Ирина Градова

Вскрытие покажет

Пролог

Аленка едва сдерживала радость и возбуждение: дедушка Петя давно обещал взять ее с собой на охоту, и вот наконец это произошло! Он взял именно ее, а не брата Саньку, хотя тот старше, да еще и мальчишка! Но Аленка гораздо лучше разбирается в звериных следах и повадках и умеет себя вести. С раннего детства девочка усвоила, что это умение – самое главное в тайге, если не хочешь распугать зверье или сам попасться кому-то на острый зуб. Аленка точно знала, что нужно делать, если вдруг попадется дикий кабан или, не дай бог, медведь. Правда, девочка никогда не встречалась ни с тем, ни с другим, но не сомневалась, что при случае вспомнит все дедовы уроки. Идя по лесу, нужно ступать как можно тише, не ломать ветки, а осторожно отодвигать их в сторону, чтобы потом они опять вставали на место. Еще Аленка знала, что, если охотников больше одного, желательно передвигаться след в след, а не рассыпаться по всей территории, везде оставляя запахи, могущие отпугнуть или, наоборот, привлечь того, кого не надо. Стрелять можно только тех животных, на которых открыт сезон охоты, и ни в коем случае нельзя убивать беременных или кормящих самок – хотя, пожалуй, такое могло бы прийти в голову Саньке, но никак не Аленке, даже если бы этого правила и не существовало, так как она любила зверей. Она жила в городе, с родителями, но только здесь, когда приезжала к деду на каникулы, чувствовала себя по-настоящему счастливой. Ее пленяла природа этого края: елово-пихтовая зелень тайги, заросли аралии, лимонника и дикого винограда и мирно покачивающиеся на поверхности прудов и озер огромные цветы розового лотоса. Здесь гнездилось невероятное количество птиц – райская мухоловка, голубая сорока, фазан, утка-мандаринка, и водилась самая большая дневная бабочка России, хвостоносец Маака. Гималайский медведь, кабан, куница, дикий лесной кот и амурский тигр – вот лишь несколько видов животных, которые населяли это удивительное место. Правда, нынче встретить тигра – один шанс из тысячи, так как местные и китайские браконьеры практически извели этого красивого зверя. В Уссури обитало множество рыбы: желтощек, сом, красноперка, водящиеся только здесь белый и черный амур, китайский окунь аух и рыба-гигант калуга – всех видов не перечесть, и они с дедом частенько выбирались на рыбалку, где он учил девочку с братом премудростям рыбной ловли. Дедушка Петя, бывало, подшучивал над Аленкой, говоря, что ее, наверное, подбросил матери леший, потому что она не похожа ни на одного из родителей и собственного брата. Аленке нравилась эта история о лешем, как и другая, о ТОМ, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ. Это была очень-очень старая легенда, если верить дедушке Пете, и очень страшная. Он рассказывал ее Аленке и Саньке, когда они, сидя у теплой печки, пили горячий травяной чай, и они каждый раз просили деда повторять ее снова и снова, хотя слышали так много раз, что, пожалуй, знали наизусть. По словам старожилов, в озере, неподалеку от Уссури, обитало чудовище. Говорили, оно приплыло из Китая. Эта версия выглядела вполне правдоподобно, учитывая близость к китайской границе. Чудовище вылезало из озера крайне редко, и никто его не видел и не мог описать, потому что каждый, кому довелось встретиться с ним, исчезал навсегда. Поговаривали, что чудовище выедает внутренности людей и животных, но почему-то брезгует их мясом. Когда в окрестных поселках пропадал скот, все валили на ТОГО, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ. Около года назад в одном из поселков, что недалеко от заставы, пропал местный дурачок Борька. Искали его всем миром, даже пограничников подключили, но так и не нашли. С тех пор стали говорить, что чудовище и его утащило. Правда, в эту сказку Аленка не верила. Она знала Борьку, и он как-то обмолвился о том, что хочет уехать из поселка в город. Наверное, он так и сделал в конце концов. Борьку не нашли, но не обнаружили и никаких следов того, что он побывал поблизости от озера, так что у девочки не осталось сомнений в том, что парень наконец-то осуществил давнюю мечту. Она была за него рада, хоть и не понимала, почему он так рвется оттуда, где она сама с удовольствием провела бы всю оставшуюся жизнь вместо того, чтобы жить в Хабаровске.

Подойдя к кромке воды, Аленка остановилась, держа в руках охапку валежника, который попросил собрать дед для костра. Он предупреждал ее не подходить близко к озеру, но Аленка почему-то не смогла удержаться. На самом деле она вовсе не собиралась идти к озеру, но потом, словно ведомая неизвестной силой, направилась прямо к нему. Сейчас ведь день, светит солнце, да и погранзастава рядом – что может случиться? В любом случае ТОТ, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ, никогда не выходит на берег средь бела дня, так что Аленке ничто не угрожает, что бы там ни говорил дедушка Петя! Вода в озере была чистой, и она отчетливо видела камни на дне. Но это у берега. Аленка знала, что озеро, несмотря на свои обманчиво небольшие размеры, чрезвычайно глубокое. Кроме того, говорили о каких-то подводных пещерах, где и прячется ТОТ, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ. И еще интересная деталь: в воде никогда не видели рыбы – ни большой, ни маленькой. Местные жители утверждали, что так и должно быть, ведь чудовище слопало всю живность в озере, но Аленка сомневалась: либо человеческие внутренности, либо рыба, но не все вместе – это же не свинья, в самом деле!

Солнечные блики играли на безупречно гладкой поверхности, и Аленка засмотрелась на мирную картину, едва не выронив ветки. Но она положила их у кромки воды минутой позже, услышав за спиной странный звук. Он походил на хрюканье, но это не могла быть дикая свинья: Аленка точно знала, какие звуки она издает. Оглядевшись и никого не увидев, девочка двинулась к деревьям, откуда и доносился шум. Раздвинув ветки, она заглянула под сень густых кустов, за которыми высились ели. На нее из полутьмы взглянули желтые глаза. Взвизгнув, Аленка отшатнулась и едва не упала, но потом, уже задним умом, сообразила, что испугалась зря: это никак не мог быть ТОТ, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ! Более того, теперь она поняла, кого увидела. Вернувшись к кустам, девочка вновь раздвинула ветки и уже без страха взглянула на неведомого зверя, при ближайшем рассмотрении оказавшегося овчаркой. Она была крупной, но вполне мирной – во всяком случае, пес даже не зарычал при виде девочки. Он что-то сосредоточенно копал, и рядом с ним уже образовалась внушительная насыпь.

– Хорошая собачка! – проговорила Аленка, приближаясь и с любопытством заглядывая в яму. – Что ты тут нашла, а?

По мере того как пес, не обращая на нее внимания, все выбрасывал лапами землю из ямы, взгляду Аленки открылись какие-то тряпки.

– Что это? – спросила она у собаки, будто и вправду ожидая, что та ответит. Но овчарка продолжала сосредоточенно копать.

– Аленка, ты где?! – услышала она встревоженный голос дедушки Пети.

– Я тут, деда! – отозвалась она. Собака при этом вскинула голову и подозрительно посмотрела в ту сторону, откуда донесся незнакомый мужской голос.

– Сколько раз я говорил тебе и близко не подходить к озеру! – сердито сказал пожилой охотник, продираясь через кусты. – Чего это ты тут…

Его вопрос так и остался незаконченным, а по лицу вдруг расплылось выражение такого ужаса, что Аленка, до этого стоявшая к яме спиной, вынуждена была обернуться, чтобы выяснить, что же так напугало ее бесстрашного дедушку. Овчарка, довольно урча, тянула зубами лоскут ткани цвета хаки, упираясь всеми четырьмя лапами в насыпь и пытаясь вытащить то, что все еще оставалось погребенным в яме.

– Господи святый! – пробормотал охотник, осенив себя крестным знамением. Раньше Аленка никогда не видела деда крестящимся – мама, когда сердилась на отца, говорила, что он не верит ни в бога, ни в черта. – Отойди-ка, Аленушка, – обратился он к внучке, не в силах отвести взгляда от представшего перед ним зрелища. – Беги на заставу! Найди капитана Руденчика или подполковника Крыласова и скажи, чтобы пригнали солдат. Да, и пусть лопаты захватят!

Граница между Китаем и Россией

в районе Большого Уссурийского острова

Поисковая группа прочесывала окрестности уже третьи сутки, но сегодня капитан Руденчик надеялся наконец закончить: утром они получили новые сведения о возможном местонахождении трех дезертиров, и не доверять этой информации оснований не было. Ее предоставил один из охотников, для которого лес – открытая книга. Кроме того, и так было ясно, что долго эти трое в лесу не продержатся. Если бы речь шла о старослужащих… Ха! Этот термин постепенно отходит в прошлое: кого, черт подери, можно назвать старослужащим, учитывая, что теперь в армию призывают всего на год?! Так вот, старослужащие, возможно, смогли бы пробегать и неделю, и две, а то и вообще добрались бы до железки или махнули в Хабаровск – и только их и видели. Но эти молокососы, всего месяц как из учебки, конечно же, не сумеют сами о себе позаботиться. Да чего уж говорить, ведь лес кругом, тайга, дикого зверья полно, а у них хоть и есть оружие, да обращаться они с ним толком не умеют! В сторону границы бежать бесполезно – китайцы их мигом сцапают, а то еще, не ровен час, пристрелят, как зайцев. Значит, пойдут по деревням. Беда в том, что деревень этих в округе пруд пруди, и везде найдутся добрые люди, которые согласятся приютить и обогреть беглецов, будь они неладны! Только бы не натворили дел, а то ведь с оружием шутки плохи. Вот полгода назад тоже двое сбежали, так чуть егеря не пристрелили – то ли по дурости, то ли со страху. Хорошо, он мужик ловкий оказался, да и стреляли они, мягко говоря, не слишком метко! Утром Руденчик чего только не наслушался от начальника заставы: можно подумать, он виноват, что из части народ утекает! Ну не хотят эти ребята служить, что тут поделаешь? Про контрактную армию только разговоры одни, а на деле ничего в этом направлении не делается. Что до капитана, так он обеими руками «за». Может, тогда солдаты солдатами будут, а не людьми, мечтающими лишь об одном – свалить с заставы как можно скорее. И плевать им на то, что китаезы только и ждут, чтобы граница ослабла! Они и так что ни месяц лезут сюда: тигров бьют, медведей – только успевай отлавливать! Да разве с таким контингентом, какой находится в распоряжении капитана, можно противостоять наглому браконьерству?

– Товарищ капитан, кажется, нашли – только их не трое, а двое!

Запыхавшись, подбежал сержант Строев. Руденчик с удовольствием окинул взглядом его приземистую, ладную фигуру и круглое веснушчатое лицо. Может, он и не похож на кинозвезду, зато армия для Строева – дом родной. Он-то точно не сбежит, а скорее всего, останется на сверхсрочную. Седьмой ребенок в многодетной семье, он мечтал о поступлении в военное училище, где больше никогда не пришлось бы думать о куске хлеба, а родное государство обеспечивало бы его всем необходимым, включая каждодневные инструкции о том, как следует жить. Таким, как Строев, нужны приказы и распоряжения, зато он отлично умеет их исполнять. В училище Строев не поступил, зато уж в армию рвался, как диссиденты прошлых лет не рвались за границу! И ему здесь нравится – капитан готов спорить на что угодно. Руденчик любил знать о своих подчиненных все, в отличие от начальника заставы – тот и любовников собственной жены затруднился бы назвать поименно, хотя вся округа знает, что Людмила Терентьевна – большая любительница мужчин в форме. Исключение составляют разве что ее собственный муж, полковник Акиньшин, да сержант Теличкин, самый старый военнослужащий на заставе.

– И где они? – спросил он Строева.

– Там, за оврагом, прячутся, – быстро восстанавливая дыхание, ответил парень, с обожанием глядя на командира. Еще не пожилой, но уже седовласый, стройный и подтянутый, Руденчик, так непохожий на обрюзгшего, лысеющего Акиньшина, являлся для Дмитрия образцом для подражания – кадровый военный, не мыслящий жизни вне армии. С годами Строев надеялся стать похожим на этого человека и мечтал о том, что солдаты будут так же раболепно и беспрекословно подчиняться ему, как подчиняются капитану. Руденчик жесткий, но не жестокий; именно ему удалось наконец победить дедовщину, пышным цветом цветущую на заставе до его появления. И чего этим идиотам надо, спрашивается – какого черта они бегут отсюда, из этого благословенного, сытого и чистого места?! Опять же, природа кругом, леса, живность всякая – чем не рай?

– У них оружие, – предупредил капитан, когда поисковая группа находилась всего в двухстах метрах от беглецов. Они залегли в кустах и пытались уловить малейшее движение листвы и травы на той стороне оврага. Вода в овраге в это время года была достаточно глубокой, а дальше на несколько километров простирались болота. Если парни попадут туда, то вряд ли сумеют выбраться!

– Что делать будем, товарищ капитан?

– Постараюсь уговорить их сдаться, – вздохнул Руденчик, приподнимаясь.

– Нет, товарищ капитан! – попытался остановить его Строев. – А вдруг они палить начнут?

– Ну, если они не совсем спятили, думаю, не начнут, – ответил капитан. И, обращаясь к беглецам, громко крикнул: – Рядовые! Это капитан Руденчик! Предлагаю сложить оружие и выйти из укрытия – в этом случае я гарантирую вам честное разбирательство. Если вы сумеете внятно объяснить причину побега и она окажется уважительной, наказание будет не слишком суровым! В противном случае вас ожидает незавидная участь!

Ветки кустов на другой стороне оврага шевельнулись, словно кто-то пытался получше разглядеть говорящего.

– Сколько человек с вами, товарищ капитан? – раздался срывающийся голос, и Руденчик узнал его.

– Достаточно, чтобы скрутить вас, Бероев! – спокойно ответил он. – Не дурите, чего вы надеетесь добиться?

– Мы хотим, чтобы нас отправили в Хабаровск!

Это уже Макаров кричал.

– Именно туда вас и отправят для разбирательства, – ответил Руденчик.

– Вы можете гарантировать, что мы не останемся на заставе, товарищ капитан?

– Какого черта ты спрашиваешь, Макаров?

– Просто ответьте на вопрос!

– Вот засранец! – чертыхнулся Руденчик едва слышно. – На вопросы ему отвечай… Ладно, отвечаю! – громко крикнул он. – Даю слово: вас отправят в Хабаровск!

На короткое время наступило затишье.

– Товарищ капитан, – вполголоса произнес Строев, – мы можем их обойти…

– Не надо, сержант, – покачал головой Руденчик. – Думаю, мы договоримся.

– Хорошо! – раздался крик с другой стороны оврага. – Мы выходим!

В этот момент раздался громкий шум за спинами капитана и его маленького поискового отряда.

– Какого черта… – пробормотал он, завидев подполковника Крыласова, за которым через лес ломились человек десять солдат. Такое впечатление, что эти люди только вчера прибыли с гражданки и понятия не имеют о том, как себя вести на границе: они, похоже, считают, что находятся на экскурсии!

– Дальше мы сами, капитан! – рыкнул Крыласов, уперев руки в бока, полагая, что так выглядит более внушительно. При его невысоком росте и плотном телосложении он сильно проигрывал своему подчиненному и знал об этом. Руденчик даже в худшие свои дни выглядел как заправский вояка, а вот он, Крыласов, скорее напоминал владельца булочной с нависающим над ремнем животом, который, по идее, должен был не позволить ему сдавать спортивные нормативы, положенные для командного состава. Тем не менее он как-то справлялся. Все это промелькнуло в голове сержанта Строева при виде незваных гостей.

– Мы уже со всем разобрались, товарищ подполковник, – прошипел сквозь зубы Руденчик, разозленный неожиданным вторжением. – Ребята выходят.

– Это, товарищ капитан, не ребята, – делая ударение на последнее слово, авторитетно заявил подполковник. – Это – дезертиры, и они должны понести серьезное наказание!

– Сначала надо разобраться, почему они сбежали, – возразил капитан. – Бероев, конечно, бузотер, но вот Макаров – парень нормальный…

– Ваши нормальные парни, Михаил Богданович, удрали, избив часового и прихватив оружие! – перебил подполковник, не любивший, когда с ним начинали спорить. – Это – серьезное преступление, и еще надо выяснить, не натворили ли они чего похлеще! В общем, вы можете идти!

Тон Крыласова не оставлял других вариантов. Руденчик посмотрел на солдат, стеной стоящих за спиной подполковника. Все они являлись контрактниками – огромные, злые парни в форме, считающие, что им платят именно за свирепость. Капитан знал, что на его родной заставе планируется оставить только их и убрать срочников, так как начальство мечтает превратить ее в образцово-показательную. Но у Руденчика имелись свои соображения на этот счет. Он знал о ситуации в тех местах, где полностью перешли на контрактную основу, и она отнюдь не радовала. Контрактники месяцами отсутствовали в своих частях, а деньги и довольствие за них получало начальство… Э, да что тут говорить: все катится в тартарары, а он, Руденчик, ничего с этим поделать не может – вот как и с подполковником Крыласовым, которому он обязан подчиняться.

– Товарищ капитан? – раздался крик со стороны оврага.

– Подполковник Крыласов здесь! – отстранив рукой Руденчика, ответил вновь прибывший.

– Товарищ капитан, вы же обещали!

Голос Бероева сорвался.

– Капитан Руденчик отстранен! – рявкнул подполковник. – Теперь я здесь командую и требую, чтобы вы сложили оружие и вышли с поднятыми руками!

Бероев ничего не ответил. Дальнейшие попытки поговорить с дезертирами ни к чему не привели.

– Ну, сами виноваты, – пожал плечами Крыласов. – Давайте, ребята, как договаривались! – обратился он к сержанту Ожегову, здоровенному мужику со складчатым затылком.

– Есть, товарищ подполковник! – лениво отозвался тот. – Берем их, ребята!

Руденчик мог лишь стоять в сторонке рядом со Строевым, наблюдая за происходящим. Когда кольцо контрактников уже смыкалось за оврагом, почти одновременно раздались два выстрела.

– Зачем они палят, товарищ капитан?! – испуганно спросил Строев, глядя на встревоженного Руденчика.

– Понятия не имею… Идиоты! За мной, сержант!

Подбегая к краю оврага, капитан уже представлял, что его ожидает. Тем не менее вид тел двух ребят, с которыми он только что разговаривал, произвел на него неизгладимое впечатление: Руденчик не сомневался, что до конца жизни это зрелище будет стоять у него перед глазами вечным укором.

– Зачем?! – спросил он, поднимая глаза на Крыласова. Тот, похоже, и сам был ошарашен не меньше капитана.

– Что – зачем? – пробормотал он. – Это не мы стреляли!

– Вы хотите сказать, что они – сами?..

– Да, черт подери – застрелили друг друга! И где, мать его, Кочарян?!

Арсен Кочарян был третьим в группе беглецов.

– Что делать-то, товарищ подполковник? – спросил сержант Ожегов.

– Что делать, что делать… А вот что: никакого побега не было.

Как ни потрясен был Руденчик случившимся, но слова Крыласова подействовали на него не хуже холодного душа.

– Как… не было? – переспросил не менее озадаченный сержант.

– А вот так. Произошел несчастный случай… во время выполнения… учебного задания! – сочиняя на ходу, ответил подполковник. – Солдаты Бероев и Макаров неправильно обращались с оружием, в результате чего и случилась трагедия. Всем ясно? – спросил он, обводя грозным взглядом присутствующих.

Но тут Руденчик заметил нечто, заставившее его подойти поближе.

– Несчастный случай, говорите? – пробормотал он, склоняясь над одним из тел. – А вот это – как вы объясните?

* * *

Я знала, что рано или поздно придется что-то решать. Сама мысль о том, что я неожиданно забеременела в сорок лет, казалась бы мне забавной, если бы не влекла за собой такое количество проблем. И главная из них – я понятия не имею, кто отец. Вот уж не представляла, что когда-нибудь буду чувствовать себя развратной женщиной, не знающей, от кого ее дети! Такие женщины неразборчивы в связях и готовы лечь в постель с каждым, кто предложит. И вот я сама оказалась в ряду особ, которых осуждала. А ведь до недавнего времени я была, если так можно выразиться, «женщиной одного мужчины» – своего мужа Славки, с которым мы родили замечательного сына Дэна. Потом, в силу определенных несчастливых обстоятельств, у меня появился первый в жизни любовник, хирург Роберт Караев. Славка ударился в бега от кредиторов, я оставалась совершенно одна, без помощи и поддержки, а Роберт хоть и не являлся мужчиной моей мечты, но все же в некотором роде опекал меня. Почти два года я находилась в подвешенном состоянии, пока наконец Славка не вернулся – в самый тяжелый для меня момент. Именно тогда я познакомилась со своим нынешним мужем Олегом Шиловым. Славка тоже времени зря не терял и успел обзавестись девушкой, которая родила ему ребенка. В целом дело завершилось к обоюдному удовольствию, поэтому расставание прошло безболезненно[1]. Мы со Славкой отлично общаемся, но он все еще чувствует себя виноватым и считает своим долгом каждодневно «искупать вину» перед сыном, поэтому уже купил Дэну квартиру и машину. С Олегом мы поженились вскоре после знакомства. Я считала себя счастливой. И не только я одна – и мама, и все мои подруги, включая лучшую и самую дорогую подружку Лариску, так полагали. А потом я поняла, что влюбилась в Андрея Лицкявичуса, моего начальника по ОМР, Отделу медицинских расследований. Наше знакомство началось с серьезного противостояния: сказывалась разница в характерах. Тем не менее по мере общения мы нашли много точек соприкосновения, но, признаться, я никак не ожидала, что мое уважение приведет к такой развязке! Я ни за что не позволила бы ничему произойти между нами, но Шилов попался на измене. Скорее всего, я сама была в этом виновата – мы начали отдаляться друг от друга, так как я слишком много времени стала посвящать расследованиям в ОМР и общению с коллегами, позабыв о том, что у Олега имеются собственные потребности. И все же именно он изменил мне первым! Я убедилась в этом и только тогда, как пишут в женских романах, упала в объятия Андрея (боже, как пафосно!). Олег тем временем вдруг стал вести себя как образцовый супруг – все говорило о том, что он прервал свою связь с московской пассией, которая и сосватала ему, ранее заведующему отделением ортопедии и травматологии в моей больнице, должность директора питерского филиала столичной клиники «Авиценна». Я не пыталась выяснить наверняка, перестали ли они встречаться, тем более что Олег частенько мотается в столицу нашей родины в командировки, но Шилов дал мне понять, что планирует жить со мной долго и счастливо. В доказательство этого он купил недвижимость – прекрасный двухэтажный дом в том самом месте, где я всегда мечтала, – в Шувалово-Озерковском районе. Я непременно порадовалась бы этому приобретению, если бы как раз в тот момент не получила предложение о замужестве от Андрея. И вот новый удар – беременность! Олег мечтал о ребенке, но я никогда не поощряла его в этом желании, так как не собиралась его удовлетворять. Во-первых, я считала, что вышла из детородного возраста, о чем красноречиво свидетельствовал тот факт, что, не предохраняясь ни с одним из мужчин, со времени рождения Дэна я ни разу не забеременела. И вот на тебе! Все же оставалась маленькая надежда на то, что аптечный тест выдал ошибочный результат, поэтому я, подумав с недельку, все же сдала анализы в лабораторию. Ответ потряс меня едва ли не больше, чем в первый раз: я действительно беременна, причем гораздо дольше, чем ожидала, – почти десять недель. А я-то переживала, что в последнее время набрала пару килограммов – вот тебе и объяснение! И что теперь делать? Решение напрашивалось само собой: я должна остаться с мужем и забыть об Андрее. Мысль об аборте никогда меня не посещала, но сейчас, спрашивая себя, имею ли право рожать этого ребенка, я напоминала себе об обстоятельствах его зачатия. Мы встречались с Андреем, но я не прекращала отношений и с Олегом, так что теоретически ребенок мог быть от любого из них.

Все эти мысли проплывали в моем мозгу, пока руки автоматически выполняли привычную работу. На столе лежала пациентка, оперировавшаяся на предмет замены коленного сустава. Сегодня ведущим хирургом выступал Павел Бойко, протеже Шилова. В мою бытность любовницей Роберта Караева, также работавшего в отделении травматологии, никому, кроме него, не было позволено проводить высокотехнологичные операции. Это было связано и с деньгами, и с престижем. Когда Шилов стал заведующим, он изменил порядки, чтобы дать дорогу молодым и способным хирургам проявить себя и, чего уж скрывать – заработать. Павел оказался самым талантливым из его учеников, и теперь я чаще всего работаю именно с ним. Пациентка весила килограммов сто двадцать. Хирурги вообще не любят полных больных, но ортопеды-травматологи – особенно. Частенько условием для проведения операции по замене сустава является сбрасывание определенного количества кило, иначе искусственный сустав просто не выдержит большого веса. Кроме того, сразу после операции необходимо ставить пациента на ноги и разрабатывать сустав, а полные больные обычно малоподвижны. Вот и на лице Павла сейчас я читала раздражение: добраться до кости сквозь плотный жировой слой было не так-то легко! В самый решающий момент я вдруг заметила, что зрачок пациентки реагирует на действия Павла. Мы, как обычно, применяли регионарный наркоз, а не общий, поэтому больная не находилась в отключке. Тем не менее она не должна была испытывать никаких болевых ощущений. Поверх маски я взглянула на свою анестезистку. Алевтине Макаровой чуть за пятьдесят. У нее отличная семья – любящий муж, трое детей, один из которых сейчас в армии. Мы работаем с Алевтиной уже пять лет, и у меня никогда не возникало к ней ни малейших претензий: она исключительно аккуратный и грамотный специалист. Однако в последние несколько дней я ее просто не узнавала. У женщины все валилось из рук, она стала рассеянной и невнимательной.

– Алевтина, что происходит? – шепотом спросила я, косясь на Павла, который пока еще не почувствовал, что что-то не так.

Она подняла на меня пустые глаза.

– А что, Агния Кирилловна?

– Наша пациентка сейчас кричать начнет, вот что! – рявкнула я.

В ужасе Алевтина взглянула на столик для медикаментов.

– Ой!

Мне не понравился этот ее возглас.

– Немедленно вводите еще пять кубиков! – сказала я, едва сдерживая гнев.

Алевтина молча выполнила мое требование.

– Агния Кирилловна? – поднял брови Павел, глядя в нашу сторону, встревоженный шушуканьем.

– Все в порядке, Паша, – отозвалась я, безмятежно улыбаясь. – Никаких проблем!

Через час, выскочив из операционной, я налетела на Алевтину.

– Что вы делаете-то, а? – спросила я, рывком разворачивая женщину к себе лицом от раковины, над которой она склонилась, чтобы вымыть руки. – Мы чуть тетку не угробили!

– Простите, Агния Кирилловна! – залепетала она, вся красная как рак. – Ради бога, извините…

– Извините ее! – не унималась я. – Скажите спасибо, что она толстокожей оказалась… Какую дозу вы вводили?

– Я виновата, – пробормотала анестезистка, опуская глаза. – Ошиблась с дозой…

– Ошиблась! Что с вами происходит в последнее время? Если вы больны, то садитесь на больничный, в конце концов, но это же не повод резать по живому!

Неожиданно Алевтина закрыла лицо руками и разрыдалась, качаясь из стороны в сторону, словно липа на ветру. Павел, собиравшийся снимать перчатки, оторопел.

– Что случилось? – спросил он, выпучив глаза.

– Ничего, Паша, – ответила я, беря Алевтину под руку и подталкивая в сторону выхода. – Небольшой срыв – бывает.

Отделение анестезиологии и реанимации располагается сразу над операционными. Поднявшись на один этаж, мы дошли до ординаторской, где в этот момент никого не оказалось, и я налила анестезистке воды из стоящего у стены кулера.

– Вот, – сказала я, протягивая ей стакан. – Пейте и рассказывайте!

Зубы Алевтины стучали по краю стакана, и она не сразу смогла сделать глоток. У нее ушло несколько минут на то, чтобы выпить половину жидкости, и все это время я терпеливо ждала. Злость моя постепенно испарилась. Возможно, у Алевтины случилось что-то серьезное, иначе она вряд ли допустила бы ошибку при операции.

– Мой Кости-и-ик! – давясь водой, проговорила анестезистка. – Кости-и-ик… по… поги-и-иб!

– Что-о?! Но он же… Он же в армии был?!

– Вот именно, чтоб бы-ыл! – завывала Алевтина. – Во вторник получила извещение из военкомата, а на следующий день они гроб доставили-и-и…

– Но как же это произошло?!

– Сказали – несчастный случай во время учений…

Алевтина больше не могла говорить, и мне пришлось сесть рядом и обнять ее, как беспомощного ребенка. Я прекрасно понимала, что она должна чувствовать. Что, если бы мой Дэн… Нет, об этом даже думать нельзя! Конечно, у Алевтины еще две дочки, но Костик всегда был ее любимым сыночком, ее надеждой и опорой. Я знала паренька – он иногда встречал мать после работы. После школы поступил в медицинское училище, успешно отучился год, призвался в армию… И вот теперь он мертв!

Плечи Алевтины все еще вздрагивали, но слезы уже иссякли.

– Спасибо вам, Агния Кирилловна, – пробормотала она, утирая подолом халата распухшие глаза.

– За что?

– За то, что выплакаться дали… Дома-то нельзя – все на меня смотрят, как будто я могу что-то изменить… А я еле ноги передвигаю! И простите меня, если можете: больше такое не повторится!

– Может, вам взять отпуск?

– Нет, Агния Кирилловна, я не могу! – затрясла она головой. – Мне сейчас дома быть нельзя – я лучше тут…

– Когда похороны?

– Завтра… Я взяла день за свой счет.

– Как же я-то ничего не знала?!

– А я не распространяюсь – зачем? Помочь мне все равно никто не сможет, а разговоры за спиной…

– Конечно, конечно, я все понимаю, – закивала я. – Во сколько похороны?

* * *

– Представляешь, они ничего не объясняют! – возмущенно жаловалась я Олегу, за обе щеки уплетая вегетарианские котлеты. Стыдно сказать, но я была голодна, как волк. Казалось бы, после рассказа Алевтины о гибели сына аппетит должно напрочь отбить, а я вот лопаю – видимо, все дело в беременности.

– Ты давай с болтовней завязывай, – посоветовал Олег, подкладывая на мою тарелку еще пару теплых, пышных котлеток. – А то подавишься!

Надо что-то делать с этим постоянным чувством голода, а то Олег, не ровен час, догадается о моем интересном положении! Этого никак нельзя допустить, ведь я еще не решила, оставлять ли ребенка.

– С военными всегда так, – произнес он через несколько минут. – Никогда не говорят правды. У них так принято.

– У Алевтины ребенок погиб! – воскликнула я, прожевав. – Они могли бы, по крайней мере, вызвать ее и дать разъяснения. Вместо этого они выслали ей письмо о том, что берут на себя все расходы по похоронам – и все, представляешь?!

– Очень даже представляю! – кивнул Шилов. – Наверняка напортачили, а признаваться ни за что не станут. Забирают парней у родителей, а потом возвращают ногами вперед!

Шилову не понаслышке знакомо чувство потери ребенка: несколько лет назад его маленькая дочка от первого брака утонула в аквапарке из-за недосмотра матери. Если ребенок от Олега, а я сделаю аборт, не будет ли это преступлением?

– В каких войсках он служил? – спросил Олег.

– В пограничных.

– На финской границе?

– Не-а, на китайской. И что же там такого могло произойти, что все как воды в рот набрали? Может, случилось что-то, о чем они рассказать не могут? Скажем, вооруженный конфликт с противоположной стороной? Но разве об этом не сообщили бы в СМИ?

– Если это военная тайна, то нет. Брось, Агния, ты все равно не сможешь ничего выяснить! – махнул рукой Шилов. – Да и оно тебе надо?

– Шилов, я работаю с Алевтиной уже несколько лет, она мне не чужая!

– Вот в том-то и беда, – поморщился он. – До всего тебе есть дело, Агния! Ну, я понимаю, когда ситуация касается друзей и родственников – тьфу-тьфу-тьфу, конечно, – но ты же не можешь переживать за каждого!

Шилов не одобряет мою работу в ОМР. Мы с самого начала договорились, что он не станет мне мешать – в конце концов, я независимая женщина, имеющая право выбирать, чем заниматься, но Олег не мог притворяться, что ему нравится моя вторая работа.

– Мне пойти с тобой? – спросил он, когда я не ответила на его реплику. Я видела, как ему не хочется этого делать, и произнесла:

– Не нужно. Ты уже не работаешь в больнице, да и Алевтина будет в таком состоянии, что и не заметит твоего появления!

Олег выглядел расстроенным. Вероятно, ему показалось, что я намеренно провожу черту между ним и всем, что касается меня и его прежнего места работы. Может, хоть и неосознанно, я именно это и делаю?

* * *

Наверное, трудно найти человека, который любил бы кладбища, но я прямо-таки кожей ощущаю холод, идущий от надгробий, выстроившихся по обе стороны от проходов. Здесь хоронили папу. Было это почти двенадцать лет назад, и я не ожидала, что с тех пор полегло такое дикое количество народу! Кресты и плиты растут как грибы после дождя – воистину, нужно побывать на кладбище, чтобы осознать масштабы и скорость, с которой вымирает население нашего города!

На похороны Костика Макарова собралось много людей – в основном родственники, конечно, но были здесь и коллеги с работы мужа Алевтины, друзья ее дочерей, и только я – из нашей больницы. Я не заметила ни одного человека в военной форме – значит, представитель от военкомата не счел нужным явиться. Алевтина рыдала, прижавшись к мужу, который, видно, до сих пор не осознал смерть единственного сына.

– Ужасно вот так терять детей, – раздался тихий голос за моей спиной. – В мирное-то время!

Обернувшись, я увидела немолодую худую женщину с темными с проседью волосами в черном костюме. Она выглядела не слишком ухоженной, но лицо ее было решительным и жестким.

– Вы – родственница Алевтины? – поинтересовалась я.

– Нет, я – ее коллега. А вы?

Женщина полезла в сумочку и, достав оттуда карточку, протянула ее мне.

– «Инга Рафаиловна Шацкая, председатель Комитета солдатских матерей Санкт-Петербурга», – прочла я вполголоса. – Вас прислало какое-то военное начальство?

На самом деле я понятия не имела о том, чем занимается Комитет солдатских матерей. По телевизору я порой слышала, что «на заседании чего-то там присутствовали представители Комитета солдатских матерей» или «Комитет солдатских матерей выражает протест по поводу чего-то там» – и все.

– Я не имею к военному начальству ни малейшего отношения, – как мне показалось, с легким оттенком презрения ответила Шацкая. – Напротив, я нахожусь здесь вопреки всякому военному начальству.

– То есть?

– Насколько близки вы с матерью погибшего мальчика? – вместо ответа задала она вопрос. – Понимаете, мне бы, конечно, с ней поговорить надо, но она сейчас в таком состоянии…

– Вы правы, – кивнула я. – Лучше со мной. А с Алевтиной мы хорошо знакомы – она моя анестезистка в больнице, и Костика я знала лично.

– Вы – врач? – уточнила Шацкая, и в ее тоне я уловила неподдельный интерес.

Я подтвердила.

– Что ж, это даже к лучшему! Что скажете, если после похорон мы присядем в каком-нибудь уютном месте и поболтаем?

Я была заинтригована, поэтому сразу согласилась. После похорон муж Алевтины пригласил всех присутствующих к ним домой, но я отказалась, мотивировав это тем, что опаздываю на работу. В действительности операций у меня в тот день не было, но Алевтина об этом не знала.

– Вы на машине? – спросила Инга.

– Нет, приехала с Алевтиной на автобусе прямо из морга.

– Тогда – прошу в мою колесницу!

У Инги оказалась серебристая «Ниссан Микра», выглядевшая снаружи гораздо меньше, чем была внутри.

– Итак, – сказала я, когда мы уселись в симпатичном уличном кафе, у которого она притормозила, – о чем вы хотели поговорить?

– Что вам известно об обстоятельствах смерти Костика Макарова?

– Да ничего, собственно, – ответила я. – Алевтина в шоке от того, как с ней обошлись: прислали какую-то отписку, что якобы парень погиб во время учений из-за неосторожного обращения с оружием – и все. Даже на похороны никого не прислали!

– Выглядит подозрительно, не находите?

– Как и все, что связано с вооруженными силами, – согласилась я. Мне показалось, что Инга сейчас выдаст очередную теорию заговора – вроде убийства Кеннеди и таинственных кругов на злаковых полях. Однако мой интерес она уже порядком разожгла.

– Наша организация как раз занимается такими случаями, – сказала Инга. – Вы в курсе, что Константин Макаров служил вместе с Федором Бероевым?

– Н-нет, честно говоря, – покачала я головой. – Но Алевтина наверняка его знает.

– Наверняка, – кивнула Инга. – Ведь они были друзьями. И погибли, между прочим, в один день.

– Что-о-о?!

– Я вам больше скажу, – явно довольная моим замешательством, продолжала она. – Обстоятельства гибели ребят – тайна, покрытая мраком. Следствие проводила военная прокуратура и, кто бы сомневался, вынесла свой вердикт: несчастный случай на стрельбах! Но мамаша Бероева оказалась не лыком шита. Она работает в прокуратуре и всех на ноги подняла – выяснила-таки, что в последнее время на той заставе, где ребята служили, подозрительно часто гибнут или пропадают призывники. Собрать все факты воедино не так-то просто, ведь все они из разных городов и сел, а сама Бероева, хоть и кремень-баба, но все же мать, потерявшая сына… Короче, она ко мне обратилась, через общих друзей, передала данные, которые удалось собрать, и попросила заняться этим делом. Вот я и начала с Макарова, потому что они с Бероевым вместе служили. Думала, может, мать его сможет что-то пояснить?

– Мне думается, что обеим матерям прислали одинаковы послания, – вздохнула я. – И Алевтина – не тот человек, который сумеет противостоять огромной военной машине. Посторонним вход за этот забор из колючей проволоки заказан!

– То-то и оно, – закивала Инга, найдя во мне единомышленника.

– Вы сказали, что есть и другие жертвы? – внезапно вспомнила я ее же собственные слова. – Кроме Костика и того, второго мальчика?

– Точно – как минимум трое.

– Трое?!

– Это только за последние пару лет, – уточнила она.

– И все на одной заставе?

– Да.

– Значит, вместе с нашими двумя уже пятеро выходит?

– И, заметьте, мы еще, возможно, не обо всех знаем!

– А те трое ребят как погибли?

– Пока ничего толком выяснить не удалось, ведь Анна, мать Бероева, совсем недолго занималась этим – в перерывах между подготовкой к похоронам!

– А у вас есть имена и адреса других матерей?

Инга внимательно посмотрела на меня.

– Знаете, Агния, – сказала она задумчиво, – на самом деле это я собиралась задавать вам вопросы, а вы как-то незаметно перехватили инициативу!

– Простите, профессиональная привычка сказывается.

– Как это – профессиональная? Вы же говорили, что работаете в больнице? – подозрительно нахмурилась женщина.

Пришлось рассказать председателю Комитета солдатских матерей о том, чем я занимаюсь, помимо врачебной деятельности.

– Отдел медицинских расследований, значит? – переспросила она, когда я закончила. – Интересно! И что, успешно работаете?

– Как посмотреть, – скромно ответила я. – Во всяком случае, за несколько лет нам удалось привлечь к ответственности достаточно врачей и околомедицинских работников, точно так же, как и оправдать невиновных медиков.

– Удивительно, что из всей толпы людей на кладбище я подошла именно к вам! – заметила Шацкая. – Может, это судьба? Как насчет того, чтобы вместе потрудиться?

– Честно говоря, просто не представляю, чем вам может помочь ОМР? Если бы речь шла о медицинской проблеме – тогда мы непременно взялись бы за нее, но армия…

– Неужели у вас нет в этой среде никаких полезных знакомств? – не поверила Инга.

Я сразу же подумала об Андрее. Отставной полковник медицинской службы, он, конечно же, имел кучу друзей среди военнослужащих, но ведь под вопросом один-единственный военный округ, более того – одна-единственная застава! Кроме того, я знала, что Андрей в отъезде: две недели назад он по телефону сообщил мне о том, что уезжает с лекциями в Калифорнийский медицинский колледж и оставляет Отдел на меня. Правда, он также добавил, что по всем вопросам его можно беспокоить в любое время дня и ночи по скайпу или по телефону, но как, черт подери, он смог бы помочь, находясь на другом конце земного шара? И тут я вспомнила о Никите. Конечно, он ведь служил с Андреем и как-никак вхож в круг военных!

– Я могла бы попытаться, – проговорила я наконец, видя, что Инга не сводит с меня внимательного взгляда. – Давайте продолжим наводить справки, вы по своим каналам, я – по своим. Через пару-тройку дней созвонимся, идет? Может, у нас появятся какие-нибудь новые сведения.

– У вас есть дети? – вместо ответа поинтересовалась Шацкая.

– Сын. Ему двадцать. Но в армии Дэн не служил, потому что поступил в институт, – тут же добавила я, предвосхищая ее следующий вопрос.

– Вам повезло, – глухо произнесла Инга. – Лучше рожать девочек!

* * *

Войдя в квартиру Никиты, я увидела, что со времени моего последнего визита здесь практически ничего не изменилось – все та же безликая, но удобная и функциональная мебель из «ИКЕИ». Правда, на стенах появились новые фотографии – в основном его бывших однополчан из Осетии на фоне разрушенных зданий. Встречались и снимки с нынешнего места работы – в окружении коллег или пациентов. Никита работает трансплантологом в Алмазовском центре. Андрею он как сын, хотя кровные узы их не связывают. Никита – пасынок бывшей жены Лицкявичуса. Когда они развелись, она вышла замуж за друга Андрея, у которого рос маленький сын Никита. Так уж вышло, что, несмотря на полный разрыв с женой и отказ общаться с ней, Андрей не держал зла на друга и души не чаял в Никите. Для парня же Андрей всегда служил примером, и впоследствии, вопреки его воле, пошел по стопам Лицкявичуса – поступил в Военмед и колесил по «горячим точкам», пока не получил тяжелейшее ранение в ногу. Случилось это в Южной Осетии. Раненый Никита и еще один его приятель оказались в разрушенном здании больницы, потеряв надежду на то, что их найдут. Именно Андрей организовал спасательную операцию, а потом, когда хирург сказал, что в полевых условиях спасти ногу почти невозможно и лучше ампутировать ее, чтобы спасти жизнь парню, Андрей удержал его руку. Только благодаря этому Никита теперь может ходить. Иногда он опирается на трость, но я подозреваю, что делает он это исключительно в корыстных целях: вид симпатичного молодого мужчины с мальчишеской улыбкой, у которого имеется небольшой физический недостаток, безотказно действует на женщин всех возрастов и профессий.

– Кофе будешь? – спросил Никита, когда я закончила разглядывать снимки на стенах и уселась на диван.

– Обязательно!

Он исчез на кухне и через несколько минут появился с подносом.

– Ты, я вижу, купил кофеварку? – приятно удивилась я.

– А как же тебя принимать-то? – пожал он плечами. – Ты же растворимый не пьешь!

– Так как там насчет моего дела? – спросила я.

– Рассказываю. Странное что-то творится: я обратился к людям, для которых обычно нет ничего невозможного. Тем не менее они не смогли помочь!

– Что, совсем ничем? – разочарованно уточнила я.

– Только тем, что разъяснили: соваться в эту область не стоит.

– Ну да, конечно! – злобно фыркнула я. – Военная тайна! Мальчишки, значит, мрут как мухи, а они отказываются говорить?!

– Зато я узнал для тебя кое-какие имена.

– Тех, кто еще погиб на той заставе, да? – догадалась я, воспрянув духом.

– Точно. Не все они проживали в Питере, но что есть расстояния при наличии современных способов связи, верно?

– Ты совершенно прав!

– Слушай, а ты…

Никита осекся, и мне даже показалось, что он покраснел.

– Что, Ник?

– Дядя Андрей так внезапно усвистал в Америку… Ты не знаешь, что случилось?

– Случилось? – удивилась я. – Что могло случиться? Он же всегда разъезжал по свету с лекциями, а почему ты спрашиваешь?

– Дядя Андрей давно говорил, что собирается завязать с дальними поездками – после операции он стал плохо переносить самолет.

– Правда? – пробормотала я.

– И он ничего не сообщал мне о своих планах, и вдруг – улетел. Я думал, ты знаешь почему.

Мне не приходило в голову, что Андрей мог улететь из-за того, что я прекратила наши отношения – такой сильный человек не мог настолько тяжело переживать разрыв с женщиной! Тем не менее слова Никиты говорили о том, что я, возможно, ошибалась, считая Андрея пуленепробиваемым с эмоциональной точки зрения.

– Нет, Ник, мне ничего не известно, – ответила я. – Андрей Эдуардович не делился со мной своими планами.

Парень посмотрел на меня, и я почувствовала, что он о чем-то догадывается. Нам с Андреем успешно удавалось скрывать отношения от коллег, но, кажется, некоторые, наиболее внимательные, все-таки нас подозревали. Ну, ничего – теперь-то и подозревать нечего, ведь все кончено!

* * *

В квартире Бероевых было чисто, как в операционной.

– Не могу без дела сидеть, – пояснила хозяйка дома, Анна Емельяновна, облаченная в старые джинсы и мужскую рубашку. – Раз пять уже все здесь перемыла, но никак успокоиться не могу!

– Еще бы! – сочувственно покачала я головой. – Вы успокоительное принимаете?

– Не люблю я лекарства пить – одно лечишь, другое калечишь.

– Вам не предлагали с психологом пообщаться?

– Вы намекаете на то, что у меня с головой не в порядке?

– Да нет, но вы ведь сына потеряли, а это такая серьезная психологическая травма!

– Ничего, – мотнула коротко стриженной головой женщина, – справлюсь. Вы не подумайте, что я черствая такая, – тут же добавила она, – но мне сейчас никак раскисать нельзя: пока не выясню, что с моим Феденькой случилось, не могу я горю предаваться!

Сильная женщина, ничего не скажешь – права Инга Шацкая!

– А вы ведь не из прокуратуры, да? Из какого-то Отдела…

– Медицинских расследований, – подсказала я. – Но я здесь не по делам Отдела, а потому, что мать мальчика, который погиб с вашим сыном, – моя коллега.

– Вы о Косте Макарове говорите?

– Ваш сын писал о нем?

– Да, – вздохнула Бероева. – Они с Федей лучшими друзьями были – как в учебке познакомились, так и… Господи, они ведь служить только начали!

Она медленно сняла передник, надетый поверх джинсов, и проводила меня в гостиную. Вся мебель была сдвинута к стенам, и только большой ковер еще оставался на полу в середине комнаты.

– Вы замужем? – спросила Бероева, присаживаясь в стоящее боком кресло и делая мне знак последовать ее примеру.

Я кивнула.

– А я вот – нет, – усмехнулась она. – Одна Федюшку растила – с того самого дня, как родила. Но я не жаловалась, а теперь…

Она развела руками. Я во все глаза смотрела на эту женщину. Она лишилась самого дорогого на свете, но не выглядела сломленной. Видимо, держать себя в руках Анна умудрялась лишь мыслями о том, что должна решить загадку гибели сына. «А что, – спросила я себя, – если никакой загадки нет? Допустим, парни действительно погибли по собственной глупости. Забыв на минуту о том, что военная часть, где погибли ребята, пользуется дурной славой, можно ли с уверенностью сказать, что дело попахивает чем-то незаконным – разве в армии не происходит несчастных случаев? Что станется с Бероевой, если выяснится, что все именно так, как ей сообщили в письме – найдет ли она в себе силы жить дальше?»

– Анна Емельяновна, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, без излишних эмоций, – мне кажется, вам все-таки стоит поговорить со специалистом. Вот, возьмите, – и я протянула ей вытащенную из сумки визитку Павла Кобзева, психиатра и моего коллеги по ОМР. – Это очень хороший специалист, – пояснила я, пока Бероева нерешительно вертела карточку в руках. – Обратиться за помощью – это в порядке вещей и вовсе не означает, что вы ненормальная! Каждому человеку в определенные моменты требуется поддержка.

– А вы сами обратились бы к нему? – испытующе глядя мне в глаза, спросила Бероева.

– Обращалась, и не раз, – честно ответила я. – Потому и могу с легкой душой рекомендовать его всем, кому требуется консультация такого рода.

– Я подумаю, – кивнула Бероева.

– Кстати, у вас сохранились письма Федора? – сменила я тему.

– Конечно! Принести?

– Если не возражаете.

Анна Емельяновна подошла к комоду у противоположной стены. Ей пришлось отодвинуть его, чтобы прижатые к стенке на время уборки шкафчики можно было открыть, и она извлекла толстую пачку писем. Странно было видеть, что в наш век электроники и Интернета кто-то по-прежнему строчит письма от руки! Словно прочитав эту мысль на моем лице, Бероева сказала:

– Федя писать не очень любил. Обычно он присылал эсэмэски, но иногда, если было что сказать, писал. Он знал, что мне интересно, как они там живут, чем дышат… Кстати, все сообщения я до сих пор храню в телефоне – не хватает духу стереть. В последнюю неделю он сообщений не присылал, и я заволновалась. Как выяснилось, не зря!

– Я могу взять письма на время? – спросила я.

– Если обещаете вернуть. Только ничего подозрительного в этих письмах нет: знали бы вы, сколько раз я их перечитывала в поисках ответов на свои вопросы!

– Все-таки я бы тоже почитала, – сказала я. – Свежим взглядом, так сказать.

– Ну, попробуйте – чем черт не шутит! – согласилась Бероева.

– Вы же в прокуратуре работаете? – уточнила я.

– Точно. Только никакой высокой должности не занимаю – может, потому мне и не удается пробить стену молчания?

– Вы пытались заставить кого-нибудь на вашем месте работы связаться с военной прокуратурой?

– А как же, до сих пор пытаюсь! – развела она руками. – Буду и дальше пытаться, только сдается мне, с мертвой точки это дело не сдвинется! Может, Комитет солдатских матерей… Это Инга Шацкая к вам обратилась, да? Значит, она ничего сделать не может?

– Нет-нет, – поспешила успокоить я женщину. – Инга ко мне не обращалась – мы просто разговорились на похоронах. Понимаете, строго говоря, ОМР ведь не имеет отношения к тому, что случилось, – мы только проблемами в сфере медицины занимаемся. Я лишь хочу помочь коллеге выяснить, что произошло с ее сыном. Совершенно ясно, что смерть Кости связана с гибелью и вашего Феди.

– То есть ваше расследование неофициальное?

– Нет, но я обещаю, что сделаю все от меня зависящее, чтобы выяснить правду.

– Что ж, – медленно проговорила она, – это лучше, чем ничего! По крайней мере вы и Инга – единственные люди, которые предлагают хоть какую-то помощь. Все говорят мне, что в военные дела соваться бесполезно: что туда попало, то пропало – мой непосредственный начальник прямо так и выразился, представляете?!

* * *

– Значит, ничего подозрительного? – уточнил майор Карпухин, вертя в пальцах одно из писем.

– Это ни о чем не говорит, – возразила я. – Во-первых, письма из армии, как и из тюрьмы, проходят, как это – пер…

– Перлюстрацию, – кивнул он.

Артем Иванович Карпухин работал с Отделом с самого дня его основания. Являясь не только координатором ОМР, но и личным другом Андрея, майор здорово помогал нам. Не скрою, и нам приходилось выручать его, поэтому именно Карпухин был человеком, на которого я могла рассчитывать в деле Костика Макарова.

– Во-вторых, – продолжала я, – если что и происходило в части, парни могли бояться писать правду!

– Думаете, дело в дедовщине? Кто-то, может, избивал или унижал их, да так, что в один прекрасный день перестарался, и…

– Вполне вероятно. Но я была не совсем точна, сказав, что не нашла в письмах Кости ничего подозрительного, Артем Иванович – вот, поглядите.

На журнальный столик между нами легло еще несколько листков бумаги, исписанных мелким, неразборчивым почерком. Карпухин бегло просмотрел их.

– Знаете, Агния, – хмыкнул он, – тут дешифровальщик нужен – абсолютно нечитаемая писанина! Неужели вы разобрались?

– Разобралась, потому что очень хотела. Ничего необычного не замечаете?

Он снова пролистал письмо.

– Да нет на первый взгляд…

– Ну вот же, посмотрите! – И я ткнула пальцем в нижний край одного из листков.

– Вы про номер страницы? Ну да, парень хоть и писал неразборчиво, но зато, похоже, отличался педантичной аккуратностью.

– Вы цифру хорошо видите?

– Ну да – «два».

– А другие листы?

– Вот четвертый, первый… Третьего нет!

– Именно!

– Может, у матери затерялся?

– А все остальные на месте. Вы не допускаете мысли о том, что кто-то изъял эту страницу?

– Бросьте, Агния, не проще ли было вообще не отсылать письмо, если в нем находилось что-то криминальное?

– Не скажите: парень, видимо, ожидал от матери ответа. То, что она не получила послания, могло вызвать ненужные подозрения. Что, если письмо отправили без той страницы специально? Почерк у Федора мелкий, а номера листов – вообще микроскопические, поэтому ни вы, ни мать, ни я поначалу не заметили отсутствия листка. Кроме того, обратите внимание на цвет чернил.

– Вот эти светлее, по-моему…

– Верно. Это говорит о том, что парень писал в разные дни разными ручками.

– Вполне правдоподобно, ведь у солдата не так много свободного времени, и одно письмо могло писаться неделю, а то и две!

– А теперь посмотрите на дату на штемпеле. – Я подвинула к майору конверт.

– И что?

– А то, что именно это письмо, судя по всему, стало последним перед тем, как Федор и Костик сбежали из части!

– Думаете, там было что-то, о чем он хотел рассказать матери, и это могло бы объяснить его поступок?

Карпухин ненадолго замолчал.

– Знаете, Агния, – проговорил он неуверенно, – вас послушать, так тут теорией заговора попахивает!

– А вы предлагаете принять странную версию военных о том, что два парня в один и тот же день погибли на стрельбах?

– Ну, всяко бывает… – развел руками майор. – От меня-то вы чего ждете? К военным я не полезу – увольте! Во-первых, это не мой участок – пацаны погибли у черта на куличках, под Хабаровском. Во-вторых, что важнее всего, военные не подпустят гражданских к своим делам.

– Это если не удастся доказать, что имел место криминал, – возразила я.

– Правильно, – кивнул он. – Но как вы сможете это доказать, если вас и на пушечный выстрел не подпустят к заставе? Да и, честно говоря, не ваше это дело, Агния Кирилловна: к медицине проблема отношения не имеет, а значит, ни вам, ни мне тут ловить нечего!

– А я и не говорю, что это – дело для ОМР, просто мне хочется что-нибудь сделать для Алевтины. Разве это так уж удивительно?

– Нет, конечно, – примирительно согласился Карпухин. – И я не против оказать вам содействие, но пока не пойму, чем могу быть полезен. Вот если вы предоставите мне что-то более весомое, чем отсутствующий листок бумаги, я попробую что-нибудь предпринять, а пока…

«Что ж, – решила я, – это справедливое требование, ведь я еще сама не знаю, есть ли в деле погибших солдатиков повод для расследования. Может, как со мной частенько случается, я придумываю проблему, а потом принимаюсь за ее решение?»

* * *

Каждые выходные мы с Шиловым проводим в новом доме. Там еще не закончен ремонт, но рабочие, как и все, отдыхают по уик-эндам, поэтому никто нас не беспокоит. Моя семья никогда не голодала, но родители, потомственные интеллигенты, отнюдь не жировали. Выйдя замуж за Славку, неудачливого бизнесмена, я познала настоящие лишения. Пока родители работали и помогали молодой семье, нам как-то удавалось сводить концы с концами. После смерти папы и маминого выхода на пенсию стало худо, и мы едва-едва умудрялись выживать. Я уже не говорю о тяжелых временах, когда Славка находился в бегах, а я выплачивала его долги[2]. Так что этот дом вобрал в себя все, о чем я когда-либо мечтала, и все же я не ощущала себя счастливой. Когда Олег объявил о приобретении, я поняла, что попала в ловушку. Мы находились на грани разрыва, и я уже намеревалась согласиться на предложение Андрея – и тут Шилов с новой хатой, демонстрирующей его желание начать все сначала. Каждый раз, входя сюда, я чувствую себя виноватой. Перед Андреем – за то, что дала ему отставку, несмотря на то, что люблю его. И перед Олегом, потому что он не знает о моей связи с Андреем или знает, но предпочитает делать вид, что это не так. И перед ними обоими – из-за ребенка, который развивается в моем чреве, а я даже не знаю, хочу ли его!

– Ты сегодня подозрительно тихая, – заметил Олег, отбирая у меня пустую тарелку с недоеденными вегетарианскими голубцами. – И аппетит что-то не ахти!

Видел бы он меня в больничном буфете – коллеги только переглядываются, наблюдая за тем, какое количество пищи исчезает в моем желудке в каждый обеденный перерыв. Уверена, они уже догадываются о моем положении, а вот Шилов, несмотря на докторскую степень и положение директора клиники, ни сном ни духом! Я по полчаса провожу перед зеркалом, крутясь во все стороны и пытаясь понять, насколько округлился мой живот. К счастью, пока еще ничего не видно, однако грудь моя увеличилась в размерах, и остается лишь удивляться невнимательности Шилова.

– Ты не больна, Агния? – озабоченно спросил Олег, не получив ответа на свои предыдущие реплики.

– Я? Да нет, что ты! Просто проблемы на работе, – соврала я, не моргнув глазом.

– Я давно просил тебя подумать о том, чтобы уволиться, – качая головой, сказал Шилов. – Речь не о том, чтобы оставить врачебную практику, – тут же добавил он, заметив мой протестующий жест. – Ты могла бы, скажем, пойти ко мне – хороших анестезиологов всегда не хватает!

