямиком на юг, по плоской равнине, на которой мили сухой соли слепят глаза. Потом начинается полоса черной базальтовой гальки, напоминающей пересохшее дно океана. Через одну-две мили эти камни, сохраняя форму, становятся все крупнее и крупнее, будто их омывали и выглаживали древнейшие потоки и давно исчезнувшие морские течения.

Это весьма утомительное путешествие. За пять часов я встретил лишь две машины, ехавшие мне навстречу. В них сидели шейхи, закутанные по самые глаза в белые кеффии и с любопытством глядевшие на меня. Жутковатая, суровая и монотонная, эта дорога была лишь началом бездорожья песчаной пустыни и скалистой, усыпанной галькой равнины, которую Чарльз Доути навсегда запечатлел в одной из величайших книг нашего времени — «Аравия пустынная».

В середине дня мы прибыли в Маан — маленькую деревушку, состоявшую из глинобитных домов и нескольких финиковых пальм. Здесь пейзаж был просто многолюдным по сравнению с окрестностями. Мы увидели человека на верблюде, трусцой бегущем к югу, и двух конных полицейских, направлявшихся на пост на север. Мы свернули на запад и въехали в зеленый оазис, где были сотни верблюдов, пасшихся на траве и медленно перебиравших длинными ногами.

Примерно через час мы въехали в плодородную долину Вади Муса, что означает «Долина Моисея». Река, дарующая ей жизнь, согласно популярной легенде, течет здесь с того момента, как Моисей ударил посохом в скалу и оттуда забил источник. Чем больше смотришь на эту волшебную страну, тем меньше уверенности ощущаешь в утверждениях критиков Ветхого Завета о том, что то или другое событие вообще не могло произойти. Они настаивают на том, что определенные ситуации кажутся невероятными, так как выходят за рамки их личного опыта. Таким критикам было бы полезно прочитать захватывающие описания Исхода или перехода через Красное море как реконструкции рассказов того, кто жил в пустыне в эпоху скитаний. Я хотел бы назвать отличную книгу «Вчера и сегодня на Синае» нынешнего губернатора Синая майора Ч. Джарвиса. У меня нет сомнений, что многие критики Ветхого Завета с легким сердцем отмахнутся от описания того, как Моисей рассек скалу, назвав этот рассказ красочной басней, но послушайте, что говорит майор Джарвис:

Рассечение скалы Моисеем в Рефидиме и открытие источника кажутся абсолютным чудом, но автор действительно видел то, что случилось. В этой долине размещается часть Синайского верблюдного корпуса, его представители копали в россыпи гравия, скопившейся вокруг одной из скал, чтобы добраться до воды, которая медленно просачивалась сквозь известняк. Работали они медленно, и сержант Баш Шавиш сказал: «Дайте-ка я сам», взял лопату у одного из работавших и стал энергично рыть, как делают многие командиры по всему миру, чтобы подать пример подчиненным; на самом деле он не собирался работать дольше пары минут. Один из его мощных ударов пришелся по скале, и вдруг гладкая твердая поверхность известняка со следами выветривания раскололась, большой кусок отвалился, а под ним оказалась другая пористая порода и из нее хлынул поток воды. К сожалению, суданцы, которые входят в Синайский корпус, хорошо знакомы с деяниями пророков, но не особенно благочестивы, и они приветствовали своего командира возгласами: «О, пророк Моисей!» Это вполне реальное объяснение того, что случилось, когда Моисей ударил по скале в Рефидиме, но, более того, Моисей — будучи исключительно знающим человеком — мог иметь весьма ясное представление о том, что произойдет.

Долина расширилась, и мы подъехали к деревне из каменных и глинобитных домов, окруженной стеной из обожженного кирпича. Тут дорога закончилась. Конные полицейские уже ждали меня; но я в первые секунды не мог выговорить ни слова, потому что на горизонте высилось нечто столь гротескное, столь непохожее на окружающий пейзаж, столь особенное и примечательное, словно явилось с иной планеты.

Это были складчатые, зубчатые горы темно-синего и пурпурного цветов, настолько голые и мертвые, словно служили границей чужого мира. Возможно, так выглядят лунные горы. Глядя на них, понимаешь, что в далекие времена вулканический «бум!» взорвал поверхность Земли и заполнил ее странными, оплавленными формами, которые остывали в виде невероятных складок.

Окружающий ландшафт резко обрывается у подножия этих гор. Здесь нет постепенного перехода от одного пейзажа к другому. Зеленые холмы внезапно сменяются невысокими горами, расколотыми многочисленными ущельями и впадинами, покрытыми пятнами света и тени. В самом сердце этого гротескного горного массива находится таинственный город Петра.

Мой багаж подвесили на спину осла, а сам я сел на лошадь. В сопровождении полицейских — один ехал впереди, другой за мной, — я под громкий цокот копыт миновал дома деревни Эльджи, и мы тронулись по белому сухому руслу, усыпанному галькой.

Я часто замечал, что некоторые горы, совершенно фантастические на расстоянии, при ближайшем рассмотрении оказываются заурядными. Но это не имеет никакого отношения к Петре. На самом деле мощный взрыв становится еще более мощным, когда подъезжаешь ближе. Долина царей в Луксоре — веселое местечко по сравнению с этими горами, похожими на синий призрачный ландшафт, какие изображали ранние итальянские художники за спинами святых. Горы настолько сверхъестественные и зловещие, что я был рад звуку копыт по каменистой почве.

Мы ехали минут сорок пять, потом резко свернули направо и поскакали прямо к горам. Если бы кто-то смотрел на нас со стороны и с некоторого расстояния, он мог бы решить, что мы, словно призраки, исчезли в скале, потому что проход, ведущий к Петре, — это расщелина в гигантской скале, местами настолько узкая, что, вытянув руки, можно коснуться разом обеих стен. В ущелье темно и прохладно, оно напомнило мне пещеры в утесах вокруг Лизарда в Корнуолле. В них протискиваешься и видишь в сумраке холодные скальные стены, поднимающиеся над головой, а внешний мир предстает в виде тонкой яркой трещины, прорезанной морем. Ущелье, которое ведет к Петре, называется Эль-Сик — оно напоминает пещеры Корнуолла, только увеличенные во много раз.

Один из полицейских сказал мне, что никто из арабов не желает проезжать по ущелью Сик после наступления темноты, а если все же необходимо совершить такую поездку после захода солнца, они собираются компанией и поднимают ужасный шум, чтобы отогнать злых духов и подбодрить себя.

Ущелье Сик петляет странным образом, то сужается, то расширяется, под ногами то гладкая галька, то огромные валуны. Ни один город в мире не защищен таким туннелем, ни к одному городу не ведет столь зловещий проход.

В конце ущелья, обрамленный стенами высокой расщелины, виден красновато-коричневый храм. Не знаю ничего удивительнее этого внезапного, неожиданного видения. Храм сияет в узком пространстве между скалами, невозможно рассмотреть его целиком, пока не покинешь ущелье. Как и большинство других храмов и скальных гробниц Петры, он не построен, а вырезан в мягком песчанике, словно камея. Этот храм арабы называют Сокровищницей фараона и верят, что в одной из декоративных римских ваз, венчающих здание, спрятаны драгоценные камни и золото. Ваза повреждена выстрелами тех, кто, как я полагаю, надеялся пролить на себя золотой дождь.

Мы миновали каменистую тропу, с обеих сторон огражденную утесами; они чуть более розовые, чем песчаник, вся их поверхность покрыта дырами, словно сотами, — это входы в гробницы, дома и храмы, одни из них находятся довольно низко, так что в них несложно забраться, другие — очень высоко, очевидно, туда нет настоящего входа. И каждая гробница или храм окаймлены колоннами с тяжелыми коринфскими капителями. Мы прошли мимо руин амфитеатра, мимо рядов, вырезанных из красноватого песчаника и сильно пострадавших от времени, и наконец вышли на широкое пространство арены между гор, на которых когда-то стояла Петра.

Эта арена, как и окружающие горы, сама по себе является достопримечательностью. Может быть, это кратер вулкана или ложе древнего озера. Она около двух миль в длину и покрыта курганами — останками старинного города. Огромные олеандры, дикие фиги, можжевельник и тамариск разрослись в изобилии. И над всем висит мертвая тишина. Доведись мне среди всех мест, которые я только видел, выбрать то, где поселился дух запустения, я бы назвал Петру, лежащую среди гор Аравии.

Наши лошади, которые прокладывали путь по ущелью Сик, словно горные козлы, теперь перешли на рысь, будто чувствуя, что путешествие подходит к концу. У подножия складчатой горы синевато-красного цвета обожженной глины я заметил пять или шесть белых пятен. Оказалось, это лагерь. Там стояло несколько шатров-колоколов и большой, широкий шатер-палатка.

— Вы хотите ночевать в шатре или в гробнице? — спросили у меня.

— Я предпочитаю спать в гробнице, — ответил я.

— Следуйте за этим человеком.

Араб взял мой багаж, словно служил гостиничным носильщиком, и пошел вперед по крутой тропе позади лагеря. Моя гробница была вырезана на откосе огромной горы, известной под названием Акрополь. Она представляла собой просторную комнату внутри скалы с квадратным дверным проемом и грубо вытесанным окном. Как и все подобные помещения, она в свое время использовалась как место содержания скота или нечто вроде того, потолок ее был закопчен до черноты. Под слоем копоти и грязи еще можно было различить следы тонкой работы резцом, выполненной строителем этой гробницы тысячи лет назад. В углу стояла зеленая раскладушка и обычные для походной жизни предметы.

— Здесь есть змеи? — спросил я у сопровождающего меня араба.

Он мучительно размышлял в поисках нужного слова.

— Змеи, — повторил он и добавил: — Не слишком много! Но скорпионы немного!

Затем он победоносно улыбнулся и ушел. Через дверь моей гробницы я смотрел на противоположную гору — эль-Хубта, чье изрезанное, морщинистое лицо до самого пика было окрашено в розовый тон заходящим солнцем.

8

Меня позабавила маленькая компания, которая собралась за ужином в большом шатре при свете парафиновой лампы.

Там были три немецких профессора в бриджах и портянках, они громко говорили и во время еды делали карандашные заметки в блокнотах. Еще там были два молодых англичанина в шортах цвета хаки, как выяснилось, археологи, которые приехали «копать» в далекой Беэр-Шеве. Они проделали рискованный путь в одиночестве, на машине — пока была дорога, затем взяли напрокат верблюда, на котором ехали по очереди. Понятия не имею, сколько дней они так путешествовали, но младший из них как-то очень осторожно опускался на предложенное ему сиденье!

Также была очаровательная английская пара средних лет, которая принесла с собой в шатер атмосферу Гровенор-сквер. Супруг умилостивил богов Старой Англии, надев темный костюм для коктейля, но присутствовал и вызывающий намек на отступничество — белые туфли из оленьей кожи. Самыми важными были четыре пустующих места. Наш разговор вращался в основном вокруг этих отсутствующих и неизвестных компаньонов. Что могло с ними случиться? Они должны были прибыть до заката. Может, несчастный случай? Кто-то попал в руки грабителей? В любом случае было уже слишком поздно, чтобы ехать через ущелье Сик, на каждый звук снаружи араб, подававший еду, с надеждой выглядывал; но ничто не нарушало тишину заброшенных руин, раскинувшихся в холодном, зеленоватом свете звезд.

Должно быть, пятьдесят лет назад путешествие по Палестине проходило так же: господа в сопровождении слуг и охраны медленно передвигались среди руин древнего мира, величественно пренебрегая расходами. Мне было любопытно узнать, что управляющий этим лагерем обучался своему делу в эпоху процветания, завершившуюся с началом войны. Он пригласил меня в свой шатер, который сам по себе стоил того, чтобы приехать в Петру. Среди бастионов консервных банок стояла зеленая раскладушка, а над ней висело ружье. Там же красовался массивный саркофаг, внутри выстеленный войлоком, это было его собственное изобретение: по его словам, пиво там оставалось прохладным даже в самую жаркую погоду. Еще в шатре были баррикады картофеля и равелины других овощей. Куры и цыплята, не осознавая своего предназначения, бродили по шатру. Почему-то мне представилось, как этот повелитель комфорта при необходимости будет до последней капли крови защищать консервированные бобы с помидорами.

Я сидел в темноте и смотрел на небо. Огромный синий свод над Петрой мерцал звездами. Порой одна падала вниз, исчезая за утонувшими в тени горами. Внезапно в центре пустынной арены, где когда-то стояли улицы, дома и дворцы Петры, футов на двенадцать вверх взметнулось пламя. Я мог различить фигуры людей, бросавших в костер ветви олеандра, и яркие искры, с треском разлетавшиеся в стороны. Пещерные жители, как ведьмы, скакали вокруг огня.

Потом из сумрака появилась еще одна фигура. Это был один из полицейских, приехавших со мной через Сик. Он сказал, что Пик-паша просил, чтобы бедуины исполнили для меня танец и зарезали овцу и козу для пиршества.

Вслед за полицейским я прошел к костру. Полуобнаженные арабы, населявшие пещеры Петры, собрались вокруг яркого пламени. Слепой старик палочками выбивал ритм, а вокруг стояли и нагие дети с уродливыми, вздувшимися животами, и старые карги с клочковатыми седыми волосами, и другие — чьи лохмотья скрывали их молодость. Костер освещал группу из четырех или пяти людей, склонившихся над тушами только что зарезанных козы и овцы. Они отрезали куски мяса и складывали их в котел. Огонь поднимался все выше. Большинство собравшихся молчали. Не было ни криков, ни пения, они готовились к пиршеству в тишине, хотя отблески огня отражались от их белых и желтых зубов, когда они негромко, но восторженно переговаривались между собой. Бедным бедуинам нечасто удается поесть мяса.

Когда огонь разгорелся как следует, мужчины выстроились в ряд и начали притопывать, поддерживая ритм хлопаньем в ладоши. Три жутковатого вида старухи выползли на освещенное пространство, в руках они держали длинные ножи. Они встали напротив мужчин, притопывая и выпевая нечто ритмическое, периодически взмахивая ножами в сторону мужских лиц. Все время повторялись одни и те же слова. Хлопки стали громче, а ритм обладал какой-то гипнотической, завораживающей властью. Клубами поднималась пыль, почти скрывая танцоров, в неверном свете пламени их движения казались преувеличенно гротескными. Я оглянулся и в темноте различил тени гор, стерегущих то, что осталось от упорядоченного и цивилизованного мира, и невольно задумался, возможны ли подобные танцы на Трафальгарской площади Лондона или на площади Согласия в Париже. В Палестине не раз возникает ощущение, что цивилизация, рассыпавшаяся в прах, во многом напоминала нашу собственную. Находишь больше общего с упавшими колоннами Джераша, чем с благополучно стоящей мусульманской мечетью. Наш мир, при всем его несовершенстве, остается христианским, его корни — христианские. Каким бы банальным ни было мнение, но все, что противоречит христианству, играет роль разведчиков чуждых, диких сил, которые всегда наготове — они в любой момент выйдут с обнаженными клинками, чтобы сплясать на руинах.

Я вновь обернулся к костру и увидел, что танцоры в экстазе хлещут себя. Женщины корчились и извивались, размахивая ножами, а мужчины выдвинулись вперед, по-прежнему хлопая в ладоши. Один старик, у которого от перевозбуждения изо рта шла пена, вдруг бросился вперед и схватил одну старую каргу поперек талии. Они вместе рухнули на землю и стали кататься в пыли, делая вид, что пытаются убить друг друга. Но нож так опасно скользил у самого горла старика, что полицейский не выдержал и кинулся, чтобы растащить их в стороны. Танец продолжался около часа, пока танцоры не устали настолько, что уже не могли больше двигаться.

Тогда в кругу света появились другие мужчины, с котлом вареного мяса. Все арабы заняли свои места в ожидании раздачи еды. Нагие дети с кривыми ногами и вздувшимися животами в восторге бегали вокруг, заглядывая через плечи взрослых, чтобы посмотреть, не осталось ли немного пищи. Когда раздача по кругу была закончена, к остаткам допустили детей. Они начисто вылизали котел.

Костер постепенно угасал, и бедуины расходились, закутавшись в рваные лохмотья, растворяясь в загадочной ночной тьме.

Я прошел по развалинам города. Ярко светила луна. Я мог различить окружающие горы и квадратные отверстия гробниц и храмов. В одной из таких гробниц я устроился на ночь, и сквозь дверной проем видел серебристо-серый мир, погрузившийся в могильную тишину.

9

Но заснуть не удавалось. Я лежал, глядя на лунный свет, струившийся внутрь гробницы. Единственным звуком в безграничной тишине было отдаленное тявканье шакалов. Один раз в отверстие влетела летучая мышь, заслонив на мгновение тысячу звезд.

Я задумался об Иоганне Людвиге Буркхардте, первом современном европейце, увидевшем Петру. Он был швейцарцем, родившимся в Лозанне в 1784 году. Я всегда думал о Буркхардте как о старике, потому что единственный знакомый мне портрет — гравюра, на которой он предстает с огромной бородой и в мусульманских одеждах. Но ему было всего 28 лет, когда он обнаружил Петру, и лишь 33, когда он умер в Египте от лихорадки и был похоронен под фальшивым именем на мусульманском кладбище. Должно быть, он был необычным молодым человеком, и его короткая, но полная приключений жизнь еще ждет своего биографа. Приехав в Англию в возрасте 22 лет, он явился в Африканскую ассоциацию и выразил желание посвятить свою жизнь исследованиям. Он выучил английский и немного арабский, а чтобы подготовиться к трудностям, спал на твердой земле, питался одними овощами и практиковал другие аскетические правила. Ассоциация направила его на Восток, и через несколько лет он так блестяще говорил по-арабски, что смог путешествовать как мусульманин и стал первым христианином, совершившим паломничество в Мекку.

