Алексей Макеев

Отель с видом на смерть

Предупрежден – значит… убит

Первый вопрос, который ставит перед собой мудрый человек: зачем?

Второй вопрос, который ставит перед собой мудрый человек: зачем я ищу ответ на первый вопрос?

Свод абсолютных истин. Клуб «Антилир»

1

Третье мая, понедельник, 17.30. Офис агентства «Профиль».

В кабинете Максимова было сумрачно и неуютно. Состояние затянувшейся тяжести после праздника. Протащившийся волоком день лишь усугубил депрессию.

Больше всех постаралась гражданка Шатрова – этой пышнотелой, назойливой креолке однажды примерещилось, будто ее муж развлекается на стороне, в связи с чем гражданка Шатрова заявилась в «Профиль» и вот уже две недели истязает сотрудников, требуя предоставить ей документальные свидетельства адюльтера. Ситуация неуставная – даме от души посочувствовали и указали на дверь. Слежка за гражданами – занятие чертовски увлекательное, но монополией на эту радость обладает исключительно государство, частным лицам оно запрещено, поскольку нарушаются права человека. Статья семь, пункт третий Закона РФ о частной детективной и охранной деятельности. Каким образом гражданке Шатровой удалось уговорить агентство (читай, Максимова) – отдельная грустная история, в которой немаловажную роль сыграла сумма, предложенная гражданкой.

Самое же смешное заключалось в том, что десятидневная слежка за объектом не выявила никакой супружеской измены! Гражданин Шатров был чист, как последний импотент! Работа, бар, друзья, одинокие посиделки в кинозале. На заигрывания путан не реагировал, свиданий не назначал. Единственный грешок – полчаса, проведенные в стрип-баре, откуда он выходил явно не в духе. Депрессия у человека. Когда же собранная информация была торжественно предоставлена гражданке Шатровой, случилось непредвиденное. Вместо того чтобы обрадоваться и всех расцеловать, гражданка Шатрова пришла в неистовую ярость, стала орать, что этого не может быть, что нечистоплотные детективы сговорились с ее мужем, который определенно впал в адюльтер. Уж она-то знает! С чего гражданка вбила себе этот адюльтер в голову, никому не известно. Она грозилась пойти жаловаться (интересно, куда?), требовала возврата денег. А когда немного успокоилась, решительно заявила, что так просто этого дела не оставит. И если агентство не предъявит ей требуемые материалы через неделю, то крупно пожалеет.

Очередной скандальной рекламы Максимову не хотелось. И на супруга гражданки Шатровой никакой надежды не было. Поэтому на экстренном совещании под похмельный сатанинский хохот было принято беспрецедентное решение: под видом документальных свидетельств предъявить художественные. Нанять толковую путану («Есть тут одна носительница хламидий, – мстительно урчал Вернер. – Огневая штучка. У кого угодно вскочит»), повесить ее на депрессивного муженька, довести до постели и все это дело аккуратно заснять. Пусть подавится.

Словом, до 17.00 со скрипом дотянули. «Наше время пошло», – тихо радовался Вернер. Но под занавес дня нарисовалась еще одна посетительница…

Длинноногая Екатерина сидела в кресле, прямая как шпага, взгляд остановившийся. Вернер мысленно рисовал на осточертевших обоях рюмочку. Олежка Лохматов в дальнем углу сливался с цикламеном, глотал цитрамон и через наушники слушал плеер – любимую песню «Короля и Шута» про дедушку, которого волки съели. Максимов задумчиво смотрел в глаза посетительнице.

– Позвонил мужчина, сказал, что ему очень жаль, но через неделю я должна умереть.

«Действительно жаль, – с огорчением подумал Максимов, – не хотелось бы такую потерять». Немного за тридцать, хороша собой, выхолена, удлиненное лицо, челочка. Отдаленное сходство с певицей третьей эмигрантской волны Любой Успенской, но помоложе. На вид спокойная, даже строгая.

Детективы молчали.

Посетительница вздохнула и понизила голос:

– Посоветовал закончить свои дела, чтобы не было «хвостов», подготовиться к вечности и к указанному дню постараться не переживать. Дословно не припомню, но смысл похожий. У него еще голос был такой… дрожащий. Тихо говорил, заторможенно, с чувством…

– Не по бумажке? – покосилась Екатерина.

– Н-нет, не думаю… Хотя и не импровизировал – знал, что скажет.

– А вы, простите? – откашлялся Максимов. Остатки праздника в пищеводе продолжали препятствовать членораздельной речи.

– Кулагина Ирина Владимировна. – Посетительница вынула из сумочки паспорт и положила перед Максимовым. Сыщик рассеянно пролистал книжицу.

– Позвонил вам домой? – уточнила Екатерина.

– Да, конечно, поздно вечером. Голос незнакомый. Я как раз собиралась ложиться спать – постель разобрала, ночник притушила, а тут – здрасте… Если вас интересует, одна ли я собиралась ложиться спать, то да, одна.

Графа «Семейное положение» девственно пустая. Но это означает лишь отсутствие мужа на текущий момент. Все прочие браки-разводы при обмене паспортов не учитываются. Однако страничка «Дети» также пуста. Не сложилось, бывает.

– А за что вам такое счастье, не сказал? – вкрадчиво вступил Вернер.

Ирина хорошо владела собой. Но это «хорошо» могло в любую секунду оборваться.

– Не сказал. Трубку повесил.

Тишина в офисе.

– Ну что ж, – попытался сострить Вернер, – время на раздумья у вас пока есть.

– Нет времени, – покачала головой Ирина. – Он звонил во вторник, двадцать седьмого апреля. А сегодня третье, понедельник.

Продолжение немой сцены.

Лохматов снял наушники, пробормотал:

– Жаль, нет ружья… – и принялся созерцать Ирину, как зверюшку из далекой галактики.

У Екатерины проснулась жалость. У Максимова – раздражение. У Вернера – математические способности: он наморщил лоб, пошевелил губами и начал загибать пальцы:

– Ага. То есть умереть вы должны завтра. Веселенькое дельце.

– Типун вам на язык, – поморщилась Ирина. – Впрочем, исходя из хронологии… наверное.

– А у кого-то есть причины желать вашей смерти? – спросила Екатерина.

Женщина как-то тревожно покосилась на дверь. Подумав, пожала плечами:

– Я таких не знаю.

– Не могу избавиться от мысли, что вы всю неделю беспробудно спали, – с укором заметил Максимов. – Ладно, давайте начнем сначала. Он позвонил перед сном. Вы уже разобрали постель. Хорошо выспались?

– А знаете, неплохо, – оживилась женщина. – Я сначала не испугалась. Неприятное ощущение, не больше. Развлекается кто-то. Шутит. Да и голос… как бы вам это сказать… Легковесный. Нет, он, конечно, старался казаться серьезным, но… что-то в нем было не так. А я до этого выпила бокал красного вина – ну чтобы расслабиться, уснуть побыстрее, понимаете?..

– У вас АОН есть? – перебил Лохматов. – Или автоответчик?

– Нет, – сокрушенно развела руками Ирина. – Деловые разговоры… да и часть личных я веду по сотовому, а домашний стараюсь лишний раз не афишировать.

– Понятно, – хлопнула саблеобразными ресницами Екатерина. – И что же было потом?

– Я забыла о звонке. Совсем. Вы можете не верить, но это так, зачем обманывать? Работа отнимает все время. Он позвонил в четверг, сказал, что я умру через пять дней. Я сделала попытку поговорить с этим психом, но он уже повесил трубку. Вот тут я испугалась по-настоящему. Ночью ворочалась, уснуть не могла, а в пятницу чуть свет первым делом побежала в милицию.

– То есть вина намедни вы уже не пили, – иронично констатировал Максимов.

– Не пила, – подтвердила Ирина. – Не успела. Я так испугалась… Потом, конечно, выпила… с коньячком, но не думаю, что от этого была польза. А в милиции, сами понимаете…

– Ах, нам ли не понимать, – оживился Вернер. – Старая песня. Ерундой они не занимаются, дел невпроворот, преступников ловить надо, и к каждой прелестной особе, которой что-то померещилось или послышалось, просто физически не могут приставить охрану. Вот когда вас убьют, тогда пожалуйста – приходите.

– Грубовато, но смысл верен, – поджала губки дама. – Я сумела пробиться к начальнику криминальной милиции Железнодорожного района некоему капитану Корнееву. Он выслушал, повздыхал, полистал зачем-то свой настольный календарь и посоветовал обратиться в частное агентство «Профиль» – благо оно на соседней улице и не гнушается пустяковыми делами.

На лицо Максимова легла тень воспоминаний. Он однажды слышал данную фамилию – Корнеев. Ведь жизнь щедра на лица и события. Неприятный эпизод или ряд неприятных эпизодов… Нет, навскидку память не стреляла. Шут с ним, товарищем Корнеевым.

– А когда я вышла из милиции, меня опять охватило безразличие, – продолжала Ирина, немного зардевшись. – Экая, право, глупость, – подумала я. Не пойду никуда. Люди смеяться будут. И не пошла. Вот только… – Дама изменилась в лице. – Настал момент, когда попытки казаться невозмутимой становятся никому не нужны.

Детективы переглянулись.

– Позвольте сообразить… Он позвонил в третий раз? – смекнул Максимов. – А вы опять не удосужились приобрести АОН. Когда же это знаменательное событие случилось? Вчера, сегодня?

– Дался тебе этот АОН, – фыркнул Вернер. – Наверняка звонили из защищенного места.

– Сегодня позвонил… – Утратив контроль за лицом, Ирина принялась неудержимо бледнеть. – Я подогревала завтрак в микроволновке… Он вежливо поздоровался, напомнил, что завтра мне придется умереть…

– Сколько времени потеряно, дьявол! – сорвался Максимов, врезав ладонью по подлокотнику. Ох уж эти бестолковые железные барышни, на поверку ничем не лучше прочих кисейных. Поздно устанавливать у клиентки определитель номера – придурок больше не позвонит, он свое черное телефонное дело сделал. А любые сыскные мероприятия в оставшиеся часы будут выглядеть клоунадой. – Так чего же вы хотите от агентства, Ирина Владимировна? Вам нужна охрана на завтрашний день?

– Мне нужна… защита, – дрогнул голос клиентки. Из последних сил она пыталась совладать с собой. Но лежащие на коленях руки уже охватывала предательская дрожь.

Екатерина, спохватившись, победила похмельную недвижимость, укоризненно покосилась на Вернера и отправилась к кулеру. Вернер за спиной посетительницы развел руками – не успел.

Выпив воды, Ирина успокоилась.

– Вы поможете мне? – спросила она с неподдельной надеждой у Максимова. – Не надо опекать меня до третьего пришествия, это понятно. Но завтрашний день… Может, парочка последующих…

Не любил Максимов, когда на него смотрят с неподдельной надеждой. Смущаться начинал, и совесть во всех местах чесалась. А ведь ясно написано на входе: «Частное детективное бюро», а не «Фонд бесплатного вспомоществования во всяческих ситуациях».

– Хорошо, – пробормотал он, – мы составим договор. Подойдите к секретарше – она все оформит. И усиленно советуем вам, Ирина Владимировна, завтра посидеть дома. Под защитой, разумеется.

– Не могу, – Ирина обреченно мотнула головой. – Хоть режьте. Завтра шведы приезжают – из Эстер…сунда, это городок такой, вроде нашего Академгородка. Мы целый год готовили эту встречу, из кожи лезли, чтобы заключить договор, и вот теперь, когда выгодная сделка уже в кармане…

– А вы где работаете, простите? – поморщился Максимов.

– Фирма «Бетаком», может, слышали? Развитие информационных технологий, техническая поддержка малого бизнеса…

– Вас некому защитить?

Ирина смутилась:

– Это маленькая фирма… Да и знаете, если честно – не хочу выглядеть посмешищем.

– Дело в принципе хозяйское, – пожал плечами Максимов. – Мы беремся с горячим энтузиазмом вас защищать и тормозить любого, кто проявит к вам нездоровый интерес, но это не значит, что сами вы при этом можете вести себя легкомысленно. Впрочем, вы клиентка, деньги – ваши, и жизнь, кстати, – ваша, вам решать. А что касается оплаты…

– Я согласна на любую сумму, – быстро сказала Ирина.

– Не надо любую, – нахмурился Максимов, – есть конкретный прейскурант. Он у вас за спиной. До конца недели переведете на счет в Сбербанке… Я сейчас вам эту цифирь распечатаю.

Вернер встревоженно вскинул голову:

– До конца недели?

Язык он после этого прикусил, но гадкое слово вырвалось. Воцарилось тягостное молчание. Екатерина выразительно постучала кулачком по симпатичной головке. Лохматов живо нацепил наушники. Максимов с головой зарылся в принтер. Любочка в приемной плавно отжала клавишу и затаила дыхание.

Клиентка испуганно обвела глазами всех присутствующих (за исключением невидимой Любочки) и зябко поежилась.

– Хорошо… я переведу сегодня. Сколько стоит ваш рабочий день?

– Триста, – как-то сипло выдавил Максимов. – Не рублей.

– Еще по-божески, – прошептала, пряча глаза, Екатерина. – А мог и пол-«тонны» срубить, злодей…

…От посетительницы остался тонкий шлейф настоящего «Ж'е Озе» и стул посреди кабинета. Оборвалось напряжение. Олежка Лохматов беспокойно принюхивался, что-то бормоча о роли и значении афродизиака в нашей жизни. Вернер невозмутимо показал на циферблат (день прошел, пора снимать остроту проблемы), приблизился к замаскированному бару и за горлышко выудил початый коньяк.

– Маловато осталось, Константин Андреевич. Почему не следишь за восполняемостью ресурсов?

– Деньги кончились в стабилизационном фонде, – хмыкнула Екатерина.

Придвинулся со стулом Лохматов. Екатерина сполоснула стаканы.

– Любочка, – повысил голос Максимов, – дверь на ключ, ключ в яйцо, у нас важное производственное совещание.

– Да неглупая, соображаю, – фыркнула приемная. – Только быстро давайте, домой пора.

– Счастье-то какое, – прокомментировал принятие первой Вернер. – Плохой ты все-таки человек, Константин Андреевич. Зациклен на производственной дисциплине. С утра по сто грамм – и день промчался бы как радостная новогодняя ночь. Неужели жалко стало?

– И гражданка Шатрова накатала бы телегу в милицию, копию – в мэрию и ближайший наркологический диспансер, – подхватила Екатерина. – Довольствуйся малым, Шурик. Константин Андреевич – золотая личность. Не сусальное, правда, золото – так, намывное, но все-таки. За золото и предлагаю выпить вторую.

Выпили.

– А теперь внимание, – объявил Вернер, вынимая из кармана свернутый листок. Разложил на коленке, разгладил ладонью. – Головы у нас, конечно, светлые, коллеги, но техническая беспомощность нашего агентства просто обескураживает. Константин Андреевич, с тебя три тысячи долларов.

– Всего-то? – пробормотал Максимов. – Чего это у тебя?

– Скидка сорок процентов, заметь. Знакомый на черном рынке угодил под шмон. Залетел на бабки – теперь распродает почти задаром новейшее шпионское имущество. Серьезно, Максимыч, вещички ценные.

– Дай-ка гляну. – Максимов сцапал листок.

– Да ты сам не поймешь. Слушай. Первое. Эндоскоп – работает по типу перископа в подводной лодке. Комплектуется гибким зондом – такой штуковиной, что позволяет видеть из-за угла, через щели, замочные скважины. Темнота не помеха – воспринимает инфракрасное излучение. Второе. Мини-камера – диаметр объектива меньше миллиметра. Втыкается в стену, и все пучком. Подобной штукой, кстати, сняли компромат на генпрокурора, когда он с девками резвился. Третье. Система акустического прослушивания помещения через телефонную сеть. Уехал на Таити отдыхать, а мы тут пьянствуем. Набираешь с Таити наш номер, ждешь, пока прозвучат два гудка, кладешь трубку – включается система. Затем перезваниваешь, набираешь код и слушаешь – в трубке прозвучит все, о чем мы говорим про тебя в твоем кабинете. Четвертое. Регистратор телефонных переговоров. Вроде диктофона со схемой подключения к телефону. Для ревнивых мужей. Прибор автоматически включает запись, когда трубка снята, и останавливает, когда положили. А при прослушивании на дисплее высветится номер, по которому звонили. Очень удобно быть в курсе всех бесед, которые ведет жена в отсутствие мужа. Или наоборот. И пятое – знаменитая «Радионяня». Вообще-то предназначена для наблюдения за ребенком, но в принципе «жучок» универсальный. Разницы никакой.

– Между прочим, Вернер прав, – задумчиво сказала Екатерина. – Жадность, Костик, это твоя натура, но ты подумай. Вернется сторицей.

– Не грузите меня, – поморщился Максимов. – Ладно, давай шпаргалку, потом разберемся. – Сложил листок по сгибам и убрал в ящик стола.

– Смотри, Костик, обрастет культурными слоями, забудется…

– Три дня, командир, решайся, – напомнил Вернер. – А то уйдет товар.

Олежка Лохматов постучал ногтем по стакану.

– Наилучшее дедовское средство! Приложишь стакан к стене – и слушай себе все, что происходит в соседней комнате. Прекрасные резонансные свойства, между прочим. Аккумулирует звуковые колебания голосового диапазона и является упрощенной моделью современного стетоскопа.

– Наливай, – буркнул Вернер.

Беседа потекла веселее. Прошлись недобрым словом по гражданке Шатровой, похихикали. Третий тост за гражданку Кулагину с точки зрения черного юмора был бы уместен, но как-то не решились. Даже Вернер, не особо утруждающийся в выборе слов, предпочел отделаться молчанием. От греха подальше.

Странное дело с этой Ириной Владимировной. Но обсуждать, в сущности, нечего. Всякий бред слышали. Процентов на восемьдесят – глупая шутка. Десять процентов – иные объяснения, еще десять – зловещий, натуральный маньяк, насмотревшийся страшилок и решивший пойти параллельным путем. Но что-то не слышали никогда о таких маньяках. Зачем гадать? Как говаривал композитор Хренников: «Гадать не надо, товарищи, надо лишь дождаться завтрашнего дня».

– Предлагаю не строить фантастических гипотез, время покажет, – объявил Максимов, убирая со стола пустую бутылку. – Все, по хатам, в девять утра милости просим на работу. Часиков в одиннадцать вечера я попробую позвонить Ирине Владимировне, прозондирую, как у нее настроение.

– Между прочим, есть отличный способ поднять незамужней женщине настроение, – скабрезно хихикнул Вернер. – Если хочешь, Константин Андреевич, поделюсь информацией.

– Не про ту честь, – отмахнулась Екатерина. – С некоторых пор нашего Константина Андреевича это не волнует. Есть одна особа. Нет, конечно, он освободится от тяжкого гнета, но когда это произойдет? Я бы поставила месяца на четыре – к осенней депрессии. Но стоит ли загадывать?

Сгребли орудия труда, разделили по последней. Посидели, разошлись.

Улизнула Любаша, прочирикав очередному бой-френду, что бежит в ЦУМ, он обязан подхватить ее у ступеней, чтобы накормить хрустящей курочкой в открывшемся кафе напротив магазина, а затем отвезти домой, за что она, может быть, напоит счастливчика чаем.

Максимов без причин задержался. Случалось с ним такое – не пускала работа. Сидел, уткнувшись в монитор, бессмысленно водил мышкой. Курсор перемещался скачками. Надо шарик прочистить. Или коврик заменить. Или прекратить, в конце концов, портить зрение и взвалить общение с оргтехникой на плечи сотрудников. Олежка Лохматов обрадуется. Любит он ничего не делать. А кто любит?

Разошлись не все. За спиной бесшумно возникла Екатерина (Максимов вздрогнул), потрепала начальника по вихрам и со свойственной ей грацией примостилась на краешке стола:

– Призадумался, Константин Андреевич?

– Заплутал, – улыбнулся Максимов, – в последней мозговой извилине.

Офис «Профиля» и все, что входило в круг, очерченный страшным словом «работа», Екатерина посещала в строгих деловых костюмах. Но выглядела в них настолько сексуально, как если бы приходила трудиться в крошечных стрингах.

– Ты знаешь, Костик, и я заплутала, – печально вымолвила Екатерина. – Я, кажется, влюбилась…

Он не услышал в ее словах традиционных насмешливых ноток. С удивлением оторвал глаза от упакованных в капрон коленок и поднял выше.

– А по тебе не скажешь. Ты знаешь, я уже ревную.

– А по тебе тоже не скажешь, – пожала плечами Екатерина. – Но ты же не станешь отрицать, что уже полгода безнадежно влюблен, умудряясь совмещать это чувство со скорбью по покойной жене?

– Давай не будем о покойных, – нахмурился Максимов. – Надеюсь, ты влюбилась в мужчину?

– Надеюсь, да, – засмеялась сыщица. – Во всяком случае, разговаривая в моем присутствии с женой, он старается не бледнеть и почти не заикается. Теперь не знаю, что мне с этой напастью делать. Тащить тяжело, а выбросить жалко.

– Тяжелый крест – любить иных, – почесал затылок Максимов. – Какие-то странные мы с тобой, Катюша. Большинство людей, подхватив любовный вирус, парят на крыльях, наплевав на полетные инструкции, им жизнь представляется смешной и легкой. До невозможности легкой.

– Невыносимая легкость бытия? – задумалась Екатерина. – Хорошая фраза… Не я ее придумала, нет?

– Кино такое было. Послушай, Катя, а к твоей заразной болезни ни я, ни Вернер отношения не имеем?

– Даже отдаленного, – фыркнула сотрудница, – и не надейся. Я давно не путаю работу с личной жизнью. Помнишь, как четыре года назад ты оказался по недосмотру в моей постели? Вот с тех пор и не путаю.

– Не понравилось? – прищурился Максимов.

– Очень понравилось, – похвалила Екатерина, – молодец. Но работа дороже. До завтра, Костик.

Поднялась, одернув юбку, и, грациозно покачивая формами, поплыла к двери.

– Жуть, конечно, кромешная, – остановилась на пороге, задумчиво посмотрев на шефа. – Мы оба влюблены и не спешим домой. Но я не об этом. Представляю – вот бы мне позвонили и по секрету поведали, что через неделю я умру. Б-р-ррр… – Екатерина манерно передернула плечами. – Я бы окочурилась, Костик, честное слово. И не стала бы дожидаться ясности – шутка или нет, собрала бы чемодан, наврала тебе с три короба о необходимости внеочередного отпуска – и подальше от людских глаз…Чао.

Хлопнула дверь в кабинете. Хлопнула в приемной. Хлопнула входная с улицы.

– Охрана? – поднял трубку Максимов. – Агентство «Профиль», Казакова, шесть. Мы уходим.

2

После гибели Агнессы Маринка сильно изменилась. Круглые щечки стали плоскими – ни одно баловство не спасало. На дворовые тусовки почти не ходила, почти все время молчала. Книжки почитывала, чего раньше за ребенком не замечалось. Научилась готовить пиццу – причем освоила дюжину абсурдных начинок – от рыбы скумбрии до спецбананов – наивно полагая, что это разные блюда и папа должен быть рад.

– Опять не гуляла, опять весь день уроки делала? – сокрушался Максимов, норовя приобнять дочь. – И в кого ты у меня такая растешь?

Он ни разу не обругал ее за последние полгода! Всеобъемлющее чувство вины и рана на сердце не рубцевались. Не желали! Наоборот, чем больше проходило времени с того дождливого понедельника, тем муторнее становилось на душе. Он старался как можно реже подходить к зеркалу, ни разу не встал на весы, все семейные фотоальбомы запер в секретере, а ключ старательно потерял. На прошлой неделе он обнаружил на замке следы взлома неумелой детской рукой, а Маринка в тот вечер была предельно молчалива…

– Не нуди, папахен, – огрызнулась дочь. – Настроения не было гулять. Тележурнал смотрела – «Хочу все забыть», понимаешь? Есть будешь?

– Буду, дочь, непременно. Но позже. Когда приду.

– А ты еще не пришел?.. Ах, прости, к тете Маше собрался. Как всегда, ненадолго и не всерьез. Вот только душ примешь.

– Не брюзжи.

Но Маринка уже завелась.

– И не надоест тебе жить на две постели? Ну скажи, папахен, почему бы тете Маше не перебраться в наш дом? Она не против, ты не против, я не против, мне уже до лампочки. Тогда по вечерам ты будешь дома. Будем чинно сидеть в гостиной за круглым столом и играть в подкидного дурака, вернее, дуру, поскольку выиграть у тебя в эту народную игру невозможно… Почему бы ей не переехать, пап? Проще-то ведь только сплюнуть.

– А как до дела, так ничего у нас не выходит, – развел руками Максимов. – Не ладится ее переезд, Мариша. Это сложная философия, с которой не справится ни одна женщина.

– Почему?

– А потому что это ваша природная черта – усложнять там, где не надо, и упрощать там, где сложно.

Впопыхах он принял прохладный душ и вырядился в чистое.

– Не скажешь ничего приятного напоследок? – выкрикнула с кухни Маринка.

Очень он хотел сказать своей дочери что-то приятное. И не только сказать, но и сделать. Самое время. А напоследок он еще ох как скажет…

Максимов мялся на пороге, понимая, что слово не вернуть.

– Мариш, давай машину купим?

На кухне воцарилось потрясенное молчание. Через минуту из ослабших рук ребенка выпала шумовка. Через другую показалась сама – какая-то ватная, растерянная.

– Стиральную, швейную, закаточную?..

– Нет.

– Ты серьезно, папа?

– Серьезно, – кивнул Максимов с важным видом. – А какие проблемы, дочь? Давно пора. Заработал за последний квартал по-божески, долгов не наделал.

– Ясненько, – осенило Маринку, – тетя Маша надоумила.

– При чем здесь тетя Маша? – обиделся Максимов.

– Чтобы в маршрутках больше ни с кем не знакомился. – Он впервые за много дней узрел на губах ребенка озорную улыбку (а ведь всякого можно купить…). – Ладно, папа, шучу. Новость просто блеск. Когда пойдем? И учти, я с тебя теперь не слезу. Обещал – выполняй.

– Не пойдем, – возразил Максимов. – Ты девица взрослая – доверяю подобрать достойную нашей семьи тачку самостоятельно. Не дороже пятнадцати. В Интернете покопайся, журналы полистай. Не забудь, что через три года ты получишь права и должна смотреться за рулем так, чтобы народ не смеялся. Но во дворе не трепать. Подберешь – телефонируй.