– Ну уж нет, Шилов! – воскликнула я, смеясь. – Работать под началом у собственного мужа – уволь!

– Это в порядке вещей.

– Меня вполне устраивает мое нынешнее место. Говоря о неприятностях, я имела в виду не совсем рабочие проблемы. Ты же помнишь, что у моей анестезистки сын погиб?

– Значит, это из-за Алевтины ты ходишь как в воду опущенная?

– И еще потому, что чувствую – в этом деле что-то нечисто.

– Опять? – вздохнул он. – Ты во всем ищешь подвох!

В этот момент зазвонил мой телефон. Звонила Инга Шацкая.

– Агния, – быстро и по-деловому, словно мы давние знакомые, заговорила она в трубку, – у меня есть новости. Мне удалось выяснить, что троих парней, погибших в той же части, что и Макаров с Бероевым, доставили родителям в цинковых гробах. Они были из осеннего призыва, а наши ребята – из весеннего.

– В цинковых гробах, говорите? Но насколько мне известно, такое делается, если тела изуродованы, так?

– Обстоятельства их гибели так же темны, как и в нашем случае, – сухо ответила Инга. – Формулировки военного начальства звучат неопределенно и даже издевательски – они ничего не объясняют, просто не считая это нужным: мальчишки погибли «на службе Родине» – этого, очевидно, должно быть достаточно! Кстати, сначала родители получили известие о том, что их дети пропали без вести.

– Пропали без вести – в мирное время?! – не поверила я.

– Ну, возможно, так они пытались замаскировать слово «дезертировали»? – предположила Инга.

– Просто сюрреализм какой-то! Почему военная прокуратура не заинтересована выяснить, что творится в этой части?

– Я по опыту знаю, что несчастные случаи в армии происходят сплошь и рядом. Как правило, они являются следствием неуставных отношений. Раньше старослужащие избивали новичков и издевались над ними. Теперь более сильные прессуют более слабых. Но случаи с Макаровым, Бероевым и тремя другими погибшими выглядят не совсем обычно!

– И не говорите!

– Я раздобыла адреса родителей, – продолжала Инга, – но в данный момент у меня нет возможности самой поговорить с ними – улетаю в командировку за границу по основной работе. Я тут подумала… Раз уж вы принимаете такое участие в жизни Алевтины Макаровой, может, поможете?

– Это далеко от Питера?

– Да нет, один адрес под Всеволожском. Так как, съездите?

– Диктуйте!

* * *

Никита вызвался поехать со мной. Я обрадовалась: честно говоря, не хотелось пользоваться общественным транспортом, а Никита на машине. Кроме того, надежное мужское плечо рядом никогда не помеха.

Найти Смоляниновых оказалось не так-то просто. Во-первых, поселок Рахья находился довольно-таки далеко от самого Всеволожска, и дорога к нему оказалась настоящим испытанием даже в теплое время года. По всей протяженности трассы велись ремонтные работы, и мы продвигались с черепашьей скоростью. Наконец Никита выехал на главную улицу поселка и притормозил.

– Думаю, придется воспользоваться технологией опроса местного населения, – сказал он после того, как в течение нескольких минут внимательно изучал карту.

Выйдя из автомобиля, мы принялись останавливать людей, спрашивая, как найти нужный нам дом. Никто не мог помочь, но одна из старожилов предположила, что дом Смоляниновых, возможно, частный.

– Здесь повсюду коттеджные поселки, – сказала женщина. – Там богатеи проживают, но остались еще дома, из которых люди выезжать отказываются. Рано или поздно их все равно выселят!

Наводка местной жительницы оказалась верной, и через сорок минут блужданий мы наконец обнаружили нужное строение. Большое, но заметно покосившееся, окнами оно глядело в тупик, которым заканчивалась небольшая кривая улочка.

– Что-то не похоже, что тут кто-то живет, – пробормотал Никита, подходя к забору и пытаясь разглядеть территорию. Это оказалось нетрудно: колья торчали редко. За ними виднелись останки парников и густые заросли малины.

– Эй, хозяева! – крикнул Никита.

– Есть кто дома? – присоединилась к нему я.

Мы прислушались в ожидании ответа.

– Чего орем?

Обернувшись через улицу к домику, больше походившему на скворечник, мы увидели пожилую женщину. Она стояла, опершись обеими руками на аккуратно выкрашенный зеленой краской заборчик.

– Вы здесь проживаете? – вежливо поинтересовалась я.

– А что, похоже, что в гости пришла? – не слишком любезно ответила она вопросом на вопрос.

– Соседей своих хорошо знаете? – спросил Никита.

– Каких таких соседей – Смоляниновых, что ли? Ну, знала я их – дальше что? Вы-то небось из строительного треста, да?

– Почему вы так решили? – полюбопытствовала я.

– А ваши тут днем и ночью шастают, покоя не дают! – усмехнулась она. – Только я ничего продавать не собираюсь: всю жизнь прожила в этом доме и надеюсь смерть свою тоже здесь встретить!

– Мы не имеем никакого отношения к тресту, – поспешила успокоить я местную жительницу. – Мы по другому вопросу.

– Интересно, это по какому же?

В водянистых глазах собеседницы зажегся огонек интереса.

– По поводу их сына.

– Ванюшки-то? – удивленно протянула она. – Так он же помер!

– Мы в курсе, – сказал Никита. – По этой причине и решили нанести визит Смоляниновым.

– Так нету больше никаких Смоляниновых, – развела руками соседка. – Один Гоша остался, да и тот в психушку угодил!

– Гоша – это Георгий Устинович Смолянинов? – уточнила я.

– Ага.

– А его жена как же? – спросил Никита.

– Померла – уж пару месяцев тому. Как про сына узнала, а он ведь у них единственный, так и зачахла. А потом Гошка ее в сараюшке нашел, повесилась она.

– Господи, кошмар какой! – не сдержалась я.

– И не говорите… Погодьте, а что мы тут-то стоим? – внезапно спохватилась соседка, сменив гнев на милость после того, как выяснила, что мы не принадлежим к компании застройщиков. – Давайте-ка в дом, а то дождь вон собирается!

Дом у Прасковьи Евграфовны Хвощевой оказался самым что ни на есть деревенским – даже странно встретить такой вблизи большого города! Русская печь, разделяющая кухню и спальню, сейчас горела, и вкусный запах настиг нас уже в сенях. Заметив, как я с вожделением тяну носом, старушка хитро усмехнулась и спросила:

– Каши пшенной не желаете, гости дорогие?

– Э-э, – нерешительно протянула я, – неудобно как-то…

– Да чего ж тут неудобного? Давайте-ка садитесь за стол!

Имея мужа-вегетарианца, дома я частенько готовлю каши, и пшенка – одна из излюбленных мною тем. Я добавляю в нее курагу и изюм, яблоки и сушеную вишню, стремясь сделать это исконно русское блюдо как можно вкуснее. Однако то, чем потчевала нас Прасковья Евграфовна, не шло ни в какое сравнение с моими кулинарными изысками. В состав ее пшенной каши входили обычные ингредиенты, но ничего вкуснее я в жизни не пробовала. Может, дело в том, что молоко было деревенским, а масло – взбитым собственноручно?

– Значит, – сказала я, отставляя наконец тарелку, – Елена Смолянинова покончила с собой?

Пожилая женщина перекрестилась.

– Царствие ей небесное! Для Ленки-то это вообще невероятно, ведь она набожная была… Я ее с детства знала – еще до того, как она Гошку привела. И он тоже ей под стать оказался, и сынок ихний, Ванечка, хорошим пареньком вырос. И вот – такое!

– Отец из-за случившегося в психбольницу попал? – спросил Никита. – После смерти жены?

– Ага. И слава богу, а то ведь и посадить могли!

– За что? – удивилась я.

– За вандализм – вот за что! – изрекла Хвощева, воздев к потолку узловатый палец.

– За… что?

– За осквернение могилы, – спокойно повторила она. – Он могилу сына вскрыл.

– Да вы что?! – вырвалось у меня. – Зачем?

– Ваню-то в цинковом гробу доставили, знаете?

Мы с Никитой одновременно кивнули.

– В письме сообщили, что он подорвался на мине.

– На мине? – спросил Никита.

– Вот и Гоша спросил – откуда мина-то? Он военкомат и прокуратуру письмами забросал – не дурак, даром что деревенский!

– И что ему ответили?

– Сначала игнорировали просто. Но Гоша не унимался, и позже все-таки отписали, что, дескать, мина была времен Отечественной войны.

– Он же на границе с Китаем служил? – уточнил Никита.

– Вроде так.

– И откуда же там, пардон, мина времен Второй мировой?

Мне этот вопрос даже в голову не приходил. Прасковье Евграфовне, видимо, тоже.

– Ну, не знаю, – покачала она головой. – Им, наверное, виднее. Только Гошка военным тоже не поверил. Он решил, что дело с сыном нечисто, но никто и слушать не хотел. Участковый наш его открыто послал куда подальше, вот Гошка и решил сам правды добиться. Да только не вышло ничего: повязали его. Хорошо, адвокат попался знающий, доказал, что Гоша невменяемый, вот его в психдиспансер и упрятали. С тех пор он там сидит, а эти застройщики тут так и шастают. Видят, что дом бесхозный стоит, и облизываются, ироды! Да только мы тоже не лыком шиты, законы знаем. Не могут ведь они дом захапать, пока хозяин жив, хоть и на принудительном лечении?

– Нет, конечно, – уверенно ответила я. – А навестить Георгия можно?

– Может, и можно, – с сомнением в голосе сказала Хвощева. – Только ведь их там дрянью всякой пичкают – вдруг у него и вовсе крыша съехала? Да вы лучше с ветеринаром нашим поговорите, Никитичем: он все вам получше Гошки расскажет.

– Что за ветеринар?

– Прохор Никитич – хороший мужик, только сильно пьющий. Кстати, он ведь едва-едва не загремел под фанфары вместе с Гошкой!

– А он-то за что? – изумилась я.

– За то, что вскрытие провел.

– Ветеринар – провел вскрытие? – недоверчиво переспросил Никита.

– А что? Он, между прочим, отличный специалист. Вот если бы не пил, как сапожник, цены б ему не было! Знаете, как он с коровами? Как с царицами! И кроликов лечит, и кур…

– Мы верим, что ваш Никитич – гениальный ветеринар! – поспешила заверить я женщину. – Но как же все произошло?

– Да как, как… Гошка, устав по инстанциям бегать да отписки получать, решил сам до сути докопаться. Выпил он крепко, пришел на кладбище, да и выкопал Ваньку. У соседа из дачного поселка раздобыл автоген, разрезал гроб, погрузил тело на тележку и отвез к Никитичу. Там они еще на грудь приняли и разрезали парня – вот и все.

– Что – все?

– Да не знаю, нашли ли чего, только кто-то видел, как Гошка на кладбище копошился, и участковому стукнул. Задержали их прямо в доме у Никитича. Его тоже судить собирались, но вступилось поселковое начальство: он у нас – единственный ветеринар на всю округу, даже богатеи местные из коттеджных поселков к нему со своей живностью ездят. Гошка всю вину на себя взял, сказал, что заставил Никитича буквально под дулом пистолета! В общем, Никитича пожурили да отпустили, а вот Гошке легко отделаться не удалось… С другой стороны, в психушке все же лучше, чем в тюрьме, да?

Она с надеждой посмотрела на нас, ища подтверждения своему предположению.

– Намного, – кивнул Никита. – Более того, у Георгия много шансов выйти оттуда сравнительно скоро.

– Да, вот только зачем? – вздохнула Хвощева, и ее маленькое личико сморщилось, став похожим на печеное яблоко. – Семьи у него больше нет, работы – тоже… Раньше тут лесопилка была, все наши мужики там работали, а теперь, когда землю усиленно скупает строительный трест, хозяин лесопилку ликвидировал – говорят, перевез за двести километров к северу. Так что Гошке тут делать особо нечего!

Никитич жил на другом конце поселка. Как и предупреждала Прасковья Евграфовна, большинство домов стояли заброшенными, с дворами, заросшими высокой травой. Скорее всего, трест вел переговоры с родственниками умерших стариков о продаже собственности, и недалек тот час, когда здесь вырастут дома состоятельных людей, спешно меняющих город на пригород из желания жить на свежем воздухе. Однако дом ветеринара выгодно отличался от других: сразу становилось ясно, что здесь живет зажиточный человек. Фундамент приподняли, участок выложили плиткой, в окнах стояли стеклопакеты – очевидно, богатые клиенты Никитича, возившие к нему своих собачек и кошечек, неплохо платили.

Прохор Никитич встретил нас без энтузиазма.

– Значит, вас Евграфовна прислала? – крякнул он, усаживаясь на стул и делая нам знак последовать его примеру. Маленькая хрупкая женщина в платке несмело заглянула в комнату с вопросом:

– Может, чаю, Проша?

– Тащи, – милостиво согласился ветеринар. – Жена моя, Ольга, – пояснил он для нас.

Мой чуткий нос уловил запах перегара, и я слегка отодвинулась. Скорее всего, это – остаточное явление со вчерашнего дня, так как, насколько я могла судить, в данный момент Никитич был абсолютно трезв.

– Прасковья Евграфовна сказала, что вы помогали Георгию Смолянинову с телом его сына, – без обиняков заявил Никита.

– Я уже все рассказал! – нахмурился ветеринар.

– Но мы хотели бы помочь…

– Да чем вы поможете-то? – передернул плечами Никитич. – Гошка в психушке, женка его померла, а сын…

– Вот как раз о сыне-то мы и хотели с вами поговорить, – торопливо проговорила я. – Прасковья Евграфовна сказала, что вы проводили вскрытие тела Ивана – это правда?

– Ничего я не проводил! – взъерошился мужчина. Его руки, сложенные на коленях, сжались так сильно, что костяшки пальцев побелели. – Гошка все следователю рассказал: до вскрытия дело так и не дошло, нас схапали еще до того, как я приступил!

Глаза ветеринара бегали, и было ясно, что он откровенно врет.

– Вам нечего бояться, Прохор Никитич, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко и проникновенно. – Дело о вандализме и незаконном вскрытии закрыто, и никто не сможет вновь его возбудить. Нас интересует, что вы обнаружили при проведении аутопсии.

– Я же сказал – не было никакой аутопсии! – буркнул Никитич, отворачиваясь к окну. Теперь я видела только одну половину его лица. – За кого вы меня принимаете? Я не патологоанатом, а всего лишь ветеринар! Коровы, овцы, кролики, собаки, на худой конец, но людьми я не занимаюсь…

– Да скажи ты им, Проша, – со вздохом произнесла его жена, ставя на стол чайник. – С тех пор он спать перестал, – пожаловалась женщина, обращаясь к нам. Ее бледное лицо оказалось моложе, чем я решила вначале – наверное, из-за тонких губ, сложенных в горестную гримасу. – Пить стал больше, по ночам кричит…

– Да ладно тебе, Оль! – отмахнулся ветеринар. – Нет ничего такого.

– Да как же нет-то? – возмутилась она. – Мы же в одной кровати спим – слава богу, я не глухая, не слепая!

– А жаль, – сквозь зубы пробормотал ее муж.

– Господи, да что же вы там такого обнаружить могли, что не спите по ночам?! – спросила я.

– А то, что Ванюшку выпотрошили, как куренка! – понизив голос почти до шепота, ответила Ольга.

– То есть? – переспросил Никита.

Честно говоря, я тоже ничего не поняла.

– А то и есть, – хмыкнул ветеринар. – Парня уже вскрывали.

– Но это же нормально! – сказал с облегчением Никита. – В таких случаях необходимо проводить вскрытие.

– Что-то я не слышал, чтобы при вскрытии удаляли все органы, – буркнул ветеринар.

– Что-о-о? – одновременно взвизгнули мы с Никитой.

– Все вытащили – почки, печень, сердце, легкие, гипофиз… Кстати, ни о каком взрыве, о котором писалось в похоронке, и речи быть не могло: ни малейших следов я не обнаружил!

– За этим и понадобился цинковый гроб! – едва слышно пробормотала я.

– Точно! – закивал Никитич. – Когда Гошка это увидел, с ним настоящий припадок сделался. Я испугался, что он либо меня грохнет, либо сам убьется, и вызвал «Скорую». А вместе с ней прискакал участковый с помощниками: оказывается, кладбищенский сторож видел, как Георгий выкапывал гроб. Сначала думал, ему с пьяных глаз померещилось, что привидения по погосту бродят. Потом отсиделся, в себя пришел да и позвонил участковому.

– А милиция видела, в каком состоянии находилось тело Ивана? – спросила я.

– А как же? – пожал плечами ветеринар. – Все они видели.

– И ничего не предприняли?

– Не-а – кому охота с трупом возиться, к тому же – уже однажды похороненным? А чего вы удивляетесь? – спросил мужчина, видя наши с Никитой ошарашенные физиономии. – У нас ведь тут не Питер, а даже там такое случается! Если кому-то надо, конечно.

– И кому же было надо, по-вашему, чтобы дело замяли? – спросил Никита.

– Ну, во-первых, самому участковому: ему эти проблемы ни к чему, тем более что Георгия признали невменяемым: дескать, с горя он умом тронулся.

Я кивнула.

– Во-вторых, дело имело резонанс, и к нам в один прекрасный день сюда нагрянули люди в форме. Я ведь под судом ходил и не знал, посадят или не посадят. Грешным делом, Гошку клял на чем свет стоит – за то, что втянул меня… Но теперь-то понимаю, что прав он был, пытаясь правду о сыне выяснить. Он ведь перед тем, как решился могилу вскрыть, все инстанции обошел, и нигде ему не помогли – к кому еще ему было пойти, как не ко мне?!

– Вас запугивали? – спросил Никита, поняв, к чему клонится дело. – Те люди в форме?

– Не то чтобы запугивали, – усмехнулся Никитич, – но советовали попридержать язык. Я ведь и сам понимал, что нельзя было идти на поводу у Георгия, что мы против закона действовали, а те военные просто намекнули, что судья мне может по полной впаять – в отличие от Гошки, на психушку рассчитывать не приходилось! Вот я и сдрейфил, переписал заявление под их диктовку. Из дела мое первое заявление пропало, а на его месте возникло второе, где я писал, что мы с Георгием перепились, выкопали тело его сына и устроили ему поминки. Это-то и стало последним доказательством того, что Гошка безвозвратно сбрендил.

– И как же вам удалось избежать судебного преследования?

– Сам не пойму! – пожал плечами ветеринар. – Наверное, те военные подсуетились?

– Ну да, конечно, – проговорил Никита сердито. – Им же было невыгодно, чтобы на суде всплыли факты, которые они так старались скрыть!

– Да и глава нашей местной администрации вступился, – вмешалась Ольга. – Проша – единственный специалист на всю округу, и среди богатеев местных о нем добрая слава идет – они тоже поддержали решение о том, чтобы простить моего мужа! Простить, представляете?!

Ну что тут скажешь?

– А как по-вашему, – заговорила я спустя несколько минут, – Георгий в самом деле умом тронулся или его просто хотели упрятать подальше с глаз?

– Знаете, – с сомнением в голосе ответил Никитич, – когда я «Скорую» вызвал, мне казалось, что сбрендил он конкретно, но потом мы с ним виделись – у следователя, во Всеволожске.

– Вам удалось поговорить?

– Да, только назвать это разговором язык не поворачивается! Видя, как я испугался, Гошка взял вину на себя и сказал, что заставил меня. А я, видите, предал его, получается…

– На вашем месте любой бы так поступил, – сказал Никита. – Георгий ведь в больницу попал, и вы остались один на один с теми, кому ваше молчание было гораздо выгоднее, нежели истина!

– А вы что делать собираетесь? – спросил ветеринар.

– Похоже, – осторожно, стараясь не сболтнуть лишнего, ответила я, – Смоляниновы – не единственные пострадавшие.

– В самом деле? – вскинул голову Никитич.

– Еще несколько родителей получили детей в цинковых гробах, и все из той же части, что и ваши соседи.

Ольга переглянулась с мужем.

– Говорите, Ивашка не один такой? – уточнил Никитич.

– Мы пока не уверены, – быстро ответил Никита, опасаясь, что я выложу супругам больше положенного. – Признаться, идя к вам, мы никак не думали, что дело примет такой оборот, и нам нужно многое обдумать.

– Если можно, – добавила я, когда он умолк, – дайте адрес психиатрической больницы, где лежит Георгий?

– Она называется «Психотерапевтический реабилитационный центр», – поправил меня ветеринар. – В Ново-Девяткино располагается, а адреса, уж извините, не знаю!

– Ничего, мы найдем, – заверила его я.

– Если Гошка не… того, – сказал Никитич, провожая нас до ворот, – передавайте ему привет. И еще скажите, что я не хотел менять показания, просто… В общем, так уж вышло!

* * *

Поговорить с Георгием Смоляниновым нам не удалось. Приехав в Ново-Девяткино, мы направились прямиком в центр реабилитации, но там нам сказали, что в состоянии пациента Смолянинова наступило ухудшение, поэтому его перевели в одноместную палату и обкололи успокоительными во избежание дальнейших инцидентов. Когда мы попытались выяснить, что произошло, лечащий врач ответил, что Георгий напал на санитара. При этом он ругался и кричал, что у него убили жену и сына, а теперь хотят и его сгноить в психушке.

– Знаете, – между прочим заметил психиатр, – в какой-то степени мужика можно понять: он за очень короткий период времени лишился всей семьи – немудрено, что свихнулся!

Слышать от специалиста в психиатрии такое народное слово «свихнулся» было несколько странно, но потом я подумала, что в мире, наверное, мало врачей, подобных Павлу Кобзеву из Отдела медицинских расследований – вот он-то уж никогда не позволил бы себе подобных высказываний! Даже слово «психушка» было исключено из его лексикона.

– А зачем вы с ним поговорить-то хотите? – неожиданно поинтересовался доктор.

– Речь о его покойном сыне… – начала я, но психиатр прервал меня нетерпеливым взмахом руки.

– Нет-нет, только не о нем! У Смолянинова случаются минуты просветления, но любое упоминание о сыне повергает его в состояние глубочайшей депрессии.

– Уточните его диагноз, пожалуйста, – попросил Никита.

– Параноидальный психоз. Но это – больше для следователя и прокурора, конечно.

– То есть? – не поняла я.

– Смолянинова могли посадить за вандализм. За вандализм, представляете?! А за что его сажать-то – за то, что пытался правду о смерти сына выяснить?

– Значит, Смолянинов дееспособен? – уточнил Никита.

– Абсолютно. Во всяком случае, станет таким, когда мы его выпишем. Но вот когда это произойдет, я сказать вам не могу: отпустить Смолянинова сейчас – означало бы подвергнуть опасности его жизнь.

Мое первое мнение о враче из маленького психиатрического диспансера на окраине города оказалось ошибочным: далеко не каждый психиатр решился бы поставить более тяжелый диагноз пациенту только из жалости, рискуя собственным местом!

– Ну и что будем делать? – спросил Никита, когда мы, оголодавшие за день беготни, присели в кафе.

Прежде чем я успела ответить, зазвонил мой мобильный.

– Агния Кирилловна?

Вот не ожидала услышать голос Карпухина, ведь он вроде бы не заинтересовался моим делом.

– Я тут навел справки по вашей просьбе, – сказал майор, и я подумала, что, как обычно, ошиблась в Карпухине: он ни о чем не забывал и все старался довести до логического конца. – Как и предполагалось, пробиться сквозь стену военной тайны оказалось почти невозможно, – продолжал он, – и я воспользовался наводкой Андрея. Я разговаривал с ним по телефону, и он дал мне одно имечко. Короче, Агния, по-моему, вы случайно копнули землю лопатой и выкопали целый могильник!

– То есть?

– Вот что мне удалось выяснить. Во-первых, из части, где служил покойный сын вашей коллеги, дезертировал еще один кадр по имени Арсен Кочарян.

– Армянин? – удивилась я.

– Да он такой же армянин, как и мы с вами, – хмыкнул майор. – В том смысле, что призывался он из Питера. Мать русская, отец уже в третьем поколении проживает здесь, так что… Хотя в чем-то вы, несомненно, правы: армяне умеют устраиваться, и мне непонятно, как он загремел в Хабаровск, когда могли бы забрать в область!

– Не скажите, Артем Иванович, – возразила я. – Насколько мне известно, погранзаставы в том районе считаются неплохим местом службы – некоторые даже специально просят, чтобы их туда отправили.

– Возможно, спорить не стану. Так вот, насчет нашего дезертира: его до сих пор не нашли.

– А домой он не возвращался?

– Думаете, я не проверял?

Голос Карпухина звучал оскорбленно.

– Скорее всего, парень скрывается недалеко от заставы. Оттуда не так-то легко добраться до Питера, особенно без документов и денег. Что интересно, поначалу начальство пыталось замолчать факт дезертирства. Тревогу подняли родичи Кочаряна, когда он внезапно перестал звонить. Мать утверждает, что ее сын звонил ей чуть ли не каждый день, а тут уже больше недели от него ни слуху ни духу. Направили запрос в часть, но ответа не получили.

– Разумеется, – усмехнулась я в трубку. – Каждый документ по законам российской бюрократии должен вылежаться по меньшей мере месяц!

– Полагаю, дело не в этом, – возразил майор. – Кому понравится, что с заставы бегут солдаты?

– Но ведь об этом все равно узнают, рано или поздно?

– Видать, они надеются, что к тому времени парень отыщется – помыкается по дремучим лесам, оголодает да и придет с повинной. Другое дело, если бы он пропал под Питером – пешком можно дойти до дому! Но я ведь еще самого главного вам не сказал: Кочарян этот пропал аккурат в тот самый день, когда, как утверждается в официальных письмах и отчетах, Бероев и Макаров «нечаянно подстрелили друг друга»!

– Да вы что?!

– Вот-вот, не падайте со стула – в тот самый день!

– Господи, но что же это получается? Получается, что, возможно, бежали все трое, а Федора и Костика…

– Подстрелила поисковая команда! – закончил за меня майор. – И, уж можете мне поверить, они этого ни за что не признают!

– А что должны делать с дезертирами, Артем Иванович? – растерянно спросила я. – Их не могут…

– Могут, Агния Кирилловна, – перебил майор. – Но только для этого должны сложиться определенные обстоятельства. Понимаете, одно дело, если парни сбежали, прихватив оружие, и начали, скажем, разбойничать в окрестных деревнях – тогда, разумеется, был бы отдан приказ их задержать любой ценой. Но даже в этом случае их нельзя просто убивать. В боевой обстановке ситуация несколько иная, и по законам военного времени дезертиров расстреливают без суда и следствия. Сейчас войны нет, о захвате заложников, разбое и перестрелках речи не идет – что же тогда произошло, спрашивается? Военные не преминули бы сообщить о факте дезертирства и последующем задержании с летальным исходом. То, что они этого не сделали, говорит о том, что дело обстояло как-то иначе.

– Они хотят скрыть, что случилось на самом деле?

– Похоже на то, – вздохнул Карпухин. – Только вот ни вы, ни я с этим ничего поделать не сможем – где мы и где Хабаровск и это пресловутое село Казаково, где расположена часть!

– Значит, все спустят на тормозах? – спросила я сердито. – Парней, возможно, расстрелял патруль, но никто никогда не узнает правды?

Майор молчал в трубку.

– А что бы вы могли предложить, Артем Иванович? – спросила я, так и не дождавшись ответа.

– Надо бы провести эксгумацию тел, – неохотно сказал Карпухин. – Проверить характер ранений и выяснить, действительно ли парни стреляли друг в друга.

– И как получить разрешение на эксгумацию?

– Только через суд. Тянуться это будет несколько месяцев, и нет никаких гарантий, что суд решит вопрос положительно.

– А если получить разрешение от прокурора?

– От какого прокурора – от военного? Не дождетесь – они уже и так показали свою готовность «сотрудничать»! Можно что-то предпринять, если бы удалось доказать факт криминала, но как, простите, это сделать, не имея на руках результатов вскрытия?

– Да-а, – протянула я, – замкнутый круг какой-то получается…

– Так что вы собираетесь делать, Агния?

– Что я собираюсь делать?

– Бросьте, – хмыкнул Карпухин, – вы ведь не привыкли бросать дело на полпути! Только ничего по ходу не натворите, лады?

Он повесил трубку раньше, чем я успела отреагировать на его слова.

* * *

В одном майор Карпухин определенно прав: я не люблю бросать дело на полпути, а в деле Костика что-то явно нечисто, поэтому я решила проверить других потерпевших, упомянутых Ингой Шацкой. К сожалению, семьи Петра Терехина и Романа Бурко проживали в Кировске и Хабаровске соответственно, поэтому я решила позвонить. Конечно, звонок и личный визит – не одно и то же, но за неимением лучшего сойдет. По первому телефону со мной разговаривать отказались.

– Мы решили этот вопрос, – довольно грубо буркнул в трубку мужчина – как я поняла, отец Петра. – Не звоните больше, не травите душу!

Он тут же бросил трубку, и я, разочарованная, не сразу решилась на второй звонок – на этот раз Бурко. Инга дала мне номер мобильника матери Романа, а не домашний телефон, но трубку никто не снимал. Решив, что позвоню позднее, я отправилась на работу. Там царили суматоха и неразбериха: в приемный покой набилось столько народу, что буквально яблоку было негде упасть.

– Что случилось? – спросила я, обращаясь к дежурному хирургу.

– Какой-то дурдом, Агния Кирилловна – ну просто полный абзац! – отозвался запаренный Илья Гельман. – Лето на дворе, а народу с травмами – прямо как зимой!

– Значит, Павлу на сегодня работа обеспечена?

– Это точно! – хохотнул Гельман. – Он уже несколько раз спрашивал, не появлялись ли вы!

По пути к лестнице я с ужасом обозревала страждущий народ, с мученическими выражениями на лицах сидящий вдоль стен. Те, кто сидеть не могли, лежали на каталках, но их не спешили осматривать – Илья и так с ног сбивался. Выяснилось, что неподалеку от нас, на перекрестке, произошло крупное ДТП с участием маршрутного такси и всех свезли в нашу больницу, дежурную по городу. Врачам «Скорой помощи» было наплевать на то, что приемное отделение не способно справиться с таким безумным потоком клиентов, поэтому они все везли и везли пострадавших. Прямо посреди приемного покоя, перегородив узенький коридорчик, лежала молодая беременная женщина. Она тихонько постанывала, но подойти было некому. Некому, кроме меня.

– Вы здесь одна? – спросила я, наклоняясь над каталкой.

– Нет, – кряхтя, ответила она. – Муж… пошел за водой.

– У вас схватки?

– Нет, что вы! – испуганно выкатив глаза, воскликнула она и скривилась, словно от сильной боли. – У меня… перелом голени.

– Какой месяц?

– Восьмой…

– Надо срочно сделать УЗИ! – нахмурилась я. – Живот не болит?

– Ой, не знаю – так болит нога, что я остальных частей тела просто не чувствую!

В этот самый момент к нам подскочил низенький, тощий, здорово смахивающий на хорька мужичонка в белом халате.

– Вы, что ли, беременная? – громко вопросил он. Я отметила про себя, что никогда раньше его не видела – немудрено, ведь я в основном работаю в операционной. Если он гинеколог, подумалось мне, то его вопрос звучит глупо: только слепой не увидел бы огромный живот пациентки! «Хорек» подозрительно просканировал меня цепкими маленькими глазками.

– Вы – родственница? – поинтересовался он.

– Я здесь работаю, в анестезии и реанимации.

– По-моему, она – не ваш клиент, – резко сказал гинеколог. – Ну, будем смотреть? – обратился он к девушке, привычным движением натягивая перчатку.

– Что – здесь?! – испуганно пискнула она, глядя на меня в поисках поддержки.

– А что такое? – нетерпеливо спросил мужчина, оглядываясь. Похоже, его нимало не смущало количество людей, половина которых принадлежали к мужскому полу. Ну, его, может, и не беспокоил столь «незначительный» факт, а вот пациентку и меня – очень даже.

– Вы хотя бы ширму натянули, что ли! – с упреком сказала я.

– А держать ее вы будете? – парировал он.

– Тогда нужно найти какое-нибудь помещение, – не сдавалась я.

– Вот и ищите, а пока ищете, мы тут быстренько…

– Нет! – взвизгнула пациентка, когда рука гинеколога скользнула под ее широкую юбку. Мне на мгновение показалось, что я присутствую при изнасиловании.

– Погодите! – почти так же громко, как и девушка, вскрикнула я. – Сейчас найдем что-нибудь!

Сломя голову я кинулась по коридору, заглядывая во все двери. Кабинет маммографии, расположенный неподалеку от приемного покоя, оказался свободен, и я спросила сестричку – к счастью, знакомую, – можно ли нам на несколько минут воспользоваться помещением для осмотра пострадавшей беременной женщины. Сестричка разрешила, и я кинулась обратно. В ответ на отличную новость о свободном кабинете гинеколог недовольно поджал губы – видимо, он терпеть не мог терять время попусту. Однако ему ничего не оставалось делать, кроме как пойти за мной. Каталку толкал муж молодой женщины, к тому времени уже появившийся с пластиковой бутылкой воды из больничного автомата. Решив, что моя миссия выполнена, я направилась в отделение, то и дело поглядывая на часы: до первой плановой операции оставалось не больше десяти минут, и, скорее всего, сегодня и у меня работы прибавится – с учетом того, что происходит в приемном покое. По дороге я размышляла над тем, почему вид одиноко лежащей среди прочих беременной пациентки вызвал во мне такое острое чувство жалости и сопричастности. Неужели дело в моей собственной беременности? Черт, а я ведь и думать об этом забыла, занимаясь делом Костика, а проблема-то никуда не делась!

* * *

– Надо встретиться, – сказала Лариска в трубку. Голос ее звучал таинственно, и я подумала, что речь об очередном возможном «папе для девочек». Лариска – моя лучшая подруга. Она работает стоматологом и воспитывает троих девчонок. Лариска ни разу не была замужем, о чем постоянно плачется, а все дети родились от разных мужчин, с которыми в определенный момент жизни она надеялась связать свою судьбу. К сожалению, не получилось. Но моя подружка и не думает отчаиваться: она абсолютно уверена, что рано или поздно ее принц на белом коне выедет прямо из лифта и предложит руку, сердце и кошелек ей и ее дочкам. Я тоже в этом нисколько не сомневаюсь, ведь более храброго и целеустремленного борца за существование я не встречала!

– Даже не знаю, – пробормотала я в ответ на ее реплику. Ноги гудели после безумного дня в операционной, и я надеялась отлежаться на диване, тупо глядя в ящик.

– Я приеду, – сообщила Лариска и повесила трубку.

Я с тоской подумала о том, что плакали мои несколько часов тишины и покоя. С другой стороны, мы давно не виделись, а Ларискино общество неизменно доставляет мне удовольствие. У моей подруги есть неоспоримый дар болтать обо всем на свете и одновременно ни о чем, и это здорово расслабляет – почти как spa-процедуры.

Она ввалилась в квартиру, увешанная сумками с покупками.

– Заскочила в «МЕГУ», – протрещала она, сваливая пакеты на пол. Мой трехлапый курцхаар Юбер тут же принялся обнюхивать их на предмет наличия съестного. Одну лапу Юбер потерял в свою бытность подопытным животным на борту лайнера-госпиталя «Панацея», и мне удалось спасти его от дальнейших экспериментов – возможно, даже от верной смерти[3]. Для охотничьего пса потеря лапы, казалось бы, должна была стать фатальной, но, по-моему, Юбер чувствует себя прекрасно. И на трех лапах он скачет быстрее нормальных собак, поэтому никому и в голову не приходит считать его инвалидом. Шилов, правда, предлагал подумать о протезировании, но Юбер уже так привык к своей трехлапости, что протез только помешал бы ему наслаждаться жизнью. Потрепав собаку по холке, Лариска прошла в гостиную.

– Шилова нет? Это хорошо, – сказала она, плюхаясь на диван, который даже не прогнулся под ее весом. В Лариске всего-то килограммов сорок, поэтому лифт, не чувствуя ее веса, закрывается и уезжает, если она специально не держит двери руками. – Шилов нам сегодня вовсе ни к чему.

– Кофе будешь? – спросила я, чувствуя желание оттянуть разговор. У меня неплохо развита интуиция, и сейчас она подсказывала, что беседа предстоит не из приятных.

– И кофе, и супчику, если есть, и котлет, – закивала головой подруга. Она знает, что у меня всегда есть, чем поживиться в плане еды – просто не представляю, как она растит своих девчонок. Хотя, вру – вполне представляю, ведь старшей уже шестнадцать, и она отлично готовит.

На кухне я начала суетиться, разогревая пищу, когда в дверях появилась Лариска, не желающая сидеть в гостиной в одиночестве. Прислонившись к косяку, она сложила похожие на птичьи лапки руки на груди и уставилась на меня немигающим взглядом.

– Ну, говори! – не выдержала я. – Вижу же, что тебе невтерпеж!

– Это касается Шилова.

Лариска считала Олега идеальным мужем – до тех пор, пока мы с ней вместе не узнали о его измене.

– Я вчера вернулась из Москвы, с конгресса стоматологов, – продолжала она.

– И как, не зря съездила?

– Не зря, – хмыкнула Лариска. – То есть на конгрессе ничего интересного не было, зато на вокзале я видела Шилова.

– Ты что-то путаешь, – покачала я головой. – Олег в последний раз ездил в Москву две недели назад.

– А я не сказала, что видела его на вокзале в Москве – он был на Московском вокзале, здесь, в Питере.

– Встречал кого-то? – стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, спросила я.

– Нет, провожал. Ее.

Я замерла над кастрюлей, до боли в пальцах сжав половник.

– Ее?

В уточнении не было необходимости: она – значит, та самая женщина, с которой Шилов мне изменял, его московская коллега. Когда он принял пост директора клиники, я понимала, что это означало продолжение их общения. Вероятно, мне стоило встать в позу и заставить Олега остаться на посту заведующего отделением в моей больнице, но тем самым я отказала бы ему в возможности построения блестящей карьеры. Кроме того, я никогда не стала бы пытаться отвратить мужа от любовницы при помощи каких-то женских хитростей и уловок, ведь мы взрослые люди! Что ж, значит, я ошибалась, считая, что Шилов порвал с той женщиной.

– И что? – через силу произнесла я.

Лариска испытующе посмотрела мне в глаза.

– Ты спокойна, как удав! – с интересом проговорила она, покачивая головой из стороны в сторону, как автомобильная игрушка. – Что, совсем не удивлена?

– Удивлена, – вздохнула я. – Как… они себя вели?

– Прилично – ни объятий, ни поцелуев, – честно ответила Лариска. – Хотя на прощание они все-таки чмокнулись – в щечку.

– Вот видишь!

– Агния, ты действительно считаешь, что у них все кончено? Думаешь, Шилов поперся бы на вокзал в разгар рабочего дня, чтобы проводить просто коллегу?

– Они ведь знакомы с институтских времен, – неуверенно сказала я. – Было бы странно, если бы они полностью прервали всякие отношения…

– Всякие?! Ты меня удивляешь, Агния, ты сама на себя не похожа, когда это говоришь!

– А чего ты от меня ждешь – что я побросаю вещи в чемодан и рвану к маме?! – внезапно сорвалась я. – Если помнишь, так я и намеревалась сделать в тот, первый раз, и именно ты меня и отговорила!

– Не кипятись, Агния, – вытянула ладони вперед в защитном жесте Лариска. – Я же на твоей стороне!

Это правда: Лариска всегда меня поддерживает – просто не представляю, как бы я выжила без нее в самый трудный период, когда Славка свинтил.

– Прости, – виноватым голосом сказала я, кладя наконец половник на стол и поворачиваясь лицом к подруге. – У меня сейчас нервы ни к черту.

– Из-за Олега? Или из-за Андрея?

– С Андреем все кончено.

– Да ты что?! Ну, подружка, ты даешь – у тебя семь пятниц на неделе, я за тобой не поспеваю… И с чего же такое скоропалительное и неожиданное решение?

– Я залетела.

– В смы?.. Ох, беременная, что ли?! – глаза Лариски распахнулись так широко, что веки почти перестали быть видны.

– Угу.

– А папаша?..

– Черт его знает! – бессильно махнула я рукой.

– Вот это да…

Как будто ноги отказывались держать ее, Лариска тяжело опустилась на стул.

– Не знаю, радоваться или огорчаться! – пробормотала она, не сводя с меня взгляда. – Ты-то сама как?

– Пока не пойму, – честно ответила я.

– Будешь рожать?

– Не знаю. Особенно после того, что ты рассказала.

– Ну уж нет, Агния, ты это брось! – воскликнула Лариска, подскакивая на стуле. – Я не собираюсь быть виноватой в твоем аборте!

– Я еще ничего не решила.

– Это хорошо, потому что я лично считаю, что тебе нужно рожать, – уже более спокойным тоном сказала подруга. – Это же такой подарок – в нашем-то возрасте! Кроме того, ты не думала, что ребенок может все изменить в вашей с Олегом жизни?

– Я далека от мысли, что дети скрепляют союз, твой пример, уж извини, доказывает как раз противоположное.

– Причем многократно… как минимум трижды! – кивнула Лариска, и мы, глядя друг другу в глаза, не сговариваясь, расхохотались. В ситуации не было ничего комичного, и все же обстановка слегка разрядилась. Насмеявшись вдоволь и вытерев глаза полотенцем, подруга вновь заговорила серьезным голосом.

– Так что делать будем?

Она не спросила, что буду делать я, она использовала местоимение «мы», и я ощутила прилив благодарности за то, что Лариска таким образом продемонстрировала свою сопричастность.

– Вот думаю, – вздохнула я. – Аборт в моем возрасте – дело опасное. Не говоря уж о родах!

– Да ладно тебе, – отмахнулась подружка. – Джулия Робертс родила когда – в сорок шесть?

– У нее денег куры не клюют, уход…

– Думаешь, Шилов не поставит на уши весь город, чтобы ты успешно родила? Да у него академики будут на цырлах вокруг твоей кровати бегать!

В этом она, положим, права. Я уже думала над тем, что больше всех на свете рождению ребенка, скорее всего, обрадуется именно Олег. Правда, эта уверенность была у меня до того, как Лариска сообщила новые факты! Словно услышав мои мысли, она сказала:

– Знаешь, подруга, рожаем мы для себя, а не для мужей – поверь мне как «ветерану родильного фронта»! Заметь, я почти все время находилась одна, ведь стоило мне радостно сообщить очередному кандидату в мужья о своей беременности, как он благополучно исчезал в закате. А у тебя есть мама, Дэн, я – да бог с ним, с Шиловым, даже если он уйдет к этой своей чувырле! Кстати, он вряд ли уйдет.

– Почему? – полюбопытствовала я.

– Да потому, что он старательно выстраивал ваши отношения. Сменил работу, купил дом – разве мужчина станет этим заниматься, если не планирует долгую совместную жизнь? А от ошибок никто не застрахован – ты ведь и сама не без греха!

Странно, что, принеся на хвосте неприятную новость, Лариска сама же кинулась защищать Олега. Возможно, на нее так повлияло известие о моей беременности? Однако с ее последним высказыванием я согласиться никак не могла: Андрей не был моей «ошибкой», он был, пожалуй, самым лучшим, что произошло со мной за всю сознательную жизнь! Он вошел в нее неожиданно и ушел по первому требованию, не пытаясь спорить и уговаривать, поняв, что я приняла решение. Вот только Андрей наверняка не знал, что я-то как раз ожидала споров и уговоров в надежде, что его доводы заставят меня передумать.

– А ты не… – начала Лариска, когда зазвонил мой телефон. Увидев на экране незнакомый номер, я недоуменно спросила:

– Кто это?

– Вы мне звонили, – раздался женский голос. – Я – Дарья Бурко.

– Бур… – Боже, ну, конечно же: совершенно забыла, что полдня названивала матери погибшего солдатика!

Быстренько представившись, я изложила суть проблемы.

– Я не совсем понимаю, что вы от меня хотите? – тихо спросила женщина. – Мне Ромочку доставили в урне.

– То есть… его кремировали на месте?!

– Вот именно! – почти закричала в трубку Дарья. – А он ведь верующий сильно был, для него кремация была… ну просто недопустима, понимаете?!

Конечно, я все понимала. Неважно, насколько человек верующий, но он сам или его родственники, и только они, имеют право решать, как именно следует похоронить покойного. Существуют некоторые обстоятельства – к примеру, высокие температуры, в результате которых тело может испортиться, или ситуация, в которой невозможно перевезти тело из очень отдаленной точки, но это – не наш случай!

Пока эти мысли проносились в моей голове, я, естественно, молчала. Дарья Бурко, видимо, решила, что я обиделась, поэтому сказала:

– Вы уж меня извините, я не хотела грубить. Просто, хоть это и случилось несколько месяцев назад, я до сих пор так и не оправилась. Каждый день благодарю бога, что родила четверых, но разве это означает, что можно обойтись без одного или двоих? Разве можно обойтись одной рукой или одной ногой? Со дня гибели Ромы я чувствую себя инвалидом – не могу ничего делать, не могу с людьми разговаривать, которые знали моего сына… А вы почему мне звонили? – внезапно сменила она тему.

– Как вам объяснили происшедшее? – спросила я, избегая прямого ответа. – Как погиб Роман?

– Они сказали, что он подорвался на гранате.

– В самом деле?

– Ну да. Поэтому, сказали, от него… мало что осталось, вот и пришлось кремировать.

Слова давались несчастной матери с трудом, но она все же говорила, и я почувствовала к ней благодарность: отец Петра Терехина вообще отказался со мной беседовать, и это можно понять!

– Так он не один, что ли? – снова спросила Дарья, так как я слишком долго молчала, размышляя над ее словами. – Рома-то мой – не один такой?

– Похоже, не один, – ответила я.

– И сколько их?

– Как минимум пятеро – вместе с Романом.

Между нами повисло длительное молчание. В сущности, говорить было больше не о чем, но я сама не решалась прервать тишину и попрощаться – мне казалось, это выглядело бы бездушным.

– Сделайте что-нибудь, – вновь заговорила Дарья голосом, в котором чувствовалась надежда. – Сделайте так, чтобы кто-то получил наказание за то, что произошло, пожалуйста! Я ведь не поверила, что с Ромой такое случилось. Он всегда был аккуратным мальчиком, спортсменом, потому-то я и в армию его безбоязненно отпустила, думала, станет самостоятельным, чему-то полезному научится… Да и сам он хотел служить, откосить и не думал даже! Не мог он «неаккуратно обращаться с гранатой» – никак не мог! Вы хотя бы попытаетесь?

– Попытаюсь, – пообещала я, чувствуя растущую уверенность. – Обязательно попытаюсь!

– О чем это вы таком говорили? – спросила Лариска, как только я повесила трубку. – Какие-то ужасы опять, да?

– Понимаешь, Ларис, – задумчиво ответила я, – в одной и той же военной части на погранзаставе слишком часто погибают или пропадают солдаты. Мы уже пятерых насчитали. Самое непонятное то, что двоих ребят доставили в цинковых гробах, а вот этого кремировали на месте, хотя, на мой взгляд, в этом не было никакой необходимости. Последние мальчики, по словам командования, застрелили друг друга. Чему они там учат призывников, раз они сами себя калечат, спрашивается? Что-то тут нечисто… А еще один парень, оказывается, в день смерти этих двоих сбежал из части, о чем никто не потрудился сообщить родителям!

Лариска глядела на меня широко распахнутыми глазами и трясла головой, словно пытаясь стряхнуть невидимую пыль с туго накрученных локонов.

– Слава богу, у меня только девчонки! – пробормотала она. – Слава богу!

Уже во второй раз за короткое время я слышала подобное. Кто же произнес эту фразу в первый раз? Ах, да – Инга Шацкая! Если я правильно помню, она дословно сказала: «Надо девочек рожать».

* * *

– Так как вам кажется, мы могли бы получить разрешение на повторную эксгумацию тела Ивана Смолянинова? – спросила я Карпухина, изложив ему все, что узнала за последнее время.

– На повторную эксгумацию? Ну-у-у, даже не знаю, – протянул он. – Уж больно свидетель ваш неадекватен! Будь этот, как его…

– Смолянинов.

– Вот-вот, будь он нормальным…

– Но психиатр говорит, что он совершенно нормальный! – перебила я майора. – Человек находится в глубокой депрессии, но он не псих.

– Это, пардон, придется доказывать сначала прокурору, а потом и суду, – рассудительно заметил Карпухин. – Показания Смолянинова легко подвергнуть сомнению.

– Какому сомнению? Если у парня отсутствуют внутренние органы…

– Вот оно!

– Что – оно?

– Ключевое слово, Агния: «если»! Вы уверены, что дело обстоит именно так, что это не бред шизофреника?

– А показания ветеринара? Он чувствует себя виноватым в том, что не помог соседу в тот, первый раз, поэтому, полагаю, сейчас согласился бы свидетельствовать в его поддержку.

– Это его свидетельство тоже недорого стоит.

– Почему же?

– Да потому, – вздохнул майор, – что этот ветеринар участвовал в той неправдоподобной авантюре. Разве вы не понимаете, что невозможно доказать изъятие органов до того, как за дело взялся этот самый умелец!

– Неужели вы считаете, что отец и ветеринар выпотрошили мальчика собственноручно?!

– Разумеется, Агния Кирилловна, я так не считаю! – поморщился Карпухин. – Но прокурор может так посчитать, особенно если военная прокуратура решит дискредитировать свидетелей.

– А зачем им это может понадобиться?

– А зачем понадобилось скрывать факт изъятия органов? Думаете, их устроит, если в газетах поднимется шумиха? Если станут болтать не только о том, что в армии пачками гибнут парни – это уже давно не новость! – а что их уродуют и отправляют родителям в цинковых гробах?!

– Вы думаете, что, если дело все-таки возбудить, начнется борьба военной и гражданской прокуратур? – задумчиво спросила я, бессознательно потирая подбородок.

– Боюсь, что так. Кроме того, не забывайте, что область моих полномочий весьма ограничена территориально – парни погибли у черта на куличках!

– И что, вы предлагаете все бросить? Забыть о случившемся, оставить несчастных родителей наедине с вопросами, которые они задают себе каждый день?

– Я этого не говорил. Выход есть, но он может вам не понравиться.

– Какой выход?

– Сделайте это делом ОМР.

Ответ был настолько очевиден и банален, что я не сразу нашлась что ответить. В самом деле, разве, по крайней мере, у одного из солдат не изъяты органы? Конечно, речь может идти и о ритуальном убийстве, к примеру, но что, если нет?

– Во-первых, – словно боясь, что я не восприму его слова всерьез, снова заговорил Карпухин, – ОМР не имеет территориальных границ – неважно, где погибли эти солдатики, где проживали и похоронены. Во-вторых, военная прокуратура вам не указ, так как вы – гражданское подразделение, подчиняющееся губернатору Санкт-Петербурга. На вашем месте я бы поговорил с Кропоткиной – она хорошо к вам относится, гораздо лучше, чем к Андрею, и, возможно, ее заинтересует возможность вновь выставить себя и губернатора в выгодном свете? Совсем недавно их вновь переназначили, и нужно срочно продемонстрировать, что Президент не ошибся и что они по-прежнему, так сказать, держат руку на пульсе!

Вице-губернатор Кропоткина и в самом деле отлично ко мне относилась – даже не представляю почему. Именно с ее легкой руки я оказалась в ОМР, чем первоначально и вызвала глубокую неприязнь Андрея. Он счел меня ставленницей вице-губернатора, призванной шпионить за ним! Но упоминание об Андрее также заставило меня засомневаться. Да, он оставил меня за старшую, но я ведь ничегошеньки не умею! Руководитель из меня никудышный, я понятия не имею, с чего начать – каждый раз я всего лишь выполняла указания Андрея. У него имелись обширные связи, он всегда знал, кому позвонить, на кого надавить, какие механизмы задействовать, а я – что я могу? Очевидно, моя нерешительность отразилась на моем лице, потому что майор сказал:

– Ну-ну, не тушуйтесь, Агния Кирилловна, вы гораздо более инициативны, чем думаете о себе! Вспомните хотя бы ситуацию с «Панацеей». Вы находились на борту корабля посреди океана совершенно одна, во враждебном окружении, среди людей, говорящих на других языках, – и все же не только сумели выбраться живой и здоровой, но еще и выполнили задание Интерпола![4]

– Да если бы не… – начала я и захлопнула рот. Рассказывать майору о Фэй Хуанге, без которого я ни за что бы не выбралась, не стоило: в конце концов, о нем мало что знал даже Еленин, глава российского отделения Интерпола, который и отправил меня на «Панацею». Этот человек так и остался для меня загадкой, и я понимала, что, распространяясь о нем, могу нанести непоправимый вред.

– Даже не знаю, – сказала я, надеясь, что Карпухин не заметил моей оговорки. – Это такая ответственность!

– Вы хотите помочь этим людям, так? Матерям, таким же, как вы сами?

Я только кивнула головой.

– Вот и действуйте! Я, со своей стороны, готов помочь всем, чем смогу – неофициально, разумеется. У меня есть один контакт в местной военной прокуратуре. От него, к сожалению, ничего не зависит, но кое-какую информацию в случае чего он обеспечить сможет, а это в нашем с вами положении уже немало. Пошлите кого-нибудь в этот богом забытый поселок – кого-нибудь дельного… Да хоть Дениса, что ли?

– Дениса?!

Эта мысль показалась мне дикой. Денис Агеев – сын моей покойной подруги Людмилы и друг Дэна. Он заканчивает медицинский институт и буквально пару месяцев назад здорово помог нам в расследовании дела о «городских вампирах»[5]. Правда, я до сих пор не оправилась от его последствий, едва не потеряв обоих – и Дэна, и Дениса! Они же, как мне кажется, отнеслись к случившемуся со свойственной юности беспечностью.

– Как бы вам ни трудно было это признать, Агния, – усмехнулся майор, забавляясь моей реакцией, – Денис – взрослый мужчина. Кроме того, есть Никита, Павел Кобзев и другие, кто мог бы подсобить в этом деле. В общем, Агния Кирилловна, дерзайте!

И он похлопал меня по плечу, словно генерал солдата-новобранца, отправляющий его на передовую. И почему это генералы всегда так уверены в своей правоте?

* * *

Сидя напротив Олега, уминающего салат из морепродуктов, заботливо купленный мной в супермаркете по пути домой, я исподволь наблюдала за ним, пытаясь понять, насколько он виновен. Разговор с Лариской все изменил, хотя мне и было трудно это признать. Я убеждала себя, что уже успокоилась и не думаю об Андрее – во всяком случае как о любовнике. Я без конца твердила себе, что наш союз с Шиловым идеален, так как мы отлично уживаемся вместе, понимаем друг друга и всегда находим интересные темы для разговора. Но это ли мне необходимо? Может, я и сама виновата в том, что наш брак не работает, но времена, когда я обвиняла себя во всех смертных грехах, миновали безвозвратно. Я учусь жить так, как мне самой нравится, и самобичевание не вписывается в мои планы. В конце концов, я самостоятельный человек, со своими стремлениями и потребностями, и если Олегу они не нравятся, то ему придется меня извинить – мне все равно! Я не брошу работу в ОМР, потому что она мне интересна, я ощущаю себя нужной. Был такой старый советский фильм под названием «Человек на своем месте», и сейчас, впервые за всю жизнь, я чувствую, что это определение относится и ко мне. Раньше я была просто дочерью, просто матерью, просто анестезиологом, одной из нескольких человек в бригаде. Конечно, от меня многое зависело, но я являлась лишь частью целого, а не самостоятельной единицей, принимающей решения. Теперь же я – человек, к которому обращаются за помощью, и я действительно могу что-то сделать! И это очень важно, что бы там ни думал Шилов. Кроме того, скорее всего, моя занятость в ОМР – всего лишь отговорка, которой Олег успокаивает себя, изменяя мне со своей блондинкой, ведь раньше моя работа ему не мешала. Когда я выходила замуж, мне казалось, что Шилов не из тех, кто будет ходить налево. Или дело не в нем, а во всей мужской породе? Может, они просто не могут оставаться моногамными долгое время и им требуется разнообразие? Интересно, если бы мои чувства к Андрею и в самом деле угасли, я бы задумывалась над этой проблемой или проглотила бы обиду и закрыла глаза на проделки мужа? Оставался еще ребенок, который с каждым днем становится все больше, и скоро вопрос об аборте потеряет свою актуальность. Что, если Лариска права: мы рожаем для себя, а не для тех, с кем находимся в данный момент, и расхожая фраза «ребенку нужен отец» уже стала пережитком прошлого? Ларискины прекрасные девчонки доказывают этот тезис в полной мере, да и Дэн, чье взросление пришлось как раз на отсутствие в его жизни папаши, тоже.

– Ты чего так смотришь? – спросил Олег, выводя меня из состояния задумчивости.

– Да нет, ничего, – покачала я головой.

– Ты сегодня странная, – вздохнул он, откладывая вилку. – И вообще в последнее время… Неужели это из-за мертвых солдатиков?

– Да, все из-за них, – ухватилась я за его подсказку как за спасательный круг. Интересно, если бы я прямо сейчас выдала ему, что знаю о его отношениях с блондинкой? Стал бы он разубеждать меня, уверяя, что все кончено или что ничего вовсе не было, или… Нет, время для правды-матки еще не пришло. Мне нужно взять тайм-аут и все хорошенько обдумать. Мама не устает упрекать меня в том, как тяжело и медленно я принимаю решения, как много времени у меня занимает собраться с духом. Что ж, она другая, а я вот такая как есть – нерешительная и мятущаяся.

– В последнее время ты выглядишь усталой, – продолжал Олег, внимательно разглядывая мое лицо. – Мешки под глазами появились.

– Наверное, старею.

– Глупости! – отмахнулся он. – Просто тебе необходим отдых. Как насчет поездки к морю? В Турции сейчас самый сезон… Или, может, на Канары?