Ранняя смерть Буркхардта была настоящей трагедией. Он так и не сумел осуществить все намеченное. Его работы представляют собой в основном краткие записи, сделанные второпях, во время поездки на верблюде, ночью в далеком караван-сарае, причем всегда в страхе выдать себя. Лаконичным языком отчета он сообщает о путешествии в Петру. Он слышал рассказы о таинственном городе неподалеку от могилы Аарона на горе Гор, но единственным способом попасть туда, не возбуждая подозрений, было купить козла и заявить жителям Эльджи, что он дал обет принести это животное в жертву Аарону. Только те, кто попал в Петру через ущелье Сик, кто с восторгом и изумлением увидел перед собой Сокровищницу фараона, сияющую сквозь щель в конце пути, могут понять, как колотилось сердце Буркхардта, когда проводник-араб свернул возле олеандров и провел его в потерянный город.

Он оставался там совсем недолго, но ему хватило времени, чтобы навсегда вывести Петру из мрака забвения. Он осмотрелся, заглянул в гробницы и храмы, стараясь не вызвать подозрений у проводника, который мог догадаться, что перед ним замаскированный «неверный». Чтобы избежать неприятностей и более того — чтобы сохранить жизнь, несчастный Буркхардт вынужден был поспешить к месту жертвоприношения и заняться козлом на горе Гор, покинув только что найденный город. Как часто искусительное воспоминание о Петре должно было посещать его; как часто строил он планы однажды вернуться…

10

Когда солнце встает над Петрой, на арене еще некоторое время царят серые, предрассветные тени. Восточные склоны — красновато-бурые, но на западе они окрашены ярким терракотовым тоном, столь броским и насыщенным, что можно различить малейшие трещины и изломы, а на востоке над горами поднимается целая стена ослепительного света.

Горы вокруг Петры крошатся, как старый стилтонский сыр. Это, казалось бы, слишком бытовое определение наиболее точно передает ощущение от пейзажа, чем нечто более помпезное. Если вы можете представить себе, как старый стилтонский сыр постепенно краснеет, а в его середине растет полость, вы более или менее адекватно вообразите модель Петры. Крошение породы заметно повсюду. Мягкий камень мало-помалу разрушается под воздействием ветра и песчаных бурь. Некоторые вырезанные в скале храмы великолепны, их колонны остаются круглыми и твердыми, резьба отчетливо читается; но аналогичный храм на пострадавшей от выветривания стороне утесов словно расплавился, резьба стала почти неразличимой, а колонны утончились и почти полностью съедены ветром.

Я провел два дня, блуждая по Петре в сопровождении проводника-араба. Его главной целью было убить из ружья голубя. Он произвел множество выстрелов, но ни разу не попал в птицу. Это был своего рода хлыщ, очень много о себе воображавший и свысока смотревший на нищих людей, выглядывавших из пещер, когда мы проходили мимо. Услышав, что эти люди отчаянно голодают, я привез в Петру тридцать фунтов риса, жалкий и неадекватный дар, но лучше, чем ничего. Я заставил моего фатоватого спутника пойти вместе со мной в дымные и грязные пещеры в поисках самых голодных и старых. Они вели себя как животные, и полагаю, если могли бы, убили бы чужака — не ради денег, в которых им было мало толку, а ради имевшейся у него пищи. Я ужаснулся, увидев количество слепых и полуслепых среди пещерных жителей. Несмотря на безнадежную нищету, они не просили подаяния. Они жалко благодарили, когда я пригласил их пройти в лагерь и взять рис, который любят все арабы. Думаю, некоторые из них похожи на бедуинов. Возможно, это восточные евреи. Кто-то сказал мне, что их называют бедулы, то есть «изменники», так как они в давние времена изменили религию и образ жизни. Может быть, это остатки какого-то цивилизованного народа, населявшего Петру?

Я слышал, что шейх бедулов баснословно богат. Когда я спросил, каковы размеры его собственности, мне ответили, что у него двести коз. Очевидно, он отличается немалым умом, так как два археолога купили у него вырезанную из черного камня змею, которую считали работой набатейских мастеров, пока не обнаружили, что ее изготовил сам шейх! Удачи ему. Я видел эту змею и могу засвидетельствовать, что и меня бы она обманула.

В Ветхом Завете Петра появляется в качестве столицы земли Едом. В книге Числа мы читаем о том, как Моисей, желая пересечь территорию, контролируемую Петрой, получил отказ, так что израильтянам пришлось «пойти в сторону» от Едома[101]. На протяжении всей ветхозаветной истории мы видим, что Едом был то на стороне Израиля, то вместе с его врагами. В один из таких периодов жестокий гнев против Едома прорывается в пророчестве, которое каждый посетивший Петру сегодня может считать буквально исполнившимся. Иеремия восклицает:

«Грозное положение твое и надменность сердца твоего обольстили тебя, живущего в расселинах скал и занимающего вершины холмов. Но, хотя бы ты, как орел, высоко свил гнездо твое, и оттуда низрину тебя, говорит Господь. И будет Едом ужасом; всякий, проходящий мимо, изумится и посвищет, смотря на все язвы его… и там ни один человек не будет жить»[102].

Наиболее интересные черты Петры — это не скальные гробницы и храмы, а «возвышенные места» на вершинах гор. Не знаю, сколько их, но за два дня мне удалось подняться на три таких точки, а их, безусловно, гораздо больше. Каждый исследователь, изучающий Ветхий Завет, знаком с «высотами Ваала», которые вызывали горький гнев и жесточайшее осуждение у всех пророков. Это и есть те «возвышенные места», о которых я говорю. Книги Царств и Царей, Судей, книги пророков Иеремии и Осии полны упоминаний о суровых столкновениях между почитателями Яхве и Ваала. На самом деле, когда израильские кочевые племена, подобные современным бедуинам, вторглись в Палестину и осели там, они увлеклись культами старых ханаанских богов. Яхве, строгое божество пустыни, был забыт ради богов плодородия, в частности ради Ваала, который даровал солнечное сияние и помогал созревать зерну в колосе.

Каждая вершина, посвященная Ваалу, все эти «возвышенные места», а также языческие рощи привлекали израильтян, очарованных чувственностью природных божеств. «Тогда сыны Израилевы стали делать злое пред очами Господа, и стали служить Ваалам», — читаем мы в книге Судей[103]. «Видел ли ты, что делала отступница, дочь Израиля? — спрашивает Господь у Иеремии. — Она ходила на всякую высокую гору и под всякое ветвистое дерево, и там блудодействовала»[104].

Эти почитатели Ваала прекрасно описаны мистером Теодором Гастером в лондонской лекции, произнесенной в Обществе по продвижению религиозных исследований:

Существенное различие между Элом и Ваалом, в нескольких словах, состоит в том, что первый воплощает природную силу, а второй — идеальный дух общества. Есть Эл ветров или болезней и есть Ваал Бедфорд-сквер. Если бы на Земле не было людей, Элы остались бы без перемен, но исчезли бы все Ваалы. Ваал сродни таким современным понятиям, как альма матер, мать-Англия или Ла бель Франс; он является персонификацией духа, который информирует и получает информацию от последовательной череды поколений. Эл — то, что римляне называли Деус, бог, тогда как Ваал — гений.

Итак, вся страна была охвачена разнообразными культами Ваалов. В каждой деревне был свой Ваал со святилищем на высоком месте, где проливалась кровь людей или животных, где поощрялась распущенность, красочно описанная в Ветхом Завете. Пророк Илия возглавил протест против Ваала. Ииуй запер жрецов Ваала и их паству, а потом порубил их мечом. Но, вероятно, самая мощная атака на культ Ваала показана в Четвертой книге Царств, где подробно рассказывается, как Иосия разрушил храмы по всей Иудее, осквернил алтари костями мертвых и сокрушил загадочный Тофет в долине Кедрон в Иерусалиме, где в честь Молеха, или Молоха, совершались ужасные жертвоприношения детей[105]. Видимо, это была огромная яма, над которой горел огонь для сожжения жертв. Поздние раввинистические авторы воображали, что семитский Молох представлял собой большую медную статую, полую внутри, на руки которой клали жертву. Судя по всему, они спутали ритуал с образом поклонения карфагенскому Молоху: Диодор Сицилийский рассказывает, что идол с головой тельца был заполнен огнем, а по его рукам закатывали внутрь детей, в то время как почитатели божества танцевали под звуки флейт и тамбуринов, которые заглушали крики жертв. Жертвоприношения израильтян были не менее ужасными, но, кажется, у них детей резали и только после этого сжигали в качестве подношения. Причина заключалась в том, что кровь считалась необходимой частью жертвы. Иеремия обвиняет грешных детей Израиля: «Даже на полах одежды твоей находится кровь людей бедных, невинных»[106]. Это, очевидно, имеет отношение к обычаю обмазывать священное дерево кровью жертв. Исайя говорит: «Они будут постыжены за дубравы, которые столь вожделенны для вас, и посрамлены за сады, которые вы избрали себе»[107].

Любопытно отметить, как Петра влияет на разных людей. Думаю, Чарльз Доути — единственный, кто назвал город «раздражающим глаз» и нашел его памятники «кошмарными и варварскими». Большинство путешественников с удовольствием повторяют слова: «Красно-розовый город, наполовину такой же древний, как само время», и повсюду находят в нем романтику и красоту. Мое собственное ощущение — в Петре есть нечто смутное и зловещее. Проходишь по призракам красных лестниц, ведущих к громоздящимся над головами утесам, видишь ступени, вырезанные с невероятным усердием в откосах гор, — они теряются в хаосе обрушившихся камней и возникают снова, чтобы вести вверх, прокладывая призрачный красный путь на «высоты Ваала». Мне странно слышать, что кто-то рассматривает Петру как часть ландшафта или как диковинку, потому что для моего склада ума это место по сей день излучает энергию Ваала. На вершине горы, над ущельем Сик, я нашел главное «возвышенное место». Верхушка горы выровнена. В скале вырезан бассейн для обмывания жертв. Два отдельно стоящих внушительных обелиска взирают на прекрасно сохранившиеся алтари — один алтарь для заклания жертв, а другой для сожжения. Это «возвышенное место» так хорошо сохранилось, его назначение так ясно, что если бы жрецы Петры могли вернуться и устроить оргию при свете луны, они бы и не узнали, что тень веков уже легла на их алтари.

Любой другой объект по цвету отличается от того, что видишь в Петре. Дело в том, что цвет скал меняется в зависимости от освещения. Есть участки, окрашенные в глубокий красный цвет, другие — терракотовые, а кое-где песчаник неоднороден и представляет собой полосатую структуру красного, синего, белого и зеленого оттенков. Эти прожилки прорезаны арабами, которые выбирали породу разного цвета и наполняли бутылочки, которые продают посетителям. Они насыпают некоторое количество белого песка, добавляют красный, зеленый, синий и желтый, стараясь сделать так, чтобы материал не смешивался между собой и границы были четкими; к сожалению, они используют обычно пустые бутылки из-под джина, которые настолько уродливы, что покупают их лишь немногие туристы.

После утомительного дня, в течение которого я влезал в пустые гробницы и храмы, обследовал «возвышенные места Ваала», было очень приятно сидеть в долине и наблюдать за тем, как гаснут последние лучи солнца на самых высоких вершинах восточных гор. Мысленно можно было нарисовать картину Петры в разгар ее славы, большого города с мощеными дорогами и амфитеатром на склоне, с караванами из Индии и из Египта, которые медленно проходили по ущелью Сик; но мысли мои все время обращались к ключевым пунктам, доминирующим над городом: призрачным красным ступеням, что ведут к «возвышенным местам».

11

Утром я поднялся на гору, известную как Эд-Дейр. На ее вершине находится вырезанный из мягкого камня римский храм, всего на 83 фута ниже собора Св. Павла в Лондоне. Это колоссальное здание на горе, расположенное на четыре тысячи футов выше уровня моря, пустое и заброшенное, перед которым на нескольких акрах растет пшеница, поражает при первой встрече. Возникает ощущение, что жители Петры не были обыкновенными людьми и не могли казаться таковыми и своим современникам.

С вершины открывался прекрасный вид на пик Гор, на вершине которого видно мусульманское святилище над могилой Аарона. Туда не допускают никого, кроме мусульман. Мне сказали, что если бы я попытался подняться туда, меня бы зарезали или застрелили. Время от времени христиане — с помощью взятки или благодаря силе оружия — совершают восхождение на Гор и проходят к могиле; там нет ничего, кроме каменного кенотафа, прикрытого пыльным зеленым стягом.

Пока я глядел на пик Гор — длинный зубчатый фрагмент хребта, поднимающегося к небу, окруженный более низкими конусовидными вершинами, — мой востроглазый проводник, одержимый идеей подстрелить голубя, насторожился и, словно кот, подкрался к краю скалы, приподняв ружье. Я подумал, что он собирается пальнуть в очередного голубя. Но, к моему удивлению, снизу появился шлем цвета хаки, типичный для представителя Арабского легиона, а за ним возникло над обрывом смуглое, покрытое потом лицо. Полицейский поднялся к нам, подошел ближе, тяжело переводя дыхание, щелкнул шпорами, отсалютовал и передал мне — телеграмму! Адрес был такой: «Мортону, Петра». Я был просто ошарашен. Если и есть на свете место, куда, по моим понятиям, телеграмма никак дойти не могла, так это окрестности пика Гор. Разрывая конверт, я думал о пути, который проделал человек, доставивший мне эту депешу. Рано утром он выехал верхом из деревни Эльджи, преодолел ущелье Сик, прибыл в лагерь, выяснил мой маршрут на сегодня (о котором я, как иностранный путешественник, и здесь должен был докладывать управляющему лагерем), а потом поднялся на гору, чтобы найти меня. Телеграмма была от всемогущего в этой стране Пик-паши, он сообщал, что я должен немедленно возвращаться, поскольку меня приглашают в Амман на арабский пир. Никто в Трансиордании не оспаривает распоряжений Пик-паши, так что я спустился с горы и свернул мой визит в Петру, на который никому не хватило бы менее недели или дней десяти.

Управляющий лагерем сказал, что я не успею пересечь пустыню до наступления ночи. Я задумался о бесконечном тягостном пути, о дикости черного базальта, о песчаном горизонте и понял, что с готовностью согласился бы с ним. Однако я сел на лошадь и меньше чем через час ехал по ущелью Сик, а восемь часов спустя, полумертвый от усталости, покрытый пылью, как раз к наступлению темноты прибыл в Амман.

12

Я был рад вернуться как раз к пиру, устроенному в мою честь. Не явиться было бы вопиющим нарушением правил приличия.

Оказалось, что племя расположилось на горе, на некотором расстоянии от Аммана. Там уже стояло десять черных шатров из козьей шерсти. Шейх и два его сына ждали нас на границе своей территории. Они были обаятельными и вежливыми, у бедуинов вообще очень приятные манеры; глава племени представил мне своих сыновей. Они коснулись лба и груди — типичное арабское приветствие.

Мы прошли к шатру шейха, украшенному цветными лоскутами. Сели, скрестив ноги. Все мужчины племени стояли вокруг шатра, глядя на нас. Внутрь зашли только шейх и его два сына, они исполняли роль хозяев.

Меня предупредили, что блюдо будет подано одно на всех, и я должен есть правой рукой, поскольку левая считается нечистой и использовать ее за трапезой — ужасное варварство.

Однако я оказался совершенно не готов к размерам блюда, так как это был огромный медный котел, который внесли в шатер десять человек. Он был больше старинной ванны, а внутри находились две вареные овцы.

Животных зарезали утром, освежевали и приготовили с рисом. На вершине пирамиды горячего мяса красовались две головы с открытыми челюстями, которые демонстрировали зубы и, полагаю, доказывали молодость и нежность барашков. Головы были тщательно обмотаны курдюком.

Два человека приблизились к этому пугающему угощению с чашками горячего, очень желтого расплавленного масла. Они полили им пищу в котле, и с этого момента блюдо было готово.

Я закатал правый рукав и, как почетный гость, первым зачерпнул еду. Горячее масло обожгло пальцы. Выяснилось, что единственный способ извлечь нечто съедобное — порыться пальцем в массе баранины и подцепить кусок. Тот, что извлек я, был изрядного размера. Я съел его как можно быстрее, так как у бедуинов считается невежливым есть мясо медленно. Вы должны показывать, что очень голодны.

Мясо было великолепным, но масло оказалось тошнотворным и чересчур обильным. Я наблюдал за остальными и заметил, что, съев кусок мяса, они тут же черпали пригоршню риса, скатав его в шарик, который быстро отправляли в рот.

Мне не удалось бы повторить их ловкий трюк, я просто зачерпнул рис и отжал из него расплавленное масло, так что оно потекло у меня между пальцев, вызывая отвращение, граничившее с тошнотой, но все же я съел комок риса. Хвостовой жир, который попался мне при следующей попытке отщипнуть кусок, был невероятно вкусным, по вкусу немного напоминающим костный мозг.

Через несколько минут, в течение которых мы ели с поразительной скоростью, как стая изголодавшихся волков, был подан знак, означавший окончание нашей трапезы, снова вошли десять человек и вынесли котел с бараниной наружу.