– Понимаю, пап. – Маринка сглотнула и невольно приняла стойку смирно. – Я все сделаю, пап, краснеть не будешь. Только скажи, в какой промежуток времени тебе не звонить?..

Очень быстро темнело. Так всегда, тянется серость и, кажется, никогда не кончится, а потом вдруг обвал – и разом черно. Он топал через «любимую» подворотню – кратчайший путь с проспекта в яму на Котовского – одолел половину сводчатого тоннеля, когда что-то надоумило его обернуться. Бывает такое. «Обернись», – командует височная доля мозга.

Сыщик напрягся – на краю арки явственно шевельнулось тело. Такое ощущение, что человек, узрев вращение Максимова, предпочел обождать.

Арка вытекает в малопосещаемый проходной двор, на другом конце – пустынная улочка, с которой полминуты назад он решительно свернул. Сумерки густые, склеенные, руками не раздвинуть… Он, встревоженный, отошел к облупленной стене и затаился. Снова что-то шевельнулось. Подглядывает, сообразил Максимов.

Гул улицы куда-то запропал. Он слышал тиканье часов на запястье. О стеснительных хулиганах до текущего дня информацией не владели. Догоняют в подворотне и конкретно бьют. Могут насмерть, могут попугать. Устаревшие данные? Или нечто иное? Газовик привычно грел подмышку. Большого страха не было. Но можно и по-разному испугаться. Он стоял не дыша, всматриваясь в серый арочный проем. Незнакомец не высовывался. Ну и ладно. Он не может тратить время на возню с призраками.

Максимов энергично зашагал дальше, выбрался в проходной двор, уставленный мусорными контейнерами. Короткий взгляд назад подтвердил опасения – человек на обратной стороне присутствовал. Но какой-то робкий, нерешительный. Максимов добежал до ближайшего контейнера, сел на корточки, приготовив на всякий случай пугач. Подходящее местечко – ни прохожих, ни бомжей… Соглядатай не выходил.

Подождав пару минут, Максимов перебежал двор и сунул нос обратно в арку. Померещилось, видать. Пустое пространство, никого живого. Чертыхаясь, он на крейсерской скорости миновал подворотню и выбежал на параллельную проспекту улочку.

Тишина вечерняя. Тополя с набухшими почками заслоняют фасады сталинских домов. На углу материализовалась кучка подвыпивших детей – потащились по диагонали через дорогу. Он сместился вправо – на щербатый угол, следили с этой точки. И застыл, уловив в неподвижном воздухе аромат… Тончайшие флюиды дорогих французских духов. Не успели раствориться. Это вовсе не означало, что женщина вылила на себя целый флакон. Достаточно символического мазка в районе обеда. Максимов обладал несвойственным для курящего мужчины обонянием.

– Ты чем-то озабочен, но это не я, – грустно вымолвила Маша, гнездясь у него под мышкой. Он курил, пуская дым в приоткрытую форточку. Телевизор в углу бесшумно транслировал вечерние новости НТВ. В Багдаде что-то привычно взрывалось. Женская нога привычно покоилась на коленях. Привычная постель привычно смята и шуршит. Но состояние сегодня какое-то подвешенное. Неспокойно на сердце.

– Прости, Маша, настроение не в дугу. Клиентка под занавес испортила… Не могу избавиться от ощущения, что со мной это уже происходило. Время года, правда, другое – сентябрь, дожди… Перевари ситуацию: у тебя зазвонил телефон, и незнакомый голос с придыханием сообщил, что жить тебе осталось ровно неделю. Двое суток проходит, снова звонок – с напоминанием об оставшихся пяти. И так далее – вплоть до последнего дня. Ты не имеешь возможности высказать свои претензии, ты не знаешь, шутка ли это, а если нет, то чем заслужила. Каковы твои действия, Маша?

Женщина оцепенела. Он почувствовал, как мягкое плечо обрастает гусиной кожей.

– Это страшно, Костя… – Ее передернуло. – Даже шутка – все равно какая-то нелюдская, до инфаркта может довести. Ничего себе шутка! Не приведи бог. Неделя… Это хуже, чем один день. Сутки пролетают быстро, а неделя тянется как резиновая. Семь дней неизвестности… Да я от ужаса бы померла, ты же знаешь, какая я трусиха…

– Думаешь, неспроста назначается недельный срок? – насторожился Максимов.

– Ну разумеется, Костя. Кто-то хочет, чтобы женщина подольше помучилась… А ты не шутишь? Ей правда позвонили и сказали, что она умрет?

Затрещал телефон на тумбочке. Маша подпрыгнула и села, заблестев глазенками. Сердце невольно сжалось. Не лучшее мгновение в жизни. А он-то сам чего боится? Скрипя зубами от досады, Максимов первым схватил трубку.

– Гуд найт, папахен, – бодро сообщила Маринка. – Я так и знала, что в этом городе должен быть кто-то живой. Тебе не кажется, что пора и честь знать?

– Не надо ее знать, дочь, – облегченно вздохнул Максимов, – Честь желательно иметь и расставаться с ней как можно позже. Ты имеешь что-то сообщить?

– Прикинь, папахен, я залезла в компьютерную адресную книгу. В нашем городе двенадцать Константинов Андреевичей Максимовых, шесть Александров Сергеевичей Пушкиных, ни одного Михаила Юрьевича Лермонтова и целых два Бориса Годунова, один из которых – Федорович… Стоп, папахен, не бурчи, я твою краденую программу уже закрыла. Перехожу к делу. Как тебе нравится «Кадиллак-эскаладо»? Знойный вариант, но с мелким дефектом: в две тысячи втором году компания «Дженерал моторс» отозвала шестьсот тысяч внедорожников из-за возможности самопроизвольного опускания подголовников. Четырнадцать человек защемили пальцы, вставляя их между подголовником и сиденьем. Бедные людишки. Ты не знаешь, пап, зачем они туда вставляли пальцы?

– Без понятия, дочь. – Он едва сдерживал смех. – Логичнее вставлять их в нос. Забудь о внедорожниках, Мариша, мы не бурим нефтяные скважины. Требуется что-нибудь попроще. Мини-«БМВ», например. Или «Ока». Не звони больше, я скоро приду.

– Чудит? – улыбнулась Маша.

– Немного. – Максимов положил трубку, с хрустом размял локоть и вернул Машу в прочные объятия. – Мы с дочерью решили купить машину, и я полностью полагаюсь на ее вкус.

– Я очень рада за вас, – томно прошептала Маша. – Теперь ты станешь респектабельным и не будешь с кем попало знакомиться в маршрутках.

Снова телефонный звонок – стилизованная трель из популярного каприса Паганини. Это сотовый – в глубинах максимовского гардероба. Он со вздохом свесился на пол и разрыл одежду.

– Константин Андреевич? – осведомился глуховатый женский голос. – Это Ирина Кулагина, помните? Я была у вас сегодня. Вы свой номер оставили…

– Не узнал, Ирина Владимировна. Долго жить будете.

Шутка на том конце провода осталась неоцененной.

– Прошу простить, Константин Андреевич, видите ли, я задерживаюсь на работе, у нас аврал, завтра шведы приезжают… Просьба огромная – не могли бы вы проводить меня до дома? Понимаю, это не совсем для вас удобно, но я тут подумала – если… ну вы понимаете… случится завтра, то ведь завтрашний день начнется через полтора часа, так? Знаете, не по себе как-то… Вы не волнуйтесь, расходы я оплачу. – «Приговоренная» выжидающе замолчала.

Максимов поморщился и покосился на циферблат. Не совсем удобно – это верно подмечено. Но решаться надо – он сам обещал позвонить.

– Я прекрасно понимаю вас, Ирина Владимировна. Где мы встретимся?

– Адрес фирмы: Красный проспект, шестьдесят. Это новый дом напротив «Научной книги». А живу я рядом с вокзалом. Пять минут езды.

– Хорошо, через полчаса буду.

Пришлось вылезать из кровати и, чертыхаясь, одеваться.

– Счастливая, – обиженно поджала губки Маша, – проведет с тобой остаток вечера.

Он поцеловал ее в губы, пресекая бессмысленную попытку вырваться.

– Лишь бы не остаток жизни. Остерегайся случайного счастья, Маша. Эта женщина может завтра умереть.

В «мистической» подворотне, кроме серой кошки, никого не было. Лохматый комочек сдавленно мяукнул и рванул на улицу. Пристроив руку за пазухой, Максимов быстрым шагом одолел арку. Десять минут спустя ночное такси уже везло его на правый берег.

Фирма «Бетаком» занимала пол-этажа в недавно отгроханном модерновом строении со смешными «ушами»-мезонинами. По освещенному вестибюлю болтался охранник. Еще один покуривал на крыльце. Ирина Владимировна поджидала в темной иномарке у парадного входа.

– Присаживайтесь, Константин Андреевич. Вы на редкость пунктуальны. Это радует.

Ему казалось, ее голос подрагивает. Но держалась Ирина Владимировна достойно. Спокойно завела двигатель, мягко вырулила на проспект. Замелькали желтые огоньки светофоров. У потенциальной жертвы бесстрастный, картинный профиль. В меру вздернутый носик, по-негритянски выпуклые губы (говорят, такие губы стоят тысячу долларов и два визита к пластическому хирургу). Только палец по рулю как-то судорожно елозит.

– Вы закуривайте, Константин Андреевич, не смущайтесь – вижу, хочется, – заметила Ирина, не отрываясь от дороги. – Я сама курю, просто не люблю это делать во время движения.

Максимов охотно воспользовался предложением.

– Надеюсь, подготовка к встрече с норманнами не помешала вам лишний раз задуматься, кому вы насолили?

Пухлый ротик дрогнул, показались зубки, цепко впившиеся в нижнюю губу.

– Вы считаете, угроза моей жизни реальна?

– Нет, Ирина Владимировна, я так не считаю. – Максимов стряхнул в форточку пепел и устроился поудобнее – лицезреть темный профиль клиентки. – Но хотелось бы рассмотреть все версии. Давайте исходить из неприятной: это не шутка. Есть один настораживающий момент – упорство «шутника». Пошутить можно раз. Но звонить практически через день, игнорируя опасность, что тебя могут вычислить… Призадумайтесь, кому вы могли перейти дорогу?

Ирина плавно прошла поворот и вырулила на широкую вокзальную магистраль.

– Я теряюсь в догадках… Нет, серьезно, Константин Андреевич. Фирма «Бетаком» занимается информационной поддержкой малых городских предприятий. Установка программ, создание компьютерных сетей. На горло конкурентам не наступала, экономическим шпионажем не занимается… Это не тот жирный кусок, ради которого…

– Безусловно, Ирина Владимировна. Давайте оставим в покое вашу профессиональную деятельность. Наемные киллеры не звонят за неделю. Они, прошу прощения, приходят и убивают. Поэтому решительно отвергаем снайпера и тому подобные прелести эпохи. А то, с чем вы столкнулись, наводит на мысль о каком-то изощренном отмщении: дескать, вы помучайтесь с недельку, а я погляжу. И совсем необязателен, заметьте… м-м, летальный исход. Достаточно того, что вы натерпитесь. И вторая версия – вы столкнулись, прошу понять меня верно, с маньяком. Здесь сложнее.

– Вы пугаете меня, – невесело усмехнулась клиентка. – Разве встречаются маньяки в реальной жизни? А я по простоте душевной считала их выдумками режиссеров и сценаристов.

– Встречаются, – неохотно признал Максимов. – В нашей жизни бывает все. Про бердянского маньяка слышали? Или про нашего – пенсионера: убивал бомжих в районе облбольницы, отрезая на память пальцы рук?.. Но это все не то, не пугайтесь. Нет изящества, знаете ли. Классического маньяка, с уважением относящегося к своим жертвам, надо хорошенько поискать. Остерегайтесь подделок, как говорится…

Они сидели в машине в тихом дворике напротив типовой девятиэтажки, и Максимов пытался выудить из Ирины хоть какую-то полезную информацию. Десять лет назад окончила факультет АСУ местного политеха. В девяносто восьмом оформила частное предпринимательство. Сошлась с удачливым компаньоном. Компаньон давно в Цюрихе, вилла под Лозанной, акции продал Ирине Владимировне. Оба довольны. Бизнес на подъеме. Детей нет. Замужем была лишь однажды – и уже разведена (адрес Вадима Кулагина прилагается). О любовных похождениях повествует как-то приглушенно, загадочно косясь на собеседника. Можно подумать, раньше его не замечала. Был один смазливый Шурик в октябре месяце – солидный коммерсант, приезжал втайне от жены, цветы дарил, чаще всего хризантемы, от которых ее тошнит, пару раз приглашал в ресторан «У Леопольда». Начали идеалом, завершили, как водится… одеялом. Больше жизни любил побарахтаться в койке – потенциал имел кипучий, а с женой не разгуляешься. Заглохло быстро. Испарился Шурик, как туман под солнцем, да и шут с ним. Вслед за Шуриком появился Алексей из налоговой полиции – обходительный парень с загадочным мерцанием в глазах; две недели вели беседы в спальне по льготному налогообложению и прорехах в одноименном законодательстве; расстались лучшими друзьями. Журналист Исхаков из «Вечерки» – с этим типом вообще познакомилась сумбурно и рассталась без жалости – что с них взять, с этих нервных журналюг?

– А теперь – отвергнутые, – потребовал сыщик. – Очень важный момент, Ирина Владимировна. Если брать в расчет означенную версию, вы столкнулись с ненормальным. Месть и все такое… Повествуйте, не стесняйтесь. Представьте, что я ваш доктор.

С чувством юмора у клиентки все отлично. С основным инстинктом даже лучше: попросив прикурить, она подалась навстречу – тонкий локон пробежал по носу (он стоически перенес желание чихнуть). Сладкий запах парфюма раздразнил ноздри. В подворотне пахло иначе – свежестью, горными цветами и сочными луговыми травами…

Впрочем, оба запаха ни в коей мере не относились к дешевым.

Отвергнутых соискателей оказалось немного. Однокурсник Борик, двенадцать лет влюбленный в Ирину страстной, безответной любовью, волочившийся хвостиком, а затем внезапно разбогатевший и взявший моду приезжать на двести тридцатом «Мерседесе». Выйдет, скажем, Ирина Владимировна утром на работу, а Борик тут как тут – она идет пешком на автостоянку, он тащится на «мерине» сбоку и гундит, гундит… Остепенился Борик три весны тому назад – решительно не приезжал с тех пор. Поначалу такое положение вещей сильно задевало Ирину Владимировну (привыкла как-то за двенадцать лет), а потом ничего, втянулась. Был еще следователь следственного управления прокуратуры – в доме напротив обретался, ежедневно с лоджии знаки внимания оказывал, даже бинокль приобрел, на что у Ирины Владимировны была отлаженная реакция – с поднятием руки и загибанием в кулак всех пальцев, кроме среднего. В прошлом году этот деятель съехал: прибыла машина, и трезвые грузчики таскали мебель. Видно, взятку ценную дали. А неделю назад хамоватый, неопрятный щеголь в плаще от «Гуччи» в элитном супермаркете привязался. Настойчиво приглашал в койку, предлагая сэкономить на скучных стадиях ухаживания. Насилу отвязалась от нахала, потом жалела – а стоило ли отказываться?..

Прокрутив информацию, Максимов задумался: и куда ее девать?

– Пойдемте, Ирина Владимировна, провожу вас до квартиры…

Скромная обитель коммерсантки располагалась на пятом этаже. Лифт не работал («Он и днем-то не в охотку», – нервно хихикнула клиентка). Поднимались пешком, на ощупь, исследуя повороты и затыкая носы около безжалостно воняющих крышек мусоропровода. Воспоминания о былых возлюбленных не лучшим образом подействовали на Ирину – сладкий запах духов окончательно въелся в нос, она пыталась прижаться к сыщику и исправно спотыкалась, вынуждая хвататься за выступающие фрагменты не по-детски заводящего тела…

Квартира, как и ожидалось, типовая. Отдельная комната («тещина»), две смежные. Лоджия, балкон, раздельный санузел. Техника импортная, от ведущих производителей, обои под гранит, мягкая мебель, чистенько. На кухне двойные стеклопакеты, в остальных помещениях – деревяшки. Комнатных растений нет в помине, за исключением искусственной розы на тумбочке в прихожей. Нет у дамы тяги к зелени и хлорофиллу – это случается. С молчаливого разрешения хозяйки он придирчиво осмотрел ниши, антресоли, шкафы для одежды. Выглянул на лоджию, балкон, обозрел окрестности. Стало смешно.

– Ложитесь спать, Ирина Владимировна. У вас надежный засов. Запритесь, и никто вашу дверь не взломает. Открывайте только мне. Ни друзьям, ни родным – никому. Тем более незнакомым. Впрочем, женщина вы умная, сообразите. Утром наберете мой номер, я приду.

Женщина нерешительно мялась в прихожей, кусая губы. Неуютно ей было в уютной квартире. И Максимову неуютно. Домой хотелось, спать. До чего нелепая ситуация! Он чувствовал, что краснеет. Женщина подошла вплотную. Он немало повидал особ, заводящихся в экстремальной ситуации, когда опасность заставляет бурлить гормоны. Ирина Владимировна исключением не стала.

– Вам не нравится, что можно быть смешным, Константин Андреевич? – произнесла она вкрадчиво. – Мне тоже не нравится. Но я боюсь, как вы не понимаете? – Она потянулась к висящей на крючке связке из двух ключей. – Возьмите ключики, Константин Андреевич, это запасные, может, пригодятся…

Он взял, отметив машинально, что проку от ключей при запертом засове маловато.

– У вас имеется еще один дубликат?

– Нет, не имеется… – Ее дыхание обжигало. Это вожделение пополам со страхом – убойная пороховая смесь…

– Спокойной ночи, Ирина Владимировна. – Он сглотнул и заставил себя отстраниться.

– Вы можете остаться, Константин Андреевич… – Мягкая ладошка прикоснулась к щеке, поползла на шею, скользнула к верхней пуговице. Она дрожала.

Отступать достойно уже не получалось. Он отодвинулся к двери, как-то судорожно тряся головой. Трудно объяснить возбужденной женщине, что ты хочешь, можешь, с удовольствием швырнул бы ее в койку… но остатки совести не позволяют.

– Вы чего-то боитесь? – разочарованно прошептала женщина.

– Боюсь, Ирина Владимировна, – попробовал он отшутиться. – В детстве паровоза боялся, в зрелости – женщин в полумраке прихожих… Очень рад бы, Ирина Владимировна, но, извините, не могу. Я уже наблюдался сегодня в чужой постели. Из нее, собственно, и к вам. Пригласите меня, пожалуйста, послезавтра, когда проблемы утрясутся, договорились?..

Он не мог уйти просто так, чувствовал – совершает ошибку, но куда уж тут вникать в ее природу? Забрался на ребячьей площадке в паровозик (таких он в детстве не боялся) и принялся безжалостно опустошать сигаретную пачку, наблюдая за ночными посетителями дома.

На лампочках над подъездами местный ЖЭК экономил – все равно побьют, а не побьют, так выкрутят. Двор в районе полуночи погрузился в тишину. Гасли окна. Последним в наблюдаемом подъезде погасло кухонное – на первом этаже. Входная дверь стала серой. Холодало. В ноль часов семь минут соседний двор огласил хохот загулявшей компании. Неясные тени проплыли по пустырю и пропали. По прошествии четверти часа зашуршало по подъездной дорожке. Максимов напрягся. Человек до подъезда не дошел – свернул в соседний. Приглушенный мужской кашель, скрежет петель. Через несколько минут по этой же аллейке, но с другой стороны, зацокали каблучки – женщина спешила. Но и данную особу подъезд клиентки не привлек, проследовала мимо и свернула за мужчиной – в соседний. Невнятное пятно и тот же скрип…

Нагулялся Максимов предостаточно. Будет спать как убитый. Подавив зевоту, он выбрался из паровозика и размашистым шагом направился к вокзалу – ловить первое подвернувшееся такси.

3

– Ты не посеял в ее квартире семена разврата? – искренне изумлялась наутро Екатерина. – Тяжкая болезнь, Константин Андреевич. Я понимаю, можно быть правильным на словах – и всячески поощряю эту инициативу, – но на деле!.. Берегись, так можно совсем от жизни оторваться. Задумался о чем-то, нет?

– Думаю, – огрызнулся Максимов, – можно ли женщин посылать в космос?

– А зачем? – не сообразила Екатерина.

– Гы-гы, – заржал Вернер. – Это довольно далеко и вполне прилично. Отстань от него, Екатерина. Видишь, батька волнуется.

– Константин Андреевич, а вы еще раз позвоните, – подал дельный совет Олежка. – Может, вышла куда?

Повод для волнения был достойный. Ни домашний, ни сотовый телефоны Ирины Кулагиной не отзывались. По городскому номеру – длинные гудки, по мобильному – «Абонент отключил телефон»…

– Вспомнила, – хлопнула себя по лбу Екатерина. – Был подобный прецедент в местной криминальной практике. Лет уж восемь тому. Некто Черемуха – задвинутый на язвах современного общества, страстный и положительный борец с безнравственностью – узрел во сне Господа в белых одеждах и лично из высоких уст принял установку: дави шлюх! Парень был простой как рубль, года три в психушке отсидел, понабрался от мыслителей… Сунул нож под мышку, удавку в карман и отправился на божий промысел. Подцепил хорошенькую шлюшку, заволок в подвал, привязал к трубе и объявил, что на третью ночь она умрет. А пока это радостное событие не свершилось, заставлял ее читать нараспев молитвы, а когда она сбивалась или плакала, лупил палкой… Взяли «сверхсущество» на вторую ночь, когда крики из подвала уже невозможно было игнорировать. Отправили товарища обратно в психушку – с подобными общаться о загнивающем обществе. А девчонка подлечилась – и бегом на родную панель…

– Проследить жизнеописание психа? – насторожился Лохматов.

– Можно, – пожал плечами Максимов. – За восемь лет какого только дерьма не утекло. Но непохожа наша Ирина Владимировна на женщину соответствующего поведения – вот в чем закавыка… Она могла ею стать, не случись в жизни технического образования и удачно подвернувшегося бизнеса, но ведь не стала?

– А ты уверен, что не посеял в ее квартире семян разврата? – оживилась Екатерина. – Вспомни, Костик, может, хоть одно маленькое зернышко?

– Ну разве только маленькое, – задумался Максимов.

Телефон запищал как голодный галчонок. Все посмотрели друг на друга. Вернер спохватился, проглотил созревшую остроту, схватил сотовый и принялся слушать. По мере впитывания информации глаза у Вернера делались большими, детскими, улыбка – самодовольной, а к завершению разговора расплылась до ушей.

– Мерси, Элен, – порывисто поблагодарил Вернер, – ты величайший гений эпохи.

– Как странно, – пробормотал Лохматов. – Я считал, что в мире есть один величайший гений эпохи – Джордж Буш-младший.

– Даже не знаю, с чего начать, – волнуясь, возвестил Вернер. – Словом, это все о нем, Константин Андреевич. О муже супруги гражданина Шатрова.

– А это кто? – не сообразил Олежка.

– Гражданин Шатров, – догадалась Екатерина, – муж гражданки Шатровой и объект, за коим лучезарная Элен с подачи Вернера продолжала рулить.

– Везучая девушка! – воскликнул Вернер. – Сегодня в семь утра Шатров, как обычно, вышел из дома, но отправился не на работу, а совсем в другую сторону. Заинтригованная Элен поволоклась за ним и, к величайшему изумлению, оказалась на железнодорожном вокзале, где Шатров встречал омский поезд! Семнадцатый вагон, прибывший в Омск из Петербурга и прицепленный к местному фирменному составу! Из вагона прямо в его дрожащие объятия выпала хорошенькая девчушка, и они сплелись в порыве слепой, безудержной страсти! Элен там чуть не кончила.

Екатерина в восторге захлопала в ладоши. Лохматов засвистел.

– Так вот оно что! – вскричал озаренный Максимов. – Гражданка Шатрова оказалась на сто рядов права! А супруга мы не застукали по одной простой причине – его пассия была в отъезде!

– Как я рада, как я рад! – фальшиво запел Олежка.

– …Томился, болтался по барам в одиночестве, декадентствовал, отгонял шлюх… Как это правильно! Типичное поведение влюбленного человека!

– В общем, Элен к обеду отпечатает фотки, – потирал руки Вернер. – Вызываем эту стерву – пусть подавится своими доказательствами. И гони ее прочь, Константин Андреевич, чтобы духу этой карги больше не было!

– Жалко, – засомневался Максимов. – Не хотелось бы гадить Шатрову. Ведь нашла же что-то девчушка в этом малахольном заморыше.

– А за что его супруга нам деньги заплатила? – развеселилась Екатерина. – Не за ту ли работу, Костик, которую ты обязан выполнять?

– Это действие во благо Шатрова, – начал пылко убеждать Вернер. – Устроит мужу взбучку, проснется в нем гордость, а также боль за бесцельно прожитые годы, побежит разводиться, а попутно женится на своей девчонке – и умрет с ней счастливо в один день.

– Здорово! – воскликнула Екатерина. – Костик, как насчет досрочного озеленения в связи с радостным событием?

– Перебьешься, – сразу насупился Максимов. – Официальная зарплата через три дня.

– А неофициальная?

– А на неофициальную наработала одна Элен.

Всеобщее возбуждение, однако, не уняло тревогу. Телефоны Ирины Владимировны продолжали молчать. В фирме «Бетаком» раздраженно лаяли в трубку, что Ирина Владимировна сегодня на работе не появлялась, в связи с чем назревает крупный российско-шведский скандал.

– Собирайся, Вернер, – принял решение Максимов, – поедем к Кулагиной. Не нравится мне ее продолжительное молчание.

…За стальной, вычурно декорированной дверью было тихо. Три звонка – достаточно, чтобы проснуться. Максимов позвонил соседям. Тишина. Трудятся люди. Вопросительно глянул на Вернера. Тот пожал плечами. Он вообще делал вид, что его здесь нет.

– Не ко мне, Константин Андреевич. Ты сам меня сюда привез. Если хочешь, взламывай. А не хочешь, кликай ментов.