– Вдвоем?

– Н-нет, боюсь, поехать вдвоем мы не сможем – полно работы в клинике, – покачал головой Шилов. – Мы ведь недавно открыли новое отделение. Возьми Лариску, а? Я даже готов оплатить обе путевки, если она поедет. Ей, кстати, тоже полезно развеяться, а девчонок может к матери сплавить на пару недель – чем не выход?

Да уж, выход и в самом деле знатный – особенно когда мечтаешь избавиться от жены, чтобы свободно общаться с любовницей!

– Я подумаю, – сухо ответила я. – Надо поговорить с Лариской и вообще…

– Подумай-подумай, – с энтузиазмом закивал Шилов. – Деньги – не проблема!

Господи, я всю жизнь мечтала услышать эти слова, ведь раньше мне постоянно приходилось в чем-то себе отказывать! И вот я слышу их, но они почему-то совсем меня не радуют. Возможно, все дело в изменившихся обстоятельствах.

Олег видел десятый сон, судя по мерно вздымавшейся груди и безмятежному выражению лица. Очень осторожно, стараясь не потревожить его, я вылезла из-под одеяла и на цыпочках прошла в гостиную, где находился мой личный ноутбук. Юбер, лежавший на своем месте в коридоре, приподнял голову, вопросительно глядя на меня своими круглыми глазами. Мне почему-то пришло в голову, что они похожи на глаза лошади, такие же спокойные и невинные. Что бы ни произошло, эти существа остаются тебе верны и любят тебя до конца собственной, такой короткой, жизни. Да, верными… Какая у нас разница во времени с Калифорнией? Я понятия не имела, но, набрав Андрея по скайпу, почти сразу же увидела на экране его лицо. Он не выглядел заспанным и, кажется, обрадовался моему звонку.

– Агния, привет! – воскликнул он, прильнув к экрану. – Надеюсь, ничего не случилось?

– А почему что-то должно случиться?

– У тебя все в порядке? – спросил Андрей озабоченно. – Ты выглядишь утомленной.

Ну вот, опять – уже дважды за последние пару часов! Может, мне и в самом деле стоит взять отпуск?

– Есть дело, – сказала я. – Ты правда имел что-то в виду, когда оставлял меня за главную, или это просто шутка такая?

* * *

Туман ровным сизым слоем стелился по опушке леса, нависая над свинцово-серой гладью заводи Уссури, делая ее похожей на запотевшее зеркало. Зеркало, которое в этот ранний утренний час ничего не отражало, зато поглощало робкий свет прорезающегося сквозь туман и облака солнца и звуки начавшей пробуждаться тайги. Если подумать, картинка напоминала китайскую или японскую живопись – ее неясный, затуманенный стиль, легкие касания кисточки на рисовой бумаге, словно в мире не существовало четких форм, а лишь игра света и теней.

– Красиво, да?

Денис словно очнулся при звуке голоса Синицы: он и забыл, что паренек находится рядом. Типчик, его овчарка, заглядывал в лицо, словно запрашивая указаний. Положив ладонь на голову собаки, Денис почесал Типчика за ухом.

– Да, – сказал он словно бы неохотно, – красиво…

– Трудно поверить, что до города всего тридцать километров! – подхватил Синица.

«Ну все в нем хорошо, – с легким оттенком раздражения подумал Денис, – но уж больно разговорчивый!» Оно и понятно: в семье Жоры Синицына тринадцать человек, включая мать и отчима, и такая штука, как тишина, вряд ли ему знакома. Даже сейчас, когда Денис благоговейно вглядывался в красивую картинку перед глазами, Синица не мог помолчать. Вспомнилось расхожее высказывание, приписываемое Козьме Пруткову: «Если у тебя есть фонтан, заткни его – дай отдохнуть и фонтану!» «Фонтан» Синицы явно нуждался в огромной пробке. С другой стороны, Денис не мог прямым текстом сообщить об этом спутнику, не желая его обижать – Синице и так доставалось. Маленький, худой, он с первого дня почувствовал в Денисе защитника и прибился к нему, как в дикой природе слабая особь прибивается к более сильной. Синица ходил за Денисом хвостом, и он уже привык к присутствию паренька. Если бы не его постоянная трескотня!

Денис находился на погранзаставе имени майора Баграмова уже вторую неделю. Неизвестно какими путями, но тете Агнии и Никите, используя связи Лицкявичуса, удалось устроить его «перевод». Документы, состряпанные по самому высшему разряду, доставили начальству за несколько дней до его появления. К счастью, Денис не вызвал подозрений, так как приехал не один: вместе с ним прибыли еще восемь человек, но только он один попал в кинологическую службу. Тетя Агния решила, что это место для него – наиболее безопасное. Денис ничего не имел против этого: он любил собак и быстро нашел общий язык со своими подопечными. А вот как Синица попал в кинологию – вообще непонятно, ведь он как огня боялся любой живности, включая коз, коров и даже кошек. Подходя к вольерам, он обливался струями холодного пота, дрожащими руками зачерпывал кашу и, изо всех сил стараясь не расплескать, отвернув голову в сторону, разливал ее по мискам. Животные чувствовали его страх. Человек никогда не должен показывать, что боится – тем самым он позволяет собакам почувствовать себя хозяевами положения. И они, несмотря на кажущуюся простоту мышления, отыгрывались на Синице, каждый раз встречая его появление громким лаем. Денис только посмеивался, глядя на эту демонстрацию силы, и тщетно пытался внушить пареньку, что необходимо сразу поставить псов на место, наглядно продемонстрировав, кто на самом деле является хозяином.

Всего на заставе находилось пятьдесят человек личного состава, самыми колоритными из которых являлись начальник заставы полковник Илья Зосимович Акиньшин, которого солдаты видели редко; капитан Михаил Богданович Руденчик по кличке Изюбрь, который занимался личным составом кинологического подразделения; а также замначальника подполковник Крыласов, отвечающий за политработу и контрактников. Денис знал, что в течение года заставу собираются переформировать, оставив только контрактников и сделав из них профессиональное армейское подразделение. Подготовка к этому шла полным ходом, и контрактники уже служили бок о бок с солдатами-срочниками.

До Китая от заставы рукой подать – буквально восемьсот метров. С берега прекрасно видны строящаяся площадь Солнца в китайском Усучжене и русская часовня на Большом Уссурийском острове. На заставе поговаривали, что она мозолит китайцам глаза, поэтому они специально построили дамбу, чтобы течение поменялось и русский берег размывало сильнее, а китайский, наоборот, наносило. С тех пор как половина Большого Уссурийского стала китайской территорией, в Усучжене закипели строительные работы. За год выстроили площадь Солнца с огромным сооружением в виде иероглифа «Восток» – таким образом китайцы обозначили свою самую северо-восточную точку. За тот же срок с берега на остров протянулись два моста – сначала понтонный, потом обычный. На острове построили новую погранзаставу. Все это Денис выяснил в первые несколько дней, как и то, что в ближайшее время китайцы, похоже, собираются строить по соседству торгово-развлекательный центр. Он знал, что капитан Руденчик относится к передаче половины Большого Уссурийского Китаю резко отрицательно, считая, что «негоже разбазаривать нашу землю, завоеванную отцами и дедами». Тем не менее все полагали, что, когда усучженьский комплекс отстроится, половина Хабаровска будет туда ездить на выходные. Пару раз Денису удалось прокатиться на катере береговой охраны, с которого видно оба берега сразу: и наш, и китайский. Сравнение, увы, оказалось не в нашу пользу: весь их берег на протяжении тридцати километров поднят на пять метров и укреплен бетонными плитами так, что его даже цунами не смоет. На российской же стороне торчали какие-то колья, да и то всего с десяток метров, только возле наблюдательного пункта пограничников на острове – «Укрепрайон, твою м…ть!» – как бросил однажды сквозь зубы Руденчик. Он уже давненько подбирался к тому, чтобы изменить ситуацию, но от него на заставе мало что зависело. Всем заправлял Акиньшин, который готовился к высокому назначению в Москву, поэтому ему, в сущности, было плевать на то, что укрепрайон можно и в самом деле превратить в таковой всего за неделю – при желании, разумеется!

Положение на погранзаставе оказалось вовсе не таким, как представлял себе Денис. Он считал, что здесь каждый день происходят незаконные переходы границы, поимка нарушителей и перестрелки. Как же он ошибался! Жизнь текла тихо и размеренно, практически не нарушаемая происшествиями – ну, разве что в поселке у кого-то корова отелится или пастух напьется да набедокурит. А то еще, случается, лиса кур подавит, и тогда по какой-то непонятной причине хозяйка курятника прибежит к Акиньшину жаловаться – как будто пограничники должны селян от диких животных охранять! Тетя Агния, конечно, предупреждала, чтобы он не ждал приключений в стиле Джеймса Бонда. Она даже подчеркивала, что отправляет Дениса на это «дело» только потому, что абсолютно уверена в его относительной безопасности. С тех пор как Павел Кобзев, психиатр ОМР, поставил Денису диагноз, звучавший как «адреналиновая зависимость», он честно пытался преодолеть свою неуемную тягу к авантюрам. К счастью, Кобзев отказался от лекарственной терапии, иначе, как поначалу опасался Денис, он вполне мог превратиться в овощ, которому ничего в жизни не нужно, кроме тарелки супа и «Поля чудес» по телику по вечерам. Денис с тоской вспоминал бои без правил, запах арены – этот аромат соленого пота, песка и крови, смешанный с висящим в воздухе возбуждением, приправленный громкими приветственными криками и воем толпы. Это было незабываемо, и, если тетя Агния думала, что Денис избавился от тяги к приключениям, она сильно ошибалась. Он очень старался не доставлять ей неприятностей, зная, как огорчают ее его эскапады – в конце концов, она и Дэн – единственные в этом мире люди, которым он небезразличен, а значит, надо их беречь и ограждать от неприятностей. И все же поимка шпионов помогла бы ему немного развеяться. Основной контингент нарушителей здесь – рыбаки на джонках. Капитан Руденчик как-то обронил на ходу, что в прошлые годы их брали довольно много. Рыбаки относятся к беднейшим слоям китайского населения. Малограмотные, побитые жизнью и вынужденные работать за гроши, они соглашаются на любые условия, ведомые желанием наловить свои двадцать килограммов рыбы и выполнить «план». Однако в последнее время число нарушителей снизилось, ведь в тюрьму попадать никому неохота. Рыбаки наконец-то поняли, что граница не только патрулируется катерами, но каждый ее метр просматривается камерами наблюдения. Китайские власти, со своей стороны, тоже ведут разъяснительную работу – им ни к чему конфликты.

– Но это не значит, что мы тут баклуши бьем, – говорил капитан на одном из политзанятий. – Просто сегодня рыбаки стали хитрее. Они ставят лодки на фарватер, у самой границы, и закидывают сети на нашу сторону. Если подходит катер береговой охраны, они не идут на конфликт, а дают отрезать сеть или сами сбрасывают ее. Таким образом, за одну смену на корабле береговой охраны скапливается до трех километров китайских сетей – можно открывать лабаз и продавать обратно нарушителям! Учитывая, что смена длится двадцать дней, а сети бывают до трехсот метров длиной, получаем улов в одного нарушителя в день – вот и глядите сами. А осенью, в самый рыбный сезон, количество таких горе-рыбаков возрастает в разы. Но самое интересное происходит в начале зимы, когда на Уссури встает лед – так что вы как весенний призыв еще получите свою долю адреналина!

– А что такого происходит, когда лед встает? – наивно поинтересовался Денис у сержанта.

– Да здесь поблизости куча китайских психушек, – охотно пояснил тот. – В начале зимы у китайских психов начинает дружно рвать крышу, и они ломятся через границу в нашу сторону. Вместе с ними лезут и нелегальные гастарбайтеры, которые по тем или иным причинам не хотят себя утруждать выправкой документов для легального въезда в страну. Вот он, наш основной контингентик, – браконьеры да психи!

К начальству на заставе относились по-разному. Руденчика, скажем, боялись и уважали, но не любили: он слишком рьяно относился к своим обязанностям и требовал, чтобы каждое телодвижение служивого соответствовало уставу. Когда ему удавалось поймать «утекшего» в деревню или в Хабаровск солдата, не дождавшегося увольнительной, наказание бывало строгим и безжалостным. Тем не менее один Руденчик за этим и следил, а потому даже мимо его бдительных, но единственных очей, вполне можно было проскользнуть незамеченным. У Руденчика имелась единственная слабость – он любил собак. Лично ему принадлежала одна, которую солдаты окрестили Собакой Баскервилей. Невероятных размеров пес, ростом с приличного пони, с тяжеленными лапами, оставлявшими огромные следы, Один был помесью овчарки и волка и отличался свирепым нравом. Он спокойно бегал по заставе без поводка и намордника, наводя ужас на солдат – от одного тяжелого взгляда пса хотелось тут же сменить подгузник. Несмотря на это, Денис что-то не слышал о случаях покусов: как и его хозяин, Один был отлично вымуштрован и ничего не делал без приказа. Помимо него, на заставе имелся еще один свободно передвигающийся по территории представитель животного мира по имени Сом Иваныч. Сом Иваныч был пожилым пегим конем, и о нем на заставе и в ближайшем к ней поселке Казаково ходили легенды. Рассказывали, что после смерти хозяина конь ушел в лес. Была зима, и он прибился к стаду лосей и так прожил с ними целый год. Потом, в поисках людей, Сом Иваныч вышел к заставе, где его и поймал Руденчик.

Подполковника Крыласова Денис так и не сумел раскусить. Он представлялся ему головорезом, обожавшим своих контрактников и презиравшим срочников. Язвительный, громогласный и любящий словесно поиграть мускулами, Крыласов не пользовался популярностью у призывников: они считали его показушником. Кроме того, подполковник весьма болезненно относился к собственной персоне, а потому искал подвох в самых невинных высказываниях подчиненных и начальства.

Туман над рекой поднимался, и солнце начинало припекать. Где-то вдалеке зашевелились кусты, шелестя листвой, и Типчик заволновался, навострив уши-локаторы.

– Пошли поглядим? – предложил Денис, поднимаясь с корточек.

– П-пошли, – пробормотал Синица. По его тону и мученическому выражению лица Денис понял, что парень предпочел бы не двигаться с места. Не оглядываясь на спутника, он медленно двинулся в сторону леса.

* * *

Я сидела на широком деревянном крыльце медсанчасти, запрокинув голову и зажмурив глаза, наслаждаясь покоем этих ранних часов и приятным теплом, еще не перешедшим в невыносимую жару. «И как люди здесь умудряются не потерять квалификацию? – думала я. – Тут же совершенно ничего не происходит!» Начальник медсанчасти майор Губанов подтвердил это впечатление.

– Здесь редко что серьезное случается, Агния Кирилловна, – сказал он в первый же день. – Разве что несварение, но это в основном у мальчиков из хороших семей, а большинство лопают местную еду так, что за ушами трещит, да еще и добавки просят. Иногда кто-то схватит воспаление легких или бронхит, но сейчас лето, поэтому – сами понимаете, не сезон. Правда, давеча один прискакал с неприятным высыпанием на… в общем, притащил он его, судя по всему, из поселка.

Да уж, и зачем здесь, спрашивается, анестезиолог? Впрочем, в медсанчасти оказался недокомплект из-за того, что один из врачей и медсестра покинули заставу за два месяца до моего приезда – иначе мне бы ни за что сюда не попасть, а так с руками, можно сказать, оторвали! Сестричка поехала рожать на «большую землю», а врач ложился в больницу на обследование по поводу предстательной железы. Так что мое желание отправиться в Казаково было буквально встречено бурными аплодисментами. Когда Андрей разрешил мне воспользоваться его связями, он не предполагал, что я сама вознамерюсь ехать – речь, по правде сказать, шла о Денисе и Никите. Однако Андрей не знал о моих обстоятельствах, и что мне просто необходимо уехать из Питера, чтобы все обдумать. Кроме того, я боялась отпускать Дениса одного – даже в сопровождении Никиты: почему-то мне казалось, что я сама смогу лучше позаботиться о нем, ведь именно об этом просила меня его покойная мать. Заведующая отделением отпустила меня с неохотой: работы в больнице всегда много, а анестезиологов не хватает. Вот так и получилось, что именно Елена Георгиевна Охлопкова стала вторым, после Лариски, человеком, посвященным в мою «страшную тайну». Пришлось рассказать ей о своей беременности и о том, что в случае положительного разрешения проблемы я все равно вынуждена буду уйти в декретный отпуск. Но я никак не рассчитывала, что начальница закатит мне в кабинете настоящую истерику. Она орала так, как никогда не позволяла себе даже моя мать: странно и удивительно было видеть столько энергии и ярости в обычно хладнокровной, как удав, женщине. Огорошенная таким взрывом эмоций, я не сразу поняла его причину, но потом до меня дошло: Охлопкова требовала, чтобы я обязательно оставила ребенка.

– Вы не представляете, Агния Кирилловна, как я сейчас сожалею о том, что в свое время избавилась от ребенка! Теперь, по крайней мере, я не осталась бы одна… У вас, конечно, ситуация другая: вы замужем, есть сын, и все же ребенок – это такой подарок, такая радость – как же вы можете даже думать о том, чтобы его убить?!

Странно слышать такие слова от врача: она называла тривиальный аборт убийством! Судьба Охлопковой и в самом деле не из простых. Она всю жизнь любила одного человека, на двадцать пять лет старше ее, своего научного руководителя. Он отвечал ей взаимностью, но был обременен семьей. Вот так и получилось, что соединиться в гармоничном союзе эти двое сумели лишь на склоне лет, когда жена избранника Охлопковой умерла, а дети выросли. Учитывая его возраст, семейное счастье оказалось недолгим: они прожили вместе лет пять, не больше, а потом и он отправился в мир иной. У Елены Георгиевны осталась лишь одна отдушина в жизни – ее работа, и эту работу она исполняла исключительно добросовестно. Но то, что она однажды избавилась от ребенка, стало для меня откровением: начальница ни с кем не делилась подробностями своей личной жизни. И вот теперь она ругала меня, как мать ругает дочь, а я чувствовала себя не взрослой сорокалетней женщиной, а двадцатилетней девчонкой, которая может испортить себе жизнь абортом!

– Конечно, я отпущу вас в отпуск, – сказала она напоследок. – Но сделаю это при одном условии: вы как следует обдумаете то, что я сказала. И надеюсь, примете правильное решение.

Вот так я и оказалась в поселке Казаково, что под Хабаровском, в сотнях километров от дома. Олегу я соврала. Он сам говорил о том, что мне следует развеяться, отправившись в путешествие, и я сказала ему, что решилась. Но ни в Турцию, ни в Испанию я, разумеется, не поехала, а выдумала подругу, роль которой сыграла Вика, личный секретарь Лицкявичуса. Она прислала мне по «мылу» письмо с приглашением в гости, и я со спокойной душой продемонстрировала его мужу. «Ну что ж, – сказал он, – Хабаровск так Хабаровск». Окончательное решение мне помогла принять вице-губернатор Кропоткина. Узнав о том, что несколько юных жителей нашего города погибли при странных обстоятельствах, она немедленно дала добро на расследование и обещала всяческую помощь. «Вице-губернатор терпеть не может военных, – говорил Андрей. – Это – одна из причин, почему она не любит и меня. Не знаю, откуда родом ее ненависть, но в Кропоткиной ты наверняка найдешь союзницу, если упомянешь о том, что военная прокуратура пытается замолчать, что происходит на этой заставе под Хабаровском!» Он как в воду глядел. Впрочем, как всегда.

Вспоминая этот разговор, я почувствовала, как заныло под ложечкой, и я бессознательным жестом положила руку на живот. Вопреки анализам, я совершенно не ощущаю себя беременной. Никакой апатии, никакой тяжести – напротив, энергия во мне бьет через край, и, порой крутясь перед зеркалом в поисках лишних килограммов на животе и бедрах, я начинаю сомневаться, действительно ли жду ребенка?

– Загораете, Агния Кирилловна?

Этот голос вывел меня из приятного состояния полудремы, и я, повернув голову, встретилась глазами с полковником Акиньшиным.

– Ну как же здорово, что вы к нам приехали! – продолжал он, присаживаясь на соседний раскладной стул. В мой первый день он лично явился поприветствовать меня. Полковник был невысоким, плотным и лысоватым мужчиной, больше походившим на метрдотеля, нежели на военного. Как я уже успела понять, особым авторитетом на заставе он не пользовался ни у старших офицеров, ни у солдат: его терпели потому, что этого требовали ранг и должность. Сам же Акиньшин предпочитал ни с кем особенно не общаться, тем удивительнее выглядело то, что он пытался навести мосты со мной, человеком сторонним, приехавшим ненадолго – лишь до тех пор, пока не найдется постоянной замены уехавшему врачу. А вот его жена, наоборот, отличалась общительностью. Женщин на заставе немного, поэтому она изо всех сил пыталась со мной подружиться.

– Может, насовсем останетесь? – спросил полковник, глядя на меня из-под тяжелых век. «Он явно нездоров», – почему-то подумалось мне. Почки? Мешки под глазами говорили в пользу этого. Излишняя тучность, даже некоторая опухлость, также подтверждала мое впечатление. Может, предложить ему обследоваться в Хабаровске? Нет, это было бы не слишком вежливо. Тогда, возможно, стоит аккуратно поговорить с его супругой? Учитывая желание Людмилы установить со мной приятельские отношения, это будет выглядеть вполне уместно.

– Вряд ли, Илья Зосимович, – как можно дружелюбнее улыбнулась я в ответ на его вопрос. – У меня ведь в Питере своя жизнь, муж…

– А пусть и он сюда приезжает. Разве здесь плохо? Природа, прекрасный климат, тишина. А у вас, в Питере, что? Загазованность, отвратительная погода!

– Это вы верно говорите, – согласилась я. – Погода в Питере – хуже некуда!

– Ну вот видите! Так что подумайте, Агния Кирилловна, крепко подумайте.

Если б он только знал, как о многом мне сейчас приходится думать!

* * *

– «Шланга» очередного привели, – сказал Губанов, и усталое презрение, прозвучавшее в его голосе, сказало мне, что под «шлангом» подразумевалось вовсе не резиновое изделие, а человек, не вызывающий приятных эмоций. И все же я поинтересовалась:

– Что значит «шланг»?

– А-а, это… Это такой солдат, который служить не желает, – пояснил майор. – То и дело в медсанчасть попадает – то зубы у него болят, то бок прихватит, то мозоль натрет сапогами. Короче, «шланг» – и весь сказ!

«Шлангом» оказался костлявый, похожий на щуку паренек с бегающим взглядом. Он словно бы предполагал, что в его тяжелую болезнь мало кто верит. Его нога и в самом деле распухла, хотя меня удивила рана на ступне – создавалось впечатление, что ее нанесли специально. Встретившись со мной взглядом, он будто просил о помощи, и я не смогла ему отказать.

– Ну, что скажете, доктор? – спросил Губанов, когда я закончила с осмотром.

– Дело серьезное, – ответила я, озабоченно покачивая головой. – Рана загноилась. Думаю, молодой человек, вам придется пару дней полежать!

Радость, промелькнувшая в глазах солдата, дала мне понять, что именно на это он и рассчитывал. Лицо же Губанова выражало равнодушную обреченность: ну что с ними поделаешь, с такими вояками?! Он не стал вмешиваться, но потом, когда солдата в сопровождении медсестрички Оли отправили в стационар, майор попенял мне:

– Зря вы так, Агния Кирилловна, не стоит с ними церемониться! Здесь половина служащих с удовольствием полежала бы в койке вместо того, чтобы заниматься работой: вот прознают, что у вас легко получить индульгенцию, и потянутся косяками, как лосось на нерест!

Я ничего не ответила, а про себя подумала, что солдатам здесь, наверное, несладко приходится. Они еще такие молодые, а судьба забросила их далеко-далеко от дома, где они совсем одни, без папы, без мамы – в сущности, беззащитные перед суровой жизнью. Укладывая юного «шланга» в стационар, я думала о собственном сыне. Служить Дэну не пришлось, так как он легко поступил в вуз, но не всем так везет, и я, по возможности, должна помочь тем матерям, которые не сумели отмазать детей от суровой армейской действительности, и поддержать их мальчишек. Может, мое отношение, продиктованное материнским инстинктом, и неправильное, и в военное время оно погубило бы само понятие о патриотизме, но сейчас, слава богу, не война!

В медсанчасти в данный момент, помимо меня и Губанова, работали еще медсестры Оля Симанчук и Ира Гедзенко. Специализацией майора была хирургия, а не терапия, да и я как терапевт – человек почти бесполезный. В Казаково когда-то имелся фельдшерский пункт, но несколько лет назад его прикрыли, и теперь все соседние деревни, жители которых раньше ездили в поселок за медицинской помощью, остались без фельдшера.

– И как же они обходятся? – удивилась я, узнав об этом.

– Ну, есть два пути, – ответила Оля. – Либо в Хабаровск ехать (это если проблема серьезная и требуется обследование или госпитализация), либо к нам.

– Сюда, на заставу?!

– Ага. Народ в основном с травмами идет – топором ногу рассекут мужики, к примеру, или охотник ненароком поранится. В общем, ничего страшного.

С Денисом мы встретились после отбоя, на опушке леса. Он не мог открыто приходить в медсанчасть, так как нельзя было обнаружить наше близкое знакомство. Увидев меня на заставе, Дениска чуть в обморок не упал – он никак не ожидал, что я явлюсь самолично, предполагая, что ассистировать ему в расследовании будет Никита. Кандидатура Дениса обсуждалась между мной и Андреем, и мы решили, что он идеально подходит для этой работы. Во-первых, парень служил, так как с первого раза в мед не поступил. Правда, в ВДВ, а не в погранвойсках, но это большого значения не имеет. Главное, у него есть соответствующий опыт. Во-вторых, Денис подходил по возрасту – единственный из всех членов ОМР, не считая Вики, но девушка, по понятным причинам, исключалась. В-третьих, Денис отлично физически развит. То, что он долгое время принимал участие в боях без правил, откуда мне с трудом удалось его вытащить при помощи Дэна и Павла Кобзева, сейчас играло нам на руку: можно не опасаться за то, что другие солдаты начнут его гнобить, а если такое вдруг произойдет, им мало не покажется. И все же я волновалась, тем более что виделись мы с Денисом редко, и я не могла наблюдать за ним и оберегать. Впрочем, судя по его спокойному, даже довольному лицу, парень в этом не очень-то и нуждался.

– Ты прямо цветешь и пахнешь! – заметила я, внимательно окинув взглядом всю его высокую, ладную фигуру. Как же мужикам идет военная форма!

– Вы тоже не выглядите больной, тетя Агния! – ухмыльнулся он. – Вон, по-моему, даже слегка поправились… Ой, наверное, нельзя такое женщинам говорить, да? – тут же спохватился он. – Но вам идет, правда!

Неужели и в самом деле поправилась? Мне захотелось тут же оправдаться за лишние килограммы и рассказать Денису о своей беременности, но я взяла себя в руки и сдержалась: сейчас не время и не место для откровений!

– У тебя все в порядке? – спросила я с тревогой.

– В смысле, не бьют ли меня смертным боем и не насилуют ли в туалете? Извините – даже похвастаться нечем! Я и раньше слыхал, что на погранзаставах редко случаются проявления дедовщины, а теперь окончательно в этом убедился.

– Что, совсем ничего? – не поверила я.

– Ну, некоторых могут заставить стирать ХБ или гладить воротнички. Или, скажем, на точку послать…

– Куда-куда? – перебила я.

– Это место, где по ночам бабки продают вино и водку.

– И что, вы покупаете?!

– Бывает… Ну в самом деле, тетя Агния, что такое пара бутылок водки на двадцать человек!

– И ты тоже ходил на точку?

– Я – нет, – гордо расправил плечи Денис. – Меня заставить никто не может, а то, не ровен час, без резцов останется! Кроме того, мы с сержантом нашим из одного землячества…

– Что еще за землячества такие?

– В смысле, мы оба из Питера.

– И это хорошо?

– Ну разумеется, ведь нас, питерцев, вместе с сержантом шестеро получается! Москвичи – они особняком держатся, и их здесь не любят.

– А питерцев любят?

– Тоже не любят, но не так, как москалей.

– А из Хабаровска есть кто-нибудь?

– Не-а, никого. Кстати, на этой недели нас в увольнение отпустят – в Хабаровск. Там, говорят, совершенно китайский город – полно узкоглазых.

– Ты, это, поосторожней в высказываниях! – предупредила я.

– Да я же шучу, тетя Агния, – пожал плечами Денис. – Я-то против китаез ничего не имею, это наш сержант их ненавидит. А насчет дедовщины – можете спать спокойно. Когда я служил, у нас она цвела пышным цветом. Одного пацана в казарме в первый месяц по пять-шесть раз за ночь поднимали и требовали то спеть, то сплясать…

– Что, правда?! – в ужасе распахнула я глаза.

– Думаю, на заставе дедовщины нет, потому что тут рискуешь получить пулю в спину от униженного тобой человека, а он уйдет за кордон – случаи бывали. До заставы сто километров, в наряде всего трое – старший наряда и еще двое солдат. Если на заставе он их гонял и унижал, то они не окажут ему помощи, если, допустим, сломал ногу или змея укусила. Да и у тех, кто идет следом, в автоматах по тридцать боевых патронов, между прочим!

Что ж, Денис, похоже, чувствует себя здесь как рыба в воде!

– У вас хороший сержант?

– Строев-то? Да нормальный… Тоже питерский, я уже говорил – вернее, он из Всеволожска, но это здесь одно и то же. Авторитетный он, поэтому хорошо, что я с ним поладил: его Изюбрь любит.

– Кто-кто его любит? – переспросила я.

– Капитан Руденчик – вы его, наверное, видели.

Да, я видела Руденчика. Странный мужик, не раскусишь его с бухты-барахты – один взгляд чего стоит: острый, пронзительный, словно сканирующий тебя наподобие рентгеновского аппарата! Но, ничего не скажешь, настоящий военный, прямо до мозга костей.

– А почему Изюбрь?

– Черт его знает! – пожал плечами Денис. – Но все ребята зовут его только так – за глаза, конечно.

– Тебе удалось что-нибудь узнать о нашем деле?

– Только то, что вы были правы: дело с теми двумя солдатами, Макаровым и Бероевым, точно нечисто.

– Почему ты сделал такой вывод?

– Да потому, что о них здесь не говорят.

– Разве это не нормально? Парни погибли, несчастный случай – кому охота вспоминать?

– Нет, тетя Агния, вы не понимаете: это именно ненормально! Такие вещи относятся к разряду солдатских баек, и их всегда рассказывают тем, кто недавно прибыл, потому что они – история заставы. Мне рассказали обо всех, кто здесь вешался, бегал к китайцам и тонул в окрестных болотах – все случаи лет за двадцать. А про Бероева, Макарова и Кочаряна – ни слова, представляете?

– А про остальных? – спросила я.

– Не-а. Единственное, что мне удалось узнать, – у Бероева, похоже, были терки с контрактниками. Точнее, с одним из них, сержантом Ожеговым.

– Какого рода терки?

– Да ничего толком не говорят. Думаю, как обычно – прессовали парня, а он здоровый был, не желал подчиняться, отсюда и проблемы. А еще тут одна байка ходит… – неожиданно добавил Денис, но тут же замолчал, словно не был уверен в том, стоит ли об этом упоминать. Однако я весьма въедлива.

– Что за байка?

– Да глупости, конечно, – пожал плечами Денис. – Но солдаты никогда не ходят к озеру, особенно в темное время суток. Вы же знаете, мы несколько раз в день должны выгуливать собак?

– И что?

– Так вот, никто не выгуливает их у озера – вот и все.

– Почему?

На лице Дениса было написано смущение.

– Говорят, там живет чудовище.

– Что-о-о?!

– Ну, говорил же, ерунда! – попытался оправдаться Денис, краснея, как девушка: с его светлой кожей это выглядело довольно мило. – Местные называют этого чудика ТЕМ, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ…

Я прыснула, а потом, не выдержав, громко расхохоталась.

– Да ладно, – надулся Денис, – чего уж такого смешного-то!

– Нет, ты не понимаешь… – вытирая слезы с глаз, с трудом ответила я. – Есть одна сказка… Может, твоя мама тоже тебе ее читала – «Крошка Енот и ТОТ, КТО СИДИТ В ПРУДУ»?

– Не помню я, – буркнул Денис.

– Так вот, твоя история здорово напоминает ту сказку, – пояснила я. – И, как я подозреваю, объяснение существованию чудовища, скорее всего, такое же.

– То есть?

– Ну, в сказке Крошка Енот очень боялся ТОГО, КТО СИДИТ В ПРУДУ. Мама посоветовала ему прийти к пруду и, вместо того чтобы скалиться и рычать в попытке напугать и прогнать чудовище, просто улыбнуться ему.

– И что?

– Дурачок, ты что, действительно не понимаешь? Это чудовище было не чем иным, как отражением самого Крошки Енота!

– Дурацкая сказка!

– Ничего не дурацкая, а очень даже со смыслом! – оскорбилась я за неизвестного автора истории. – Думаю, ноги у вашей солдатской байки растут оттуда же: меньше надо фильмов ужасов на ночь смотреть!

Мы немного помолчали. Потом Денис сказал:

– Ладно, тетя Агния, но вы все-таки не ходите к озеру одна, ладно? Может, и нет никакого чудовища – даже наверняка нет, – но вдруг там и в самом деле что-то нечисто? Народ просто так болтать не будет, ведь дыма без огня…

– Договорились! – легко пообещала я: в самом деле, что мне делать у озера в одиночестве, да еще и в темное время суток?!

– А насчет пропавших солдат, – возвращаясь к прерванной теме, сказал Денис, успокоенный моими словами, – вы лучше среди своих покопайте – офицеры-то тут, в отличие от призывников, давно. Только осторожно, тетя Агния: помните, что мы здесь одни, без прикрытия, а до Питера пока новости доберутся… В общем, постарайтесь себя не выдать!

– Ну надо же, яйца учат курицу! – сквозь зубы пробормотала я. – Иди уже, Штирлиц!

По пути к медсанчасти, где меня поселили, я наткнулась на кого-то. В темноте перепугалась и едва не закричала. Два горящих глаза смотрели на меня из кустов.

– Что это вы по ночам бродите, доктор? – раздался сердитый голос, и я с облегчением узнала капитана Руденчика и Одина.

– Да так… решила прогуляться.

– В тайге?

– Да тут же повсюду вооруженные люди! – беспечно рассмеялась я.

– Вот именно, – отчеканил он. – Вооруженные. Надо быть осторожней, а то…

Капитан не закончил и, подозвав собаку, быстрым шагом удалился в сторону леса. А ему-то, интересно, что там понадобилось в такую позднотень? Ну да ладно, не время выяснять. Я ускорила шаг: возможно, Изюбрь прав, и мне действительно не стоит ходить одной так поздно. Интересно все же, откуда пошла такая кличка?

* * *

Наутро меня разбудила барабанная дробь. Я уже научилась не просыпаться, когда солдаты в половине седьмого утра высыпают на плац на зарядку, но этот звук отличался от покрикиваний сержантов и физкультурного шума. Кстати, он оказался вовсе не барабанной дробью, а громким стуком в дверь. Несмотря на то, что жилые комнаты в медсанчасти располагались на той стороне дома, которая обращена к лесу, слышимость здесь была отличная. По коридору зашаркали тапки майора Губанова, а потом раздался его приглушенный голос.

Я поняла, что придется подниматься.

– Что случилось? – выползая в коридор в одном халате, поинтересовалась я у майора.

– Надо ехать в поселок, – отрывисто ответил Губанов. – Старуха одна ногу сломала. Вот понес же ее черт к колодцу с утра пораньше – поскользнулась на мокрой траве! А у меня сегодня работы бумажной…

– Давайте я съезжу, – предложила я. Пора начинать знакомство с населением! Солдат и офицеров я уже повидала, но ведь и местные наверняка смогут пролить свет на происходящее на заставе?

– Вы? – удивился Губанов, но я не могла не отметить, что он заметно обрадовался.

На улице поджидал парнишка лет шестнадцати в драных джинсах и футболке с надписью: «Слава труду!» – интересно, где он раздобыл такую? Может, в Хабаровске, у китайцев – ностальгия по социалистическому прошлому?

– Вы, что ли, новая докторша? – с любопытством поинтересовался паренек. Блестящие белки его серых глаз забавно контрастировали с загорелой до черноты кожей лица и рук. Я взглянула на собственную белую, даже синюшную кожу – сомнительное достоинство жителя Санкт-Петербурга. Надо будет спросить у него как-нибудь, где тут можно позагорать, чтобы не попасться на глаза солдатам – я не намерена становиться экспонатом для жадных глаз, как восковая фигура в музее мадам Тюссо!

– Ну, я, – в тон ему ответила я. – А ты кто?

– Я Матвей, – дружелюбно ответил мальчишка. – Живу в Казаково, сосед бабы Мани.

– Это она ногу сломала?

– Угу. Брякнулась прямо у колодца, прикиньте? Почитай, час лежала, пока я мимо не прошел!

– Бедная! – посочувствовала я.

– А-а, ничего с ней не будет, – тряхнул стриженой головой парень. – С бабой Маней все время что-нибудь случается, а она – ничего, огурцом!

Может, данная баба Маня и в самом деле этакий ванька-встанька? Что ж, мне как раз и предстояло это выяснить. Но как же мы доберемся до Казаково?

Негромкое ржание тут же ответило на мой невысказанный вопрос. Небольшая приземистая, но крепко сбитая лошадка ярко-рыжего цвета с черной гривой нетерпеливо била копытом неподалеку, запряженная в телегу. В последний раз я ездила на телеге, когда отдыхала в деревне, и было это лет тридцать назад!

– Ну, лезьте же! – подбодрил меня Матвей. – Дуська – добрая лошадь, она не кусается и очень любит яблоки и хлеб.

Если бы я знала о ее предпочтениях, то непременно захватила бы с собой чего-нибудь, но ведь никто меня не предупредил о специфическом виде транспорта!

Ехать на телеге оказалось здорово. Дуська, весело помахивая хвостом, бодро шла по лесному тракту, и мы с ее хозяином непринужденно болтали.

– А скажи-ка мне, Матвей, как вы уживаетесь с солдатами?

– А че? – передернул он плечами. – Нормально уживаемся. Застава-то всегда тут была, так что нам не в новинку.

– А сам-то ты тоже сюда хочешь, когда время подойдет?

– Хотеть-то я, может, и хочу, да только ничего не выйдет, – покачал головой Матвей.

– Почему?

– Да потому, что через пару лет здесь будут одни крыласовские контрактники, а всех срочников уберут. Говорят, военное начальство мечтает все погранотряды одними контрактниками укомплектовать, так что этот призыв – один из последних, получается.

– Солдаты по контракту ведь уже сейчас служат на заставе, да? – уточнила я.

– Ага, служат. Их так и называют – «люди подполковника Крыласова».

– А у срочников тоже название есть?

– А то! «Люди Изюбря» они называются.

– Все хочу выяснить, откуда эта кличка дурацкая? – поинтересовалась я, найдя в Матвее поистине бесценный источник информации.

– Почему же дурацкая? – удивился он. – Изюбрь – благородное животное, очень серьезное и сильное – палец в рот не клади. А капитан такой и есть. Болтают, что он однажды изюбря завалил, спасая своего солдата и офицера, который по дурости решил поохотиться, да аккурат в период гона! Офицер взял солдатика в помощь да и отправился поутру в лес. Выследили эти деятели изюбря, пальнули в него из автомата, а тому хоть бы хны, развернулся и дернул за охотниками. Они – ноги, но изюбрь-то быстрее бегает! Короче, долбанул он офицера в задницу разок рогами, но, к счастью для идиотов, капитан почуял неладное и отправился их искать. У него оружия не было – ничего, кроме кинжала китайского, который ему когда-то давно подарил какой-то узкоглазый с той стороны.

– И что, Изю… В смысле, Руденчик его – ножом?!

– Угу, им, родимым! – радостно закивал Матвей. – Ну, конечно, Один ему здорово помог, а то бы кончился капитан. Ну вот, с тех пор его Изюбрем и зовут, хотя сам он почему-то страшно этого не любит: однажды солдат какой-то трепанул, не подумав, назвал его Изюбрем в разговоре, а капитан мимо проходил, так он влепил ему три наряда вне очереди!

– А как офицера-то звали? – спросила я после паузы. – Ну, того, который пострелять решил?

– Так… Крыласов же! – ответил Матвей и, откинув голову назад, зашелся звонким хохотом.

Я чуть с воза не свалилась. Подполковник Крыласов, этот напыщенный вояка, мнящий себя не иначе как Наполеоном пограничных войск и на всех вокруг глядящий свысока – и это его едва не посадил на рога изюбрь?! Ну, по крайней мере, теперь становится понятна холодность в общении подполковника с капитаном: такому, как он, наверняка тяжело признать, что ему спасли жизнь, тем более что в переделку он попал по собственной глупости и самонадеянности.

– А теперь Крыласов ходит, выпятив грудь, что твой индюк, – продолжал Матвей, цоканьем языка подгоняя Дуську, хотя она и так шагала довольно быстро. – Как же, радуется, что Изюбря отсюда уберут.

– Руденчика уберут? – переспросила я.

– Это уже, говорят, дело решенное. Полкан… то есть полковник Акиньшин, пойдет на повышение, а Крыласов, скорее всего, займет его место со своими контрактниками.

– А капитана куда?

– Бог его знает, – пожал плечами Матвей. – Может, на другую заставу? Крыласов его терпеть не может, поэтому при себе ни за что не оставит!

Я только-только собралась поспрашивать паренька, не слыхал ли он, что случилось с Костиком и его приятелем, как громкое «тпру-у», адресованное Дуське, возвестило о том, что мы на месте. Я и не заметила, как мы выехали на опушку, где в полном одиночестве стоял покосившийся домик под крышей с высоким коньком.

– Вот и дом бабы Мани! – сказал паренек. – Дальше только Профессор живет – там, за холмом.

– Профессор? – удивилась я, услышав в лесной глуши столь высокое звание.

– Ну, на самом деле никакой он не профессор, – пояснил Матвей. – Но образованный – говорят, в каком-то НИИ работал в Хабаровске. Потом то ли НИИ закрыли, то ли уволили Профессора, и он окончательно сюда перебрался. Его тут не то чтобы не любят, но стараются без надобности к нему не соваться: он гостей не жалует – может и из ружья пальнуть!

Участок возле домика бабы Мани оказался довольно большим, и я спросила у Матвея:

– Неужели она обрабатывает все сама? Здесь же соток двадцать!

– Ну, так мужики из Казаково иногда подсобляют – за бутылку или за деньги, как получится. Пошли, что ли?

Во дворе большая лохматая собака рванулась нам навстречу с громким лаем, но цепь ее не пустила, и мы спокойно прошли мимо.

– Люкс большой, но безобидный, – бросил Матвей на ходу. – Очень пожрать любит – за колбасу продаст всех и вся!

Марья Сергеевна Ливанова, она же баба Маня, лежала в маленькой комнатушке, сразу за сенями. Кровать стояла вплотную к печке, одна половина которой располагалась в кухне, а вторая выходила в спальню. Внутри домика было опрятно, хотя баба Маня выглядела лет на восемьдесят – видимо, здоровье у нее было отменное.

– Ой, девонька! – воскликнула бабушка при виде меня. – Ты, что ли, новенькая?

Судя по всему, баба Маня успела познакомиться со всем медицинским персоналом заставы.

– Да, Марья Сергеевна, – ответила я.

– Да какая я тебе Марья Сергеевна? – удивилась старушка. – Меня так никто и не зовет, все бабой Маней кличут.

– Где у вас тут руки помыть можно, баба Маня?

– Да на кухне, и полотенце там.

Пройдя на кухню, я глянула в окошко, выходящее на опушку леса. Там располагалась поленница. Топор торчал из большого пня, а вокруг были разбросаны еще не порубленные поленья. Мое внимание привлекла футболка, висящая на рукоятке колуна, – создавалось впечатление, что у того, кто занимался колкой дров, перекур. Странно, а Матвей вроде говорил, что Ливанова проживает одна?

– Ну, баба Маня, показывайте ваш перелом! – скомандовала я, вернувшись в комнату. Ощупав распухшую ногу, я поняла, что никакого перелома у нее нет.

– У вас растяжение, – улыбаясь, сказала я. – Это не страшно: заживет, как на…

– Как на собаке! – подхватил Матвей, когда я осеклась. – Как всегда, да, баб Мань? Я же говорил!

– Надо тугую повязку наложить, а потом я вам мазь принесу, чтобы болевой синдром купировать.

– Ой, да ты уж принеси, доча, а то болит так, что мочи нет! – попросила баба Маня кряхтя.

Закончив со старушкой, мы с Матвеем вышли из дома и направились к Дуське, мирно пощипывающей траву у забора. Оглянувшись в последний раз на дом, я отметила про себя, что с улицы не видно поленницы.

– Слушай, Матвей, – начала я, взбираясь на повозку, – а я правильно поняла, что баба Маня проживает одна?

– А что?

– Ну, я просто увидела чью-то футболку возле поленницы…

– А-а, так это, наверное, кто-то из мужиков оставил – может, еще вчера или давеча?

Я сделала вид, что объяснение меня удовлетворило.

* * *

– Хоть убей, не понимаю, чего от меня сержант хочет! – в отчаянии пробормотал за завтраком Синица. Он вошел в столовую, когда завтрак уже заканчивался, и устало плюхнулся на табурет, ставя на стол тарелку с гречкой. Вид у солдата был помятый и несчастный.

– Что, опять придирается? – сочувственно спросил Денис.

– Да койка моя ему не нравится! Я уж чего только не делал, а все «не ровно»! Кантик какой-то начесывать надо, оказывается, а как его начесывают…

– Табуреткой, Синица; странно, что тебе в учебке не объяснили! – усмехнулся Денис.

Этот пресловутый кантик порой снился ему по ночам – нет-нет да и прорежется сквозь сон сиплый голос сержанта Игуменова: «А ну, салаги, почему матрац сваленный?!» Проблемы с койками обычно решались в первые недели пребывания призывника в армии. У Синицы этот процесс по непонятной причине затянулся. Может, дело не столько в самой койке, сколько в беззащитности паренька? Денис знал, что до его появления Синице здорово доставалось – и от начальства, и от сослуживцев, которые считали его слабым и мягкотелым. Синицу воспитывала одна мать, рвавшая жилы сразу на трех работах, а ведь в семье были еще малолетние дети, поэтому отправку в армию он сначала воспринял как избавление от чувства вины за то, что сидит на шее матери. Парень хотел пойти работать сразу после девятого класса, но она настояла на том, чтобы он окончил десятилетку – тем более что у него неплохо получалось учиться. В армии он был сыт, по крайней мере, но во всем остальном для Синицы пребывание здесь являлось сущей пыткой – до тех пор, пока не появился Денис.

– Табуреткой? – недоуменно пробормотал Синица, глядя на него. Денис тяжело вздохнул.

– Ладно, покажу после пробежки. Если живыми вернемся.

Это замечание имело под собой веские основания: сержант отлично бегал – поговаривали, что он мастер спорта по легкой атлетике. Поэтому Строев справедливо полагал, что все, доступное ему самому, должно быть доступно и остальным солдатам. Утренняя пробежка стала своего рода пугалом для всех, кто служил на заставе: она длилась не менее двух часов и больше напоминала марафон, чем часть обычной зарядки. Поначалу даже Денис, находившийся в прекрасной спортивной форме, едва дотягивал до финиша, испытывая реальное кислородное голодание – чего уж говорить о тех, кто не имел такой серьезной подготовки. Возможно, сержанту Денис приглянулся не только потому, что они оказались «земляками», но и потому, что он не ныл, как другие, напрягая последние силы в попытке не отстать от легконогого Строева.

В целом распорядок дня на заставе был вполне сносным. Утром в шесть часов подъем. За полчаса требовалось заправить кровати, почистить сапоги и умыться. У Строева, помимо пресловутого кантика, имелся еще один бзик, придуманный, наверное, еще Петром Первым и бережно хранимый сержантом. На одеялах, чтобы не путать голову и ноги, было три полосы, и они должны были быть строго выровнены при помощи нитки. На шерстяных одеялах также полагалось делать небольшой начес, чтобы получался прямой угол. Если солдат «вел себя хорошо», то Строев делал послабление и разрешал начесывать кантик только с одной стороны (той, которая ближе к проходу), потому что проверяющие смотрят на койки только с одной стороны. В остальных же случаях Строев придирался, как мог. Затем – утренний осмотр, во время которого каждому служивому в очередной раз доказывалось, что он – дурак и что ему ничего не принадлежит. В кармане у солдата может быть только записная книжка, носовой платок и расческа. Если там оказалось еще что-нибудь, нужно это выбросить. Если солдат этого не понимал, сержант объяснял каждый день до «полного усвоения». После непреложного процесса утреннего осмотра начиналась зарядка, включающая знаменитую пробежку Строева. Во время краткого отдыха Денис в редкую минуту откровенности спросил у сержанта:

– А тебе не страшно, что все тебя ненавидят за эти пробежки?

– Знаешь, что говорит по этому поводу Изюбрь? – вместо ответа задал вопрос Строев. Денис уже понял, что слова капитана Руденчика являлись для их сержанта своего рода устной Библией и не подлежали обсуждению. Сам Изюбрь, видимо, был для Строева тем же, чем Кутузов для русского войска во время войны двенадцатого года!

– Так вот, – продолжал сержант, – он говорит, что солдат без ненависти – что пушка без ядра. В случае войны отсутствие ненависти у солдата – минус для всей армии. Пусть себе ненавидят, главное, чтобы в спину не пальнули… А ты ведь за этим присмотришь, верно?

И Строев устремил взгляд на Дениса, у которого от этого по позвоночнику пробежал неприятный холодок.

– У вас уже такое случалось? – ответил он вопросом на вопрос, затаив дыхание из страха, что Строев может в чем-то его заподозрить.

– С чего ты взял? – удивленно спросил тот.

– Слухи…

– Ноги бы оборвал этим слухам! – после небольшой паузы отозвался сержант.

– Так, правда, что ли?

– От несчастных случаев никто не застрахован.

Словосочетание «несчастные случаи» прозвучало как-то особенно неуверенно из уст Строева, но Денис решил дальше не искушать судьбу. Сержант сам продолжил разговор.

– Недавно двое тут друг друга замочили, – сказал он, закуривая сигарету и предлагая Денису. Тот взял, хотя не курил с третьего курса.

– Прямо-таки?

– Угу. Большинству салажат нельзя в руки давать оружие – либо сами убьются, либо кого-нибудь порешат ненароком!

– У них, что, махач был?

– Да шут их знает – я ж при этом не присутствовал… Только ты, гляди, никому не сболтни: начальство решило дельце замять, а то и так Комитет солдатских матерей наседает!

– Само собой!

– Еще, говорят, комиссию какую-то назначили: якобы с заставы много ходоков в последние годы.

– Дезертиров, в смысле?

– В этом самом смысле, – кивнул сержант, выдувая из ноздрей дым.

– И что, правда, много таких?

– Слухи… На моем веку всего два было. Один убег, похоже, за кардон: его вещички нашли у самой границы. А второй вот недавно свалил – до сих пор ищут.

– Он тоже – к китайцам?

– Без понятия! Может, к ним, а может, и в Хабаровск подался, там поездом можно до дому добраться.

– Но его же ищут?

– Ищут-то ищут, – передернул плечами Строев, – да вот только кто ж его найдет? Тю-тю наш бегунок, у мамки с папкой под бочком отсиживается уже да калачи жует! Ну, ладно, бойцы, двинули! – скомандовал он, мгновенно оказавшись на ногах. Солдаты, стеная, начали нехотя подниматься.

* * *

В скором времени вновь пришлось наведаться к селянам. За мной снова приехал Матвей, и помощь, как выяснилось, понадобилась ему самому – вернее, его матери.

– Она на седьмом месяце, – пояснил парнишка так запросто, словно каждый день имел дело с беременными женщинами. – Вроде все в порядке, УЗИ делала в Хабаровске месяц назад, но что-то в последнее время нервы у нее расшатались – боится ребенка потерять.

– А что, такое случалось?

– Да сплошь и рядом! – пожал плечами Матвей.

Когда я увидела его мать, Зою Сергеевну, то сразу поняла, что имел в виду парнишка. Женщине едва-едва исполнилось сорок, но выглядела она на все пятьдесят с гаком – сказывались частые беременности. Ее муж, охотник, уходил в лес на целые недели, а по возвращении начинался «медовый месяц» – мужчиной Илья Гаврилович был темпераментным. В условиях отсутствия хорошей медицинской помощи и возможности часто обследоваться многие беременности заканчивались выкидышами. Тем не менее у Матвея было шесть сестер и два брата, все младше его – это ли не доказательство того, что человек умеет приспособиться к любым, даже самым неблагоприятным условиям!

– Что-то мне боязно, – жаловалась Зоя, сразу же попросившая не употреблять отчество в общении с ней. – Два последних раза я детей потеряла, не хотелось бы… Вы уж извините, что беспокою!

– Да нет, что вы! – возразила я. – Это правильно – особенно если есть подозрения.

– Собственно, никаких подозрений нет, но муж-то мой на охоте, поэтому до Хабаровска мне не добраться.

– А я предлагал отвезти тебя на отцовской машине! – возмутился Матвей.

– Ага, на отцовской! – закивала мать. – А права мы тебе по дороге купим, да? Сиди уж, сопливец, пока восемнадцать не стукнет!

Обиженно засопев, Матвей забился в угол и замолчал.

– Взрослым себя считает, поди ж ты! – усмехнулась Зоя, глядя на меня. – А у вас дети есть?

– Да, сын. Вернее, два сына, – тут же оговорилась я, чем вызвала изумление собеседницы.

– То есть вы не знаете точно?

– Знаю, конечно, – рассмеялась я. – У меня один родной сын, но есть еще сын моей подруги. Она… умерла.

– Понятно, – серьезно кивнула Зоя. – А ждете кого?

– В смысле? – теперь уже я не поняла.

– Ну, мальчика или девочку?

Я почувствовала, что краснею. Господи, что, все уже замечают?!

– Да вы не волнуйтесь, – поспешила успокоить меня Зоя. – Просто, знаете, с моим-то опытом… Так кто родится?

– Не знаю, честно говоря, – стыдясь собственных слов, ответила я. Еще несколько недель назад я была почти уверена в том, что никто не родится вообще, но теперь, возможно, пришло время узнать?

– А и бог с ним! – махнула рукой Зоя. – Сюрприз – это всегда приятно. А отец ведь не с заставы, да? Просто Матвей говорил, что вы недавно приехали, на время.

– Нет, отец нездешний, – подтвердила я.

– Как же он вас отпустил в такую глушь?! – в ужасе воскликнула Зоя.

– Он еще не знает.

– Ну вы, городские, даете! – развела она руками. – А как потом объяснять-то станете, что тяжеленькая? Вот вернетесь домой беременная, а ведь не откуда-нибудь, а с заставы, где одни мужики, – что муж-то скажет?

– Муж у меня тоже врач, – ответила я, смущенная той легкостью, с которой эта женщина вторглась в мою жизнь, причем в самую сокровенную ее часть. – Он все поймет.

– Вы уж извините, – вдруг спохватилась Зоя, с тревогой глядя на меня. – Я не хотела вмешиваться, просто здесь все друг друга знают, и каждый новый человек…

– Все нормально, – улыбнулась я. – Давайте вас осмотрим, ладно?

Через десять минут мы уже пили чай с медом и оладьями в компании детей. Я ужаснулась тому количеству выпечки, которое с утра успела приготовить Зоя, но потом, увидев всю семью за столом в сборе, поняла, что ни кусочка не пропадет!

– Как вам здесь, Агния? – поинтересовалась Зоя. – Не скучно?

– Да что вы, скучать не приходится! – ответила я. – Вот, к примеру, на днях ваш сын возил меня к бабе Мане.

– А, да, он говорил, – закивала женщина. – И как она? Бедняжка, совершенно одинокая – ни души родной в целом мире!

– Матвей говорил, что селяне ей помогают?

– Бывает, а как же, – согласилась Зоя. – Только у всех же свои дела. Здесь не город, с утра до вечера собственной работы полно – еле управляемся! Так что к старушке редко заглядываем. А теперь, когда с ней несчастье случилось, и вовсе тяжко бабе Мане придется!

Ну, похоже, Зоя зря волнуется: кто-то явно не бросает пожилую даму в беде, и доказательством этому служит промокшая от пота футболка в ее огороде.

– Ничего, – сказала я, – постараюсь почаще ее навещать. Может, даже сегодня вечером сумею…

– Нет-нет, лучше не стоит! – тут же прервала меня Зоя, и я заметила, что на ее лицо набежала тень.

– Почему?

– Не надо в темноте бродить – неправильно это.

– Да тут же застава рядом! – возразила я. – Кто рискнет разбойничать при таком соседстве?

– Да мама вовсе не про разбойников говорит! – вставила одна из старших девочек, сделав перерыв в жевательных движениях.

– Ешь давай! – нахмурилась Зоя. – Не болтай почем зря!

– И все-таки что вы имели в виду? – спросила я.

– Да ТОГО, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ, что же еще! – ответил за Зою младший из мальчиков – кажется, его звали Егором, если я правильно запомнила.

Моя рука замерла в полете, так и не донеся оладью до рта.

– Не берите в голову – дети, – пожала плечами Зоя, тщетно пытаясь перевести разговор на другую тему.

– Ничего не «дети»! – возмутилась первая девочка. – Ма, ты же сама все время говоришь, чтобы мы возле озера не шлялись, а к бабе Мане как раз через озеро – самая короткая дорога!

– Это правда, – впервые за долгое время подал голос Матвей. – Но я Агнию Кирилловну по тракту вез.