Сыновья шейха принесли нам кувшины с высоким горлом, в них была вода, а также латунный таз. Мы держали руки под струей воды, смывая масло и рис, а затем встали и вытерли руки насухо тканью, с этой целью свисавшей из-под крыши шатра. Горький кофе, приготовленный по рецепту бедуинов, был подан в обычных крошечных чашечках, похожих на яичные скорлупки; теперь пир был окончен.

Но снаружи пиршество было в самом разгаре! Все племя собралось вокруг котла. Десять человек устроились в непосредственной близости, запуская внутрь пальцы в поисках мяса, закидывая шарики риса в рот и поедая все это с колоссальной скоростью и в полной тишине. Закончив, они встали и уступили место десяти другим.

Примерно полтора десятка полуголых детей сидели в отдалении, жадными глазами наблюдая за пиршеством. Постепенно они подбирались все ближе. Один, наиболее отважный, заглянул через плечо занятого едой бедуина, и как только последний круг взрослых едоков встал, вся смуглая компания рванулась к котлу.

Они не садились вокруг котла, как старшие братья и отцы, они набросились на остатки еды, как голодные щенки. Они ныряли внутрь за костями, вытаскивая их и обгрызая, будто были животными, с какой-то невероятной энергией и восторгом.

Вряд ли я когда-либо забуду необычный контраст между варварским характером пира и прекрасными манерами хозяев. Согласно западным стандартам, эти застольные обычаи просто ужасны, а рассыпаемые хозяевами комплименты заставили бы придти в отчаяние даже двор Людовика XIV.

Шейх и оба его сына проводили меня до границы территории племени, поклонились, благословили нас на прощание и смотрели вслед, как я и мои проводники уходим.

Позднее в тот же день я спустился с высот Трансиордании в долину Иордана. Я забрался в суровое ущелье, миновал приют Доброго самаритянина и вернулся в Иерусалим, который заметно изменился с момента моего отъезда. Его улицы были полны паломников с Востока и Запада, так как через несколько дней наступала Пасха, а также еврейский праздник Пейсах и арабский Неби Муса.

Глава десятая

Иерусалим: празднества

Пейсах, Пасха и праздник Неби Муса занимают все внимание в Иерусалиме. Город приобретает черты, знакомые Понтию Пилату. Я посещаю церемонию Нисхождения святого огня и наблюдаю за черными монахами, которые «ищут Тело Христово».

1

Иерусалим был переполнен представителями разных народов. Здесь можно было услышать французскую, немецкую, итальянскую, английскую, арабскую речь, идиш и иврит, достаточно просто немного прогуляться по улицам. Толпы самоуверенных туристов прибыли проявить любопытство и посмотреть на обряды православной церкви, они перемешались с православными паломниками, которые твердо верили, что вскоре благодатный огонь сойдет с небес на Гроб Господень. Богатые евреи приехали издалека, чтобы посетить пасхальную трапезу в городе Давида и Соломона. Мусульмане твердили о великом паломничестве к могиле Мусы (Моисея) в Иерихоне.

Небольшие лавчонки вокруг храма Гроба Господня торговали благовониями и были украшены самыми красивыми свечами. Груды саванов громоздились перед ними снаружи, на стульях. Они были изготовлены из тончайшего, самого дешевого льна, черной краской на них нанесли изображения Страстей Христовых. Я видел крестьянку — наверное, из Болгарии, — она покупала саван. Хотя все они были одинаковы, она переходила от одной лавки к другой, проверяя товар и внимательно ощупывая ткань. Должно быть, это сила привычки.

В сумраке Кальвария горел целый лес свечей; и весь день молчаливая толпа склоняла колени перед Кувуклием.

На темных улицах Старого города евреи следили за тем, как росла луна месяца нисан, а потом с таинственным видом занимались сложными приготовлениями к празднику, потому что Пейсах был уже близко.

Полицейский, молодой шотландец, сказал мне: «Не думаю, что в этом году у нас будут проблемы». И стал рассуждать о ежегодных контактах трех религий с точки зрения полицейской дубинки и жезла. Я задумался о том, насколько все это необычно, несмотря на то что последний пасхальный агнец был зарезан на алтаре Храма в 70 году н. э., а от самого Храма не осталось камня на камне, но бурная и многолюдная атмосфера праздника Пейсах, столь хорошо знакомая римлянам, воссоздается здесь каждый год. Молодой полицейский мог бы оказаться на месте одного из телохранителей Пилата.

2

Англиканский собор Св. Георгия в течение Святой недели привлекает особое внимание церковными процессиями и достоинством традиционных церемоний. Атмосфера Англии проникает в этот собор вместе с цветами, она таится в его тихих двориках.

Одной из первых служб, которую я посетил и которую я никогда не забуду, была англиканская служба на британском военном кладбище в память о британских воинах, погибших в палестинской кампании.

Военное кладбище расположено на север от Елеонской горы, к востоку от горы Скопус. На противоположной стороне долины поднимается хребет, на котором стоит Иерусалим. Крест на этом кладбище обращен лицом к стенам города, к его крышам и куполам, он доминирует над могилами, как знамя святого Георгия, должно быть, развевалось над рядами крестоносцев. Все остальные военные кладбища обращены к востоку, и только это — к западу. Гефсиманский сад немного в стороне от впадины, и с кладбища можно увидеть то место, где находится Кальварий.

На этом кладбище лежат 2180 солдат и офицеров Соединенного Королевства, а также 143 солдата из Австралии и 34 из Новой Зеландии. Среди этих белых рядов надгробий есть и одна женская могила — сестры Шарлотты Берри из Ньютрал-Бей, Сидней, штат Новый Южный Уэльс.

Садовники заботятся о цветах, которые скоро погибли бы на этой скудной почве без ухода. Высокие изгороди из розмарина тянутся между могилами, и кто-то — явно англичанин — посадил здесь нарциссы и ноготки, желтофиоль и герань. Еще я заметил дикие красные маки.

В полуденной тишине собравшиеся читали молитвы по-английски, и хор в белых стихарях прикрывал глаза от солнца, освещавшего западные склоны гор. Было приятно услышать английские молитвы в месте, священном для британского народа.

Духовенство и хор шли между могилами, а солнце медленно скрывалось за Иерусалимом. Я вспомнил маленького священника из Эль-Керака, который был так счастлив увидеть христианских солдат в Алеппо. Его ступни сохранят шрамы от турецких палок до самой смерти, но это не имело для него большого значения, потому что он верил в ясную и определенную цель, смысл бытия.

3

Меня пригласили в дом на окраине Иерусалима разделить пасхальный ужин с еврейской семьей. Я пришел поздно, так как мне дали не очень точный адрес и я потратил много времени на блуждания в одиночестве, похожем на атмосферу рождественской ночи. Улицы были пустынны. Я слышал радостные звуки, доносившиеся из окрестных домов, и один раз, сквозь плохо задернутую занавеску, увидел большую компанию, сидевшую вокруг красиво накрытого стола; на всех мужчинах были головные уборы.

Лунный свет зеленоватым дождем изливался на предметы. Тени обладали глубиной и мягкостью, совершенно непривычной для меня, и на открытом участке, где кто-то начал строительство дома, я миновал одиноко стоящую оливу, сиявшую в лунном свете среди груды кирпичей и камней, ее маленькие листья серебрились, словно подернутые морозом.

Наконец я нашел нужный дом и с удовольствием обнаружил, что не заставил хозяев ждать. Мне дали шапочку-кипу, и мы прошли в столовую, где дед, глава семейства, занял место во главе стола. Он объяснил мне принцип, в соответствии с которым накрыли стол: нога барашка — реликт пасхального жертвоприношения, яичница — символ ежедневных приношений в Храм, тарелка харосет — специальное блюдо из яблок, миндаля, изюма, корицы и вина — образ глины, из которой делали кирпичи сыны Израиля, горькие травы и уксус — символ лет рабства египетского. На столе стоял дополнительный бокал вина. Его называли «чаша Илии». Согласно иудейской традиции, этот пророк — странствующий ангел, который может незваным войти в любой дом в пасхальную ночь.

Глава дома, слегка откинувшись на груду подушек, обвел взглядом детей и внуков, а потом начал церемонию, знаменующую спасение Израиля из Египта. По всему миру этот странный народ, сохранивший память о своей особой природе на протяжении долгих веков изгнания, совершает тот же самый домашний обряд.

Он произнес формулу освящения, или киддуш, после чего мы молча выпили по бокалу красного вина и воды. Служанка обошла всех с тазиком и кувшином. Она поливала водой наши руки. Всем раздали петрушку, которую обмакнули в уксус. Глава дома разломил мацу, лежавшую перед ним на тарелке, и спрятал половину, оставив вторую часть на столе, накрыв ее салфеткой.

Мне пришли на ум слова: «И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое»[108].

Из священных повелений Ветхого Завета в такую же ночь, девятнадцать столетий назад, родилось сияющее чудо святой евхаристии, а в миле от того места, где мы сидели, новый обряд был установлен Священником, который сам был Жертвой.

Люди за столом перешептывались, выясняя, кто самый младший. Наконец девочка лет двенадцати встала и спросила у дедушки:

— Почему эта ночь отличается от всех других?

Тогда старик повторил старинную историю о Пейсахе, которую по сей день хранит память Израиля, память всех евреев, — историю о том, как Моисей вывел свой народ из египетского плена. Закончив рассказ, он запел псалом Алель:

«Благословенны дела Твои, о Вечный! Кто спас Израиль. Благословенны дела Твои, о Вечный! Наш Господь! Царь вселенной, творец плода винного».

Мы подняли бокалы и выпили во второй раз.

Во время Тайной вечери Христос сказал ученикам: «Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего»[109].

Снова служанка принесла воду для омовения рук, и хозяин раздал каждому из нас отломанный кусок пресного хлеба, который мы съели с благословением:

«Благословенны дела Твои, о Вечный! Наш Господь, царь вселенной, Кто принес хлеб с земли. Благословенны дела Твои, о Вечный! Наш Господь, царь вселенной, Который освятил нас своими заповедями и приказал нам есть пресный хлеб».

После этого хозяин взял горькие травы, зеленые верхушки хрена, обмакнул их в харосет и раздал собравшимся.

Мы снова ели пресный хлеб, на сей раз с горькими травами. Затем последовал великолепный ужин. В конце его хозяин снова взял в руки мацу и отделил маленькую часть — ее называют афикоман — для каждого за столом. Он произнес тост, и мы все выпили по третьему бокалу вина. Дверь дома широко открыли и произнесли довольно дерзкое обращение к Господу:

«Излей Твой гнев с небес на тех, кто Тебя не знает, и на царства, которые не называют Твое имя. Они потребили Иакова и опустошили жилище его. Излей на них Твое возмущение и обрати Твой гнев на них. Преследуй их в гневе своем и сокруши их с небес нашего Господа».

Был наполнен четвертый бокал вина, и после пения Алеля мы опустошили его.

Я пожелал доброй ночи гостеприимным хозяевам дома, которые приняли меня, незнакомца и язычника, во время исполнения древнего и священного для них обряда. Я шел в лунном свете. В книге, посвященной происхождению мессы, дом Жан де Пюнье утверждает: когда Христос учредил таинство Евхаристии, Он держал в одной руке цепь Ветхого Завета, которая заканчивалась на Нем, а в другой — первое звено неразрывной цепи, уходящей в вечность.

4

Священная неделя православной церкви отмечена целым рядом церемоний, корни которых уходят глубоко в историю христианства. Они накладываются друг на друга и проходят по всему Иерусалиму в церквях разных общин, так что очень трудно посетить их все.

В субботу накануне Пальмового (Вербного) воскресенья — в субботу Лазаря — греки и армяне проходят торжественными процессиями к храму Гроба Господня, а русские проводят всенощную службу в своем соборе, где благословляют и раздают пальмовые ветви.

В Пальмовое воскресенье наиболее примечательные для западного христианина церемонии проходят в армянской и сирийской церквях. Армяне представляют «церемонию Второго пришествия». Каждый образ и украшение в церкви Св. Иакова накрывают завесой, а алтарь завешивают ковром. Епископ стоит с ключом, который символизирует ключ от церкви, а другой епископ, невидимый для конгрегации, стоит за ковром, и между ними начинается диалог, один просит впустить его, а другой спрашивает, кто пришел. Наконец епископ, который находится снаружи, поет: «Открой для меня врата праведности, чтобы я мог войти в них и возблагодарить Господа!» Занавес медленно отодвигают и в тот же миг снимают все завесы с образов, и церковь, до того темная и укрытая, освещается свечами.

Сирийская церемония почти такая же и столь же долгая, она называется церемонией прибытия Жениха. Алтарь церкви закрыт от конгрегации драпировками. Епископ и духовенство обходит церковь в круговой процессии, оставаясь перед завесами. Сорок раз поют «Кирие элейсон»[19], десять раз по-гречески и тридцать раз по-сирийски. Сорок раз верующие простираются ниц. Потом епископ восклицает: «О Господи! О Господи! О Господи! Открой нам!» В этот момент завесу снимают, и алтарь предстает в сиянии свечей.

В Великий четверг греки, католики, армяне, сирийцы и копты наблюдают за весьма любопытной церемонией, немного напоминающей миракль, ее называют «Омовение ног». В Страстную пятницу русские представляют трогательную «церемонию оборачивания саваном». На алтарь кладут плащаницу, а после службы, когда хор поет гимн мироносицам, священники поднимают ткань, три раза обносят ее вокруг алтаря, а затем проносят к кувуклию, установленному в церкви, и кадят перед нем.

Примечательная и интересная служба Великой пятницы проходит в сирийской церкви, это «Положение во гроб». Епископ несет распятие, за ним следуют священники и прочие служители церкви, они обходят вокруг церкви, знаменуя крестный путь на Голгофу. Подойдя к столу, который представляет место Распятия, они устанавливают на него крест, две свечи — по одной с каждой стороны (это олицетворения тех крестов, на которых были распяты два разбойника). Епископ оборачивает кусок алой ткани вокруг распятия, знаменуя одежды, в которые был облачен Господь до того, как их сняли. Затем читают историю Распятия по одному из Евангелий. Когда дело доходит до истории двух разбойников, одна из свечей — та, что представляет нераскаявшегося разбойника, — переламывается, дальше читают историю смерти Христа, а тем временем кадят перед распятием, высоко его поднимают и проносят на четыре стороны света, одновременно произнося благословение.

Распятие устанавливают на специальный гроб и вносят в алтарь. Там его омывают в розовой воде, к которой добавлено немного желчи, после чего аккуратно заворачивают в льняную ткань, осыпают благовониями и кладут в гроб. Все это трогательное и простое символическое действие завершается, когда епископ сопровождает гроб к месту за алтарем, где его запирают, а дверь запечатывают. Перед ним на всю ночь оставляют горящий светильник, а накануне Воскресения могилу вскрывают.

В субботу происходит церемония Благодатного огня, о которой я еще расскажу в свое время. В тот же день, но только поздно вечером, темнокожие монахи абиссинской церкви участвуют в одной из самых примитивных церемоний: «Поиск Тела Христова».

Мне сказали, что надо встать в пять утра, если я хочу увидеть греческую церемонию омовения ног, которая проходит в восемь утра во дворе храма Гроба Господня. Для того чтобы посетить любую церемонию Страстной недели, приходится по два-три часа проводить в ожидании, прежде чем начнутся сами события, и поскольку почти все происходит с опозданием, пребывание на церемонии всегда затягивается. Но толпа настолько разнородна и заинтересована в происходящем, что время пролетает незаметно.

Меня буквально прижали к стене православной часовни Св. Марии Магдалины, от которой открывался вид на двор. Хотя еще не пробило шесть утра, двор и все соседние крыши были так переполнены, что туда уже не мог попасть ни один человек. Но когда я взглянул в сторону входа во двор, я увидел постепенное, медленное продвижение, «продавливание» внутрь, и понял, что, несмотря на видимую невозможность, новый поток людей прокладывает себе путь в переполненное пространство. Позади виднелась мечеть с минаретом, доминирующим над двором, и меня позабавило то, что я заметил закутанную в покрывало женщину на балконе, с которого муэдзин призывает на молитву, к ней жались двое или трое детишек, и вся компания явно любовалась окружающим видом.

Толпа христиан, прибывших в Иерусалим на Страстную неделю, выглядит довольно загадочно. В ней задают тон эмоциональные копты из Египта, многие из них облачены в ярко-синие одежды и алые фески. Много арабов-христиан, одетых в точности как мусульмане. Есть в толпе и христиане-феллахи. К ним можно добавить некоторое количество греков, армян, сирийцев и — тут и там — темнокожих эфиопов. Это паломники с Востока. Западные паломники, включая католических монахов, группы из Англии, Италии, может быть, из Испании, большие компании европейских и американских туристов, путешествующих как большими коллективами, так и по одному по двое, терялись в этом скоплении людей, и определить их было трудно. Пожалуй, нигде больше нельзя увидеть более широкое и разнообразное проявление международного характера христианства.

В центре двора была установлена платформа. Она была выкрашена в зеленый цвет и снабжена по периметру железными перилами и двумя металлическими арками, по одной с каждой стороны, на них установили старинные светильники со свечами. На одном конце платформы стоял позолоченный стул, а по бокам от него были расположены сиденья для двенадцати священников.

Эта платформа представляла горницу Тайной Вечери. Греческий священник хлопотал над кувшином с высоким горлом, чашей и полотенцем, аккуратно расставляя все это на платформе, другой веревкой подтягивал склоненную ветвь оливы, нависавшую над соседней стеной. Эта ветвь символизировала Гефсиманский сад.