Максимов медленно выудил из кармана ключики. Задумчиво подбросил на ладошке. Два замка. Длинный, стальной, – от верхнего. Фигурный, латунный, – от нижнего.

– Ну ты даешь, – присвистнул Вернер. – А какого мы тут корчим из себя погорельцев?

– Засов с обратной стороны, – пояснил Максимов. – Клиентка получила строгий наказ запереться. Не думаю, что она экстремалка.

– А зачем достал? – логично поинтересовался Вернер.

– Машинально.

– Ну так и вставь машинально! Длинный – вверх, короткий – вниз…

– Знаю. – Непроизвольно навострили уши. Спокойно в подъезде. Этажом ниже собака у кого-то скулит. Не в диковинку проникать в чужие квартиры, но каждый раз неприятный озноб по коже. Статью никто не отменял, а доказывать, что ты не вор, – занятие ужасно смешное.

Верхний ключ со скрипом провернулся. Со вторым пришлось повозиться – тугая посадка и вращение против логики. Дверь открылась.

– Во как, – ухмыльнулся Вернер.

– Не к добру, – напрягся Максимов. Лоб внезапно взопрел. Впечатления абсолютной дуры Ирина Владимировна не производила. – Пошли, Вернер.

Визуально обстановка оставалась той же. На кухне порядок, сотовый на столе заряжается, стиралка знаменитой марки (сделано с трудом), в ванной и уборной стерильно. «Тещина» комната практически нежилая – голые стены и палас. Далее смежные. В первой – никого, мягкая мебель насыщенной раскраски, телевизор, лоджия. Во второй – балкон, выходящий на обратную сторону дома, нежно-опаловые обои, кровать. На кровати Ирина Владимировна в огорчительно неживом виде…

– Как и было обещано, – вздохнул Вернер. – Прокололся, Константин Андреевич, не уберег бабу.

Максимов сжал зубы. Прокололся, как последний дилетант… Он вошел в спальню на носках, сделав знак сотруднику не шевелиться. Ирина Владимировна, совершенно обнаженная (есть такие дамы, не любят ночные сорочки), лежала на скомканной простыне. Позвоночник выгнут, руки разбросаны. Одеяло свисало на пол, подушка в углу. Шею жертвы, будто ошейник, окольцовывал круговой след от удавки. Лицо искажено, глаза навыкат. В мутноватых зрачках – страх перед незаслуженной смертью. Похоже, в процессе удушения она усердно молотила ногами – простыня задралась до середины. Красивая женщина. Вот только жаль, что Максимов небольшой ценитель обнаженной мертвой красоты.

– Сгинь в прихожую и звони ментам, – приказал Вернеру.

– Не нравится мне это дело, командир…

– А я в восторге, – огрызнулся Максимов. – Звони, Шурик, не ломайся, авось выкрутимся.

В отсутствие Вернера он еще раз прошелся по квартире – словно кот, метящий углы. Осмотрел окна, балкон с лоджией. Интересно, самый элементарный способ убийства он прошляпил. Не верилось, что это всерьез. Поставил бы простейший заслон. Или сам посидел в засаде – не облез бы за ночку.

Когда в квартиру, топая, как стадо бизонов, вторглась милиция, Вернер с Максимовым сиротливо мялись на коврике в прихожей. Трое в форме, трое без – один эксперт при чемоданчике, он же фотограф, другой – штатный медик, третий – невысокий, подтянутый, сорокалетний, со шрамом около глаза. Не рассусоливая, взялись за дело – оборотисто и жестко.

– Капитан Корнеев, – хмуро представился крепыш, – начальник криминальной милиции Железнодорожного района. Документики, однако.

– Вы лично выезжаете на происшествия? – недоверчиво спросил Максимов, вручая бумаги.

– Эта дама была у меня, – хмуро бросил Корнеев, вчитываясь в лицензию. – Частный сыск? Ребята, вы никак отчаянные парни – подставляться под трупы!

– Агентство «Профиль», – приветливо пояснил Максимов. – Та самая частная лавочка, куда вы отфутболили Кулагину, отказав ей в защите и содействии.

Эту фразу он мог бы подержать за зубами. Характер у Корнеева был явно не монашеский. Капитан вспыхнул. Колючие глазки вгрызлись в Максимова.

– Вам придется объяснить, господа хорошие, почему вы оказались в квартире убитой. А главное – как оказались.

– Перестаньте, капитан, – поморщился Максимов. – Почему мы оказались, вы и сами сообразите. Как оказались – еще проще: Ирина Владимировна дала нам ключи. Но едва ли мы смогли бы воспользоваться ключами, соберись убить гражданку Кулагину. Осмотрите входную дверь и обратите внимание на тяжелый засов. А теперь заберитесь в шкуру запуганного, снедаемого кошмарами человека и угадайте с трех раз: запрется ли он на засов?

– Если нет, – поддакнул Вернер, – то наш запуганный человечек – большой оригинал.

Криминалисты, в отличие от Корнеева, свою работу знали. По утверждению медика, смерть наступила около семи часов назад – ориентировочно в четыре утра. Этот неоспоримый факт и спас приунывших сыщиков от немедленной расправы. Им позволили шататься по квартире – не заходя, впрочем, в спальню и держась подальше от входа.

Вихрастый парнишка с сержантскими лычками сторожил «покойницкую». Украдкой посматривал на обнаженное тело. Поймав насмешливый взгляд Вернера, густо покраснел.

Штатный медик предположил, что сексуального насилия не было. Экспертиза, конечно, поработает, но он и так уверен. Перелом подъязычной кости; причина смерти – механическая асфиксия. Даму просто задушили – подкрались к спящей, набросили удавку. Предположительно тонкий капроновый шнур. А может, нейлоновый, в обиходе – леска. Но смерть пришла не сразу. Состояние тела и кровати… В общем, потерпевшая долго сопротивлялась. Но совсем не потому, что убийца в детстве мало каши ел. Не нужно иметь накачанные мышцы, чтобы стиснуть нежное женское горлышко. Имеется мнение, что убийца развлекался. Выбрал безопасную позу в голове жертвы – то усиливал зажим, то ослаблял. Но не так, чтобы дать несчастной вырваться. Она колотила ногами, извивалась, пытаясь дотянуться до убийцы, а он куражился – убивал ее медленно, со смаком. Словно намеренно давал Ирине время проникнуться, осознать неминуемость гибели. Может быть, произносил при этом какие-то слова, обосновывал свои действия…

– Нужно проверить, не пропали ли из квартиры ценные вещи, – угрюмо соригинальничал Корнеев.

– А как вы проверите, капитан? – удивился Максимов. – Жила одна, спросить не у кого. Не утруждайтесь. Можете не верить, но ограбление не проходит. В квартире порядок. Я был здесь вечером. Убийца, конечно, мог забрать что-то ценное – но уверяю вас, убийство не ради ограбления. Оно должно было состояться. Задумка такая у таинственного инкогнито.

– Вы утверждаете, что убийца в дверь не входил, – проворчал Корнеев. – А как, по-вашему, он изволил появиться?

– Ну, во-первых, я не поручусь со всей уверенностью, – пожал плечами Максимов. – Теоретически потерпевшая могла сама открыть дверь. Например, услышала знакомый голос. Или просто забыла, что ее должны убить. Но практически… сами понимаете. Во-вторых, давайте рассуждать здраво, капитан. Мы вошли в эту квартиру с Ириной Владимировной незадолго до полуночи. В квартире никого не было – я проверил. На балконе с лоджией – аналогично. По моему убедительному настоянию Ирина Владимировна заперлась на замки и засовы и легла спать. Не смотрите с ухмылкой, капитан, – секса не было. Ни насильного, ни полюбовного. Экспертиза покажет. Спуститься с крыши на балкон или лоджию убийца не мог – осталась бы веревка. Спустился, а затем по ней же поднялся? Но зачем? Проще покинуть квартиру через дверь. Сообщник с крыши поднял веревку? Не думаю, что были сообщники. Ваше дело проверять, капитан, но я почти уверен – работал одиночка. С земли подняться нельзя: пятый этаж. А ловких ниндзя, карабкающихся по стенам, мы рассматривать не будем. Остается единственный приемлемый путь – через лоджию соседей. Эти лоджии смежные, хотя и расположены в разных подъездах. Перелез, и все дела. И только с лоджии, заметьте. На балконе этот номер не пройдет. Там соседние балконы не смыкаются – между ними пропасть – а сверху балкона нет. Убийца перелез с соседской лоджии, припасенным инструментом оторвал шпатик на раме – это несложно, всего лишь хлипкая рейка на разболтанных гвоздях. А спешить абсолютно некуда, и шум поднять не боялся – спальня одинокой женщины в другой комнате. Аккуратно выставил стекло, забрался в квартиру, сделал черное дело… По окончании процедуры вернул стекло на место, отодвинул засов на двери и спокойно вышел. А покидая место злодеяния, запер замки. Ключи лежали в прихожей на тумбочке – мне Ирина Владимировна дала запасные.

– То есть ключи он унес с собой? – задумался Корнеев.

– А разве это трудно? Но далеко не унес, не сомневайтесь. Мусорка под боком. Или кусты. Зачем держать при себе многозначительную улику?

– Считаете, их можно найти?

– Капитан, вы тянете резину. Ключи не убегут. Давно пора отправить молодцев в соседний подъезд. Доставить всех живущих за стеной в отделение и трясти как грушу. Ждем пришествия, капитан?

Последнее высказывание не добавило бонусов в актив агентства. Молодцы удалились, но дружелюбия Максимов не почувствовал. Криминалист скептически осмотрел окно, увлекся, приподнял шпатик и вынужден был признать, что господин частная ищейка, возможно, прав – рейку недавно отдирали. Но отпечатков пальцев в данном ареале нет. Преступник не дурак оставлять отпечатки. Капитан Корнеев раздраженно фыркнул и махнул рукой: работайте. Вскоре прибыли молодцы, командированные в соседний подъезд. Безнадежно, развел руками сержант. К двери не подходят, – возможно, нет никого. Сносить железку, к чертовой матери, – оснований не набирается. Да и прочная она, подлюка. Позвонили соседям – там бабка глухая, дальше носа не слышит, ей соседи по барабану, кроме верхних, которые постоянно бабку топят. Так что забирать на казенные харчи вроде некого.

– Хорошо, разберемся, – вынес вердикт Корнеев. – Сушков, вызывай труповозку. А вас, господа хорошие, – вперился в тоскующих сыщиков, – милости просим в управление. За выяснением, так сказать, пикантных подробностей.

С этим предстояло смириться. Раз попался – терпи. По своей воле от милиции невиновные граждане не убегают – это суровая проза жизни. Впрочем, Вернера долго не мурыжили. Переписали исходные данные и отпустили с богом – куда он денется? «Держись, командир, я с тобой», – пробормотал Вернер, шустро покидая районку.

Максимова терзали еще три часа. Заняться капитану в своих пенатах было нечем – трепал нервы лично. Благо хоть не били и в браслеты не заделали. Максимов терпеливо во всех подробностях описывал дело (почти не завирая), а капитан, потягивая что-то кисломолочное, чинил крючкотворство – записывал «признательные» показания. За собой вины он определенно не чувствовал – откуда ей взяться, вине? Если к каждой гражданке, получающей угрозы, приставлять милиционера – милиционеров не хватит, обнажится передовая и общество захлестнет волна преступности. Впрочем, надо отдать ему должное – вину в случившемся агентства «Профиль» и лично Максимова капитан Корнеев рассматривал лишь гипотетически: мол, пока живите, но, если что, вернемся. Однако пристрастие к Максимову испытывал нешуточное – откуда бы такое занудство? Данное положение вещей начинало тревожить – почему все не так? Корнеев явно присматривался к сыщику, лелея козырный интерес. Но разбойника с большой дороги старался не изображать. Разрешил курить, а когда подошло время обеда, расщедрился на бокал с чаем. Бледную жидкость, отдаленно напоминающую всемирно известный напиток, Максимов осилил, но от предложенных крекеров отказался наотрез – не любил он крекеры.

– Послушайте, капитан, – не выдержал сыщик, когда Корнеев попросил повторить уже описанную и разжеванную историю, – я сам когда-то работал в милиции… но давайте будем честными – работать вы не любите и не хотите. Сделать жупел для приличных граждан – легко. Пугать детишек – еще проще. Не ругайтесь, капитан. У меня соседи, молодая семья, замучились со своим пятилетним чадом. Безобразничает на каждом метре. То цветы подергает, то лужу на паласе сделает, то коту усы отрежет. Совсем доконал родителей. А лупить душа не позволяет – интеллигентная у них душа. Чего только не делали, даже милиционером пугали – вот придет злой дяденька в погонах, тогда узнаешь. А пацан смеется, хоть бы хны. Переполнилась чаша маминого терпения: спустилась на улицу, отыскала постового, сунула ему двести рублей: помогите, мол, поднимитесь в квартиру… И что вы думаете, капитан? Помог. Правда, бедный малыш теперь икотой страдает пополам с заиканием, а у молодой семьи пожизненная идиосинкразия на милицию…

– Послушайте, Максимов, – перебил Корнеев, – вам никогда не предсказывали, чем вы закончите? Хотите, напророчу?

– Да мне плевать на ваши пророчества, капитан, – вспыхнул Максимов. – Зла на вас не хватает. Дается конкретная улика – преступник явился через лоджию. Трясите соседей, работайте, время уходит…

Ударная волна не успела сразить – явился похожий на кота Базилио оперативник с докладом.

– Полная фигня, товарищ капитан. Потерпевшая проживала в сто двадцать шестой квартире. За стенкой – девяносто первая. У них действительно общая лоджия. Через загородку можно перелезть – если высоты не боишься. Прописаны в девяносто первой муж и жена Плитченко. На данный момент трудятся по контракту в Германии… городок какой-то мелкий в Баварии, названия не помню. Квартира сдана внаем через агентство «Жилгарант» – «чистоплотной» таджикской семье, которая жила в ней не больше полугода. Глава семьи получил на рынке по голове, семья в экстренном порядке покинула город, следы потеряны, а жилплощадь вроде как пустует, хотя формально сдана и по сентябрь оплачена. В общем, темный лес, товарищ капитан. Соседи по площадке допрошены, но после таджиков никого подозрительного не замечали. Ключи от квартиры последние жильцы в агентство не сдавали. Могли утерять, могли снять копии – долго ли заказать? А может, и вообще, полночный бред, товарищ капитан. – Оперативник покосился на зевающего Максимова. – На замках следы вскрытия отмычкой отсутствуют – если открывали, то только ключами.

– Понятно, – угрюмо кивнул Корнеев. – Ступай работай.

Мучения продолжались. До конца рабочего дня оставалось время. Корнеев уморился. Сунув руку куда-то под стол, извлек хрустальную стопку, коньячную бутылку, плеснул на две трети, глянул на Максимова, поморщился. Какие-никакие, а русские люди. Извлек вторую стопку, нацедил половину, подумав, добавил себе, драгоценному, и выхлебал в два глотка. Небрежным жестом предложил Максимову – давай. Взращенный на приличном пойле, Максимов осторожно выпил. Нет, ничего – коньяк в своих загашниках начальник криминальной милиции держал терпимый.

– Можно идти? – осторожно спросил Максимов. – Или в камеру?

Корнеев покосился на часы.

– Товарищ капитан, прибыл муж потерпевшей, – сунулся в дверь сержант, – Вадим Кулагин, насилу отыскали. Настаивает на встрече с вами. Впустить? Или снять показания?

– Впусти, – снисходительно разрешил Корнеев. – А вы, Максимов, пока свободны. Подписку о невыезде брать не будем, но, сами понимаете, из города лучше ни ногой.

По лицу вошедшего было заметно, что с капитаном Корнеевым он знаком. А это уже занятно. Бывший муж убиенной и капитан милиции, отфутболивший убиенную к частным сыщикам, – приятели? Вошедший явно не состоял в гармонии с окружающим миром. Сутулый, взъерошенный очкарик в кожаной жилетке и нестираных джинсах. Пугливо покосился на Максимова, с надеждой – на капитана. Не сказать что потрясен гибелью экс-супруги, но расстроен здорово.

Хорошо бы пообщаться с этим типом, поселилась в голове неудачная мысль. На улице он прогнал ее прочь. Дело окончено, не успев начаться. Свою миссию агентство «Профиль» с позором выполнило. Влезать в расследование убийства не только хлопотно, но и опасно. Агентство не занимается уголовными делами, тем более бесплатно. Для этого существует милиция. А удел Максимова – искать пропавших болонок и блондинок.

О том и сообщил коллегам по прибытии на место службы.

– Дружно выбросили из головы, друзья. Ничего не было – коллективная галлюцинация. Прокол с Ириной Владимировной – мой личный прокол и мои же угрызения совести. На ошибках мучаются. Ну все – можете идти. Утром с нетерпением жду. Будем вызывать гражданку Шатрову.

– Не казнись, Костик, – пожалела начальника Екатерина, – ты не виновен в ее смерти. Просто обстоятельства так криво сложились.

– Не вмастила судьба-злодейка, – поддакнул нехарактерно тихий Вернер.

– И будьте осторожны, Константин Андреевич, – тоном чревовещателя предостерег Олежка, – людям свойственно наступать на те же грабли. Думают, что наступают на другие, а как присмотрятся – те же…

4

– Ты поставил очень трудную задачу, папа, – жалобно заявила Маринка, выгружая из духовки надоевшую пиццу. – Я опять начинаю пропускать уроки и получать двойки. В автосалоне «Рено» все приличное начинается с шестнадцати тысяч – причем в евро; на «Тойоте» сегодня субботник, на «Опеле» – ревизия, на «Хонде» – налоговая. Вариант с «Окой» рассматривать не будем, ты явно погорячился. Мини-«БМВ» всем хорош, но опять производитель отозвал тридцать тысяч машин: не контачит стояночный тормоз. У «Феррари» не в порядке масляные шланги, у «Крайслера» спинки сидений сами отбрасываются, у «Вольво» кресла самовозгораются, потому что электропечи замыкает… Задолбали эти буржуи. Я прямо в растерянности, папахен.

Максимов печально улыбался. Чем бы дитя ни тешилось…

– Хорошо, Мариша, давай поднимем планку еще на две тысячи. Напряжемся как-нибудь, пояса затянем.

– Это здорово, пап, – обрадовалась дочь. – За семнадцать «тонн» мы себе такую тачку забубучим… Жуй быстрее, дуй к своей тете Маше, а я по Интернету поброжу…

Какая-то мистическая подворотня между проспектом и Машиным домом! Он вошел в нее, как в облако тумана, повинуясь гласу интуиции: сейчас что-то будет! – предполагал, видимо, таинственную незнакомку, окутанную ароматом цветов и альпийских трав и страдающую обостренным интересом к частным сыщикам. И не прогадал. Но ошибся. Инцидент случился иного рода. Первым делом он услышал цокот каблучков – убыстренный, отчаянный. Женщина вбежала в полутемную арку с противоположного конца, сделала несколько шагов, споткнулась.

– Отстаньте от меня!

Гулкое эхо побежало по стенам. Топот мужских ботинок. Короткий крик, оборвавшийся на высокой ноте. Возня, удар чего-то мягкого о стену.

– Молчи, сука…

Максимов в темпе преодолел две трети тоннеля. У стены расплывчато копошились тени. Два ночных проходимца отбирали у невысокой женщины сумочку. Прижатая к стене, она умудрялась крепко держаться за ремешок, молотила свободным кулачком по воздуху и попискивала. Одному ублюдку удалось схватить ее за руку, вывернуть – дама вскрикнула; другой выдернул сумку. Замок раскрылся – содержимое со звоном посыпалось на брусчатку.

– Стоять, милиция! – рявкнул Максимов.

– Колька, атас! – Кучка распалась – две тени шарахнулись в стороны, разлетелись кто куда. Первый ушел – рванул в проходной двор. Второго он перехватил – метнулся наперерез, двинул кулачищем. Ублюдка завертело по спирали и впечатало в сырую стеночку.

– Ах ты падла… – выдохнул грабитель, проявляя незаурядную прыть и уходя Максимову под локоть. Рукав затрещал, но хулиган вырвался, рванул со всех ног. Максимов машинально сделал скачок, запнулся о брошенный ридикюль и грохнулся всеми своими семьюдесятью пятью килограммами живой массы…

Душевно приложился, ощутимо. Когда поднялся, отплевываясь, тех двоих уж и след простыл. Женщина сидела, по-прежнему вжимаясь в стеночку – даром что обрела свободу.

– Вы в порядке?

– В полном… – простонала женщина. – Послушайте, вы правда из милиции?

– А это тайна великая есть, – загадочно ответил Максимов, отряхивая колени. – Давайте руку, поднимайтесь. Не сидеть же вам тут всю ночь.

– А… уже можно?

– Нужно, – усмехнулся Максимов. – Полагаю, на сегодняшнюю ночь для вас приключения закончены. Приходите завтра, желательно в одиночестве – приключения продолжатся.

– Господи, вы шутите, – сообразила дама, протягивая руку. Ладошка у нее была мягкой, но упругой. Легко поднялась, одернула платьице. – Спасибо вам, – опустилась на корточки и принялась на ощупь собирать ценнейшие в женском обиходе вещи.

– Где они на вас напали? – Максимов присел рядом, чтобы не маячить истуканом.

– В соседнем дворе, – охотно поделилась барышня. Голос уже не дрожал. – По-моему, они шли за мной, поджидая удобный момент. А я и не сообразила…

– Хотя и могли.

– Могла. Но… Шампанского сегодня выпила – три бокала – голова поплыла… Я в фирме «Витапласт» работаю, за Западным вокзалом. Корпоративная пьянка – три года с момента основания фирмы. К полуночи будут развозить загулявших по домам, а мне уже хватило, от шампанского дурно стало… Пошла пешком – а там, на Западном, как назло, ни одного такси, ну я и подумала – дворами пробегусь, а на Котовского чего-нибудь поймаю. Вот и поймала.

– Еще не поздно, кстати, – напомнил Максимов. – Пойдемте, я провожу вас. Вы все собрали?

– Кажется, все… о господи… Я возьму вас под руку? Мне так спокойнее.

На Котовского горел единственный фонарь. Туда он и повел свое новое приобретение. Ценное, надо признать, приобретение. Фигуристая, стройная, под тридцать. Большие глаза с серебринками. Поверх платья – ветровка по сезону. На голове, правда, бог весть что.

– Не пугайтесь, – засмеялась женщина. – Совсем недавно это была модная концептуальная прическа. Больших денег стоила. Послушайте, – она всмотрелась в лицо Максимова, – а что-то непохожи вы на работника милиции… Меня, кстати, Оксаной зовут.

– А меня, кстати, Костей. – Максимов поднял руку – показались лучи фар. Судя по лязгу и натруженному кашлю, приближалось пожилое отечественное корыто. – Далеко живете, Оксана?

– На Студенческой… Послушайте, Костя, а вы действительно считаете, что на этом рыдване я с комфортом доеду? – Она пристально смотрела на спасителя, и, похоже, ей не хотелось никуда уезжать.

– Убежден, Оксана. – Ночное «такси» заскрипело тормозами. – Более безопасного транспорта в темное время не придумать. Десять минут позора – и вы дома. Шеф, – распахнул он дверцу, – даму доставь до Студенческой.

– А нехай залазит, – добродушно прогудело нутро.

– Но без глупостей, отец. Я запомню номер.

– А запоминай, – засмеялся водитель. – Я из глупостей, парень, почитай, лет как двадцать вышел. Разве что по выходным, со старухой…

– Спасибо вам, Костя, – пробормотала женщина, неохотно отпуская локоть.

– Счастливо добраться, Оксана. И пореже ходите подворотнями. Их трудно назвать короткой дорогой.

Он проводил глазами громыхающее недоразумение. Пожал плечами и принялся вспоминать, куда направлялся. А направлялся он в принципе к Маше.

На настольном календаре красовалось пятое мая. Максимов задумчиво оторвал листок, скомкал, бросил в корзину. Получилось шестое, четверг.

Недавно пообедали. Всем составом, поручив Любочке хлопать мух, добрели до итальянской пиццерии, где и заказали блюдо – одно на всех, но необъятное. Мнение Максимова, облопавшегося пиццы на две жизни вперед и воспринимавшего ее как дембель перловку, в расчет не брали. Он начальник в офисе, а не в кафе.

Двумя часами ранее пышнотелой гражданке Шатровой были торжественно вручены документальные подтверждения неверности супруга, добытые Элен на вокзале. Не поймешь этих женщин. То орет как ненормальная, обвиняя сыщиков в некомпетентности и категорически отказываясь признавать мужа лояльным и любящим. То разражается горючими слезами и причитает, что она не верила до последней минуты и даже сейчас не верит («Что вы мне подсовываете фотомонтаж? Это не мой муж, вы приделали кому-то голову моего мужа! Думаете, я проглочу?!»).

Но это было давно. После обеда ситуация совсем иная. Напротив Максимова сидела посетительница. Ее снедал страх. Он тоже испытывал дискомфорт и больше всего на свете мечтал провалиться куда-нибудь в канализацию. И не всплывать, пока она не уйдет. Звали посетительницу Алисой Верницкой. Хрупкое создание слегка за двадцать. Личико бледное, выразительное. Остренький носик, скулы. Не сказать что очень симпатичная, скорее на любителя (редкого), но определенная изюминка в наличии имелась.

За ее спиной яростно жестикулировала Екатерина. Делала страшные глаза и пилила горло ребром ладони. Вернер крутил пальцем у виска, беззвучно ругался и временами хватался за голову, раскачиваясь, будто маятник. В проеме мерцал изумленный Лохматов – цеплял начальника испуганными глазами и протестующе мотал шевелюрой. «Те же грабли, Константин Андреевич, те же грабли…» – шептал беззвучно.

– Он позвонил в субботу, первого мая… – запинаясь, говорила Алиса. – Вы знаете, я сразу до смерти перепугалась, я такая впечатлительная… Побежала в милицию – в свою, районную…

– А в каком районе вы, простите?..

– В Заельцовском.

– Продолжайте.

– Но это было в праздник, там никого не оказалось. Дежурный сделал вид, что выслушал, посмеялся и выставил меня на улицу. Посоветовал зайти через день… если не передумаю. Я посидела в кафе, немного успокоилась. Два дня ничего не происходило. А четвертого вечером… он опять позвонил и сказал, что четыре дня осталось… Я всю ночь не спала, ревела, утром опять понеслась в милицию, но они же там такие деревянные… – Бледное существо изобразило на глазике слезинку, смахнуло, а полившийся далее ручей было просто бессмысленно смахивать.