– Вот и правильно! – сказала Зоя. – Этот путь хоть и длиннее, зато безопаснее.

– Безопаснее? – переспросила я.

Весь этот разговор казался мне эпизодом из «Сонной лощины», но тот факт, что история об озере и живущем в нем чудовище при мне упоминалась уже во второй раз за короткий отрезок времени, настораживал.

– Вы только не волнуйтесь понапрасну, – вздохнула Зоя, поняв наконец, что избежать объяснения не удастся. – Люди говорят.

– Послушайте, Зоя, неужели вы и в самом деле верите в существование какого-то там чудовища?! – воскликнула я.

– Ну, верю – не верю, а факты говорят сами за себя, – пожала плечами мать большого семейства.

– А куда Борька-дурачок делся, а? – спросила другая сестра Матвея, помладше. – Его ведь так и не нашли!

– Борька уехал в Хабаровск, – авторитетно заявил еще один мальчик, сильно похожий на Матвея. – Жениться!

– Жениться?! – изумилась старшая девочка. – Да кому же он нужен, дурак-то такой?

– Он сам сказал, что хочет ехать жениться! – упрямо ударил ложкой по столу ее братишка. – Всем рассказывал…

– Это правда, – тихо подтвердила Зоя. – Пропал наш Борька – как сгинул!

– И вы решили, что его чудовище съело? – скептически вздернула я бровь.

– Да чудовище никого не ест! – вставил Егорка. – Вернее, оно только внутренности пожирает, если кого поймает, а тело выплевывает – вот!

– Что за чушь! – пробормотала я, качая головой.

– Конечно, чушь, – улыбнулась Зоя, как мне показалось, через силу. – Давайте-ка лучше я вам еще оладий положу?

Выйдя меня провожать, Зоя сказала:

– Обещайте мне, Агния, что все-таки не станете одна через лес ходить – особенно мимо озера, хорошо?

– Хорошо, – кивнула я. – Только, Зоя, я не понимаю, как такая здравомыслящая женщина, как вы, может в эти бабушкины сказки верить? Думаете, вы первая, кто рассказал мне эту историю? Да я уже от солдат на заставе слышала о ТОМ, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ! Слухи распространяются со скоростью света, и вы этому только способствуете.

– Несколько месяцев назад, – заговорила Зоя, глядя куда-то мимо меня, в сторону леса, – тут кое-что произошло. Есть у нас один старый охотник, Петр Макарыч. Он охотился неподалеку от озера и что-то там нашел…

– И что же такое он нашел? – недоверчиво спросила я.

– Он толком не рассказывал, потому что заставское начальство просило зря языком не чесать, но, когда выпил как-то раз крепко, рассказывал о могильнике на берегу озера.

– О… могильнике?!

Мой интерес заметно возрос, как только речь зашла о трупах.

– Я больше ничего не знаю, – быстро сказала Зоя. – Только Макарыч утверждал, что теперь верит в существование чудовища и за несколько километров озеро обходит!

– А вы не подскажете, где живет ваш охотник?

Зоя устремила на меня удивленный взгляд.

– Зачем вам?

– Хочу поподробнее узнать, как рождаются местные легенды.

Женщина пожала плечами.

– Так вон там он и живет, – махнула она рукой в сторону леса. – Его домик отсюда не видать, но, если напрямки, то минут десять ходьбы. Только сейчас его нет – на охоте он: они с мужем часто вдвоем уходят. Раньше чем через пять-шесть дней не вернутся! Так мы договорились – насчет озера?

* * *

– А где же наш Коротков? – поинтересовалась я у майора Губанова на следующее утро, не застав «шланга» в койке. – Полегчало ему?

– Ага, полегчало! – хмыкнул командир медсанчасти. – Не знаю, куда он делся: сестры его с вечера не видели. Вот вернется – сразу получит пять нарядов… Больной, м…ть его! Прошу прощения, конечно, – тут же извинился он за матерные слова, но по виду майора было ясно, что он нисколько не сожалеет о сказанном. И он тут же нашел, на ком выместить свою неудовлетворенность:

– Вот вы, Агния Кирилловна, у нас человек новый, а не слушаете, что вам говорят: я вас предупреждал, что таким, как Коротков, потворствовать нельзя, они потом на голову садятся!

– Не понимаю, о чем вы, Игорь Сергеевич, – устремила я на него свой фирменный взгляд под названием «оскорбленная невинность». – У парня было серьезное повреждение ступни…

– Совести у него повреждение! – фыркнул Губанов. – Все служат, как люди, а такие, как этот… В общем, чего сейчас говорить: не вам, а мне перед командованием отчитываться за отсутствующего бойца!

– Ну, будем надеяться, что он появится, – примирительно сказала я. – Куда он отсюда уйдет и как далеко?

– Может, и не далеко, Агния Кирилловна, – вздохнул Губанов, – но не надо забывать, что здесь армия, а не богадельня или детский сад! Мужики должны служить – так положено по закону, и увиливать от сей обязанности не позволено никому.

С этими словами он показал мне спину и занялся заполнением документов. Майор был не самым приятным в общении человеком, но дело свое знал назубок. Наверное, непросто балансировать между врачебным долгом и необходимостью подчиняться командиру! Интересно, а как справлялся с этим Андрей? Видимо, не слишком хорошо, ведь так и остался в чине полковника, несмотря на все свои боевые и врачебные заслуги, а мог бы стать генералом: у него всегда плохо обстояло дело с подчинением дуракам.

Губанов попросил не болтать об исчезновении Короткова – когда вернется, мол, тогда и будем решать, что с ним делать. У медсестры Оли насчет пропажи солдата имелись свои соображения, коими она и не замедлила со мной поделиться, как только мы остались наедине:

– Баба у Короткова в поселке. Он, думаю, и сюда прискакал вовсе не из-за ноги – просто хотел улизнуть по-тихому, а из санчасти это сделать легче, чем из казармы, ведь там сержант не дремлет.

– И что за баба? – поинтересовалась я.

– Да не знаю я ее – так, разок встречались, – пожала плечами Оля. – Но она всех наших солдатиков обихаживает, кто пожелает, – добавила девушка снова шепотом.

– В смысле?.. А-а, в этом смысле?! – широко раскрыла я глаза.

– Ага, – хихикнула сестричка. – Она – с солдатиками, а Людка – с офицерьем…

– Какая Людка?

– Да жена Акиньшина, кто ж еще – тут всего одна Людмила на заставе! Ой, Агния Кирилловна, вы еще наших местных нравов не знаете: это не застава, это Древний Рим перед нашествием галлов!

– И тебя это не смущает? – спросила я удивленно.

– Не-а, – тряхнула она тщательно накрученными кудряшками. – Даже интересно за всем наблюдать.

– А куда же Акиньшин смотрит?

– Да Людка же не дура, Агния Кирилловна! – развела руками Оля. – Во-первых, у полковника сейчас дел по горло с этим дурацким переходом на профессиональную армию: по-моему, нам только проблем от этих контрактников прибавилось! И казарма у них отдельная, и ведут они себя так, как раньше вели «деды», когда ребята в армии служили по два года – неправильно это. Во-вторых, Людмила умеет заговорить Акиньшину зубы, она тетка изобретательная. А офицеры ничего не скажут – что они, враги себе? Кроме того, могу поклясться, ни один из них не в курсе, что он – не единственный в ее копилочке!

– А кто там вообще есть?

– Только я вам не говорила, ладно?

– Разумеется!

– Значит, Губанов…

– И Губанов?!

– Ага, и он, родимый. Так вот, Губанов, начхим[6] наш, Павлоцкий – вы его видели, но он мужик со странностями, поэтому редко на глаза попадается. Знаете, как говорят: застава без начхима, как деревня без дурака… В общем, эти двое – про них точно знаю, но, думаю, еще найдутся.

– Да-а, – протянула я недоверчиво, – весело у вас тут!

– А то! Это только с виду скучно – лес, собаки, солдаты, а на самом деле – тайны мадридского двора!

Что тайны, так это правда, едва не вырвалось у меня. Похоже, настало время поговорить с Олей по душам, ведь она, в конце концов, первая начала.

– Скажи-ка мне, Оль, – начала я, – ты вот все про всех знаешь, да?

– Считаете, я сую нос не в свое дело? – собралась было обидеться медсестра, но я поспешила ее разуверить.

– Да нет, что ты! Просто здесь, похоже, полно проблем, но местное население как-то не слишком охотно общается на эту тему. Понимаешь, я краем уха слышала, как Изю… Руденчик болтал с Губановым о какой-то московской проверке.

– А, ну да, знаю, – серьезно закивала Оля. – Это из-за того случая с самострелом.

– С каким еще самострелом? – сделала я большие глаза.

Оля вдруг замялась, словно поняв, что сболтнула лишнее.

– Понимаете, Агния Кирилловна, – проговорила она неуверенно, – я не знаю, можно ли об этом… Во всяком случае, командование любые слухи пресекает, словно ничего и не случилось!

– Да что случилось-то?

– Два паренька у нас с месяц назад погибли, вот что! И еще один сбежал – думают, ушел за кордон.

– Да ты что?!

– Чтоб мне провалиться! На самом деле они все трое дернули, сразу после отбоя, но их заметил кто-то из контрактников. У парней были с собой автоматы, и начальство, естественно, испугалось, как бы они чего не натворили.

– Их искали?

– Естественно, искали: две поисковые бригады кинули – Руденчика с его «собачниками» и Крыласова с контрактниками. Бегали они по лесу, нашли пацанов, но вот что потом произошло, народ предпочитает помалкивать. Только третьего так и не нашли, а тех двоих притащили мертвеньких.

– Они что, застрелили солдат?

– Слышала, что они сами – по неосторожности, но… Агния Кирилловна, я, конечно, не солдат, однако не могу себе представить, как это можно случайно двоих! У Акиньшина, скорее всего, как раз из-за этого и неприятности. Поначалу надеялись все замять – мало ли, чего не случается в армии. Но потом кто-то «на воле» копать начал – то ли Комитет солдатских матерей, то ли еще кто. Короче, кого-то не устраивают вялые объяснения Акиньшина насчет несчастного случая. Так что, помяните мое слово, нам еще всем крови попортят – вам просто повезло, что вас здесь не было в то время!

Работы в медсанчасти в тот день оказалось немного, поэтому после обеда я отпросилась у Губанова навестить бабу Маню.

– Не стоит их слишком баловать, Агния Кирилловна, – сухо попенял мне майор. – По-хорошему, наша медсанчасть не обязана обслуживать местное население – мы не участковые врачи, а военные, и у нас своих дел по горло! Одно дело – первую помощь оказать, и совсем другое – брать под крыло все местное население.

Тем не менее отпустить он меня отпустил. На выходе я едва не столкнулась нос к носу с Руденчиком.

– А, хорошо, что вас встретил, – сказал он, не здороваясь и загородив проход. – Я вижу, вы куда-то собрались, доктор?

– Да, навестить бабу Ма…

– Я вот принес кое-что для нее, – перебил мужчина – видимо, это была его обычная привычка, приобретенная в армии: что, собственно, может сказать солдат командиру, кроме краткой формулировки: «Есть, товарищ капитан»?!

Теперь я заметила, что он действительно держит что-то в руке. В ответ на мой недоуменный взгляд капитан пояснил:

– Бобровый жир – хорошо для суставов. Вы же врач, значит, должны знать.

Его последняя реплика прозвучала как обвинение, и я уже напряглась, чтобы высказать грубияну все, что думаю о нем, но Руденчик быстро всучил мне банку и, резко развернувшись, вышел. Я не знала, злиться мне или принять все, как есть: в конце концов, мне с капитаном детей не крестить! Я уеду отсюда через пару недель, а он останется со своей собакой и ненавидящим его Крыласовым. Подумав о подполковнике, я не смогла сдержать улыбки: интересно, задница все так же беспокоит его, как и раненое самолюбие?

Так как Матвея с его милой лошадкой под рукой не оказалось, пришлось идти до дома бабы Мани пешочком, и я искренне надеялась, что правильно запомнила дорогу. Погода была отменная, и я решила, что от долгой прогулки мне и будущему ребенку будет одна только польза. Вот, я впервые подумала о том, что находится у меня в животе, как об одушевленном предмете! Несмотря на то что уже являюсь матерью взрослого сына, я никак не могла свыкнуться с мыслью о повторном материнстве. Может, дело в том, что я запуталась?

К счастью, я не заблудилась. Подходя к дому бабы Мани, бросила взгляд на часы: дорога заняла около сорока минут. Конечно, старушка меня не ждет, ведь я не сказала точно, когда сумею вырваться! Открыв калитку, я услышала громкий лай собаки, но не испугалась: пес все равно не достанет до меня, да и грозным он не выглядит – просто делает свою работу, за которую ежедневно получает миску каши. Идя по тропинке к двери, я скорее почувствовала, чем действительно заметила какое-то шевеление, и обернулась. В покосившейся сараюшке в глубине огорода хлопнула дверь. Интересно, неужели Матвей прав, и баба Маня, что твоя неваляшка, уже на ногах и скачет себе по огороду, забыв о травме? Или этот кто-то, забившийся в сарай, и есть один из мужиков, время от времени приходящих помогать старушке по хозяйству? Но тогда непонятно, почему вместо того, чтобы выяснить, кто пришел, он поспешил скрыться из виду? Поборов искушение самой пойти к сараю и посмотреть, я толкнула дверь и вошла в дом.

– Это ты, милок? – раздался скрипучий голос бабы Мани, и я поняла, что моя пациентка находится именно там, где ей и положено быть – в собственной постели.

– Это я, баба Маня, – отозвалась я, проходя. Выражение лица старушки сбило меня с толку: она вроде как была не слишком рада меня видеть.

– Вот, принесла вам бобровый жир от капитана Руденчика, – объяснила я, ставя банку на тумбочку у изголовья больной. – Это хорошо для суставов. Кроме того, у меня есть еще одна мазь, да и перевязку надо бы сделать.

Постепенно мышцы лица бабы Мани расслабились.

– От Руденчика, говорите? – уточнила она. – Он всегда очень внимательный, этот мальчик!

Мне странно было слышать, что кто-то называет почти пятидесятилетнего капитана «мальчиком», но, возможно, с колокольни бабы Мани в ее восемьдесят с гаком так и кажется. Кстати, я что-то не замечала за Руденчиком и особой заботливости – мне так он казался просто хамом, что, впрочем, частенько встречается как в военной, так и во врачебной среде. Я хамства не выношу, но куда, скажите, от него деться, будучи женщиной и живя в России?!

Осуществляя перевязку, я болтала с бабой Маней о всякой всячине, но никак не могла избавиться от ощущения, что она только и ждет, как бы поскорее меня спровадить.

– А скажите-ка мне, – проговорила я, решив, что за спрос денег не берут, – кто это у вас в огороде работает?

– В огороде? – переспросила старушка безразличным тоном. – Да никто не работает, дочка, – Матвей сегодня не заходил…

– Это не Матвей, – возразила я, не позволяя замять тему. – Когда я вошла, кто-то спрятался в сарае!

– Спря… Да нет, он не прятался – наверное, просто пошел за инструментом!

– Он?

– Внук ко мне приехал из Хабаровска, – пояснила пациентка. – Очень кстати, потому как крыша прохудилась, залатать надо. Я давно просила, но он только сегодня сподобился. И что бы я без него делала!

Интересные дела получаются! Матвей уверял меня, что Ливанова одинока и родственников не имеет, а теперь, выходит, какой-то внучок нарисовался? Я, возможно, и поверила бы в эту сказочку, если бы не поспешное бегство хозяйского «внука». Закончив с перевязкой, я поспешила распрощаться, уловив явное облегчение на лице больной. Она благодарила меня с преувеличенной сердечностью, а в глазах читалось: «Господи, ну когда же ты, наконец, уберешься?!»

Выйдя, я оглянулась на сарай: дверь была закрыта. «Что ж, посмотрим, кто кого», – подумала я и решительным шагом направилась в сторону калитки. Лес начинался сразу за тропинкой, ведущей к тракту, и оттуда отлично просматривался огород бабы Мани. Пройдя метров двадцать, я быстро свернула вправо и шмыгнула в кусты. Из этого укрытия можно было наблюдать за тем, что делается около дома, и я дала себе слово, что не уйду, пока не выясню, что за таинственные родственники навещают одинокую старушку. Если бы не громадные комары, которых роились вокруг целые стада, мой наблюдательный пункт можно было бы считать почти идеальным. Через десять минут мое терпение было вознаграждено. Дверь сарая осторожно открыли, словно тот, кто собирался выйти, сначала хотел убедиться в собственной безопасности. «Ты просчитался, дружок, потому что мы тоже не лыком шиты и кое-каким военным хитростям обучены!»

Мужчине, вышедшему из сарая, было не больше двадцати – двадцати пяти лет, и я сразу поняла, что это, скорее всего, именно его футболку я видела висящей на древке колуна в поленнице Ливановой: он был высоким и здоровым, не меньше восьмидесяти кило. «И, дорогая баба Маня, вряд ли этот парнишка восточной внешности может приходиться вам внуком, уж извините!» И тут меня как током ударило: а не пропавший ли это дезертир Кочарян?! Догадка была столь невероятной, что я едва не завопила от сознания собственной гениальности и, выскочив из своего укрытия, кинулась к забору Ливановой с криком:

– Арсен! Погодите!

Парень вскинулся. В его взгляде, устремленном на меня, мелькнула паника, как у лисицы, которую со всех сторон обложили собаки и охотники. Он огляделся, и я на секунду предположила, что, возможно, поторопилась со своей «цыганочкой с выходом»: в конце концов, если это и в самом деле дезертир Кочарян, то он может быть вооружен и, вполне вероятно, опасен. Однако я неправильно истолковала этот жест: парень просто искал пути к отступлению. Приняв решение, он перемахнул через плохонький забор и припустил в сторону леса – нечего было и думать о том, чтобы за ним угнаться, поэтому я остановилась, тяжело дыша и одновременно пытаясь привести свои мысли в порядок. Итак, это и в самом деле пропавший солдат, но что, черт подери, он делает во дворе бабы Мани? Надо срочно во всем разобраться и припереть старушку к стенке: видит бог, по натуре я не жестока, но мы с Денисом приехали сюда не в отпуск, и матери погибших солдат ждут объяснений! Поэтому я отряхнула джинсы, на которые налипли еловые иголки и трава, отдышалась и направилась к двери дома.

* * *

– Ну вот, как я тебе и говорил – как будто в Китай попадаешь, да?

Денис изумленно оглядывался по сторонам. В самом деле, обилие желтых, узкоглазых лиц поражало воображение: он и помыслить не мог, что в русском городе, всего в нескольких десятках километров от стратегически важных пунктов этой части страны, в таком бешеном количестве встречаются иноземцы! Русских, конечно, он тоже насчитал немало, но почти все, кто хоть чем-то торговал, имел чуждую российскому глазу внешность. Миниатюрные девушки в цветастых платьях с глухими воротниками и не менее миниатюрные мужчины вели себя тихо и благопристойно, в отличие, скажем, от азербайджанцев, которых все больше и больше Денис встречал в своем родном городе, торгующих на рынках и развозящих народ в маршрутных такси. И все же, что ни говори, азербайджанцы – это азербайджанцы, бывшие братья из бывшей союзной республики, поэтому их наличие не шокировало Дениса так сильно, как присутствие целого конгломерата китайцев. На местном рынке их обилие особенно бросалось в глаза.

– Здесь есть отличная забегаловка, – продолжал тарахтеть Синица, испытывающий счастье от того, что может удивить приятеля. – И совсем не дорого. И у меня там знакомая работает…

Это была первая увольнительная Дениса с заставы, и он собирался посвятить ее тому, чтобы выяснить правду о странной гибели солдат, но Синица убедил-таки его съездить в город. В общем-то, Денис даже обрадовался, что парнишка оказался таким назойливым в своем желании показать другу местность: как он ни старался, все его расспросы в отношении Макарова и Бероева словно бы натыкались на стену. Однажды ему почти удалось разговорить сержанта, но тот весьма некстати решил прервать беседу, а может, проблема в том, что Строев ничего толком и не знал?

Синица вел Дениса сквозь толпы народа, наводнившего рынок, к крытому торговому центру. Они спустились по лестнице в цокольный этаж, и Синица, как султан, демонстрирующий свои владения иностранному послу, театральным жестом обвел небольшое помещение, заставленное столиками, сказал:

– Ну, вот оно!

На первый взгляд кафе не производило большого впечатления, хотя было достаточно уютным. Тихие китаянки в национальных костюмах неслышно сновали между столиками с приклеенными на круглых лицах улыбками, словно балетные танцовщицы, мелко перебирая ногами под длинными юбками. В этот субботний день посетителей оказалось полно, причем как китайцев, так и русских, с удовольствием уминающих блюда восточной кухни.

– Да здесь же яблоку негде упасть! – пробормотал Денис, оглядываясь вокруг в тщетной попытке обнаружить хотя бы одно свободное место.

– Погоди, – успокаивающе сказал Синица, шаря взглядом по залу. – О, вот она!

Его рука взлетела вверх, привлекая внимание крошечной девочки в темно-синем шелковом наряде, затейливо расшитом цветами и птицами. Ее лицо осветилось широкой улыбкой, и она засеменила в их направлении, ловко балансируя среди официантов и посетителей и с проворством заправского акробата увертываясь от отодвигаемых стульев. По мере приближения китаянки Денис с удивлением отметил, что она отнюдь не ребенок, просто маленький рост и хрупкая фигурка производили обманчивое впечатление. Трудно было определить возраст девушки, которую подозвал Синица, но ее лицо, похожее на личико фарфоровой статуэтки, поразило Дениса тонкостью черт.

– Привет, – сказала она, дружелюбно улыбаясь Синице. Затем ее взгляд переместился на Дениса. В ее глазах промелькнула тревога и одновременно некое подобие восхищения, которое маленькие люди частенько испытывают в компании высоких, намного превосходящих их физически. – Это твоя… друг?

Девушка говорила почти без акцента, но слегка коверкая слова.

– Денис, познакомься: это Цинджао, или просто Цин, дочка владельца этого кафе, господина Ма.

– Очень приятно, – смущенно отозвался Денис, не зная, как реагировать на столь церемонное представление.

– Моя тоже, – кивнула Цин, слегка краснея, и Денис с удивлением убедился, что представители желтокожей расы тоже, оказывается, умеют это делать, причем получается это у них вполне себе мило – во всяком случае, у Цин. – Вам нужна столик, да? – задала она вопрос Синице. – Сейчас что-нибудь придумается!

И Цин быстро засеменила в подсобку.

– А у тебя, как я погляжу, обширные связи! – усмехнулся Денис, с большим интересом разглядывая приятеля. Он-то полагал парня бесполезным человеком, нуждающимся в постоянной опеке. А вот, гляди ж ты, он общается с китайцами, как будто поднаторел на дипломатическом поприще – нет, воистину Синица вовсе не открытая книга, как поначалу полагал Денис. Через пару минут Цин появилась в сопровождении высокого симпатичного китайца. Денис отметил про себя, что среди остальных представителей данной национальности этот выглядел настоящим гигантом: он был одного роста с ним самим, если не выше. На взгляд Дениса, белоснежный передник смотрелся на китайце странновато – ему гораздо больше подошло бы кимоно и черный пояс, но, как говорится, пути Господни неисповедимы.

– Господин Ли показать вам, куда пройти, – улыбаясь, сказала Цин, кивая на высокого спутника. – У нас есть приват-зона, и она сейчас свободен. Я скоро подойти!

Видимо, господин Ли по-русски не говорил и не понимал, потому что лишь кивал и улыбался, ведя ребят по узкому коридору. Неожиданно коридор закончился, и их сопровождающий, отступив, указал рукой на небольшое помещение, что-то произнеся по-китайски. К изумлению Дениса, Синица поклонился и тоже что-то сказал – на том же языке!

– Ты знаешь китайский?! – спросил он возбужденно, когда они уселись на мягкие диваны, расположенные по обе стороны длинного деревянного стола.

– Так, пару слов, – скромно ответил Синица, краснея, будто его только что обвинили в измене родине.

– А с этой Цин-то ты как познакомился? – спросил Денис, решив, что отныне не станет больше судить о книге по обложке.

– К ней на рынке пристали двое наших парней. Понимаешь, китайцы тут стараются с местными не ссориться – все-таки они здесь пришлые люди, да и военных в городе полно. Ну вот, пока она металась, я тут и подвернулся.

– Защитил ее, что ли?

– Ну, не один: по счастью, Строев тоже со мной был.

– Он же китайцев терпеть не может!

– Все дело в Изюбре, – пожал плечами Синица. – Сам знаешь, для сержанта его слова – и Коран, и Библия, и Тора, а Изюбр всегда говорит, чтобы солдаты не смели с гражданским населением задираться – особенно с китайцами, потому как это попахивает дипломатическими проблемами, а нам это совершенно ни к чему. Поэтому Строев согласился подмогнуть мне в отношении Цин. Хорошо еще, те двое были обычными срочниками, а не контрактниками, иначе черта с два удался бы этот фортель, ведь они ни бога, ни черта не боятся, эти засранцы крыласовские!

Да уж, Строев с ними и связываться бы не стал, как пить дать! Странное дело получается, застава вроде бы одна и та же, подчиняется одному человеку, Акиньшину, а с этой путаницей с контрактниками и призывниками выходит, что она разделена на два лагеря. Денис нутром чуял, что ему не разобраться с гибелью солдат, если не покопаться среди людей Крыласова, но как это сделать, ведь они держатся особняком, считая себя белой костью! Что, если в ситуации замешаны именно контрактники, ведь у Бероева, по крайней мере, отношения с ними не ладились? И чтобы не нарушить запланированный перевод заставы на комплектацию профессиональными военными, начальство пытается замолчать данный факт?

– У ваша все хорошо? – спросила Цин, неслышно возникнув прямо из воздуха рядом со столиком. – Заказываем?

– Мне как обычно, – широко улыбнулся девушке Синица. – А моему другу…

– Мне – как ему, – быстро сказал Денис, решив, что, раз уж местная кухня не убила хилого Синицу, то и ему придется по зубам. Он испытывал сильное чувство голода и не собирался еще полчаса разбираться в тонкостях меню.

Не переставая улыбаться, Цин кивнула и пошла выполнять заказ. У двери она обернулась, смерив Дениса восхищенным взглядом.

– Похоже, ты ей приглянулся! – спокойно заметил Синица.

– Я?! Да нет, она просто вежливая.

– Ладно-ладно, не скромничай, – ухмыльнулся парень. – Цин – не моя девушка. На самом деле она ничья девушка: у нее дома есть парень, только она что-то не торопится возвращаться – говорит, ей нравится в России. Но папаша ее, господин Ма, очень строгий, не дает ей по сторонам глазеть. Сегодня его что-то нет, вот Цин и расслабилась!

– А этот мужик, Ли, – ты его знаешь?

– Впервые вижу. Ты ж понимаешь, его бы я точно запомнил!

Его бы запомнил даже Денис, с трудом различавший узкоглазые лица – уж больно внешность примечательная.

– Но Цин ведь его знает, – продолжал между тем Синица. – А что, он тебе не понравился?

– Да нет, просто есть ощущение, что он… ну, не принадлежит этому месту, что ли?

Синица на секунду задумался.

– Может, ты и прав, – ответил он неуверенно. – Только кто ж их, китаезов этих, разберет? Они там, у себя, занимаются разными делами, а сюда приезжают только за одним – торговать. Вдруг он у Ма вроде телохранителя?

– Звучит правдоподобно, – согласился Денис. – Вряд ли он лапшу готовит!

Цин сама принесла заказ. Ее сопровождал официант с подносом, на котором стояли два доверху налитых бокала.

– Китайский пиво, – пояснила Цин, поймав вопросительный взгляд Дениса. – Очень хороший, не пьяный, быстро вы… выве…

– Выветривается, – догадался он.

– Да, точно! – рассмеялась девушка. – Русская язык такая сложный!

– Вы прекрасно говорите по-русски, – возразил Денис. – Уж, во всяком случае, лучше, чем я по-китайски!

– Приятный аппетита, – пожелала она и вышла вслед за официантом.

Некоторое время приятели молча наслаждались трапезой. Еда оказалась вкусной, как и уверял Синица.

– А как тебе новая докторша? – внезапно спросил он, и Денис, сообразив, что речь идет о тете Агнии, едва не проглотил вилку.

– А что? – подозрительно спросил он.

– Красивая, да?

Поистине, сегодня день удивительных открытий: оказывается, этот парень не только полиглот и исследователь – он еще и большой любитель женского пола!

– Ну? – нахмурился Денис.

То, что Синица заговорил о тете Агнии, показалось ему неприятным, как будто приятель пытался волочиться за его собственной матерью!

– Что – ну? – не понял внезапной враждебности собеседника парень. – Нет, она, конечно, старовата, но – вполне, да? Видал, как Изюбрь на нее смотрит?

– Изюбрь?! Да он на всех волком глядит, и на нее, по-моему, тоже!

– А вот и нет! – возразил Синица. – Он на нее смотрит. Когда она не видит, конечно, – тут же добавил он. – Я, признаться, думал, что он вообще женщин терпеть не может, а он…

– А почему это он их терпеть не может? – перебил Денис, заинтересовавшись.

– Говорят, у него жена была, у Изюбря. И он, говорят, ее здорово любил, а она возьми да и ускачи от него к командиру, представляешь? Вот с тех пор они с Крыласовым друг друга и ненавидят.

– А при чем тут Кры… Погоди, ты хочешь сказать, что это к нему жена Изюбря ушла, что ли?!

– Ну, а я о чем! Теперь понимаешь, почему им на одной заставе не место? Бывшая Изюбря здесь не появляется, в Хабаровске обитает, и Крыласов к ней гоняет при каждом удобном случае – все из-за капитана. Кстати, есть еще одна версия насчет того, почему изюбревская жена свинтила к Крыласову.

– Какая же?

– Бил он ее.

– Что, правда?

– Да кто ж знает, правда или нет? – повел плечом Синица. – Возможно, сам подполковник слухи распускает, а возможно… Так что если докторша на него клюнет, то может огрести по полной!

– Она не клюнет, – быстро возразил Денис.

– Почему?

– Потому что замужем.

– А ты откуда знаешь?! – вылупился на него Синица.

Денис прикусил язык: сам того не ожидая, он сболтнул лишнего.

– Не говори! – воскликнул Синица, вскинув руку, тем самым спасая Дениса от необходимости немедленно отвечать. – Ты к ней подкатывал, да?!

– Я не… – начал Денис, но в процессе произнесения фразы сообразил, что возражать было бы большой ошибкой. Несмотря на то, что сама мысль о том, чтобы «подкатывать» к тете Агнии, представлялась ему кощунственной, он сквозь зубы закончил: – Ну, было дело, но я не хочу об этом говорить.

– Она тебя отшила? – уточнил догадливый Синица. – Оно и понятно: докторшу только офицеры интересовать должны! Вот, возьми жену Акиньшина: она всем дает, но солдатне – ни-ни…

– Слушай, давай закончим этот разговор! – едва сдерживая ярость, предложил Денис.

– Да ладно, ладно! – забеспокоился Синица, поняв, что он не шутит. Парню отнюдь не улыбалось лишиться друга и защитника просто потому, что он невоздержан на язык.

Обед заканчивался в молчании: ни один из ребят не знал, как перевести разговор на другую тему, поэтому оба предпочли наслаждаться пищей без слов. Цин появилась к концу трапезы.

– Вам понравиться? – спросила она, глядя на Дениса.

– Очень, – кашлянув, ответил тот. – Все очень вкусно!

– Я рада, – просияла девушка, словно только что получила самый большой комплимент, на какой только могла рассчитывать. – Вы… еще приходить?

Задав этот вопрос, она тут же залилась краской, поняв, что, по китайским меркам, ведет себя слишком уж свободно.

– Как только будет следующая увольнительная, – пообещал Синица.

– Это хорошо, – скромно склонила голову Цин.

Она проводила молодых людей до выхода. Прощаясь с девушкой, Денис краем глаза заметил знакомое лицо.

– Скажи-ка, Синица, этот мерин не из конюшни ли Крыласова? – обратился он к приятелю. Парень посмотрел в указанном направлении.

– Это Руслан Ожегов, сержант контрактников, – кивнул он. – Интересно, что он тут делает один? Обычно они табуном ходят!

В самом деле, люди Крыласова любили прочесывать Хабаровск большой компанией и наводить страх на всех, но особенно на китайцев. Последние боялись контрактников с соседней заставы как огня и старались лишний раз не попадаться им на глаза.

Денис и Синица некоторое время бродили по рынку, разглядывая шмотки и всевозможные китайские сувениры, а также качественные подделки дорогой техники.

– Эх, жду не дождусь дембеля! – воскликнул Синица, с вожделением вертя в руках дорогой фотоаппарат. – Вот вернусь домой, устроюсь на работу и стану бабки зашибать. Все сам себе куплю – и такой фотик, и телик плазменный, и мобилу дорогую…

– Да-а, – протянул Денис с усмешкой, – невелики у тебя запросы!

– А что? – обиженно спросил приятель. – У тебя-то небось все это есть, да? Ну, не все же родились с серебряной ложкой во рту!

Денис пожалел о своих словах. В одном паренек определенно прав: их положение сравнивать невозможно. В семье Синицы никогда не шиковали – да что там шиковали, иногда досыта не наедались! А у Дениса, по представлениям Синицы, есть все, о чем только можно мечтать: отдельная квартира в Питере, машина…

Однако парень и не думал обижаться и уже переключил внимание на поддельные «ливайсы».

– Хороший джинсы, очень хороший! – начал нахваливать свой товар пожилой китаец с гладким, как у младенца, лицом. Возраст его выдавали лишь складки вокруг рта да глаза, которые никак не могли принадлежать молодому человеку. – Бери, солдат, дешево бери!

– Да уж, дешево! – взглянув на ценник, пробормотал Синица, выпуская штанину из рук. – Рвачи узкоглазые!

Последнюю фразу он произнес себе под нос, так что никто, кроме Дениса, не мог услышать. Через час Денис так устал от людского мельтешения, что запросил пощады.

– Давай-ка, Синица, выводи меня отсюда – мочи моей нет!

– Ладно, – разочарованно вздохнул парень, предвкушавший еще как минимум минут сорок гуляния по торговым рядам. – Давай задами пройдем, чтобы не возвращаться?

– Что угодно, только подальше отсюда!

Они двинулись по грязным, захламленным проходам, расположенным позади торговых павильонов, где в разгар дня не было ни души. Лишь время от времени, как из-под земли, возникали китайцы, выбрасывавшие очередную пустую коробку прямо им под ноги, и снова исчезали.

– Гляди-ка! – внезапно прошептал Синица, отпрянув назад и прячась за угол киоска, утягивая за собой Дениса. – Ожегов здесь!

В самом деле, сержант стоял у забора, ведущего на импровизированную автостоянку, но он был не один.

– Интересные дела! – пробормотал Денис, разглядывая собеседника Руслана. – Что у них может быть общего?!

Учитывая общеизвестную неприязнь, питаемую контрактниками ко всему населению планеты с раскосым разрезом глаз, действительно странно было видеть Ожегова в компании китайца средних лет, причем создавалось впечатление, что этот китаец отчитывает Ожегова, а тот с редкостным смирением терпит выговор!

– Ты слышишь, о чем они базарят? – спросил Денис Синицу, тщетно пытаясь уловить хоть слово.

– Не-а, – покачал головой приятель. – Вот уж не ожидал…

Действительно, неожиданный поворот в национальном вопросе!

– Пошли, а? – прошептал Синица, опасаясь, что, стоя здесь, они могут привлечь нежелательное внимание. Меньше всего ему хотелось, чтобы сержант Крыласова решил, что они следят за ним – представить себе что-то хуже этого просто невозможно!

– Погоди! – отмахнулся от него Денис. Он столько времени провел на заставе, ничего толком не выяснив. Казалось, они с тетей Агнией зря просиживают здесь штаны, а ведь вице-губернатор Кропоткина ожидала результатов! Она, можно сказать, подставилась, напрягла свои связи, поручилась за то, что результат будет, а его нет. На заставе все выглядело в высшей степени незамысловато, и Денис начал изнывать от скуки и сознания собственного бессилия. Что, если на самом деле никакой тайны нет, а все солдаты стали жертвами несчастных случаев? Так вот, теперь Денис не собирался упустить единственную ниточку, которая могла начать распутывать клубок сложных взаимоотношений населения заставы. Вытащив мобильник из заднего кармана штанов, Денис выбрал режим «видеокамера» и направил телефон на говорящих. Конечно, сам по себе факт общения Ожегова с неизвестным китайцем ни о чем не говорил: в конце концов, у них могли быть дела, не имеющие отношения к заставе… С другой стороны, какие, пардон, дела может вести российский военнослужащий с подданным чужой страны?

Словно в ответ на него китаец засунул руку в нагрудный карман и извлек оттуда пухлый конверт, передав его Ожегову. Сержант, не заглядывая внутрь, быстрым движением засунул конверт за пазуху.

– Что там? – шепнул Синица на ухо Денису, обжигая его своим горячим дыханием. – Думаешь, бабки?

– Скорее всего…

– А за что?

– Может, подойдем и спросим?

– Ты че, сбрендил?! – перепугался Синица, приняв предположение Дениса за чистую монету. – Этот Ожегов… он же нас обоих в бараний рог!

– А вот это еще бабушка надвое сказала!

При мысли о возможной драке по позвоночнику Дениса пробежал приятный холодок. Он тут же одернул себя: что сказала бы тетя Агния, потратившая столько времени и сил на то, чтобы вылечить его от адреналиновой зависимости? Что сказал бы Павел Кобзев? И все же Денис ничего не мог с собой поделать. Порой он чувствовал себя нормально и не испытывал щемящей, почти непреодолимой потребности пощекотать нервы, но временами накатывала такая тоска, что впору в петлю лезть. Ну что с ним не так?!

Китаец ушел первым. Ожегов еще немного покрутился у забора, потом достал конверт и тщательно, со смаком пересчитал купюры, слюнявя пальцы.

– Мно-о-го! – протянул Синица, тараща глаза на сержанта, словно загипнотизированный видом такого невероятного богатства.

Денис ничего не ответил. Денег и в самом деле было порядочно – со своего места он видел только пятитысячные купюры. И что же в наше время может столько стоить – военные секреты? Но какие, к дьяволу, «секреты» на заставе? Денис не сомневался, что китайцы и без сержанта в курсе всего, что там происходит – никакой особой техники нет, никаких серьезных мероприятий не проводится… Тогда что же?

Осмотревшись и убедившись, что по-прежнему находится один, сержант зашагал в сторону павильонов. Парни едва успели вжаться в стену, чтобы не столкнуться с ним. Переведя дух, Денис оторвался от металлической стенки и двинулся в противоположном направлении. Синица уже собирался последовать за приятелем, как вдруг поймал чей-то внимательный взгляд. Возле забора копался в ящиках какой-то китаец – очевидно, из местных торговцев. Поняв, что Синица его заметил, он тут же с удвоенной силой вернулся к своему занятию, но у парня на душе заскреблись кошки: эх, не надо было задерживаться! Они с Денисом увидели то, чего им явно видеть не полагалось, и Синица, которого редко подводила собственная интуиция, уже предвидел, что эта история им еще аукнется.

* * *

– Ну, прости меня, дочка, прости! – стенала баба Маня, вся сжавшись под моим тяжелым взглядом. – Не в тебе дело-то!

– А в ком, баба Маня? – спросила я с нажимом. – Вы хоть в курсе, что этот Арсен – дезертир?

– Какой же он дезертир?! Бедный мальчик…

– Бедный мальчик! И чего же это он такой бедный?

– Ты же ничего не знаешь…

– Так просветите меня, баба Маня! – потребовала я. – Если вы и дальше будете отделываться общими фразами, то я вынуждена буду доложить обо всем начальнику заставы Акиньшину!

– Ой, нет, только не Акиньшину!

– Рассказывайте, – вздохнула я, усаживаясь на стул напротив кровати. – Сделайте одолжение себе и Арсену.

Баба Маня тихонько всхлипнула, высморкалась и протерла слезящиеся глаза.

– Да что тут рассказывать? – пожала она плечами. – Прибился ко мне Арсенчик, как бездомный щенок!

– Когда прибился?

– Да с месяц уж. За ним такой табун гнался – мама дорогая! Настоящую охоту на парня устроили, травили, как дикого кабана.

– Как он у вас-то оказался?

– В сарае спрятался. Я с утречка вышла кур покормить, а дверца сарая приоткрыта. Я туда сунулась – он сидит, забившись в угол, весь скукоженный, глаза в пол-лица, а в них такой ужас…

– А вы, значит, не испугались?

– А чего бояться? Сразу же видно, безобидный он.

– У парня был автомат!

– Да какой автомат – побойся бога, дочка! Не было у него ничего… А вот люди из поисковых бригад, когда пришли, утверждали, что Арсенчик вооружен и опасен, представляешь?!

– Из поисковых бригад? Их, что, много было?

– Дак две было, а как же? Одну Руденчик возглавлял со своим сержантиком, а вторую – Крыласов.

– Крыласов сам бегал за солдатом по лесу?! – не поверила я.

– Бегал-бегал как миленький, – закивала старушка. – Я вот тоже, признаться, подумала, что странно это как-то.

– Сколько шуму и суматохи из-за одного сбежавшего солдата! – пробормотала я себе под нос.

И с чего же это заставские так разбегались? Неужели вся проблема в том, что Арсен видел что-то, чего видеть не следовало? А что он мог видеть – не иначе, как погибли его товарищи, Макаров и Бероев? Неужели мы с Денисом не зря потратили время и ресурсы Андрея и Кропоткиной, приехав сюда?

– Что же теперь будет? – с тревогой глядя на меня, полушепотом спросила баба Маня.

– Пока не знаю, – честно ответила я. – Но не волнуйтесь, я ничего никому не скажу, пока не поболтаю с Арсеном лично. Что он сам вам рассказал?

– Да ничего он не рассказывал! – отмахнулась пожилая женщина. – Сказал, что ищут его, что убить хотят… Попросил приютить, а взамен обещал помогать – и помогал ведь, как помогал, касатик!

– Погодите, баба Маня! – зацепилась я за ее слова, произнесенные ранее. – Арсен сказал вам, что кто-то хочет его убить?

– Точно так и сказал, – кивнула старушка. – Только он ничего не объяснял, как я ни просила.

– Баба Маня, а почему он домой-то не вернулся? Его родители, наверное, места себе не находят, не знают, что и подумать!

– Я Арсенчика спрашивала… Понимаешь, дочка, он боится возвращаться. Во-первых, его ищут, а без документов уехать из Хабаровска официально у него все равно не получилось бы…

– Но есть ведь, в конце концов, автостоп!

– Далековато ехать. Кроме того, он опасается, что дома его станут искать в первую очередь.

В этом определенно была доля правды, но родители Арсена сделали бы все возможное, чтобы спрятать сына, если ему и в самом деле что-то угрожает.

– Напуган он очень, – продолжала тем временем баба Маня. – Видать, что-то на заставе произошло такое… Кстати, он спрашивал про двух своих приятелей каких-то, тоже с заставы… Не помню имен.

– Макаров и Бероев?

– Вроде бы да! – лицо старушки просветлело. – Кажется, он так и говорил – Макаров и, по-моему, Бероев. А вы что-то о них знаете?

– Что именно он спрашивал?

– Ну, просил в поселке поспрашивать, не видел ли их кто.

Так, значит, Арсен не в курсе гибели своих приятелей? Может, поэтому он и не торопился уехать домой – их дожидался?

– Баба Маня, – сказала я, – мне очень, ну просто ОЧЕНЬ нужно поговорить с Арсеном! Когда он появится, скажите ему, что я его не выдам, но у меня имеются сведения о его товарищах.

– Правда? – округлила глаза моя пациентка.

– Правда-правда. Значит, скажете?

– Конечно скажу, дочка, – заверила меня старушка. – Только вот сомневаюсь я, что Арсенчик теперь появится!

– Ну, попытка не пытка. А есть у вас хоть какие-то предположения насчет того, куда он мог пойти?

* * *

– Ну, где вас носит, а?! – рявкнул Строев при виде Дениса с Синицей.

– А что такое? – насупился Синица. – Мы в законном увольнении находились!

– Изюбрь рвет и мечет, злой как черт!

– А чего так? – спросил Денис. – Хотя, с другой стороны, по-моему, это его обычное состояние…

– Один помирает.

– Что?! – воскликнул Синица, и его круглое веснушчатое лицо осветилось радостной улыбкой: несмотря на то что парень, как и Денис, числился в кинологическом подразделении, он до смерти боялся собак, а Один был для него таким пугалом, из-за которого жизнь на заставе каждый день казалась Синице мучением – и это несмотря на то, что пес ни разу даже не посмотрел в его сторону.

– Что случилось-то? – поинтересовался Денис. В отличие от Синицы, он любил животных – даже тех, которые не отвечали ему взаимностью, и лично против Одина он ничего не имел.

– Змея его укусила, – ответил Строев. – Как назло, ветеринара сейчас в Казаково нет – уехал в Хабаровск, а в медсанчасти никто пальцем не пошевелит ради спасения собаки.

– Где он?

– Кто?

– Пес, кто же еще!

– Да тебе-то зачем? – удивился сержант.

– Хочу посмотреть.

– Он в вольере, с Изюбрем. Но не советую сейчас с ним связываться!

Не обратив внимания на предупреждение, Денис быстрым шагом направился к вольерам. В одном из них он действительно обнаружил капитана. Тот полулежал, опершись на локоть, рядом с вытянувшимся во всю свою немалую длину Одином и что-то шептал ему на ухо. Язык собаки имел темный цвет и почти вывалился из пасти, глаза закатывались, а живот тяжело поднимался и опадал. Денис заметил, что сокращения эти как минимум в два раза реже обычных.

– Что еще?! – раздраженно рявкнул Руденчик, метнув злобный взгляд на стоящего у распахнутой дверцы Дениса.

– Товарищ капитан, разрешите доложить… – начал он, но Изюбрь прервал его:

– Проехали, рядовой! Вернулся так вернулся – дуй в казарму.

– Товарищ капитан…

– Ну?

– Можно я осмотрю Одина?

Руденчик в искреннем изумлении поднял на Дениса глаза.

– Ты? Осмотришь?!

– Он все равно помирает, так? – резонно заметил Денис. – Думаю, беды не будет, если я хотя бы попытаюсь что-то предпринять.

Руденчик с минуту помолчал, прикусив нижнюю губу.

– Ладно, рядовой… Агеев, – сказал он, поднимаясь с пола, устланного соломой, и отряхивая ее остатки с кителя. – Рискни.

Опустившись на колени, Денис осмотрел распухшую лапу.

– Сколько времени прошло? – спросил он у капитана.

– С полчаса, наверное…

– Гремучки здесь не водятся, кобры – тоже, – пробормотал Денис. – Скорее всего, это была гадюка, которую Один нечаянно потревожил. Вы вводили ему что-нибудь?

– Н-нет, – пробормотал капитан. – Я спросил у Губанова, но он…

– Саму змею вы не видели? – не дослушав, перебил Денис.

– А что, это имеет значение?

– Размер – вот что имеет значение. Понимаете, чем больше змея, тем крупнее ее ядовитые железы и тем больше количество выделяемого яда. Вы знаете вес Одина?

– Сорок кило.

– Так… Это хорошо. Синица, – обратился он к застывшему по другую сторону решетки приятелю, – беги в медсанчасть. Там увидишь те… новую докторшу, Агнию Кирилловну. Попроси у нее сыворотку и еще… Возьми, пожалуй, пару одеял – надо как следует укрыть Одина – и перекись водорода.

– Перекись? – удивился Синица.

– Промыть место укуса.

– Выполнять, рядовой! – рявкнул Руденчик на Синицу, и тот, вздрогнув, кинулся прочь.

– Будем надеяться, что Одину досталось не так уж много яда, – бормотал между тем Денис. – Змеи обычно расходуют его экономно и стараются сохранить резерв. Один сам сюда пришел?

– Нет, – ответил Руденчик. – Я принес его на руках.

– Это правильно – так вы избежали ускорения кровообращения…

– Я сразу же уложил его на пол и не давал вставать, – кивнул капитан. – Думал, может, обойдется?

– У человека – могло бы, – согласился Денис, осматривая место укуса. Один при этом приоткрыл один глаз и жалобно заскулил: сейчас он совершенно не походил на того грозного стража заставы, которого Денис привык в нем видеть. – У людей бывают сухие укусы, не требующие никакого вмешательства, но не у собак, к сожалению. Дайте воды, товарищ капитан!

Руденчик мгновенно передал ему миску Одина, и Денис, аккуратно придерживая пса, позволил ему напиться.

– Может, надо было отсосать яд…

– Ни в коем случае! Не дай бог, у вас ранка окажется во рту, а яд знаете как здорово через слизистую всасывается?

– Эта сыворотка… она опасна? – спросил Руденчик.

– Не существует безвредных медицинских препаратов, товарищ капитан, – честно ответил Денис. – По-хорошему, доза сыворотки должна соответствовать степени отравления. Беда в том, что в наших условиях выяснить все с точностью до миллиграмма не представляется возможным. Превышение дозы может вызвать анафилактический шок.

– А ты уверен, что сумеешь рассчитать правильно?

– Если не попытаться, Один умрет, – твердо ответил Денис.

– Хорошо, – тяжело вздохнул Руденчик, ероша ежик волос на макушке. – Делай как знаешь… И будь что будет!

* * *

Денек выдался умопомрачительный. Сначала мы пытались найти пропавшего «шланга» так, чтобы об этом никто из начальства не прознал. Наши усилия не увенчались успехом: парень пропал бесследно. Днем на заставу заехал Матвей, и я попросила его выяснить, нет ли Короткова там, где предсказывала Оля, – у его деревенской зазнобы. Парень удивился, сказав, что девушка вот уже две недели как гостит у родственников, а потому солдат никак не мог уйти к ней. Складывалась весьма неприятная ситуация, как ни крути, требующая доклада Акиньшину, поэтому Губанов ходил злой и всячески пытался оттянуть неприятный момент. Потом прискакал Синица от Дениса и потребовал змеиную сыворотку, перекись водорода и еще кучу всего – оказывается, Одина укусила гадюка, и, конечно же, Денис не смог пройти мимо. Я испугалась, что он своими знаниями может нас выдать, поэтому решила отправиться на выручку – тем более что мысль о страдающей собаке все равно не давала бы мне покоя весь день! К счастью, предположение Дениса в отношении змеи и доза, которую мы вместе прикинули, помогли псу. Уже через несколько часов он, шатаясь, поднялся с соломенной подстилки и отправился обходить территорию – поразительная выносливость! Но Руденчик-то тоже не лыком шит и непременно начнет задаваться вопросом, откуда это рядовой Агеев так здорово управляется с лекарствами? Любо-дорого было смотреть, как ловко Дениска орудовал ампулами и шприцем, какими профессиональными движениями ставил укол… У нас так и не получилось поговорить, чтобы придумать какое-нибудь путное объяснение!

А затем я получила еще одну порцию новостей, причем оттуда, откуда вовсе не ожидала, – от Леонида Кадреску, патологоанатома ОМР.

– Агния, как отдыхается?

Он, как и Андрей с Никитой, находился в курсе того, что я соврала мужу о своей поездке в Хабаровск «к подруге», но я никак не думала, что Кадреску станет хохмить – не такой он человек. Когда я впервые увидела Леонида, чья внешность представляла собой сочетание обложки глянцевого журнала для женщин и живого воплощения графа Дракулы, у меня возникло к нему чувство крайней неприязни. Впоследствии оказалось, что Кадреску – не только один из самых дельных и знающих людей, с которыми мне доводилось сталкиваться в жизни, но и человек устойчивых принципов, что в наши дни встречается едва ли не реже, чем профессионализм. Поначалу я решила, что Леонид напрочь лишен чувства юмора: он редко улыбался, а смеющимся я его не видела за все время общения ни разу. На самом деле юмор вовсе не был чужд патологоанатому, однако его проявления порой могли шокировать неподготовленного собеседника. Шутил Кадреску зло и метко – вот почему я удивилась, услышав от него такую простую фразу, напоминающую обычную дружескую подколку.

– Просто чудно! – в тон ему ответила я. – Погода отличная, люди замечательные – ни дня без приключений!

– Что-то по делу есть? – поинтересовался патолог. Я вкратце рассказала, что мне удалось выяснить.

– Очень странно, – проговорил он медленно. Слышимость, несмотря на огромное расстояние, была хорошей, и создавалась иллюзия того, что Леонид находится в том же помещении, что и я. – И как теперь искать этого беглого Арсена?

– Не знаю, – вздохнула я. – Но что-нибудь придумается – так всегда бывает. Спорю на что угодно, вы позвонили не для того, чтобы справиться о моем здоровье!

– Кстати, о здоровье, – не идя у меня на поводу, сказал Кадреску. – Вы там не слишком перенапрягаетесь, надеюсь?

– В смысле? – встревоженно уточнила я.

– Ну, в вашем положении…

– Да вы-то откуда знаете?!

Я была поражена: никто не знал о моей беременности, кроме Лариски и заведующей моим отделением в больнице, но предполагать, что Охлопкова рассказала о нашем разговоре Кадреску, было бы глупо – они ведь даже не знакомы!

– Я все-таки врач, Агния, – обиженно ответил Леонид на мой вопрос. – Хоть и имею дело в основном с покойниками, но живые мне тоже небезразличны.

– И как давно вы догадались?

– Недавно. С некоторых пор юбки стали обтягивать вас несколько сильнее обычного, а формы, как бы это поточнее выразиться…

– Достаточно, Леонид! – взмолилась я. – Хорошо, вы меня поймали: я беременна.

– Мои поздравления. А позвонил я вам, чтобы сказать, что мы тут, в тылу, тоже без дела не сидим.

Как обычно, Кадреску молниеносно сменил тему.

– Неужели вам удалось заполучить разрешение на эксгумацию Ивана Смолянинова?

– К сожалению, нет: даже нашей организации это не по зубам, как Лицкявичус ни старался. Может, если бы он находился не в Америке, а на нашей территории… В любом случае это сейчас не так важно, как то, о чем я собирался сказать. Мне удалось раздобыть результаты вскрытия Макарова и Бероева. В них обнаружились несоответствия, да такие, каких любой мало-мальски опытный патолог ни за что не допустил бы! На этом основании я сделал запрос в прокуратуру, и мне дали разрешение на эксгумацию тел парней.

– Какой молодец! – искренне восхитилась я. – И что?

– Очень интересные результаты я получил – прямо-таки сенсационные, если выражаться языком СМИ.

– Не томите же!

– Судя по выводам военно-медицинской патолого-анатомической службы, ребята застрелили друг друга по глупой случайности. Однако характер ранений, а главное, осколок пули, обнаруженный мною в голове Макарова, это опровергает.

– Их убил кто-то еще?

– Бероев и Макаров друг в друга не стреляли. Если они и были вооружены, то, скорее всего, «АК-47», а никак не китайскими снайперскими винтовками.

– Какими винтовками?!

– Ну, если вам и в самом деле интересно, QBU-восемьдесят восемь компоновки буллпап, выпущенная китайской государственной корпорацией Norinco в конце восьмидесятых. Для стрельбы из этого оружия применяются винтовочные патроны калибра пять целых восемь десятых на сорок два миллиметров, точнее, их специальный вариант с более тяжелой пулей с бронебойным сердечником. Эта винтовка – первый серийный образец линейки стрелкового оружия с использованием нового китайского патрона, разработанного в качестве альтернативы советскому патрону пять целых сорок пять на тридцать девять миллиметров и натовскому пять целых пятьдесят шесть на сорок пять миллиметров. Высокоточной QBU-восемьдесят восемь не назовешь, но от нее этого и не требуется: она рассчитана для применения в низших звеньях войсковых подразделений на дистанциях до восьмисот метров. Я выяснил, что она состоит на вооружении армии и полицейских подразделений Китая.

– Погодите, Леонид, я не понимаю: у ребят, что, были китайские винтовки?

– Вы меня не слушаете, Агния! – рассердился Кадреску. – Я говорю, что их убил тот, кто находился на расстоянии до восьмисот метров от них – тот, кто пользовался этим оружием, снайпер! Если бы солдаты убили друг друга, они стреляли бы практически в упор, и любой патолог легко определит, что это не так. Кроме того, Бероев получил пулю в левую часть груди, а Макаров – в затылок. Это означает, что в них стреляли из одного и того же места, поэтому одному выстрел пришелся спереди, а второму – сзади, так как по отчету очевидцев, приложенному к экспертизе, в момент гибели парни сидели лицом друг к другу.

– То есть, – медленно произнесла я, – Костика и Бероева убили из китайской снайперской винтовки, которая не состоит на вооружении российской армии, а используется военизированными подразделениями КНР, так?

– Именно. В каждом случае – только один выстрел, и это – работа профессионала.

* * *

Сигнал тревоги прозвучал около четырех утра, но Денис даже не пошевелился: предыдущий день, несмотря на увольнение, вымотал его так, что, казалось, он не сможет почувствовать себя отдохнувшим раньше чем через неделю. После спасения Одина Руденчик учинил Денису форменный допрос. Он хотел знать, откуда у солдата столь глубокие познания в медицине. Врать, что он научился всему на родительской ферме, не имело смысла: по бумагам, Денис призывался из Питера, и сведения о нем, за исключением возраста, почти полностью соответствовали действительности – Лицкявичус решил, что так будет легче – не придется постоянно изворачиваться. Пришлось сказать, что он учился в ветеринарном институте, но был отчислен со второго курса – потому и в документах информация об этом отсутствовала. Затем Руденчик пожелал узнать, за что Дениса отчислили… Получасовая беседа с капитаном отняла у него полжизни, и он только и мечтал о том, как бы поскорее добраться до койки. Да еще и мысль о неожиданной встрече с Ожеговым не давала покоя: что же все-таки он делал в компании того китайца?