Процессия медленно продвигалась от храма Гроба Господня к платформе, дорогу сквозь толпу ей прокладывали полицейские. Восторженные копты и самые набожные паломники, движимые желанием прикоснуться, готовы были, кажется, разорвать на кусочки старика, исполняющего обязанности патриарха православной греческой церкви (с августа 1931 года пост греческого патриарха ликвидирован). Он неспешно шел между священниками, опираясь на пастырский посох, а в другой руке нес небольшой букет цветов, который то и дело обмакивал в чашу со святой водой и обрызгивал ей собравшихся. На нем была куполообразная шапка, на которой сверкали драгоценные камни. Посох был не похож на те, что приняты в католической церкви, у этого видна была золотая рукоять в виде двух переплетенных змей: посох Аарона. Перед ним шли двенадцать старших священников греческой церкви в роскошных ризах из узорчатой парчи.

Они заняли места на платформе, старый патриарх — на центральном стуле, а двенадцать священников — на боковых местах, поставленных в два ряда. Суть была ясна. Патриарх представлял Христа, остальные — апостолов.

После короткой службы старик-патриарх медленно, с трудом снял парадное облачение — прямо перед молчаливой, замершей в напряжении толпой. Сначала огромную, украшенную драгоценными камнями шапку, потом нагрудное украшение и тяжелые ризы — их ему помогли снять через голову, он остался в длинной нижней шелковой рубашке бледно-лилового цвета. Меня восхитила простота, с которой он все это проделал, потому что в самом процессе раздевания присутствует некая неловкость, особенно когда его совершает такая знаковая фигура, как патриарх греческой церкви. Но он очень просто, по-домашнему привел в порядок белую бороду, пригладил длинные седые волосы, которые развевались на легком утреннем ветерке. Я подумал, что, возможно, это единственная возможность для толпы увидеть греческого патриарха, так сказать, дезабилье, ведь даже в смерти православные патриархи предстают в торжественных одеяниях, когда их несут к могиле привязанными к стулу, а потом опускают в склеп, где к настоящему моменту уже сидят полностью одетыми, во всем великолепии двадцать четыре предыдущих главы церкви.

Старик препоясался полотенцем, а второе перекинул через плечо, белые волосы развевались, когда он опустился на колени — медленно и тяжело — спиной к священникам. С него осторожно сняли черные ботинки на шнуровке, потом белые носки и одну за другой омыли ноги в воде из золотого кувшина с высоким горлом, а потом вытерли их полотенцем, которое он положил ранее на плечо.

Обратившись к священнику, представлявшему святого Петра, он начал короткое представление без слов. Петр говорит: «Не умоешь ног моих вовек», а в ответ: «Если не умою тебя, не имеешь части со Мною»[110]. Естественно, «апостол» уступает, и патриарх прислуживает ему.

Когда закончилась процедура омовения ног, сцена изменилась: теперь это был Гефсиманский сад. Три священника, представлявшие Петра, Иакова и Иоанна, сделали вид, что спят на ступенях платформы. Патриарх удалился. Потом он возвратился, чтобы сообщить им, что Иуда уже пришел. Патриарх снова был в парадном облачении и стоял на платформе, благословляя толпу верующих. Процессия двинулась в обратном направлении, и в этот момент раздались звонкие, ритмичные звуки колокола в храме Гроба Господня:

Дон-дон-дон,

А-дон-дон-дон,

Дон-а-дон-дон,

Дон-дон-дон.

Это был странный, монотонный ритм. Глубокий голос колокола, казалось, заставлял содрогаться даже камни. Толпа качнулась вперед, желая принять благословение патриарха. Он снова держал в руке букет цветов — маленький, в викторианском стиле, — и использовал его как аспергилий, обрызгивая лица в толпе святой водой.

5

Благодаря любезности армянского патриарха мне предоставили место на армянской галерее храма Гроба Господня и велели быть там за четыре часа до начала церемонии схождения Благодатного огня. Подходы к церкви были забиты возбужденными людьми, было очень трудно проталкиваться сквозь толпу, которая ожидала всю ночь.

С моего места открывался вид на Кувуклий и Ротонду, битком забитую людьми. Христиане Востока, среди которых преобладали копты и сирийцы, проявляли, в нашем понимании, мало почтительности, однако их невозможно судить в наших понятиях. Они не находят ничего шокирующего в криках и толкотне вокруг Гроба Господня, в том, чтобы затолкать и затоптать кого-то в жуткой давке, когда начинают раздавать огонь, который, согласно их верованиям, нисходит прямо с небес: вера в священную природу этого огня так велика, так свирепа, что неловко разражаться привычной недовольной тирадой в адрес этих людей. Так что я просто опишу, что происходило.

Сотни людей всю ночь спали внутри церкви. Между колоннами, которые поддерживали центральный купол, были установлены деревянные подмостки с чередой маленьких кабинок, напоминавших ложи оперного театра; в каждой кабинке разворачивалась сценка домашней, интимной жизни. Большинство кабинок были сняты богатыми коптами. Скрестив ноги, они сидели на подушках, окруженные членами своих семей. Матери кормили младенцев, устроившись на переносных постелях. Мужчины располагались в первом ряду, медленно перебирали четки из желтого янтаря или пробовали опустить связку свечей на веревке вниз, чтобы зажечь их в ключевой момент церемонии.

Толпа шевелилась, как беспокойное животное. В ней все время что-то происходило; кто-то яростно боролся, чтобы выбраться, а другие столь же энергично пытались забраться внутрь. Из коптской часовни доносились странные восточные песнопения, а из толпы время от времени раздавались диковатые песни арабов, сидевших на плечах своих друзей. Эти люди, опасно раскачиваясь над головами толпы, отсчитывали время хлопками в ладоши или ударами палок, распевая по-арабски примерно такие стихи:

Огонь загорелся, и мы пируем,

Мы посетили Гроб нашего Господа,

Наш Господь Иисус Христос.

Христос пришел к нам и искупил нас своей кровью.

Вот еще один пример:

Сегодня мы радуемся,

А евреи в печали!

О, евреи! О, евреи!

Ваш праздник — это праздник обезьян,

Наш праздник — праздник Христа!

Нет иной религии, кроме религии Христа!

Песни сливались с религиозными песнопениями, создавая напряженную, возбуждающую атмосферу, так что я невольно вспомнил о бедуинах Петры, которые хлопали в ладоши, задавая ритм танца. Один раз внизу разгорелся спор в особо нервной части толпы. Оказалось, что какого-то человека — не знаю, справедливо или нет — назвали евреем. Полиция появилась мгновенно и быстро вывела его из церкви.

Многократно говорилось, что Благодатный огонь — это символическое явление, но ничто не могло поколебать веру собравшихся в то, что в тот день с небес сойдет огонь на Гроб Господень. Церемония эта очень древняя. Насколько я помню, монах Бернард о ней упоминает при описании своего путешествия в Иерусалим в 870 году. В ранние времена церемонию запретил один из римских пап, и с тех пор только православная церковь ее исполняет. Это абсолютно восточная, в основе своей языческая церемония. Декан Стэнли задавался вопросом, знают ли арабы и греки, совершающие многократное шествие вокруг Гроба Господня, что воспроизводят смутную память о погребальных играх вокруг царской могилы?

Когда возбуждение достигло пика, появилось несколько знамен, которыми размахивали над головами собравшихся. Полицейские прокладывали дорогу в толпе патриархам и священникам разных конфессий.

С каждой стороны от Кувуклия есть два круглых отверстия, проделанных в камне под углом. Сам камень почернел за многие годы от Благодатного огня, и у этих отверстий стоят полуобнаженные бегуны с пучками свечей, защищенных сосудами из перфорированной жести. Как только из отверстий Кувуклия появится огонь, эти люди бросятся наружу, где их ждут остальные, а потом на автомобилях будут развозить священный огонь по церквям всей страны. В прежние времена под парами стоял корабль, который доставлял Благодатный огонь в Россию.

Сквозь вопившую толпу, более возбужденную и шумную, чем любая другая, какую мне доводилось видеть, исполняющий обязанности греческого патриарха и глава армянской церкви проследовали ко входу в Кувуклий. На ступенях, на глазах у кричащей и жестикулирующей толпы, греческому патриарху помогли снять ризу и знаки сана. Его запястья связали льняными бинтами. Он огляделся, такой слабый и хрупкий на фоне бушующих людей. Я заметил, что десять офицеров окружали патриарха, исполняя роль телохранителей. Все они выглядели как форварды регби. Старик развернулся и вошел в Кувуклий, в то время как армянский патриарх остался в преддверии.

Прошло три или четыре минуты, в течение которых ничего не происходило. В воздухе повисло просто физическое напряжение. Внезапно из всех отверстий вырвались языки огня, и еще один факел возник в руках выходящего патриарха, второй факел принял от него армянский патриарх. В следующее мгновение вся церковь наполнилась криками восторга и бешеным топотом. Языки пламени мелькали повсюду. Все боролись за право обладания огнем. Люди зажигали свечу от свечи, смеялись от радости. Некоторые омывали пламенем лица. Женщины проводили огнем под подбородком и по груди. Те, кто находился на галереях, спускали вниз свечи на веревках, и посреди всего этого безумства древняя фигура греческого патриарха выделялась на фоне Кувуклия, в каждой руке он держал по горящей свече, а потом его понесли, как волны несут поплавок, и телохранители яростно боролись, чтобы проложить ему путь к алтарю греческой православной церкви.

И пока толпа ликовала, распространяя огонь, зазвонили колокола и послышались странные звуки деревянных гонгов армянской церкви — ее представители ударяли в них на галерее, используя металлические прутья. Весь храм был полон хаотическим движением, шумом и гамом. Несмотря на столпотворение, вскоре все светильники Храма были заново зажжены с помощью Благодатного огня, и сотни простых, но очевидно безумных христиан верили, что Господь послал этот огонь с небес.

Я сидел там в течение часа после появления огня, наблюдая за восторгом толпы. Казалось, огонь никого не обжигал, хотя люди прикасались к пламени, лизали его, омывали им лица, но ни один волосок не вспыхнул. Я думал, насколько необычна эта церемония, которая могла бы происходить в роще Адониса, а не у могилы Христа.

6

Мой друг, который жил в Иерусалиме, предложил мне посетить самую странную церемонию восточной Страстной недели. Ее проводили черные монахи Абиссинии на крыше храма Гроба Господня.

Когда взошла луна, греческий монах провел нас в церковь через боковую дверь. Внутри царила полная темнота. Нам пришлось зажигать спички, чтобы найти истертые ступени, ведущие на крышу часовни Св. Елены, где черные монахи служили Христу при свете звезд. Много лет назад, как я уже рассказывал в этой книге, абиссинцы имели большие святилища внутри храма, но за века борьбы они не смогли противостоять более сильным церквям и мало-помалу оказались выселенными из здания, утратив свои священные владения. Но настойчивость и благочестие этих людей, верующих с IV века, подсказали им решение, и они нашли прибежище на крыше.

Не имея церкви, в которой можно было бы провести достаточно длительную церемонию, они установили шатер, в котором раз в год проводят любопытный ритуал, который называется «Поиск Тела Христова». Именно ее мы и собирались посетить.

Звезды ярко сияли. Белые купола придавали пространству крыши вид африканской деревни. Длинный парчовый шатер был установлен в углу крыши, полог с одной стороны поднят так, чтобы можно было увидеть происходящее внутри. Там в теплом свете свечей сидело варварское собрание абиссинцев в роскошных одеяниях и золотых зубчатых коронах. Это были носители креста.

Чернокожий монах провел нас к ряду тростниковых стульев в конце шатра. Мы сидели довольно долго, наблюдая за мрачным, исполненным достоинства собранием абиссинских священнослужителей в сверкающих ризах. Они казались евангельскими волхвами.

Примерно через полчаса мы услышали нестройное африканское пение, и в шатер вошли монахи во главе с Абуной, то есть настоятелем, которого они проводили до предназначенного ему места.

На земле перед ним сидели два монаха с огромными барабанами с серебряной окантовкой; они отбивали быстрый ритм, а остальные потрясали систрами, заполнив шатер необычными звуками, напоминающими шум, раздающийся при встряхивании монет.

Систр — металлическая рамка с горизонтальными прутьями внутри; звон раздается, когда рамку встряхивают. Этот инструмент использовали в древнем Египте в храмах Исиды, чтобы привлечь внимание верующих и чтобы отгонять злых духов. Я не знал, что в мире существует религиозное сообщество, все еще использующее систр во время службы, но форма инструмента, который был у чернокожих монахов, в точности соответствовала древнему систру, который известен по находкам в египетских захоронениях.

Рокот барабанов, позвякивание систров, сиплое пение монахов — все это мешало поверить, что я присутствую на христианской службе, на крыше храма Гроба Господня.

Есть нечто впечатляющее в облике этих черных монахов, поклоняющихся Иисусу Христу, используя столь древние ритуалы, заимствованные из церемоний древнего Израиля и Египта.

Ничто не может лучше проиллюстрировать многообразие религиозных традиций, сохранившихся в пределах храма Гроба Господня. Верования и обычаи, давно утраченные западной церковью, продолжают жить у могилы Христа. Язык фараонов отзывается эхом в коптской службе, а в литургическом языке сирийской церкви сохранился арамейский, на котором говорил Христос: по сравнению с этим греческий Нового Завета, используемый в православной церкви, — просто современный язык.

В абиссинской службе есть некая особенная жалобная нота. Мой друг прошептал мне, что черные монахи оплакивают смерть Христа. Ритм барабанов замедлился, звук систров стал слабее. Внесли печатное Евангелие на древнем языке геэз, литературном языке Эфиопии, и пока монахи усердно кадили, настоятель приступил к мелодическому чтению истории Страстей Господних.

Затем ритм тамтамов, задававших низкий, пульсирующий фон службы, опять ускорился, стал громче, и роскошно одетые носители креста в зубчатых коронах возглавили процессию: мы все шли парами, со свечами в руках, в свете полной луны, чтобы принять участие в поисках Тела Христова.

Этот ритуал — драматическое воспроизведение Воскресения. Настоятель дочитал евангельскую историю до того момента, когда три Марии рано утром пришли к скальной могиле с миром, чтобы умастить мертвое тело Спасителя. Там они увидели молодого человека в белых одеждах, и он сказал им, что Христос восстал…

Черные монахи представляли эту историю в лицах. Странным шаркающим шагом, длинной процессией они ходили по кругу на крыше, залитой лунным светом, со слезами твердили, что могила пуста, рыдали о том, что Иисус мертв, делали вид, что ищут Его Тело в самых темных частях крыши. Каждый монах держал в руках зажженную свечу, а настоятель шел под зонтиком — зеленым с золотом.

Над Иерусалимом светила полная луна, заставляя камни в коронах носителей креста сверкать зеленым и красным. И это фантастическое собрание кружилось в странном ритуальном танце под звуки тамтамов и систра.

Мы четыре раза обошли крышу вокруг часовни Св. Елены. Жалобное пение, напоминающее погребальное, продолжалось, стучали африканские барабаны, настоятель и монахи шли, пританцовывая, осеняя себя знаком креста.

Взглянув назад, я увидел монахов, рыдавших в горе, лунный свет превратил их в гротескные фигуры из диких африканских джунглей, но в более ясном свете свечей, которые они держали в руках, был виден благочестивый восторг на темных лицах.

После четвертого круга барабаны стихли, но систры продолжали вибрировать. Плач все длился и длился. Я вспомнил слова, сказанные ангелами Марии Магдалине:

«Жена! что ты плачешь? Говорит им: унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его»[111].

Эти чернокожие люди, исполнявшие древний ритуал на крыше храма Гроба Господня, собственным варварским способом выражали печаль всего христианства, вызванную смертью Иисуса Христа.

Внезапно плач прекратился. Черные монахи молча вернулись в шатер и там сгрудились вокруг настоятеля. Мы тихо пошли прочь.

— Они будут горевать до утра, — объяснил мой друг. — Затем будут праздновать Воскресение и радоваться так же сильно, как теперь несчастны.

В темноте мы нашли лестницу и пересекли пустынную и тихую церковь, а потом вышли на спящие улицы Иерусалима.

7

Утром я присоединился к толпе возле Яффских ворот, чтобы увидеть паломников из Хеврона, которые шли в Иерусалим на праздник Неби Муса. Этот мусульманский праздник всегда совпадает со Страстной неделей восточно-христианских церквей. Благочестивые паломники в сопровождении фанатичных дервишей шли через Иерусалим, развевались священные знамена. Они направлялись к Мертвому морю, чтобы воздать почести в святилище, которое они считают могилой Моисея. В течение недели они располагаются там лагерем, а потом возвращаются в свои деревни. История этого праздника довольно примечательна.

Мусульмане рассказывают, что Моисей, оставаясь в одиночестве в своей могиле, жаловался Богу, который пообещал ему ежегодное паломничество. Другая история повествует, что, хотя Моисею было 120 лет от роду, Бог сказал ему, что тот никогда не умрет, если сам не ступит ногой в могилу. С тех пор Моисей старался ходить осторожнее, чтобы не ступить в могилу по ошибке. Но однажды он устал, было жарко, он шел через Моавские горы и увидел четверых рабочих, которые вырубали в скале глубокую яму. Он спросил, что они делают, и они ответили, что это тайник для царской сокровищницы. Моисей подумал, что пещера выглядит прохладной и подходит для отдыха, а потому вошел и прилег на каменный выступ. Рабочие предложили ему плод красивого цвета и необычайного аромата, но не успел он поднести его к губам, как на него навалился сон. Четыре рабочих, которые на самом деле были ангелами, приняли его душу и унесли ее на небеса.