– Совсем деревянные? – для порядка уточнил Максимов.

– По пояс, – подсказал Вернер.

– Меня направили к какому-то следователю, – изливалась Алиса, – он оказался похмельный в три ряда, сперва хихикал, а потом давай орать, что его отвлекают от работы…

Взаимодействие между районными управлениями явно не прослеживалось. Утром пятого числа Ирина Кулагина была мертва уже более суток. Знай трудяги, что произошло у соседей прошлым днем, – даже похмельный следователь должен был совершить какое-то телодвижение.

– А вот плакать, девушка, нехорошо, – укоризненно заметила Екатерина. – Поплакать вы могли и дома.

– А я и дома плакала, – всхлипнула Алиса.

– Интересный момент, Константин Андреевич, – произнес с порога Лохматов, – не успевает он завершить с первой… м-м, клиенткой, а параллельно уже начинает разрабатывать следующую. Нетерпеливый какой-то экземпляр.

Алиса испуганно обернулась. Вернер с Екатериной мигом перестали гримасничать и молитвенно уставились в потолок.

– Подождите… – потрясенно забормотала Алиса. – Что вы имеете в виду… завершить и разрабатывать? Не хотите же вы сказать, что уже был такой случай?

Обращалась она персонально к Лохматову, тому и пришлось густо краснеть и выкручиваться.

– Был такой случай, – кивнул Лохматов.

– И что с ней стало?

Олежка дипломатично пожал плечами.

Алиса повернулась, скрипнув стулом. Максимов тоже пожал плечами.

– Убили, – простодушно пояснил Вернер.

Настала очередь Максимова крутить у виска. Вернер быстро соорудил наивную физиономию: у нас запрещено говорить правду?

Алиса напряглась, зарумянилась было, затем ослабла и моментально побелела. Ручонки, теребящие батистовый платочек, упали на колени. Занавес.

– Минуточку, – нахмурился Максимов, – мы не в театре – играть трагедию на пустом месте. Постарайтесь успокоиться, Алиса. Ничего не случилось и, дай бог, не случится, если вы возьмете себя в руки. Я не верю в совпадения. Объясните простой факт: каким образом вы очутились в агентстве «Профиль»? Оно ведь находится не на территории вашего района. Трудно представить случайное совпадение: шли мимо, узрели вывеску…

– Я не шла мимо, – судорожно вздохнула Алиса. – В почтовом ящике лежала вырезка из рекламной газеты «Ва-банк». Сыскное агентство «Профиль»: «Мы возьмем на себя ваши заботы… Гарантируем полную конфиденциальность и скорейший результат… Недорого»…

– Снимаю порчу… – пробормотал Вернер.

– Я случайно обнаружила. Газет не выписываю, письма редко приходят… Поднималась вчера по лестнице – в ящике белеет что-то… Ее так аккуратно вырезали из газеты, но сверху белая полоса осталась, а на ней – «Ва-банк», шестнадцатое апреля. Честное слово, я даже не знала, что у нас в стране существуют частные детективные агентства…

– Кхм, – кашлянула Екатерина. – А вы, извините, девушка, кто по специальности?

– Инженер. Восьмой категории. В конструкторском бюро работаю. Федеральное унитарное государственное предприятие «Кранпроект». – Девица снова зарделась. – В прошлом году институт окончила. Обещают повысить, дать девятую категорию…

– И с каких, интересно, пор мы бросаем гражданам в почтовые ящики свои рекламные зазывалки? – ядовито вопросил в пространство Максимов.

– Я не бросал, – возмутился Вернер.

– И я, – спохватился Лохматов.

– А я тем более, – фыркнула Екатерина.

Воцарилось гробовое молчание. Все многозначительно посмотрели на приоткрытую дверь.

– Я че, дура набитая? – обиделась приемная. – Мне оно надо? Я, между прочим, нанятый работник. Сижу, бумажки перекладываю.

– Вы знаете, я, пожалуй, пойду, – внезапно ожила посетительница. – Вы меня извините, я тут наговорила… – Слабость в сочленениях пропала, Алиса взлетела со стула и, стиснув зубы, устремилась к двери. Лохматов машинально отшатнулся – приказа не пущать не поступало.

Хлопнула дверь. Было слышно, как далеко на лестнице цокают каблучки.

– Ха, – саркастически произнесла приемная, – два по психологии, кол по этике.

– А что мы ей такого сказали? – сморщился Лохматов.

Бес вцепился в извилину и лихо ее скрутил. Максимов выпрыгнул из-за стола. Сигареты – в карман, барсетку – на запястье.

– Екатерина, живо звони Корнееву, прояви обаяние и обрисуй ситуацию. Пусть надавит на коллег из Заельцовки – не совсем уж они деревянные… Лохматов, добудь информацию об этой штучке. Вернер… Хотя что с тебя взять. На связи сиди.

– Андреич, опомнись! – вякнул Вернер. – Сам же насучил…

– Цыц! – рявкнул Максимов, выбегая из агентства.

Это не просто блажь, отметилось в мозгу, а новая победа сил добра над силами разума!

Прекрасный весенний день. Солнышко искрится, травка проклевывается, девушки улыбаются, оголяя бедрышки и пупки. Так и хочется забить на работу, послать все к ядрене бабушке, умчаться на природу и забыться – пусть клещи жрут… Алису вынесло из агентства и швырнуло к бровке тротуара.

«Вывеску бы обновить, – неожиданно подумал Максимов, – триста лет не обновляли». Алису толкнули – какой-то хам в полосатых пижамистых штанах. Извиняться не стал – гоготнул, попрыгал дальше. Девушка затравленно завертела головой, прижимая сумочку к груди. Улица полна двуногих, все спешат, никому нет дела до чужих проблем. Машины гудят, народ на остановке томится. Работяги монтируют гигантский каркас для рекламного щита. Занят полуторамиллионный город…

Алиса неуверенно шла по тротуару. Остановилась, кусая губы, двинулась обратно. Максимов уткнулся в витрину «Книжного мира». Много книг, хороших, разных. Коэльо, Пелевин, Маринина… Она прошла совсем рядом – хрупкое зеркальное отражение. Ступила на проезжую часть и смешно вскинула руку (нечасто инженеры восьмой категории пользуются услугами легковых авто). Мгновенно нашелся любитель необременительной халтурки. Серая «шестерка» свернула с полосы и ткнулась в поребрик. Алиса спросила, водила кивнул. Максимов заметался по тротуару. Целая парковка у агентства, где они все? Грузовик мебельной фирмы, джип с одноименным названием – все не то. А на проезжей части пусто – у светофора замерла стайка. Единственная «хонда-цивик» у бордюра, и ту пытается прибрать к рукам очкарик с «дипломатом». Убеждает водителя, но, похоже, безуспешно. Максимов подскочил в три прыжка, оттеснил очкарика.

– Позвольте! – Да пошел ты… Плюхнулся на сиденье и хлопнул дверцей.

– Шеф, поехали, любые деньги плачу. За серенькой «жулькой» – она у светофора.

– Почему вы все полагаете, будто я такси? – произнес насмешливый женский голос.

Максимов изумленно повернул голову. Крепко сложенная дама в джинсовом костюме, прищурившись, смотрела на него и уже готова была рассмеяться.

– А разве нет?

– Нисколько, молодой человек. – Она уже смеялась, стрельнули лучики морщинок в уголках глаз. – У вас такой смешной вид… Автомагазин видите через дорогу? Собственно, в него я и собиралась зайти. Нет, я в детстве, конечно, мечтала стать таксисткой, за руль села в шестнадцать лет…

Поздно чертыхаться. Работать надо.

– Женщина, милая, – взмолился Максимов, – вернитесь, пожалуйста, в свое детство, всего на несколько минут. Ведь это же прекрасно – возить благодарных пассажиров! А я по завершении поездки куплю вам цветочный киоск – вместе с товаром, «крышей» и продавщицей, хорошо? Вам понравится.

А даме этот парень уже понравился.

– Врете вы все, – рассмеялась дама, давя на газ…

Максимову несказанно повезло. Приятная, улыбчивая, немного с грустинкой женщина, назвавшаяся Галиной, работала инструктором в автошколе «Вираж», то есть «чайником» в вождении не являлась по определению. Серые «Жигули» уже ушли за перекресток. Маячить полминуты на красном означало их полную и безвозвратную потерю.

– И ничего нельзя поделать? – расстроился Максимов.

– Можно, – философски заметила Галина. – Из любой безнадежной ситуации всегда найдется достойный выход. Беда лишь в том, что иногда он причиняет беспокойство окружающим. Держитесь крепче. – Она изящно вывернула руль, объехала неуклюжий фургон и снайперски точно прошла в миллиметре от серебристого «мерседеса». Вынеслась на боковую улочку, подрезав «девятку», обрулила испуганно гудящую «Волгу», пронеслась в зазоре между идущими с приличной скоростью «паджеро» и «тойотой» и впрыгнула в тенистый дворик пятиэтажки.

– Потрясающе, – воскликнул Максимов, – я даже испугаться не успел. А вы уверены, что мы догоним?

– Должны, – кивнула Галина. – Им свернуть некуда. На Пражской асфальт кладут, дорогу перекрыли, два квартала – только прямо. И полоса там двойная – не развернуться.

По дворику пролетели как по автобану. Благородный дог с трусливым визгом выпрыгнул из-под колес. Новый дворик – как близнец первого, переулок, боковая улочка… Степенные «шестьдесят» мимо будки с гаишником, снова рывок – и… аккуратно пристроились в хвост серым «Жигулям», собравшимся свернуть с главной дороги.

– Брависсимо, – восхитился Максимов. – Вы властительница жанра, Галина. Это было потрясающе.

– Потрясающе? – хитро покосилась на него женщина. – Мне кажется, такие слова говорят после хорошего секса.

– Это лучше, чем секс, – не смутился Максимов. – Последний также создает вакуум в желудке, но, должен заметить, не всегда. Риск не тот.

– Согласна, – улыбнулась женщина. – В сексе меньше вероятность быть расплющенным под грудой железа. А кого мы преследуем, не поделитесь?

– Девушку, – лаконично объяснил Максимов, – просто девушку.

– Ну конечно, – фыркнула Галина, – больше некого. Просто девушку. Способную на громоподобный секс. Иначе к чему бы такая суета?

Максимов скромно промолчал. О способностях Алисы в плане извержения грома и сопутствующих молний он не знал ничего, и знать не собирался.

Больше серые «Жигули» Галина не теряла. Как села на хвост, так и довела до парадных ворот Центрального парка, где велась бойкая торговля мороженым и прочей съедобной чепухой.

Не успела Алиса покинуть машину, как от очереди в киоск отпочковался сутулый молодой человек в неприлично расклешенных штанах и бесцеремонно полез к Алисе целоваться. Очевидно, он ее поджидал, а скромная зарплата инженера восьмой категории позволяет иметь незатейливый сотовый телефон. От поцелуев губошлепа Алиса не увиливала, но принимала их без жаркого энтузиазма. Скучающая очередь проявляла признаки интереса. Странная парочка проследовала в ворота и ступила на центральную аллею. Долговязый тип пытался приобнять Алису.

– Идите уж, – проследила за реакцией клиента Галина. – Вижу, как вам не терпится за ними припустить. Подождет мой цветочный киоск… А знаете, в целом странно. Этот молодой жираф не выглядит вашим достойным конкурентом. А так называемая девушка, на мой взгляд, простовата для вас. Или я отстала от жизни? Любовь зла и слепа?

Рассмеявшись, Максимов выудил из кармана визитку и вручил улыбающейся даме.

– Вашими бы устами, Галина. Не любовь зла, а работа.

– Вот оно что, – взметнулись брови, – частное детективное агентство… Послушайте, Константин Андреевич, вам водитель с личным автотранспортом не требуется?

Максимов смутился:

– Обходились пока. Хотя с вашими способностями, Галина… Надо подумать. Звоните. Здесь телефон офиса и мой сотовый.

Оставив на панели две сотенные бумажки и тепло поблагодарив улыбчивую особу, он бросился догонять поднадзорных…

Алиса с «жирафом» сидели на облезлой лавочке в глубине аллеи. Посторонних почти не было. Алиса что-то горячо доказывала приятелю. Телячьи нежности давно завершились. Долговязый субъект был скорее раздражен, чем доволен. Она его о чем-то просила, умоляла, он огрызался. Это продолжалось минут десять. До истерики и заламывания рук дело не дошло. Пламенная речь Алисы сменилась немногословной в исполнении приятеля. Он не говорил, а чеканил. К сожалению, слова не долетали. Затем демонстративно посмотрел на часы, встал и пошел. Алиса потрясенно смотрела ему в спину – раздавленная, оплеванная. Сжавшееся тело обмякло…

До субботы ей ничто не угрожало. Максимов оторвался от вечнозеленой елочки и побрел за парнем. Таинству слежки обучился еще в милиции. Впрочем, красться и испытывать себя на невидимость не собирался – парень его не знал.

Без особых хлопот Максимов довел объект до большого сталинского дома на углу улицы Спартака, где парень вошел в арку и всплыл в ухоженном дворике. Пару минут общался с местным жителем – местный житель выгуливал препротивного питбуля. Похихикали, пожали руки.

Долговязый поволокся в третий подъезд, дал пинка перебегающей крыльцо кошке – бедное животное сделало дугу и с воем зарылось в груду прошлогодней листвы. Максимов вошел следом, на втором этаже обогнал его. «Жираф» бренчал ключами. Покосился на сыщика. На четвертом этаже Максимов остановился, сообразив, что хватит. Парень открыл ключами тридцать девятую квартиру на третьем этаже и резко хлопнул дверью. Прибыл.

Переждав между этажами, Максимов спустился во двор. Покурил на лавочке, стараясь не смотреть на окна. Пользы от этого кукования никакой. И питбуль начинал проявлять гастрономический интерес. Всем ежам понятно, что «жираф» пришел домой. Живет он здесь.

5

Маринка обложилась глянцевыми «Авто-ревю» и вдохновенно постигала азы нелегкой шоферской доли.

– Папахен, ты не будешь возражать, если мы сегодня обойдемся без пиццы? – пробурчала она, не вставая с дивана.

Возражать, по всей видимости, было глупо. Пиццей в доме не пахло. Но Максимов не возражал – он еще обеденную не переварил.

– Согласен, дочь, могу и завтра не возражать.

– Отлично, пап, сооруди себе глазунью, а то устала я чего-то. – Процесс познания входил в не самую благоприятную для родителя фазу.

Держа курс из прихожей на кухню, Максимов задумчиво покосился на телефон. К концу рабочего дня он решительно не наблюдал в агентстве Лохматова. Екатерина присутствовала, дефилируя с лейкой от одного цветочного горшка к другому. Вернер восседал в любимом начальственном кресле и наслаждался зрелищем екатерининских изгибов. Любаша, загрузившая в компьютер десяток игр, втихомолку резалась в «Симпсонс». А Лохматова не было ни в одном углу. Может, так и надо?

Телефонный звонок прорезался в тот момент, когда он положил на него руку.

– Ну что вам рассказать про Сахалин, Константин Андреевич? – бодро начал Олежка. – Именно оттуда и перетекла наша фигурантка – из страны гигантских лопухов и нежных вечерних цунами.

– Ты о ком? – не врубился Максимов.

– Как – о ком? – обиделся Лохматов. – Об Алисе Григорьевне Верницкой – сами же отправили меня собирать о ней информацию. Забыли? Я уже все ноги отбил.

– Я ни о чем не забываю, – строго напомнил Максимов. – Просто мысли иногда разбегаются. Глаголь дальше.

– Так вот. Из этой самой страны она и прибыла. Из всемирно известного города Тымовск. Есть там такая большая деревня, вы не знаете. В ней, кстати, и продолжают проживать Алисины родители. А сама Алиса приехала покорять столицу Сибири…

– Ты об этом в третий раз говоришь, – недовольно перебил Максимов. – Тоже мысли разлетаются?

– А я больше не знаю ничего, – простодушно объяснил Олежка. – Просто парень знакомый на кафедре технического универа помог залезть в архив, там мы ее и откопали. Училась на отлично, в общежитии не жила. В две тысячи третьем выпустилась с красным дипломом. Но кому он нужен, этот красный, в наши-то суровые времена?.. А проживала Алиса все эти годы, да и продолжает это делать, на улице Дачной в двухкомнатной теткиной квартире. Померла старушка два года тому назад, жилплощадь оставила племяннице – то есть непосредственно Алисе, так что в вопросе жилья у фигурантки проблем нет. Это все, Константин Андреевич, дальше глаголить не о чем. Информацией о личной жизни Верницкой не располагаю.

– А это самое главное, Олежка, – мягко пожурил Максимов. – Ну да ладно, отдыхай, спасибо за информацию.

…Не любил он истории про мистику. Все эти таинственные, невидимые глазу силы, знамения, предсказания, роковые стечения, находящие в итоге разумное объяснение, но осадок оставляющие, так что и не поймешь, чего же было больше – правды или этой самой, запредельной…

На подходе к своей любимой подворотне он почувствовал непорядок. Надо менять дорогу к Маше – нормальные герои всегда идут в обход. Но в этот вечер он не стал менять направление – летел на крыльях, поскольку удалось на полчаса пораньше, не убивать же это драгоценное время на объездные пути…

Он отважно вошел в подворотню, смело прижался к стеночке и решительно встал на цыпочки. На месте вчерашней драки кто-то возился.

– Кто здесь? – сдавленно ахнуло под сводом. Женщина подпрыгнула, отпрянула. – Не подходите…

– Оксана, это вы? – изумился Максимов.

– Кто это?.. Постойте… Костя? Вы опять здесь? Вы следите за мной?

– Слежу за вами? Да оставьте, Оксана, какая вы смешная… С какой стати мне за вами следить? Я хожу этой дорогой четыре раза в неделю. А вас какая нелегкая опять занесла?

Максимов оторвался от стеночки и подошел поближе. Женщина напряглась, но не отступила.

– Неприятности у меня, Костя… Вчера, когда эти… сумочку дернули, все посыпалось… Там карта банковская была – пластиковая такая, маленькая. А без нее мне деньги не снять, Костя.

– И вы специально ждали темноты, чтобы искать было удобнее?

– Да я недавно обнаружила! Мимо банка шла, сумочку перерыла – нет моей карточки. Бегу до подворотни – а тут вы…

– Заплатите штраф – новую получите.

– Да придется… Знаете, Костя, для меня пятьсот рублей пока еще деньги. Даже немалые.

– Полностью с вами согласен, Оксана. Деньги есть деньги, давайте искать.

Ему опять придется идти к Маше с дырявыми коленками. Не слишком ли много женщин переходит дорогу в последнее время? Самое смешное, что через десять минут собирания грязи в этой вонючей, затхлой подворотне он нашел злосчастную карточку! Отлетела метра на три и удачно приземлилась в щель. Проводил рукой в непосредственной близости от брусчатки, зацепил округлый кончик и, сам того не желая, жутко обрадовался.

– Держите, Ксюша, свою кормилицу.

Оксана вскричала от радости, и только природная скромность не позволила взять ей Максимова за уши и крепко расцеловать.

– А вы знаете, Костя, я бы так далеко не полезла, спасибо вам. Вы не проводите меня еще раз до такси?

Они опять стояли под единственным функционирующим фонарем. По аллее с матами и перематами прошла компания подростков. Дама робкого десятка – схватила его за локоть и уже не выпускала, пока он не поймал такси.

– Вы же не в милиции работаете, Костя? – с придыханием, привстав на цыпочки, вопрошала женщина.

– Успокойтесь, Оксана, – улыбался Максимов, – не в милиции. Но в организации, обязанной дружить с милиционерами и оказывать им всяческое содействие. – Очередная увитая каббалистическими крючками визитка выпорхнула из кармана и угнездилась в компактной женской ладошке.

– Надо же, – по-детски удивилась женщина, – вы меня так интригуете, Костя… А можно, – она привстала на самые носочки, – я вам позвоню?

– Можно, звоните, – не совсем уверенно разрешил Максимов.

– Или сами мне позвоните. Мой номер хорошо запоминается, – она торопливо, пока очередной рыдван обруливал просевший пласт асфальта, продиктовала. Максимов не хотел запоминать (слишком много женщин). Но как-то автоматически отложилось.

Листок календаря с цифрой «шесть» полетел в корзину. На дворе седьмое. Пятница. Полдень. Напротив Максимова сидела Алиса Верницкая – нисколько не посвежевшая за ночь. За спиной посетительницы уныло мерцали детективы.

– Вы вернулись, – зловеще констатировал Максимов.

– Да, иногда они возвращаются… – свистящим шепотом вымолвил Лохматов.

Екатерина украдкой показала Олежке кулак: схлопочешь, мол, по загривку.

– Он опять позвонил. – Алиса вытянула из сумочки спасительный платочек и промокнула набежавшую слезинку.

– Понимаю, – кивнул Максимов, – намекал на субботу. А суббота завтра. Ну что ж, Алиса, вы успели на досуге поразмыслить, кому из живущих на планете интересна ваша гибель?

– Успела, – понуро согласилась Алиса. – Никому.

– То есть совсем, – уточнил Максимов.

– То есть да. – Алиса решительно кивнула, и было видно, что, невзирая на страх, эта решимость непоказная.

«Любопытный маньяк, – подумал Максимов. – Интересно, он задумывается над тем, кого убивает?»

– А голос мужчины, звонившего вам…

– Незнакомый.

– А теперь внимание, Алиса. Опишите как можно подробнее и точнее этот голос. У вас техническое образование, вас трудно обмануть. Использовалось ли при разговоре устройство, позволяющее менять тембр или интонацию? Действительно ли голос принадлежит мужчине? Подумайте.

– Да издумалась уже вся, – передернула Алиса плечами. – На работу, не поверите, в бигудях пошла – пришлось в подворотне снимать… Этот голос действительно принадлежит мужчине. Молодому мужчине – от двадцати до тридцати лет. Выразительный такой голос. Никакого устройства нет – слишком явственное дыхание – сиплое такое, натужное, с хрипами в глубине горла… Первый раз он показался мне дрожащим – то ли пьяным, то ли сильно усталым. А второй и третий звучал пронзительно – проникновенно так. Вроде и негромко, но очень доходчиво и… ужасно. Вы когда-нибудь видели фильмы ужасов? Способны представить сиплый механический голос в телефонной трубке, от которого мороз по коже? – Алиса втянула голову в плечи и принялась переживать все заново.

Сотрудники молчали. Очевидно, пытались вспомнить не самые бездарные ужастики и наиболее удачные эпизоды, когда действительно было страшно.

– Хорошо, Алиса, – с душевным сопротивлением принял непростое решение Максимов, – мы попробуем разобраться с вашей проблемой.

– Возьмем на себя ваши заботы, – съязвил Вернер.

– О финансовой стороне поговорим позднее. Один из наших сотрудников будет постоянно находиться при вас – в качестве гаранта безопасности. Мера принудительная – боюсь, ее не избежать. В случае вашего отказа мы будем вынуждены распрощаться. Сотрудник опытный, Алиса, всесторонне подготовленный (Екатерина картинно схватилась за животик, а Вернер, который, собственно, и имелся в виду, внезапно принял задумчивый вид). А сейчас, Алиса, все посторонние выйдут из этого кабинета, останетесь только вы и Екатерина Сергеевна – наша сотрудница, прошу любить и жаловать, – и вы без утайки опишете ей всю вашу личную жизнь за последние два года – вплоть до косого взгляда из подворотни, который вы ненароком перехватили в позапрошлую пятницу, вынося мусор. А все остальные пойдут обедать.

Час спустя они с Екатериной стояли у окна и на сытый желудок наблюдали, как Вернер под локоток уводит Алису подальше от агентства. Склонился к виску, что-то шепчет, и, похоже, не без пользы – Алиса кокетливо отвечает, спинка прямая, а бедра начинают совершать плавно-округлые движения.

– Очень хочется помахать ему платочком. Но не оглянется же, гад, – с горечью заметила Екатерина. – Угадай с трех раз, почему, узнав о своей исторической миссии, наш Вернер перестал брюзжать?

– С трех раз я не угадаю, – ухмыльнулся Максимов, – попытаюсь с пяти.

Все дело в «изюминке», которую Алиса упорно и небезуспешно скрывает. Но у старого бабника Вернера глаз набит. «Послужной» список Алисы Верницкой не такой многотомный, как, скажем, у Дарьи Асламовой, но в монашки ей пока рано. Все студенческие интрижки можно смело опустить – было и прошло, кто упомнит? Законным мужем не обзавелась. Проживает в двухкомнатной квартире на улице Дачной. Год назад еще молодой, неопытной выпускницей крутила двухнедельный романчик с начальником смежного отдела – бородатым, похожим на потомственного ичкерийца, – завершившийся горючими слезами в подушку и проклятием всего рода мужского. Искрометная интрижка с коммерсантом Придорожным – писаным красавцем. Явился в бюро с просьбой спроектировать за живые деньги помпезные ворота на дачу и не смог проигнорировать страдающее за кульманом создание. Отвез в гостиницу – в «нумера», где и покусился на половую неприкосновенность. Продолжалось это удовольствие не больше месяца, и в один прекрасный день красавчик испарился. По жене, видать, соскучился. Долговязый губошлеп, бросивший девушку в парке, – некто Денис Лысенко, считающийся на данный момент ее бой-френдом. Исключительно на безрыбье. Работает ведущим попсовой радиостанции, к Алисе относится неоднозначно (порой по-свински), но в принципе не бросает. Хотя и может – в поклонницах недостатка не испытывает. Любят безмозглые барышни этого говоруна с мокрым ртом. Есть еще некий Эдик, персонаж из разряда отвергнутых. А вот этот тип Алису порядком напрягает. Раньше вместе работали – кульманы впритык стояли. Был уволен за пьянку (а запой повлек роман Алисы с начальником смежного отдела). С тех пор практически не работает, продолжает пить, часто звонит, просит невозможного, а то и вовсе сидит часами под окнами на детской площадке, мечтая об аудиенции. По следу неопрятного Ромео и отправился Олежка Лохматов, сопроводив уход недоуменным: «И чего они нашли в этой мымре? Я бы с ней и за тысячу рублей не стал…»

Екатерина, отойдя от окна, внезапно заскучала. Подчеркнуто медленно перекладывала бумажки с края на край, выразительно смотрела на Максимова. Потом приблизилась с пластичностью пантеры, стала сдувать с начальника пылинки. Вскоре ему это надоело.