Денис почувствовал, как трясется его койка, вибрируя всеми своими железными составляющими. Подняв голову, он увидел спину сержанта Строева, идущего по рядам и методично стучащего бейсбольной битой по ножкам кроватей. Шум стоял такой, что едва не заглушал сирену. Делать нечего, пришлось подниматься. Когда Строев повернулся, Денис заметил, что что-то неладно. Руденчик уже прохаживался по коридору. Остатки сна мигом слетели с заспанных лиц при виде сосредоточенного выражения на его лице.

– Подразделение, смир-р-р-на!! – заорал Строев.

– Вольно, бойцы! – рявкнул капитан. – Это – не учебная тревога, как вы, возможно, подумали, а самая что ни на есть боевая: поступили сведения о нарушении границы в нашем районе. Отряд подполковника Крыласова уже на пути туда, но нам требуется нечто получше, чем наглые, самонадеянные, вооруженные до зубов мужики, считающие себя профессиональными военными, нам нужны ваши звери! Забрать собак из вольеров и построиться снаружи – на все, – он взглянул на часы, – шесть минут – время пошло!

В голове у Дениса прояснилось: выброс адреналина заставил его организм приободриться. За время пребывания на заставе ничего подобного еще не случалось, поэтому ему не терпелось принять участие в погоне.

– А ты говорил, что только рыбаки воду мутят! – бросил он сержанту, выводящему своего Трезора из соседнего вольера. – Похоже, в этот раз дело серьезнее?

– Черт его знает! – сквозь зубы процедил Строев.

Трусцой, ведя собак на поводках, парни присоединились к остальным.

* * *

Я проснулась от воя сирены. Не знаю, какое чувство было во мне сильнее – досада или все-таки страх – шутка ли, сигнал тревоги? С другой стороны, учебная тревога звучала здесь довольно часто, хотя ночью – еще ни разу: может, Акиньшин счел это упущением и решил поднять на ноги всех, кто не умер от усталости до отбоя!

Набросив халат, я выскочила на улицу и тут же ощутила ужасный холод. Градусник, закрепленный на крыльце, показывал семнадцать градусов, но тапки мигом намокли от росы, да и влажный туман, висевший в воздухе, не добавлял тепла.

– Вот, накинь-ка, – услышала я заботливый голос, и мне на плечи легло что-то мягкое. Повернув голову, я увидела Людмилу Акиньшину.

– Что все это значит? – спросила я, поплотнее закутываясь в ее плед.

– Черт его знает! – покачала она головой.

– Значит, это не твой муж?

– Акиньшин-то? Да бог с тобой, он десятый сон видел, когда эта дура заорала! – сказала она, под «дурой» подразумевая сирену.

– Значит, и в самом деле нарушитель? – пробормотала я, чувствуя, как мурашки ползут по позвоночнику. Конечно, тот факт, что я нахожусь в компании вооруженных мужчин в форме, добавлял уверенности и чувства безопасности, однако сама мысль о том, что где-то под боком бродит враг, тоже не без оружия, заставляла содрогнуться. Именно так и начинаются войны – с сигнала тревоги, а потом гибнут миллионы!

– Кинологическое подразделение выдвинулось, – констатировала Людмила, вглядываясь в полутьму. – Слышишь?

Я и в самом деле различила отдаленный собачий лай. Значит, и Денис там!

– Это опасно? – задала я глупый вопрос.

– Не думаю, – успокоила меня Людмила. – Скорее всего, рыбаки опять лихачат. Через полчасика ребята их притащат. Правда, возни будет… Ох как мой Акиньшин возни не любит!

Я украдкой посмотрела на собеседницу. Со времени моего приезда мы сблизились с женой начальника заставы. Она отличалась веселым нравом, и именно этот нрав не давал ей покоя: Людмила повсюду искала развлечений. К несчастью, на заставе их – раз-два и обчелся, поэтому надо отдать должное ее изобретательности. Ее изобретательность располагалась где-то в районе передней нижней части туловища, и я не переставала удивляться, как Люда умудряется крутить романы сразу с несколькими офицерами под самым носом у мужа и ни разу не попасться! Союз Акиньшиных казался мне чем-то из ряда вон выходящим – ну, хотя бы потому, что Людмиле еще нет и сорока, а Акиньшину сильно за пятьдесят! Невысокая, крепко сбитая, невероятно аппетитная и женственная, с большой грудью и светлой шапкой подстриженных по последней моде волос, любящая красивые наряды, Людмила Акиньшина не принадлежала к грубому миру военных. Она походила на райскую птицу, нечаянно залетевшую на заставу и запутавшуюся в металлической проволоке заграждения. Почему она не оставит своего полковника? Видит бог, подходящих кандидатов в мужья здесь море! Может, дело в предстоящем повышении Акиньшина, на которое все надеются, и в первую очередь он сам? Я узнала, что Людмила вышла за него недавно. До этого полковник долгое время оставался вдовцом, а вот личная жизнь его новой жены до свадьбы так и осталась тайной за семью печатями. Трудно предположить, что Людмила могла долгое время продержаться без мужчины – ее непомерная любовь к противоположному полу слишком очевидна. Тем не менее, несмотря на разговорчивость и дружелюбие, она ни разу не заговорила со мной о своем прошлом. Создавалось впечатление, что она начала жизнь только тогда, когда вышла за Акиньшина!

– Да не волнуйся ты так! – поймав мой задумчивый взгляд, сказала Людмила, приобнимая меня за плечи. – Поначалу это пугает, но потом привыкаешь.

– К такому невозможно привыкнуть! – воскликнула я, хоть и понимала, что она совершенно права. Судя по рассказам Андрея, большую часть сознательной жизни проведшего в горячих точках, человек привыкает ко всему, даже к опасности. «И вот тогда-то, – говорил он, – ты теряешь бдительность и, если не повезет, умираешь, не успев понять, что же все-таки случилось!»

– Изюбрь их найдет, – убежденно произнесла Людмила, глядя вдаль – туда, куда удалилось кинологическое подразделение. – Он всегда их находит!

Вспомнив, что с Денисом и в самом деле находится Руденчик, я немного расслабилась. Этот человек мне не нравился, более того, он меня пугал – своим колючим взглядом, вечно недовольной миной и суровым нравом, но его репутация позволяла верить в то, что с ним у солдат больше шансов выйти из передряги невредимыми. Кстати, судя по скудной информации, почерпнутой из различных источников, именно Изюбрь одним из первых оказался на месте гибели Макарова и Бероева. Совпадение? Вчерашний разговор с Леонидом Кадреску заставил меня задуматься. Похоже, я не просто так волновалась, что дело тут нечисто, только вот по зубам ли мне эта застава?

* * *

– Они, что, стреляют?! – недоверчиво произнес Строев, вытаращив глаза на Дениса. Сержант, Синица и он сам оказались отрезанными от остальной части подразделения, когда Руденчик приказал обойти нарушителей. Они расположились на одном из островков, откуда до границы – рукой подать. В тумане, ватной пеленой плывущем над рекой, трудно было что-либо разглядеть, но, судя по следам, в которых Строев с Изюбрем разбирались, как настоящие индейские скауты, бежали как минимум трое. Машину, на которой поначалу ехали нарушители, обнаружили брошенной контрактники Крыласова, о чем и сообщили по рации. И вот теперь еще не легче: едва парни с собаками выдвинулись выполнять приказ капитана, нарушители открыли по ним огонь.

Обернувшись к Синице, Денис заметил на лице у приятеля выражение такого ужаса, словно его самый страшный ночной кошмар оживал прямо у него на глазах.

– Это не рыбаки – из автоматов стреляют! – заметил Строев, хотя всем и так было все ясно. – Ну, и что будем делать – прорываться назад, к нашим?

– Нет смысла, – быстро ответил Денис. – Попробуем подобраться поближе.

– Это самоубийство! – хмыкнул Строев. – Но мне нравится, – тут же добавил он. – Ты еще больший псих, чем я думал!

– Э-э, вы чего?! – взвизгнул Синица. – Я на такое не подписывался!

– Заткнись, боец! – приказал Строев. – Сделаем так, как предлагает Агеев: возьмем этих рыбачков за самые за жабры их китайские! Если боишься, Синица, можешь оставаться, но потом не жалуйся!

– Нет уж, я с вами! – почти всхлипнул паренек, поглаживая свой автомат. – А то еще…

Но его уже никто не слушал.

– Собак придется оставить, – сказал сержант. – Сидеть смирно, Трезор!

Умный пес, склонив голову набок, внимательно смотрел на хозяина. Ту же команду получил и Тип, овчарка Дениса. У Синицы «своей» собаки не было – он так и не смог заставить себя преодолеть страх и попытаться наладить отношения хотя бы с одной. Ползком, стараясь производить минимум шума, ребята двинулись вдоль засаженной кустами береговой линии, стараясь не терять из виду островок, где скрывались нарушители.

– Как мы доберемся до них? – шепнул Синица, отплевываясь от мошек: чем ближе они подходили к воде, тем злее становились их укусы.

– Там неглубоко, – еле слышно отозвался Денис. – Лодки у них нет, иначе они бы уже давно за кордон убрались.

– Значит, их должны подобрать, – вставил Строев. – И тогда нам не сахарно придется!

В это самое время Руденчик пытался понять, что происходит у воды. С того места, где он залег с основной частью кинологического подразделения, невозможно было видеть отправленных в обход Агеева, Синицына и Строева. После того как раздались выстрелы со стороны реки, капитан сообразил, что на этот раз придется иметь дело отнюдь не с мирными рыбаками, забредшими на чужую территорию. Похоже, все серьезно, и выстрелами в воздух отделаться не удастся! И где шляется Крыласов со своими бойцами, когда он так нужен? Вдалеке послышался шум мотора, и Руденчик понял, что за нарушителями прибыло подкрепление.

– Егоров, Чабрецов и Логутенко – обходите слева, по камышам! – вполголоса скомандовал он. – Милютин, Симонов – справа, лесом!

– Есть, товарищ…

Не дослушав, Руденчик продолжал:

– Писарев и Копко – со мной!

Когда капитан с двумя солдатами доползли до большого камня, где раньше прятались Строев, Денис и Синица, они нашли там только овчарок. Собаки тихо повизгивали, радуясь присутствию знакомых людей.

– Куда, черт подери, они подевались?! – пробормотал Руденчик, высовывая голову из-за камня и пытаясь определить расстояние до воды.

Словно в ответ на этот вопрос со стороны островка раздалась автоматная очередь, после чего последовали одиночные выстрелы. Шум мотора, который до этого слышал капитан, раздался снова, но на этот раз, судя по звуку, он удалялся от берега: видимо, те, кто приехал подобрать нарушителей, не рискнули осуществить свою затею и просто-напросто бросили их на произвол судьбы.

– Эх, черт с ними… – пробормотал Руденчик себе под нос. – Бойцы, вперед – надо наших выручать!

* * *

В ту ночь мы не ложились – ждали вестей от кинологического подразделения. Вместо этого прибежал гонец от Крыласова и доложил Акиньшину, что у реки идет самый настоящий бой. По его словам, несколько китайцев пытались пересечь границу и залегли на одном из многочисленных островков в ожидании катера, который должен был доставить их обратно. Однако, увидев пограничников и поняв, что легко не отделаются, люди на катере смылись. Как раз в тот момент подошел отряд контрактников подполковника, и они взяли продолжавших отстреливаться нарушителей в кольцо. Даже описать не могу, как я перепугалась за Дениса, и дело не в том, что он мог пострадать от шальной пули – этот парень сам полезет под огонь, с него станется! Как я ни стараюсь, мне не удается вылечить его от адреналинозависимости – остается лишь смириться и полагаться на то, что адреналинщиков, как и алкоголиков, сам бог бережет.

Получив эти известия, Губанов приказал подготовить медсанчасть к принятию раненых. В течение следующих двух часов я не находила себе места и при каждом звуке срывалась на улицу проверить, не идут ли солдаты. В отличие от меня, Людмила оставалась хладнокровной, да еще и успокаивала, уверяя, что китайцев никак не может быть много, поэтому ребята с ними легко справятся.

– А не появились до сих пор, – говорила она, перестилая одну из пяти коек, имеющихся в наличии в госпитальной части, – потому, что далеко. Представь, если с ними раненые, то передвигаться придется гораздо медленнее! Так что не переживай ты за своего капитана – придет, вот увидишь!

Я едва не поперхнулась, услышав последние слова Акиньшиной.

– К-к-ка…питана? М-м-моего?!

– Брось, – отмахнулась женщина. – Другие, может, и не видят, что у них под самым носом творится, но я-то не слепая!

Интересно, кого она имела в виду, говоря о тех, кто не видит дальше собственного носа – не своего ли супруга?

– Да я замужем! – попыталась возражать я. Обвинение в том, что я неравнодушна к Руденчику, не просто сбило меня с толку – оно показалось мне настолько несправедливым, что все мое существо взбунтовалось. Конечно, капитана, по всем меркам, можно считать привлекательным мужчиной, но его темное прошлое и дурной характер в любом случае отвратили бы меня от мыслей о личных отношениях с ним!

Возмущение заставило мое беспокойство о Денисе отступить на задний план – но лишь до тех пор, пока дозорный не возвестил с вышки о том, что подразделения Крыласова и Руденчика возвращаются. Мы все, включая Губанова, медсестер и супругов Акиньшиных, высыпали во двор медсанчасти. Через некоторое время стали появляться первые солдатики. Затем я увидела наспех сооруженную из веток волокушу, которую тащили Денис и Синица. Не могу передать, какое облегчение испытала, увидев Дениску, идущего своими ногами! На волокуше лежал сержант Строев, к которому тут же подбежал Губанов. Судя по тому, что парень был в состоянии отвечать на вопросы, он пострадал не так уж сильно. За солдатами, с автоматами наперевес, тянулись контрактники, а между ними, то и дело подталкиваемый в спину дулом «калаша», с трудом передвигался низкорослый китаец с заляпанным кровью лицом. Он едва переставлял ноги, но конвоирующий его охранник был неумолим в своих попытках заставить его идти быстрее. Замыкали шествие Крыласов и Руденчик, казалось, на время позабывшие о своих разногласиях и мирно переговаривающиеся между собой вполголоса. Рука капитана покоилась на перевязи.

– Займитесь офицером, Агния Кирилловна, – сказал мне Губанов, возвращаясь. – А я займусь солдатом. Кстати, ему повезло с этим парнем из ветеринарного института: пуля угодила сержанту в бедро, и, если бы не своевременные и, я бы даже сказал, профессиональные действия Агеева, он истек бы кровью за считаные минуты!

Ну вот, Дениска опять герой! Конечно, я гордилась им не меньше, чем гордилась бы его собственная мать, но беда в том, что каждое такое геройство могло вызвать ненужные расспросы.

– Что там насчет остальных нарушителей? – поинтересовалась Людмила, остановив Крыласова.

– Трое, – коротко ответил он. – Выжил один, но этого вполне достаточно: теперь начнется волокита!

– Они ведь не рыбаки, верно? – уточнила жена Акиньшина.

– Похоже, нет – уж больно хорошо вооружены! – подтвердил догадку подполковник.

Я вернулась в медсанчасть и, как просил Губанов, занялась рукой Руденчика. Капитан, как обычно, предпочитал не смотреть на меня. Его взгляд блуждал по помещению, а губы были плотно сжаты – и с чего это Людмиле пришло в голову, что он неровно ко мне дышит?

– Постарайтесь держать руку в покое хотя бы дней пять, – сказала я, закончив перевязку. – К счастью, кость не задета, но вот вам обезболивающее – на всякий случай.

– Спасибо, – буркнул Руденчик, но в голосе его особой благодарности не слышалось. А не зря его, видимо, жена бросила! С другой стороны, честно признаюсь, на заставе маловато по-настоящему приятных людей – разве что Людмила и медсестрички. Жду не дождусь, когда смогу отсюда уехать!

* * *

Участвовавшим в захвате нарушителей дали сутки на то, чтобы прийти в себя. Все это время Денис провалялся в койке, просыпаясь лишь время от времени, чтобы съесть принесенную Синицей еду. Он не разговаривал с тетей Агнией, боясь, что сболтнет лишнего о том, что произошло во время стычки с китайцами. Там не все прошло гладко. Вернее, вовсе не гладко, если быть точным: Дениса едва не подстрелили, и тете Агнии не следовало об этом знать. Если бы не Строев, вовремя оттолкнувший его с линии огня, то на волокуше привезли бы именно Дениса, причем ногами вперед и прикрытого ветошью, как двух китайцев-нарушителей! Меньшее, что Денис мог сделать для сержанта, так это перетянуть ему бедренную артерию, чтобы тот не потерял фатальное количество крови. Заниматься этим под огнем противника оказалось не так уж и просто, но он, слава богу, справился, и теперь, по словам Синицы, Строев находится в удовлетворительном состоянии.

– Зато поваляется теперь! – с завистью бормотал паренек, передавая приятелю тарелку с пюре. Они, в нарушение всех казарменных правил, сидели на койке Дениса и поглощали обед. А что – Строев, как бы это сказать, вышел из строя, Руденчик тоже не в форме, поэтому прищучить их некому!

Кстати, капитану тоже надо сказать спасибо: вовремя появился с ребятами, а не то крышка бы им, всем троим! У китайцев оказалось на удивление много патронов, и вырваться из-под огня с раненым Строевым они ни за что не сумели бы без посторонней помощи. Зато, как только капитан подоспел, Денис, освобожденный от заботы о сержанте, смог захватить одного из нарушителей. Он едва не убил мужика, такую злость испытывал в тот момент – к счастью, Синица оказался рядом и не позволил приятелю размозжить китайцу голову прикладом. Денис пребывал в таком возбуждении, что не обратил внимания на слова Синицы о том, что до их появления на островке китайцы, кажется, сбросили в воду что-то тяжелое. Зато теперь это всплыло у него в памяти, и он спросил:

– Слушай, а что ты там, на острове, бормотал про какой-то груз?

– Да я, понимаешь, вспомнил, как Руденчик со Строевым следы читали, – пожал плечами Синица. – Они тогда решили, что двое из бандитов несли что-то тяжелое.

– Ну да, – кивнул Денис, припоминая. – Следы те были глубже других.

– Вот именно. А когда они поняли, что дело швах, скинули это в воду.

– И что это, по-твоему, было? – поинтересовался Денис.

– Так я же не видел! – развел руками Синица. – Туман… Но слух у меня, как у собаки, можешь не сомневаться: они точно что-то в воду сбросили!

– Тогда надо рассказать Изюбрю.

– Вот уж нет! – замахал руками на него Синица, вытаращив от ужаса глаза. – Чем реже я его вижу, тем легче мне дышится!

Денис задумался. Синице частенько что-то мерещится, и нельзя слепо доверять всем его фантазиям, и все же… Китайцы ехали на машине, и только потом, когда не смогли двигаться по дороге, рванули прямиком через лес, преследуемые отрядом пограничников. То, что везли, не бросили – иначе отряд обнаружил бы это на месте, где они оставили машину. И куда это делось потом, когда их взяли? Надо будет поразмыслить на досуге, но сегодня голова у Дениса не варила.

– Снова спать будешь? – с тоской в глазах спросил Синица. Он-то уж точно не собирался на боковую: в отсутствие капитана и сержанта настроение у него резко улучшилось, и парень предвкушал глоток свободы перед тем, как Изюбрь со Строевым с новыми силами за них возьмутся.

– Ага, – кивнул Денис. – Разбудишь, если что?

– Надеюсь, ничего… – пробормотал Синица, вставая с койки. – Пойду отолью.

Но Денису не удалось снова уснуть. Едва он прикрыл глаза, как Синица снова ворвался в казарму с криком:

– Скорей! Леха Брагин!!

Вскочив, Денис вытаращил глаза:

– Че ты орешь как резаный?!

– Так там Леха… в туалете…

– А ты думал, он туда никогда не ходит?

– Так он… это… помер, кажись!

– Помер?!

Оба кинулись в туалет. Прислонившись виском к краю одной из выстроившихся в ряд раковин, сидел Алексей Брагин, парень из Москвы, с которым Синица и Денис предпочитали не иметь никаких дел. Денис, как и все в кинологическом подразделении, знал, что Леха – не какой-нибудь «скобарь» с окраины столицы, а сынок состоятельных родителей – как он загремел в армию, оставалось загадкой! Обычно такие не служат, потому что папа с мамой знают все входы и выходы в военкомате и, используя либо деньги, либо связи, отмазывают детишек от призыва. Тем не менее Брагин попал в армию, причем не в ближний от Москвы край. И вот теперь его бледный вид говорил Денису, что Синица, скорее всего, прав. Присев, он хотел пощупать пульс на шее, и только теперь заметил перетянутый резиновым жгутом хилый бицепс солдата. Присвистнув, он пошарил рукой за спиной Брагина и выудил закатившийся под раковину тонкий шприц.

– Ну, я же знал! – хлопнул себя по бокам Синица при виде неопровержимой улики.

– Он жив еще, – сказал Денис, приподнимая веко солдата. Зрачок был сужен до размеров кошачьего. – Живо в медсанчасть – скажи Агнии Кирилловне, что у нас передоз!

Синицу как ветром сдуло. Денис же сунул шприц в карман и, поднапрягшись, приподнял Брагина. Тот издал какой-то звук, выпустив из правого уголка рта тонкую струйку слюны. Брезгливо поморщившись, Денис взвалил парня на спину и толкнул дверь в коридор.

* * *

– Как вы такое допустили?! – брызгал слюной Акиньшин. – На моей заставе?!

Я украдкой поймала скучающий взгляд Изюбря, который вместе со мной и Губановым был вызван на ковер пред ясные очи начальника заставы. Полное лицо Акиньшина к этому моменту приобрело бордовый цвет, и я опасалась, как бы его не хватил удар: возраст и гипертония могут взять свое! Мне стало очевидно, что для Руденчика услышанное не представляло никакой тайны.

– В вашем, между прочим, подразделении, капитан! – продолжал верещать полковник. – Безобидные ребята, любители собачек, м…ть твою, ничего не скажешь!

– Так точно, товарищ полковник, – спокойно подтвердил Изюбрь.

– Так точно ему! – передразнил тот. – У нас проверка грядет, шерстить будут всех и вся, а вы… Пораспустились, понимаешь!

Губанов выглядел напряженным, но пока не проронил ни слова. Однако Акиньшин только разминался.

– А вы, Игорь Сергеевич, чего помалкиваете?! – накинулся он на начальника медсанчасти. – Ни за что не поверю, что этот… Брагов…

– Брагин, – пискнула я.

– Неважно! – рявкнул полковник. – Не верю я, что никаких сигналов раньше не поступало: он, что, единственный? И, конечно же, это его первая доза! Агния Кирилловна?

– Н-не думаю, Илья Зосимович, – ответила я, избегая смотреть в налитые кровью глаза полковника. – Осмотр показал, что Брагин – заядлый наркоман.

– И как, интересно, он попал в армию? – уперев руки в бока, поинтересовался полковник. – Куда смотрел военкомат?!

Его тяжелый взгляд остановился на Руденчике.

– Не могу знать, товарищ полковник! – скучным голосом ответил Изюбрь. – Не я Брагина служить отправлял.

– Но вы – его непосредственный командир! – возмущенно вскричал Акиньшин. – И вы не знали, что он торчок?!

– Брагин никогда раньше не был пойман на…

– «Не был пойман», как же! – перебил полковник. – Но меня мало интересует, кто и сколько раз, мне нужно понять, как вообще наркотик оказался на заставе!

– Известно как, – подал голос Губанов. – Из Хабаровска, разумеется!

– Что это за наркотик?

– Белый Китаец, похоже.

– Надо же, «китаец» – белый! – пробормотал полковник. – Название красивое придумали!

Он пару раз прошелся взад-вперед по кабинету. Мы молча следили взглядом за его передвижениями. Когда Акиньшин снова заговорил, вид у него был весьма решительный.

– Значит, так: обыскать казармы, включая контрактную! О результатах доложить незамедлительно! Главное сейчас – не допустить утечки: солдаты не должны знать, что готовится шмон, ясно?!

– Так точно, товарищ полковник! – в унисон ответили мужчины.

Акиньшин устремил на меня вопросительный взгляд, но потом, сообразив, что ко мне его приказ отношения не имеет, отвернулся.

– Свободны! – буркнул он, отпуская нас.

Выйдя на солнечный свет, Губанов взъерошил волосы.

– Этого еще не хватало! – пробормотал он раздраженно.

– А что, – начала я, – раньше такого действительно не случалось?

– Вы шутите? – нахмурился майор. – Да каждый год пара-тройка торчков оказывается на заставе – это как минимум!

– Но полковник…

– Полковник предпочитает политику страуса: если он ничего не видит и не слышит, значит, ничего и не происходит.

– Очень удобно, – покачала я головой. – А как же военкомат: разве они не проводят осмотр?

– Учитывая тот факт, что в армию сейчас калачом не заманишь, любое быдло сойдет, – усмехнулся Губанов. – Простите, конечно, за выражение. Ладно, пошел я к нашему Брагину: состояние у него критическое, того и гляди, со стапелей сойдет – и в большое плавание!

Руденчик во время нашего разговора пытался закурить. Ему это никак не удавалось, так как рука все еще находилась на перевязи. Подойдя, я отняла у него зажигалку, щелкнула ею и поднесла огонек к кончику сигареты.

– А вы раньше сталкивались с Белым Китайцем, Михаил Богданович? – спросила я осторожно.

– Слишком часто, – ответил он, откашлявшись.

– И что это вообще такое?

– Зелье, в сотни раз активнее героина, – пояснил он. – China White его называют. К счастью, на моих глазах никто не умер, но пару раз парни попадали в санчасть на грани…

– Вы тоже думаете, что солдаты его из Хабаровска притащили?

– Хочется верить, – пожал плечами капитан.

Его ответ я истолковала так: если Брагин купил наркотик не в Хабаровске во время увольнения, это означает, что на самой заставе идет бойкая торговля Белым Китайцем! Не связано ли это с гибелью солдат, ради которых мы с Денисом здесь и находимся?

* * *

– Вы думаете, я мог забыть упомянуть о наркоте в разговоре с вами?! – возмущенным тоном отреагировал Леонид на мой вопрос.

– Нет, конечно! – поспешила я успокоить обидчивого патолога. – Может, в отчетах о вскрытии просто не указано наркотическое опьянение?

– Как вы понимаете, я не могу судить о том, чего в отчетах нет – только о том, что там есть! Определить это сейчас уже не представляется возможным.

– А что это за Белый Китаец, Леонид? – задала я вопрос. – У меня тут нет компа и Интернета.

Наш патологоанатом – человек энциклопедических знаний, и я порой спрашиваю себя, как он мог за не такую уж долгую жизнь узнать столь много обо всем на свете?

– Белый Китаец – синтетический наркотик, разновидность триметилфентанила, – словно читая по учебнику, тут же ответил Кадреску. – Точнее, альфа-метилфентанил. Впервые появился в США в семидесятых годах прошлого века. В то время он в больших количествах производился в Гонконге – отсюда и название – и вызывал огромное количество смертей, вследствие чего не получил особого распространения. Ходили слухи, что теоретическую формулу вывели советские ученые еще при Сталине, однако им так и не удалось претворить ее в реальность, поэтому он подарил научную разработку Мао Цзэдуну.

– Вы сами-то в это верите?

– «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам!» – процитировал он.

– «Гамлет»? – робко предположила я.

– Действие первое, явление четвертое – вы потрясаете меня своей эрудицией!

В голосе Кадреску звучала насмешка.

– В России Белый Китаец появился в девяностых…

– Ну да, мы всегда все получаем позже всех! Хотя в данном случае это неплохо.

– Как выяснилось впоследствии, – не обратив внимания на мою неудачную шутку, продолжал Леонид, – его стали изготавливать студенты химических факультетов Казанского и Московского государственных университетов. А вот наиболее известным уголовным делом, кстати сказать, стало дело бывшего преподавателя Санкт-Петербургского педагогического университета имени Герцена, некоего Рыбина. Рыбин в снятой квартире организовал лабораторию по изготовлению Белого Китайца. Более того, он стал экспортировать наркотик за рубеж!

– А что касается свойств?

– Белый Китаец является одним из наиболее высокопотентных наркотиков среди всех известных, а потому, пожалуй, и самым опасным. При употреблении быстро вызывает привыкание и сильную зависимость, из-за чего торч… пардон, наркоман нуждается в приеме дозы несколько раз в день, чтобы избежать абстиненции.

– Какие-то особые симптомы? – спросила я.

– Да нет – сужение зрачков, замедление дыхания, легкие нарушения речи, сонливость, апатия… Стандартный набор.

– А почему именно Белый Китаец, а не, скажем, тот же героин?

– Он гораздо сильнее – это раз. Кроме того, на порядок дешевле, поэтому дилеры с удовольствием подменяют им героин или, по крайней мере, бодяжат.

Разговор с Леонидом оставил у меня на душе неприятный осадок. Если дело в торговле «дурью» на заставе, то это никак не касается ОМР: пора передавать дела местному отделу по борьбе с наркотиками. Нелегко им придется – через военных переплюнуть непросто. Тем не менее пока что концы с концами у меня не сходились. Даже если Белый Китаец и ходит по заставе, то какое отношение к нему имеет смерть солдат? Может, предыдущие и умерли от передозировки – теперь уже не узнать наверняка, но как же быть с Макаровым и Бероевым, которые погибли от пулевых ранений, да еще и из китайского снайперского оружия?! Да еще это чудовище в озере… Конечно, из всего вышеперечисленного данная история выглядит наименее правдоподобно, но совсем сбрасывать ее со счетов не следует.

* * *

Под вечер местные мужики притащили к территории заставы канистру самогона. Контрактники быстренько распределили ее между собой, досталось и срочникам. Денис не стал пить и Синице не дал, хоть тот и хотел: парень готов был пользоваться любой возможностью доказать сослуживцам, что он – не «салабон».

– Ты что, идиот? – зашипел Денис, когда Синица полез в карман за деньгами. – Думаешь, нам брагинский передоз просто так с рук сойдет?

– А мы-то тут при чем? – удивился приятель.

– Так ты считаешь, что Изюбрь так это оставит?

Денис в сердцах махнул рукой и быстрым шагом направился в сторону казармы. Синица все еще топтался на месте.

– Ну, че, малой, – обратился к нему Ожегов, стоявший на раздаче, – брать-то будешь?

Синице показалось, что во взгляде сержанта контрактников он прочел нечто большее, чем простой вопрос. Сцена на китайском рынке живо встала перед его глазами: известно ли Ожегову, что они с Денисом видели его в момент разговора с китайцем? Конечно же, нет, постарался успокоить сам себя паренек: там полным-полно узкоглазых, и тот, что видел их, всего лишь один из торговцев, случайно оказавшийся в том же месте в то же время.

– Н-нет, – мотнул головой Синица в ответ на вопрос сержанта. – Не надо.

– Ну и правильно, – ухмыльнулся Ожегов. – Такого, как ты, это пойло свалит на раз!

Через двадцать минут прозвучал отбой. А еще через полчаса в казарму ворвался Изюбрь. Временно назначенный заместителем Строева Анатолий Зверев сориентировался первым и, вскочив с койки, заорал:

– Подъе-о-ом! Стройся-а-а!! Смир-р-р-рна!!

Ошалевшие от сна солдаты, натыкаясь друг на друга, повскакали с мест и выстроились в проходе. Изюбрь прошелся вдоль рядов коек, вглядываясь в заспанные лица.

– Вольно, бойцы! – рявкнул он. – Всем открыть тумбочки, вывалить содержимое на койки и отступить в проход!

Поймав испуганный взгляд Синицы, Денис качнул головой и вместе с остальными выполнил приказ. В это самое время Изюбрь, проходя по рядам, вдруг сказал одному из солдат, Ивану Иконникову:

– Ну-ка дыхни!

Тот несмело выдул воздух из ноздрей, стараясь не открывать рта.

– Я сказал – дыхни, боец!

Тому пришлось подчиниться.

– Да что же это у вас тут творится, а?! – заорал Изюбрь, краснея от злости. – Зверев!!

– Да, товарищ капитан!

– Какого черта пьяный народ в казарме?!

– Не могу знать, това…

– Не могу знать?!! А ты должен знать, потому что замещаешь Строева! Если солдат не в надлежащей кондиции, то это вина сержанта!

– Так точно, товарищ капитан!

– Всем дышать! – приказал Изюбрь и, идя вдоль коек, лично обнюхал всех солдат.

– Этого и этого – в карцер! – бросил он через плечо Звереву. – Завтра разберемся, где достали.

После этого начался шмон содержимого тумбочек, во время которого Изюбрь и Зверев внимательно осматривали каждую вещь. Денис, с бьющимся у самого горла сердцем, нервно ожидал, когда подойдут к нему. Он и сам не понимал, почему так волнуется, и старался не смотреть на Синицу, боясь увидеть на лице приятеля выражение паники – только его успокаивать сейчас не хватало!

– Что это? – спросил Руденчик, выхватив из небольшой кучки вещей Дениса свернутые носки.

– Чистые носки, товарищ капитан! – вытянувшись по стойке «смирно», отчеканил Денис.

– Чистые носки, говоришь…

Изюбрь медленно, словно нехотя, развернул их, выронив на одеяло маленький пакетик, полный белого порошка. Денис похолодел.

– А это – что? – опасно спокойным голосом поинтересовался Изюбрь, вплотную приближая пылающее лицо к лицу Дениса. Его рост превышал рост капитана сантиметров на шесть-семь, поэтому взгляд Руденчика упирался ему в переносицу.

– Не… могу… знать, товарищ к-капитан, – едва слышно пробормотал он, чувствуя, как струйка холодного пота предательски стекает по спине.

– Вы тут поразительно несведущи! – прошипел Изюбрь, отступая, и теперь вперяясь взглядом прямо Денису в глаза. – Где ты достал эту дрянь, Агеев?!!

– Это не мое, товарищ капитан! – ответил Денис, понимая, насколько по-дурацки звучит его ответ: все наркодилеры, пойманные с поличным с полными сумками наркотиков, обычно тут же заводят песню под названием «Это не мое!» – но что еще, спрашивается, он мог сказать?

– В карцер! – рявкнул Руденчик, не глядя на Зверева. – Отдельно от… этих, – он кивнул в сторону солдат, уличенных в распитии самогона. – Остальным – отбой!

Прежде чем последовать за Зверевым, Денис оглянулся на Синицу. Тот отвел глаза.

* * *

Услышав от Людмилы новость о шмоне в казарме кинологического подразделения, я не могла поверить своим ушам. Ну ладно, поймали выпивших солдат – с кем не бывает, но Дениса – с Белым Китайцем?!

– Представляешь?! – стрекотала женщина, не замечая моей ошарашенной физиономии. – Вот не думала, что у Агеева найдут «дурь» – я его сразу приметила, такой хорошенький… Да и вел он себя не так, как большинство, не наглел, со всеми поддерживал нормальные отношения! А ты что по этому поводу думаешь? – решила, наконец, узнать мое мнение Людмила.

– Понятия не имею! – сдавленным голосом пробормотала я, молясь, чтобы Акиньшина не обратила внимания на мое замешательство.

– Брось, – отмахнулась она, – ты же с ним общалась! Больше, чем с другими, – думаешь, я не заметила? Видела-видела, как вы из лесу возвращались – не вместе, конечно, но как-то уж больно подозрительно это выглядело!

– Что ты такое говоришь, Люда? – беря себя в руки, пожала я плечами. – Ну да, пару раз перекинулись словечком… Он же мне в сыновья годится, в самом деле!

– Господи, да кому это мешает? – рассмеялась она. – Ладно, не тушуйся: парень он видный, я бы и сама – если бы не Акиньшин!

«А с другими тебе и Акиньшин не мешает!» – злобно подумала я, направляя свой гнев в неправильное русло, но мне просто необходимо было кого-нибудь обвинить.

– У Агеева сейчас Губанов анализы берет, – сообщила между тем Людмила, и я подивилась тому, как это она умудряется узнавать обо всем раньше других? – Если он чист, может, все и обойдется.

Я знала, что не обойдется. В том, что Денис чист, сомневаться не приходилось, и это означало только одно: он сам не употребляет, но приторговывает, а это – уже уголовное преступление! Естественно, я ни на секунду не поверила, что парень имеет отношение к Белому Китайцу. Для меня вся эта ситуация значила, что кто-то подбросил Денису порошок – но кто и, главное, зачем?

Я не находила себе места до самого вечера. Работы было немного. В основном я занималась сержантом Строевым, который, узнав о происшествии, рвался в бой.

– Распустились! – шипел он, чуть ли не подпрыгивая во время перевязки, чем очень мне мешал. Глядя на парня, я подумала, что вижу перед собой точную копию Руденчика: лет через двадцать Строев станет таким же, как Изюбрь!

– Но Агеев… Не верю!

Вот за эти слова я испытала к сержанту прилив благодарности.

– Агеев не такой, – продолжал он. – Он – правильный!

– Вот и скажи об этом Изю… Руденчику то есть, – посоветовала я, преследуя собственные цели. Если у Дениса найдутся заступники, может статься, делу хода не дадут, и то, что Строев на нашей стороне, очень даже хорошо. Но вот Руденчик… Этот мужик упертый, как танк! Видимо, придется мне самой с ним пообщаться на эту тему, хоть и очень не хочется.

Однако наша встреча произошло раньше, чем я рассчитывала. Выйдя вечером проветриться, я столкнулась с Изюбрем нос к носу. Занятая невеселыми мыслями, я слишком поздно его заметила. Видимо, капитан вышел выгулять Одина, уже полностью оправившегося от змеиного укуса. Честно говоря, не знаю, зачем он устраивает эти прогулки, ведь пес и так с утра до вечера бегает на свободе. Может, Руденчик пользуется этим предлогом, чтобы, как и я, поразмыслить над тем, что произошло за день, считая, что прогулки в одиночестве вызовут ненужные разговоры, а присутствие собаки создаст своего рода алиби?

– Поздновато гуляете, доктор, – заметил он тихим голосом, встав так, что я никоим образом не могла его обойти. – Я же вас предупреждал!

– Я не выходила за территорию, – попробовала я защититься от обвинений в непослушании. – Здесь спокойно…

– В последнее время нигде не спокойно, доктор.

«Интересно, – подумалось мне, – за все время знакомства Руденчик ни разу не обратился ко мне по имени-отчеству, называя только должность – что бы это значило?» Но мне не пришлось долго размышлять над этим вопросом, потому что тут произошло то, чего я никак не могла ожидать. Шагнув вперед, капитан схватил меня и прижал к себе с такой силой, что я едва не задохнулась от внезапного недостатка кислорода. Его жесткие, сухие губы впились мне в рот с неистовостью, какой можно было бы ожидать от совсем юного человека, но вовсе не такого, как Руденчик, черствого, битого жизнью солдафона, каким я его считала. Но мое замешательство было вызвано не столько странностью его поступка, сколько собственной реакцией на него. Как врачу, мне известно, что беременность часто способствует усилению сексуальных желаний, но мне казалось, что для этого необходимо, чтобы партнер как минимум вызывал симпатию. Теперь же я с ужасом почувствовала, как мое тело, вопреки моему желанию, отвечает на действия капитана!

– Я беременна…

Не знаю, как мне удалось освободить свои губы, но, едва я смогла это сделать, как выпалила эту фразу, не надеясь на спасение: оголодавший без женщин мужчина едва ли смог бы услышать мою мольбу. Тем не менее Руденчик услышал. Чертыхнувшись, он выпустил меня и отступил. Его горящий взгляд говорил о том, что это действие стоило ему неимоверных усилий, и я понимала, что опасность еще не миновала.

– Я замужем, Михаил… Богданович, – пересохшими губами продолжала я, боясь, что передышка только временная и сейчас капитан вновь на меня набросится. – И у меня будет ребенок!

Находясь в его объятиях, я не испытывала страха, но теперь, стоя с ним лицом к лицу, я вдруг припомнила все слухи в отношении Руденчика, то и дело доходившие до меня. О том, что он бил жену, о том, как практически с голыми руками попер на изюбря… Нет, моя поздняя прогулка, несомненно, была очень плохой идеей!

Не знаю, сколько мы так стояли, словно два борца, готовые к схватке, но потом вдруг Руденчик резко развернулся и почти побежал в сторону заставы. Громкий хруст веток за спиной заставил меня выйти из оцепенения и подскочить, но это оказался всего лишь Один, сделавший свои дела и выбравшийся на тропинку в поисках хозяина. Он посмотрел на меня с выражением непонимания на умной морде.

– Все хорошо, Один, – пробормотала я. – Иди за ним…

Словно поняв, что я сказала, пес затрусил вперед. Ноги не держали меня, и я прислонилась спиной к дереву, дрожа то ли от возбуждения, то ли от страха. Значит, Люда права, и Руденчик в самом деле испытывает ко мне какие-то чувства? Как же я могла быть настолько слепа?! Я сама не понимала своей странной реакции. Может, я чувствую собственную незащищенность, а последние события лишь усилили это ощущение, и мне потребовалось почувствовать себя желанной? Что ж, я могу сколько угодно искать себе оправданий, но тоненький голосок совести в моей голове шептал: «Ты хочешь его, не отрицай! Он только руку протянул, и ты кинулась навстречу!»

Сама себе отвратительная, я оторвалась от сосны и медленно побрела в сторону горящих огней. Едва войдя в комнату, набрала номер Шилова и, услышав его голос, тут же выпалила в трубку:

– Олег, у нас… будет ребенок!

Эти слова дались мне легко, как будто и не было всех тех сомнений, что преследовали меня долгое время.

* * *

Губанов отправил анализы Дениса в хабаровскую лабораторию. Как пояснила Оля, все анализы с заставы шли туда, а результаты обычно приходили в течение недели.

– Не думаю, что Агеев – наркоман, – заметила медсестра. – Мы обнаружили пару следов от инъекций, но они старые.

Некоторое время назад Денис и в самом деле лежал в больнице.

– Тогда зачем майору понадобилось делать исследование? – спросила я.

– Наверное, решил перестраховаться, – пожала плечами девушка. – Жаль Агеева, да? Он казался мне нормальным.

«Да уж, и не говори!» – подумала я с горечью.

– А кровь Брагина тоже отправляли в Хабаровск? – поинтересовалась я.

– Нет, по-моему… Да и зачем – все же и так ясно: на парне живого места нет, даже под коленками все исколото! А Агеев, похоже, сам не колется, зато других снабжает. Он ведь вроде в медицине разбирается – вон, глядите, Одина вылечил, Строева спас…

– Чтобы торговать наркотой, вовсе не обязательно иметь диплом медика! – возразила я, почти жалея о том, что в Хабаровске в крови Дениса не смогут обнаружить следов наркотиков: если бы это произошло, осталось бы только обвинение в употреблении.

Мне было просто необходимо поговорить с Денисом, но как проникнуть в карцер, чтобы о моем визите никто не узнал? Ну, конечно, только с помощью Людмилы Акиньшиной!

– А ты говорила, что ничего между вами нет! – игриво толкнула меня локтем в бок Людмила, услышав мою просьбу. – Да ладно, не тушуйся: мы, бабы, с полуслова друг друга понимаем, так ведь? Не волнуйся, устрою я вам свиданку!

Людмила не обманула. Когда я пришла в корпус, где располагался штрафной изолятор, часовой не задал мне ни одного вопроса, а просто посторонился, пропуская. При виде меня Дениска вскочил с койки.

– Тетя Агния, я не виноват! – воскликнул он, едва я открыла рот. – Не представляю, откуда взялось зелье – мне его подки…

– Да успокойся ты, – прервала я парня, похлопав его по руке. – Знаю, что ты ни при чем – неужели я стала бы в тебе сомневаться?! Только тон сбавь, пожалуйста, мы ведь не хотим, чтобы нас подслушали, да? Кто в соседних помещениях?

– Ребята, которых Изюбрь выпившими сцапал. Но их, я слышал, сегодня выпустят, а меня…

– Разберемся, – снова перебила я. – Не переживай, все образуется. У тебя есть предположения, кто мог так тебя подставить?

– Да я только об этом и думаю! Имеется одна идейка, но сразу предупреждаю – доказательств у меня нет.

– Рассказывай! – потребовала я.

– Понимаете, когда мы с Синицей ходили в увольнение в Хабаровск, там случилось кое-что удивительное.

– Не томи!

– Вы же знаете Ожегова?

– Сержанта контрактников? Разумеется, и что?

– Вы в курсе, как он относится к китайцам?

– Помилуй, Денис, мы не настолько близко общаемся!

– Он их ненавидит.

– И? – я не понимала, к чему он клонит.

– А в Хабаровске он вполне мирно беседовал с каким-то узкоглазым мужиком, представляете? И не просто беседовал – мне показалось, что у них совместные дела.

– Совместные дела – с китайцем? – недоверчиво переспросила я.

– А я о чем! – сверкнув глазами, закивал Денис. – И это еще не все: тот китаец передал Ожегову деньги!

– Ты уверен?

– Абсолютно – я видел, как сержант их пересчитывал!

– Он видел тебя?

– Нет, не видел. Мы с Синицей спрятались… У меня и запись есть.

– Что-что?!

– Я записал эту встречу на мобилу, как только понял, что дело неладно.

– Так чего же ты молчал? – воскликнула я. – Сразу надо было к Руденчику идти!

– А вы уверены, что Изюбрь сам в этом не замешан?

Я открыла было рот в попытке возразить, но потом подумала, что Денис может быть прав. Что я знаю о капитане? Да ничего, за исключением его «охотничьих подвигов» и мутных слухов, которые, кстати, не делают ему чести! Именно Руденчик устроил обыск в казарме – правда, я сама была свидетелем тому, что он выполнял приказ Акиньшина, и все же…

– Телефон у тебя? – спросила я Дениса.

– Нет, – покачал он головой. – Меня обшмонали перед тем, как запереть. Сотовый, наверное, у Изюбря.

– Это плохо!

– Только не вздумайте соваться к нему! – предупредил Денис. – Вдруг он уже видел запись? И, если он имеет отношение к наркотикам – сами понимаете. Никому здесь верить нельзя. Кроме, пожалуй, Строева.

– Строева? – встрепенулась я. – Он все еще в медсанчасти! Может, он сумеет потихоньку утащить телефон у Руденчика?

– Если вы скажете сержанту, что в чем-то подозреваете его обожаемого капитана, то он ни за что не станет вам помогать, – покачал головой Денис.

– А я не буду ничего такого говорить.

– И как же вы собираетесь объяснить, зачем вам понадобился мой телефон – мы с вами ведь плохо знакомы, припоминаете?

– Ничего, – усмехнулась я, – Людмила Акиньшина уже считает нас… э-э-э…

Мне неудобно было вслух произнести то, что она считает, но Денис и так догадался.

– Круто! – только и сказал он.

– Конечно, Строева я в этом убеждать не собираюсь, но можно попробовать изобрести какой-нибудь благовидный предлог для объяснения, зачем мне нужен твой мобильник… Ладно, буду думать!

Денис взъерошил волосы пятерней и ударил носком сапога по железной решетке.

– Сижу тут, ничего сделать не могу – просто ирония судьбы! А я-то собирался снова сгонять в Хабаровск и поболтать с Цин – вдруг подскажет, кто тот китаец, что с Ожеговым общался? Они там всю свою общину знают в лицо.

– Погоди-ка, а этот Цин – кто он такой?

– Она, а не он, – слегка покраснев, ответил Денис. – Цин – подружка Синицы.

– Подружка?

– Нет, вы неправильно поняли – они действительно просто дружат, ничего такого!

Я внимательно посмотрела ему в глаза и прочитала там нечто, заставившее меня еще больше заволноваться.

– И красивая она, твоя Цин? – подозрительно поинтересовалась я.

– Вовсе она не моя! – буркнул Денис, отводя взгляд.

– Ну да, конечно! Как мне ее найти?

* * *

Я в десятый раз пересмотрела запись на телефоне Дениса, пытаясь понять, что она означает. Мне не стоило большого труда убедить Строева помочь стянуть мобильник из кабинета Руденчика: я просто сказала, что у Дениса отобрали телефон, а он хотел бы его вернуть. Я не придумала подходящего объяснения тому факту, что он попросил заняться этой проблемой именно меня, но сержант не выразил удивления по этому поводу.

– А я знал, что вы… – начал он и тут же сам себя оборвал, смутившись тем, что собирался сказать.

– И что же ты такое знал? – нахмурилась я.

– Ну, в смысле… Агееву вы, похоже, здорово нравитесь – вот! – выпалил он.

– Правда?

– Я слышал, как он вас перед Синицей защищал.

– А что, Синица на меня нападать пытался? – удивилась я.

– Синица-то? Шутите – он ни на кого напасть не способен! Нет, просто Синица… Эх, зря я вообще об этом заговорил!

– Нет уж, продолжай, коли начал! – потребовала я.

– Ну, он – Синица то есть – позволял себе кое-какие высказывания на ваш счет, и Денис… В общем, он вас защитил.

– Ладно, – потрепала я парня по плечу, видя, что ему неудобно продолжать эту тему. – Кто-то еще догадывается?

– Не думаю, – покачал он головой. – Да кому какое дело?

Я получила сотовый Дениса к вечеру. Что ж, многое против нас с Денисом, но, по крайней мере, один человек на нашей стороне. Почему-то мне казалось, что Строеву можно верить, и он доказал это, выполнив свое обещание. Что мне во всей этой истории не нравилось, так это подозрения Людмилы и сержанта насчет того, что между Денисом и мной существуют личные отношения. Проблема в том, что возражать смысла не имело: как тогда я смогла бы объяснить интерес, который проявляю к судьбе Дениса?

И вот теперь я сидела в своей комнате, пытаясь понять, что же такого в этой видеозаписи. Ее качество оставляло желать лучшего: хотя лица говорящих были хорошо видны, то, о чем они говорили, осталось за кадром – слишком далеко стоял Денис, чтобы звук записался отчетливо. И все же, как и у него самого, у меня возник законный вопрос: о чем, спрашивается, российскому пограничнику разговаривать с китайским подданным, да еще и принимать от него деньги? С кем можно об этом поговорить – с самим Акиньшиным, он ведь, в конце концов, начальник этой чертовой заставы?! С другой стороны, как и говорил Денис, доказательства у меня весьма слабые – да и доказательства чего, в сущности? Нет, надо попытаться прояснить это дело, прежде чем обращаться к начальству. А погибшие мальчики? Мы ведь так ничего и не узнали! Если, конечно, не считать сказок о невиданном чуде-юде, обитающем в озере, и «терках» с контрактниками! При воспоминании о разговоре с матерью Матвея я не могла не улыбнуться: похоже, она-то на полном серьезе верит в местную легенду! В любом случае надо ехать в Хабаровск и встречаться с восточной красоткой Цин: может, она и в самом деле сможет дать какие-то пояснения в отношении китайца на видео Дениса? Кроме того, я не забыла о том, что анализы моего подопечного отправлены в хабаровскую лабораторию: возможно, воспользовавшись документами ОМР, мне удастся что-нибудь предпринять, чтобы Дениса выпустили из карцера?

* * *

Оля оказала мне неоценимую услугу – я даже не ожидала. Оказалось, ее приятельница Дарина работает в лаборатории, куда Губанов отправлял анализы всех, кто служит на заставе. Я завела с ней разговор о том, как страшно, что здесь, на границе, в непосредственной близи от «вероятного противника», наши солдаты получают доступ к наркоте. Оля горячо согласилась со мной, сказав, что случай с Брагиным и Денисом – не первый и никто из начальства, зная о проблеме, не в состоянии ничего предпринять. Я попросила медсестру дать мне адрес лаборатории в Хабаровске. Вот тогда-то девушка и обмолвилась, что у нее там приятельница есть. Она, правда, удивилась, зачем мне это нужно, но я сказала, что хочу попытаться прояснить дело с наркотой, побеседовав с ее подругой: в конце концов, надо же что-то делать! Только я предупредила Олю, чтобы она не распространялась насчет причин моего визита в город и чтобы ни одна живая душа на заставе ни о чем не заподозрила. Оля клятвенно пообещала молчать и даже сама позвонила Дарине, сказав, что к ней придут задать несколько вопросов. Таким образом, в совершенно незнакомом городе мне предстояло сделать сразу два важных дела: найти таинственную Цин и побеседовать с подругой медсестры. Несмотря на серьезность ситуации с наркотиками, китаянка интересовала меня больше, так как я чрезвычайно ревностно отношусь к Денису и его судьбе. Не хотелось бы, чтобы его прибрала к рукам какая-то девчонка, даже не имеющая российского гражданства! А он, судя по всему, заинтересовался ею – значит, «мама Агния» просто обязана разобраться в ситуации и решить, достойна ли доверия данная мадам.

До города меня подкинул подполковник Крыласов. Честно сказать, не ожидала от него такой галантности, но, едва узнав, что я собираюсь в Хабаровск, он предложил свои услуги, так как сам собирался туда к жене. По дороге подполковник настойчиво пытался выведать у меня причины поездки, но я молчала, как партизан, отговариваясь тем, что-де давно уже нахожусь на заставе, скоро уезжать, а я ни разу не съездила в Хабаровск – вот, видно, пришло время это сделать. Крыласов принял мои объяснения. Я попросила высадить меня в центре города, так как не хотела, чтобы подполковник знал о цели моего визита.

Я решила начать с лаборатории: утро – наилучшее время для визита в подобное учреждение. Когда проголодаюсь, можно совместить приятное с полезным и поболтать с китаянкой за тарелкой свинины под кисло-сладким соусом. Долго блуждать в поисках нужного здания не пришлось: пункт моего назначения оказался отдельно стоящим строением, расположенным почти в самом центре города. Дарина произвела на меня приятное впечатление милой улыбкой и разговорчивостью – господи, что бы мы делали, не будь на свете людей, всегда готовых поболтать и, уж заодно, проболтаться о чем-нибудь важном! Увидев мое удостоверение, она вытаращила глаза.

– Это что за зверь такой – ОМР?

Пришлось потратить несколько минут на объяснения, но впоследствии мне не пришлось об этом пожалеть. Девушка тут же прониклась ко мне уважением, как к официальному лицу.

– Надо же, – покачала головой Дарина, – а Олька вот забыла упомянуть о том, что вы из Отдела медицинских расследований!

– Видите ли, – осторожно сказала я, – дело в том, что Оля не в курсе того, о чем я собираюсь с вами говорить. Это имеет отношение к серьезным злоупотреблениям в армейской медицине, поэтому я была бы вам весьма признательна, если бы вы не стали делиться ни с кем тем, о чем мы станем беседовать.

Предлог «злоупотребления в армейской медицине» был изобретен на месте и подействовал безошибочно: Дарина вся превратилась в слух, лицо ее стало серьезно-сосредоточенным, словно я собиралась посвятить ее в военную тайну. Первым делом я поинтересовалась, готовы ли анализы Дениса Агеева.

– Один анализ готов, – сказала Дарина, проверив по базе данных. – На наркотики – отрицательный. Это же хорошо, да?

Девушка устремила на меня вопросительный взгляд. Но я и не ожидала ничего другого: Денис никогда не прикасался к «дури».

– Дарина, а вы уже сообщали на заставу о том, что у Агеева не найдено следов наркотиков?

– Нет, потому что другие анализы еще не готовы…

– Погодите, – остановила я девушку, насторожившись, – что еще за другие анализы?

– Ну как же, майор Губанов прислал запрос на определение клиренса креатинина и экскреции белка, а еще серологические тесты на вирус Эпштейна-Барра, ВИЧ, венерические заболевания, гепатит В и С…

– Постойте, Дарина, – снова перебила я, – какой Эпшейн-Барр – предполагалось, что проблема Агеева – Белый Китаец!

– Какой китаец? – переспросила озадаченная лаборантка.

– Это наркотик так называется… Неважно! Лучше скажите, зачем майору Губанову понадобилось проводить такую серьезную проверку?

– Но мне-то откуда знать? – пожала плечами девушка. – Наше дело – сделать анализы и сообщить о результатах – и все! Никаких посторонних веществ у Агеева не обнаружено…

Я сидела на стуле, до крови закусив губу и пытаясь сообразить, имеет ли все происходящее отношение к тому, ради чего я, бросив семью, забыв о собственной беременности и подвергнув опасности жизнь Дениса, оказалась здесь. Конечно, Губанов, в ожидании проверки, о которой только и разговоров на заставе в последние дни, мог перестраховаться и забабахать в запрос гораздо больше анализов, чем необходимо, и все же такое объяснение меня не устраивало.

– Значит, вторая порция анализов еще не готова? – уточнила я у Дарины, приняв решение.

– А что, нужно поторопиться?

– Нет-нет, совсем наоборот!

– Наоборот? – не поняла девушка.

– То есть пусть это займет столько времени, сколько нужно, – поправилась я. – Но у меня будет к вам просьба… Точнее, целых две. Во-первых, мне необходима копия вашего заключения в отношении Агеева.

– Да без вопросов! – с готовностью согласилась Дарина. – А вторая просьба?

– Это касается гораздо более деликатной проблемы, – призналась я. – Необходимо, чтобы до Губанова дошли немного иные данные насчет наркотиков.

– То есть?

– Вы должны сказать ему, что анализ на героин у Агеева – положительный.

– Что-о?! – Дарина чуть со стула не рухнула. – Впервые слышу, чтобы хорошие анализы на плохие меняли! Нам, бывает, заносят деньги, чтобы мы написали, что наркотиков и алкоголя в крови и моче не обнаружено, а тут… Ну, вы даете!

– Это важно для дела, Дарина, – как можно убедительнее проговорила я, глядя ей прямо в глаза. – Прошу вас, позвоните Губанову прямо сегодня и сообщите о результате.

Разумеется, девушка ничего не поняла, но сочла за лучшее не расспрашивать дальше – это лишний раз говорило в пользу ее сообразительности. Уходя, я попросила:

– Можно я позвоню непосредственно вам, если мне понадобится консультация?