Истинная история могилы Моисея, увы, не так живописна. Судя по всему, уже давно турецкое правительство, встревоженное большим количеством христиан, собирающихся на церемонию схождения Благодатного огня, решило организовать по соседству и в то же время аналогичный по размаху мусульманский праздник. Итак, скромное святилище какого-то неизвестного святого человека неподалеку от Мертвого моря провозгласили могилой Моисея и к ней организовали ежегодное паломничество.

Безжалостное солнце палило толпу, которая пульсировала и гудела в постоянном движении. Сотни женщин с лицами, по самые глаза закутанными покрывалом, окаймляли дорогу, в ожидании сидели на стенах. Крестьяне со всех концов страны были облачены в яркие костюмы. Торговцы лимонадом проталкивались сквозь толпу, громко стучали латунными чашками и расхваливали прохладу и сладость напитка. Сновали торговцы с подносами миндальных сладостей, салатом-латуком, крашеными яйцами; а издалека доносился рокот барабанов и звуки цимбал.

Медленно и почти неорганизованно появилось начало процессии. Те, кто шел впереди, несли священные шелковые знамена, украшенные кистями и вышивкой, с платками, привязанными к шестам, с посвятительными подношениями от деревенских женщин. Каждое знамя нес член семьи, входящей в круг избранных и обладающих этой привилегией. Любая попытка посягательства на эту прерогативу приводила к немедленному кровопролитию.

В солнечном свете мелькнули мечи. Процессия притормозила. Был сформирован круг, в центре которого оказались двое мужчин с мечами и щитами. Это был наполовину танец, наполовину схватка, они согласованно ударяли по щитам, раз-два, раз-два, как актеры в шекспировской дуэли. Толпа громко аплодировала.

Затем появились группы диких длинноволосых фанатиков, принимающих наркотики до бесчувствия, они танцевали, выкидывая странные коленца, и повторяли фразу, известную как зикр, или «напоминание». Это ритмическое повторение слов: «Ла иллала илла лла… ла иллала илла лла… ла иллала илла лла…», что означает «Нет Бога, кроме Аллаха». Бесконечное повторение и сопровождавший его причудливый танец будто опьяняли участников. Они падали на колени, отирали пот с лиц, отбрасывали назад длинные волосы, при этом губы их все время повторяли «напоминание», а глаза затуманивались, показывая, что люди находятся в состоянии транса.

Были там и другие группы, доходившие до разной степени экстаза. Люди забирались на плечи друзей, сновали туда-сюда в пределах процессии, выбирая свободные проходы, время от времени отмеряя время взмахом руки или палки, как заправские хормейстеры, распевали что-то, — и толпа с энтузиазмом отвечала им. Я спросил у человека рядом со мной, что говорят эти люди.

— Они проклинают сионистов, — ответил он. — Они поют: «О, сионисты, какие права у вас на эту страну? Что у вас общего с нами? Если вы останетесь в этой стране, вы все найдете здесь свою могилу».

Это дало мне ключ к пониманию процессии. Это, собственно говоря, не было арабское шествие! Это было типичное явление, описанное в Ветхом Завете. Так еврейские фанатики танцевали и выкрикивали проклятия в адрес филистимлян и ханаанеев. Радикальное олицетворение почтенных мусульманских старцев, возглавлявших процессию сельских жителей и вращавшихся под звуки бубнов и хлопки, — это, конечно, Давид:

«Когда ковчег завета Господня входил в город Давидов, Мелхола, дочь Саулова, смотрела в окно и, увидев царя Давида, скачущего и веселящегося, уничижила его в сердце своем»[112].

Мне кажется, что процессия Неби Муса сохранила атмосферу праздника, облик толпы, которая «пела в Сионе» в главные дни года. Это была такая же толпа, возбужденная, буйная, крестьянская в своей основе, заполнявшая улицы Иерусалима, когда Христос присоединился к паломникам, прибывшим в город на пасхальную неделю. Именно такое скопление людей требовало: «Распни его!»

Я случайно перевел взгляд с толпы на высокий коричневый силуэт Башни Давида. Там, на вершине я заметил горцев Сифорта. На них были шлемы и походная форма. Последний реликт правления Ирода укрепили спокойно и ненавязчиво, это та самая тонкая грань между религией и политикой, которую столь просто перейти, особенно когда представители трех вер проводят свои праздники в легко воспламеняющейся атмосфере Святого Города. Караульные на башне смотрели вниз, их розовые, типично шотландские лица широко улыбались; так могли стоять солдаты Пилата, наблюдая за буйными толпами девятнадцать веков назад.

По странной иронии истории, паломники, плясавшие и скакавшие, как Давид, и распевавшие с яростью библейских пророков, проходили по Иерусалиму, призывая беды на головы сионистов, как предки сионистов призывали беды на головы вторгшихся в их страну римлян.

8

Неподалеку от Гефсиманского сада, но чуть выше по Елеонской горе, я обнаружил место, куда никто не приходит. Несколько олив растут среди скал, а бедная почва покрыта зарослями диких маков. Если посидеть некоторое время без движения, у самых ног появляются и играют ящерицы, которые окрашены намного ярче тех, что обычно мелькают среди черных кусков базальта, рассыпанных по всей Галилее. Мне было приятно отдалиться от нарастающего возбуждения, царившего в Иерусалиме, этого вавилонского смешения языков, призывных воплей разгоряченных проводников, высокомерных и самоуверенных туристов, приехавших в город на один день, и прогуляться за ворота Св. Стефана в сторону открытого и спокойного пространства напротив Иерусалима.

Декан Стэнли однажды сказал, что путешествие в Святую Землю подобно странствию в темноту. Вы пересекаете великие дороги страны, где не сохранилось никаких очевидных признаков прошлого, за исключением того, что вы ступаете по той же земле и дышите тем же воздухом, что и персонажи истории. А затем внезапно, словно в яркой вспышке — на мгновение башня, дерево и поле предстают перед вами ясно и четко.

Иерусалим, в агонии трех религий, в бурях политического энтузиазма, — и есть та самая вспышка. Странное смешение невежества, цинизма, простой и безыскусной набожности, ученых рассуждений, тупости, постоянно наполняющих Иерусалим, кажется мне точным отражением Иерусалима Христа.

Если бы я мог писать красками, думал я, сидя под оливами, глядя на Иерусалим, я бы поместил на холст тот город, который увидел Иисус, прибыв на пасхальной неделе, чтобы быть распятым. Его заполняли бы такие же пестрые толпы: бесчисленные провинциалы, простые галилеяне, любопытные греки, процветающие иудеи из Александрии (похожие на богатых сионистов из Лондона и Нью-Йорка), интересующиеся диковинами римляне, одетые в белое жрецы и левиты, прилизанные саддукеи, образованные фарисеи в пышных одеяниях, нарочито набожные, римские солдаты в шлемах и туниках каштанового цвета, с копьями в руках, отчужденные и откровенно иноземные, как современные шотландские гвардейцы.

Нетрудно представить себе те картины и звуки, что окружали Иисуса, когда Он пришел на величайший еврейский праздник в честь Исхода, привлекающий всех, кто посещает Иерусалим для совместного пасхального пира.

Его вестники задолго до праздника разошлись по всей стране. Все дороги и мосты были отремонтированы после зимних дождей. Все склепы заново побелили, они сияли на солнце, и это снижало риск церемониального осквернения. Иисус, осуждая книжников и фарисеев, указывал с высоты Храма на множество рядов выбеленных склепов, расположенных на склонах Елеонской горы, и приводил поразительное сравнение, характерное для Него: «Уподобляетесь окрашенным гробам, — восклицал Он, — которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты»[113]. Вид этих выкрашенных в белое склепов — одна из наиболее броских примет приближающегося праздника Пейсах.

Затем в каждом городке и деревне по всей Иудее и Галилее появились шульханы — менялы, сборщики храмовой пошлины. Они повсюду устанавливали пункты сбора денег и брали по полшекеля (примерно один шиллинг и два пенса) с каждого еврея-мужчины от 12 лет на содержание Храма. Они и сами получали хорошую прибыль, потому что платежи совершались в шекелях, а в обращении были деньги Тира, Греции, Рима, Египта и Персии. За каждый обмен валюты при уплате пошлины шульханы брали по полтора или по два пенни. Обязательный налог собирался по регионам и направлялся в сокровищницу Храма. Любой человек, отказавшийся платить, рисковал потерять свое имущество. Ежегодно на Храм собирали на современный счет около 75 000 фунтов стерлингов. Эти деньги шли на оплату ежедневных жертвоприношений от имени народа (до Вавилонского пленения эти расходы брали на себя цари) и многие другие потребности культа.

Когда Иисус прошел по взволнованной стране, поднялся к Иерусалиму, как мы знаем, Он много раз уходил, чтобы молиться и плакать, на Елеонскую гору. Он оплакивал не город Иерусалим, а святыни Иерусалима. Он понимал, насколько формальным и пустым стало поклонение Богу, насколько циничными и мирскими были священники, включая и первосвященника, который по большим праздникам являлся в шелковых перчатках, чтобы не запачкать руки; люди пресытились богатствами мира, в их сердцах ритуалы вытеснили веру.

Каким был Храм во времена Христа? Что происходило там? Что бы увидели мы над этими белыми стенами, поднявшись вместе с Учителем на рассвете из Гефсиманского сада на возвышенные места?

Пока было темно, храмовая стража стерегла ворота и дворы на двадцати четырех постах. Каждый пост состоял из десяти левитов, так что речь идет о двустах сорока стражниках, каждую ночь стоявших на посту в Храме Ирода. В течение ночи «капитан Храма» обходил все посты. Римляне делили ночь на четыре стражи, а евреи — на три. Любой, кто стоял на Елеонской горе во время третьей еврейской стражи, мог видеть огромное здание, погруженное в молчание и темноту, единственный свет — красноватое сияние в центре белых террас, где днем и ночью горел огонь на алтаре всесожжения даров.

Жрецы, которые выбирали приношения для ежедневной утренней жертвы, спали в комнатах во внутреннем дворе во время третьей стражи, пока было темно; потом они просыпались и принимали ванну, чтобы приготовиться к жертвоприношению. В сумраке к ним приходил служка, и тогда бросали жребий, чтобы определить, кто из жрецов будет удалять пепел с алтаря всесожжений. Этот человек в одиночестве, без света, только при огне алтаря, выходил, мыл руки и ступни ног в бронзовом тазу, стоявшем перед алтарем. Полагалось положить правую руку на левую ногу, и левую руку на правую ногу. Затем он поднимался на алтарь из необработанного камня с серебряной жаровней в руке, в которую сметали пепел; спускаясь, он мог видеть в свете обновленного огня, как другие священники шли с лопатами и вилами, чтобы добавить в огонь свежие дрова.

Затем наступало время второго жребия. Первосвященник выстраивал жрецов и определял по жребию:

кто зарежет жертву;

кто брызнет кровью на алтарь;

кто уберет пепел с алтаря благовоний;

кто подрежет фитили в светильниках и на семисвечниках;

кто понесет голову жертвы и заднюю ногу;

кто понесет две передних ноги;

кто — хвост и вторую заднюю ногу;

кто — грудину и шею;

кто — два бока;

кто — внутренности;

кто — подношение муки;

кто — жареное мясо для первосвященника;

кто — вино и питье для приношений.

Когда распределение завершали, как раз начинался восход. Один из священников поднимался на самую высокую точку Храма и вставал лицом к востоку, в сером предрассветном сумраке. Остальные ждали внизу. Когда раздавался его крик: «Утро наступило!», они спрашивали: «Небо уже освещено до самого Хеврона?», и жертву не приносили, пока он не давал положительного ответа.

Жертвенного агнца, который перед тем жил четыре дня в специальном помещении при Храме и которого заранее проверяли на отсутствие каких бы то ни было дефектов — они сделали бы его недостойным смерти, — приводили и осматривали еще раз, в свете факелов. Ему давали пить из золотого кубка. Из комнаты по соседству вносили девяносто три священных принадлежности, а агнца подводили к алтарю. Передние и задние ноги с каждого бока были связаны попарно, а голову вставляли в кольцо в земле, мордой к западу.

В тот миг, когда первый свет нового дня озарял Елеонскую гору, подавался сигнал открыть ворота Храма. Как только створы приходили в движение, священники поднимали серебряные трубы и издавали три пронзительных сигнала, которые каждое утро в Иерусалиме оповещали о том, что все готово к жертвоприношению.

В то же мгновение два жреца, избранных для очистки алтаря благовоний и для приведения в порядок светильников, поднимались к святому месту и приступали к выполнению своих обязанностей. Открытие ворот служило сигналом к началу жертвоприношения. Один священник держал агнца за глотку, поднимая его голову, и резким движением вверх ударял ножом. Другой жрец собирал кровь в золотой кубок и, стоя к востоку от алтаря, брызгал кровью на камни. Затем жертву развязывали и разделывали. Внутренности промывали на мраморном столе, а тело разрезали на установленные части, и каждую уносил тот священник, на кого выпал жребий. Эти части поднимали на алтарь, где посыпали их солью. Теперь все было готово к самой торжественной части церемонии.

Священники вновь собирались в Зале полированных камней, чтобы бросить жребий и определить, кто будет служить у алтаря благовоний на святом месте. Выбор падал на священника, который еще не выполнял этой обязанности, если, конечно, не случалось так, что все присутствующие уже служили у алтаря благовоний. Затем он называл имена двух помощников и по дороге к святому месту ударял в большой гонг, который назывался Магрефа и по звуку которого оживал весь огромный Храм: священники, левиты и простые люди собирались на молитву. Тем временем трое жрецов, отвечающих за благовония, всходили на святое место. Один высыпал угли на золотой алтарь. Другой готовил благовония. Затем они удалялись, оставляя главного из троих ждать сигнала зажечь благовония. Без сомнения, в такой вот важный момент Захария, отец Иоанна Крестителя, и удостоился видения. Евангелист Лука рассказывает: «Однажды, когда он в порядке своей чреды служил пред Богом, по жребию, как обыкновенно было у священников, досталось ему войти в храм Господень для каждения, а все множество народа молилось вне во время каждения»[114].

В это мгновение тишина воцарялась во всем пространном Храме. Верующие падали ниц перед Господом. Облака густого, сладковатого дыма поднимались над святым местом. Священники торжественно проходили к алтарю, на который, прямо в пламя, возлагали отмеренные куски жертвенного агнца. Затем следовало приношение мяса и питья, жрецы подавали напиток тем левитам, которые в тот день читали псалмы. Во время каждой паузы в пении псалмов и молитв назначенные священники подавали сигналы на серебряных трубах, и все верующие простирались ниц. Пока огонь пожирал мясо, языки пламени поднимались очень высоко и ярко сияли из-за масла и соли, которыми поливали и посыпали жертву. Наконец утреннее жертвоприношение подходило к концу.

На протяжении веков, изо дня в день, происходило одно и то же. Тысячи животных и птиц были принесены в жертву на алтаре Господа за грехи человечества. Кровь лилась бесконечным потоком, и в Храме стоял запах горелого жира. В дополнение к обычным, повседневным жертвам, совершались и тысячи частных — овцы, козы и тельцы. Люди приводили своих жертв, переносили на них свой вес, что символически означало замену себя животным, в чем и была суть ритуала, а затем перерезали горло жертве, а священник собирал кровь в чашу. Но это было все, что мог предложить Храм. Духовная основа отсутствовала, имелась лишь сакральная рутина. Исайя возмущался таким ходом дел еще за несколько веков до Христа, он вопиял: «К чему мне множество жертв ваших? говорил Господь: я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота и крови тельцов, и агнцев и козлов не хочу»[115]. С этого времени духовная история иудеев творилась в основном не в Храме, а в синагогах. Римляне ошибались, когда думали, что, разрушив Храм, они сокрушат иудаизм, потому что центр иудаизма находился уже не там.

Много было написано об отношении Господа к Храму. Мы не можем сомневаться, что Он ценил цель, во имя которой тот был воздвигнут, но осуждал то, чем Храм стал. Он говорил: «Я буду милостью, но не жертвой». Его мнение о священнослужителях отлично выражено в притче о добром самаритянине, и, вероятно, о нем можно судить по выпадам против менял и торгующих в Храме — это имело более глубокий смысл, чем осуждение тех, кто осуществляет сделки в священном месте. Не было ли это протестом против всей финансовой системы Храма?

Но что это была за система? Священники буквально выскребали шекели из страны и жили за счет народа. Храмовая пошлина, или подушный налог, была лишь одним видом дани среди тех, что народ Израиля платил в пользу Храма. Подношения другого рода касались практически всех мыслимых видов продуктов.

Был еще так называемый «первый плод» или «семь видов», то есть пшеница, ячмень, виноград, фиги, гранаты, оливки и мед. Те, кто жил рядом с Иерусалимом, должны были подносить их Храму в свежем виде; те, кто жил далеко, — в сушеном. Филон Александрийский и Мишна рассказывают, как поселяне собирались вместе во время выплаты первых плодов и шли в Иерусалим, играя на дудках; процессию возглавлял жертвенный телец с позолоченными рогами и с гирляндой из оливковых листьев.