– Уходи, Екатерина, – злобно рыкнул Максимов, – и больше никогда не влюбляйся. Надеюсь, этот роман не затянется, как «Война и мир»? Брысь отсюда. Но сотовый не выключай – вдруг в бой ввяжемся.

Озарившись лучезарной улыбкой, сыщица чмокнула Максимова в нос и унеслась. А он придвинул к себе телефон. Номер РУВД набирался тяжело, с пробуксовками. Капитан Корнеев уже был введен в курс событий сотрудницей агентства «Профиль» («И большая просьба – никогда больше не звонить во время обеда»). Да, коллеги в Заельцовском с ситуацией ознакомлены. Да, имеется особая папка, на которой вот-вот чего-нибудь напишут. Но это не значит, что они все бросят и начнут усиленно опекать потенциальную жертву – дел невпроворот. Скоро смотр – выявление лучших по профессии. Начальство жмет – планы не выполняются (по отлову террористов, наркоманов, проституток и беспризорных). «Глухариная стая» опять же слетелась… Мало ли кто кому звонит. У нас по пять миллионов звонков в городе ежедневно. Вот появится состав преступления – вот тогда и приходите. Вот тогда поговорим.

В общем, косность и равнодушие.

– Вы не станете возражать, капитан, если люди моего агентства возьмут на себя заботу о гражданке Верницкой? Ведь должен кто-то защищать покой и безопасность наших граждан.

– Вы когда-нибудь доиронизируетесь, Максимов, – рявкнул Корнеев и довольно бесцеремонно прервал беседу.

Вестей с фронтов пока не поступало. Максимов пристально изучал голую стену напротив стола. Единственную во всем офисе, на которую он не позволял ничего вешать. Эту стену он использовал в качестве экрана. В минуты дум и озарений всматривался в него до боли, въедливо – пока по шероховатым обоям не начинали двигаться фигуры, напрямую связанные с думами. Реальные события, возможные события, их участники и зачинатели… Он где-то читал, что подобным образом Роберт Шекли видел сюжеты своих творений.

События последних дней тянулись караваном. Живая Ирина Кулагина, мертвая Ирина Кулагина (два разных персонажа!), муж последней (или первой?), беспокойно шныряющий глазами и рвущийся на аудиенцию к Корнееву. Драка в подворотне, Оксана… Виртуоз уличных гонок Галина… Снова Оксана из подворотни. Алиса Верницкая…

Поневоле он чувствовал себя заинтригованным этим новым и, похоже, безнадежным делом. Слишком много женщин. Поразмыслив, он решил зайти с другого конца.

Приказав Любаше запереться и никого без пароля не впускать, Максимов выбрался на улицу и сел в такси. Водитель не чета вчерашнему – ехал так, как будто позабыл, где у него вторая передача. Не ехал – на месте стоял! Порядком взбешенный, Максимов вышел из машины на углу улицы Спартака, нырнул с оживленной магистрали в арку. Сделал несколько шагов и внезапно испытал странное чувство. Тяжелый взгляд в спину. Словно оглоблю на плечи положили.

6

Все прошло, все улетучилось. Не было взгляда. И оглоблю сняли. Но осадок оставался. Неприятно. Что он видел три секунды назад? То ли лицо мелькнуло знакомое, то ли… голова уже не варит? Он резко – по-военному – повернулся на сто восемьдесят и потопал на улицу Спартака.

Никого. Ага. Вернее, не сказать что уж совсем – людей на улице предостаточно. Идут, не оборачиваясь, а затылки ни о чем не говорят. Очередь в киоск за печатной продукцией. Торговка семечками с постным анфасом. Любители пирожков толкутся у «Подорожника»… Размеренное движение по тротуару. Люди-манекены…

Так бывает, когда зайдешь в дорогой магазин, торгующий одеждой, – где-нибудь в центре. Просторные залы, кругом манекены, а между манекенами натыканы девочки-продавщицы. Но это не сразу замечаешь – что они живые. Те же позы и одежды, та же вдохновенная недвижимость и пустота в лицах. Чувство реальности теряется. Он однажды к манекену обратился: дескать, где у вас рубашки сорок последнего размера? Один черт, что у живых спрашивать – те тоже не знают…

Он тряхнул головой, сбрасывая дурь. Народу на улице не убавилось. Нормальные люди, никто не работает. Невзрачная «восьмерка» отвалила от тротуара – подъезжает к светофору. Может, в ней и сидит некто, удостоивший Максимова недобрым взглядом? А как у него обстоят дела с запахом свежести и утреннего альпийского луга?..

Питбуль загнал на дерево кошку и ходил кругами, плотоядно облизываясь. Несчастное животное душераздирающе орало. Хозяин питбуля стоял в сторонке и равнодушно курил.

Тридцать девятая квартира хранила трусоватое молчание. Максимов упорно давил на звонок. Наконец в квартире скрипнула половица, кто-то на цыпочках подошел к двери и прильнул к глазку. Застенчивый какой. Максимов раскрыл папочку, которую носил для солидности, и сделал вид, будто что-то записывает. Дверь наконец открылась.

Он и есть – молодой, долговязый «жираф» с оттопыренными губами и взъерошенным чубом. Выше пояса – голый, ниже – шорты с алыми завязками. Ребра торчат как арматурины из бетона. Бифштекс из этого парня получился бы никудышный. Яркое подтверждение постулата, что нет на свете более несовершенного создания, нежели человек.

Облизнув губы, долговязый продолжал рассматривать Максимова.

– Заряженному танку в дуло не смотрят, – строго произнес Максимов. – Лысенко Денис Валерьянович?

– Чего надо? – вякнул парень.

– Разговор на пять минут. – Максимов предъявил лицензию.

Парень посмотрел ему за спину, покосился на лестницу, после чего взялся читать предложенную его вниманию бумажку..

– Это че такое? – спросил по-простецки.

Максимов бережно сложил документ.

– Я не отниму у вас много времени. Разрешите? По поводу вашей подружки – Алисы Верницкой.

– Ну е-мое… – раздраженно зашипел парень, бросая вороватый взгляд в глубину прихожей. – Я так и знал, что эта дура начнет воду мутить… Мусарня отфутболила, так она до частников добралась… А у меня выходной, между прочим, заслуженный, блин… Ладно, проходите. Только на кухню и по-быстрому.

Следов наличия предков в квартире не просматривалось. Похоже, Денис Лысенко передвигался по жизни самостоятельно. Причем потешно. Пытался косить под богему – стены на кухне увешаны репродукциями импрессионистов, пестрящими раздетыми телами, плакат «Секс пистолз» столетней давности, ноутбук в борще, использованный презерватив на горке мусора в ведре – орудие посильного труда.

– Алиса утверждает, будто ей поступают телефонные звонки с угрозами. – Максимов брезгливо остановился посреди кухни. Грязь несусветная.

– Да знаю я, – отмахнулся Денис. – Убить Алису собираются – насмерть, блин.

– Насмерть, – подтвердил Максимов.

– Через неделю?

– Через неделю. Кстати, неделя истекает завтра.

– Да бросьте вы, – харкнул долговязый в раковину, – не идите на поводу у Алисы, она еще и не такого наплетет. Достала уже.

– Два дня назад погибла женщина, которой поступали похожие угрозы. Ее нашли задушенной в собственной постели.

– Ну и что? – вскинулся Денис. – А при чем здесь Алиса? Боже ты мой… – Он молитвенно воздел узловатые пальцы к потолку и плюхнулся за обеденный стол, украшенный засохшими разводами. За сим последовал эмоциональный монолог, из коего явствовало, что мнительной дуре Алисе верить нельзя ни под каким предлогом – уж он-то Алису знает… Ах за ними следили… А какое, собственно, имели право?! Да, погавкался он вчера с Алисой, ну и что? Дура-баба. Насмотрелась жутиков, навыдумывала черт-те что. Он охотно допускает, что Алисе кто-то позвонил, пошутил прикола ради на ночь глядя, чтобы спалось веселее, а она восприняла за чистую монету. Требует, чтобы Денис отвез ее на дачу и не спускал с нее глаз. А ему делать больше нечего?! У него ответственная работа, между прочим («день, ночь, сорок восемь»). Кто еще, как не Денис, будет нести культуру в безграмотные массы радиослушателей? Алисе лечиться надо. Заносит иногда. Он давно замечает за ней клинические странности. Ну кому, скажите на милость, понадобилось ее убивать? Абсолютно безвредное существо без гроша за душой. Целое агентство на уши поставила. А рассчитываться чем будет? Нечем! Квартиру заложит?..

На прозрачный намек, что это не его собачье дело, Денис начал громко фыркать и обижаться.

– Ты скоро, Денис? Мне скучно! – прервал полемику капризный женский голос.

Парень заткнулся на полуслове и густо покраснел (а что, мол, такого?). Вот с этого и следовало начинать. Отворилась дверь в конце коридора, и показалась растрепанная носатая особа с сигаретой на нижней губе. Висящие до пупка прелести кое-как прикрывала мятая простыня. Меньше всего эта, с позволения сказать, женщина напоминала Алису Верницкую. Да и где сейчас Алиса? Бедная крошка.

– Здра-авствуйте, – протянула особа.

– Любопытный феномен, – ухмыльнулся Максимов. – Мальчик с девочкой дружил, все такое…

– Ага, – улыбнулась особа. – А все, что им нужно, – это любовь.

– Вы ничего не желаете добавить к вышесказанному, Денис?

– Не желаю, – огрызнулся тот. – Я все сказал.

– Ну-ну, – усмехнулся Максимов. – Приятная у вас компания, ничего не скажешь.

И ушел, не попрощавшись, мягко притворив входную дверь. Не понять ему этого женского феномена. Чем руководствуются девушки с высшим образованием, выбирая в сопостельники ярко выраженное мурло? Им без разницы?

Твердо убежденный, что пора запрещать женщинам любить ушами, он пересек двор в обратном направлении, пробуравил арку, вышел на оживленную улицу и стал как вкопанный. Неужели снова?..

Самое время начинать нервничать. Попал под наблюдение? А с какой, позвольте, стати? Он угрюмо смотрел на запруженную движением улицу и чувствовал нарастающую злость. Может, милиция? Почему столь нездоровый интерес проявлял к его персоне капитан Корнеев? Почему мурыжил несколько часов кряду, настойчиво сверля глазами и думая о своем?.. Нет, вряд ли. Не будет милиция наблюдать за частными сыщиками – это выше ее профессиональной гордости. Тогда кто? И где, интересно, в данный момент находится поднадзорная Алиса Верницкая? Вернер любой сюрприз преподнести может…

О местонахождении клиентки он узнал буквально через минуту. От созерцания оживленной улицы Максимова отвлек каприс Паганини из кармана.

– Константин Андреевич? – спросил насмешливый женский голос. – Это Галина, здравствуйте.

– Здравствуйте, – растерялся Максимов.

– Вы не помните меня? Мы вчера с вами создавали аварийные ситуации на дорогах. Развлекли меня и даже деньги заплатили. Я купила себе в подарок букет замечательных тюльпанов – на ваши деньги. От вас же не дождешься.

– Конечно, помню, Галина, – оживился Максимов. – Это было незабываемо. Благодаря вам я нашел свою клиентку, потерял и снова нашел. Вот только напрасно она целовалась с молодым «жирафом». Абсолютно жалкая и ничтожная личность.

– А вы не поняли сразу? Я бы с этим мерином и в одно такси не села. В данный момент ваша клиентка целуется с другим. Тут такая любовь под открытым небом, вы бы только видели… Оттого и звоню, может, вам интересно? Я стою у «Золотых куполов» – проезжала мимо, зашла в автозапчасти, а они из соседней двери выходят. Случайно, представляете? А сейчас сидят в кафе напротив «Куполов», едят мороженое и милуются. Вам интересно?

Он должен развеяться. Непременно. Так и тронуться недолго. До «Куполов» минут пятнадцать езды – не самый ближний свет, но бюджет агентства на такси в текущем месяце еще не вычерпан, почему не прогуляться?

– Замечательно, Галина, договорились. Если наши голубки вдруг разлетятся – держите меня в курсе. – Он шагнул к бровке тротуара и поднял руку.

Торговая зона с «Золотыми куполами» в центре к окончанию рабочего дня напоминала муравейник. Импровизированная автостоянка вблизи кафе «В гостях у гнома» ломилась от авто. Галина помахала ему рукой – она сидела в сиреневой «девятке», разрисованной рекламой автошколы.

«Слишком много женщин, неприлично много…» – бормотал Максимов, обтекая разнокалиберные капоты.

– Присаживайтесь, уважаемый сыщик, – отворила Галина дверцу.

Надвинув, будто шляпу, дежурную улыбку, он втек в салон и занял предложенное место. Машинально принюхался. Вчера он ничего не чувствовал – ветер дул в открытые окна, а сегодня довелось. Запах был с горчинкой. Черемуха и сандаловое дерево. Она уловила непроизвольное движение. Улыбнулась, блеснув морщинками.

– От «Шеррер-два», Константин Андреевич. Парфюм для дам элегантного возраста. Я не банкирша, конечно, но считаю, что хороший аромат способен заглушить запах бензина. Вы судите о женщинах по их парфюмерным преференциям?

– И не только, – улыбнулся Максимов. – Еще по форме носа, разрезу глаз и овалу лица. Душевные качества оставляю на потом. А иногда и вовсе игнорирую.

– Логично, – кивнула женщина. – Ну что ж, любуйтесь на свою девчушку. Третий столик слева – их сейчас официантка заслоняет…

За Вернера можно было только порадоваться. Удивительная способность совмещать зарабатывание денег с их бесшабашным спусканием. Процесс охраны и охмурения входил в решающую фазу. Вернер с Алисой сидели за столом, тесно прижавшись друг к дружке, с мороженым было покончено, оставалась лишь самая малость – довести до кондиции, поднажать… Алиса что-то щебетала, источая несмелую улыбку, Вернер ласково поглаживал ее по плечу и снисходительно посматривал на официанток: мол, сегодня, мордашки, не ваша очередь, но не беспокойтесь, я еще приду.

Сдерживая смех, Максимов вынул сотовый телефон, попутно служивший фотокамерой, и сделал несколько снимков. Будет чем порадовать сотрудника.

– Здорово я вам помогаю, да? – обрадовалась Галина.

– Ваш вклад в процесс дознания просто неоценим, – похвалил Максимов. – Мы выведем этого тихушника на чистую воду, не сомневайтесь. Это наш сотрудник, он выполняет важное и ответственное задание, но что-то не припомню, чтобы в инструкциях значились шуры-муры с клиенткой.

– И всего-то? – разочарованно протянула Галина. Максимов рассмеялся – уж больно расстроенное она изобразила личико. Хорошее такое личико, выразительное, даже морщинки и усталость от четвертого десятка неблагодарной жизни его решительно не портили.

Расстройство оказалось краткосрочным. Через минуту Галина уже хихикала над нелепостью ситуации. К сожалению, у Максимова рабочий день еще не кончился, о чем он с глубоким прискорбием и поведал. «Полевые» агенты все в трудах, а какой он им подаст пример?

– Приятно с вами развлекаться, Галина, однако работа есть работа. Вынужден откланяться. Кстати, насчет водителя с личным транспортом я, пожалуй, подумаю. Звоните.

– Да сидите уж, – улыбнулась Галина, заводя мотор. – Довезу вас до вашей многотрудной работы. Диктуйте адрес.

От такого предложения трудно отказаться. Максимов комфортно вмялся в кресло и приготовился плескать адреналином.

– Вот и все, – сказала Галина, ударяя по тормозам в миллиметре от ярко-красного «террано», – платить не нужно, фирма платит. Работайте, Константин Андреевич.

– А вы что будете делать?

– Пора об ужине подумать, – пожала Галина плечами. – Да пораньше спать лягу. В семь утра опять на автодром – новичков тренировать. Знаете, Константин Андреевич, ну просто жуткое количество людей, возмечтавших научиться ездить.

– А на ужин у вас что?

– Шницель по-баварски, – улыбнулась Галина. – В кафе напротив дома. Неплохая кухня, но, боюсь, через год меня разнесет – в машину не сяду.

– А как ваш муж относится к фастфуду?

– Никак не относится, – покачала она головой. – Мой муж… объелся груш.

– В каком это смысле?

– В прямом. Наелся фруктов немытых, живот вспучило – в больнице дополнительную заразу занесли… у нас ведь по-прежнему самая передовая медицина в мире. Теперь на кладбище по субботам езжу, фиалочки сажаю.

– Простите.

– Ничего. Давно это было, свыклась. До свидания, Константин Андреевич.

Он сидел в пустом офисе и кропотливо восстанавливал в памяти промчавшийся как паровоз день. На часах начало восьмого. Сорок минут назад ушла ворчащая, разозленная на весь свет Любаша. Полчаса переработала! Пора и самому закругляться.

Зазвонил сотовый.

– Вести с полей, – бодро отрапортовал Лохматов. – Не поверите, Константин Андреевич, но я нашел Эдика. Того самого, что за Алисой хвостиком тянется. Соседи навели. Неприятный тип, бррр. Подрабатывает грузчиком в продуктовом магазине – напротив дома. Недавно сгрузил с машины коробки с майонезом, купил колдырь, зафуфырили с приятелем на лавочке – вы бы видели этого приятеля…

– Понятнее выражайся, – буркнул Максимов. – Если купили колдырь – значит, заколдырили, если фуфырь – значит, зафуфырили. Не надо коверкать русский язык.

– Да вы сущий лингвист, Константин Андреевич, – похвалил начальство Олежка. – Так вот, распили они, значит, мерзавчик белой, расстались, и сейчас фигурант не совсем прямо движется, судя по всему, к месту проживания нашей клиентки. Я не думаю, Константин Андреевич, что встреча с Вернером идеально ляжет в композицию. Или ничего, посмеемся? Он, кстати, не звонил?

Сработал городской телефон.

– Подожди, не отключайся. – Максимов положил сотовый на стол и снял трубку.

– Командир, ты знаешь, что у тебя сотовый занят? – глуховато вопросил Вернер.

– Я в курсе. Докладывай.

– Задание выполняется, – доложился Вернер, – наводим мосты. Требую увеличения расходных. Во-первых, я нежелезный, а во-вторых, с целью установления доверительных отношений с будущей жертвой мы зашли в магазин женской одежды, где она сейчас подбирает очаровательную маечку за тридцать условных единиц, а я уныло топчусь в предбаннике и мучительно гадаю, на что куплю завтра хлебушка. Продвигаемся в сторону ее дома. На пути обязательно возникнет магазин «Сексуальные запчасти» – здесь нет другой дороги. Не зайти невозможно.

– У тебя что-то отвалилось? – удивился Максимов.

– Эх, командир, – вздохнул Вернер, – все бы тебе глумиться. А о деле ты подумал? Как отвлечь от горя клиентку? Маечка – это мило, но для закрепления…

– Так расскажи ей историю возникновения вибратора. Дешевле будет.

– А я ее знаю?

– Мельничихи присаживались на вибрирующие рукоятки мукомольных машин. А изобретатели бессовестно подглядывали.

– Здорово, – обрадовался Вернер. – Расскажу. Лохматов, кстати, не звонил? Как у нас насчет алкоголика, который донимает Алису?

– Лохматов на связи, – вспомнил Максимов. – Имеет для тебя важное сообщение. Соединяю.

Задумчиво уставился на две телефонные трубки. Приложил их одну к другой. Потом передумал – сложил валетом, опять задумался. Вконец запутавшись, утвердил в первоначальное положение, пристроил на стол и громко сказал:

– Общайтесь. У вас тридцать секунд.

Закурив, меланхолично уставился в окно. Через полминуты в стационарной трубке образовались гудки, а в сотовой озадаченно запыхтел Лохматов.

– Послушайте, Константин Андреевич, что за связь такая? Вернер на Чукотке?

– Это связь усилием мысли, Олежка. Быстро диктуй свои координаты, я подъеду.

Не успели оглянуться – час промчался.

Первым у П-образного кирпичного дома объявился некто Эдик – печально-неряшливый тип, которому давно бы пора постричься. Пешком отмахал полгорода, бедняжка. Есть такая порода людей – экономят на транспорте, чтобы купить лишнее пиво. Опустился этот парень ниже некуда – мятый плащ, щетина с добрый подшерсток. У таких экземпляров ближние всегда виноваты (женщины, начальники), покопаться в себе как-то храбрости не хватает – зачем? Самым вопиющим в экстерьере Эдика были выпуклые очки на перетянутой скотчем дужке – свидетельство скверного зрения и интеллигентного прошлого.

Повертев лохматой головой, Эдик доковылял до лавочки в углу двора – место привычное, как у киномана в зрительном зале, – выудил из куцего плащишки бутылку вонючего, принципиально не пригодного к употреблению пива и открыл о край урны. Сел на лавочку, приготовился к молчаливой серенаде.

Появление Вернера с Алисой вызвало эффект разорвавшегося снаряда. Горлышко, не дойдя до рта, застыло. Ни хрена себе серенада… Эдик открыл рот и буквально позеленел. Предупрежденный Вернер заблаговременно снял руку с девичьей талии, но вряд ли сей пустяк обманул Эдика. Иного варианта, к сожалению, не было. Водить Алису кругами, ожидая, пока этот кадр уберется, было бесчеловечно. Эдик напрягся.

– Будь готов, – предупредил Максимов Лохматова. – Если покусится, бежим наперерез и косим под ментов. Не фиг пьяным болтаться по общественным местам.

– Всегда готов, Константин Андреевич, – козырнул Олежка. – Но сдается мне, у этого задохлика кишка тонка. Не попрет он на Вернера. Спорим?

Заключить пари не успели. Эдик начал подниматься, но внезапно обмяк, как-то съежился и плюхнулся обратно. Залпом выпил полбутылки, закурил. Опустил голову.

– Вот и умница, – сопроводил Максимов. – Так и будь.

Вернер первым вошел в подъезд. Алиса боязливо покосилась на Эдика и шмыгнула туда же. Эдик начал растекаться по лавочке.

Пять минут спустя Вернер доложил, что Рубикон перейден и дверь со стуком затворилась. Ситуация под контролем. Исключая початую бутылку питерского вермута «Монтельяно» – в квартире ничего тревожного.

– Хорошенько запритесь, – посоветовал Максимов. – Обязательно проверь лоджию, шкафы, окна. Никому не открывать. Не хочу сообщать тебе неприятное известие, Саня, но, боюсь, эту ночь тебе придется провести в компании клиентки.

– Я напрягусь, – мужественно пообещал Вернер. – Надо, – значит, надо. Верь в меня, командир.

– Извини, Саня, и весь последующий день.

– Это суровое испытание, командир, согласен, – тяжело вздохнул подчиненный. – Но разве мы когда-нибудь пасовали перед трудностями? Передавай привет моим родным и близким. Скажи, что я их искренне любил.

Страстно хотелось домой. Поболтать с Маринкой, кинуться к Маше. Прогуляться по «мистической» подворотне – интересно, какие там сегодня сюрпризы? Но сидели не ропща. Олежка, правда, попытался заикнуться про сверхурочные, но быстро понял, что подобные разговоры в пользу бедных. Окончательно стемнело. Тень, сидящая на лавочке, внезапно поднялась и начала топтаться посреди двора.

– Уходит, – облегченно прошептал Олежка.

Как бы не так. Что творилось у Эдика в голове, не знал никто, – возможно, и сам Эдик тоже. Затоптав окурок, грузно покачиваясь, он направился к дому.

– По аллейке пойдет, – предположил Лохматов.

Но и эта догадка оказалась неверной. Какой-то шаркающей, приседающей иноходью Эдик дотащился до дома и без остановок взобрался на крыльцо. А вот это уже интересно. Олежка тяжело задышал и изготовился к рывку. Эдик потянул дверь – заскрипело, как в старых мельничных жерновах. Горе-любовник покачивался, не решаясь войти. В итоге вошел, и дверь с визгом забилась в петлях.

– Испытание на профпригодность, Олежка, – возбудился Максимов. – Ты должен открыть эту дверь без скрипа…

У Лохматова получилось. Взялся за ручку и с напрягом подал вверх. Не сказать чтобы совсем беззвучно – но вполне приемлемо. Потрепав надувшегося парня по плечу, Максимов прошествовал в подъезд и на ощупь отыскал ступени. Дальше – легче. Подъезд тонул в темноте, лампочка у лифта не горела. Щелкнув зажигалкой, Максимов взлетел на высоту марша и остановился. Рядом чужое дыхание – коллега за спиной.

– Не дыши, – прошептал Максимов.

– Не дышу… – согласился Олежка, выдал звук, похожий на икоту, и вроде как подавился.

Шаркающие шаги Эдика были хорошо слышны. Поднимался тяжело, с одышкой, делая привалы на площадках. Каждый новый подъем начинался с матерного бормотания, переходящего в сиплую респирацию.

Между шестым и седьмым этажами сыщики его догнали. Эдик буквально полз, сотрясая перила. Не спортсмен – дыхалка прокурена, почки пропиты. Максимов вытянул назад ладонь, приказывая Лохматову замереть. Сам прислонился к изгибу перил, напряг глаза. Бесформенное пятно доползло до нужной квартиры, застыло. Эдик явно боролся с нахлынувшим чувством. Даже с двумя чувствами (включая трусость).

«Да какой же он влюбленный? – сплюнул мысленно Максимов. – Хренотень ходячая. Давно обрел бы человеческий облик, на работу устроился, деньжат накопил, подружку завел. Явился бы однажды к Алисе и гаркнул во все воронье горло: «Не люблю я тебя!» И вот тут бы началась настоящая книжная любовь…»

Утробное рычание огласило сжатое пространство. Трусость пополам с яростью создали интересный эффект: матюкнувшись, Эдик развернулся и, громко топоча, загремел вниз по лестнице! Интересное решение. Максимов отпрыгнул – мятая болонья шоркнула по плечу, а вот Олежке, похоже, досталось… Рычащее животное ни черта, однако, не заметило: рвалось вниз, грохоча ботинками. Тряслись перила… Где-то споткнулся, упал, загремел дальше.