– Конечно, – кивнула она. – Я дам вам свой сотовый номер.

Лаборантка записала его на листке бумаги.

– Звоните в любое время – я всегда готова помочь.

– Спасибо, – улыбнулась я. – Возможно, это произойдет очень даже скоро.

Какая-то навязчивая мысль буравила мне мозг, поэтому, выйдя из лаборатории и спустившись по ступенькам во двор, я набрала Леонида.

– Ну?

Голос в трубке звучал не слишком приветливо: видимо, я оторвала патологоанатома от важного дела.

– Леонид, скажите мне, если можете, в каких случаях одновременно берутся анализы на клиренс креатинина и экскрецию белка, серологические тесты на вирус Эпштейна-Барра, ВИЧ, венерические заболевания и гепатит В и С?

В трубке повисло недолгое молчание.

– Знаете, Агния, – сказал, наконец, Кадреску, – порой у меня создается впечатление, что вы ведете игру «Что? Где? Когда?» и пытаетесь уличить меня в незнании элементарных вещей!

– То, что элементарно для вас, Леонид, для меня, как и для большинства обычных людей, отнюдь не является таковым! – полила я бальзам на его болезненное самолюбие. – Так что?

– Ладно, – вздохнул он. – На самом деле, такое сочетание тестов может являться совпадением… Вы мне скажите, тестируемый болен?

– Здоров как бык! Еще точнее – это Денис.

– Наш Денис? – уточнил Леонид.

– Точно!

– Ну, тогда… Слушайте, Агния, первое, что приходит на ум, это… Здорово похоже на те анализы, что делают донорам перед трансплантацией – на совместимость. Там есть глюкозотолерантный тест?

Я взглянула в справку, написанную Дариной.

– Да.

– Что там у вас происходит?

Я едва слышала его последние слова, задохнувшись от внезапного озарения. Конечно же, вот что удивило меня в этом непривычном сочетании тестов – трансплантация! О чем там твердил пребывающий в психушке отец Ивана Смолянинова? О том, что его сына выпотрошили, как порося на бойне… И ветеринар о том же говорил!

– Агния?

Не дождавшись ответа, Кадреску начал волноваться.

– Ничего, Леонид, – сглотнув неприятный комок в горле, отозвалась я. – Мне срочно нужно кое-что выяснить.

Повесив трубку, я развернулась и снова поднялась по ступенькам, возвращаясь в лабораторию.

* * *

То, что мне удалось узнать у Дарины при повторной встрече, никак не шло из головы, и я с трудом доковыляла до торгового центра, где, по словам Дениса, располагалось кафе, принадлежащее отцу Цин. К счастью, девушка оказалась там, но пока что я не чувствовала в себе сил беседовать с ней – слишком много вопросов роилось в моей голове. Единственное, что я заметила при беглом взгляде на нее, это застенчивую улыбку и умные глаза – что ж, уже неплохо! Усевшись за столик, я схватилась за меню. Так как мое сильно упавшее настроение не предполагало долгих размышлений на тему еды, а чувство голода, несмотря ни на что, давало о себе знать, я решила ограничиться обычным набором китайских блюд.

– Десять минут подождать? – спросила Цин, выслушав мой заказ. – Может, чаю пока…

– Нет, спасибо – я подожду, – ответила я. – А где у вас туалет?

Как назло, туалет оказался не в зале, и надо было пройти между торговыми рядами, чтобы туда попасть. Облегчившись, я поправила макияж перед зеркалом и распахнула дверь наружу. В этот момент кто-то схватил меня сзади и потащил в узкий коридорчик, отделяющий туалет от торговых рядов. Я начала отчаянно сопротивляться, но хватка нападавшего оказалась прямо-таки железной. Испугавшись за ребенка, я решила расслабиться, насколько возможно, и перестала отбиваться. Комнатушка, в которой я оказалась в конце пути, была плохо освещена, и в ней пахло сырой рыбой и специями.

– Now, relax![7] – услышала я над самым своим ухом и едва не подпрыгнула до низкого потолка, узнав голос: нет, это не может быть правдой!

– Фэй?!

Теперь я была свободна и смогла повернуться лицом к своему «противнику». Яркие, желтые, раскосые глаза, смеясь, смотрели на меня.

– Здесь меня зовут господином Ли.

– Не верю! – пробормотала я и раскрыла объятия навстречу Фэй Хуангу. Он обнял меня в ответ, и на этот раз его руки были мягкими и нежными. – Сто лет не говорила по-английски! – продолжала я, освобождаясь и все еще сомневаясь в том, что это не галлюцинация.

– У тебя неплохо выходит, – ухмыльнулся он.

Мы познакомились на корабле, посреди Индийского океана, когда я, по просьбе главы российского отделения Интерпола, пыталась расследовать исчезновение людей с борта плавучей клиники[8]. Поначалу я не знала, враг он мне или друг, но впоследствии оказалось, что Фэй – единственный человек на всем лайнере, которому можно доверять: если бы не он, вряд ли мне удалось бы выбраться с «Панацеи» живой! Фэй определенно имел отношение к криминальному миру, и мне даже удалось выяснить, что он входит в тайную организацию «Белый Лотос», берущую свое начало еще со средних веков. Встретить его здесь казалось невероятным совпадением – из разряда «нарочно не придумаешь»!

– Что ты здесь делаешь? – спросила я. – Ты же никогда не бывал в России!

По крайней мере именно это он говорил мне на корабле.

– А ты? – ответил он вопросом на вопрос, что, в сущности, было для него типично. – Когда я увидел тебя за столиком, решил, что мне привиделось! И ты, по-моему, слегка поправилась? Так мне даже больше нравится.

Его внимательный взгляд опустился к моей талии.

– Я беременна, – ответила я.

– Поздравляю!

На его лице появилось выражение радостного изумления.

– Значит, с мужем все наладилось?

– А как твоя семья? – спросила я, решив не вдаваться в объяснения по поводу Шилова.

– Отлично, – ответил Фэй. – А ты все еще носишь это?

Его тонкие пальцы осторожно коснулись маленького золотого иероглифа на моей шее. Этот иероглиф, когда-то принадлежавший его покойной сестре, он оставил мне при расставании. Я носила его, не снимая: воспоминания о тяжелом «приключении» в океане не позволяли мне расстаться с «чайкой» – именно эту морскую птицу и означал иероглиф. Единственная ночь, проведенная с Фэем на борту «Панацеи», сейчас казалась мне сном из прошлой жизни. Тем не менее она и те события, что произошли на борту плавучего госпиталя, связали наши жизни навсегда.

– Ты не ответил на мой вопрос, – заметила я.

– Как и ты – на мой, – парировал он. – Нужно поговорить в каком-нибудь спокойном месте: нельзя, чтобы нас видели в компании друг друга.

– Ты здесь по делу?

– Возвращайся в зал, – не отвечая, посоветовал Фэй. – Когда поешь, спроси у Цин, как найти «Золотой фонарь».

– Что это?

– Гостиница, тут недалеко. Буду ждать тебя там.

Не говоря больше ни слова, он скользнул вдоль стены к двери и исчез быстрее, чем я смогла ответить на это странное приглашение. Но само нахождение Фэя в Хабаровске уже о многом говорило: он был слишком серьезным человеком, занимавшимся очень серьезными делами, чтобы просто так оказаться здесь! Со слов полковника Еленина, который курировал мое задание на «Панацее», я поняла, что Фэй, скорее всего, является профессиональным убийцей, работающим на «Белый Лотос». Как правило, разборки внутри преступных группировок не касаются рядовых граждан, а «Белый Лотос» вступает в дело, когда происходит действительно что-то важное и опасное. Людей, входящих в эту организацию, официально не существует, но они оказывают непосредственное влияние как на политическую, так и на экономическую жизнь современного Китая. Фэй, наполовину будучи американцем, рожденным на территории американской военной базы на Тайване, остался верен своей первой родине. То, что привело его в Хабаровск, должно быть, весьма интересно!

Меня так захватила перспектива беседы с Фэем, что я решила отложить разговор с Цин до следующего раза: в конце концов, девочка может и не знать ничего о преступном мире Хабаровска, а вот китаец, несомненно, имеет к нему непосредственное отношение. Фэя привлекают только в самом крайнем случае, и, раз он здесь, стоит разузнать побольше! Наскоро покидав в рот пищу, вкуса которой почти не ощутила, я поблагодарила Цин и, как учил Фэй, спросила, как найти «Золотой фонарь». Мне показалось, что в глазах девушки промелькнуло удивление, но она не стала задавать вопросов и просто объяснила дорогу.

Приблизившись к обшарпанной железной двери, на которой висела преувеличенно жизнерадостная табличка в красно-золотых тонах с надписью: «Золотой фонарь», я поняла, почему Цин удивилась: вокруг были одни китайцы! У меня возникло почти непреодолимое желание убраться подальше, но я сделала над собой усилие и, мило улыбнувшись мужчинам, скользнула в проем. Они проводили меня подозрительными взглядами. Только теперь я сообразила, что даже не спросила Фэя, в каком номере его искать. Более того, «господин Ли», как он здесь представляется, фамилия весьма распространенная, и, учитывая национальную принадлежность данного заведения…

– Вы – Агния? – спросил у стойки юный администратор, у которого еще усы не прорезались.

– Д-да…

– Господин Ли вас ожидает. Номер семь, второй этаж, пожалуйста.

Лифта в гостинице не оказалось, и я поднялась по ступенькам. Не самый высококлассный отель, надо признать: наверное, в дневное время тараканы попрятались по углам, но ночью они всенепременно вылезут и начнут шуршать по комнатам. С другой стороны, в качестве конспиративной квартиры вполне сойдет! Боже, даже странно признаться самой себе, как мне это все нравится – все эти шпионские игры, явки… А вот Шилов, напротив, ненавидит такие вещи и считает, что у меня с головой не все в порядке! Думаю, Андрей бы тоже не одобрил моего визита к Фэю, и не только потому, что между нами кое-что было, но и ввиду того, что нахождение вблизи такого опасного человека само по себе может плохо закончиться.

– Ты долго!

Дверь распахнулась мне навстречу еще до того, как я дотронулась до ручки: Фэй обладал воистину звериным слухом! В номере были только кровать, тумбочка и шкаф. Ни одной вещи, которая могла бы принадлежать Фэю, я не заметила, как будто он просто шел по коридору и заскочил в первую попавшуюся дверь на пару минут.

– Я здесь не живу, – в ответ на мой недоуменный взгляд пояснил он. – Но тут нас никто не потревожит: все, что происходит в этом заведении, остается за его дверьми.

– Да уж, контингент здесь примечательный! – выдавила я из себя, намереваясь подойти к окну.

– Не надо, – предупредил Фэй.

Я покорно остановилась и, оглядевшись, присела на краешек кровати.

– Итак, – начал Фэй, приближаясь ко мне своей мягкой, неслышной поступью большой кошки, – что ты тут делаешь?

– Сразу берешь быка за рога, да? – усмехнулась я, ругая себя за то, что снова позволила ему взять инициативу в свои руки.

– Будешь со мной откровенна, и я тоже кое-чем поделюсь, – пожал он плечами. – Здесь не самое лучшее место для отдыха, поэтому, полагаю, ты не в отпуске? Живешь ты в Санкт-Петербурге и вряд ли променяла бы практически столичный мегаполис на Хабаровск – я прав?

– Допустим, – уклончиво ответила я.

– Все еще работаешь на Интерпол?

– Нет, на другую организацию.

Откинув голову назад, Фэй рассмеялся.

– Господи, мы с тобой похожи, не находишь? Оба работаем на какую-то организацию и избегаем откровенных разговоров!

Это и в самом деле выглядело смешно, и я улыбнулась, отбросив подозрения.

– Я работаю в пограничной медсанчасти, замещаю одного врача. Это ненадолго.

– Как и на «Панацее»? – нахмурился Фэй. – Военные дела?

– Нет, но, как ты понимаешь, о них я не стала бы с тобой говорить!

– Понимаю, – серьезно кивнул он. – Можешь оставить свои военные тайны при себе – они меня не интересуют, я ведь по другой части!

– Кстати, о твоей части, – поймала я его на слове. – За кем охотишься на этот раз?

– Охочусь? Помилуй, к чему такие сравнения?!

– Давай не будем водить друг друга за нос, Фэй, – серьезно сказала я. – Если ты здесь, это означает, что тебе кого-то заказали.

– Что ж, может, и так, – скрестил он руки на груди, выпятив подбородок.

– Оружие или наркотики?

Брови его взлетели к линии волос.

– О как! Ты имеешь к этому какое-то отношение?

– К чему?

– Тебе бы в разведке служить… Ладно, слушай. Кое-кто недоволен тем, что к нам хлынул довольно большой поток White China – тебе знаком этот термин?

– Аналог героина, – кивнула я. – Слышала.

Фэй внимательно на меня посмотрел.

– Как ты с этим связана?

– Я – с наркотиками?!

– Извини – просто на всякий случай спросил, – успокаивающе остановил он меня. – Но откуда ты знаешь о Белом Китайце?

Я решила, что изворачиваться смысла не имеет – даже наоборот, Фэй мог бы помочь.

– На заставе, где я работаю, появился Белый Китаец: один солдат едва не погиб. Мы думаем, что его доставили из Китая через границу.

Фэй покачал головой.

– Нет, вы не правы: Белого Китайца делают где-то здесь.

– Ты уверен?

– Я занимаюсь этим уже два месяца: все следы ведут в Хабаровск… Или куда-то поблизости.

– То есть ты хочешь сказать, что Белый Китаец – наших рук дело, а не ваших?

– Но это же изначально ваше изобретение, верно?

Я вспомнила байку о том, что Советский Союз подарил новый наркотик «братской республике Китай», и прикусила язык: неужели это правда?

– Ни за что не проверю, что ты робингудствуешь!

– Чего-чего? – не понял Фэй.

– Робина Гуда знаешь? Ну, разбойника, который отбирал у богатых, отдавал бедным и так далее?

– Я вырос в Чикаго, помнишь? – пожал он плечами. – Англосаксонский фольклор у меня в крови, точно так же, как китайские легенды о Короле Обезьян.

– Ты в жизни не работал на полицию, – сказала я, видя, что продолжать он не собирается. – Тогда почему ты этим занимаешься?

– Думаешь, тебе понравится мой ответ?

– Уверена, что не понравится, – вздохнула я. – Но все-таки хотелось бы знать.

– Ладно. Дело, разумеется, не в том, чтобы помочь полиции ликвидировать бандитское гнездо – да никто и не стал бы ставить передо мной столь глобальных задач. Просто кое-кто – его имя тебе ни о чем не скажет – не желает потерять свой рынок сбыта…

– А ты говорил, что не занимаешься наркотиками! – возмущенно перебила я.

– Не занимаюсь – это правда, – кивнул он. – Но то, чем я занимаюсь, едва ли лучше, и тебе это известно. Я не распространяю наркотики, не защищаю тех, кто это делает… Черт, да я даже не знаком с тем, кто хочет избавиться от местных конкурентов! Однако, как ты должна понимать, я не выбираю свои задания: заказ поступил, и я в деле.

– Это, конечно же, весомое оправдание! – буркнула я. – Ты узнал, кто занимается производством Белого Китайца?

– Не совсем, но я уже близок к цели. А теперь давай вернемся к тебе: какое отношение ты имеешь ко всему этому?

Набрав в легкие побольше воздуха, я начала рассказывать. Все это время Фэй ни разу не перебил – даже когда я делала паузы, размышляя, как бы получше сформулировать свою речь по-английски.

– Я знал, что кто-то на вашей заставе замешан, – произнес он, когда я закончила. – В дела военных я не лезу – не мой уровень, пусть этим власти занимаются! В кафе Ма приходит много солдат, даже офицеры захаживают…

– Думаешь, отец Цин как-то связан с этим делом?

– А ты, выходит, и с Цин знакома?

Похоже, мне действительно удалось удивить Фэя, с чем я себя и поздравила, испытывая тайное удовлетворение: в женщине должна быть загадка!

– Лично я – нет, – ответила я, позволив Фэю немного помучиться. – Но мой очень хороший знакомый – да.

– Хороший знакомый? – нахмурился он.

– Друг моего сына, Денис, – мы здесь вместе, – окончательно раскрыла я карты. – Значит, ты работаешь у Ма?

– Надо же как-то легализоваться? – пожал плечами Фэй. – Кроме того, ему все равно требовался телохранитель и вышибала в одном лице, ведь китайцам здесь порой несладко приходится. Вот, к примеру, та же Цин: к ней постоянно пристают местные отморозки и солдатня, находящаяся в Хабаровске в увольнении. У китайцев не принято, чтобы девушки сами давали отпор мужчинам – это вы, русские, можете и послать куда подальше, и в зубы навалять…

– А разве не все китаянки владеют приемами кун-фу?

– Разумеется, нет, да и неприлично китайской девушке вступать в перепалку или, не приведи господь, еще и драку затевать! Но у Ма и помимо дочери проблем хватает.

– Да? И какие же у него такие проблемы? – заинтересовалась я.

– Мафия здешняя, к примеру.

– Китайская?

– Да нет, российская, – ухмыльнулся он. – С китайцами он договорился, а вот с вашими, ты уж прости, договориться очень трудно: они не держат слово и в любой момент могут поменять условия договора. У нас так не принято.

– Ну, они же и не у вас, – отмахнулась я, не желая выслушивать критику в отношении российских бандитов от весьма сомнительного типа иностранного происхождения.

– И это тоже верно! – рассмеялся Фэй. – Своя рубашка ближе к телу, да?

Тут вдруг меня осенило. Достав телефон Дениса, я вывела на экран фотографию китайца, с которым он сфотографировал сержанта контрактников.

– Тебе знаком этот тип?

Фэй внимательно вгляделся в снимок.

– Откуда у тебя это?

В его голосе зазвучал металл, и я поняла, что двигаюсь в правильном направлении.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Ты тоже. Но так и быть: мужик на фото – Лю Байши, местный воротила. На поверхности – просто богатый человек, владелец самого шикарного отеля в городе и сети ресторанов – официально записанных, естественно, на каких-то бомжей. На самом же деле он «держит» всю китайскую диаспору города, приплачивает здешнему градоначальнику и полицейской верхушке. Если в городе завелся White China, то уж точно не без участия Лю Байши.

– Так это за ним ты охотишься?

– Снова это слово! – поморщился Фэй. – Тебе лучше отойти в сторонку: когда я все окончательно выясню, начнется война, и ты можешь попасть под раздачу.

– На самом деле Белый Китаец меня интересует меньше всего, – сказала я. – В конце концов, это – не моя проблема, а дело соответствующих органов. Я склонна посторониться, тем более что делом занимаешься ты, а это значит, что нашей полиции, скорее всего, вмешиваться и не придется!

– Иногда ты звучишь, как гитара, – улыбнулся Фэй. – Гитара, играющая приятную мелодию: мне не нравится с тобой спорить. Не сомневайся: Лю Байши недолго осталось коптить землю, но мне нужны его контакты на заставе.

– Неужели ты всерьез считаешь, что кто-то на погранзаставе может гнать Белого Китайца?

– На записи кто – тот, второй? – вместо ответа спросил Фэй.

– Сержант Ожегов.

– Снимала ты?

– Нет, Денис.

– Он что-нибудь еще рассказал? О характере взаимоотношений этих двоих, в смысле?

– Только то, что твой соотечественник передал Ожегову конверт с деньгами.

– Вот, а я что говорил! – хлопнул себя по ляжкам Фэй. – Лю Байши передал твоему сержанту деньги – не наоборот, понимаешь?

– Но это же просто чушь: ты утверждаешь, что на заставе, под самым носом у начальства, кто-то бодяжит Белого Китайца?!

– Я не говорил, что это делают именно на вашей заставе, – возразил Фэй. – Может, прямо здесь, в Хабаровске, но сержант с мобилы твоего паренька точно имеет к этому отношение. А значит, он меня интересует.

– Если ты полагаешь, что я помогу тебе проникнуть на заставу…

– …то я очень сильно ошибаюсь, да? – закончил он за меня. – Успокойся, я не попрошу тебя пропустить меня на охраняемый стратегический объект.

– Какое облегчение! – фыркнула я.

– Мне просто нужна информация, – продолжал Фэй, не обращая внимания на мой сарказм. – Согласись, и ваших интересах сделать так, чтобы Белый Китаец исчез из этого региона.

– Исчез – или перешел под другую «крышу»? – буравя его взглядом, спросила я.

– Ты мыслишь, как стратег! – рассмеялся Фэй, и вокруг его светлых миндалевидных глаз, являвшихся удивительным результатом смешения европейской и монголоидной рас, собрались мелкие морщинки. – На этот счет указаний у меня нет: мое дело найти тех, кто гонит Белого Китайца, и сделать так, чтобы они больше никого не беспокоили. Если это означает, что по пути придется разрушить какой-нибудь шалман, где все это и имеет место быть, думаю, мы сможем что-нибудь сделать. Ну, идет?

– В смысле?

– Ты мне поможешь?

– Чем смогу, – буркнула я. – Но сразу предупреждаю: могу я немного!

– Ничего, подумаем вместе. Но раз ты тут не из-за наркоты, то зачем-то еще, так?

– Ты проницателен, как всегда.

– Может, расскажешь?

– Да я сама еще не разобралась…

– Вот видишь: вместе-то оно сподручнее!

Поняв, что отделаться общими фразами не получится, я собралась с мыслями и начала:

– В общем, сегодня я съездила в местную лабораторию за анализами Дениса.

– Он что, заболел?

– Не совсем. Его капитан обшмонал казарму и нашел Белого Китайца. У Дениса.

– О!

– Он не виноват! – тут же ответила я на восклицание Фэя. – Очевидно, кто-то подбросил наркотик – кто-то, знающий о готовящемся обыске.

– А в лабораторию-то зачем? – недоумевал Фэй.

– Ну как же – анализы подменить!

– Вот не ожидал! Законопослушная Агния, такая вся правильная…

– Да что ты понимаешь! – разозлилась я, оттого что Фэй постоянно перебивает. – Мне пришлось подменить его хорошие анализы на положительные.

– Это еще для чего?

– Да для того, что в противном случае Дениса сочтут толкачом, непонятно?

– А-а-а… Ничего не скажешь, изобретательно! – оценил Фэй по здравом размышлении. – А так он – обычный наркоша, который попался с поличным. Погоди, но это все опять про Белого Китайца, который, напоминаю, тебя не интересует!

– Так ты же мне сказать не даешь: я – слово, ты – десять! Девица из лаборатории обмолвилась, что от Губанова, – это наш начальник медсанчасти, майор Губанов, – поступил запрос на проведение странных тестов, не имеющих отношения к предполагаемой наркомании Дениса.

– Тебе виднее, – пожал плечами Фэй. – Ты же врач!

– Да я бы не обратила на это внимание, если бы не знала точно, что Дениса должны были проверить только на наличие Белого Китайца. Понимаешь, тесты, которые просил Губанов, подозрительно напоминают те, что берут в случае пересадки почек и печени!

– У твоего Дениса проблемы с почками?

– У моего Дениса все в порядке со всеми внутренними органами: это у доноров берут такие анализы – в основном на совместимость тканей и группы крови, а также на ВИЧ и так далее – уж извини, не стану вдаваться в подробности!

– Извинения приняты: я все равно ни черта не смыслю в вашей врачебной терминологии. Так ты, что, решила, что парня хотят использовать в качестве не вполне добровольного донора?

– А что еще я должна была решить? Ах, да, ты же не знаешь…

– У меня создается впечатление, Агния, – заметил Фэй, усаживаясь на край подоконника и подперев рукой подбородок, – что, когда я имею дело с тобой, я вообще не в теме!

И я рассказала ему о первопричине прибытия на заставу. На этот раз мой собеседник был молчалив и ни разу не вставил ни слова, пока не понял, что я действительно закончила.

– Значит, – медленно произнес он, – прецедент уже имел место?

– Да, – кивнула я, – с отцом одного из погибших солдат. Ему никто не поверил, а между тем имелся свидетель.

– Тот ветеринар?

– Точно.

Фэй задумался.

– Знаешь, – сказал он через некоторое время, – в Китае торговля органами идет достаточно бойко.

– Я в курсе. У заключенных, приговоренных к смертной казни, к примеру, осуществляют при необходимости забор органов, нисколько не интересуясь их мнением!

– Ты сейчас о легальной процедуре говоришь, – отмахнулся Фэй. – А я о своем, о близком. У нас эта отрасль здорово развита: из Китая органы отправляются в разные страны за большие деньги, да и в самой стране претендентов на них хватает – народу-то пруд пруди!

– Ты считаешь, если отец солдата прав… и если я права, то наших солдат продают на органы – в Китай?!

– Если рассудить, то до Китая отсюда ближе, чем до любого другого места в России, верно? А почки, печень и прочее имеют ограниченный срок хранения.

Это так, но предположение Фэя никак не укладывалось в моей голове. Если все это правда, то майор Губанов имеет к делу непосредственное отношение, а поверить в такое просто невозможно! Офицер российской армии, человек уважаемый, отличный врач… Нет, не может такого быть! А что, если не он? Со слов Дарины я знала, что Губанов присылает анализы с оказией, а результаты она сообщает по телефону. Да они же ни разу не встречались!

– Агния, – мягко заговорил Фэй, – пора бы тебе уже свыкнуться с мыслью о том, что человеческий гений в основном направлен во зло и крайне редко – на добрые дела! Вот, возьмем Белого Китайца: наверняка, когда ваши ученые его создавали, они имели в виду что-то хорошее, а не источник гибели для десятков тысяч людей.

– Да, и Нобель тоже не думал о плохом[9]… – пробормотала я упавшим голосом.

– Любое изобретение, любую идею можно извратить и использовать для обогащения – неважно, каким путем и какой ценой. Так что, если ты сейчас задаешься вопросом: «Может ли такое быть?», советую отбросить сомнения и действовать так, как будто ты уже ответила «да»!

– Но у меня так мало фактов, а всему этому, – я ткнула пальцем в бумаги, полученные от Дарины, – можно найти какое-нибудь благовидное объяснение!

– Значит, нужно копать глубже! – развел руками Фэй. – Разве не этим мы занимались с тобой на «Панацее»?

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу: не знаю, почему, но мне вдруг пришло на ум не совсем то, что имел в виду Фэй. Я понадеялась, что он этого не заметил, но, подняв глаза, увидела, что китаец улыбается. Терпеть не могу этого в мужиках: однажды заполучив тебя в свою постель, они считают, что победили, и ведут себя, как завоеватели на оккупированной территории! Правда, приходится признать, что Фэй – не самый плохой захватчик.

* * *

Фэй подбросил меня на машине почти до места, а там оставалось пройти всего каких-нибудь пару километров – и я дома. «Дома»! – когда еще я там окажусь? А Шилов-то уверен, что я отлично провожу время с подругой. Узнав о моей беременности, он повел себя странно. Мне казалось, что Олег должен обрадоваться известию – он и мечтать не мог о том, чтобы снова стать отцом. Тем не менее в его голосе по телефону слышалась нерешительность. Я не могла этого объяснить, а потому разозлилась. Наш разговор закончился довольно сухо, и с тех пор я перестала отвечать на его звонки.

Идя по лесу, освещенному заходящим солнцем, я размышляла о том, что ждет меня по возвращении. Конечно, сейчас не время об этом думать – есть более важные дела, и я должна дать объяснения родителям погибших мальчишек, но все же… Не скрою, я чувствовала обиду, и душа моя была не на месте. Я полагала, что нахожусь в том возрасте, когда холодность мужчины, не проявившего достаточно энтузиазма при объявлении партнерши о беременности, не может сильно задеть. Но нет, чувства те же, что могла бы испытывать совсем молоденькая и неопытная девчонка, попавшая в подобную ситуацию. Я изо всех сил пытаюсь склеить наш давший трещину по всем бортам корабль, а Шилов вдруг делает козью морду!

Подняв голову от земли, я покрутила головой и сообразила, что нахожусь вблизи того самого озера, куда мне так не рекомендовали ходить. И я ни за что не свернула бы с тропинки, если бы не одно «но»: в ноздри мне ударил отчетливый запах дыма. Неужели пожар? Но запах не был удушливым, и я заключила, что кто-то просто развел костер. В это время года разводить костры в тайге запрещено – слишком велика опасность возгорания, и лесники строго следят, чтобы нарушений не было. Значит, это не люди с заставы и не поселковые. Браконьеры? А что, вполне: зная, что народ избегает озера, они могли облюбовать это место, не рискуя быть застигнутыми врасплох. Самым лучшим сейчас было бы продолжить путь: темнело, и я рисковала остаться в лесу поздно вечером, когда вокруг полно всякого зверья, не все представители которого отличаются дружелюбием. Но я не была бы собой, если бы не решила хоть одним глазком взглянуть на того, кто не боится страшной легенды о ТОМ, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ. Свернув с тропинки, я пошла через высокий кустарник, перемежающийся вековыми елями и пихтами, – к счастью, местность здесь не была непроходимой, и я могла достаточно легко передвигаться. До озера отсюда было рукой подать, и вскоре оно сверкнуло передо мной золотой гладью в налившихся красноватой медью солнечных лучах. А вот и костерок – по всем правилам разведен, не под деревьями, а ближе к воде, и обложен камешками, чтобы ветерок не разнес угли и головешки.

Я слишком поздно услышала хруст веток за спиной и не успела обернуться: чья-то сильная рука зажала мне рот и потащила к озеру. Уже во второй раз за этот день на меня нападали сзади, но сейчас-то точно – не Фэй, а потому ничего хорошего ждать не приходилось!

* * *

Денис не ожидал, что его выпустят, но это все-таки произошло: ближе к вечеру дверь карцера неожиданно распахнулась, и часовой изрек:

– Агеев, свободен!

– Че, правда? – Денис едва верил в собственное везенье. – А как же…

– Ничего не знаю! – отрубил часовой. – Мне сказано выпустить, вот я и выпускаю. Да, и тебе велено срочно явиться к Изю… к капитану Руденчику то есть!

Вся радость Дениса мигом испарилась: теперь придется давать объяснения, а ведь он понятия не имеет, что врать! Да и с тетей Агнией они не успели договориться, и он может завалить все дело! Однако ничего не попишешь – надо было прибыть к Руденчику для допроса, и он потопал в сторону административного корпуса. Изюбрь, прервав доклад Дениса угрюмым кивком, указал на стоящий по другую сторону массивного, но грубо сработанного стола стул. Едва сев, Денис поморщился: спинка и сиденье стула были жесткими, как земля на кладбище. Тяжелый взгляд Изюбря буравил его насквозь, и парень не смог выдержать этого испытания.

– Честно говоря, от кого-кого, а от тебя, Агеев, не ожидал! – пролаял наконец капитан, нарушив тягостное молчание.

Денис опустил глаза в пол, понимая, что сейчас должен изображать раскаяние – причем как можно убедительнее.

– Благодари бога, что анализ показал положительный результат: теперь тебя не обвинят в торговле этой гадостью, но то, что ты колешься…

– Это было впервые! – рискнул вставить Денис.

– Впервые?! Да кого ты дурачишь, Агеев? По-хорошему, я должен отправить тебя домой – не нужны на заставе «торчки»! Но вы ведь только этого и ждете – как бы свалить поскорее, от службы откосить? Слушай, а может, ты этого и добивался? Домой захотел?

В глазах капитана зажегся огонек понимания. Денис судорожно размышлял: согласиться с его предположением или начать возражать? Для возражений у него не хватило бы аргументов, но, к счастью, Изюбрь сам решил дилемму, продолжив:

– Ну, знаешь, вот если бы Синицын выкинул подобный фортель, я бы понял – ему тут несладко приходится – но ты?! У тебя с кем-то терки?

– Никак нет, товарищ ка…

– Да я бы знал, – не слушая Дениса, словно сам с собой продолжал говорить Изюбрь. – Где ты достал Белого Китайца?

– В Хабаровске купил.

К этому вопросу Денис готовился, поэтому он не застал его врасплох: естественно, что Руденчик захотел бы знать, как зелье попало на заставу.

– У кого?

– У одного узкоглазого.

Взгляд капитана внезапно стал холодным – холоднее, чем всегда, хоть это и казалось невероятным.

– Узнать сможешь?

– Да нет, что вы, товарищ капитан – один раз всего его видел! – развел руками Денис.

– Один?

Что-то в лице собеседника заставило его насторожиться: может, он что-то знает?

– Так точно, товарищ капитан! – упрямо ответил он.

– А кто свел тебя с этим китайским толкачом?

– Да никто…

– Слушай, Агеев, ты мне тут не юли – я вас всех насквозь вижу!

«Слава богу, это неправда!» – пронеслось в голове у Дениса.

Видя, что он не собирается отвечать, Изюбрь поднялся на ноги.

– Не хочешь приятелей выдавать, да? Ну-ну, партизан… Ладно, сделаем так. Домой я тебя не отправлю – не дождешься: будешь дослуживать, и – никаких поблажек, это ясно?

– Ясно, товарищ капитан! – вскочил на ноги Денис.

– Да вольно, вольно! – отмахнулся Изюбрь, поморщившись, словно у него болели зубы. – Я тебе вроде как должен.

Денис устремил на капитана непонимающий взгляд.

– За Одина… да и за Строева тоже: парень потерял бы ногу, если бы не твои своевременные действия! Так что сделаем вид, что ничего не произошло. Но я буду за тобой следить, так и знай: одно неверное движение, один брошенный в сторону взгляд… И никаких больше увольнительных в город, Агеев: ты исчерпал кредит доверия.

– Есть, никаких увольнительных, товарищ капитан! – отозвался Денис. Если все сложится хорошо, они ему и не понадобятся: свалит он скоро!

Неожиданно за окном истошно взвыла сирена.

– Это еще что такое? – пробормотал Изюбрь, бросаясь к подоконнику. В этот момент дверь в его кабинет распахнулась настежь.

– Какого черта без стука… – начал было капитан, но при виде встрепанного солдата замолчал.

– На конвой напали на переезде, товарищ капитан! – выпалил красный как рак парень.

– На конвой? – переспросил Изюбрь, пытаясь сообразить, что происходит.

– Подполковник Крыласов приказал сегодня шпиона в Хабаровск доставить. Его контрактники везли и водитель-срочник…

– Ничего не понимаю! – разозлился Руденчик. – Китайского шпиона повезли в Хабаровск? Почему я не в курсе?

– Подполковник Крыласов…

– Да черт с ним, с Крыласовым, почему не с утра, а сейчас вдруг?

– Да они после обеда повезли – и пропали… А теперь их рыбаки из поселка нашли.

– Что значит – нашли?

– Зарезанными, товарищ капитан.

Руденчик громко выдохнул воздух через ноздри.

– Чрезвычайное положение объявили?

– Так точно!

– Агеев, свободен! – рявкнул Руденчик. – Дуй в казарму, найди Строева – и ко мне!

– Есть, товарищ капитан!

Выбегая из кабинета, Денис думал о том, вернулась ли уже тетя Агния. С каждым днем на заставе становится все горячее и горячее – прямо война, не иначе!

* * *

Сухие ветки в костре весело потрескивали, а аппетитный запах крольчатины щекотал ноздри. Арсен поворошил угли длинной суковатой палкой, и огонь вспыхнул с новой силой. Когда меня, зажав рот, тащили через кусты к озеру, я, признаться, решила, что пробил мой последний час. Чего я не ожидала, так это вновь встретиться лицом к лицу с солдатом Кочаряном, которого уже отчаялась отыскать! Когда мое первое изумление улеглось (кстати сказать, Арсен казался не менее удивленным), парень заверил меня, что не собирался причинять вреда, а лишь пытался защититься.

– Черт знает, кто тут ползает! – посетовал он. – Проклятое место, а все равно, нет-нет да и прошмыгнет кто-нибудь мимо – рыбак, охотник, дети…

– Так ты в курсе – про ТОГО, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ? – спросила я.

– А как же! – усмехнулся Арсен. – Поэтому тут для меня – безопаснее всего.

– Я полагала, ты уже дома.

– Хотелось бы, – передернул плечами солдат. – Только у меня денег нет – ни копейки, да и застава совсем рядом, боюсь, как бы не замели, я ведь для них дезертир.

– А что, разве нет? – невинно осведомилась я. – Ты сбежал из части вместе с товарищами… Кстати, почему ты сразу не попытался до дому добраться?

– Думал ребят дождаться, я ведь не знал… Если кто и мог помочь, то только они. А теперь их нет, так что хана мне по-любому! Кстати, у вас деньги есть?

– Примерно тысяча рублей, – покачала я головой. – На это тебе до Питера не доехать – если только попутку поймаешь.

– Ага, – печально ухмыльнулся он. – Вы бы остановились, если бы я голосовать стал на дороге?

За время своего вынужденного полудикого существования в тайге он порядком оброс и сейчас походил на моджахеда. Восточная внешность, и раньше отличавшая парня среди большинства солдат, теперь стала еще более очевидной. Прибавьте к этому потрепанную одежду, порезы на лице и лихорадочный блеск в темных глазах.

– Нет, Арсен, я бы дала по газам, – честно ответила я.

– Вот и я о том же.

– Но ты же не можешь всю оставшуюся жизнь здесь провести! Расскажи мне, что все-таки тогда произошло, и я попытаюсь тебе помочь.

– Мне уже никто не поможет! – упрямо возразил Арсен, крепко сжав челюсти.

– Твои родители с ума сходят в Питере.

– Вы знаете… моих родителей?!

В глазах дезертира мелькнуло изумление.

– Мы беседовали с ними.

– Кто это – «мы»? – подозрительно сдвинул густые брови Арсен.

– Я и еще одна женщина – из Комитета солдатских матерей.

– Так вы, что же, тоже из Комитета?

– Нет. Послушай, Арсен, давай я расскажу тебе все про себя, но в ответ тебе тоже придется поделиться информацией. На самом деле мы здесь как раз из-за тебя.

Когда я закончила свой рассказ, кролик был готов, и Арсен, выложив хороший кусок мяса на большой лист лопуха, как на поднос, передал его мне. Выглядел он озадаченным, но отчаяние на его лице сменилось надеждой.

– Твоя очередь, – сказала я, прислонившись спиной к толстому стволу дерева. – Рассказывай свою версию!

– Да что рассказывать-то? Макар… То есть Костя Макаров… У него мать в больнице работает.

Я кивнула.

– Ну вот, поэтому он кое-что просек, когда… Ладно, если с самого начала, то дело было так. Макар путался с Иркой из медсанчасти. Как-то вечером они обжимались там, пришел Губанов, и Ирка еле-еле успела Макара под койку затолкать, чтобы майор ничего не заметил. Вернулась она вот с такими зенками, – для иллюстрации Арсен сплел указательные и большие пальцы и приложил к собственным глазам, – и сказала, что из тайги привезли несколько выпотрошенных тел. Личности их пока установить не удалось, но они, судя по всему, либо поселковские, либо с заставы. Ирка, она суеверная очень, сказала, что это, скорее всего, работа чудовища, о котором все тут только и гудят.

– А почему она так решила?

– Я же сказал – тела были выпотрошенные, а всем известно, что ТОТ, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ, ест только внутренности! В общем, Ирка сказала, что никому об этом рассказывать нельзя, потому что поднимется паника, и начальство боится, что придется озвучить историю о монстре. Им, разумеется, никто не поверит, начнется расследование, понаедут проверки, а Акиньшину на повышение, заставу переформировывают… Короче, Макар нам тогда рассказывал пополам с шутками-прибаутками, но на самом деле это было вовсе не смешно, потому что люди-то как-никак мертвые! А в чудовище я и тогда не поверил.

– Значит, не веришь?

– Сами подумайте: я тут уже который день хоронюсь, а оно ни разу так и не появилось – ни на дым, ни на запах дичи. Да если б это чудовище было в природе, оно давно б меня слопало!

«Что ж, логично», – решила я.

– А потом что?

– Как-то Бероев приходит и спрашивает, брали ли у нас анализы. Мы с Макаром – ни сном ни духом, а он говорит, что Ольга взяла у него пробы мочи и крови из вены. Мы спросили, может, он жаловался на что, но Федька отродясь не болел ничем – у него карточка медицинская совершенно чистая! Мы бы волноваться не стали, но Костян почему-то заинтересовался. Когда пришли результаты анализов, он через Ирку узнал, что там, и нам рассказал.

– Он узнал, что часть анализов была на гистосовместимость? – быстро спросила я.

– Да, на эту самую гисто… какую-то там. А вы-то откуда знаете?

– Неважно – продолжай!

– У Макара голова была – Эйнштейн отдыхает! – вздохнул Арсен. – Он начал что-то неладное подозревать: незачем, говорит, такие анализы брать просто так, ни с того ни с сего. А за некоторое время до этого один парень с заставы пропал, Иван Смолянинов…

Мое сердце сейчас билось так сильно, что мне казалось, его слышит не только Арсен, но и ТОТ, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ, и все жители близлежащих населенных пунктов.

– Его так и не нашли, – продолжал Арсен, не замечая моего волнения. – Это нормально: в последние годы дезертирство участилось, и поговаривали даже, что солдаты бегут не столько домой, сколько в Китай: там, дескать, условия создают для русских – уж и не знаю, зачем им чужие мужики, когда своих селить негде! Но Макар-то пошел дальше: как-то спер у Ирки ключ от медсанчасти, и ночью мы туда вломились. Для нас с Федькой все это тогда просто приключением было, а Макар уже тогда догадывался…

– Вы нашли карту Смолянинова?

– Точно! У него, как и у Федьки, она была чистая, как первый снег. И еще мы нашли вещи, которые с покойников, найденных у озера, сняли – те, что по какой-то причине не передали родственникам. Наверное, дело в вечной нашей безалаберности… Так вот, среди вещей был брелок – Иван с ним не расставался: мотоцикл – классный такой, как настоящий. Очень он мотоциклы любил…

– Значит, Иван Смолянинов был среди захороненных в лесу людей?

– Видимо, да.

– А остальные?

– Про других не знаю – мы только брелок опознали, да и то потому, что много раз Иван его демонстрировал, приговаривая, что сам такой соберет, как дембельнется, только настоящий.

– И Макар сказал вам, что подозревает Губанова?

– Он сказал, что все эти анализы, взятые у здоровых людей, говорят об одном: кому-то понадобились наши органы, и Федька, похоже, стоял первым в очереди на тот свет! То, что он здоров, как бизон, в этом случае сыграло против него.

– И тогда вы решили сбежать?

– Кто мог сказать, не возьмутся ли и за нас с Макаром?

– Почему вы никому не сообщили об этом – хотя бы родителям?

– Да? – с сарказмом переспросил Арсен. – А что бы они сделали, скажите на милость? Федька вроде матери писал, но… Начнем с того, что нам бы никто не поверил: Изюбрь, к примеру, думает, что мы только и мечтаем о дембеле, а потому готовы на все, лишь бы от службы откосить! Кроме того, никаких доказательств у нас не было – кроме догадок Макара. По-настоящему мы сдрейфили, когда Губанов сказал Федьке, что по результатам анализов у него обнаружились камни в желчном пузыре, которые необходимо удалить. Никакие камни его не беспокоили, более того, Макар объяснил, что наличие этих самых камней можно достоверно обнаружить лишь при помощи ультразвукового исследования, которое не проводилось.

– Я что-то не пойму, Арсен: если во время этой несложной операции Губанов собирался изъять у Федора почки или еще что-то, то где он намеревался это сделать? У нас всего одна операционная, и она никак не может быть задействована в таких целях, ведь все, кто там работает, и проживают в медсанчасти – мы непременно заметили бы, произойди нечто подобное!

– Вот видите, даже вы мне не верите! – он с отчаяньем махнул рукой.

– Я верю, – возразила я. – И у меня имеются все основания считать, что ваши с ребятами догадки недалеки от реальности, но все же остается еще слишком много моментов, которые необходимо прояснить.

– Как они… Скажите, как погибли Макар и Федор? – попросил вдруг Арсен.

– Судя по результатам, полученным от моего коллеги, можно предположить, что их застрелили из снайперской винтовки.

– Из снай… Значит, у кого-то был приказ непременно убить нас? И это означает, что они знали, что мы знаем!

– Но откуда?

– Может, Ирка разболтала? Мы ей ничего не рассказывали, но она как-то выяснила, что мы копались в документах – видимо, мы были не слишком аккуратны. Ирка устроила Макару скандал, орала на него, ругалась – боялась, что Губанов узнает и тогда проблем не оберешься.

– Но тогда у нее не было причин рассказывать обо всем майору! – возразила я.

– Вроде нет… Не знаю я ничего – только то, что ребят нет уже, а я вот, как видите, еще пока бегаю!

– А как получилось, что ты оторвался от них? – спросила я.

– Они послали меня в разведку. Мы решили отсидеться на окраине поселка, и я собирался найти какой-нибудь подходящий сарай. Потом мы планировали добраться до Хабаровска, а там – домой. Я слышал выстрелы и понял, что возвращаться нельзя, но я не думал, что их…

– Так ты поэтому отсиживался у бабы Мани, да? Надеялся, что ребята все-таки выбрались?

– Я думал, их просто поймали, – кивнул Арсен. – Думал, ничего им не сделают, пока до меня не доберутся! А оно вон как вышло…

Мы надолго замолчали. Солнце уже почти село, и на тайгу быстро опускалась темнота.

– Вам пора, Агния Кирилловна, – заговорил, наконец, Арсен. – Я провожу вас немного, но дальше вам придется одной – мне нельзя встречаться с людьми с заставы! Вы же никому не расскажете обо мне?

Его глаза умоляюще смотрели на меня. Я подумала о Дэне: да даже если бы Арсен и в самом деле совершил серьезный проступок, я бы все равно его не выдала.

– Успокойся, – ответила я. – От меня никто ничего не узнает. Но ты все-таки попытайся вести себя осторожнее и не разжигать костер слишком часто: в следующий раз гостем могу оказаться не я.

* * *

Мое возвращение на заставу вспоминается как страшный сон. Примерно через пять минут после того, как мы с Арсеном распрощались, я натолкнулась на патруль из пяти человек из кинологического подразделения с собаками, которые при виде меня истошно залаяли. К счастью, среди дозорных оказался Синицын, который сразу меня узнал, но меня тут же передали на попечение контрактникам, подоспевшим на шум. Они отказались объяснять, что происходит, и в полном молчании доставили меня до медсанчасти. Выяснилось, что, несмотря на поздний час, никто на заставе не спал. Были усилены патрули, и дозорные сменялись каждые два часа. Капитан Руденчик, – именно с ним мне меньше всего хотелось бы встретиться, особенно после столь тяжелого дня, богатого на события, – учинил мне форменный допрос. Разумеется, он пожелал знать, что меня так задержало, но, самое главное, как я умудрилась добраться до места, ведь последний автобус до поселка прибывал в начале шестого! Я тут же пожалела о том, что не позаботилась об алиби. До города меня подвозил Крыласов и предлагал подобрать на обратном пути, но я ведь понятия не имела, когда вернусь – тем более я не могла спланировать встречи с Фэем и Арсеном, и все в один день! Оказывается, подполковник прождал меня на автовокзале больше сорока минут, но, когда я не появилась, решил, что мне удалось уехать на автобусе или поймать попутку. Надо отдать ему должное – он пытался до меня дозвониться, но, видимо, аккумулятор моего телефона разрядился – а я-то гадала, почему он ни разу не зазвонил с тех пор, как я поговорила с Леонидом! Пришлось соврать Изюбрю, сказав, что действительно поймала попутку до разъезда, а потом меня подвез один из сельчан на телеге – почти до самой заставы. Мне показалось, что капитан не слишком-то верит в мою сказку. В поселке народ ложится спать рано, и вряд ли кто-то решился бы петлять с лошадью по лесу в темное время суток, но мне, честно говоря, было не до изобретательности – лишь бы поскорее избавиться от Руденчика. Я все никак не могла забыть о нашем столкновении в лесу, да и он, судя по всему, прекрасно помнил об этом.

– И кто же именно вас подвез? – спросил капитан, пристально глядя на меня из-под тяжелых век. Под глазами у него залегли темные круги.

– Кто? – переспросила я, судорожно пытаясь что-нибудь придумать. – Матвей подвез. Вы же знаете Матвея?

– Разумеется, я знаю Матвея! – раздраженно ответил Руденчик. – И также я знаю, что его мать навряд ли позволила бы сыну шляться одному так поздно.

И это тоже сущая правда: надо было сочинить что-нибудь более правдоподобное, но я, как назло, не могла припомнить никого из поселка, у кого имелась бы лошадь.

– Послушайте, Агния… Кирилловна, – продолжал меж тем Руденчик, не сводя с меня пылающих, как угли, глаз. – Если вам есть что сказать, говорите: у нас чрезвычайная ситуация!

– А что произошло-то? – перебила я. – Вся застава стоит на ушах, но никто ничего не говорит!

В эту самую минуту раздался громкий стук в дверь, после чего, не дожидаясь приглашения, в кабинет Руденчика ввалилась Людмила Акиньшина.

– Михал Богданыч, ну имейте же, в конце концов, совесть! – воскликнула она, подходя. – Не видите, что ли, дама беременна – глядите, какая бледная и несчастная, а вы ее допросами своими мучаете – и не стыдно, а?

Видимо, в свое время я правильно поступила, поделившись с новой подругой своим секретом, а то сейчас она не кинулась бы мне на выручку, но у нее не нашлось бы подходящей «отмазки», чтобы предъявить Изюбрю!

– Да я… – начал было оправдываться капитан, но Людмила не позволила ему произнести ни слова.

– Если вы сейчас же не отпустите Агнию, – сказала она, – я пожалуюсь мужу, а он очень не любит, когда обижают женщин!

Эта фраза могла бы прозвучать как шутка, но Людмила вложила в нее столь недвусмысленную угрозу, что я испугалась, как бы этот факт не разозлил Руденчика пуще прежнего. Но он только сжал челюсти и сказал:

– Можете идти, Агния Кирилловна.

Выходя под руку с Людмилой, я, как мне показалось, расслышала еще одну фразу:

– Мы еще поговорим!

* * *

– Пей чай, – улыбнулась Людмила, подливая мне горячего. – Тебе необходимо расслабиться.

– Боюсь, если я расслаблюсь еще больше, мой мочевой пузырь лопнет! – рассмеялась я.

Она уже поведала мне обо всем, что случилось на заставе за время моего отсутствия, и я наконец поняла, почему все сходят с ума, а главное, почему Руденчик в таком жутком настроении.

– Замучил тебя Изюбрь, да? – сочувственно спросила Людмила. – Но ты его не бойся: в сущности, он безобиден, хоть и выглядит грозным.

– А мне вот он вовсе не кажется безобидным!

Людмила посмотрела на меня более внимательно.

– Приставал?

– С чего ты взяла?

– Ой, брось – все же очевидно: он с тебя глаз не сводит, повсюду за тобой наблюдает.

– Повсюду?! – испуганно воскликнула я.

– Ну, он, конечно, не следит за тобой – по крайней мере, я так думаю, – попыталась успокоить меня Людмила. – На заставе женщин мало, а тех, кто достоин внимания, – и того меньше. Я, конечно, понимаю – у тебя есть помоложе да поаппетитнее…

– Перестань!

– Этот блондинистый солдатик, Агеев, – просто пупсик! – продолжала Людмила игривым тоном. – Так бы и съела его. Жаль только, что наркоман…

Я едва не бросилась на защиту Дениса, но вовремя прикусила язык.

– Изюбрь – тоже мужик видный, – продолжала разглагольствовать Людмила. – Ты уж извини, что я выдала твой секрет – так он скорее от тебя отстал. Не сердишься?

Я заверила ее, что нисколько не сержусь, не упомянув о том, что Руденчик уже был в курсе моей беременности и слова Людмилы не явились для него откровением. Я до сих пор прокручивала в голове нашу встречу в лесу и ругала себя за свое поведение: за кого он должен был меня принять? Моя реакция на его грубую ласку потрясла меня саму, и я все еще испытывала чувство горячего стыда за то, что, пусть и на мгновение, позволила капитану считать себя настолько доступной!

Подойдя к старинному буфету (бог знает, где они с Акиньшиным сумели разжиться таким здесь, в тайге!), Людмила плеснула себе коньяка в пузатый бокал.

– Тебе не предлагаю, – предупредила она. – Нельзя ведь?

– Конечно, нельзя, – согласилась я, хотя в данный момент не отказалась бы от алкоголя: голова просто лопалась от напряжения. Зато я, наконец, получила представление о том, как живут начальники заставы. Неплохо, прямо скажем: кожаная мягкая мебель, красное и черное дерево, ковры, зеркала в дорогих рамах – ну музей, не иначе!

Присаживаясь напротив и смакуя напиток, Людмила поинтересовалась:

– Все хотела спросить – чего это тебя вдруг в Хабаровск понесло?

Я на секунду задумалась, насколько можно ей доверять. Конечно, она помогла мне с Денисом, да и сегодня выручила, и все же пока никого на заставе нельзя посвящать в наше расследование.

– Да вот, – ответила я беззаботно, – решила, что скоро уезжать, а я так и не повидала Хабаровск – и стоило ехать в такую даль, чтобы так ничего и не посмотреть!

– Тоже мне, нашла Париж! – хмыкнула Людмила. – Да чего ты там не видела – китайцев этих, которых с каждым годом все больше становится? Наши бабы, между прочим, за них замуж выходят – скоро, помяни мое слово, этот город отойдет к Китаю! Ну а я вот собираюсь отсюда сваливать. Пусть Крыласов с Руденчиком продолжают делить территорию, а Акиньшину предлагают хорошее место в Москве. Столько лет этой чертовой границе отдано, пора уж и пожить в свое удовольствие!

Представляю, каких усилий стоило Людмиле так долго прозябать в этом богом забытом месте! Она мечтает о Москве и уже предвкушает, что будет вести светскую жизнь, так не похожую на здешнее унылое существование.

Дома я оказалась в половине второго ночи, но сна не было ни в одном глазу. Разговор с Людмилой подействовал на меня умиротворяюще. Кроме того, я радовалась, что с Арсеном, по крайней мере, все в порядке, да и встреча с Фэем позволяла надеяться, что еще один человек, помимо нас с Денисом, заинтересован в выяснении того, что за мутные дела происходят на заставе. Да, Фэй – не рыцарь без страха и упрека, но мне уже приходилось доверять ему свою жизнь, и я, не колеблясь, сделала бы это снова. С другой стороны, не хотелось бы, чтоб до этого дошло!

Подключив телефон к зарядному устройству, я обнаружила с десяток пропущенных звонков – видимо, они поступили еще до того, как он вырубился, но я просто не слышала тихого пиликанья – мой сотовый весьма деликатен, когда не надо! Три звонка были от Шилова, и, что удивительно, все остальные – от Карпухина. Неужели он нарыл что-то по нашему делу? Едва познакомившись с обитателями заставы, я попросила его разузнать об офицерах как можно больше, но с тех пор прошло уже много времени. Раз у нас ночь, значит, в Питере – около девяти утра (при семичасовой разнице). То есть можно звякнуть майору, раз уж он так меня домогался!

– Ну, где вы ходите, Агния? – раздраженно забубнил в трубку Карпухин, едва я успела пробормотать слова приветствия. – Обзвонился прямо!

– Телефон разрядился, уж простите! А что, есть новости?

– Еще какие. Помните, вы просили выяснить подноготную нескольких офицеров с вашей заставы? Так вот, интересные факты вскрылись!

– Что за факты? – навострилась я.

– Как вы понимаете, мне пришлось трудновато – все, связанное с военными…

– Я понимаю, что вы проделали большую работу! – перебила я. – Уверена, что не зря.

– Ой, не зря, Агния Кирилловна, – подтвердил Карпухин. – Ой, не зря! Значит, в отношении Акиньшина сначала. У него, похоже, в Москве есть здоровая «волосатая лапа»: несмотря на то, что мужик ни разу в жизни ничем не отличился, повышения он получал регулярно. Его послужной список чист, как покрывало девственницы, а между тем на всех заставах, где ему доводилось служить, впоследствии вскрывалась масса нарушений. Тем не менее Акиньшину удавалось выходить сухим из воды: он переводился в другое место аккурат за несколько месяцев до того, как случались проверки!

– Как удачно! – пробормотала я. – Думаете, он имел к нарушениям непосредственное отношение?

– Знаете, как говорят – рыба гниет с головы: ни за что не поверю, что начальство не в курсе того, что у него под носом делается! В любом случае отдуваться за все приходилось преемникам Акиньшина.

– А что за нарушения-то?

– В основном финансового характера. Доказать это невозможно, так как данные мои неофициальные, и человек, который мне их предоставил, будет все отрицать, если что-то всплывет: собственная шкура, как вы понимаете, дороже любой правды.

Перед моим внутренним взором почему-то сразу встал старинный буфет в доме Людмилы: судя по всему, полковник любит комфорт и ни в чем не может себе отказать!

– Хорошо, – вздохнула я, – с ним все ясно, а как насчет остальных?

– Руденчик ваш – мутный тип. О нем, признаюсь, почти ничего разузнать не смог: его досье короткое и скучное до невозможности. Все говорит в пользу того, что он – отличный солдат и офицер, но…

– Что – но?

– Говорю же, мутный он, – неопределенно ответил майор. – Вот, возьмем его звание: к этому возрасту большинство добиваются каких-то регалий, выслуживаются, а он? Как стал капитаном в тридцать лет, так до сих пор в капитанах и бегает!

– А про личную жизнь его ничего не выяснили? – задала я больше всего интересующий меня вопрос.

– Вы о скандале с женой?

– Значит, скандал все-таки имел место!

– Заявляла она о побоях – что было, то было. После этого пришлось Руденчику переводиться на другое место. Кстати, отчасти из-за этого отложилось его очередное звание, да так и заблудилось в тайге, как видно! Похоже, ваш приятель подвержен неконтролируемым вспышкам ярости, так что будьте с ним поосторожнее, Агния!