Кроме первого плода, существовали еще такие налоги, как терума — подношение пшеницы, вина и масла; шалла — подношение вымешанного теста; а также десятина, которая, согласно Мишне, охватывала «все, что могло употребляться в пищу и выращивалось, росло на земле». Именно эта жесткая система налогообложения даже самого скромного урожая, включая, скажем, мяту, анис, тмин, заставляла Иисуса восклицать: «Но горе вам, фарисеи, что даете десятину с мяты, руты и всяких овощей, и не радите о суде и любви Божией»[116].

Затем следовал налог на перворожденных сыновей и всех первенцев животных мужского пола. За сына-первенца платили пять шекелей в сокровищницу Храма, за неподходящих для жертвоприношения животных, например ослов, лошадей или верблюдов, — меньшую сумму. Но перворожденные козлята, ягнята и телята мужского пола принадлежали Храму.

В дополнение ко всему этому священники получали невероятное количество мяса. На алтаре сменялись разнообразные виды жертвоприношений: подношения за грех, подношения за причинение вреда, подношения мяса, благодарственные подношения, подношения для всесожжений. Последняя категория сгорала в огне алтаря полностью, с остальных подношений священники получали значительную долю мяса для частного использования. Например, в случае подношения за грех на алтарь бросали только жир, а почти вся туша доставалась священникам. В случае благодарственного подношения они имели право забрать себе грудину и правое плечо — и даже при подношении для всесожжений священники забирали шкуру животного, что тоже было прибыльно.

Таким образом, Храм должен был превратиться в огромное хранилище разнообразных продуктов питания и других товаров. Его погреба были забиты лучшими плодами, какие только росли по всей стране. Там были также крупные запасы золота, поскольку, как в большинстве древних государств, храмы служили в некотором роде банком, так как обладали надежной охраной и могли гарантировать безопасность накопленных богатств.

Именно в такое могущественное учреждение вошел Христос с дорожным посохом в руках. Рынок являлся примечательной чертой Храма. В предпасхальные дни там шла особенно бойкая торговля. Это был рынок скота и центр денежного обмена. Там можно было приобрести необходимую еду и питье для подношений. Вне всякого сомнения, рынок вырос при Храме за долгий период времени, из-за требования книги Левит отбирать для жертвоприношения только совершенных животных, а также из-за потребности обменивать деньги на валюту, приемлемую для святилища, и приобретать сотню других вещей, нужных для храмового богослужения. Вместо того чтобы приводить собственного барашка или козла в Храм и рисковать, что он будет отвергнут инспектором (его называли мумше), который за плату проверял все подношения, верующий мог приобрести на храмовом рынке животных, заранее проверенных властями, обладающих гарантированной левитской чистотой. Общеизвестно: стоит установить несколько прилавков и создать атмосферу торговли, как это притянет все прочие виды коммерческих сделок. Отличный пример — Лезер-лейн по соседству с Холборном. Примерно то же самое происходило и на территории, прилегающей к Храму.

Рынок находился под аркадой в просторном Дворе язычников. Должно быть, он напоминал современный рынок Дамаска, Иерусалима или Каира: плотная масса торгующихся, спорящих людей. Многих крестьян там просто дурачили. Мы знаем, что ценами на рынке активно манипулируют, и стоимость пары голубей могла достигать невероятной суммы в золотой денарий (примерно пятнадцать шиллингов и три пенса на современные деньги). К вечеру цена опускалась благодаря появлению честных и толковых людей и составляла нормальную величину — четверть серебряного денария (примерно восемь пенсов).

Когда Иисус вошел на храмовый рынок, должно быть, там раздавалось блеяние жертвенных баранов в загонах, мычание бычков, воркование голубей. Вероятно, мужчины громко переговаривались, обсуждали сделки, смеялись, пытались извлечь максимальную выгоду для себя, презрительно посматривали на бедных паломников, с которых нечего было взять.

У этого рынка есть интересная особенность. Есть основания считать, что он принадлежал Анне, который в течение многих лет был первосвященником. Эдершейм пишет: нет сомнений, что именно это место было известно как «базар сыновей Анны», Иосиф Флавий делает важное замечание, что Анна, сын новозаветного Анны, был «великим накопителем денег». Если так, очевидно, что Христос нападал не только на престиж священников, но и на их карманы, на всю их сомнительную финансовую систему, благодаря которой они становились все богаче. Один критик даже высказал предположение, что именно это стало одной из главных причин ареста Иисуса.

В любом случае, совершенно ясно, что, очищая Храм, Иисус наносил удар интересам высшего духовенства. Его действия были обращены к честным людям; бедное, терпеливое большинство, из которого безжалостно выжимали последние гроши, чтобы содержать одну из самых многочисленных и процветающих общин духовенства в истории, поддержало протест Иисуса, и даже охрана Храма, обычно пресекавшая малейшие беспорядки, не посмела пальцем Его коснуться. Евангелист Лука рассказывает: «И учил каждый день в храме. Первосвященники же и книжники и старейшины народа искали погубить Его и не находили, что бы сделать с Ним; потому что весь народ неотступно слушал Его»[117].

Итак, еврейские власти, еще до наступления Пасхи принявшие решение арестовать Христа, объединили усилия, чтобы составить заговор, который привел Иисуса на крест.

9

Ранним утром я часто совершал прогулки вдоль долины Кедрон и вверх по склону Елеонской горы в сторону Виффагии и, через хребет, Вифании. Это дорога, по которой Иисус и двенадцать Его учеников столь часто проходили в течение последней недели.

Покинув Храм, возможно, через ворота Шушан, они пересекали большой виадук через долину Кедрона в сторону Елеонской горы — двухарочный пролет, выстроенный, чтобы предотвратить осквернение лежащими внизу мертвыми телами. Именно по этому виадуку «красную телку», подношение за грехи народа, вели на смерть, и этим путем козел искупления грехов — безусловно, самый жалобный символ национальных проступков и провинностей — изгонялся в дикие края в День искупления, причем конечной целью изгонявших было загнать его на обрыв и заставить спрыгнуть в пропасть. Сегодня ворота Шушан представляют собой закрытые Золотые ворота Храмовой горы, тогда как должны были бы вести к Гефсиманскому саду, а затем вверх к Елеонской горе, по извилистым белым тропам, горячим и ярко сверкающим на солнце.

Перед тем как войти в Виффагию, Иисус, наверное, оглянулся назад и увидел Иерусалим, раскинувшийся внизу: мраморная глыба Храма с постоянно курившимся алтарем, темная, зубчатая стена, улицы-террасы, плоские крыши, ярусами поднимающиеся по склону, белые портики, внезапные блики солнца на нагрудниках римской стражи — на бастионах Антонии, сияние на золотых пластинах святилища, на наконечниках копий, установленных высоко, чтобы отгонять птиц, которые могли бы загрязнить и осквернить святилище. Еще один шаг, и Иерусалим скрывается из вида. Дорога идет вниз по каменистому склону, на котором разбиты виноградники и оливковые рощи. Винные прессы вырублены в скалах, и их останки можно заметить в разных местах и сегодня. Стоит пройти чуть дальше, и открывается вид на крыши глинобитных домиков Вифании.

Есть еще более красивая дорога в противоположном направлении, из Вифании в Иерусалим, потому что сразу после первого подъема от Вифании на вершину Елеонской горы начинается спуск и открывается вид на город, который полностью можно рассмотреть, пока идешь вниз. Именно на этой тропе Иисус почувствовал голод и приблизился к бесплодной смоковнице.

Мне кажется, многие комментаторы ошибаются в интерпретации этого инцидента. Даже доктор Эдершейм, чьи познания могут вызвать лишь чувство глубокого почтения у каждого, кто пытался написать о времени Иисуса, убежден, что на дереве Иисус искал плоды. Но это не так. Пасхальный месяц — слишком рано для созревания фиг. Марк сообщает: «Ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было собирания смокв»[118]. Некоторые критики говорят: несправедливо проклинать дерево за то, что оно не дает плодов вне сезона. Это показывает, как трудно комментировать Библию, не имея представления о библейской стране. Иисус искал не фиги, а крупные зеленые наросты, величиной с миндаль, палестинские крестьяне и сегодня едят их, называя тагш. Они иногда появляются еще до листьев, но всегда во время завязи почек, а когда достигают размера орехов, опадают, уступая место настоящим плодам. Так что дерево без тагш впоследствии не даст и фиг. Несмотря на загадочность текста для тех, кто не понимает, в чем дело, евангелия всегда очень точно отображают реальность.

Где-то на Елеонской горе Христос попросил Петра и Иоанна спуститься в город, что лежал в долине, и найти комнату для трапезы — для Тайной Вечери. В то время большая область к юго-западу от Иерусалима находилась в пределах старой стены. На самом деле это и есть старейшая часть Иерусалима, изначальный город Давида, и раскопки, проведенные на этой территории, открыли большое число террас и улиц, фундаментов домов, пограничных стен, одну отличную фабрику по производству масла, с остовом жернова, который вращал осел, и маленьким хлевом для животного. Все эти останки доказывают, что во времена Иисуса эта заброшенная земля представляла собой процветающий район с крутыми мощеными улицами и домами по обеим сторонам, многие из которых, очевидно, принадлежали богатым евреям.

Теперь мне кажется очень важным (и на это, конечно, следовало указать раньше) отметить, что если два ученика вошли в этот район города, то непременно через те давно забытые ворота, которые назывались Водяными. Они получили такое название, потому что вели прямиком к Гиону, или источнику Богоматери, как его зовут сегодня, единственному источнику пресной воды возле Иерусалима. Они естественно становились основными воротами для всех водоносов. И разве это не соответствует комментарию Христа: «Пойдите в город; и встретится вам человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним»[119]. Это невозможно доказать с помощью неоспоримых доводов: это лишь одна из вероятностей, которые приходят на ум и доставляют частное, глубоко личное удовольствие при чтении евангелий на месте событий.

Я воображаю, как два ученика следуют за слугой с кувшином воды по крутому склону, поднимаются на мощеные террасы, напоминающие те, что сегодня можно найти на современной улице Давида, и наконец доходят до дома, который одна из наиболее устойчивых и удивительных христианских традиций в истории христианства ассоциирует с Тайной Вечерей. Сегодня он стоит в нескольких шагах от Сионских ворот, и с римских времен известен как кенакул (Сионская горница). Если это здание — именно то, чем считает его традиция, это праматерь всех христианских церквей. А традиция сама по себе замечательна. До 400 года святой Епифаний утверждал, что когда император Адриан посещал развалины Иерусалима в 135 году н. э., «у христиан уже была маленькая церковь… в которой собирались апостолы после Вознесения нашего Господа. Она стоит в квартале Сион, который уцелел, когда весь город был разрушен».

С того момента и возникает устойчивая традиция в отношении этого дома, который поднимался, рушился, снова возникал на том месте, где была «верхняя церковь апостолов» — горница. Это здание и есть Горница евангелий, в которой состоялась Тайная Вечеря и где явился Иисус. Это и «горница» Деяний апостолов — дом, в который Петр бежал после освобождения из темницы, дом, в котором случилось чудо Пятидесятницы.

Все ранние паломники, прибывавшие в Палестину, упоминали прекрасную церковь, выстроенную на этом месте. Это одно из самых святых мест в мире. В XVI веке распространилось известие, что под церковью находится могила Давида, наполненная сокровищами, и францисканцы, которые охраняли святыню, были изгнаны оттуда мусульманами. Они захватили церковь и превратили ее в свое святилище. Оно и по сей день остается мусульманским. Его называют Неби Дауд — Могила Давида. Я сам ее видел. Здание Горницы — работа крестоносцев. Христианам не разрешают преклонять в ней колени, и мусульманский проводник энергично торопит европейского гостя. На первый этаж, где полагается быть могиле Давида, доступ христианам категорически запрещен.

Естественно, задаешься вопросом: каким был этот дом, когда Петр и Иоанн вошли в него вслед за водоносом?

Если это был дом «Марии, матери Иоанна, чье прозвище было Марк; где многие собирались для молитвы», когда Петр бежал туда после темницы, согласно Деяниям апостолов, это должно было быть просторное строение, способное вместить значительное число гостей. Мы также знаем, что служанка, отвечавшая у двери, носила имя Рода. Возможно, Горница Тайной Вечери представляла собой плоскую кровлю дома Марии, над которой был установлен навес или временная кровля.

Если так, мы должны вообразить, как Петр и Иоанн поднимаются на крышу дома, в Горницу, и находят все приготовленным, а потом спускаются и идут, чтобы рассказать об этом Учителю.

10

Еврейская Пасха — веселый, бурный праздник. Возбудимость толпы, которая собирается в Иерусалиме на это ежегодное торжество, легко представить на основании евангельского рассказа.

Во время римского правления в Иудее пасхальная неделя была временем, когда правительство, опасаясь бунтов и беспорядков, вводило в Иерусалим дополнительные войска. Вот почему Понтий Пилат, наместник Иудеи, присутствовал во время Распятия в Иерусалиме, а не в своей резиденции в Кесарии. У него были обязанности двоякого рода: он лично прибыл, чтобы отвечать за военные меры, и его разрешение требовалось для передачи первосвященнику ритуального облачения, которое хранилось под замком у римлян, в каменной комнате крепости Антония.

Праздник привлекал в Иерусалим огромные толпы. Это были евреи не только со всех концов Палестины, но и из обширного еврейского квартала Александрии, и даже из Европы; все они хотели зарезать пасхального агнца в единственном месте, где могли совершаться жертвоприношения: на алтаре Храма Ирода. Язычники из разных стран также приезжали в Иерусалим, движимые любопытством, потому что это было лучшее время для посещения города. Габриель Миро в своей блестящей книге «Образы Страстей нашего Господа» представляет Пилата как хозяина большой и разнообразной компании богатых римлян, которые с интересом наблюдали за странными обычаями иудеев. Книга необычайно живо и достоверно описывает события.

Чтобы убедить Нерона в важности еврейского народа, Гестий Галлий, наместник Сирии, однажды подсчитал количество жертвенных агнцев, зарезанных в течение одной Пасхи, и получил число 256 500. Если предположить, что минимальное количество людей, съедавших одного барашка, равно десяти, получается невероятный результат: 2 565 000 собравшихся на праздник. Город был переполнен, и паломники разбивали шатры вокруг стен. Как мы знаем, Иисус оставался с друзьями в Вифании; интересно узнать из Талмуда, что среди мест, особо известных своим гостеприимством к паломникам, было и это селение, и соседнее — Виффагия.

Скопление таких огромных толп в одном месте, причем толп возбужденных, переживающих самое радостное событие года, создавало особую, легко воспламеняющуюся атмосферу, в которой обиды и недовольства могли вспыхнуть в любой момент. На самом деле ежегодное паломничество, когда евреи собирались вокруг алтаря Бога, было порой, особо почитаемой проповедниками, которые не упускали случая продемонстрировать ненависть и протест против языческого правления. Чрезвычайная нестабильность настроений, которая сближает пасхальную толпу с любой другой толпой в истории, ясно видна в евангелиях, когда одни и те же люди сперва кричат «Осанна!» Иисусу, а потом требуют: «Распни его!»

Пасхальных агнцев резали в четырнадцатый день месяца нисан, в день первого весеннего полнолуния. Для того чтобы тысячи животных могли быть зарезаны, освежеваны, разделаны и приготовлены для вечерней трапезы, дневные жертвоприношения в Храме начинались на час раньше обычного.

Тысячи людей вели своих агнцев, заполняли все дороги, ведущие к Храму. Агнцу полагалось быть без изъянов, не моложе восьми дней от роду, но не старше года. Каждого агнца полагалось съедать в компании не менее десяти человек, но не более двадцати.

Праздничные толпы делились на три группы, и каждая по очереди допускалась в Храм. Когда группа входила, храмовые врата закрывались, а люди и животные пересекали огромный Двор язычников в направлении Двора священников. Два ряда босоногих жрецов в белых одеждах стояли вдоль тропы к алтарю всесожжений, один ряд держал золотые, а другой серебряные сосуды. Каждый человек в толпе резал собственного барашка, и как только он делал это, ближайший жрец собирал кровь в сосуд и передавал дальше по ряду, получая взамен пустой сосуд. Священники во главе линии выливали кровь к основанию алтаря, и красные потоки по подземным каналам стекали в Кедрон. Звуки трубы разносились над Храмом, отмечая каждое жертвоприношение, и левиты вели за собой толпы, распевая молитвенные гимны.

Зарезанные агнцы подвешивались на крюки вдоль Двора или на шесты, которые плечами поддерживали по двое мужчин, и в таком положении их свежевали. Внутренний жир отделялся от туши и вместе с благовониями возлагался на алтарь. Руно откладывали в сторону, это был доход духовенства. Затем церемония повторялась со второй группой и далее, пока не погибали многие тысячи агнцев.

Когда великая резня заканчивалась, священники смывали кровь во Дворе, а люди расходились по домам, съемным комнатам и шатрам и готовились к пиршеству. Сквозь тушу барашка пропускали прут из гранатового дерева. Нельзя было сломать ни одной кости, животное следовало жарить в глиняной печи, тщательно присматривая за тем, чтобы ни одна часть не коснулась стенок. Если это случалось, прикоснувшуюся к печи часть следовало отрезать и уничтожить.