– Ты живой? – опомнился Максимов.

Олежка что-то всхлипнул в районе мусоропровода.

– Говори яснее, – разозлился Максимов.

– Да куда уж яснее! – взорвался Лохматов. – Точно в люк задницей! С него тут крышку, как назло, сняли!..

Потом посмеемся, решил Максимов, вытягивая коллегу из помойного отверстия. Олежка, как всегда, преувеличил – только на край уселся.

– Послушайте, Константин Андреевич, а какая муха этого гада укусила? Совсем сбесился, да?

– Эта муха именуется отчаянием, Олежка, – популярно объяснил Максимов. – Полное сознание собственной несостоятельности. Только жаль, что посетило оно парня на пьяную голову… Последнее задание на сегодня, товарищ боец. Живо мчись за Эдиком и наблюдай, куда он канет. Не забывай докладывать.

Хорошо, что Лохматов не Вернер. Тот немедленно развел бы полемику, изобрел тысячу причин, почему не нужно выполнять распоряжения начальства, и в итоге убедил бы Максимова, что делать этого не надо. А Лохматов просто умчался.

История показала, что делать этого действительно не стоило. Но что такое работа сыщика? Вереница напрягов и ошибок. Спустившись во двор, Максимов позвонил на мобильник Вернеру.

– Как там ваша обороноспособность? – спросил с ехидцей.

– Крепим, – недовольно отозвался Вернер. – Вы еще здесь?

– Частично.

– А проблема?

– Разрешилась, – похвалился Максимов. – Штыком и гранатой мы сняли засаду. Больше всех геройствовал, конечно, Лохматов – ему и премия. А тебе дулю.

– А мне и так хорошо, – не расстроился Вернер. – У тебя вопросы, командир?

Судя по всему, дела у Вернера обстояли блестяще. Милая беседа под вермут с видом на спальню и зовущую кровать. Алиса в порядке, дрожит от нетерпения, подставляет для поцелуев разные вкусные места и мечтает наконец завершить условности. Пожелав коллеге удачной службы, Максимов разъединился.

Пришла пора расслабиться. По ночному холодку – в самый раз. Он сидел на лавочке во дворе, курил без передыха. Как только холод начинал трясти позвоночник, вскакивал и вприпрыжку носился вокруг лавочки.

В первом часу позвонил озябший и осипший Лохматов. Доложился, что герой-антилюбовник добрел наконец до дома, в данный момент, похоже, спит. Или пьет. Но трудно пить с погашенными окнами.

– Константин Андреевич, – пожаловался Олежка, – еще часок, и я превращусь в бесполезный камень. Может, хватит издеваться?

– Дуй домой, – разрешил Максимов. – До обеда отсыпайся – чтобы духу твоего в агентстве не было…

– Завтра же суббота…

– А мне какое дело?

7

Он вошел в квартиру во втором часу ночи. Аж не верится. Снял ботинки и на цыпочках побрел через гостиную. Маринка спала на диване, завернувшись в плед.

– Заявился, слава тебе господи… – Поднялась с дивана и походкой лунатички потащилась к себе.

Он проспал часов пять и вскочил, когда сработала внутренняя пружина.

«Ой, беда, беда…» – твердил паникер в голове. Проглотив холодную пиццу, он выбежал из дома. Курил на ходу, докуривал – на автобусной остановке. Будет все нормально – на той неделе надо покупать машину, хватит плебействовать…

Сотовый Вернера молчал – отключил на ночь. Работничек, мать его… Городской Алисы он банально забыл. Память девичья. Или не знал? Потоптавшись в унылой толпе, не дождавшись ни автобуса, ни маршрутки, он выбежал на тротуар и вскинул руку…

У клиентки заработал лифт! Большое событие. Подвывая, подозрительными рывками вознес Максимова на седьмой этаж. Дребезжащий звонок поднял на уши всех тараканов, соседей и даже Вернера, который на второй минуте музицирования добрел наконец до двери и, зевая с риском вывернуть челюсть, соблаговолил открыть. Опухший, взъерошенный, в трусах.

– Слава всем богам, – облегченно вымолвил Максимов. – Вы в порядке?

– Это ты? – изобразил потягушеньки сотрудник. – А я уж к спаррингу изготовился… Проходи, но шибко не наглей.

– Как Алиса?

– Спит… Да не трусь, Максимыч, все нормально. – Спотыкаясь и держась за стенку, Вернер поковылял на кухню – варить кофе, а Максимов заглянул в спальню.

Незатейливо у Алисы в доме. Мебель старых тетушкиных времен, шторки в трогательный горошек. Из последних приобретений – телевизор с «кухонной» диагональю напротив кровати. Алиса спала, зарывшись в одеяло. Место партнера – потное, скомканное. Беспокойно провел эту ночь Вернер. Вдали от дома, можно посочувствовать. На складном столике – пустые бокалы, остатки фруктов. Вермут на два пальца от донышка. Слава богу. Плохо одно – день только начинается.

В ванной потекла вода – Вернер харизму намывает. Значит, кофе уже поставил. Максимов раздвинул шторы. Восходящее светило заплясало искорками по кровати, зарябили бокалы, содержимое литровой бутылки взыграло озорными бликами, зажелтело. Пора просыпаться…

Постояв пару минут у окна, он на цыпочках отправился из спальни. Алиса не шевелилась. Вернер снова добрел до кухни, уронил поднос, чертыхнулся не по-джентльменски.

Алиса не шевелилась.

Осененный неприятной догадкой, Максимов застыл на пороге. Затем на цыпочках вернулся, подошел к кровати. Взял за уголок одеяло и осторожно его отогнул. Спутанные волосы Алисы рассыпались по подушке. Показалось лицо с распахнутыми глазами. Чересчур распахнутыми. В полную ширь. Боль немереная в глазах. Синие губы приоткрыты, искривлены, личико в серых разводах искалечено гримасой. На худой шейке розоватый, глубокий след от удавки. Стиснули со всей силы – даже пикнуть Алиса не успела.

Сердце рухнуло в колодец. Не пора ли закрывать, к чертям, агентство и уходить в сторожа?

… – А ну не трожь мою женщину, – ревниво буркнул Вернер, вваливаясь в спальню с подносом. – И вообще, кыш отсюда. Твой кофе на кухне. Забейся в угол и пей…

Максимов медленно повернулся. Поднос в руках приятеля дрогнул. Звякнули чашки. Ароматная темная жидкость вырвалась за край и потекла по стенкам. Любопытно было наблюдать за физиономией Вернера. Опухшее самодовольство только проснулось. И тут же благополучно заснуло. Глаза округлились от ужаса, лицо стянулось, а к финалу процесса приобрело оттенок хищной хлорофилловой зелени и задрожало. Но поднос скрюченные пальцы удержали. Вернер медленно опустил его на тумбочку и судорожно начал ощупывать собственную шею – нет ли следа от удавки. Тяжелая ситуация.

– В роковые минуты ты посетил эту квартиру, – облизнув губы, заметил Максимов.

Вернер попытался что-то изречь, сообразное ситуации, но не пошло, закашлялся.

– Ну и как оно, ночевать с покойницей? – уныло вопросил Максимов.

Вернер по-прежнему не мог включиться в беседу. Пыжился, меняя окраску, хватал воздух.

– Твое счастье, что ты крепко спишь, – констатировал Максимов. – Случись тебе невзначай проснуться, Шурик, и я бы не дал за твою жизнь даже крышки от пивной бутылки. Радуйся, что наш убийца убивает выборочно, по плану, а не того, кто под руку попадется.

Вернер шумно наполнил легкие.

– Какой-то ты опухший, – задумчиво заметил Максимов. – Непохоже на тебя, Шурик. Пить-то нечего было, сам говорил.

– Ты знаешь, я тоже заметил, – выдавил наконец Вернер. – Приняли по бокалу – вроде ничего. Алиса давай смеяться: голова, мол, кружится, ноги не держат. Ну мы и не стали больше. В постель плюхнулись… Она и впрямь довольно быстро уснула – ну не то чтобы на первом сеансе… но быстро. И я, Максимыч, отрубился. А проснулся – ты в дверь дребезжишь, Алиса в одеяло закутана… Разве мог я предположить, что она мертвая?

– Вермут початый был?

– Наполовину, – тряхнул Вернер головой. – Из холодильника достала. А фрукты мы с собой принесли…

Обычное снотворное неплохо растворяется в алкоголе и вряд ли даст устойчивый запах. Принюхиваться к содержимому бутылки Максимов не стал – понятно, не от фруктов их так развезло. Убийца знал: не будет парочка резвиться всухомятку, обязательно приложится.

Поверхностный осмотр квартиры позволил предположить, что сюрприз прятался на дне объемного платяного шкафа. Массивная, вытянутая штука, дверца справа. Плечики с одеждой – плотными рядами, но стоит их сдвинуть, как слева обнаружится вместительная ниша, вполне пригодная для скрюченного тела. А если лечь на дно, да еще укрыться старым пледом… Словом, скорее всего, к моменту появления парочки в квартире «скелет в шкафу» уже наличествовал. Дверь у Алисы несложная, замки вскрываются элементарно. Вторую дверь не ставила: во-первых, не на что, во-вторых, незачем – из ценных вещей только телевизор да сама Алиса. А двигались «влюбленные» к дому настолько медленно, что можно было досконально отследить их намерения и упрятать в квартире целый эскадрон.

– Ты знаешь, Константин Андреевич, – потрясенно бормотал Вернер, – я обшарил всю квартиру, каждый уголок, гадом буду… Алиса подходила к шкафу, повесила костюм, достала пеньюар с плечиков. А потом присела, рукой поводила, плед вытянула… Я и не стал после нее, зачем?

– В противном случае вы бы оба погибли, – задумчиво изрек Максимов. – Убийца не мог не принимать в расчет, что ты полезешь в шкаф. Уж будь уверен – он имел средство тебя обезвредить. А вышло по-иному – вот тебе и награда. Гуманист наш убийца, чуешь, Вернер?

История повторялась с точностью до смешного. Они стояли, опустив руки, над обнаженным женским телом. Обида захлестывала – досада за собственную несостоятельность, неспособность защитить человека, который в тебя верит. Нелегко смотреть в мертвые глаза, еще вчера такие живые и испуганные…

Когда в квартиру ворвалась милиция, Максимов с Вернером снова мялись на пороге, утюжа коврик. Обстоятельства вторжения, впрочем, несколько изменились.

– Лежать! – заорал крутоплечий мент в штатском, тыча железом в лицо.

Вернер послушно рухнул на пол, Максимов замешкался – получил по ребрам и тоже в итоге прилег. По квартире разносился топот. Кто-то походя больно саданул по лодыжке.

– Не двигаться! – Снова удар, руки с хрустом вывернулись, и браслеты захлопнулись на запястьях.

– Послушайте, парни, а вы не очень-то… – возмущенно начал Максимов.

– Пасть закрой! – Тычок в плечо, и, упреждая сокрушающий удар по голове, Максимов заткнулся. К чему препираться? Ментам надо самовыразиться. А на соревнованиях по метанию ядра все равно победит пушка восемнадцатого века…

Сволочная ночь логично перетекала в сволочное утро. Повязанных «злодеев» волоком доставили на кухню, усадили на табуреты, и черноусый капитан – не то ингуш, не то чеченец – принялся снимать показания. В разгар шоу заявился капитан Корнеев. Угрюмо пошатался по комнатам, постоял над телом, вокруг которого возились криминалисты, после чего прошел на кухню и принялся выразительно разглядывать задержанных.

– Слава богу, капитан, – прохрипел Максимов. – Заканчивайте этот цирк. Руки уже затекли…

– Твои клиенты? – встрепенулся черноусый.

– Мои, – подтвердил Корнеев. – Давно присматриваюсь к этим гаврикам. Скользкие они какие-то.

– Вот и забирай их себе, – обрадовался черноусый. – У нас своих дел выше крыши. Про убийство на Московской слышал?

– В частном секторе-то? Слышал, – кивнул Корнеев. – Но вроде взяли злодеев, нет?

– Редкий случай, – оскалился «чечено-ингуш». – Баба с мужиком в гражданском браке проживали. Он монтер, она сторожиха на продуктовом складе. Замуж баба предлагала, а монтер ни в какую, давай, говорит, поживем, присмотримся. И вообще, дать деру от нее собирался. А тут чудачка тест купила на беременность – есть залет! Мужик опять ни в какую: дескать, врешь ты все. Смотрит баба: сожитель ее вещички втихаря собирает. Осерчала, подпила, тут к ней дружок старинный – санитаром трудится – забрел. Накатили вместе, и созрел у них план, как мужика проучить. Смешали тетрациклин, пенталгин и какое-то удобрение для растений да шприцем вкатили мужику. А он не хочет умирать. Давай ножом бить. А он опять не хочет. Мол, не буду, и все. Потащили его на речку, давай пинать, череп проломили – а тот живой. В речку погрузили, держали – тут уж некуда деваться, помер…

– Водка, видно, паленая была, – со знанием дела кивнул Корнеев. – От нее, проклятой, считай, половина мокрух по бытовухе…

– Послушайте, господа капитаны, – не выдержал Максимов, – почему бы вам не снять с нас наконец браслеты и не дать высказаться? Или вам неинтересно, что произошло в этой квартире?

– Ты их забираешь или как? – построжал черноусый. – Учти, Корнеев, если первое схожее происшествие произошло на твоей территории, то тебе сам черт велел…

С этим можно было поспорить, но Корнеев по неясным причинам не стал. Почему не стал, Максимов с горечью постиг гораздо позже. Допрос продолжился в Железнодорожном управлении. Браслеты сняли. Максимов не мог избавиться от мысли, что Корнеев преследует какую-то цель. Причем задача не оформлена, информации не хватает – и капитана это сильно смущает. Что вообще происходит?

Ясно, что убийца прятался в платяном шкафу, причем вошел в квартиру незадолго до Алисы с Вернером. Подсыпал зелье в «Монтельяно» и с удобством расположился на дне шкафа, прикрывшись пледом. Смерть Алисы наступила ориентировочно в час ночи. Максимов уже покинул двор. Посиди он еще минут пятнадцать, и не миновать бы ему столкновения с убийцей. Сделав грязное дело, маньяк забрал с собой удавку и благополучно отбыл, захлопнув дверь. На дне шкафа обнаружились черные ворсинки трикотажной ткани. Вся находка. Причем никем не доказано, что эти ворсинки принадлежат не Алисе.

Информация, добытая агентством «Профиль», отчасти пошла в дело. Дюжий наряд доставил упирающегося Эдика. Привезли и Дениса Лысенко – бледного, перепуганного.

Эдик плакал бабьими слезами, утирал сопли, клялся и божился, что к Алисе не заходил – побежал домой и грохнулся спать. Убить не мог при всем желании – но это при условии беспрекословной веры милиции в агентство «Профиль». Веры у ментов не было. Эдика мурыжили и трясли как грушу.

У Дениса случился нервный срыв. Брызжа слюнями, он орал, что никого не трогал, тем более не убивал, а несчастную Алису любил всеми фибрами своей ранимой творческой души. Алиби у «жирафа» не было – подружка (далеко не Алиса) убралась в десять вечера, и Денис остался в квартире один. «Да как вы не понимаете, – заламывал локти этот плутоватый «творческий» деятель, – если у меня нет алиби, значит, я никого не убивал! Вот если бы я убил – у меня бы точно было алиби!»

Потом он вспомнил, что в первом часу ночи врубил на полную «AC/DC», и соседи, которым это почему-то не понравилось, громко барабанили по батарее. Снарядили опера для проверки информации.

Изрядно выжатых сыщиков освободили в два часа дня. Капитан Корнеев вел себя на удивление тихо – позвонил дежурному, распорядился «отпустить граждан» и кончиком пера указал на дверь.

– Ша! – возрадовался Вернер, вываливаясь на весеннее солнышко и устремляя к небу ладони. – Вот она, осознанная необходимость! Хорошо-то как, командир… Знаешь, Константин Андреевич, ты не обижайся, – он сделался вдруг серьезным, – завяжу я с этой сыщицкой деятельностью. Недалек тот день.

– А куда пойдешь? – покосился Максимов.

– В писатели подамся, – тряхнул головой Вернер, – историй накопилось – на сто романов. И вдохновение так и рвет на части! Особенно в критические дни…

– Писательский труд очень неблагодарен, учти, – осторожно заметил Максимов.

– Да какой же он неблагодарный? Где упал – там и работаешь. Чего смотришь? Такси лови. Пешком не пойду.

В пять часов дня он провел в трудовом коллективе экстренное совещание.

– Я хочу довести до вашего сведения, коллеги, всего лишь одну простую мысль, – объявил Максимов собравшимся, – мы не занимаемся уголовными делами! Никакого пересечения с милицией. Есть устав, который мы обязаны блюсти и ни на букву не отступать от его чеканных фраз. Просьба вдуматься – один неверный шаг, и в лучшем случае мы теряем лицензию, в худшем – попадаем в тюрьму. Не нужно объяснять, какой зуб имеют на нас правоохранительные органы. Все усвоили?

Тишина стояла в офисе. Вернер потирал обретенные в побоях синяки, Екатерина скептически кривила губки. Выспавшийся Олежка Лохматов после каждой фразы шефа согласно кивал головой и искал блокнот, чтобы законспектировать.

– Я не понял, все усвоили? – сдвинул брови Максимов.

– Прошу отметить, господин председатель, – подняла руку Екатерина, – вы сами нарвались на это дело и втянули нас. Так что не надо валить с больной головы на здоровую.

– Вот именно, – проворчал Вернер. – Чудишь, Константин Андреевич. После первого убийства мог спокойно завязать. Так нет, тебя тронул жалобный лик клиентки. Ей не полегчало, а у нас сплошные неприятности. Меня чуть не убили, Олежка Лохматов замерз…

– Сильно замерз, – пожаловался Лохматов.

– Повторяю, – повысил голос Максимов, – мы не занимаемся уголовными делами. Ошибаться свойственно всем, даже мне. Но меня из агентства не уволят, а вот вас – запросто. Поэтому усвойте, как рекламу «Тайда», и меня, если занесет, поставьте на место: никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя браться за подобного рода дела, и пусть отсохнет у того самое дорогое, кто хоть раз – по незнанию, забывчивости, в силу похмелья или корысти ради…

– А давайте принесем торжественную клятву на реликвиях нашего агентства! – страстно предложила Екатерина.

На этой пафосной ноте в кабинет постучала Любаша. Голосок у секретарши, невзирая на застрявшую во рту печенюшку, звучал как-то натянуто:

– Константин Андреевич, вы не слышали звонок? Знаете, там милиция… Может, открыть?

Максимов онемел на полуслове. Злобно глянул на Любашу и как-то комично всплеснул руками.

– Отворяй, Любаша, – поморщился Вернер. – Представляю, что начнется, если им не открыть, провались они в преисподнюю…

– Извиняться пришли? – удивился Олежка.

В агентство ворвалась целая делегация во главе с недобро улыбающимся капитаном Корнеевым. Он единственный был не в форме – остальные во всем строевом великолепии. Два сержанта ППС и еще один капитан – бледнолицый, мутноглазый. Извинениями, похоже, не пахло.

– Максимов Константин Андреевич? – с демоническим блеском в глазах осведомился Корнеев.

– У вас амнезия? – удивился Максимов.

– Вы арестованы по обвинению в убийстве двух женщин. Вот санкция прокурора.

Раздобыть в выходной санкцию? Не слишком ли из кожи лезет Корнеев?..

– Ой, – схватилась за сердце Екатерина, – что-то мне поплохело.

– Вы бредите, капитан, – оторопел Максимов. – Не соблаговолите ли объяснить, что происходит?

Олежка переглянулся с Вернером, изобразив знак вопроса. Тот растерянно пожал плечами. Сержант сделал шаг, бросив руку на кобуру, отсекая Вернера от выхода. А куда бежать? С какой высокой целью?

– На бокале в комнате убитой гражданки Верницкой обнаружены отпечатки ваших пальцев, – торжественно объявил Корнеев. – Не сдержались, Константин Андреевич, выпили?

– У вас имеются отпечатки пальцев Максимова? – дерзко спросила Екатерина.

Корнеев оскалил мелкие зубы.

– В девяносто шестом на гражданина Максимова пытались завести уголовное дело. Получение взятки за отказ от проведения следствия. К сожалению, ограничились увольнением из органов. Но пальчики скатали…

– Экая чушь, капитан, – разозлился Максимов. – Обнаружив тело, я мог машинально взяться…

– Не пройдет, – отрубил Корнеев. – Мы беседовали с вами три часа. По вашему уверению, вы ни к чему не прикасались, стояли на этом твердо и принципиально. У вас имелись ключи от квартиры Ирины Кулагиной – первой пострадавшей. Очень удобно, не правда ли? На квартире упомянутой Ирины Кулагиной обнаружена коньячная стопка с отпечатками ваших пальцев – тоже не сдержались, выпили? Но и здесь, по вашему мнению, с Ириной Кулагиной вы спиртного не распивали. Запутались в показаниях, гражданин Максимов? Пройдемте, пожалуйста, нас ждет обстоятельный разговор.

– Вы неглупый человек, Корнеев, понимаете, что это полный бред, – не сдавался Максимов. – Объясните, зачем вам это нужно…

Как кувалдой дали по голове! Он замолк, отчетливо понимая, зачем это надо Корнееву. Прозрение брызнуло словно солнце из щелей, и память распахнулась будто бездна… Каким же идиотом он был все это время!..

– Довольно препираться! – рявкнул бледнолицый капитан. – Сивохин, надеть на задержанного наручники!

– Хорошо, господа милиционеры, я пойду с вами, – обреченно вымолвил Максимов. – Вы позволите одеться?

– Живо!

Он стянул с вешалки куртку, влез в рукава и покорно сомкнул запястья в ожидании браслетов. Мгновенная оценка ситуации. А вдруг еще не поздно? Нельзя ему в милицию. Не выйдет он оттуда. То, что нынче представляется бредом, к утру обрастет подтверждающими отчетами криминалистов, свидетельскими показаниями и станет логичной картиной его беспримерного злодейства. Уж Корнеев постарается. Фальсификатор грамотный. И свидетелей найдет таких, что любой прокурор прослезится…

Сержант-маломерок, важно надувая щеки, отцепил от пояса наручники. Максимов ударил снизу вверх – сжатыми руками. Челюсть клацнула. Второй удар – в ухо, сержант с криком зарылся в груду оргтехники. Корнеев метнулся в сторону – встречаться с кулаком Максимова ему не хотелось. Тот еще кулачище. Споткнулся. Второй капитан на миг растерялся и тоже попал под раздачу. Толчок – и службист со свистом полетел на ошеломленную Екатерину, которая охотно заключила его в объятия. Оба упали. Последний сержант добросовестно бросился через комнату (Лохматов, подумав, посторонился, что и верно) с целью провести захват, болевой прием, как учили, увлекся и вместо Максимова сбил симпатичную этажерку с фикусом. Тряхнул головой, попер за реваншем. Максимов ушел от прямого удара, качнулся вбок. Захват за локоть – сержант картинно перелетел через бедро и сшиб Корнеева, безуспешно выдергивающего пистолет. Невольный восторг в глазах коленопреклоненной Екатерины… Под отчаянный вопль: «Держи гада!!!» Максимов ворвался в «общественную приемную», где имелось приоткрытое окно на задний двор.

– Константин Андреевич, вы к-куда?.. – Любаша подавилась печенюшкой.

– Я выйду, Люба… – Максимов взлетел на подоконник, хватаясь за железную ручку на раме.

Окно почти в рост. Контора на втором этаже, под окном – козырек забитого досками подъезда. Он спрыгнул, стараясь не отдаляться от стены. В ногах пронзительно отдалось – упал на шершавый бетон. Заработал коленями, виртуозно сполз по столбику и понесся, пригнувшись, в глубину двора, где кусты могли укрыть его от сглаза. Мат в спину, выстрелы. Пуля сбила ветку над головой. Женщина где-то закричала. Испугался не за себя – за женщину.

Вильнул к детской площадке. Через «лиану», песочницу… Кто-то бросился наперерез. А где форма, товарищ? Повезло, без табельного. Намерения у товарища серьезные: встал по-обезьяньи, готовясь перехватить беглеца, задержать до подхода главных сил. Максимов рыбкой полетел в песочницу, сгреб клешней мелкий песочек, швырнул в глаза. Тот отпрянул – знаю, мол, ваши фокусы. Оскалил зубы, засмеялся. Серьезный противник – родом из спортзала… Он метнул вторую горсть – когда не ждали, не заводя руку для броска. Удачный финт, для тупых. Оппонент схватился за глаза, завыл…

Максимов мчался кенгуриными прыжками. Пробился сквозь кустарник, взлетел на бетонный забор, подъем-переворот, свалился с гребня в кусты. Канава, гаражи, заброшенная бойлерная. Он чувствовал, что начинает задыхаться.

Шатание по задворкам показалось вечностью. Голова не работала. Четверть часа спустя он перелез, скрипя гравием, железнодорожное полотно, съехал с насыпи. Насквозь пробрел локомотивное депо с пыхтящими маневровыми и в районе угольных складов отыскал подобие лавочки. Выходной – работяг почти нет. Он присел и в три затяжки высмолил сигарету. Дотошно обшарил карманы: все на месте – деньги, паспорт, телефон. Жить можно. Правда, недолго. Пока не поймают.

Повертев мобильник, рискнул набрать номер Вернера.

– У апапарата, – несмело произнес тот.

– Это я. Ты говорить можешь?

– Извините, Анатолий Иванович, – елейно забормотал детектив, – я перезвоню, ладно? У нас тут люди собрались…

– Не звони, – отрезал Максимов. – На сотовый не надо. Со мной все в порядке. Завтра свяжусь. Все.

Кто-то вырвал у Вернера телефон. Но Максимов уже отключился. Торопливо, пока не заблокировали номер, он отзвонил Маринке с Машей, повергнув их своими свежими новостями в трепет.

– Папахен, ну ты и отчебучил… – испуганно прошептала Маринка. – Тебя, похоже, крепко долбанули мотыгой… Намекаешь, мы машину покупать не будем?

– Как – не будем? – возмутился Максимов. – Обязательно будем, Мариш. Но не сегодня, хорошо?