– А что, еще что-то известно?

– Опять же, сугубо неофициально, – предупредил Карпухин. – Скор на расправу ваш Руденчик: несколько раз, говорят, лез в драку по разным поводам – правда, только с равными по званию или старше и никогда – с солдатами или подчиненными офицерами. Теперь, пожалуй, перейдем к Крыласову…

– Погодите, Артем Иванович, – прервала я майора. – Расскажите-ка мне лучше о майоре Губанове.

– А почему именно о нем? – спросил он. – Честное слово, этот ваш Губанов – не самый интересный тип из всей этой компании!

– В самом деле?

– Ну да – на него никакого компромата нет, даже самого невинного.

– Очень странно!

– Не понимаю я вас, Агния Кирилловна! Объяснили бы толком, чего вам надо? Значит, Губанов… Он долгое время служил на флоте, без нареканий, с одними только благодарностями и поощрениями. Даже после тяжелой автомобильной аварии, хотя мог бы комиссоваться, не сделал этого и вернулся, как только оправился. А пострадал он изрядно: да вы и сами, должно быть, видели шрамы?

– Шрамы? – переспросила я. – У Губанова? А где именно?

– Что значит – где именно? – удивился майор. – Их не заметить невозможно – вся правая половина лица изуродована была! Времени, конечно, много прошло, но полностью зажить шрамы не могли.

– Да нет у Губанова никаких шрамов – во всяком случае, на лице! – воскликнула я. – Вы что-то путаете, Артем Иванович.

– Я, Агния Кирилловна, никогда ничего не путаю, – обиженно ответил Карпухин. – Я держал в руках личное дело Губанова и видел его фото: вы не могли не разглядеть шрамы!

– А вы можете мне это фото выслать?

– Не хочется опять человечка моего беспокоить, но, раз уж вам неймется, так и быть – сделаю. Только у меня старый сотовый, он не поддерживает функцию MMS…

– Чего-чего не поддерживает? Вы же знаете, я в технике – полный профан! Для меня главная функция в телефоне – это звонки. Ну, могу еще, с грехом пополам, сфотографировать что-нибудь, а в остальном – увольте!

– Но компьютера же у вас нет, так?

– В Хабаровске есть интернет-кафе… Но это же ехать надо! – «Стоп, кажется, у Людмилы есть ноутбук». – Я попрошу компьютер у приятельницы, – сказала я майору. – Только надо ее адрес узнать.

– Ну, давайте – как узнаете, сбросьте мне.

«Интересные дела, – подумала я, повесив трубку, – может, мы с Карпухиным говорили о разных Губановых? Может, у него есть полный тезка в том же звании? Майор сказал, что Губанов служил на флоте. Что-то такое мне резануло слух, когда я с ним разговаривала… О чем же мы говорили? Ах да, о том парне с передозировкой, Алексее Брагине! И тогда Губанов произнес странную фразу, имея в виду, что Брагин может вот-вот на тот свет отправиться… Как же это он сказал – «вот-вот сойдет со стапелей», что ли? Похоже на морской жаргон. Но шрамы – где они? Судя по словам Карпухина, на лице его Губанова словно черти горох молотили, а у моего Губанова лицо гладкое, даже вполне привлекательное. Ничего не понимаю! На всякий случай надо бы заснять начальника медсанчасти хотя бы на мобильник – потом Карпухину пошлю».

* * *

Поиски тех, кто напал на конвой, ничего не дали: автомобиль позже обнаружили брошенным, и дальше наш «язык», в сопровождении своих приятелей, потопал пешком – километров пять-шесть по лесу. А там – шмыг через границу, и только его и видели! Акиньшин, разумеется, устроил разнос всем командирам отделений – особо досталось Руденчику и Крыласову. Позже Людмила в лицах передала мне всю беседу: она находилась в соседнем с кабинетом мужа помещении и все слышала. У нее здорово получалось пародировать интонации и поведение людей, и мы покатывались со смеху. Хотя, честно говоря, ничего смешного в сложившейся ситуации не было: три человека погибли, а виновный утек за кордон!

– Акиньшину удалось раздобыть список проверяльщиков, – по секрету сообщила Людмила, когда мы вместе пили чай на террасе медсанчасти.

– Как это, интересно?

– Он ходы нужные знает, людей прикармливает полезных – короче, держит руку на пульсе! – с гордостью ответила женщина.

Да уж, судя по тому, что рассказал о нем Карпухин, полковник – мужик не промах! Видимо, так он и выходил сухим из воды каждый раз, как пахло жареным, прихватив то, что плохо лежало, – с ним Людмила и в самом деле не пропадет!

– И когда они пожалуют? – поинтересовалась я.

– Да в любой момент, – пожала она плечами. – За оставшееся время Акиньшину нужно выяснить, как найти к ним подход – у каждого есть слабое место!

– В смысле, он взятку даст, что ли?

– Фи, ну зачем же так грубо? – поморщилась Людмила. – С другой стороны, они ведь за этим и приедут, а вовсе не для того, чтобы проводить здесь какое-то расследование: ясно же, что на границе всякое случается, а докапываться до каких-то злоупотреблений никому неохота. В крайнем случае полетят погоны с Крыласова и Руденчика, а мы с Акиньшиным уже одной ногой в Москве!

«Цинично, – подумала я, – но разве не все обстоит именно так в этом мире? Те, у кого имеются деньги и знакомства, никогда ни за что не отвечают».

– Люд, у тебя же есть ноутбук, да? – как бы между прочим задала я вопрос.

– Ага, новенький, – похвасталась она. – Акиньшин презентовал на прошлое Рождество. Правда, я на нем только фотки смотрю – модем паршивый, не тянет большую скорость. А тебе зачем?

– Мужу надо написать. По телефону всего не скажешь…

– Понимаю, – закивала Людмила. – Проблемы у вас? Я же вижу, ты как в воду опущенная ходишь. Конечно, бери ноутбук!

Чрезвычайное положение отменили, и я смогла, наконец, выйти за пределы заставы под предлогом того, что необходимо навестить бабу Маню и мать Матвея. Баба Маня уже довольно резво ползала по огороду. Я рассказала ей о встрече с Арсеном, и старушка едва не прослезилась от радости: она-то думала, что парень сгинул в тайге.

– Он правильно делает, что далеко от заставы не отходит, – закивала она. – Только вот то, что он у озера хоронится, – не к добру!

– Баба Маня, неужели и вы в чудовище верите?!

– Ну, верю не верю, а надо быть осторожным с тем, чего не понимаешь! – разумно заметила старушка. – Встретишь Арсенчика, привет ему передавай, ладно? Скучаю я по нему – хороший парнишка…

Затем я заскочила к Зое. Матвея дома не оказалось, зато все остальное семейство, включая ее мужа, было в сборе, и отвертеться от семейного обеда не получилось: меня накормили мясным борщом, разваристой картошкой с зеленью и блинами.

– Зоя, – сказала я, когда ее супруг вышел наколоть дров, – возвращение вашего мужа означает, что Петр Макарыч тоже здесь?

– Да, – кивнула она. – А что, вы все еще хотите побеседовать с ним?

– Честно говоря, да: мне не дает покоя эта местная легенда.

– Тогда идите, он сейчас должен быть дома. Они только вчера вернулись, поэтому несколько дней еще поболтаются среди людей, а после – опять в тайгу. Кстати, муж говорит, там тигр-людоед объявился – имейте в виду!

– Тигр-людоед? Еще не легче! – простонала я. – А одного чудовища из озера не достаточно?

– Чудовище есть ли, нет ли – еще бабушка надвое сказала, а вот тигр реален, как мы с вами! – возразила Зоя. – Тигры-людоеды – явление редкое, но, если уж они один раз попробовали человеческого мяса, то больше ничего другого есть не желают!

– Но заставские говорят, что тигры редко нападают на людей! – заметила я.

– Это правда, – кивнула Зоя. – Но дело в том, что браконьеры нарушают равновесие. Они вторгаются в тайгу, убивают тигров и продают их шкуры в Китай – там они очень ценятся. Если охотнику не удается убить тигра с первого раза и зверь выживает, он будет мстить. У тигров очень длинная память, и они не забывают боль, причиненную человеком.

– Я их понимаю! – пробормотала я.

– Это все здорово, – хмыкнула Зоя, – но не приведи господь вам встретить такого подранка в тайге один на один: живой не уйдете!

Тон Зои звучал более чем серьезно, и я невольно содрогнулась, представив себе подобную перспективу.

До дома Петра Макарыча от Зоиного было рукой подать, и я быстренько добежала. В огороде копошилась какая-то женщина – как выяснилось, жена охотника. Я с ней никогда не встречалась, но, как ни странно, она знала, кто я такая, поэтому не стала расспрашивать, что да как, а просто выполнила мою просьбу и пошла в дом за мужем. Он тут же вышел, с удивлением глядя на меня.

– Оксана говорит, вы новый доктор с заставы? – уточнил он, внимательно изучая мое лицо, словно на нем заодно можно было прочесть и все паспортные данные. Оно и понятно: Петр Макарыч – не просто охотник, но еще и лесник, а значит, любое новое лицо без документов должно вызывать у него вполне законные подозрения.

– Давайте пройдемся, – предложил он, мельком взглянув на мои ноги и довольно крякнув, заметив, что они обуты в резиновые сапоги. В первый же день на заставе Губанов прочел мне краткий курс лекций о том, как можно и как никогда нельзя одеваться в тайге, поэтому, вооруженная этим знанием, я никогда не позволяла себе выходить из дому недостаточно хорошо экипированной. Рассудив, что в такой обуви я смогу пройти там же, где и он сам, Петр Макарыч зарядил мелкой рысью, и я, несмотря на ощутимую разницу в возрасте, едва за ним поспевала.

– Сын Зои, Матвей, говорил, что кто-то капканы на кабана расставил, – бросил он через плечо. – И я даже представляю, кто бы это мог… Ну, так о чем говорить будем? – поинтересовался он, видя, что я, наконец, приноровилась к его широкому шагу.

– О чудовище.

– О ком? – переспросил охотник, притормаживая.

– О ТОМ, КТО ЖИВЕТ В ОЗЕРЕ, – пояснила я.

– О сказочном монстре, что ли? – недоверчиво переспросил он, но мне не показалось, что он считает это хорошим поводом для шуток. Интересно, почему? Если лесник не верит в существование чудовища, пожирающего человеческие внутренности, то почему вдруг занервничал?

– Ну, не таком уж и сказочном, возможно, – сказала я, глядя ему в глаза не моргая, чтобы он хорошо понял, что я также не намерена шутить. – Зоя говорила, что вы упоминали о могильнике, вскрытом некоторое время назад неподалеку от озера…

– Во, баба – ничего сказать нельзя, всем языком расчешет! – посетовал в сердцах охотник. – Не поняла Зойка, что я говорил, – послышалось ей.

Отвернувшись, он вновь зашагал по узкой тропинке, но я не собиралась давать ему шанс увильнуть от разговора, поэтому припустила следом, стараясь не отставать.

– Давайте не будем юлить, Петр Макарыч! – стараясь придать голосу побольше строгости, сказала я, заступая ему дорогу и вынуждая снова остановиться. – Я знаю о могильнике – более того, я в курсе, что тела выпотрошили, вынув жизненно важные органы. Как и вы, я далека от предположения, что некое чудовище, таежная Нэсси, бродит по берегам озера и лакомится человеческими внутренностями! Я убеждена, что дело в чем-то гораздо более серьезном, и вы должны мне обо всем рассказать, если хотите, чтобы…

– Если я хочу – что? – прервал мою речь лесник.

– Чтобы вас перестала мучить совесть! – выпалила я, не вполне уверенная в том, что выбрала правильный тон. Однако охотник, похоже, задумался.

– А с чего вы решили, что меня мучает совесть?

– Кто приказал вам помалкивать о происшедшем? – ответила я вопросом на вопрос. – Вы не думали о людях, найденных в могильнике, – разве их родственники не заслуживают того, чтобы знать правду?

– Теперь уже все равно ничего не поправишь, – махнул рукой лесник.

– Да, но, может статься, вы поможете тем, кого еще можно спасти – по крайней мере, прекратите беспредел, который тут творится!

Говоря о беспределе, я имела в виду все, что успела узнать – и производство наркотиков, и пропажу солдат с заставы, и непонятные дела с анализами, и фальсификацию обстоятельств смерти ребят. Ничего этого Петр Макарыч не знал, но почему-то не стал спрашивать, что именно я подразумеваю под этим словом.

– Зачем вам все это? – спросил он. – Вы ведь скоро уедете, и на ваше место придет другой человек – стоит ли ворошить осиное гнездо?

Я поняла, что настал момент раскрыть карты. В последнее время мне пришлось рассказывать эту историю столько раз, что я вполне смогла бы облечь ее в беллетристическую форму и издать миллионным тиражом. По мере моих откровений на лице охотника появлялось выражение уважения, типичное для людей, живущих далеко от центра страны, а потому все еще чтящих авторитет властей.

– Значит, – почесав заросший седой щетиной подбородок, подытожил Петр Макарыч, – вы из этого самого Отдела…

– Медицинских расследований, да.

– И есть шанс, что кто-то положит конец происходящему? – недоверчиво продолжал выспрашивать он.

– Есть все шансы, уверяю вас: просто нужно собрать побольше доказательств.

– Что ж, – со вздохом произнес лесник, – покажу я вам одно доказательство… Правда, не знаю, имеет ли оно отношение к тому, о чем вы рассказывали.

– И что это такое?

– Да вы идите за мной – и все: к озеру пойдем, где ЧУДОВИЩЕ обретается! Кстати, могильник тот, – на ходу продолжил он, – не я нашел, а внучка моя, Аленка. Она каждое лето со мной проводит, да и весной частенько приезжает на праздники, и осенью – на каникулы… Так вот, она его и обнаружила. Хотя, если уж быть совсем точным, то даже не она, а Один.

– Пес капитана Руденчика?

– Ну да, он самый. Аленку привлекло копошение в кустах, она пошла на звук… Сто раз говорил этой девчонке – к озеру не приближаться, но разве бабы когда-нибудь нас, мужиков, слушают? Простите, конечно, если что не так говорю! Она в кусты залезла, да там Одина и увидела. Не испугалась, потому что хорошо его знает. Да и Один – пес дисциплинированный, хоть и вида грозного.

– Значит, Руденчик в тот момент находился поблизости? – уточнила я.

– Точно. Он-то первым и прибежал. Аленку я послал на заставу, а она столкнулась с ним по дороге – он Одина искал.

– Неужели? – пробормотала я задумчиво. Странное дело – о чем бы ни заходил разговор, вездесущий Изюбрь непременно имеет к нему самое прямое отношение! – То есть, – сказала я, – капитан первым увидел захоронение?

– Ага.

– Можете описать его реакцию?

– Реакцию? Да какую такую реакцию… Если вы знаете Руденчика, то должны представлять себе, как трудно прочесть что-либо по его физиономии!

С этим и в самом деле не поспоришь.

– А как повел себя Руденчик впоследствии?

– У него ведь не было выхода, кроме как вызвать подмогу с заставы, – ответил охотник. – Но присутствовали всего несколько человек – сам капитан, подполковник Крыласов и майор Губанов.

– А кто откапывал тела?

– Контрактники. Офицеры там между собой, видать, рассудили, что их легче заставить держать язык за зубами: очень паники боялись!

– А опознание проводили?

– Какое такое опознание?

– Ну, кто все эти погибшие?

– Да я и не знаю, – хмыкнул лесник. – Меня, так сказать, попросили удалиться, причем как можно быстрее и как получится дальше! А Руденчик лично предупредил, чтобы я языком не молол: здесь, дескать, граница, стратегический объект, и, мол, хватит нам сказок о чудовище из озера – нечего подливать масла в огонь.

– Понятно…

– Вот мы и пришли! – возвестил Петр Макарыч, останавливаясь. Я покрутила головой, пытаясь понять, где мы находимся. По левую руку от меня, метрах в двухстах, судя по всему, располагалось печально известное озеро.

– Я тут кое-что нашел, – пояснил охотник. – Уже после обнаружения могильника. Не хотел на это место возвращаться – проклятое оно, что бы там ни говорили, но меня как будто тянуло сюда. Не поверите, впервые в жизни испытал подобное ощущение!

Вот я-то как раз верила: со мной часто такое случается.

– Даже не знаю, что заставляло меня снова и снова приходить, – говорил Петр Макарыч. – Может, то, что заставское начальство так стремилось скрыть факт обнаружения могильника? Они как будто забыли об этом, а я все думал, кого же там похоронили… Никогда не верил в чудовище, но после этого на какой-то момент всерьез задумался о его существовании, представляете?

– Почему не верили в монстра?

– Я, дамочка, эту тайгу вдоль и поперек излазил и заявляю, что мало найдется уголков, в которые мне не доводилось заглядывать! Если бы какое чудище и водилось в озере или в лесу, рано или поздно мы непременно бы встретились.

– А вы не думали, что вам просто повезло? – спросила я.

Он только плечами пожал.

– Я же сказал, что какое-то время был близок к тому, чтобы поверить. Правда, что-то я не слыхал о чудовищах, которые закапывают остатки «дичи», аккуратно складируя их в одном месте… То есть некоторые хищники и в самом деле склонны зарывать часть добычи, но вовсе не для того, чтобы скрыть следы! А потом я нашел вот это, – он указал на низкий холмик под высоким деревом, – и понял, что наше чудо-юдо не иначе из космоса прибыло, раз такое умное да сообразительное!

Я посмотрела туда, куда указывал охотник.

– Я тут присыпал маленько, чтоб незаметно, – пояснил он и, крякнув, опустился на корточки и принялся разгребать мох и прелые листья. Я последовала его примеру и через короткое время почувствовала под пальцами что-то холодное и металлическое.

– Ну, вот и оно! – произнес охотник, поднимая на меня глаза. – Я открою, но вниз не полезу – не хочу видеть, что там, понимаете?

Теперь сомнений не оставалось: из-под земли торчало увесистое чугунное кольцо – наподобие тех, при помощи которых открываются наружу дверцы подвалов в сельских домах.

– Вы хотите сказать, что сами ни разу не спускались? – уточнила я.

– А зачем? – пожал плечами Петр Макарыч. – Руденчик же ясно сказал: держаться подальше от заставских дел! Понятно же, что они тут что-то затеяли, но что – увольте, я даже предполагать не желаю! Может, они тут бункер от китайцев оборудовали? Может, война будет, а нам ничего не говорят? Так ведь и в прошлую войну было: все кричали, что не будет, а четыре года – как одна копеечка!

Он с явным усилием откинул крышку «бункера». Внизу была кромешная тьма. Я с сомнением посмотрела на лесника, и он, видя мое замешательство, сказал:

– Вам тоже не обязательно туда лезть, верно? Давайте обо всем забудем!

– Уже не получится, – мотнула я головой. – Я здесь, значит, придется выяснить все до конца… У вас есть фонарик?

С выражением неодобрения на лице охотник пошарил в своем бездонном рюкзаке и вытащил оттуда увесистый фонарь.

– Ну, я пошла!

– С богом – если что, орите!

Вниз вела деревянная лестница. Пока я спускалась, перекладины жалобно скрипели, и я боялась, что, не ровен час, одна из них сломается и я рухну вниз, как подбитый самолет – вот тебе и «Хроника пикирующего бомбардировщика»! Господи, что сказал бы Шилов, узнав, как я рискую? Интересно, кому пришло в голову выкопать такую глубокую нору – а главное, для каких таких целей? Наконец моя правая нога нашарила «дно», и я, оторвавшись от лестницы, шагнула назад, проверяя, насколько широко пространство вокруг меня.

– Эй, – как из колодца, раздался голос сверху, – вы там как?

– Все хорошо! – крикнула я Петру Макарычу, запрокинув голову: вверху виднелся клочок неба, но здесь, под землей, было темно, как в Марианской впадине. Я включила фонарь и осмотрелась. «Бункер» выглядел вполне цивильно: стены обиты фанерой, а пол выложен досками. «Да здесь можно жить в случае ядерной войны», – подумалось мне. Помещение оказалось небольшим, и я тут же наткнулась на что-то металлическое, едва не свернув это и больно ударившись коленкой. Видимо, шум был слышен сверху, потому что охотник крикнул с явным беспокойством:

– Что там у вас?

– Все нормально, – прокряхтела я, растирая ушибленное место. – Тут какая-то аппаратура…

– Погодите! Я спускаюсь!

Значит, мужик все же не выдержал, и любопытство возобладало над осторожностью? Вот так всегда и бывает: даешь себе слово ни во что не вмешиваться, но тоненький, противный голосок у тебя в голове верещит: «Ну, чего тебе бояться? Это же, черт возьми, интересно!» – и ты делаешь то, чего сам от себя не ожидал. Оно и к лучшему: одной в «бункере» неуютно.

Пока Петр Макарыч штурмовал лестницу, я снова подняла фонарь. То, на что я налетела в полутьме, оказалось треногой, на которой крепилось нечто вроде прожектора. Рядом стоял еще один, такой же.

– Ого, да тут, кажись, генератор имеется? – заметил охотник, уже находясь рядом со мной.

– Генератор? – переспросила я, оглядываясь. – Значит, эти прожекторы работают?

– Хотите, попробуем?

– Пожалуй, не стоит, – покачала я головой. – Нужно оставить тут все, как есть – вдруг те, кто пользуется этим местом, вернутся и обнаружат, что сюда залезали?

– И что?

Действительно, что? Пока я и сама не понимала, что все это значит. Посветив вперед, я обнаружила придвинутый к стене металлический стол, а рядом еще один, поменьше.

– Странный «бункер», – заметил между тем Петр Макарыч, медленно бродя по помещению. – Не похоже, чтобы его выкопали для военных целей: тут нет ничего, что указывало бы на это!

– А он и не для военных целей, Петр Макарыч, – ответила я, начиная соображать, что к чему. – Для медицинских.

– В смысле?

– Давайте-ка подниматься – смотреть здесь больше не на что… Погодите-ка, только сфотографирую кое-что. – И, протянув ему фонарь, я настроила мобильный на режим видеокамеры.

* * *

С тех пор как вышел из карцера, Денис пристально наблюдал за Синицей. Парень вел себя странно – прятал глаза, мало разговаривал, хотя раньше его было не заткнуть, и вскоре Денис начал задаваться вопросом: а не знает ли Синица о его «посадке» больше, чем говорит? Это казалось невероятным, и все же поведение его вызывало определенные подозрения. Может, он знает, кто подкинул Белого Китайца Денису в тумбочку? Там точно было чисто с утра и в обед – значит, подсунули где-то между обедом и отбоем. В это время в казарме никого не должно быть, и все же наркотик оказался там!

На разводе и строевых занятиях Денис только об этом и размышлял. К счастью, сержант не мог гонять их, как прежде, так как его нога еще не пришла в норму. Пробежка, обычно занимающая два часа, сейчас длилась не больше сорока минут – да и то не под вездесущим оком Строева, контролирующего каждое твое движение, а его временного зама, который и сам бегать терпеть не мог. Улучив момент, Денис затащил Синицу в кусты.

– А ну-ка, – потребовал он, нависая над съежившимся до размеров ежика парнем, – рассказывай, что знаешь!

В глубине души Денис сознавал, что действует наобум, ведь он вовсе не был уверен в своих предположениях насчет приятеля. К его удивлению, долго упрашивать не пришлось: казалось, Синица и сам рад облегчить душу.

– Прости! – пискнул он. – Я не хотел, он меня заставил!

Теперь он смотрел прямо на Дениса, и в его глазах застыло умоляющее выражение.

– Кто тебя заставил? А главное – что?

– Так Ожегов же! – развел руками Синица. – Он потребовал, чтобы я подбросил тебе «дурь»…

– Ты?!

Этого Денис никак не ожидал. Он предполагал, что пареньку что-то известно и он из страха боится сказать ему, но чтобы Синица сам, своими руками подкинул Денису, которого считал своим другом, наркотик, не укладывалось у него в голове! Не веря своим ушам, он попятился.

– Ну, прости меня! – чуть не плакал Синица. – У меня не было выхода!

– Выхода у него не было! – взвыл Денис. – Пошел ты!

Махнув рукой, он развернулся и побежал прочь. Синица, проявив несвойственную ему прыть, кинулся следом.

– Погоди, Агеев! Постой, что скажу!

– Да что ты можешь мне сказать?! – все же останавливаясь, спросил Денис, подавляя желание свернуть парню шею. Сдерживало его лишь опасение, что он может не рассчитать собственные силы и по-настоящему покалечить Синицу. – Ты уже все сказал!

– А вот и не все, – возразил тот, тяжело отдуваясь после быстрого бега. – Там был один китаец, на рынке… Он видел нас.

Денис такого поворота не предвидел.

– Ты так быстро рванул прочь, что даже не оглядывался, – продолжал парень. – А я вот, на свою беду, оглянулся, и узкоглазый смотрел прямо на меня! А потом – помнишь, когда первача мужики притащили? – Ожегов ко мне подгреб и сказал, что мне придется выбирать: либо я делаю, как он говорит, либо…

– Либо – что?

– Ну, он дал понять, что дело серьезное и он не позволит нам болтать о том, что мы видели.

– То есть Ожегов откуда-то узнал, что мы были там?

– Угу. Нас никто бы тут, в тайге, не нашел, понимаешь?!

– Значит, ты подбросил мне Белого Китайца и с чистой совестью решил, что уладил дело?

– Ожегов сказал, что тебе ничего не сделают – просто домой отправят. Я бы и сам себе подкинул «дурь», если бы был уверен, что так оно и будет, но Ожегов предупредил, чтобы именно тебе!

– Интересно, почему?

– Не знаю… Он в чем-то тебя подозревает. Не говорит, в чем, но я же вижу, что он тебя из поля зрения не выпускает! Думаю, он надеялся, что Изюбрь тебя домой отошлет, но тот почему-то этого не сделал.

Действительно, почему? Только ли потому, что, как он сам и сказал, «должен» Денису за Одина и сержанта? Обязательно стоит посоветоваться с тетей Агнией: у нее голова как-то лучше работает! Он уже собирался присоединиться к подразделению, как вдруг Синица сказал:

– А ты не хочешь узнать, что китайцы тогда выбросили в реку?

* * *

После осмотра «бункера» в душе остался тяжелый осадок. Мне надо было поразмыслить над увиденным, да и Петр Макарыч чувствовал себя не в своей тарелке и уже жалел о том, что все-таки полез под землю, а не остался снаружи. Мне пришлось объяснить ему, что я думаю в отношении «бункера». Судя по тому, что мне довелось увидеть, я могла предположить, что он представляет собой вовсе не оборонительное сооружение, как ранее полагал охотник, а мини-операционную. Плохо оборудованную, довольно антисанитарную, и все же именно операционную. Что могло там происходить? Никаких следов хирургической деятельности мы не обнаружили, но наличие операционного стола и стола для инструментов говорило само за себя, как и прожекторы, обеспечивающие достаточно яркий свет. Если принять версию о том, что Губанов занимается тем, что проверяет самых здоровых солдат на предмет возможного донорства органов, после чего лишает их жизни с целью продажи оных, то все сходится: анализы, «бункер», пропавшие солдаты… Удивительно лишь одно: насколько выгодной могла стать такая торговля? Да, солдаты периодически пропадают, но не в тех количествах, чтобы вызвать подозрения! Большинство из них считается перебежчиками в Китай. Скольких нашли в могильнике на берегу озера – кажется, четверых или пятерых? Это слишком мало для бизнеса! Опять же, «бункер» в качестве операционной – ни должной антисептики, ни необходимого в каждой нормальной операционной оборудования. С другой стороны, перед тем, кто проводил изъятие органов, не стояла задача сохранить жизнь донора, а значит, особо затрудняться не приходилось. Главное, чтобы сами органы как можно дольше оставались пригодными для пересадки. Это означало, что, во-первых, у хирурга под рукой должны быть спецконтейнеры для транспортировки материала и, что самое важное, органы должны забираться сразу и быстро направляться куда нужно. То есть курьеры, скорее всего, дожидались поблизости со спецтранспортом – под самым носом у заставского начальства! Теперь о самой операции – мог ли один человек, без помощи ассистентов, справиться с таким сложным делом? Сейчас есть печальные примеры того, как пластические хирурги проводят достаточно сложные операции, отказываясь от услуг операционной бригады, но это – не пластика, а изъятие органов! Выживаемость донора не имеет значения, и все же речь идет о слишком сложной хирургии, невозможной без помощи. Тогда встает следующий вопрос: если хирург – Губанов, то кто ассистент? Неужели одна из медсестер? Мне не кажется, что у Оли или Иры достаточно для этого квалификации. Кроме того, именно благодаря Оле мне удалось раздобыть столь важные сведения об анализах в хабаровской лаборатории, значит, она вне подозрений. Тогда, получается, Ира? И кто же заказчик черного трансплантолога – китайцы? Допустим, я обращусь в полицию в Хабаровске. Даже при полном содействии Карпухина, напрягающего все свои связи, мне требуется нечто посерьезнее, чем бункер в лесу! Наверное, при наличии соответствующего оборудования и удалось бы обнаружить следы крови на тщательно замытых стенах и полу, но прежде нужно доказать, что это – дело полиции. А если ждать, когда Губанов проколется, это может означать еще чью-то смерть. Кроме того, весьма сомнительно, что накануне проверки из Москвы они рискнут заниматься своей преступной деятельностью – слишком много внимательных глаз будет вокруг…

Тем временем лесник развел небольшой костерок, так как к вечеру похолодало, и, вытащив из рюкзака булку черного хлеба, ловко нарезал ее на одинаковые куски и нанизал на ветки. Получилось что-то вроде хлебного шашлыка. Когда огонь разгорелся, он начал поджаривать хлеб, а я, пошарив по карманам, обнаружила плитку шоколада, купленного еще в Хабаровске (в последнее время есть хотелось постоянно). Там было что-то еще – свернутый лист бумаги, как оказалось. Это был тот самый список солдат, чьи анализы майор Губанов направлял в лабораторию. Странно, что я его не выбросила, ведь электронная копия уже хранилась у Карпухина. Не знаю, что подвигло меня на следующее действие – может, простая арифметика, но я, протянув леснику изрядно помятую бумажку, сказала:

– Петр Макарыч, не посмотрите вот на это?

Он пробежал глазами список.

– Что это?

– Ничьи фамилии не кажутся вам знакомыми?

– Вот этих не знаю, – указал он на несколько имен. Все они принадлежали погибшим или пропавшим с заставы солдатам. Правильно, откуда охотнику знать этих парней?

– А вот этот, – продолжал между тем Петр Макарыч, – Леха Симагин, из соседнего поселка, тоже охотник. Он пропал больше года назад. Жена его считает, что в город подался – достала его семейная жизнь!

– А вы ничего не путаете?

Тот же вопрос я недавно задала Карпухину. Он на меня обиделся, и лесник среагировал примерно так же.

– Это точно он! Может, конечно, и однофамилец с таким же именем – откуда мне знать? Но Леха Симагин ушел в Хабаровск, и с тех пор мы о нем не слыхали.

– Кто-нибудь еще?

Петр Макарыч задумчиво изучал список.

– Вот, тут стоит «Борис Арсеньев»…

– И что?

– Если память мне не изменяет, наш Борька-дурачок тоже Арсеньевым был.

– Борька?

И тут я вспомнила разговор с Зоей и ее детьми. Кажется, ее дочь упоминала некоего Борьку, который «ушел в город жениться»!

– Он-он, Борька-дурачок, – подтвердил лесник. – Всем плешь проел разговорами о том, что собирается жениться на женщине из города. У него пунктик был по этому поводу: мужику уж сорок стукнуло, все вокруг женатые, а он все холостой, вот и сочинил себе легенду о том, что в городе у него баба есть!

– А что, если и вправду была?

– Да вы что, он и в Хабаровске-то отродясь не бывал! – рассмеялся охотник. Через мгновение его лицо вновь стало серьезным, и он задал вопрос:

– А что, вы думаете, что Борька – того? И Леха, значит…

– Трудно сказать наверняка, – поспешила я с ответом, чтобы раньше времени не огорчать Петра Макарыча. – Нужно еще многое выяснить.

Итак, не все люди в списке Дарины – с заставы! Действительно, в нем около десятка фамилий, помимо Бероева и Дениса…

– Вы просто скажите, чем в том «бункере» занимались? – вновь заговорил охотник. – Там людей убивали, да? А если бы я раньше кому-то рассказал, это бы прекратилось?

– Не думаю, Петр Макарыч, – покачала я головой. – Вся проблема в том, к кому бы вы обратились.

– К Акиньшину, разумеется, он же тут главный!

– И, возможно, совершили бы самую большую ошибку в своей жизни: не забывайте, что именно Акиньшин, зная об обнаружении могильника, ничего не предпринял и предпочел, чтоб все было шито-крыто. Полагаете, он позволил бы проведение расследования?

– Значит, все бесполезно? – упавшим голосом спросил лесник. – Ничто не имеет значения…

– Очень даже имеет! – горячо возразила я. – Теперь мы это дело так не оставим.

– Кто это – мы?

– Есть люди, и нас достаточно, чтобы положить этому конец!

Мы поели жареного хлеба с солью, запивая водой из озера. Затем Петр Макарыч проводил меня почти до самой заставы.

– Вам, наверное, жена уже рассказала последние новости? – спросил он, когда настало время прощаться.

– Вы о тигре?

– О тигре-людоеде, – уточнил он. – Не воспринимайте это слишком уж легко, Агния Кирилловна: эти животные и так опасны, а раз попробовав человеческого мяса… Я сообщил на заставу, чтобы без нужды солдатики по лесу не шлялись, да и собак пока выпускать не следует – во всяком случае, до тех пор, пока мы полосатого не пристрелим.

Не знаю отчего, но в душе у меня шевельнулась жалость к тигру-изгою и его дальнейшей судьбе, которая уже предрешена. Разве он виноват, что когда-то попался на мушку браконьеру и сумел выжить? Покуда людей в этих местах не было, уссурийский тигр по праву считался хозяином тайги. А теперь никто, кроме человека, не может называться этим гордым именем: у него есть оружие, вертолеты, а у тигра – только зубы и когти. Я далека от мысли, что тигр – этакий миленький полосатик, которого приятно почесать за ушами, и все же, по сравнению с вооруженными охотниками, любого тигра можно считать беззащитным существом.

* * *

По прибытии на заставу я столкнулась с Денисом, который караулил меня, нимало не заботясь о том, что нас могут увидеть беседующими. Правда, я не сомневалась, что Людмила уже разнесла по всей заставе, что у меня роман с симпатичным солдатом-наркоманом.

– Ну, где вы ходите, тетя Агния – не слышали, что ли, про тигра бешеного?! – обрушился он на меня с упреками. – Да и вообще, учитывая здешнюю обстановку, вам нужно завязывать с походами в поселок…

– Ты ведь меня здесь ждешь не затем, чтобы предупредить о тигре? – перебила я. – Выкладывай, что случилось?

– Это Синица… Начнем с того, что это он подбросил мне Белого Китайца.

– Что-о?!

– Он не так уж и виноват, – отмахнулся Денис. – Важно другое: это Ожегов заставил его подкинуть «дурь», понимаете? Теперь понятно, за что тот китаец платил сержанту контрактников – за Белого Китайца!

– Похоже на то… Тем более что Фэй узнал того человека на твоем мобильном.

– Что еще за Фэй?

– Не имеет значения. Ладно, дальше что?

– Похоже, вы не очень-то удивлены! – растерянно заметил Денис. – Ну, ладно: Синица чувствовал себя виноватым передо мной…

– Еще бы!

– Но гораздо больше он боялся Ожегова, ведь он – сущий отморозок… Ну, вы и сами знаете, чего я вам рассказываю! Так вот, помните, мы китайцев-нарушителей ловили?

– Как же не помнить – я чуть с ума не сошла, тебя дожидаючись!

– Синица тогда сказал мне, что слышал, как перед самым началом стрельбы китайцы что-то сбросили в реку.

– Ты об этом не упоминал, – заметила я.

– Да просто не думал, что это важно! Дурак был – виноват, исправлюсь. В общем, Синица, с тех пор как меня «закрыли», с Ожегова глаз не сводил. Как только запрет на выход с заставы сняли, Ожегов с одним из солдат-контрактников, Усмановым, куда-то почапали. Ну, Синица, естественно, за ним.

– Естественно! Ничего вы не боитесь, просто ниндзя, а потом вас в могильниках находят…

– В каких еще могильниках?

– Потом расскажу – продолжай.

– Ну, Синица проследил за этими двумя и увидел, что они идут к реке. Там разделись и начали нырять по очереди, пока не достали из воды контейнер. Догадайтесь, что было внутри?

«Господи, неужели это был спецконтейнер для перевозки органов?» – подумала я.

– Беленький такой порошочек в пакетах! – выдохнул Денис, полностью уверенный в том, что ему удастся меня поразить. У него получилось.

– Порошочек?!

– Ну, тетя Агния, думайте: эти ребята, китайцы, видимо, получили партию «дури» и пытались перевезти ее через границу. В этот момент их застукал патруль, и они бросили машину и рванули напрямки. Те, кто ждал их на той стороне, должны были подплыть на лодке, принять на борт беглецов с «товаром» и благополучно отбыть, но, так как началась стрельба, они отвалили и бросили подельников. Китаезы, чтобы не застукали с «дурью», привязали к контейнеру груз и скинули в воду. Ну, складно же выходит?

– Вполне, – согласилась я. – Но это значит, что Белого Китайца бодяжат на заставе? Раз Ожегов имеет к этому отношение?

– Не обязательно, – возразил Денис. – Может, в каком-нибудь поселке поблизости.

– Сомневаюсь, что кто-то здесь настолько образован!

– Зря вы так: советская власть многое изменила! – хмыкнул Денис. – В поселках, между прочим, не только охотники да рыбаки проживают, здесь есть и те, кто работает в Хабаровске, учится… Надо брать Ожегова с поличным, пока он за кордон не убег!

– Что значит – брать с поличным?

– Разве вы не понимаете, что, раз Ожегов достал со дна контейнер с наркотой, он должен как-то ее переправить? Ведь китайцы ему, видимо, уже заплатили, но так ничего и не получили! Значит, он обязательно попробует передать им «товар».

– Если уже не передал, – поумерила я энтузиазм Дениса.

– Это вряд ли: на заставе ведь тревога была, она пару дней закрытая стояла, да и Синица глаз с Ожегова не сводил – не отлучался он никуда. Так что…

– Погоди, Денис! – прервала я парня, видя, что он уже спит и видит, как задерживает опасного преступника и получает орден «За заслуги перед Отечеством» – или что там за такие дела полагается? – Во-первых, как бы там ни было, Ожегов – исполнитель, а нам нужен тот, кто производит эту дрянь. Во-вторых, не нам его, как ты выразился, брать: для этого есть профессионалы.

– Это вы о ком? – спросил Денис. – О заставских, что ли?

– Нет, дорогой мой, не о них, – покачала я головой. – Ты иди пока. И выбрось из головы мысли о геройствах: не время сейчас ерундой маяться! Синице скажи, раз уж у него так здорово получается за Ожеговым следить и оставаться незамеченным, пусть продолжает в том же духе. Как только заметит, что тот куда-то намыливается, пускай немедленно скажет тебе, усек?

– Усек… – нехотя ответил Денис.

– Ну, до завтра. А мне позвонить надо.

Едва Денис ушел, я набрала Фэя.

* * *

– Где Губанов?!

Рев Изюбря заставил меня вздрогнуть и вскинуть голову.

– Что вы кричите-то, Михаил Богданович?! – воскликнула я. – Нет майора – с утра. А что случилось?

Я и сама недоумевала, куда делся начальник медсанчасти: судя по тому, что мне удалось выяснить за последние несколько дней, это вызывало нешуточные подозрения.

– У двоих солдат открылась рвота – купили пироги у местных бабок, непонятно из чего сделанные… Так их можно к вам доставить или как?

– Ну, разумеется, ведите! – сказала я.

Руденчик еще немного потоптался.

– Вы, Агния Кирилловна, простите меня, – сказал он тихо. – За тот случай в лесу…

– Я уже забыла обо всем, – быстро ответила я. – Не берите в голову!

– Забыли?

Он посмотрел на меня, и я почувствовала, как по позвоночнику пробежали электрические импульсы. Что же такое со мной творится, а? Шестое чувство подсказывало, что Руденчик опасен – да не только оно, все говорило в пользу этого факта! И все же я ничего не могла с собой поделать, и Изюбрь, по-моему, это кожей чувствовал.

– Агния Кирилловна! – вбежала в кабинет Оля. – Там солдатиков привели – блюют ведрами!

– Веди их сюда скорей! – обрадовалась я тому, что нас с Руденчиком прервали – неизвестно, до чего мог довести наш разговор, продолжайся он еще какое-то время.

У солдат и в самом деле оказалось банальное пищевое отравление. Скорее всего, дело было в прогорклом масле: старушки частенько носили на заставу пирожки собственной выпечки. В поселки раз в неделю приезжала автолавка, и они закупали масло оптом. Видно, оно стояло слишком долго. Едва мы с медсестрами закончили уборку в кабинете после «напольных художеств» пациентов, вошел солдат. Я его узнала – кажется, Павел Дьяченко, из кинологического подразделения Руденчика.

– Агния Кирилловна, вас просит зайти полковник Акиньшин.

– Меня? – удивилась я.

За все время пребывания на заставе я видела ее начальника раз пять, не больше, и вызов к нему ничего хорошего не означал!

– Где майор Губанов, Агния Кирилловна? – без обиняков начал полковник требовательным голосом, едва я вошла в его кабинет.

– Я ему не нянька, Илья Зосимович, – ответила я, не слишком заботясь о пиетете: в конце концов, он мне не командир и не имеет права разговаривать приказным тоном. – С утра мы не виделись – я полагала, у него дела в поселке или в городе.

– Да нет у него никаких дел! – хлопнул ладонью по столу Акиньшин. – Во всяком случае, таких, о которых мне известно… А я думаю, что мне известно обо всем, что происходит на моей заставе!

«Если это так, – ехидно подумала я, – то, возможно, на этот раз тебе не удастся легко отделаться!» Но вслух спросила:

– А что случилось? Может, я могу помочь в отсутствие майора?

– А ведь и правда! – воскликнул полковник, словно до этого момента такое ему даже в голову не приходило. – Это все проверка: комиссия приезжает со дня на день. Я уже отдал необходимые распоряжения всем подразделениям, неохваченной осталась только медсанчасть. Нужно все устроить так, чтобы комар носа не подточил, понимаете, Агния Кирилловна?

– Честно говоря, не вполне…

– Ну, не прикидывайтесь, – раздраженно повел плечом Акиньшин. – У вас там, в медсанчасти, наверняка имеются определенные, скажем так, недочеты, верно? Допустим, лекарств кое-каких недостает, а отчетов о том, как они были использованы, нет. Или, может, в отчеты вписаны кое-какие фамилии солдат, якобы лечившихся в медсанчасти…

– Или в лаборатории были проведены анализы, которые не входят в обязательный перечень, – добавила я с расчетом, что смогу увидеть какие-то изменения в лице полковника, но он и глазом не моргнул. Напротив, обрадовался и воскликнул:

– Вот видите, Агния Кирилловна, оказывается, мы отлично друг друга понимаем! Значит, вам придется быстренько подчистить все «хвосты», ладненько? Конечно, я предпочел бы, чтобы этим занимался лично майор Губанов… Странно, что его не могут найти, ведь мы только вчера вечером разговаривали, и он не упоминал о том, что собирается отлучиться!

– Вы хотите сказать, что Игорь Сергеевич уже получил от вас соответствующие распоряжения?

– Ну, более или менее… На самом деле мы договорились, что он придет сегодня и мы все подробно обсудим. Потому-то мне и непонятно, какие такие дела могли внезапно возникнуть, чтобы майору срочно понадобилось уехать!

Действительно, какие? А Акиньшин между тем продолжал рассуждать вслух:

– Если уж начистоту, мне показалось, что Губанов был расстроен известием о приезде комиссии, что, по сути, странно, так как все мы знали, что избежать визита не удастся!

– И все же Игорь Сергеевич…

– Он выглядел… Как-то не так он выглядел, вот и все! – махнул рукой полковник.

– И вы не представляете, чем это могло быть вызвано? – не отставала я.

– Даже не знаю… Ну, я показал ему список фамилий приезжающих – просто чтобы выяснить, не знаком ли он с кем-то лично и не могли бы его связи нам как-то помочь.

«А как же иначе? Ты используешь любую возможность, чтобы отмазаться, но Губанов по какой-то причине отказался тебе помогать – почему?»

Выйдя от полковника, я проверила свой телефон на предмет пропущенных звонков. Как и ожидалось, звонил Карпухин, причем дважды.

– Ну, Агния, с вами поговорить – как с президентом: надо искать, ждать и ловить! – воскликнул Карпухин, услышав мой голос. – У вас все в порядке?

– Вы звонили, чтобы узнать, все ли у меня хорошо?

– И за этим тоже. Но главным образом… Вы там одна?

– Абсолютно.

В момент разговора я как раз шла к медсанчасти, а вокруг не было ни души.

– Значит, так, – успокоившись на этот счет, продолжил майор. – В отношении Губанова. Начнем с того, что меня удивили ваши откровения по поводу отсутствия в его внешности столь очевидных отличительных признаков, как шрамы, и я решил разыскать кого-нибудь из его бывших сослуживцев. Мне подфартило, и я надыбал сразу двоих.

– И?

– С одним, к сожалению, удалось только по телефону поговорить – в рейсе он, но, как и ожидалось, он в точности описал фото, которое находится в деле Губанова. А вот с другим, Константином Ефремовичем Сидельниковым, я встретился лично. Он рассказал, что действительно служил с Губановым. Отзывается о нем как о человеке кристально честном и отличном враче.

– Значит, ничего интересного! – разочарованно протянула я.

– То есть как это – ничего? Вы разве не получали фото Губанова, которое я вам выслал на тот адрес, что вы предоставили?

– Еще нет – я к себе еще не заходила.

– А вот я ваше получил. Короче, дело в следующем: Сидельников подтвердил, что фото в деле Губанова полностью соответствует действительности. А вот в вашем снимке, Агния, он признал совершенно другого человека.

– Что?!

– То-то и оно! Человек этот, Илья Игоревич Шатунов, заканчивал военно-медицинскую академию вместе с Сидельниковым. Позже их распределили в один и тот же округ, но на разные суда. Так вот, об этом Шатунове он как раз ничего хорошего сказать не может – разве что тот, кажется, был неплохим хирургом…

– Погодите, Артем Иванович, – прервала я майора, – вы тут мне толкуете, что мой Губанов – на самом деле какой-то там Шатунов?

– Ну, а я о чем? Слушайте, дальше – еще интереснее.

– Куда уж интереснее!

– Шатунов, по словам Сидельникова, вляпался в неприятную ситуацию. Он никогда не отличался щепетильностью и больше всего на свете ценил деньги. Конечно, мы все не без греха, но, коль уж выбрал военную карьеру, должен понимать, что миллионов не заработаешь!

– Полковник Акиньшин бы с вами не согласился, – хмыкнула я. – Он очень даже неплохо устроился!

– Шатунов, как я уже сказал, мечтал повысить свое материальное благосостояние. У него была красавица-жена, тоже, кстати, врач, и он хотел, чтобы у нее было все только самое лучшее. Да и сам Шатунов был не дурак прокатиться на дорогом авто, выпить эксклюзивного вина – в общем, пожить на широкую ногу.

– И как же он умудрялся?

– Сидельников точно не знает – я ведь уже упоминал, что они служили на разных судах, но был один неприятный инцидент… Вернее, можно сказать, настоящий скандал: Шатунова обвинили в том, что он подменяет анализы матросов.

– То есть?

– Наркотики. Они ведь большую часть стояли на рейде, времена были сложные – то топлива нет, то еще какая-нибудь неприятность, и матросня баловалась дешевой наркотой – благо там, где они стояли, этого добра было хоть ведром черпай! А Шатунов делал так, чтобы комар носа не подточил: когда бы матроса ни заподозрили в употреблении, он сдавал анализы и оказывался чист. Все бы так и шло, если бы сам помощник капитана, Горобченко, находясь под кайфом, не сбил на машине женщину с ребенком. Делом занималась военная прокуратура, а Шатунов брал у него пробы крови и мочи и, если верить ему, не нашел никаких следов. Однако, судя по всему, с самого начала стояла задача «разобраться с Горобченко» – у него было достаточно врагов, – под раздачу попал и Шатунов. Началась проверка, выявилось несколько случаев подмены анализов, а также другие злоупотребления, включая недостачу строго подотчетных медикаментов наркотического свойства, и Шатунову грозило судебное разбирательство.

– Так что, его судили?

– А вот и нет – он очень вовремя погиб!

– То есть как это – погиб? Насколько я поняла…

– Вы все правильно поняли, Агния. На время разбирательства Губанова перевели на судно Шатунова.

– Для контроля?

– С таким прицелом. Однако грянули учения, и корабль снялся с якоря. Тот поход вышел несчастливым: на вторые сутки пути на борту случилось возгорание. Позже выяснилось, что имел место поджог и погибли с десяток человек – в том числе и Шатунов. Губанова и еще нескольких подобрало иностранное судно, курсирующее в нейтральных водах. Он, видимо, сильно пострадал и был отправлен в госпиталь на материк. Впоследствии демобилизовался по ранению, и с тех пор его след теряется. И вот Губанов неожиданно всплыл на вашей заставе, причем у него лицо покойного Шатунова и ни следа от полученных в аварии травм!

– Какая интересная история получается! Вы считаете, что каким-то образом Шатунову удалось выдать себя за Губанова, который на самом деле погиб во время того пожара?

– Именно.

– Но как же Шатунову удался такой трюк? – удивилась я. – Ведь и его, и Губанова многие знали в лицо!

– Вот потому-то он во флот и не вернулся: слишком много знакомых лиц! И забрался он, можно сказать, в самую глушь – ну, скажите, кто бы стал искать его в Уссурийской тайге?! Полагаю, к нему каким-то образом попали документы Губанова… Если, конечно, верить в то, что случившееся на судне – чистая случайность.

– Думаете, это Шатунов подстроил, так как ему грозили неприятности из-за наркоты?

– Это мы уже вряд ли сможем доказать – слишком давнее дело. Но вот что забавно: лже-Губанову все могло сойти с рук, если бы не еще одна случайность: Сидельников, чье имя я уже упоминал, знающий и Губанова, и Шатунова, достиг больших высот. С флота он тоже ушел, продвинулся по карьерной лестнице и по чистому стечению обстоятельств вошел в состав комиссии проверяющих, которая собирается шерстить вашу заставу.

– Как вы об этом узнали?

– Как? Да он сам сказал!

– Так-так… Кажется, кое-что начинает проясняться!

– Вы это сейчас о чем? – недоуменно поинтересовался майор.

И я поведала ему о загадочном исчезновении Губанова.

– Говорите, Акиньшин показал ему бумагу со списком членов комиссии?

– В том-то и дело! Теперь, после вашего рассказа, становится понятно, что Губанов… то есть Шатунов, мог вспомнить фамилию Сидельникова. Он просто сложил два и два и сообразил, что тайна его смерти раскроется!

– Вы хотите сказать, что лже-Губанов бегает где-то в тайге?!

– Возможно, он уже в Хабаровске, а оттуда, если то, что я предполагаю, правда, он может направиться в любом направлении: у Губанова должно быть полно денег!

– Может, поделитесь сведениями? А то у меня создается впечатление, что я что-то пропустил!

* * *

К вечеру все уже знали, что майор Губанов пропал с заставы. Акиньшин паниковал не на шутку, но не потому, что в тайге мог затеряться его подчиненный, а лишь оттого, что опасался: Губанов знает, что в медсанчасти дела обстоят настолько плохо, что он решил свалить раньше, чем нагрянет проверка. Именно так полагал и сержант Строев.

– Да что там может быть такого, ради чего стоило бы прятаться? – прикидываясь удивленным, спросил Денис.

– Да шут его знает! – пожал плечами сержант. В этот момент они ужинали и за столом оказались только вдвоем – Синицу подрядили чистить вольеры. – Может, он морфием приторговывал? А еще поговаривают, что Губанов брал с местных деньги за медицинское обслуживание – это тоже может стать причиной разбирательства… Если, конечно, свидетели найдутся. Акиньшин нервничает, Изюбрь и Крыласов ходят злые и, похоже, даже на время забыли о прежней вражде!

– Да, весело, – пробормотал Денис. – И как во всем этом разобраться?

– А я вот все думаю-думаю и тоже никак разобраться не могу, – сказал вдруг Строев, – кто ты-то такой?

– В смысле? – переспросил Денис, холодея.

– В том смысле, что ты не похож на салагу: много знаешь, бегаешь, как Карл Льюис, не боишься контрактников! Значит, ты либо псих, либо…

– Я – псих, – поспешил признаться Денис, еще надеясь обратить все в шутку.

– Это вряд ли, – покачал головой Строев. – Ты разбираешься в медицине не хуже Губанова! Думаешь, все кругом идиоты? Изюбрь, к примеру, давно подозревает, что с тобой что-то неладно.

– Откуда тебе знать?

– Да оттуда, что он просил не выпускать тебя из поля зрения!

– Иными словами, Изюбрь приставил тебя за мной следить? – уточнил Денис.

– Можно и так сказать.

– И за каким лешим ты мне об этом рассказываешь?

– За таким, что ты мне нравишься. Итак, повторяю вопрос: кто ты есть, Денис Агеев?

Денис лихорадочно размышлял над возможным ответом. Придумать что-то правдоподобное прямо на месте не получится, а говорить правду нельзя. Поэтому он выбрал компромисс.

– Тебя не обманешь, да? – хмыкнул Денис. – Но беда в том, что я сейчас не могу тебе ничего объяснить, понимаешь? Это не только мой секрет!

К удивлению Дениса, такое объяснение вполне удовлетворило сержанта. Мышцы его лица расслабились, и он сказал:

– Да ты не дрейфь, Агеев, дальше меня этот разговор не пойдет! Я и так уже Изюбря подставил, сообщив тебе о своем задании. Но имей в виду, он тебя в покое не оставит, так что гляди в оба!

С этими словами он, взяв пустую тарелку, направился к стойке за добавкой. Когда Денис выходил из столовой, уже темнело. До отбоя оставалось немного времени, и он решил прогуляться. Денис миновал вольеры, и собаки приветствовали его тихим лаем. Синицы нигде не было видно. И как только парня угораздило попасть именно в кинологическое подразделение – с его-то «любовью» ко всему, что передвигается на четырех лапах! Проходя мимо сарая, где держали всякий инвентарь, Денис услышал приглушенные голоса. Разобрать смысл сказанного было невозможно, но он точно слышал, что один из голосов принадлежит женщине. Интересно, кто бы это мог быть, ведь представительниц противоположного пола на заставе раз-два и обчелся? Конечно, нужно было бы пройти мимо, но Денис задержался.

– Не надо… выйдут… все равно… нец! – вот что ему удалось расслышать. Говорила женщина, и в интонациях ее голоса он уловил панику. Не долго думая, Денис распахнул дверь. Внутри было довольно темно, но все же он ясно видел копошащиеся у противоположной стены тела. Создавалось впечатление, что мужчина прижимает женщину к стене, а она сопротивляется, пытаясь освободиться.

– Кто здесь?! – пискнула женщина.

Теперь он не сомневался в том, кто это – не кто иная, как Людмила Акиньшина, а вот мужчина – явно не ее муж! При виде Дениса он тут же выпустил Людмилу и метнулся в сторону.

– Осторожно! – взвизгнула она, и Денис, вовремя предупрежденный, отскочил и потому не пострадал от удара вилами, направленными прямиком ему в живот. Теперь он понял, кто атаковал его – пропавший начальник медсанчасти! Значит, вовсе он не пропал, а получается, хоронился здесь – зачем? И что, за весь день никто не открывал дверь сарая? И как, черт подери, тут оказалась Людмила? Денис знал, что она спит со многими офицерами на заставе – видимо, Губанов также входил в ее «ближний круг», но почему сейчас он вдруг напал на нее, да еще и в таком странном месте? Поняв, что Денис готов к обороне, Губанов затравленно оглянулся на до смерти напуганную Людмилу и, отшвырнув вилы, рванулся прямо на Дениса, едва не сбив его с ног. Денис попытался его остановить, но майор оказался сильнее, чем он предполагал: с целеустремленностью носорога Губанов буквально протаранил его. Денис кинулся было за ним, но жалобный голос Людмилы, едва держащейся на ногах, решил дело в пользу того, чтобы остаться.

– Господи… я думала, он меня… убьет! – пробормотала она, сползая по стене на дощатый пол.

Денис подошел к ней и опустился на корточки.

– Почему Губанов на вас напал? – спросил он.

– Н-не з-знаю… В-вернее, он спрашивал, ищут ли его на заставе, и… Я не понимаю, что происходит, а ты?

В глазах Людмилы стояли слезы.

– Видимо, что-то случилось, о чем нам не известно, – покачал головой Денис.

– Акиньшин ищет Губанова, чтобы разобраться с проверяющими… Ох, что-то ноги меня не держат!

Людмила попыталась подняться, но самостоятельно сделать этого не смогла, и Денис поддержал женщину за локоть.

– Куда вас отвести? – спросил он.

– Домой… Акиньшин будет у себя допоздна – телефонные переговоры с Москвой сейчас занимают все его время.

Денис никогда не бывал в здании, отведенном под личные апартаменты начальника заставы. «Ты не смотри, что дом с виду такой убогий, – сказал как-то Синица, которому посчастливилось однажды побывать у полковника. – Внутри – настоящие хоромы!» Конечно, Синица, по своему обыкновению, несколько преувеличил, но в целом не соврал: гостиная поражала воображение обилием зеркал, ковров и картин на стенах. Денис в живописи не разбирался, но не допускал и мысли о том, что все это великолепие – копии.