Можно вообразить всеобщую деятельность, суету и восторг этого дня, а потом покой следующего, субботнего дня. Паломники хлопотали, готовясь к пиру. Улицы пустели. Каждый владелец дома оставался у себя, чтобы позаботиться обо всех деталях и мелочах. Запах жареного мяса поднимался над Иерусалимом и распространялся в окрестных горах. Последние лучи заходящего солнца на мгновение задерживались на белом мраморе Храма, касались золотых шпилей Святая Святых, а потом исчезали; и с наступлением темноты огни печей на Елеонской горе, где стояли шатры паломников, светились, словно рубины, предвещая костры войск Тита. А затем громко, властно, бесстрастно тишину разрывали римские трубы крепости Антония, оповещая о смене стражи…

«Когда настал вечер, Он приходит с двенадцатью…»[120]

11

Можно представить, как опускается темнота, как медленно появляется над городом полная луна и как Иисус и Его двенадцать учеников спускаются с Елеонской горы и входят в Иерусалим через Водяные ворота. Они идут вниз по крутым улицам, к дому, где их ждет Горница — плоская кровля с навесом или временной крышей.

Величайшие художники мира оставили свое видение этой сцены. Полагаю, фреска Леонардо да Винчи в Милане — самый знаменитый пример. Но ни один художник не смог избавиться от влияния собственного времени и показать Тайную Вечерю такой, какой она должна была быть в Горнице при свете пасхальной луны. Я вспоминаю картину Тициана, кажется, в Эскориале, на которой Тайная Вечеря происходит во дворце, и картину Тинторетто в Венеции, где сцена представлена в обстановке итальянского постоялого двора. Конечно, правда состоит в том, что это была простая восточная трапеза. Там, должно быть, стоял низкий стол, а вокруг подушки, разложенные в форме подковы, так чтобы в определенный момент стол могли убрать, не потревожив гостей, а потом вернуть с новыми блюдами. В старые дни существовал обычай есть пасхальное угощение руками, а к трапезе надевать дорожную одежду, символизируя исход из Египта. Во времена Христа евреи садились к столу в парадных одеяниях и ели, свободно расположившись на диванах, склоняясь налево, что символизировало освобождение из рабства.

Иисус и двенадцать учеников возлежали на подушках, об этом свидетельствует тот факт, что Иоанн, находившийся рядом с Господом, «возлежал у груди Иисуса»[121]. Это было бы проявлением плохих манер и неуклюжести, если бы использовались стол и стулья, но если вы когда-либо присутствовали на восточном пиршестве, то знаете, что откидываться назад, опираясь на соседа, чтобы задать ему вопрос, — дело обычное.

Тишина лунной ночи окутывала дом и Горницу. Когда взошла полная луна, ее свет по косой проникал под навес, отбрасывая зеленоватые блики на белый камень. Там должен был гореть светильник, яркая искра, плавающая в оливковом масле, а вдали высились башни и шпили Иерусалима, в звездном сиянии напоминавшего город мечты. И Иисус сказал: «Примите, ядите; сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все; ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов»[122].

«И, воспев, пошли они на гору Елеонскую».

Есть ли в мировой литературе более полное воплощение покоя, чем в этой главе Евангелия? Последняя неделя жизни Иисуса, как мне кажется, составляла необычный контраст шума и тишины. В одно мгновение крики толпы доносятся до нас сквозь девятнадцать столетий, громкие, жестокие, ужасные; а в следующий момент приходит умиротворенное молчание, и Христос идет с двенадцатью учениками на Елеонскую гору. Есть нечто устрашающее в описании Иисуса перед Распятием. Евангелисты не прилагают к тому усилий. Их интересует только фиксация наиболее важных событий в жизни, и они используют немногие простые слова, но предельный лаконизм повествования передает нечто, находящееся за гранью слов. Доктор Санди отметил: складывается впечатление, «что всегда есть более широкая мысль, которая ждет нашего озарения». Нигде в евангелиях эта «более широкая мысль» не проявляется столь очевидно, как в тот момент, когда Иисус Христос проходит сквозь ненависть и предательство, создавая церковь добра и любви, в призрачном покое лунного света вступая в Гефсиманский сад.

12

Однажды ночью, когда над Иерусалимом сияла полная луна, я прошел через Сионские ворота и остановился на углу, у стены Храма, глядя на Гефсиманский сад. На темной массе горы отчетливо выделялись все белые известняковые тропинки. Тысячи белесых могил пятнами отсвечивали на склонах, словно скопление облаченных в простыни привидений. Кое-где в лачугах Силоама мелькали огни ламп, а сама гора спала в зеленом, призрачном свете луны.

В древние времена евреи называли ее «Горой трех светов», потому что алтарные огни Храма освещали ее ночью, первые лучи солнца появлялись из-за ее вершины, а растущие на них оливы давали масло для храмовых светильников. Для христиан существовал единственный Свет: «Опять говорил Иисус к народу и сказал им: Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни»[123].

Я заметил, что внизу, на склонах, прямо над темной расщелиной, где протекал Кедрон, тень отмечала то место, где лунный свет падал на оливы Гефсиманского сада. Маленький сад, за которым ухаживают францисканцы, выглядел в этот момент особенно одиноким, словно клочок тени на голой скале. Лунный свет был настолько ярким, что я мог различить контуры стены, окружающей деревья.

Давным-давно в пасхальную ночь наш Господь сказал: «Посидите тут, пока Я пойду, помолюсь там»[124], затем взял с собой Петра, Иакова и Иоанна и отошел немного в сторону, в тень, укрывавшую от лунного сияния.

Он сказал: «Душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною».

И еще глубже ступил в тень.

Когда Он вернулся, три апостола уснули. Он позвал Симона Петра: «Симон! Ты спишь? Не мог ты бодрствовать один час? Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение. Дух бодр, плоть же немощна»[125].

Он во второй раз отошел в тень и молился: «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты».

И когда Он вернулся во второй раз, трое апостолов снова спали. Иисус в третий раз отошел в тень, но когда Он вернулся в последний раз, то посмотрел на спящих и сказал: «Вы все еще спите и почиваете?»[126]

Ибо Его час пришел, и Он стоял на свету, в ожидании.

Восемь учеников, которые остались у входа в сад, увидели лампы, раскачивающиеся на шестах во мраке Храмовой горы. Эти фонари показывали, что кто-то спускается в долину Кедрона, а потом приближается к саду. Они поняли, что это ловушка, устроенная римскими солдатами, сандалии которых уже стучали по камням, так как были подкованы гвоздями. Они слышали возбужденное перешептывание евреев. Несмотря на полную луну, приближающиеся люди поворачивали фонари в разные стороны, чтобы осмотреть все пещеры и укромные уголки в скалах.

Иуда, выскользнув из Горницы, направился к священникам и вызвал стражу. Священники должны были обратиться к Пилату, потому что во главе стражи пришел хилиарх (тысячник) Двенадцатого легиона, командовавший иерусалимской когортой. Должно быть, солдаты сначала пришли к дому, где состоялась Тайная Вечеря, и, узнав, что Иисус ушел, спустились по крутым улицам квартала Офель, пересекли долину Кедрона по той же самой дороге, по которой несколькими часами ранее проследовал Иисус.

Как еще объяснить странный и красочный инцидент, который описывает Евангелие от Марка, инцидент с молодым человеком, который бежал обнаженным? Наверное, это был сам евангелист Марк, в те времена почти мальчик. Можно вообразить, как интересовал его великий учитель, который пришел в Горницу дома его матери; и когда он проснулся посреди ночи, увидел явившихся солдат, — вероятно, его разбудил стук в двери, наполнив душу любопытством и страхом. Прикрывшись куском льняной ткани, он выбрался из дома и крался за раскачивающимися на шестах фонарями вниз по склону. Возможно, этот пылкий молодой ум склонялся к мысли поднять тревогу, предупредить Иисуса, что о нем спрашивали вооруженные люди; или, возможно, это было просто обычное любопытство подростка. Его юношеская фигура в льняной ткани тенью следовала за Иудой и отрядом солдат, порой скрываясь в темном месте, когда они останавливались, порой перебегая из одного укрытия в другое. Не замеченный никем, он наблюдал снаружи сада, как Иуда выступил вперед и указал на Иисуса, предав его. Он видел и слышал все. И он слышал слова Иуды: «Радуйся, Равви!»[127] И ответ Иисуса: «Иуда! Целованием ли предаешь Сына Человеческого?»[128]

Он слышал внезапный шум и суматоху, видел, как сверкнул в лунном свете металл, когда Петр ударил Малха, слугу первосвященника. И слышал слова Иисуса: «Кого ищете? Ему отвечали: Иисуса Назорея. Иисус говорит им: Это Я»[129].

И когда ученики, за исключением Петра и Иоанна, бежали, молодой человек, оставив свое укрытие, пошел вслед за Иисусом и теми, кто Его пленил, от сада к темной впадине Кедрона. Именно тогда юный соглядатай был замечен одним из солдат, и Марк рассказывает:

«Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Ним; и воины схватили его. Но он, оставив покрывало, нагой убежал от них»[130].

Кто бы обратил внимание на столь банальный эпизод во время ареста Иисуса, кроме человека, с которым это случилось?

13

Когда Понтий Пилат прибыл с официальным визитом в Иерусалим из Кесарии, он, совершенно точно, не жил в казармах Антонии, отдав предпочтение великолепному дворцу Ирода Великого. Этот дворец после изгнания недостойного наследника Ирода Архелая стал собственностью Римского государства. В Кесарии римские наместники тоже приспособили к своим нуждам дворец Ирода, из которого открывался вид на море.

Пилат был привилегированной персоной. Он был назначен на свой пост Сеяном — человеком, стоявшим у трона Тиберия и оказывавшим реальное влияние на политику императора, он был женат на представительнице правящего дома Клавдии Прокуле, которая как будто приходилась внучкой Августу. Вероятно, эта близость к императорскому дому позволила ему пренебречь правилом, согласно которому наместникам запрещалось брать с собой в провинцию жен. Таким образом, общественная жизнь Пилата отличалась от повседневного уклада обычного наместника; его жена, воспитанная в роскоши имперского двора, наверное, наслаждалась привилегией принимать гостей в великолепных дворцах, оказавшихся в ее распоряжении в Кесарии, Иерусалиме и Самарии.

В своем главном дворце в Иерусалиме Ирод явно потакал собственной страсти к великолепию и любви к строительству. Дворец был возведен с двумя колоссальными мраморными крыльями, раскинувшимися напротив садов, высоко над городом. В большом зале стояла сотня обеденных кушеток, а комнаты, мощеные дворики и колоннады сияли редчайшими на земле видами мрамора. Старые деревья, сегодня растущие в садах при резиденции армянского патриарха, считаются потомками тех деревьев, которые окружали фонтаны и каналы садов удовольствий Ирода. Вероятно, в этом дворе жили Пилат и его жена Клавдия, когда синедрион арестовал нашего Господа.

Традиция гласит, что Иисус был приведен и поставлен перед Пилатом в претории крепости Антония, где начинается Виа Долороза. И в этом нет никаких сомнений. Пилат судил в соответствии с римским правом в особом зале при казармах, хотя наместник и его жена жили во дворце по соседству.

Если внимательно прочитать четыре евангельских описания суда над Иисусом, одни детали предстанут перед нами с предельной ясностью, а другие останутся темными и неопределенными. Слово здесь, фраза там, — все это бросает вызов нашему разуму, вызывает желание сравнить, сопоставить их, как археолог собирает воедино фрагменты надписи, чтобы реконструировать ее содержание. Одной из загадок остается послание Клавдии к Пилату, направленное рано утром: она умоляла мужа спасти Иисуса.

Из этого рождается идея, что Пилат и его жена разговаривали об Иисусе в ночь ареста. Фрэнк Морисон развил эту теорию, доведя ее до высокой степени вероятности, в замечательной книге «Кто двигал камни?». Он убежден, что Каиафа — единственный человек в Иерусалиме, который мог потребовать неожиданной встречи с римским наместником, — явился к нему во дворец, ознакомил Пилата с мнением синедриона и спросил, желает ли прокуратор рассмотреть дело рано утром, чтобы казнь можно было произвести до наступления шаббата, то есть до следующей ночи.

«Разве у того, кто знает о вечной особенности женщин, может хоть на мгновение возникнуть сомнение, что подобный инцидент мог произойти так, чтобы Клавдия ничего об этом не знала?» — задается вопросом Морисон.

Есть и другая причина, которую подтверждает одно слово Евангелия от Иоанна, почему Пилат и Клавдия должны были обсуждать события вокруг Иисуса в ночь накануне Распятия. В греческом Евангелии слово, использованное Иоанном для характеристики офицера, возглавлявшего группу солдат, явившихся арестовать Иисуса, — хилиарх. Итак, хилиарх — греческий эквивалент латинского трибун милитум, то есть командир когорты, если только Иоанн не употребляет это слово в общем смысле; это означает, что Анна и Каиафа так боялись власти Христа, — либо того, что Он может сбежать каким-то магическим образом, либо того, что толпа станет защищать Его, — что убедили главнокомандующего войсками в Иерусалиме лично прийти со своими людьми к Елеонской горе. Если все было именно так, это побуждает к любопытной цепочке размышлений.

Хилиарх, или трибун, когорты Двенадцатого легиона, в то время расквартированного в Иерусалиме, был единственным постоянным римским резидентом этого города, близким по статусу к Пилату. Собственно говоря, он был представителем Пилата. Он, несомненно, был хорошо знаком и с Пилатом, и с Клавдией. Разумно предположить, что он обсуждал планы синедриона с наместником и его женой и рассказал им не о только о торжественном входе в Иерусалим, но и об изгнании торгующих из Храма и о многом другом, имеющем отношение к Тому, Кто «творил добро».

Совершенно бесполезно, хотя и очень увлекательно размышлять о том, какое влияние эти события могли иметь на сознание женщины, которая пыталась спасти жизнь Иисуса. Возможно, она и прежде слышала о Нем. Истории из Галилеи могли достигать ее слуха, вероятно, она была знакома с теми, кто верил в Его божественность. Может быть, она и сама верила. Но, что бы ни происходило той ночью во дворце Ирода, настроение Пилата на следующий день и послание Клавдии, направленное второпях ему в преторию, заставляют думать, что в пустынных залах дворца Ирода Пилат и его жена наедине говорили об Иисусе из Назарета. Мы определенно знаем, что Клавдии приснился сон об Иисусе, и она, проснувшись, в тревоге обнаружила, что Пилат уже ушел в преторию. Она вызвала гонца и написала: «Не делай ничего праведнику тому»[131].

И Пилат прочитал это послание, когда сидел на месте судьи.

14

Евреи признавали четыре основные формы смертной казни: побивание камнями, сожжение, обезглавливание и повешение. Самым обычным было побивание камнями. Камни бросали в жертву с возвышенности, пока человек не умирал. Евреи никогда не распинали живого человека на кресте. Однако есть свидетельство, что допускалось распятие трупов идолопоклонников и святотатцев. Мужчин выставляли лицом к зрителям, а женщин — лицом к кресту, или «дереву».

Казнь через распятие была изначально изобретена на Востоке. Ее практиковали персы, египтяне и финикийцы. Они также вывешивали на крестах трупы осужденных: так, Поликрат был помещен на крест после казни, которую Геродот счел слишком страшной для описания[20].

Считается, что римляне усвоили обычай распятия от карфагенян, которые были одними из самых жестоким народов древнего мира. Когда Помпей подавил восстание Спартака, шесть тысяч пленников были распяты вдоль Аппиевой дороги. От такой казни освобождались римские граждане, хотя в Испании и на Сицилии зафиксированы редкие случаи, когда римлян осуждали на смерть на кресте. Цицерон сообщает, что нет слов достаточно ужасных, чтобы охарактеризовать человека, способного осудить римского гражданина на такой конец. Следовательно, распятие было наказанием для рабов и провинциальных злодеев.

Страшная казнь стала достаточно частой по мере роста числа рабов к периоду поздней империи, и кресты стояли за городской чертой как постоянное напоминание рабам, замышлявшим бунт. В провинциях Римской империи распятие могло применяться в отношении лиц, совершивших убийство, разбой, пиратство, мятеж или политический заговор. Иудея была знакома с видом крестов и до, и после времени, когда жил на земле наш Господь. Варр, префект Сирии, распял две тысячи бунтовщиков после смерти Ирода Великого, и неуступчивость еврейских националистов, чей героизм достиг пика в эпоху Маккавеев, зачастую приводил к расплате на кресте.

Когда Тит осадил Иерусалим, все склоны вокруг города покрылись лесом крестов. Иосиф Флавий рассказывает, что солдаты уставали изобретать все новые пытки, а распятия пришлось прекратить из-за нехватки древесины, которая требовалась Титу для строительства осадных машин. Именно поэтому в 70 году н. э. все деревья на Елеонской горе были вырублены для изготовления крестов и штурмовых лестниц. Позднее, когда евреи противостояли Адриану, император осуждал на распятие по пятьсот человек в день.

Существовало три вида крестов: в форме X, который еще называют андреевским, потому что именно на таком был распят на Патре апостол Андрей; в форме Т, или крест святого Антония; и наиболее популярный в христианской традиции прямой крест с перекладиной немного ниже завершения вертикального столба.

На основном столбе есть еще и небольшая поперечная дощечка, которую называют подножием. Она принимает на себя вес жертвы, который иначе оказался бы слишком значительным, и распятый не смог бы удержаться только на распростертых руках. Иногда ноги жертвы прибивали к кресту гвоздями, в других случаях просто привязывали их веревкой. Смерть всегда была медленной и мучительной. Распятый оставался подвешенным на солнце, мучимый невыносимой болью, голодом и жаждой, пока палачи не уставали ждать конца его агонии и не ускоряли наступление конца, ломая жертве ноги.