– Это здорово, пап. Представляешь, в «шевроле» и «блэйзере» не работают моторчики, запускающие «дворники». Отзывают почти два миллиона автомобилей, прикинь! Халтурщики, блин… Слушай, пап, мы тут с Ульянкой поспорили: вот на Камчатке есть общеобразовательные школы?

– Конечно, Мариша.

– А как в камчатских школах называют самую дальнюю парту в классе?

Интересный вопросец. Максимов засмеялся.

– Без понятия, Мариша. Может, «брянщина». Или «тамбовщина»… Не забивай себе голову, ладно? Пока.

– Слушай, пап, а в китайском языке есть нецензурные иероглифы?..

Молодец Маришка, не унывает. И ты не унывай, Максимов, приказал он себе, найди занятие.

– Костя, ты меня пугаешь, – лепетала Маша. – Почему ты постоянно влипаешь в идиотские ситуации? Ведь я ужасно переживаю за тебя, Костя…

– Я знаю, – перебил Максимов. – Такая уж у меня работа – влипать в идиотские ситуации. Придет милиция – скажешь пронзительную правду: да, звонил, да, скрываюсь, а вот где – не знаешь. Ты и правда не знаешь, Маша. Все, до встречи, постараюсь что-нибудь придумать. Не звони – телефон заблокируют…

Он шел к железнодорожным складам – мимо лающих собак, заброшенных мастерских, вдоль бескрайнего бетонного забора. Абонента могут вычислить с погрешностью до ста метров – а определенное влияние у Корнеева есть, он не сомневался. Четвертый звонок Максимов сделал Юрке Шевелеву в ГУВД. Шевелев уже ушел – слава богу, он застал его дома, в кругу жены, детей и домашней живности.

– Ба, Максимов! Как дела?

– Бедственно, – лаконично обрисовал ситуацию.

– Ни хрена себе конфетка, – присвистнул Шевелев. – Ты зарвался, Максимов, видит бог, ты зарвался… Дать леща двоим сержантам и целому капитану при исполнении, да еще какому-то штатскому, исполняющему должностную инструкцию, – ну ты гигант. Хочешь, открою тебе маленький секрет? Не видать тебе пощады, понял?

– Перестань…

– Не перестану. Поймают – и правильно сделают. А я в жизнь не подтвержу, что ты мне звонил. Угадай почему? А потому что дружба дружбой, но совесть надо иметь. У меня, между прочим, шесть питомцев на шее, не считая жены…

– Не гони порожняк, Юрка, – горячился Максимов. – Хрен с побитыми. Крепче будут. У тебя есть связи с отделом собственной безопасности, я знаю. Пойми, положение Корнеева шаткое. Арестуй он меня, и ему бы ничто не угрожало. Посадил бы за решетку, а наутро – целая тьма улик, способных задавить Максимова как миленького. Но дело в том, что я на свободе – и прекрасно знаю, кто такой Корнеев. И он знает, что я знаю. А потому он вид сейчас имеет очень бледный и прохладный, из кожи лезет, чтобы меня поймать…

– Да ты объяснишь, в конце концов, что происходит? – вспыхнул Шевелев.

– Вспомни сентябрьское дело, партия «паленого» героина, доктор Латышевский, майор Голубин… Я на этом деле потерял жену, ты должен помнить, Юрка… Голубин крышевал героинщиков, его вина доказана, а сам майор уехал за сто первый километр. Туда и дорога. Он потянул за собой еще двоих. Фамилий не помню, но один – это зам, а второй трудился опером в еще не поменявшем вывеску областном ОБНОНе. Но остались и те, чье соучастие в преступной группе доказать не смогли. Приезжала комиссия, копала, но ребята надежно ушли на дно, никого не вытянули, да и не успели бы – подмаслили комиссию щедро. Выходили на каких-то деятелей из уголовного розыска – у банды в угро были подвязки. Корнеев проходил свидетелем – я еще вчера пытался вспомнить, откуда мне знакома эта фамилия… Он замаран в наркотиках, зуб даю. А кто начал разваливать этот доходный бизнес, как не Максимов? И вот приходит час расквитаться. Корнееву до фени, кто мочит девиц. Если можно подставить Максимова – почему не подставить? Святое дело. Банальная месть, Юрка, на которой легко попадаются, потому что мозгов нет! У меня действительно были ключи от квартиры Кулагиной – сама же и дала. Корнеев поил меня чаем, коньяком, остались пальчики – он просто подбросил посуду в квартиры убиенных! Хрустальная рюмка, приличный фарфоровый бокал. Для начальника криминальной милиции разве трудно туда попасть? Посуда стандартная, кто упомнит, что в кабинете у Корнеева такая же? Он давно ее сменил! А назавтра появятся очередные улики. Удавка с моими пальчиками на ручках. Ворсинки с моего трико на дне шкафа. Свидетель, видевший, как я безлунной ночью выходил из подъезда… Ты умеешь работать мозгами, Юрка. Поработай, сдуй с них пыль. Максимов не убийца – это аксиома, а за разгром окопавшихся оборотней получишь повышение…

Тикали минуты, методично отмеряя центы и у. е. Шевелев молчал. Наконец закряхтел, замычал.

– Все это вилами по воде, Константин…

– Но пища для раздумий есть, согласись. Корнеев не титан мысли, изобличить несложно. Голубин знает своих. Не сдавал, потому что смысла не было. А вдруг появится? Помощь следствию – срок скостится. Трудно снарядить командировку на сто первый километр? Оплатить нечем? Думай, Юрка… И последняя на сегодня просьба – откопай адресок Корнеева. С телефоном. Я свяжусь с тобой. Все.

Через несколько минут телефон превратился в никчемную вещь. Добрались корявые лапы оборотней… Неприятно состоять в бегах, да еще в родном городе.

Какими-то грязными закоулками Максимов миновал прибрежную Нахаловку, выбрался к портовой окраине. До темноты сидел на бетонных плитах, любуясь индустриально-речными пейзажами. Удивительно, но именно в этот момент и заработала у него голова. События последних дней разложились по двум полочкам – загадочные убийства женщин и происки капитана Корнеева. Все нещадно переплелось, но это два разных дела! Почему бы не забыть про первое – оставить на полочке, но прикрыть шляпной коробкой?.. Кто сказал, что все это время за ним следил один и тот же человек?!

С ревом протащился катер. Он заткнул уши. Разделяй и думай… События побежали в хронологическом порядке, убыстряясь, мельтеша… Дом Дениса Лысенко, улица Спартака, неприязненный взгляд в спину, вот он оборачивается…

Он понял, кто следил за ним в тот день! Лицо остается в фотографической памяти, но память не может навскидку охватить всю улицу. Нужны титанические усилия по поиску зернышка. Он должен проверить этого человека.

К наступлению темноты Максимов выбрался на улицу Фабричную, где гигантский химзавод успешно соседствовал с макаронной фабрикой, и вычислил вполне функционирующий таксофон. Похвальная предусмотрительность – наряду с мобильником иметь в кармане карту для автомата. Шевелев привычно жался, но в итоге сообщил адрес.

– А телефон? – наседал Максимов. – Не ломайся, Юрка, ты не девица на выданье. Все равно скажешь.

– А зачем тебе вообще Корнеев? – вспылил Шевелев. – Линчевать его собрался? Не много ли берешь на себя, Максимов?

– Но кто-то же должен, – резонно заметил сыщик. – Если это не делает тот, кто обязан по долгу службы… Словом, гони телефон и иди к своему телевизору.

– А скажи, у тебя хватит ума после ареста не упоминать мое имя?

– Разумеется, у меня гибкий титанический ум. Если не будешь таким занудой.

Хочется верить, что на хате у Корнеева не поджидает засада. Надо вспомнить второй адрес. Ирина Кулагина называла… Не выходя из будки, Максимов закрыл глаза. Вот Ирина, сидящая за рулем, неторопливая беседа… Вспомнил. Улица Минера-Неудачника… тьфу, Немировича-Данченко…

Дверь в подъезд запирается, у такой всю ночь простоишь и замерзнешь. Благо пожилой собачник выгуливал на ночь глядя тонконогое недоразумение. К нему и пристроился Максимов, просочился в дверь. Собачник – явно бывший чекист – окинул сыщика цепким взглядом. Собачка забилась в истерике.

– Отличный песик, – похвалил Максимов (последние слова разносчика пиццы) и уверенно шагнул к лестнице. Бывший чекист, по счастью, проживал на первом этаже. А Максимову приспичило на последний.

Он принял позу вполоборота к глазку и опустил голову.

– Кто там? – спросил робкий голос.

– От Корнеева, – любезно отозвался Максимов. – Срочный разговор.

Дверь содрогнулась, заскрипела и почтительно отворилась. Бледный тип образовался на пороге. Волосня взъерошена, глазки под диоптриями подхалимисто лупают. Жалкий, неопрятный, майка наизнанку, пузыри на коленях. Вдовец экстерном – Кулагин Вадим Викторович. Выпил перед сном – жену, поди, оплакивает.

– Здравствуйте! – улыбнулся во все ворота Максимов.

– Постойте, – забормотал Вадим. – Но я вас уже видел… Вы же не… – И попытался закончить разговор.

Дверь ударила сыщика по носу. Ярость вспыхнула – горячая, как сковородка. Максимов ловко подставил ногу и швырнул дверь обратно. Вадим отшатнулся. Максимов толкнул его в щупленькую грудь. Вдовец как будто того и ждал – упал и давай валяться. Максимов быстро вошел в прихожую, закрыл дверь. Повернулся с угрожающим видом. Вдовца перекосило от ужаса – отползал на локтях, пятками перебирал.

– За что?..

– За так, – набычился Максимов. – На почве неприязненных отношений. Не нравишься ты мне, Вадим Викторович. Объяснить популярно, что с тобой сейчас будет?

Заурядная предпродажная подготовка клиента. Клиент обязан созреть, осознать необходимость сотрудничества с дорогим гостем и представлять последствия отказа от последнего.

– Вы не имеете права, я буду жаловаться… – Поверженный проворно перевернулся и на четвереньках принялся удирать от сыщика. Смешно смотреть, право слово.

Не утихла ярость благородная – Максимов схватил ботинок с полки для обуви и со всего размаха швырнул Вадиму в задницу. Несчастный заорал, размазав нос по полу.

– Пойдем, быстроногий олень, поговорим. – Максимов вздернул его за воротник и потащил в комнату.

В квартире, как и ожидалось, помимо фигуранта, ни души. Скромное холостяцкое жилье. Преувеличенно скромное. Мебель, купленная на распродаже после землетрясения, потолок в трещинах, диван застойного советского благоденствия. В меньшей степени эта квартира напоминает обиталище маньяка. Но Вадим и не маньяк. Он сволочь заурядная. А о маньяках, как условлено, забыли. Пусть лежат себе на полочке, прикрытые шляпной коробкой…

На диван он и швырнул квартиросъемщика. Навис дамокловым мечом. Вадим согнул коленки, прижал ручонки, сейчас заплачет. Противно на душе – и за себя противно, и за этого недоноска. Но выхода не было.

– Не надо отпираться, дружок, – сказал Максимов. – Любое слово наперекор – мы делаем телевизор погромче и поступаем цинично. Ведь передача «Спокойной ночи, малыши» еще не кончилась, нет?

– Но я не понимаю, какое отношение… – начал плаксиво Вадим.

– Все ты понимаешь, дружок. Что имеешь, на том и зарабатываешь, верно? А имеешь ты мерзкую душонку и похвальную изворотливость. Вот и прояви ее – дается шанс. Всего один, заметь. А ну не шевелись, валяйся тихо!

Угрожающий жест – и Вадим совсем позеленел, покрылся коркой ужаса.

– Ты следил за мной по наущению Корнеева? – сбавил тон Максимов. – Поясни, пожалуйста.

– Вы знаете, я очень любил Иришу, просто безумно любил… – забормотал Кулагин. – Даже после развода… Но она меня бросила, разлюбила… А я по-прежнему ее любил… Когда она погибла, это был страшный удар… Жестокий удар… Меня нашла милиция, повезла к Корнееву. А он сказал… что это вы ее убили! Но доказательств нет, улик тоже, а у милиции не хватает людей, чтобы следить за каждым подозреваемым… И не могу ли я на добровольных, так сказать, основаниях… в общем, докладывать Корнееву о ваших перемещениях… Понимаете, я не мог отказаться, я очень сильно любил Иришу, да и милиция с меня не слезет, вы же знаете нашу милицию… А я не верил, что вы убили, и сейчас не верю, но что мне оставалось делать… – Вдовец прервал исповедь и уставился на Максимова с собачьей преданностью.

Усталость накатила какая-то тупая. Весь день – сплошная нервотрепка, беготня, психи… Максимов присел на краешек дивана и задумчиво воззрился на Вадима. Вдовец пытался заискриться улыбкой. А ведь не мог он быть по жизни таким жалким. Серьезная, независимая Ирина пошла бы замуж за чмошника? Изменился Вадим, сильно изменился. Безжалостно курочит время людей. И среда курочит.

– Благодарю за доверие, дружок, – изобразил признательность Максимов. – Я просто счастлив, что ты не занес меня в списки всемирно известных злодеев. Но не устраивает меня твой бред, извини. Пойдем прогуляемся.

Он схватил Вадима за шиворот и пинками погнал на кухню. Не любил Максимов, когда в глаза врут. Злость брала. Сам, бывало, завирался. Но другим не позволял – циничное это занятие, врать в глаза.

Кухонька так себе, шкафчики ветхие, шторки в дырочку, тараканы на прогулке. Но плита с духовкой имеется, и это просто здорово. Голова вопящего Вадима погрузилась в жарочный шкаф. Для удобства он прижал ее дверцей. Щелкнул ручкой, установив максимальный нагрев. Вадим орал и колотил ногами.

– Ну что ж ты так орешь, противный… – Удар коленкой по заднице, и несчастный заткнулся. – Быть тебе в этой духовке, Вадим, пока не скажешь всю правду. Пара минут у тебя есть. А потом станет жарко. Повествуй, я слушаю.

Не сказать, что слишком революционный способ, но действует безотказно. Вадим забормотал, заикаясь и проглатывая слова. Занятное дело – говорящая духовка.

Мир тесен, и выпускник закрытого факультета приборных устройств, работник оборонной лавочки, познал это с горечью на собственной шкуре. Замела его милиция пару лет назад – тогда еще женатый, подтянутый и совсем не чмошник Вадим Викторович Кулагин, старший инженер засекреченного НИИ «Сибмашприбор», сидел в кафе «Кузина» и по душам беседовал с самым натуральным англичанином! А неделей ранее НИИ получил заказ на разработку системы наведения для чего-то там стреляющего. Ерунда. Шейхам деньги некуда девать. Сплошные диодики с триодиками, ничего интересного. И англичанин был обыкновенный. Турист. И тайны занюханного НИИ его почти не интересовали. А что такого? Сидели, никого не трогали.

Корнеев же в беседе с глазу на глаз тонко дал понять, что дело можно и не передавать в ФСБ. Пускай Кулагин чист, как новый унитаз, но ведь чекистам не докажешь. И не таким «невинным» давали срока. В последнее время вообще обнаглели – только и делают, что сажают честных ученых, передающих зарубежным коллегам данные из открытых источников. А взамен – совсем немного удовольствий от сомнительных услуг. Маленький канальчик по Интернету с Манчестером по обмену «опытом» и… безвкусным белым порошком – невинным таким производным от морфина. Название еще такое героическое. Уж больно вовремя этот несносный англичанин заглянул в кафе. Словом, взяли Вадима за одно место.

При чем здесь слежка за Максимовым? А это то же самое, что шпионить за собственной женой. В плане слежки за супругой Вадим также преуспел, однажды попался ей на глаза в не очень выгодной ситуации… (Об этом эпизоде биографии Ирина умолчала.) Корнеев не сдал Вадима полгода назад, когда стоял тарарам и всех хватали. Вроде как должник теперь. Поставил задачу: следить за Максимовым и докладывать о всех шагах сыщика. Обещал заплатить. А Вадима ведь уволили с работы в январе, с деньгами не совсем здорово, зарплата дворника отнюдь не министерская. А Ирину он действительно любил, так любил, так любил…

– Над унитазом ты ее любил, сжав в кулак достоинство, – проворчал Максимов, вынимая из духовки слегка поджаренную голову.

Вадим бросился ощупывать шевелюру, но Максимов уже тащил его обратно на диван.

– Повезло тебе, дурачина, счастливчик ты сегодня. Только майку не забудь вывернуть, а то опять по роже схлопочешь. Сиди дома, и никаких контактов с Корнеевым. Я не приходил. ОБН уже работает. Малейший писк, и мы украсим твою биографию судимостью. Диктофон имеется?

Вадим несмело потряс головой.

– Не ври!

– В шкафу… На верхней полке…

Диктофон компактный, фирмы «Сони». Орудие труда шпиона на полставки.

– Я позаимствую, не против? Не волнуйся, с возвратом. Сейчас я нажму вот эту клавишу, и ты наговоришь все, что знаешь о Корнееве. Не рыпайся, дружок, духовка еще не остыла.

Четверть часа спустя он отжал клавишу. Компактный диктофон неплохо поместился в куртке. Не могучая улика, в суде, как правило, такие фишки не работают, но до кучи сойдет. Устал он в этот день невероятно. И дела еще не все закончил. И ночевать придется под мостом.

8

Капитан Корнеев проживал на улице Ельцовской – за мясокомбинатом. Кучка элитных высоток, крайняя – искомая. Не бедствует начальник криминальной милиции. Газончики нарядные, подъезды белокаменные. Тут же, в овраге за тополями, – гаражное хозяйство. Соседство с комбинатом, правда злостное. По слухам, дважды в месяц на живодерне палят шкуры несчастных животных. Запашок на всю округу – хоть беги. Элитное жилье в этом городе планируют юмористы.

Десять вечера. Автомат нашелся у круглосуточного павильона. Осмотревшись, Максимов нырнул в будку.

Модулировать голос не пришлось.

– Ал-ле? – Трубку сняла матрона в шелковом пеньюаре, утыканная бигуди, пальцы веером – только что покрасила их лаком. Максимов откашлялся. Фантазия сегодня буйная.

– Прошу прощения за беспокойство, здравствуйте. Это майор Ряпушкин. Капитана Корнеева я могу услышать?

– Ой, – огорчилась женщина, – знаете, он недавно приехал с работы. Сейчас в гараже, меняет аккумулятор. Вы минут через двадцать перезвоните – у нас гараж прямо перед домом…

– Спасибо вам огромное, – сказал Максимов. – Я именно так и сделаю.

Совсем неплохо. Но плохо. Если супруга брякнет Корнееву на сотовый, а тот согреет память и сообразит, что майор Ряпушкин – это фантастика…

Максимов бросил трубку и твердой поступью направился к гаражам. Спустился по хрустящему пандусу и, начиная нешуточно беспокоиться, припустил легкой рысью.

Хозяйство незначительное, гаражей на сорок, распахнут только один – за поворотом. Нормальные люди ко сну отходят, а у Корнеева рабочий день ненормированный. Засады вроде не видно.

Максимов осторожно подобрался к открытой створке. Добротный у Корнеева гараж, объемистый. Лампочка моргает, приличный джип (вернее, джипчик) «субару» приглушенно урчит. Досада какая – аккумулятор сел. Но вроде справился, установил.

Опасения Максимова сбывались: человек, возившийся у машины, сунул в карман сотовый, буркнул: «Черт…» – и хлопнул крышкой капота. Успел принять звонок! Схватив ветошь, торопливо вытер руки и бросился из гаража. Разумно, капитан, – береженого бог бережет. Максимов подставил ногу, Корнеев споткнулся, и сыщик от души врезал ему по животу. Втолкнул в гараж, запер ворота.

Первую лавину брани Максимов выслушал благосклонно. Оборотень корчился на бетонном полу, держался за живот и обзывался разными нехорошими словами. Можно понять человека. А вот вторую лавину сыщик уже не переварил.

– Капитан, еще один эпитет, и ваша дорога – к пластическому хирургу.

Но Корнеев не унимался. Пришлось взять его за шиворот и тащить к заднему бамперу. Очкарик Кулагин был полегче. Да и вымотался Максимов изрядно.

– Не сочтите за нахальство, капитан, но сейчас мы заткнем вашей пастью выхлопную трубу. Вы кальян когда-нибудь курили?

В подтверждение весомости своих слов он принялся немедленно выполнять задуманное. В принципе хватило бы пяти минут, чтобы Корнеев скончался в страшных муках. Кажется, дошло.

– Падла ты, Максимов… – простонал Корнеев и заткнулся.

– Сами вы такой, господин капитан, – с достоинством откликнулся Максимов. – А теперь слушайте. Я пришел не за тем, чтобы насадить вашу пасть на выхлопную трубу, хотя не мешало бы. Надолго не задержу, пара слов. Убедительная просьба, капитан, – перестать преследовать агентство «Профиль» и лично меня. Информация о вашем членстве в банде Голубина уже в соответствующих структурах. Против вас неопровержимые доказательства. Отдел собственной безопасности начинает расследование. Это не слова, положение сложное. В запасе воскресенье, решайте. Либо топайте с повинной, либо обналичивайте счета и уматывайте. Если успеете. Но боюсь, уже не успеете, Корнеев. Лучше застрелитесь. Да поскорее, не тяните с этим делом. Привет супруге. И не надо больше наскакивать – а то начну всерьез обижаться.

Он явно поторопился с выводами. Но очень уж хотелось выдать желаемое за действительное. А вдруг и правда не подведет Шевелев? Нормальный парень, идеальный, если вдуматься, мент, да и звездочки досрочные душу греют…

– А пошел ты на хрен, Максимов… – прохрипел Корнеев, закрывая лицо руками. – Будешь мне указывать…

– Уходи, врач, – засмеялся Максимов. – Больной нуждается в твоем уходе. Ухожу, капитан, ухожу. Надеюсь, встретимся. По разные стороны решетки. Только, чур, я снаружи…

По натуре скромный, в ворота не полез, отворил калитку в створке, воспользовавшись задвижкой, и выбрался в темень гаражного хозяйства. Весьма удачно – на территорию вкатила машина!

Далее события разворачивались очень быстро. Громоздкий джип перегородил проход, захлопали дверцы.

– Какой его гараж, Вовчик?

– А я почем знаю… – Человек пять выбрались из машины, захрустели гравием.

Максимов заметался. Проклятие! Корнеев не только принял звонок от супруги, но и успел кому-то просигнализировать – дабы прибыли для подстраховки. Не понравилась, видать, фамилия – майор Ряпушкин…

– Мужики, а это что за хрен? – разглядели, сволочи.

Соображалка решительно не работала. Прокопался, принимая решение. Братва на подхвате не менты, не похожи они на ментов, да и не ездят менты на джипах. Бандюки обыкновенные, колония простейших организмов. Кто сказал, что коррумпированный начальник криминальной милиции не способен держать в свите «официальных» антиподов?

Группа по вызову уже приближалась. Максимов сунулся обратно, в чрево, – запереться, пересидеть, у Корнеева сотовый есть. Но инстинкт забил тревогу: не моги в четыре стены. Взломают, свинцом замки выбьют, а не выбьют – подпалят ворота, дымом выкурят…

Он помчался прочь, отшвырнув дверцу. Низкие ряды гаражных строений – слева ворота, справа… Метров сорок до поворота.

– Стоять, родной!!!

Оглушительно, как доской по мозгам, хлопнул выстрел. Максимов машинально пригнулся. Поворот – пусть криво, но вписался. За спиной взревел мотор, в объезд порулил! Но и пешие чесали – человека три, судя по хрусту. Гаражи исчезли за спиной. Он вынесся на пустырь, превращенный автолюбителями в свалку бесполезного хлама. Горы железа, «Москвич» без окон, без дверей. Петляя зайцем, молил про себя – не подвернуть ногу, не споткнуться. Стрельба как будто оборвалась – сообразили, придурки… Он ворвался в кусты, разглядев под ногами бледное подобие тропки, побежал, прикрыв лицо руками. Элитные дома остались сзади, по фронту обычные хрущевки – три ряда, если память не подводит. Крики за спиной приумолкли, только топот да дыхание. Он выпал из кустарника и угодил прямиком на детскую площадку. Что за монстры? Горка, стилизованная под жирафика, жук-карусель, традиционный паровозик. Максимов вертелся, как волчок, судорожно выбирая курс. Качели в двух шагах – примитивная доска с опорой на подшипниках. Время поиграть… Он вцепился в край доски, повернул на девяносто градусов, оторвав опору от земли – невелика тяжесть. Конструкция с лязгом перегородила выход с тропы. Паровозик бы еще подогнать. А сам помчался мимо монстриков – к редким огням в пятиэтажке.

Крепкая ругань за спиной – кто-то выбежал из кустов и с разгона впилился в качели. Оглянулся и сам чуть было не поплатился шеей – нечего рот разевать. Молодцы, не стреляют, молча бегут, а тот, что невезучий, ковыляет в арьергарде, подволакивая ногу… Максимов проскочил двор и выбежал к подъездам. Помчался вдоль дома по асфальтовой дорожке. Топот не унимался – крепкая дыхалка у парней. Кончилось здание, робкий просвет – и новое жилое строение, ничем не отличимое от первого. Лавочки, кривые клены, столбики посреди двора. По идее, между столбиками должны быть веревки, на которых домохозяйки сушат белье. А за столбиками дебри кленового молодняка. Максимов прыгнул на поребрик и отправился по касательной. У столбиков притормозил, пригнулся. Леска есть – точно. Рывок в согбенном положении, у кустов остановился, пытаясь восстановить дыхание. Бегут не пригибаясь. Первый рожей налетел на леску, заорал, будто смерть увидел. Второй споткнулся, оба покатились. Третий обматерил обоих и на всякий случай побежал в обход.

А Максимов снова рвался сквозь кусты. Просвет, двухэтажные бараки под снос, а за ними гигантский голый овраг, за которым обширная территория метродепо.

В овраге его возьмут (а не возьмут – подстрелят). Дальше бараков не уйти – откуда ни возьмись объявился джип! С рычанием пронесся по ухабам и стал во всем великолепии, закрыв дорогу. Здрасте вам.