– Присядь, – предложила Людмила, странным образом преобразившись, как только очутилась в собственном доме. Казалось, весь ее страх испарился, и она вновь стала самой собой – очаровательной и очаровывающей. Правду говорят, что дома и стены помогают! Задерживаться он не собирался, но Людмила выглядела столь гостеприимной и испытывала к нему такую благодарность за то, что защитил от слетевшего с катушек майора, что Денис не решился отказаться.

– Выпьешь чего-нибудь? – спросила она, подходя к резному бару черного дерева.

– Нет-нет…

– Да ладно – кто узнает-то? – передернула плечами Людмила. – Я не собираюсь тебя спаивать, просто немного вина… Или, может, коньячку?

Денис решил, что беды не будет, если он немного тяпнет в приятной компании: в конце концов, пойло, которое притаскивают мужики из Казаково, гораздо хуже того, что предлагает жена начальника заставы!

* * *

Когда в Казаково подняли тревогу, дом Профессора горел уже минут двадцать. Первой всполохнулась баба Маня – ведь дом Максима Логутенкова находился недалеко от ее собственного! Именно она вызвала пожарных по телефону, но они сообщили, что у них не хватит бензина добраться до горящего дома, и посоветовали обратиться на заставу и к председателю сельсовета. Народ собрался мгновенно, протянули шланг из колодца и пытались тушить всем миром, но все оказалось бесполезно: деревянный дом был охвачен пламенем от чердака до подвала. Пожар сопровождался взрывами, странным запахом и дымом, от которого у добровольных пожарных начали страшно слезиться глаза. К тому времени, как подогнали солдат, от жилища Профессора осталось одно пепелище, над которым висело сизое, плотное и дурно пахнущее облако, здорово напоминающее ядерный гриб.

Баба Маня наблюдала за происходящим со стороны: мужики оттеснили старушку подальше от дома, чтобы ее ненароком не зацепила падающая балка или не сбили они сами, носясь с ведрами от колодца до дома. Стоя поодаль, баба Маня смотрела на суетящихся односельчан и качала головой: хороший был дом, да и сам Профессор жил тихо, никого не беспокоил, всегда здоровался. Может, ему все же удалось спастись? Да нет, вряд ли, ведь тогда он был бы здесь, в толпе людей, пытающихся потушить бушующее пламя! Взглянув на холм, отделяющий то, что раньше было домом Профессора, от основного тракта, баба Маня заметила чей-то смутный силуэт. В тумане сгущавшихся сумерек фигура стояла прямо, словно памятник, и, казалось, тоже наблюдала за происходящим. Сначала старушка подумала, что это кто-то с заставы, но ее достаточно зоркие для преклонного возраста глаза разглядели, что человек был в штатском. На мгновение баба Маня отвела взгляд, среагировав на крик одного из односельчан, обращенный к кому-то у колодца. Когда она вновь поискала глазами таинственную фигуру, ее и след простыл. Баба Маня покачала головой: «Привидится же – чего только не бывает в этих местах!»

* * *

Голос Людмилы доносился до Дениса как бы издалека, словно она находилась в другой комнате. Это казалось странным, так как женщина сидела прямо напротив него. Ее аппетитные белые груди, щедро присыпанные веснушками, колыхались всего в нескольких сантиметрах от его глаз и все же почему-то расплывались, становясь бесформенными, едва различимыми даже в ярком свете горящего в пять свечей абажура.

– Устал, миленький? – сочувственно спросила Людмила, нежно проводя рукой по лицу Дениса. Он побоялся кивнуть, опасаясь, что, уронив голову, уже не сможет ее поднять: усталость накатила тяжелой волной, ноги стали ватными, а в глаза, хоть спички вставляй!

– Отдохни, – предложила женщина, нависая над ним, как большая белоснежная туча. – Приляг.

Ее ласковые руки опрокинули Дениса на диван, и он не нашел в себе сил сопротивляться. Любая попытка пошевелиться вызывала головокружение и тошноту. Последнее, чего коснулся взгляд Дениса, были два бокала на столе: его – почти пустой, и ее – нетронутый, без следа помады на кайме. После этого он провалился в вязкую, влажную темноту, затянувшую его, как черная дыра затягивает космический мусор.

* * *

После разговора с Карпухиным мне необходимо было как можно скорее отыскать Дениса. Я обошла все места, где он мог находиться в это время, но усилия мои успехом не увенчались. Встретив Синицу, уныло бредущего в сторону казарм, я спросила, не видел ли он Дениса, не слишком беспокоясь о том, что парень может подумать: в конце концов, наша миссия здесь окончена. Единственным, что меня беспокоило, оставался «бункер» в лесу. Учитывая тот факт, что Губанов решил рвать когти с заставы, он вполне мог начать заметать следы и уничтожить его. Этого никак нельзя было допустить, так как тщательная проверка этого места могла выявить следы крови и доказать, что «бункер» использовался в качестве подпольной операционной. Я очень рассчитывала на Арсена: все-таки он обретается неподалеку от озера, а потому может держать «бункер» в поле зрения. В случае чего ему надлежало немедленно бежать на заставу и поднимать тревогу. Я заверила парня, что ему абсолютно ничего не грозит за так называемое дезертирство: в конце концов, он и его товарищи совершили единственный поступок, который в тех обстоятельствах мог спасти им жизнь. Жаль, что Арсен стал единственным, кому удалось избежать гибели…

Как и предвиделось, Синица удивился, что мне зачем-то понадобился Денис, но ответил, что сам его ищет.

Я взяла с парня обещание, что он, как только увидит Дениса, немедленно сообщит, что ему следует меня разыскать для серьезного разговора. Пришлось возвращаться домой, но на душе стало как-то неспокойно.

* * *

Пробуждение наступило неожиданно и не принесло приятных ощущений. Что-то холодное и мокрое плескалось возле его лица, и Денис инстинктивно попытался отстранить источник неприятности, но вдруг осознал, что не в состоянии пошевелиться. Он чувствовал себя странно – как дельфин, выброшенный на берег, знающий, что кромка воды совсем рядом, но не имеющий возможности до нее добраться.

– Ну же, просыпайся!

Знакомый голос прорывался сквозь гул в ушах.

– Просыпайся, Агеев, времени мало!

С трудом разлепив веки, он увидел склоненное над собой лицо Синицы. Рядом с ним колыхался еще чей-то силуэт. В глаза будто песка насыпали, а к горлу подкатил рвотный комок, требующий немедленно выпустить его наружу. Что Денис и сделал, перевалившись на бок.

– Ну, вот и молодец! – сказал незнакомый голос. – А теперь – ноги, парни, а то, того и гляди, они вернутся! Ну-ка, ты – за правую, я – за левую…

Денис почувствовал, что взлетает в воздух. Спустя мгновение он сообразил, что вовсе не летит, а просто висит на руках двух людей, одним из которых являлся Синица.

– Живой, что ли?

Новый голос он также узнал: он принадлежал сержанту Строеву.

– Поспешаем, поспешаем! – поторопил незнакомец. – Они непременно вернутся, не зря ведь притащили его сюда!

– Напоследок решили, видать, и Агеева выпотрошить? – предположил Строев.

– А может, просто не знали, что с ним делать! Они же не в курсе, что Агния Кирилловна с лесником уже побывали тут, и могли считать, что «бункер» так и не обнаружили? Тогда достаточно было бы просто уничтожить его – и кранты нашему Рэмбо!

Свежий прохладный ветерок постепенно возвращал Дениса к жизни: он уже четко различал лица говоривших и мог, правда, с усилием, разогнуть скрюченные пальцы. Его все еще подташнивало – видимо, Людмила подмешала что-то в коньяк.

– Ну, как ты, старик? – участливо поинтересовался Строев, склоняясь над Денисом. – Сам идти сможешь?

– С-смогу, – с трудом размыкая челюсти, ответил он и, указывая на незнакомого черноволосого парня, спросил: – Кто это?

– Это-то? – переспросил сержант. – Наш достославный дезертир Арсен Кочарян, прошу любить и жаловать: если бы не он, ты бы, скорее всего, окончил свои младые дни в этом «бункере»! Точнее, если бы не он и не Синица. Когда твоя подружка, Агния Кирилловна, сказала Синице, что нигде не может тебя найти, он кинулся тебя разыскивать. Бегал по заставе до самого отбоя, и я, разумеется, засек его, так как не обнаружил в казарме в положенное время. Но он начал говорить, что у тебя какие-то неприятности – предположительно, с сержантом Ожеговым. Я удивился, ведь Ожегова сегодня вообще не видать: я, грешным делом, решил, что его Крыласов куда-то подрядил… Короче, мы решили, что раз на заставе тебя нет, ты можешь быть за территорией, поэтому мы с Синицей пошли тебя искать и – надо же такому случиться! – нос к носу столкнулись с Кочаряном! Можешь представить мое удивление? А он что-то лопочет про какой-то «бункер», про докторшу и про то, что тебя, дескать, закапывать собираются… Вот так мы тебя и нашли.

– А куда… Людмила делась? – борясь со словами, никак не желающими произноситься, спросил Денис у Арсена.

– Когда они с Губановым тебя притащили, я сразу на заставу рванул, как Агния Кирилловна сказала: все равно оружия у меня нет, а у майора как минимум пистолет имеется – я бы с ними обоими не справился. Просто повезло, что Синицу с сержантом встретил…

– А ну-ка, сыщики, отошли от него!

Голос, который Денис безошибочно определил как принадлежащий Губанову, прервал речь Кочаряна. Медленно обернувшись, он увидел направленное прямо ему в лоб дуло пистолета. Рядом с майором лежала охапка валежника, а за его спиной маячила фигура Людмилы, также держащей в руках ветки и сухую траву.

– Брось это, дура, – спокойным, но напряженным голосом обратился к ней майор. – Пистолет возьми и держи этих двоих на мушке – помнишь, как я учил?

Людмила Акиньшина судорожно кивнула и выполнила приказ.

– И что он вам обещал? – спросил Денис, почувствовав, что уже вполне в состоянии оказать сопротивление, если, конечно, представится шанс. – Деньги? Или сказал, что женится?

– Дурак ты, Агеев, – беззлобно ответил за Людмилу Губанов. – Зачем нам жениться-то, коли мы и так уж лет двадцать как женаты? Ну зачем ты влез в это дело, а? Сидел бы себе тихо в Питере, с этой своей… кстати, кто она тебе, Агния эта, – мамаша, что ли, или все-таки любовница?

– Она сейчас всю заставу на ноги поднимет! – сказал Строев, делая шаг вперед. – Может, уже подняла…

– Но вам-то это не поможет, – возразил Губанов. – Нам с Людой так и так валить надо, а вы… Слышь, Люд, у меня идея получше есть: чем «бункер» поджигать, мы лучше представим дело так: одичавший дезертир Кочарян убил этих двоих, которые преследовали его до самого озера, а потом… Ну, короче, один из них перед смертью успел пальнуть в самого Кочаряна – как тебе такой план?

Людмила что-то неопределенно хмыкнула: ее нервы были на пределе. Денис всегда находил смешным то, что в кино бандиты начинают бесконечно рассуждать, держа на прицеле своих жертв вместо того, чтобы быстренько их пристрелить и спокойно заняться своими делами: именно в момент этой пламенной речи обычно появлялся некто, срывающий коварные планы! Возможно, дело в том, что хладнокровное убийство людей – дело непростое и убийце необходимо собраться с духом? Рассчитывать на то, что сейчас появится отряд солдат, не приходилось, поэтому Денис, поймав брошенный в его сторону многозначительный взгляд сержанта, слегка кивнул и, неожиданно отклонившись в сторону, кинулся на Людмилу, правильно рассчитав, что ее проще застигнуть врасплох. Губанов мог скорее ожидать, что Денис набросится на него, поэтому не сразу пришел в себя: этих секунд хватило Строеву, чтобы в три прыжка преодолеть расстояние, отделяющее его от майора. Тем не менее он оказался недостаточно быстр – раненая нога подвела, и Губанов успел сгруппироваться и принять удар. Выстрел прогремел прямо над ухом сержанта, и он услышал звук падающего тела за спиной. Мужчины сцепились в безмолвной схватке, пока Денис, прижав Людмилу к земле, пытался вырвать из ее рук пистолет. Женщина так сильно сжимала рукоять, что ему никак не удавалось разогнуть ее пальцы, а выражение ужаса и растерянности на ее лице заставляло всерьез опасаться, что она может сдуру нажать на спусковой крючок. Синица, сжавшись в комок, все это время стоял как вкопанный, но, увидев, как упал Арсен, сообразил, что нужно срочно действовать. Он подбежал к Строеву, рассудив, что с бабой Агеев справится самостоятельно. Второй выстрел Губанова, нацеленный в сержанта, достиг цели, но Строев продолжал сжимать майора в железных объятиях. Синица навалился сверху, перехватив запястье Губанова в попытке предотвратить повторный выстрел. Он в жизни не думал, что когда-нибудь вступит в драку, тем более когда на кону будет находиться жизнь – его собственная и его товарищей, и вот эта минута наступила, и Синица повиновался инстинкту. Услышав приглушенные звуки, доносящиеся со стороны озера, он решил, что ему показалось, но позже явственно различил лай собак. Он становился все громче, все отчетливей, и Синица сообразил, что заставу подняли по тревоге – значит, помощь близка! Но Губанов тоже это понял. Сержант сильно ослабел и разжал руки, и тогда Синица остался один на один с майором. В ужасе он зажмурился, но Губанов почему-то не воспользовался шансом убить парня. Вместо этого он оттолкнул Синицу, ловко вскочил на ноги и, даже не оглянувшись на барахтающуюся в руках Дениса Людмилу, рванулся в лес, не подобрав упавший пистолет. Это сделал Синица: взяв оружие в руки, он встал над Акиньшиной и, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал твердо, произнес:

– Прекратите, Людмила Терентьевна, Губанов сбежал, бросил вас!

Женщина словно ждала этого. Громко всхлипнув, она разжала пальцы, и Денис выхватил пистолет из ее рук и откатился в сторону.

– Где Губанов?! – крикнул он Синице.

– Сбежал… Туда!

– А Строев и Кочарян?

– Не знаю…

– Останешься! – приказал Денис. – Я – за Губановым!

– Но…

Денис не стал слушать возражений Синицы и, прихватив пистолет Людмилы, кинулся в направлении, указанном приятелем. Минуту спустя на поляну у озера выскочил Один. Глаза его горели в темноте, как раскаленные угли, и впервые в жизни Синица почувствовал, что рад его видеть. Во главе небольшой, но внушительно выглядевшей группы солдат с собаками бежал Изюбрь. Выражение на его лице было сродни тому, что украшало морду Одина.

– Что тут, черт подери, происходит?! – возопил Изюбрь, едва завидев Синицу. Потом его взгляд упал на распластавшуюся у ног солдата Людмилу Акиньшину, Арсена, зажимающего рукой рану на бедре, и лежащего без движения сержанта, и глаза его вовсе полезли из орбит.

– Людмила Терентьевна?! А что…

Строев тихо застонал, и капитан опустился перед ним на корточки.

– Ранен, сынок?

Тон голоса Руденчика сразу смягчился, словно он и в самом деле разговаривал с сыном, которого у него никогда не было. Синица, очнувшись от столбняка, ошалело посмотрел на командира. Он все еще не мог поверить в то, что сделал: размахивал пистолетом, угрожал жене Акиньшина, боролся с Губановым… Нет, наверное, ему все это привиделось!

– Агеев… – проговорил между тем Строев, ухватив Изюбря за рукав. – За Губановым…

– Денис преследует майора, – морщась от боли, пояснил Кочарян.

– Все будет хорошо, – успокаивающе похлопал парня по плечу капитан. – Мы их найдем… А потом мне кто-нибудь объяснит, что происходит!

– Оставьте их мне, Михаил Богданович! – услышал он требовательный женский голос за спиной. Оглянувшись, капитан увидел приближающуюся докторшу. И как эта женщина все время оказывается в курсе происходящего, как умудряется постоянно находиться в центре событий?

Опустившись на колени рядом с самым тяжелым раненым, Смольская осмотрела его.

– Спасете моего парня, Агния Кирилловна? – спросил капитан, пристально глядя на ее бледное, но спокойное лицо.

– Думаю, да, – отрывисто ответила она. – А вы – моего?

– Постараюсь, – ответил он, поднимаясь. – Синицын, куда, говоришь, они побежали?

– Т-туда, – махнул рукой солдат, указывая направление.

– У Агеева есть оружие?

– Д-да… он у Людмилы… Терентьевны отобрал!

– Эй, Зверев, – обратился капитан к ближайшему от него солдату. – Теперь вы подчиняетесь Агнии Кирилловне: делайте все, что она скажет!

– Есть, товарищ…

Солдат еще не успел закончить фразу, а Руденчик уже исчез за деревьями.

* * *

Денис не знал, есть ли у Губанова еще оружие – надеялся, что нет. В его обойме всего пара патронов, и тратить их впустую ни в коем случае нельзя. Отыскать майора в тайге представлялось, мягко говоря, делом непростым: несмотря на яркий диск луны и россыпь звезд в вышине, было темно, и Денис с трудом пробирался сквозь густую листву, царапая о ветки руки и лицо. Под ноги он уже не смотрел – дай бог видеть то, что прямо по курсу! Он понимал, что если сейчас упустит Губанова, то, скорее всего, тому удастся ускользнуть из страны: майор знает тайгу как свои пять пальцев, да и его китайские приятели наверняка помогут ему перейти границу – не мог же он отправиться в путь, не заручившись заранее их поддержкой!

Шорох за спиной заставил Дениса обернуться, но слишком поздно: ему на голову обрушилось что-то тяжелое. Он едва успел отклониться, и дубина угодила не в висок, как предполагал нападавший, а в плечо. Тем не менее от удара у Дениса искры из глаз посыпались. Отступив, он выронил пистолет, рухнул на одно колено, и, пока пытался подняться, Губанов, которому каким-то образом удалось зайти сзади и незаметно подобраться почти вплотную, замахнулся во второй раз. Теперь у Дениса не оставалось шансов, и он с тоской подумал о том, как близок был к цели. И еще о том, что расстроит тетю Агнию и Павла Кобзева, положивших столько сил на то, чтобы сделать из него нормального человека!

Громкий, раскатистый рык, прозвучавший в нескольких шагах от них, заставил обоих мужчин замереть. Этот победный клич разнесся по тайге, заставив смолкнуть все остальные звуки. Тигр! Денис и забыл о том, что тайга – не городской парк, а ночь – время охоты больших кошек, и одна из них, судя по всему, как раз сейчас повязывала на шею салфетку в предвкушении ужина из двух блюд. В последние несколько дней на заставе только и разговоров было что о тигре-людоеде, уже успевшем задрать двух браконьеров и ошивающемся неподалеку в надежде продолжить пир. Весь личный состав получил строгий приказ не соваться в лес, пока лесники не разберутся с хищником, и даже собак разрешалось выгуливать только на территории заставы. И вот они встретились. Как загипнотизированный, Денис смотрел в желтые глаза, не мигая глядящие на него из темноты. Самого хищника он видел плохо, но различал темный силуэт, с такого близкого расстояния казавшийся нереально огромным даже для тигра. Зверь больше не рычал. Он затих, группируясь перед прыжком. Отыскать в темноте пистолет на присыпанной листьями и ветками земле не представлялось возможным, и Денис не сводил глаз с тигра, который определенно наслаждался моментом. Он сделал пару шагов вперед – медленно и красиво, как танцор, переставляя тяжелые лапы. Они мягко и неслышно ложились на влажную землю, не потревожив ни единой травинки, ни одного листочка. Именно сейчас Денис с необычайной четкостью осознал, что, несмотря на военную часть, полную оружия и солдат, настоящий хозяин тайги только один, и сейчас он намеревался избавиться от двух небольших надоедливых препятствий на своем пути, а заодно и утолить чувство голода. Гигантская морда выступила из тени, и Денис заметил уродливый шрам, пересекающий ее от левого уха к подбородку животного: скорее всего, это был след от пули, распоровшей морду тигра и засевшей в кости. Он оправился от раны и горел желанием отомстить. И ему все равно, что эти двое, случайно встреченные в лесу, не имеют никакого отношения к боли и страданиям, которые хищнику пришлось перенести: они были едой.

Денис, не шевелясь, так и стоял на одном колене, стараясь не провоцировать тигра. Он старался оттянуть неизбежное, но не принял в расчет Губанова. Тот, имея в руках «оружие», отчего-то решил, что оно может помочь ему в борьбе с хозяином тайги. Теперь удар майора был направлен в голову хищнику, но тигр не позволил ему осуществить свой замысел: едва майор размахнулся дубиной, тигр совершил прыжок. Денис лишь увидел его белое брюхо, мелькнувшее над головой, и в следующую секунду услышал громкий, душераздирающий крик. Зажмурившись, Денис замер на месте, не в силах наблюдать происходящее. Вопли Губанова, перемалываемого огромными челюстями, потонули в довольном урчании кошки, получившей свою порцию мяса. Затем все неожиданно стихло, и Денис приоткрыл веки. Стараясь не смотреть на безжизненную окровавленную массу у ног хищника, он заглянул прямо в желто-оранжевые глаза. Морда животного была мокрой и темной от крови, а его язык сыто облизывал собственный нос и шрам. Ну вот, пробил и час Дениса: с Губановым покончено, и у тигра осталось всего одно незавершенное дело. Однако вместо того, чтобы заняться им, зверь вдруг потянул носом воздух и задрал голову к небу. Видимо, что-то в тайге привлекло его внимание, и оно, это нечто, показалось зверю важнее двуногого существа, покорно ожидающего своей участи. Тигр взревел, но Денис на этот раз не закрыл глаз. Вальяжно и спокойно, словно демонстрируя силу и собственную власть, полосатый хищник отошел на несколько шагов. Еще минута, и он, покачивая боками, начал удаляться. Денис не мог поверить, что это действительно происходит: тигр решил оставить его в покое! Уже у самых деревьев зверь внезапно оглянулся. Глупо, конечно, но у Дениса появилось ощущение, что тигр над ним насмехается. Говорят, животные лишены логики, они якобы не умеют ни мстить, ни шутить, но сейчас, здесь, Денис вовсе не был в этом уверен. Тигр будто давал ему понять: я мог бы задрать тебя, и ты ничего не смог бы сделать, но не стану. Почему? Да просто потому, что не хочу!

В следующий миг зверь прыгнул в чащу, как гигантская черная тень. И наступила тишина. Если бы не то, что осталось от тела майора Губанова, ставшего обильным ужином тигра, Денис решил бы, что все это ему померещилось. Расслабившись, он прислонился к стволу дерева. Каждая кость, каждая мышца в его теле болела – не от удара Губанова, но от невероятного напряжения, пережитого за эти несколько минут… Минут? Ему показалось, что прошли часы – как будто вся жизнь пронеслась перед глазами. По этой причине Денис не среагировал на шум ломающихся веток. Даже если тигр решил вернуться, это уже не имело значения: на сегодня событий более чем достаточно, и он хотел лишь, чтобы все поскорее закончилось.

– Агеев, ты живой?!

Голос Изюбря прозвучал как музыка для Дениса, в ушах которого до сих пор стоял звенящий гул от утробного рыка тигра.

– Да… – пробормотал он, не открывая глаз. – Кажется…

* * *

Сержант Ожегов пропал: говорили, он уехал в Хабаровск и с тех пор его никто не видел. Я предполагала, где может находиться торговец «белой смертью», так как сама же лично сообщила Фэй Хуангу о том, куда и когда едет Ожегов, едва получив информацию от Дениса, но делиться своими предположениями с кем бы то ни было не собиралась: некоторым вещам лучше оставаться неизвестными. Тем более что мне, в общем-то, было не до пропавшего сержанта контрактников: на заставе за последние сутки произошло столько всего, что я не знала, за что хвататься. Во-первых, пожар на окраине Казаково, во время которого дом Профессора сгорел дотла. Наши солдатики прибыли слишком поздно, да и вряд ли они смогли бы что-то сделать, ведь деревянное здание занялось мгновенно, как стог сена. Никто из поселян не пострадал, но сам хозяин не выжил. Потом произошли события, во время которых Денис снова едва не погиб (каждый раз диву даюсь, как это мальчик умудряется вмешиваться в неприятности, а потом прямо-таки чудом избегает верной смерти – тьфу-тьфу-тьфу, конечно!). Губанова задрал тигр – все-таки это ружье выстрелило, а ведь лесник предупреждал! Говорят, его следы обнаружили на самой границе – неужели тигр «эмигрировал»? Из рассказа Дениса я поняла лишь то, что хищник по какой-то причине решил удовольствоваться преступником-майором и не тронуть его самого – что ж, спасибо ему! А вот Строеву не повезло: его ранение оказалось серьезным, в отличие от Арсена. К счастью, мы успели вовремя доставить сержанта в медсанчасть. Так как на других медиков, кроме медсестер, рассчитывать не приходилось, мы с Денисом успешно провели операцию, и парень выкарабкался. Рану Кочаряна заштопали в два счета: похромает пару недель, и все. Изюбрь оказался гораздо лучшим человеком, чем я о нем думала. Пришлось рассказать ему обо всем. Наши с Денисом откровения произвели на капитана огромное впечатление: почти все время, что мы говорили, он сидел с открытым ртом и лишь время от времени качал головой.

– Значит, Губанов… продавал органы китайцам? – уточнил Руденчик, когда мы закончили.

– Выходит, так, – кивнул Денис.

– Органы наших солдат и жителей близлежащих поселков?

– Да, – подтвердила я. – Кстати, легенда о чудовище из озера здорово помогала скрывать следы преступления: люди так боялись воображаемого монстра, что принимали исчезновения людей за его проделки! В разговоре со мной мама Матвея упомянула о пропавшем деревенском дурачке, который якобы отправился в город искать себе невесту. Как потом выяснилось, он был не единственным, кого считали пропавшим без вести. Оправдывали такие исчезновения не столько существованием чудовища, сколько желанием людей вырваться из здешней глуши: пропадали-то в основном молодые и здоровые мужчины, и все полагали, что они сбегали в поисках лучшей жизни.

– А наши солдаты, что же, выходит, и не дезертиры вовсе? – спросил Руденчик. На лице его читалась растерянность.

– Во всяком случае, те, кто в списке, полученном из лаборатории, – нет. И те два мальчика, приятели Арсена Кочаряна, которые, как говорили, стреляли друг в друга…

– Друг в друга?! – изумленно переспросил Изюбрь. – Но этого просто не могло быть?

– Почему? – удивилась я. – Так значилось в документах, выданных на руки родителям ребят, а они основывались на экспертизе, полученной из военной прокуратуры округа.

– Да потому, – ответил капитан, – что мы с Крыласовым были свидетелями того, что парней застрелили! Я, конечно, не медик, но сразу было ясно, что они не могли нанести себе подобных ранений. Крыласов и я, мы оба написали рапорты и отдали полковнику Акиньшину, а он, в свою очередь, должен был передать их следователю!

– Ну, – хмыкнул Денис, – судя по всему, ваши показания претерпели небольшие изменения, пока дошли до родителей потерпевших!

– Эксперту ОМР удалось установить, что оба мальчика были убиты из снайперской винтовки китайского производства, которая никогда не состояла на вооружении у наших войск. Но, раз вы сами говорите, что не сомневались, что парни друг в друга не стреляли, то почему не провели проверку?

– Провели, – возразил капитан. – Мы с Крыласовым предположили, что стрелял снайпер, и он отправил своих людей на поиски, но они вернулись ни с чем. Обо всем этом мы сообщили начальнику заставы.

– Видно, Акиньшин очень хотел, чтобы все осталось шито-крыто, – пожала я плечами. – Напряг все свои связи, чтобы дело замяли и списали на несчастный случай на стрельбах: родители солдат даже не знали о том, что они якобы дезертировали из части, ведь это могло бросить тень на деятельность полковника и поставить под сомнение его будущее назначение в Москву! Кроме того, представляете, что началось бы, узнай командование о китайском снайпере на нашей территории?! Нарушитель перешел границу и убил пограничников под самым носом у Акиньшина!

– Может, он и сам замазан в дело с органами? – предположил Денис.

– Это невозможно! – воскликнул Руденчик. – Его можно обвинить в чем угодно, кроме преднамеренного убийства: на это полковник ни за что не пошел бы!

– Надеюсь, что вы правы, – примирительно сказала я. – В любом случае комиссия уже здесь, и теперь другие люди займутся деятельностью начальника заставы, как и всем, что творилось тут до сего момента.

– Поверить не могу! – качая головой, пробормотал Руденчик.

– А мы ведь поначалу подозревали вас, – заметил Денис.

– Меня?!

– Ну да, ведь вы подрядили сержанта Строева следить за мной, верно? Он сам мне рассказал.

Изюбрь криво усмехнулся.

– Я усомнился в том, что ты – обычный солдат, когда тебе удалось вылечить Одина. Твоя история о ветеринарной академии была шита белыми нитками, ведь в документах ничего об этом не говорилось. Позже ты профессионально сделал перевязку Строеву. Точные указания, которые ты давал сослуживцам в отношении транспортировки раненого, также никак нельзя было объяснить. У меня имеются кое-какие связи, и я навел справки. Выяснилось, что некий Денис Агеев, оказывается, уже отслужил свое, причем в других войсках. Так зачем, спрашивается, он, без пяти минут выпускник медицинского вуза, оказался на заставе? Мне это показалось подозрительным, потому-то я и попросил сержанта присмотреть за тобой.

– Тогда понятно, – кивнул Денис. – А я уж решил, что по какой-то причине здорово вам не понравился!

– И все же почему вы меня в преступники записали? – недоуменно поинтересовался Руденчик.

Мы с Денисом переглянулись: то, что мы знали о капитане, выглядело не слишком красиво. Тем не менее он ожидал ответа, и я сочла нужным объяснить.

– Видите ли, Михаил Богданович, информация о вас сыграла с нами злую шутку… Во-первых, ваши отношения с бывшей женой.

Я заметила, как при этих моих словах Изюбрь весь напрягся, как тигр перед прыжком, но ничего не сказал, ожидая продолжения.

– Понимаете, ходили слухи, что вы, как бы это выразиться…

– Избивал ее? – перебил он. – Так это не слухи: так в протоколе записано. Но, если хотите знать, я ее пальцем не трогал!

– Я понимаю, что это больная тема…

– Ни черта вы не понимаете, Агния Кирилловна! – снова прервал меня капитан. – Вы не понимаете, каково это, когда любимая женщина изменяет тебе с человеком, который является твоим начальником! Мне казалось, что ее все устраивает – во всяком случае, она так говорила. Когда я узнал правду, то просто набил Крыласову морду и думал, что мы со всем разобрались.

– Но он так не считал?

– Крыласов, наверное, испугался, что начальство узнает о его интрижке с женой младшего по званию, да еще и его собственного подчиненного, и это стало бы пятном на его безупречной репутации. Поэтому они договорились подставить меня – так было проще объяснить происшедшее, и они оба выходили жертвами, а я – этаким злодеем с рогами и копытами! Не знаю, как им удалось зафиксировать побои: вот если бы их сняли с самого Крыласова – тогда понятно, ведь я его тогда здорово приложил… Тем не менее меня поставили в известность, показали бумаги и предложили решить дело миром.

– То есть вам обещали не давать хода уголовному делу, если вы признаете вину? – уточнила я.

– Да.

– И вы согласились?

– А что было делать? Браку все одно конец, а служба – единственное, что у меня оставалось!

– Мне очень жаль, – тихо сказала я. – Но разговоры о вашей жестокости с собственной женой внесли большой вклад в то, что наши подозрения укрепились. Кроме того, согласитесь, что у вас тот еще характер!

– Может, вы и правы, – вздохнул Руденчик. – Но как же вас угораздило связать меня с деятельностью Губанова?

– Вот в этом-то как раз мы и не были уверены. Правда, отношения у вас были неплохие, даже дружеские – что, разве не так?

– В общем-то, так…

– Ну, вот видите! Кроме того, именно вы устроили обыск в казарме кинологического подразделения, и именно вы обнаружили Белого Китайца у Дениса в тумбочке.

– Я получил приказ и выполнил его, – возразил капитан. – Разве это преступление? Между прочим, мне до сих пор не известно, как «дурь» попала в твою тумбочку, Агеев! – обратился он к Денису.

– Неважно, – быстро ответил парень, и я поняла, что он не желает подставлять приятеля. Что ж, в этом нет необходимости, ведь Синица, в сущности, ни в чем не виноват. Более того, если бы не он, Дениса сейчас уже не было бы в живых. Так что я сказала:

– Белого Китайца подбросил сержант контрактников Ожегов.

– Ожегов?! Крыласовский Ожегов?

– У меня есть сведения, что этот человек занимался торговлей наркотиком местного производства, сбывая его китайцам. Нужно выяснить, имеет ли к этому отношение сам Крыласов.

– Вряд ли, – мотнул головой Руденчик. – Он для этого слишком труслив!

– Может, и так, – легко согласилась я. – Следователь из Хабаровска приезжает сегодня после обеда, вот он нам и расскажет, как было дело, после того, как допросит всех, кто участвовал в последних событиях.

– А Людмила Терентьевна? – спросил Изюбрь. – Она-то каким боком оказалась замешана в дела Губанова?

– Мне удалось поболтать с ней – так, на всякий случай, пока она не передумала и все еще находилась в состоянии стресса, – сказал Денис. – И я записал ее показания на диктофон – тоже на всякий случай, вздумайся ей запеть по-иному в присутствии следователя! Писать и подписывать что-либо она категорически отказалась, но, к счастью, техника в наше время позволяет творить чудеса. Оказывается, наша Людмила Терентьевна вовсе не Акиньшина, а Шатунова: ее брак с полковником недействителен по той простой причине, что она так и не развелась с Губановым-Шатуновым, с которым состояла в законном браке много лет!

– Людмила… жена Губанова? – переспросил капитан, не веря.

– Она заявила о потере паспорта, – пояснил Денис. – И в графе о супружестве записала: вдова.

– На самом деле она почти не соврала, ведь Шатунов и в самом деле числился среди погибших, – вставила я. – А настоящий ее муж, взяв фамилию покойного Губанова, стал другим человеком. Однако они с женой поддерживали связь, и, когда на ее пути возник полковник Акиньшин, вместе решили, что выйти за него замуж будет правильно. Во-первых, Людмила, любящая роскошь, могла попользоваться плодами выгодного брака и, во-вторых, помогла мужу устроиться получше. Именно она познакомила Акиньшина с Губановым, и он организовал его перевод на заставу – потому и проверяли лже-Губанова не слишком тщательно. Если бы не Людмила, тот факт, что на самом деле Губанов числится пропавшим без вести, обязательно бы всплыл! Присвоив себе документы и личность пропавшего майора, Шатунов обеспечил себе отличную легенду, сомневаться в которой, в сущности, не было причин.

– И все равно я не понимаю… – пробормотал Руденчик.

– Конечно, не понимаете, – согласился Денис. – Дело в том, что Людмила – гинеколог по профессии. В том деле, которым эти двое занимались, ее квалификация пришлась как нельзя кстати. Она предпочитала не распространяться о том, что имеет непосредственное отношение к медицине, поэтому мы ее даже не подозревали! Специализацией Шатунова-Губанова в Военмеде была трансплантология, но на флоте он занимался общей хирургией. Тем не менее, когда пришло время, полученные навыки пригодились.

– А я вот медсестер подозревала, – сокрушенно заметила я. – Даже думала, что одна из них выдала ребят Губанову, когда они, с подачи Костика, решили обшарить медсанчасть в поисках доказательств!

– На самом деле это была Людмила, – сказал Денис. – Той ночью она как раз шла от начальника химзащиты и видела, как парни выходили из медсанчасти. Она поняла, что что-то не так, и донесла Губанову. Он проверил бумаги и сообразил, что у солдат возникли подозрения, а уж он-то точно знал, насколько они небеспочвенны! Людмила утверждает, что сама она понятия не имела, что он собирается делать – муженек якобы не делился с ней своими планами. Когда сообщили о трагедии, происшедшей с двумя срочниками, она, по ее же словам, решила, что они и в самом деле застрелили друг друга, чтобы избежать возвращения в часть.

– Верится с трудом, – хмыкнула я. – Она ведь помогала мужу убивать ни в чем не повинных людей, чтобы наживаться на их органах!

– И как они вообще вышли на этот рынок, он ведь достаточно закрытый, и случайных людей там не бывает? – заметил капитан.

– Это выяснит следователь, – пожала плечами я. – Давайте дадим ему отработать оклад!

– А как вам удалось получить список жертв этой сладкой парочки?

Я рассказала о своем визите в хабаровскую лабораторию и добавила:

– Если бы не ваш шмон в казарме, мы, возможно, так и не докопались бы до правды.

– А зачем Гу… то есть Шатунов, отправил анализы Дениса в лабораторию? Вернее, почему он решил выяснить, подходит ли он в качестве донора органов, раз считал его наркоманом?

– В том-то и дело, что не считал. Вены у Дениса были чистые – правда, он недавно лежал в больнице из-за ранения, и некоторое количество инъекций и капельниц оставили на нем свои следы. С виду парень выглядит здоровым, и потому Шатунов заподозрил его в торговле «дурью» – благо на заставе, под «зорким» оком Акиньшина, это дело процветало. Но на всякий случай Шатунов решил убедиться наверняка. Понимаете, мне кажется, что в доноры попадали не просто те солдаты-срочники, которые имели отменное здоровье, но именно такие, которых легко было заподозрить в дезертирстве. Считая Дениса наркодилером, Шатунов, возможно, полагал, что его исчезновение легко будет списать на страх перед наказанием.

– Но вы же подменили документы?

– Да, но, очевидно, Шатунов в это не поверил. Может, он позвонил в лабораторию и нарвался на другую лаборантку – не ту, с которой говорила я? Она могла все перепроверить и найти настоящие результаты анализов… или как-то так.

– В любом случае на наркомана ты не тянешь, – подытожил Руденчик, пристально глядя на Дениса. – Я сразу это понял, но, честно говоря, поначалу думал, что ты решил подзаработать – вот и еще один мотив для слежки за тобой: я пытался выяснить, с кем ты контактируешь и где добываешь «дурь». Меня достала ситуация, когда одна половина заставы только и думает о том, как бы сделать ноги, а другая – беспробудно «торчит»!

– Как видите, не я одна склонна ошибаться!

– А Коротков – он-то куда делся? – вдруг задал вопрос капитан. – Мы совершенно о нем позабыли…

– Боюсь, ничего утешительного сказать не смогу, – вмиг посерьезнев, сказала я. – Он пропал прямо из медсанчасти, а его девушка в Казаково ничего о нем не слышала. И его имя есть в списке, полученном в лаборатории у Дарины.

– Думаете, он кончил так же, как те ребята в «бункере», – под ножом Шатунова?

– Как ни печально, думаю, да. Если так, то, вероятно, Людмила знает, где его тело.

– Вряд ли, – покачал головой Денис.

– Почему?

– Она говорит, что от тел избавлялась китайская сторона – таков был договор: Шатунов не хотел, чтобы его могли хоть как-то связать с пропавшими солдатами и сельчанами, поэтому даже не желал знать, как и где они это сделают. Это, кстати, ему и аукнулось!

– То есть?

– Он и подумать не мог, что китаезы не захотят утруждаться и закопают тела в «братской» могиле в непосредственной близости от заставы, где шарятся собаки и другие животные: просто удивительно, что их не выкопали раньше!

– Наверное, они тоже знали о существовании легенды о чудовище из озера, – сказала я.

– Ага! – хохотнул Денис. – Думали, видать, что никто туда лишний раз не сунется!

– А Один вот сунулся! – закончил Руденчик.

– А зачем вы запретили леснику рассказывать о могильнике? – поинтересовалась я. – Это, между прочим, тоже меня насторожило, и я подумала, что вы могли быть как-то связаны с убийствами!

– Во-первых, о таких вещах не трубят во всеуслышанье! Во-вторых, я представлял, что произойдет, когда Акиньшин узнает о находке. Ну и, наконец, мы ведь тогда понятия не имели о том, кого именно нашли – просто люди, а то, что некоторые из них окажутся нашими же собственными солдатами, даже в голову не приходило! Как только тела доставили на заставу, они попали в руки Губанова, то есть Шатунова – никак не привыкну. Акиньшин боялся оскандалиться, поэтому опознание проводили тихо. Я даже думаю, некоторые тела не смогли идентифицировать – те, что не были нашими, ведь для опознания требовалось привлекать жителей окрестных деревень и поселков!

– Это было как раз в интересах Шатунова, – согласилась я. – В его задачу входило спрятать концы в воду, а потому шумиха вокруг страшной находки не нужна была ни ему, ни Акиньшину.

– Подумать только, что дезертирство трех срочников с заставы позволило распутать весь этот клубок! – задумчиво произнес Руденчик. – Бероев, по правде сказать, спал и видел, как бы свалить: не нравились ему местные порядки, хоть с его физическими данными он отлично справился бы с любым обидчиком!

– Потому-то Шатунов и положил на него глаз: Бероев нередко говорил в кругу солдат, что мечтает о дембеле и жалеет о том, что родители не смогли его отмазать от службы. Его карта была чистой: парень не болел никакими серьезными заболеваниями, и потому Шатунов решил использовать его в своих целях, уверенный, что его разговоры позже вспомнятся и все решат, что Бероев дезертировал.

– Но сколько времени они надеялись это продолжать? – удивился Руденчик. – До каких пор пропадали бы солдаты? Рано или поздно все бы всплыло!

– Шатунов знал о грядущих пертурбациях на заставе, – ответил Денис. – Знал, что Акиньшина ожидает новое назначение в Москве, и под это дело решил как следует заработать. Он полагал, что в суматохе не сразу начнут разбираться, куда делись солдаты и кто виноват в том, что срочники бегут отсюда. Они с Людмилой планировали исчезнуть еще до того, как уедет Акиньшин, – денег накопили уже достаточно.

– Неужели они думали, что сумеют скрыться? – спросила я.

– И скрылись бы, – ответил убежденно Руденчик. – Если бы вы случайно не заинтересовались этим делом!

– Обязательно скрылись бы, – подтвердил Денис. – Ведь им уже приготовили теплое местечко в Китае! Не знаю, собирался ли Шатунов жить там – возможно, в дальнейшем планировал переезд в более комфортную для жизни страну?

– В Швейцарию, к примеру! – фыркнул капитан.

– Может, и в Швейцарию, – кивнул Денис. – Они вполне на это заработали! Шатунова, кстати, не слишком беспокоил приезд комиссии из Москвы, пока он не увидел в списке прибывающих одну фамилию.

– Сидельникова, – вставила я. – Он знал настоящих Губанова и Шатунова лично.

– И это бы его не слишком взволновало – мало ли на свете полных тезок? – продолжал Денис. – Но вы, тетя Агния, здорово прокололись!

– Я?! – возмутилась я. – И как же, интересно, я прокололась?

– Вы же одалживали у Людмилы ноутбук?

– Ну да, мне нужно было скинуть Карпухину фотографию Губанова и получить ту, что он нашел в его деле…

– А вы стерли мейл?

– Естественно, за кого ты меня принимаешь?!

– Но следы-то остались! Хороший хакер запросто смог бы узнать, что вы получали и отсылали.

– Только не говори мне, что Людмила еще и компьютерный гений!

– Разумеется, нет. Есть один парень в нашем подразделении, Вовка Шабес, вот он – настоящий гений во всем, что касается железа и софта. Людмиле захотелось знать, зачем вам понадобился ноут, и она попросила Вовку оказать ей услугу. Он был рад услужить жене самого начальника заставы! Людмила тоже знала в лицо Губанова и, естественно, собственного мужа, и поняла, что дело пахнет керосином, как только увидела фотографии. Парочка поняла, что пора валить – и быстро. Они не знали точно, когда прибудет комиссия, поэтому Шатунов-Губанов счел за лучшее исчезнуть раньше Людмилы, ведь ее-то, в конце концов, пока никто ни в чем не подозревал. Потом она должна была присоединиться к нему, забрав деньги, которые хранились в банке, в Хабаровске. Счет был открыт на ее имя, поэтому без Людмилы Шатунов не мог получить ни копейки. Именно об этом они и договаривались в сарае, когда я их нашел. Надо отдать им должное, они быстро сориентировались! Людмила – отличная актриса, даже я ей поверил. Она представила дело так, что Губанов напал на нее и сбежал, а она притащила меня к себе и напоила какой-то дрянью.

– Да уж, повезло тебе, что Синица кинулся на поиски! – покачал головой капитан.

– И что Строев его послушал и решил выйти за территорию, – добавила я.

– Но, главное, что они столкнулись с Арсеном, который по вашей просьбе бежал на заставу предупредить о том, что видел, как они тащили меня в «бункер»! – подытожил Денис. – Так что в конце концов я именно вам обязан жизнью – снова.

– Погодите, – остановил нас Руденчик, – но кто же все-таки убил Макарова и Бероева? Шатунов никак не мог это сделать: то была работа профессионала!

– Пусть и тут поработает следователь, – предложила я. – Но, думаю, у Шатунова было достаточно времени, чтобы связаться с подельниками и предупредить их об опасности, ведь парни, в случае поимки, могли рассказать о том, что узнали!

– Людмила, как я уже сказал, твердит, что ничего о том убийстве не знает, – произнес Денис. – Может, и не врет: в конце концов, коммерческой деятельностью и всеми переговорами занимался именно ее муж, а она лишь помогала ему в операциях.

– А по какому принципу выбирали людей из поселков? – задал вопрос Руденчик.

– Вы же знаете, что ближайшая больница находится в Хабаровске, – ответила я. – В медсанчасть постоянно обращались люди из Казаково и других деревень и поселков – в основном по поводу физических увечий: топором ногу пропорол, пила или рубанок соскочили, покалечили, и так далее. Занимаясь ими в медсанчасти, Шатунов, если полагал, что пациент может стать донором, брал у него кровь и мочу на анализ, а потом принимал решение. Он правильно считал, что в случае пропажи клиента никто не свяжет его с ним – это просто не пришло бы никому в голову!

– И сколько же народу они так… уходили? – тихо спросил капитан.

– Затрудняюсь сказать, – вздохнула я. – Может, и не так много, но это ведь сути не меняет: Людмила и Шатунов – циничные преступники, что бы она ни бормотала о своем неведении!

– Тигр не дал Шатунову уйти от наказания, – усмехнулся Денис. – Жаль, что до суда дело не дошло, но, с другой стороны, может, таким, как он, и не место среди живых?

– Это страшная смерть, – вздохнул Руденчик. – Злейшему врагу не пожелал бы попасть на зуб тигру!

– Знаете что? – сказал вдруг Денис. – А ведь легенда, пожалуй, не врала: чудовище и в самом деле обитало здесь, в тайге! Только жило оно не в озере. И у него были сообщники.

Во второй половине дня, как и обещано, появился следователь. Я боялась, что он окажется формалистом и не станет вникать в ситуацию, однако, к моему удивлению, Тарас Иванович Сердюк являл собой полную противоположность образу, уже нарисованному в моей голове. Во-первых, он был гражданским и не имел отношения к военной прокуратуре. Я не преминула выразить удивление и восторг по этому поводу, на что мужчина сказал:

– Среди убитых есть гражданские, значит, строго говоря, дело выходит из-под юрисдикции военных. Конечно, они будут вмешиваться, но я как-нибудь с этим разберусь! Я вызвал бригаду из Хабаровска – мы перекопаем все ваше чертово озеро и, если есть что искать, обязательно найдем.

Во-вторых, выяснилось, что до того, как приехать на заставу, следователь занимался пожаром на окраине Казаково. Узнав об этом, я поинтересовалась, правда ли, что хозяин дома тоже сгорел.

– Правда, – ответил Сердюк. – И, между прочим, не один: в доме обнаружили останки двух тел. И вы ни за что не поверите, что мы нашли в подвале!

– Что же?

– Настоящую подпольную лабораторию по производству наркотиков!

Да уж, это точно новость! Значит, Фэй был прав и Белого Китайца изготавливали на нашей территории, а уж потом отправляли в Хабаровск, а дальше – за кордон. Матвей рассказывал, кто проживает в самом дальнем доме в Казаково, но лично я ни разу не видела Профессора и никак не смогла бы заподозрить его в чем-то подобном – скорее поверила бы, что «дурь» бодяжат прямо на заставе!

– Кстати, на втором погибшем была военная форма, – продолжал между тем следователь. – Нет предположений, кто бы это мог быть?

Я тут же подумала об Ожегове, но вслух ничего не сказала и только покачала головой, старательно изображая на лице недоумение.

* * *

Вечером этого тяжелого дня, в течение которого всплывали все новые и новые подробности беспредела на заставе, раздался телефонный звонок. Номер не определился, и я сразу поняла, кто звонит.

– У тебя все в порядке?

В голосе Фэя не было ноток беспокойства, и я поняла, что он и так все знает. Поэтому вместо ответа я спросила:

– Пожар в Казаково – твоих рук дело?

Он только неопределенно хмыкнул и ответил:

– Как там у военных говорится – «никто из гражданских лиц не пострадал», да?

– Какое отношение Ожегов имел к Профессору?

– Уж я его поспрашивал! – в тоне Фэя прозвучал смешок, и мне, помимо воли, стало не по себе от мысли о том, чем вызвано его веселье. – Так называемый Профессор – его двоюродный дядька, представляешь? Он ведь химик по профессии, а когда его из института поперли, решил заняться бизнесом. Он готовил «дурь», а племянничек помогал ее сбывать.

– Я и не знала, что Ожегов из местных!

– Он передавал наркоту китайцам в заранее договоренных местах, а потом, уже в Хабаровске, получал деньги и делился с дядькой.

– То есть они не сразу платили?

– Нет, сначала проверяли «товар». Потом сообщали в Хабаровск о том, что все в порядке, и только тогда Лю Байши посылал человека, чтобы расплатиться.

– Надо же, нашим даже китайские бандиты не доверяют! – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, что моя фраза может прозвучать обидно для Фэя. Однако он и не думал обижаться.

– А тебе не приходило в голову, что могут пострадать невиновные? – спросила я с упреком. – Ну, когда дом поджигал?

– Огонь никак не мог перекинуться на другие здания, – возразил он. – Дом Профессора находился вдалеке от остальных. Кроме того, я оставался на месте и наблюдал, пока все не сгорело. А сегодня видел следователя с бригадой – похоже, они обнаружили лабораторию?

– Обнаружили, – подтвердила я. – Скажи мне вот что: второе тело принадлежит Ожегову?

– Меньше знаешь, крепче спишь, дорогуша, – улыбнулся в трубку Фэй. – Пусть тебя греет мысль о том, что Белого Китайца ни на границе, ни в Хабаровске больше нет.

– Ты избавился от производителя и курьера, но Лю Байши ушел безнаказанным! – возразила я.

– Ты «Новости» любишь смотреть? – задал он странный вопрос.

– При чем тут «Новости»?

– Ну, целую тебя крепко, – вместо ответа сказал Фэй. – Надеюсь на скорую встречу, только, конечно, при более приятных обстоятельствах. Береги себя!

Он отключился, прежде чем я успела сказать что-то еще. Странно, но я испытала острое чувство жалости от того, что наше общение окончено: пока Фэй находился поблизости, я ощущала себя в безопасности.

Выйдя прогуляться перед сном, я столкнулась с медсестрой Ирой.

– Слышали, что в Хабаровске случилось? – спросила она.

– А что там такого случилось?

– Сгорел самый шикарный отель – сейчас по телику передали! По бумагам он принадлежал какому-то бомжу, но на самом деле им владел некий китайский бизнесмен, какой-то Лю Бан… Бай… Короче, как-то так. Кстати, его подозревали в торговле наркотиками и людьми, но доказать так ничего и не смогли. Там такой репортаж был – мама не горюй: я и представить не могла, что у нас под боком процветает китайская мафия!

– А сам он… ну, бизнесмен этот?

– Похоже, тоже сгорел, – ответила Ира. – Да не один: там, видать, вся кодла собралась, вот кто-то их и подпалил. Говорят, на некоторых телах следы пыток обнаружили, но точно сказать не могут – эксперты будут работать. Так что мы еще услышим об этом деле!

Фэй даже не знает, что для того, чтобы быть в курсе последних новостей, вовсе не обязательно смотреть телевизор или слушать радио: они сами летят к тебе на длинных языках обитателей заставы.

* * *

Утро также началось с новостей, и сообщил мне их не кто-нибудь, а подполковник Крыласов, временно исполняющий обязанности отстраненного от дел на время работы комиссии Акиньшина.

– О, Агния Кирилловна! – воскликнул он, едва завидев меня, идущую в направлении медсанчасти. – А что это вы не торопитесь – вас же муж дожидается!

– М-м-м…муж?! – переспросила я, запинаясь.

– Ну да. Оля уже отправила за вами бойца – разве вы его не встретили?

То, что Шилов приехал на заставу, не укладывалось в моей голове. Как он узнал, ведь для Олега я гостила у подруги – неужели Карпухин проговорился? Это казалось невероятным. После нашего более чем прохладного общения и прощания в тот раз, когда я сообщила ему о своей беременности, я уже сомневалась, что захочу вновь видеть мужа… И вот он здесь: я не знала, радоваться мне или огорчаться!

Ускорив шаг, я буквально влетела в корпус.

– О, вот и она! – щебетнула Оля, вскакивая. Мужчина, сидевший ко мне спиной, тоже встал, но я и со спины поняла, что он – не Шилов. Седая вьющаяся шевелюра заставила мое сердце скакнуть к самым пяткам, а голубые глаза, в которых сверкали льдинки, невозможно было перепутать ни с чьими другими.

– Андрей! – воскликнула я, испытывая одновременно целую бурю смешанных чувств, от изумления до облегчения и какого-то нереального, щенячьего счастья. И как же я все это время не понимала, что хочу видеть только его? Как я могла думать, что можно наладить жизнь с Олегом и продолжать жить, как будто между нами ничего не было?

Он ничего не сказал, просто шагнул ко мне и обнял, крепко-крепко прижав к себе. Я всем телом ощущала, как колотится его сердце, и этот звук казался мне музыкой.

– Это ты! – пробормотала я, зарываясь лицом в полы его пиджака. – Неужели это действительно ты?! Я думала, ты в Америке…

– Я там был, – ответил Андрей, поглаживая мои волосы. – И мне придется вернуться, но у нас есть пара дней, чтобы решить кое-какие вопросы.

Только сейчас я осознала, что мы не одни, но, оглядевшись, поняла, что медсестрички тактично покинули помещение, позволяя нам поговорить.

– Какие вопросы? – спросила я.

– Ты же обещала мне, что не станешь сама заниматься этим делом! – вместо ответа укорил меня Андрей.

– Денис не смог бы без меня!

– Есть Никита, – возразил он. – Есть Павел, Леонид, в конце концов; ну почему ты всегда считаешь, что, кроме тебя, никто не справится?!

– Как и ты! – резонно ответила я, не собираясь обижаться: в конце концов, само присутствие Андрея красноречивее всяких слов говорило о том, что он волновался и именно поэтому перелетел через океан, чтобы увидеть меня.

– Что ты хотел со мной обсудить? – спросила я.

– Я хотел спросить, где ты хочешь, чтобы мы жили – в моей городской квартире или в загородном доме… И еще: кто из нас скажет Шилову, что ты от него уходишь? И, само собой, надо решить вопрос о ребенке.

– О… ребенке?! Ты?..

– Я знаю, что ты беременна.

– Но…

– Это не имеет значения. Если он не мой, а Шилова… Что ж, тогда с Олегом могут возникнуть проблемы, но, думаю, мы что-нибудь придумаем. В любом случае мне все равно: это – твой ребенок, а значит, и мой. Если ты, конечно, не возражаешь?

Вопросительные интонации в его голосе и страх, который плескался в его прозрачных глазах, говорили о том, что он вовсе не уверен в моей реакции. Этот человек преодолел огромное расстояние, сорвал важные встречи – и все это лишь для того, чтобы задать мне этот вопрос.

– Кто тебе сообщил? – спросила я.

– Он убьет меня, если я скажу.

– Леонид?!

Неужели наш Граф Дракула взял на себя труд дозвониться Андрею в Америку и рассказать о моей беременности? Леонид, для которого окружающая жизнь ничего не значила, а живые люди являлись лишь каждодневным препятствием на пути выполнения им любимой работы?! И этот человек вот таким образом вдруг решил поучаствовать в моей судьбе и, как ни странно, сделал именно то, что, как теперь я понимаю с абсолютной четкостью, мне так необходимо?

– Он решил, что я должен знать, – проговорил Андрей, заглядывая мне в глаза. – И я не понимаю, как ты могла не рассказать мне!

– Я бы рассказала, если бы была уверена в том, что ты – отец!

– Как я уже сказал, это неважно – главное, чтобы ты приняла решение. И я хочу, чтобы ты сделала это сейчас! Да или нет?

Я посмотрела на него и поняла, что ответ может быть только один. Я знала, что потом наступит время для сомнений, что я буду снова и снова спрашивать себя, правильно ли поступила, что обо мне подумают мои родные, друзья и коллеги. Но я также совершенно определенно знала, что никогда не пожалею о том, что сказала:

– Да… Да-да-да!!

Примечания

1

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Окончательный диагноз».

2

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Окончательный диагноз».

3

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Клиника в океане».

4

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Клиника в океане».

5

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Инородное тело».

6

Начальник химзащиты.

7

А теперь расслабься! (англ.)

8

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Клиника в океане».

9

Альфред Нобель большую часть жизни занимался разработками в области военной промышленности. Одним из его проектов стал динамит. Увидев, какой разрушительный эффект несет новое оружие, Нобель отказался продолжать работать в этом направлении и провел остаток жизни, замаливая грехи. Он вкладывал деньги в благотворительность и учредил Международный Нобелевский комитет.

Content

Ирина Градова
Вскрытие покажет

Пролог

Примечания