Распятие всегда осуществлялось за городскими воротами, на возвышенных и открытых местах, возле больших дорог, чтобы достичь максимальной публичности агонии осужденного и оповестить всех о том, за какое преступление он подвергается жестокой казни. Обычно на месте казни заранее ставили только основной столб, а поперечную перекладину жертва должна была принести на собственных плечах. Художники ошибаются, когда изображают Христа согнувшимся под грузом целого креста.

Большинство современных художников делают и еще одну ошибку, преувеличивая высоту креста. Считалось достаточным, чтобы ступни жертвы находились чуть выше уровня земли. Если бы крест, на котором претерпел страдания наш Господь, был таким высоким, как его зачастую рисуют, солдаты не смогли бы подавать распятому губку с уксусом на коротком копье.

В Иерусалиме женское благотворительное общество готовило специальные наркотические средства для тех, кто был осужден на распятие. Это снадобье давали осужденному перед тем, как его распластывали на земле и прибивали руки к перекладине. Источником вдохновения для этой милосердной акции было указание книги Притчей Соломоновых (31:6):

«Дайте сикеру погибающему и вино огорченному душою».

Есть мнение, что напиток, предложенный этими женщинами, состоял из вина и наркотических компонентов, включая ладан, настойку опия, миро, смолу, шафран и сок мастикового дерева. Это «вино со смирною», о котором говорит евангелист Марк. Его предложили Христу перед распятием, но «Он не принял»[132].

В Иудее обычная практика распятия смягчалась в соответствии с иудейским законом, который запрещал оставлять жертву на кресте на всю ночь. Поэтому тела снимали с креста вечером, чтобы не осквернить землю, ведь, согласно Второзаконию, любой, кто принимает смерть «на дереве», проклят. Это объясняет поспешность осуждения и казни Иисуса, ранний час суда у Пилата, то, что стражники поторопились сломать ноги ворам сразу пополудни. Они так спешили, поскольку в шесть вечера начинался шаббат пасхальной недели.

Самый позорный символ древнего мира стал священной эмблемой христианской веры. Во времена ранней Церкви первые христиане защищали крест от насмешек язычников, указывая на универсальное его присутствие в природе и человеческой жизни: крылья летящей птицы, ветви дерева, поднятые весла галеры, мачты корабля, ярмо, рукоятка лопаты, нос и брови на человеческом лице и так далее.

«Если кто-то пойдет вслед за мной, пусть отречется от себя и примет свой крест и следует за Мною».

С этими словами крест приобрел новое, славное значение. Символ смерти стал символом Жизни.

Виа Долороза, к счастью, совсем коротка — едва ли наберется тысяча шагов. Она идет от претории до ворот Гинаф. За этими воротами, в нескольких ярдах от городской стены, чуть в стороне от главной дороги из Иерусалима на север, находилось место, называемое Голгофа — «место черепа». Ни в одном из четырех Евангелий нет ни слова, намекающего, что Голгофа — это гора, но само собой подразумевается, что так и должно быть. Первый, кто упоминает это место, — пилигрим из Бордо, посетивший Иерусалим в 333 году, когда шло строительство храма Гроба Господня. Он говорит о «небольшой горе Голгофе, где был распят наш Господь».

После него в течение столетий латинские авторы продолжали называть Голгофу «скалой креста» или «скалой Голгофой», и только в VI веке возникла идея о серьезной возвышенности, и мы можем встретить название «гора Кальварий». Конечно, к этому времени изначальная возвышенность давно была уничтожена архитекторами.

В свете весеннего утра, когда в воздухе над стенами Иерусалима порхают стрижи, которые и сегодня совершают свои стремительные маневры над городом в месяц нисан, три креста были установлены за городской чертой. Те, кто смотрел за казнью издалека, прикрыли глаза и замерли, их сердца колотились. Шел час за часом. Солдаты, расположившиеся под крестом, встряхивая игральные кости в шлеме, определяли, кому достанется бесшовное одеяние Христа. Потом они ели хлеб с сыром, запивали все это кислым вином. Они слышали, как божественные слова сострадания сорвались с губ Человека:

«Отче! прости им, ибо не знают, что делают»[133].

В три часа пополудни члены синедриона пришли к Пилату и потребовали переломить ноги распятых, чтобы тела не остались на крестах до вечера, который — как мало понимали они, что говорят! — был началом нового дня. И солдаты ускорили смерть двух разбойников, «но, придя к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней»[134].

Вечером накануне моего отъезда из Иерусалима я вышел на улицы старого города. Наступала чудная ночь, уже вставала луна. За Дамасскими воротами лестница вела на городскую стену. Поднявшись на бастион, я двинулся в сторону ворот Ирода по узкой тропинке, сделанной в Средние века для лучников.

Луна взошла, заливая город зеленоватым светом. Полное безмолвие воцарилось над Иерусалимом. Каждый купол, башня и минарет отчетливо вырисовывались на фоне неба; каждое дерево стояло в отдельном, маленьком озерце лунного сияния. Иногда сторожевой путь, которым я шел, опускался на уровень ниже, а потом вновь поднимался; иногда я входил в укрытия для дозорных, расположенные на равном расстоянии по всей стене, маленькие каменные комнатки, через бойницы которых я мог различить лунные дорожки, протянувшиеся по городу. Миновав ворота Ирода, я подошел к угловой башне, свернул на юг, потом прогулялся по восточной стене, которая выходит на Елеонскую гору.

Луна стояла над горой, касаясь вершины золотым сиянием, омывая светом все белые дорожки, все оливы, притаившиеся в тени скал. Под луной все казалось особенно тихим. С улиц не доносилось ни звука; внизу царило неподвижное спокойствие. А за темной полосой Кедрона в лунном сиянии серебрились деревья Гефсиманского сада…

На третий день рано утром Мария Магдалина поспешила к гробнице, и когда она увидела, что та опустела, печаль наполнила сердце женщины; евангелист Иоанн говорит нам, что она заплакала. Но когда она повернулась, чтобы уйти, Некто стоял перед ней, и она услышала Голос:

«Жена! Что ты плачешь? Кого ищешь? Она, думая, что это садовник, говорит Ему: господин! Если ты вынес Его, скажи мне, где ты положил Его, и я возьму Его. Иисус говорит ей: Мария! Она, обратившись, говорит Ему: Раввуни! — что значит Учитель!».

Иисус сразу же обозначил то странное отличие, которое будет проявляться при всех его встречах с апостолами:

«Не прикасайся ко мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему».

Можно вообразить восторг Марии, которая бросилась к ногам Христа и попыталась коснуться Его.

«Иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему»[135].

В сером свете раннего утра женщина бежала назад — с вестью о том, что Христос воскрес.

Указатель библейских цитат

1 Суд 20:1.

2 2 Цар 1:20.

3 Ин 19:19–20.

4 Мф 23:27.

5 Мф 28:19–20.

6 Мф 24:2.

7 Мф 19:14.

8 Лк 21:24.

9 Мих 1:8.

10 Ис 59:10–11.

11 Мф 26:36.

12 Лк 2:46.

13 1 Пар 32:2–4.

14 Лк 22:34.

15 Мф 23:27.

16 Лк 22:62.

17 Лк 1:8–9.

18 Лк 1:23.

19 2 Цар 21:16.

20 3 Цар 5:1, 8–10.

21 3 Цар 5:6.

22 Ин 2:18–21.

23 3 Цар 10:26.

24 4 Цар 11:14.

25 Лк 10:30.

26 Лк 10:38–42.

27 Ин 11:20 и далее.

28 Ин 12:2–3 и далее.

29 Лк 10:25 и далее.

30 Быт 19:24.

31 Лк 2:40.

32 Лк 13:1.

33 Лк 23:12.

34 Мф 2:11.

35 Лк 15:8.

36 Лк 11:5–7.

37 Еккл 2:4–6.

38 Песн 4:12–15.

39 Чис 13:24.

40 Быт 27:41.

41 Исх. 20:4.

42 Вт 11:10.

43 Еккл 7:6.

44 2 Кор 6:14–15.

45 Деян 9:4–5.

46 Мк 14:13–14; Лк 21:10–11.

47 Ин 4:7–9 и далее.

48 Ин 10:3–6, 14.

49 Исх 29:25.

50 Лев 3:9.

51 Пс 113:4.

52 Пс 28:5–6.

53 Исх 12:6.

54 Лев 3:10–11, 15–16.

55 Лев 7:31–32.

56 Исх 12:8.

57 Песн 2:1.

58 Мк 14:70.

59 Мф 2:16.

60 Лк 23:8.

61 Мф 3:22–23.

62 Мк 13:34.

63 Лк 13:32.

64 Мк 7:21–23.

65 Мф 16:26.

66 Мф 8:24–26.

67 Ин 21:5–6, 11.

68 Мф 17:27.

69 Ин 21:7–10.

70 2 Кор 16:22.

71 Мк 5:41.

72 Мк 14:36.

73 Лк 2:49.

74 Мк 7:26.

75 Мф 14:13 и далее.

76 Мк 6:34 и далее.

77 Ин 6:9 и далее.

78 Мф 4:18–19.

79 Лк 7:5.

80 Мк 2:14.

81 Ин 21:17.

82 Иер 8:7.

83 Мф 4:18,19.

84 Ин 21:7.

85 Мф 16:13.

86 Мк 8:12.

87 Мк 8:27–29; Мф 16:13–16 и далее.

88 Мк 9:2.

89 Мк. 9, 5–8.

90 Ис 55:1.

91 Мф 15:21–28.

92 Мф 11:21.

93 Зах 11:1–2.

94 Деян 9:1 и далее.

95 Мк 7:31.

96 Мк 5:20.

97 Втор 3.

98 Мк 6:25.

99 Мк 6:21.

100 Мк 6:22 и далее.

101 Чис 20:18–21.

102 Иер 49:16–18.

103 Суд 2:11.

104 Иер 3:6.

105 4 Цар 23.

106 Иер 2:34.

107 Ис 1:29.

108 Мф 26:26.

109 Мф 26:29.

110 Ин 13:8.

111 Ин 20:13.

112 1 Пар 15:29.

113 Мф 24:28.

114 Лк 1:8–10.

115 Ис 1:11.

116 Лк 11:42.

117 Лк 19:47–48.

118 Мк 11:13.

119 Мк 14:13.

120 Мк 14:17.

121 Ин 13:23.

122 Мф 26:26–28 и далее.

123 Ин 8:12.

124 Мф 26:36 и далее.

125 Мк 14:37–38.

126 Мк 14:41.

127 Мф 26:49.

128 Лк 22:48.

129 Ин 18:4–5.

130 Мк 14:51–52.

131 Мф. 27:19.

132 Мк 15:23.

133 Лк 23:31.

134 Ин 19:22.

135 Ин 20:15–17.

Карты

5 — церковь Св. Винсента де Поля; 6 — Башня Давида; 7 — Цитадель; 8 — церковь Св. Иакова; 9 — Армянская патриархия; 10 — собор Св. Георгия; 11 — мельница Монтефиори; 12 — аббатство Дормицион, церковь Успения Богородицы; 13 — могила царя Давида; 14 — горница Тайной Вечери; 15 — церковь Св. Петра-ин-Галиканту; 16 — источник Богоматери; 17 — Бенедиктинский монастырь; 18 — могила Захарии; 19 — могила Авессалома; 20 — могилы Пророков; 21 — церковь «Патер Ностер»; 22 — Школа бенедиктинцев; 23 — церковь Марии Магдалины; 24 — церковь Вознесения; 25 — Гефсиманская церковь; 26 — Гробница Девы Марии; 21 — Купол Скалы; 28 — мечеть аль-Акса; 29 — конюшни Соломона; 30 — Стена плача; 31 — сиротский приют; 32 — храм Гроба Господня; 33 — Австрийский приют; 34 — церковь Флагеллантов; 35 — синагоги; 36 — каменоломни Соломона; 31 — приют Св. Павла; 38 — гордоновский Кальварий; 39 — церковь Св. Анны.

1 — монастырь Нотр-Дам; 2 — церковь Св. Сальвадора; 3 — Греческая патриархия; 4 — Каза Нуова;

Примечания

1

Ситуация, описанная автором, сохранялась до 1967 г. Во время Шестидневной войны 1967 г. Израиль занял Синайский п-ов и сектор Газа у Египта, Иудею и Самарию (Западный берег р. Иордан) и Восточный Иерусалим — у Иордании и Голанские высоты — у Сирии. Во время Войны Судного дня (1973) границы на Синайском п-ове и на Голанских высотах изменились еще раз в пользу Израиля. В декабре 1981 г. Израиль объявил об аннексии Голанских высот. В соответствии с условиями мирного договора 1979 г. вывел свои войска с Синайского п-ова. Кроме того, была восстановлена государственная граница между Израилем и Египтом. В дальнейшем в 1994 г. была официально закреплена граница Израиля и Иордании, проходящая по р. Иордан. В декларации, которую подписали в 1993 г. Израиль и Организация освобождения Палестины (ООП), и на последующих переговорах большое внимание уделялось будущему правового статуса сектора Газа и города Ариха (Иерихон) в долине р. Иордан. В сентябре 1994 г. стороны достигли договоренности о расширении палестинского самоуправления в других городах Иудеи и Самарии и об отводе израильских войск. Вопросы о будущем и о статусе этих территорий остаются горячими и по сей день. — Примеч. ред.

2

Русским паломникам это место известно под названием Горняя, что представляет собой прямой перевод топонима. — Примеч. перев.

3

В 1930-х годах Абиссиния — государство, включавшее территорию современной Эфиопии, так что здесь и далее речь идет об эфиопской христианской церкви. — Примеч. перев.

4

Русским паломникам место Тайной Вечери известно как Сионская горница. — Примеч. перев.

5

Агуддат Исраэль — политическое движение, направленное на собирание евреев по всему миру и возрождение еврейской государственности. — Примеч. перев.

6

Дословно «крик петуха» или «рассвет», соответствующее время суток. — Примеч. перев.

7

Мидраши — раввинистические комментарии к Писанию, созданы в период между Исходом и 1200 г. н. э.; Мишна — первая часть Талмуда, в которой представлены традиционные устные интерпретации правил богослужения, составлена раввинами ок. 200 г. н. э. — Примеч. перев.

8

Имеется в виду гора Пилатус, под сенью которой расположен швейцарский город Люцерн. — Примеч. ред.

9

Энни Лоури — героиня одноименной песни на слова шотландского поэта Уильяма Дугласа (1672–1748) и его возлюбленная; позднее эта песня стала народной, а сама Энни Лоури «превратилась» в олицетворение девушки, ждущей солдата с войны. — Примеч. ред.

10

Заметим, что в настоящее время проведены восстановительные работы и полностью воссоздан римский амфитеатр, обращенный к морю. Можно также осмотреть древние городские стены, башни, ворота и ров. Проводятся изыскания на месте ипподрома. — Примеч. ред.

11

Другое название породы афганская борзая. — Примеч. ред.

12

Имеется в виду Уильям Питт Старший, граф Четэм (1708–1778), премьер-министр Великобритании в 1766–1768 гг. — Примеч. ред.

13

Гедалла Ф. (1889–1944) — английский юрист и биограф, еврей по происхождению, автор биографии герцога Веллингтона и нескольких книг о Наполеоне, в том числе «Наполеон и Палестина» (1925). Буркхардт Иоганн Людвиг (1784–1818) — швейцарский историк и путешественник, первый европеец, побывавший в Петре. — Примеч. ред.

14

В августе 1914 года в битве при Монсе (Бельгия) многие британские солдаты Экспедиционного корпуса увидели «человека с мечом» (или даже целый взвод на конях и в доспехах), спустившегося из облаков. Появление «Монского ангела» настолько напугало наступавших немцев, что они прекратили наступление и бросились бежать. — Примеч. ред.

15

Машикули — навесные бойницы, предназначенные для стрельбы по противнику на близком расстоянии, практически у самых стен и даже на самих стенах, при попытке штурма. — Примеч. перев.

16

По преданию, король Уэссекса Альфред Великий однажды переоделся нищим и «пошел а народ»; он нанялся в прислуги к некоей бедной женщине и попытался приготовить еду, но пироги сгорели, и король в награду получил изрядную порцию тумаков. В Шотландии бытует легенда о короле Роберте Брюсе, который после шести поражений от англичан укрылся в одинокой хижине — и увидел паука, шесть раз подряд безуспешно пытавшегося перекинуть нить со стропила на стропило, но на седьмой раз преуспевшего. Брюс воспринял это как знак, вновь собрал войска — и в седьмой битве разгромил англичан. — Примеч. ред

17

Доути Чарльз Монтегю (1843–1926) — английский ученый и путешественник, считается одним из классиков английской ориенталистики. — Примеч. ред.

18

Ричард (Дик) Турпин (1705–1739) — знаменитый английский разбойник. — Примеч. ред.

19

Господи помилуй (греч.).

20

Поликрат — тиран острова Самос, союзник персов, вероломно захваченный в плен и казненный сатрапом Лидии. — Примеч. ред.

Content

Генри В. Мортон
ПО СТОПАМ ГОСПОДА

Введение

Глава первая Иерусалим: в Гефсиманском саду

Глава вторая Иерусалим: Голгофа и подземелья

Глава третья Елеон и Мертвое море

Глава четвертая Вифлеем и Газа

Глава пятая От Самарии к Хайфе

Глава шестая Галилейское озеро

Глава седьмая Капернаум и Вифсаида

Глава восьмая Сидон, Ливан и Баальбек

Глава девятая Десятиградье и Петра

Глава десятая Иерусалим: празднества

Указатель библейских цитат

Карты

Примечания