Меж двух огней он долго не раздумывал. Толчок увел в сторону и швырнул Максимова в аварийный барак, из которого давно съехали жильцы. Крыльцо прогнило, треснула доска под ногами, но он уже был внутри. Игнорируя лестницу на второй этаж (явную западню), начал пробираться дальше, по наитию полагая, что впереди должен быть длинный коридор. Трухлявые половицы опасно прогибались. Он на ощупь сделал несколько шагов, и пространство вдруг разлетелось в разные стороны. Вот она – коридорная система! Узкий проход, загроможденный никому не нужной мебелью, пустые дверные проемы – бывшие квартиры.

Крики с улицы нарастали. Кто-то подбежал к бараку, попытался приступом взять крыльцо. Максимов двинулся дальше. Миновал проем, уперся в древний славянский шкаф, отдернул руку, когда тот угрожающе накренился. Исчезать пора с открытого места. Очередной проем обнаружился за шкафом. Максимов вошел в чью-то бывшую времянку. Глаза свыкались с темнотой, но медленно. Не разберешь, сколько комнат. Осторожно ступая, направился к окну и замер – стекло хрустнуло под ногами. Просто так не выпрыгнуть – осколки торчат из рамы. И под окном кто-то ходит…

Он медленно сошел с битого стекла, шмыгнул в соседний проем. Еще одна комната. Остатки мебели: диван без ножек с вывернутыми пружинами, колченогий стол. Он двигался на цыпочках, по стеночке. И все еще не мог рассмотреть, где находится. По дому толклись люди. Рука коснулась косяка. Скользнула дальше – дверь. На удивление целая. Он толкнул – не иначе кладовка. Суженность пространства ощущается мозгом. Так и тянет его сегодня в западню. Делать нечего, Максимов вклинился внутрь. Слева внушительный стояк – труба когда-то несла воду. Сомнительно, что это кладовка. За трубой провал, стена рухнула – достаточно места, чтобы укрыть взрослого мужчину. Он вжался в торчащие из провала деревяшки, затаил дыхание…

Хруст стекла. Шаги. По меньшей мере двое ходили по квартире. Уверенно ходили, с фонарем. Если что – сразу бить, привести их в замешательство – и прыжками наружу. Лучше всего в окно – и плевать, что ладони в кровь, заживут… Половица заскрипела протяжно, жалобно. Лучик света продрался через щель и заплясал по ржавому змеевику.

– Хрен на палочке, Пескарь. Сгинул, змей… Зуб даю – в окно сиганул, не там мы его ищем…

– Кладовку проверь, и пошли. Только грамотно, Вован, а я подстрахую.

– Да ты ствол-то отверни, страховщик, блин. Пальнешь ненароком…

Дверь поехала вовнутрь, но никто не появился. Желтый луч гигантской лепешкой расплылся по стене. Максимов замер. Скользкий страх бродил по позвоночнику. Это чувство он освоил в многочисленных вариациях и умел, в отличие от многих, контролировать. В младенчестве боялся грома, в детстве – паровоза. В двенадцать, находясь дома один, посмотрел «Анискина». Вернее, начал – стартовую сцену, где двое малолетних оболтусов в масках отнимают деньги у кассира. Страх пронзил жуткий. Почему? – загадка на всю жизнь. Позвоночник онемел от ужаса, а квартира вдруг наполнилась зловещими мистическими звуками. Этот день позора он запомнил на всю жизнь. Выскочил из квартиры, бродил по двору, чувствуя, как отпускает… Много лет спустя пересмотрел ту сцену и не понял, какая муха укусила? Где бояться-то? Лес, шпендики в чулках, пистолеты явно игрушечные… Мистицизм чистой воды.

– Нету никого, Пескарь. Говорю же, время теряем…

– Ладно, двигаем отсюда.

Снова скрип половиц. Двое вышли из комнаты. Расслабление пошло, как в тот день четверть века назад, когда, потерянный, болтался по двору, впечатленный совковой страшилкой. И домой он, кстати, без сопровождения так и не явился – дождался, пока мама придет с работы…

Тишина в доме. Отстояв минут пять, он на цыпочках выбрался из кладовки, прислушался. Тихо. Ветер на крыше стучит остатками шифера. До начала беготни никакого ветра не было. Не дождь ли собирается? Миновав обе комнаты, он подошел к проему, взялся за косяк и осторожно высунул нос. Слева шкаф перекрывает обзор, справа нет никого. Отстали, демоны? Он вытянул ногу, нащупав крепкую половицу, перетянул часть тела в коридор, постоял в нелепом положении, двигая ушами, и приставил вторую ногу. Можно сваливать. Сделал шаг к выходу… А на третьем не повезло. Хрустнуло, как будто сухую чурку о колено переломил! В коридоре дружный топот. Фонари вспыхнули в лицо – благо успел отвести глаза!

– Попался, падла! – гаркнули задорно.

Кто-то кинулся в атаку – хорошо, хоть сразу палить не стали. Топот сотряс коридор. Максимов метнулся к шкафу, примостившемуся у стены, напрягся, повалил кособокую конструкцию на пол…

Истошный вопль – просто песня для души. Он помчался прочь по коридору. Влетел в первый же просвет на противоположной стороне. Окно проступало мутным квадратом. С этого места не до нежностей. Он вскочил на подоконник и пяткой вынес раму. Посыпалось стекло – трухлявая конструкция с треском вывалилась из проема, грохнув оземь. Прыгать не в жилу, ноги переломаешь – обнял подоконник и бережно перевалил себя на землю. Рухнул в паре метров от кустарника, резво вскочил… и ахнул плашмя, зацепив носком какой-то хитроумный корень!

Только это его и спасло. Грузная тень сиганула за ним с подоконника. Приземлившись, ломанулась через кусты, протопав в каком-то полуметре от руки. На крыльце загрохотали ботинки. Двое вынеслись, припустили догонять первого.

– Где он, Михась?!

– Не понял, мужики! Обратно почесал, догоним!..

– Поймать, уроды!!! – заревели из джипа.

Исполнительный народец. Подгоняя себя матюгами, побежали в направлении пятиэтажек.

– Колян, ты видел, как он из барака выскочил? – рявкнул сидящий в машине, обращаясь, по всей видимости, к шоферу.

– А хрен бы его видел, Сергеич, – глуховато сообщил водила. – Я ж не смотрел…

Старшой ругнулся.

– Заводи, Колян.

– А Корнею чего скажешь, Сергеич? На дерьмо же изойдет.

– Да накласть мне на Корнея! – в сердцах выкрикнул старшой. – Из-за этого козла ментовского я буду шкурой рисковать да ребят подставлять не за дело? Поехали, Колян, а то, в натуре, менты подгребут…

Взвыл мотор. Сноп прожектора продырявил кусты. Максимов вжался в землю, закрыв затылок ладонями. Только не шевелиться…

Машина с ревом ушла из жизни, а он вскочил и кенгуриными прыжками помчался к оврагу. Если двигаться строго по пади, он придет к спасительной цивилизации.

Но на этом удивительные похождения не завершились. Почерневший от усталости, злой, голодный, он прямо из кустов выпал на широкую магистраль и чудом избежал столкновения с единственной в этот час машиной! Благо водитель не мчался как угорелый. Завизжали тормоза, иномарку развернуло, повело юзом и швырнуло на середину проезжей части. В салоне разглядел двоих. Бить будут, с досадой подумал Максимов. Но это мы еще посмотрим.

– Ах ты придурок, ослеп! – завизжала женщина, выпрыгивая на дорогу. Но машиной управляла не она. Мужик за рулем голоса не подал и в бой не кинулся. Облез, видать, от ужаса.

А дама атаковала Максимова, размахивая руками:

– Пьянь подзаборная, урод, шары залил, не видит ни черта!..

«Знакомая фигура, – машинально отметил сыщик, – да и голос, невзирая на визгливые нотки, чертовски знакомый».

Женщина подбежала, намереваясь засандалить ему кулачком в нос. Максимов перехватил запястье:

– Галина, прекратите, моей физиономии только вашего кулачка сегодня не хватало…

– Кто это? – Она подпрыгнула. – О боже… Константин Андреевич?

– Можно просто Костя, – он с достоинством склонил голову. – Оставим формальности, Галина.

– Ничего себе встречка, – присвистнула Галина. – А как прикажете понимать сие явление, Костя? Не слишком ли ничтожна вероятность, что мы с вами просто так столкнулись, да еще и ночью, нет?

– Вероятность стремится к нулю, но факт остается фактом. Лично я пытаюсь этой ночью отработать один деликатный вопрос, связанный со служебным соответствием. Ваше же появление на пустынной дороге…

– Легко объясняется, – она повернулась к застывшей машине. Водитель по-прежнему не шевелился. – Это мой клиент. Берет дополнительные уроки вождения. Если человек действительно намерен научиться управлять машиной, это очень важно. Да и тысяча рублей за четыре часа – извините, для меня это деньги.

– Вам не позавидуешь, – посочувствовал Максимов. – Спать-то умудряетесь?

– Умудряюсь, – засмеялась Галина. – Только редко. В семь утра как проклятая на работу. Впрочем, завтра выходной, поеду к десяти… А вот вам, Константин, можно позавидовать – Олег Макарович способный ученик. Случись на его месте рассеянный бездарь, коих в нашей школе добрая половина, – и вас бы уже соскребали с асфальта…

Представив собственный остывающий труп, размазанный по дороге, Максимов невольно покосился по сторонам – не видать ли плохих парней?

– Галина Петровна, мы сегодня поедем? – негромко поинтересовался клиент.

– Послушайте, Галина, – спохватился Максимов, – а вы не можете увезти меня куда-нибудь подальше от этого местечка? Я заплачу.

– Садитесь, – разрешила Галина, – мы уже заканчиваем. Олег Макарович живет за Военторгом. Доставим по адресу и покатаемся.

– Здравствуйте, – сказал Максимов, протискиваясь на заднее сиденье. – С крещением вас.

– Спасибо, – покосился широкоплечий мужчина. – Откуда вы взялись, ума не приложу. Как самоубийца, под машину бросились… Не вспомни я про тормоз, так и начал бы свою шоферскую деятельность с отсидки в тюрьме.

– Простите, пожалуйста. – Максимов с удовольствием вытянул ноги, размещаясь по диагонали. – Денек на славу удался, да и ночка веселая. В голове – полнейший плюрализм…

– Заметно, – кивнул обучаемый.

– А в тюрьму, Олег Макарович, загудели бы не вы, а я, – пояснила Галина, – поскольку взяла на себя ответственность за ваше обучение и последующие неприятности. Давайте меняться местами – хватит с вас, сама поведу.

– С удовольствием, Галина Петровна, – обрадовался клиент. – Руки дрожат, завезу я вас…

Олега Макаровича доставили до подъезда, избавили от лишней тысячи рублей и пожелали поменьше ночных кошмаров.

– Отлично, – заявила Галина, пряча деньги, – продовольственную программу на ближайшую неделю мы осилим. Вы еще не спите, Константин?

– Усиленно борюсь со сном, – пробормотал Максимов, раздирая слипшиеся глаза. – Мы остались в одиночестве, Галина?

– В полнейшем. Одни на льдине. Не хотите рассказать, Костя, что произошло? Почему вы появились из кустов, как оказались в районе мясокомбината, отчего у вас такой побитый и, не побоюсь этого слова, затасканный вид? Неприятности?

– С криминальным элементом схлестнулся, – пояснил Максимов. – Не хочет элемент вникать в мои проблемы. А я в его проблемы вникать не хочу. Это скучно, Галина, вам неинтересно. Давайте поедем?

– Ваше слово, – не настаивала водительница. – Куда едем?

Максимов задумался. На вокзале ночевать чревато, под Коммунальным мостом – неуютно.

– У вас такой вид, словно вы перебираете игроков на скамейке запасных. Кого же выпустить на поле…

Он отметил изменившиеся нотки в ее голосе. Погрустнела Галина.

– Вам негде ночевать, Костя? Из дома выгнали?

– Вроде того. – Он почувствовал, что краснеет. – Поедем на левый берег, Галина? В район Студенческой.

– Да мне без разницы, – она пожала плечами. – Поехали…

В районе площади Калинина их поджидало пустое автомобильное кольцо. На прошлой неделе здесь творилось что-то несусветное. ГАИ проводило акцию по отлову пьяных водителей – без учета интересов водителей трезвых. Вернер в три часа ночи возвращался от подружки – до утра не мог ждать, поскольку в четыре ожидалось явление мужа с ночной смены. Рассказывал, давясь слюной от возмущения, как на подходе к площади машину остановили, заблокировали. Он думал, война началась – вся площадь забита легковушками. Отстоял очередь, завели в будку. Врач в халате, капитан в погонах. Резко вырубили свет, затем включили. «Ага, a почему у вас зрачки узкие?» – «А хрен его знает, товарищ капитан…» Двадцать раз ударили по коленке, по другой. Нога исправно дергалась. Повелели закрыть глаза, снова вырубили свет. Резко врубили. «Почему глаза не открываете?» – «Так вы же сами сказали закрыть…» Словом, сложный психологический тест. «Вроде трезвый», – с сожалением констатировал медик. «Марш отсюда! – рявкнул капитан. – Ездют тут всякие…»

Коммунальный мост одолели за полминуты. Ни милиции, ни движения.

– Ваша Студенческая, сэр, – вымолвила Галина, тормозя у закрытой станции метро.

– Спасибо. – Максимов выбрался из машины. Обошел капот.

– Вы уверены, что вам больше негде переночевать? – тихо спросила Галина.

Фонари на тротуаре хорошо освещали ее лицо. Приятное усталое лицо симпатичной сорокалетней женщины. В зеленых глазах таилась грустинка. Выразительность, с которой она произнесла последнюю фразу, повергла Максимова в нерешительность. Он уже не знал, как должен поступать и что за штука такая – поступать правильно. Для кого правильно? Для себя, для Маши? Слишком много женщин… – вертелась незатейливая мыслишка.

– Можно и в ночлежку, – пошутил Максимов. – Но, боюсь, придется долго доказывать, что я бездомный и нигде не работаю.

– У вас здесь кто-то живет?

– Не знаю, – он простодушно развел руками. – Разберемся. Ночка длинная.

– А вы не хотите вернуться в машину?.. Я живу недалеко… – Она, похоже, зарделась. Отблеск фонаря заиграл на усталом личике затейливой светотенью.

– Но вам же на работу с утра. – Собственные щеки запылали как факел.

– Извините, я не то сказала. – Галина выровняла голос. Он зазвучал сухо и бесстрастно. – Удачной ночи, Константин Андреевич. Вы обещали заплатить, если мне не изменяет память?

– Ради бога, простите. – Он испуганно захлопал по карманам, вспоминая, в каком наличность.

– Ладно, не трудитесь, – усмехнулась Галина, медленно трогаясь с места. – Фирма платит. А вы умеете краснеть, Константин Андреевич, мне это нравится.

– Я вам позвоню, Галина, – спохватился Максимов.

– Не позвоните, – отрезал голос из отъезжающей машины. – У вас нет моего телефона.

Он угрюмо смотрел, как машина разгоняется по пустому проспекту. Ночной город и одинокая ночная женщина… Для толкового сыщика разве трудно ее отыскать?

Короткий сон в машине сказался разрушительно. Усталость давила как кузнечный пресс. Максимов добрел до автомата, выкопал из памяти шесть цифр и равнодушно загрузил их в таксофон. Оксана отозвалась на пятом звонке – заспанная, вялая.

– Это Максимов, – представился сыщик. – Помните? Неясная фигура из подворотни.

– Костя?.. – Эффект, как от коврового бомбометания. Оксана быстренько очнулась и принялась усиленно вертеть извилинами. – Подождите, Костя, а я уже проснулась?

– По-моему, да, – улыбнулся сыщик. – Всячески прошу прощения за ночной звонок, но на вас последняя надежда. Можно нескромный вопрос, Оксана? Вы одна?

– Конечно…

– А как насчет ночного визита? Видите ли, я стою неподалеку…

– Вы пьяны? – догадалась дама.

– Я трезв, – поправил Максимов. – Шатаюсь, правда, со страшной силой. Жутко устал и ничего не соображаю. Проходил тут случайно мимо… Вернее, не случайно. Даже можно сказать, проезжал. Поймите правильно, Оксана, мне нужно провести ночь – ну в смысле койка, подушка. Никаких пошлостей. А утром чуть свет убегу, хорошо?

– У вас неприятности? – осенило женщину.

– Ничего непоправимого, – уверил Максимов. – Мелкие нелады с представителями неформальных структур. Я зайду, можно?

– Заходите. – Оксана как-то торопливо продиктовала адрес. Это был тот самый дом, у которого он стоял. Забавно…

– На кого вы похожи… – ахнула Оксана, впуская сыщика. Она пыталась навести красоту, но явно не преуспела. Поводила расческой, облачилась в белый махровый халат, а вот мятость на лице – ее можно исправить только временем.

«К чему это, – вяло думал Максимов, – мне б до койки добраться…»

– Давление в норме, – отшутился он. – Пульс отличный. Есть не хочу. Оксана, не нужно думать, будто я использую наше знакомство в корыстных целях. Я такого не переживу.

– А разве не используете? – Она склонила головку, моргнув слипшимися ресницами. – Без пошлостей он, видите ли… Ладно, Костя, проходите, загадочная вы наша мужская душа.

Она постелила ему в углу, надув компактным насосом увесистый квадратный матрас. Последние крохи наблюдательности ушли на фиксацию в комнате скромного односпального дивана, красивых штор, обилия карликовых пальмообразных и двери в соседнюю комнату, мимо которой Оксана ходила на цыпочках.

– Вы живете с мамой? – засыпая, пробормотал Максимов.

– Я живу с ребенком, – приглушенно объяснила Оксана, – с существом мужского пола, очень мной любимым.

– Грудничок, наверное? – смутился сыщик. – Вы так молодо выглядите, Оксана.

– Вы правы, Костя, для меня он навеки грудничок… Но в принципе задумайтесь: зачем грудничку отдельная комната? Это существо умеет самостоятельно бегать за хлебом, получать синяки и двойки. И жутко тосковать по папе…

Максимов позорно засыпал, не понимая, о чем бормочет женщина, сидящая перед ним на диване, смущенно мнущая в руках завязочку от халата и смотрящая на него большими робкими глазами.

Он проснулся в восемь утра, когда солнышко встало над городом, отогнуло край шторки и лизнуло сыщику глаза.

«Неудобно как-то, – подумал Максимов. – Вроде не пил, а все равно стыдно».

Выходной день – из комнаты «грудничка» прерывисто посапывали, Оксана спит, завернувшись с головой в одеяло. Нужно убегать, сообразил сыщик. Нетактично напрягать людей, которые ничем тебе не обязаны.

На цыпочках, чтобы никого не разбудить, он прокрался в ванную, принял душ. На обратном пути уединился в прихожей, закрылся и принялся очищать свою верхнюю одежду от земли и прочих природно-растительных элементов. Когда он вернулся в комнату, чтобы натянуть рубашку, Оксана уже проснулась.

– Ваша фраза «без пошлостей», Костя, подразумевает вопиющую и возмутительную пошлость. Вам не трудно сюда прилечь?.. – Она отогнула одеяло, и обескураженный сыщик обнаружил на кровати белоснежное, манящее тело с удивительной чистоты изгибами и рельефами. Хозяйка красоты смотрела на него бесстрашно и решительно. Все обдумала.

Он прилег – совсем нетрудно. Выспался, отдохнул. Мысль об излишнем количестве женщин уже не приходила. Она появится позже – когда Максимов выйдет на улицу и побежит ловить такси.

9

День Победы в этот год обходился без его участия (он традиционно в этот день выпивал пару рюмок – в память деда, погибшего под Волоколамском). За окном такси проплыл Монумент Славы, куда стекался нарядный люд. Максимов тоже мечтал о маленькой победе.

Расплатившись с шофером, побежал дворами, минуя знаковую подворотню, яму на Котовского. К дому Маши подбирался огородами, крадучись, избегая мирных граждан. Интуиция, как всегда, не подвела. За женщиной Максимова велось наблюдение. Возможно, по инерции, а возможно, и по плану (имелось горькое подозрение, что Шевелев решил не вмешиваться, а Корнеев на слова Максимова попросту забил). О наихудшем думать не хотелось – воевать с неприятностями надо по мере их поступления.

Он спрятался за электрической будкой, закурил. Человек, вооруженный газеткой, сидел на краю детской площадки и без всякого выражения смотрел на играющих детишек. Временами поднимал голову, как бы ненароком замечая Машины окна, цеплял подъезд, снова утыкался в ребятню. Окна Маши закрывала густая бежевая драпировка (подарок Максимова – не секрет, что пуще цветов женщины обожают красивые шторы). Из подъезда выходили люди – многие с воздушными шарами. Маши среди них не было. Человек зевнул и раскрыл газету «Российский спорт». Срочно требовалось подкрепление.

Выбор пал на двух местных тунеядцев, прохлаждавшихся у дальнего подъезда. Мужики страшно хотели выпить, но что такое деньги в карманах, они уже запамятовали. Максимов обогнул кусты, прошел по стеночке и вежливо поздоровался.

– Объявляю конкурс, мужики, «Мы ищем таланты». Полчаса работы – сотка на душу населения. Халтура не проходит. По рукам?

Трубы горели просто немилосердно. Да и праздник на дворе – доколе же томиться в безобразно трезвом виде?

– Делать-то чего надо? – пробухтел «красавец» с синяком под глазом и изувеченными полиартритом пальцами. Приятель помоложе, позадиристее – и с пальцами полный порядок.

– Человечка подержать надо, – объяснил Максимов. – За кустами сидит, с газеткой, гад. Отведите-ка подальше да займите на полчасика. Сможете?

– А то, – оскалился молодой, отрекомендовавшийся Шурой. – Мы и часок сможем, мужик, ты только бабки гони. Но только слушай, если это мент, то мы не будем, ты уж иди тогда на хрен.

– Не мент, – успокоил Максимов. – Да вам-то незачем беспокоиться, мужики. Братва на вас не наедет.

– Как наедет, так и отъедет, – сплюнул Шура.

– Ненавижу братву, – проскрипел артритный, представившийся Борис Борисычем. – Я из-за этих козлов квартиру потерял, теперь вон обретаюсь у Нинки косой на подселении…

– Пальцы-то работают? – кивнул Максимов на узловатые суставы-болячки.

– Пинать могу, – пожал плечами Борис Борисыч.

Сработали тунеядцы довольно криво, но в целом без претензий. Дружно потопали на площадку, а Максимов избрал позицию для наблюдения. Проходя мимо шпика, Борис Борисыч как-то незатейливо запнулся о вытянутую ногу и картинно растянулся. Шура матерно заорал. Субъект с газеткой растерялся. В органах он явно не работал – сыскарь на службе не стал бы ввязываться в потасовку. Слов Максимов не слышал, но беседа протекала на повышенных тонах. Оживление на детской площадке стало гаснуть. Мамаша увела озирающееся чадо, остальные притихли.

Гадить в собственном дворе тунеядцы постеснялись – сцапали субъекта за шиворот и потащили в неизвестном направлении. Субъект отбивался, отдавил пятку Борис Борисычу, за что и получил под дых от озверевшего Шуры.

«А ведь этот опустившийся алкоголик был когда-то боксером!» – осенило Максимова.

Благо гаражи в двух шагах – туда и понесло разбуянившуюся троицу. Доверять бродягам на слово он не мог. Максимов подкрался со стороны бойлерной. Гаражи обтекали захламленный овраг, образуя неплохое местечко для уединения. Спектакль в разгаре – Борис Борисыч схлопотал под второй глаз, и на этом прения сторон закончились. Шура треснул шпиона доской по загривку – парень как подкошенный рухнул. Убивать приказа не было, Шура сел на бугорок, положил на парня ноги и принялся хихикать над подпрыгивающим от боли Борисычем. Премиальные тунеядцы явно заслужили. Максимов прыжками понесся к Маше.

Она открыла дверь – и он в момент растаял… Погрузил ее, растерянную, в объятия, повлек в квартиру, заперся. Осыпал поцелуями – остервенело, вдохновенно – как много месяцев назад, когда сходил с ума по этой женщине и ничего другого в жизни не хотел. Он и сейчас продолжал ее любить, но исступление притупилось, жар от ласковых касаний превратился в уютное, домашнее тепло.

– Что случилось, Костя? – бормотала Маша, сбивчиво отвечая на его ласки. – Приходила милиция, настойчиво спрашивала, как ты докатился до такой жизни и где вообще тебя искать?..

– Не думай, Маша, никуда я не катился… Просто рухнул с высоты благополучия – это бывает, поднимемся…

– Но у тебя такой вид, словно ты в чем-то виноват! Перестань, Костя, объясни популярно.

А какими словами объяснить? Переспал с другой – дело житейское, любовь с поцелуем не передается, но попробуй втолковать упертой женщине, что она еще не жена, а жилье в наше время ох какое дорогое… Он опомнился, схватил ее за локоть, отвел на кухню, поставил чайник на плиту и попытался разъяснить ситуацию. Дело шьют, органы ополчились, братва лютует, а он, такой белый и пушистый, ищет выход из создавшегося положения…

Время поджимало, назойливо давя на нервы. Он простился с Машей и бегом бросился из дома. Шура с Борис Борисычем загорали на крыльце.

– Стоп, машина! – загоготал Шура.

– Где клиент? – Максимов выудил заранее заготовленную сумму.

– Отдыхает, – ощерил пасть побитый Борисыч. – Просил не беспокоить.

– Держите, на стартовый капитал хватит.

– На стартовый пистолет, – развеселился Шура. – Помнишь, Борисыч? С чего начать приобретение стартового капитала? С приобретения стартового пистолета…

В одиннадцать сорок из автомата на углу Ленинского сквера он позвонил в агентство.

– Ба, какие люди! – жизнерадостно воскликнула Екатерина. – Надеюсь, без охраны?

– Обломались, черти, – гордо сообщил Максимов. – Бомжую потихоньку.

– Это круто, – завистливо сказала Екатерина. – Если хочешь, могу подсказать, как удачно пропить квартиру. Подожди, в приемную перейду… Голодный, поди? – спросила она с другого аппарата.

– Есть немного. – Максимов вспомнил, что не ел со вчерашнего обеда. Как-то не до того было.

– Бедненький, – посочувствовала сотрудница. – Но ничего, мы тебя откормим. А у нас, представь, Костик, менты вчера устроили тарарам, ругались как грузчики, обещали прикрыть лавочку, а персонал трудоустроить на Колыму. Ты бы видел, какие шелковые мы вчера стояли! Вернер позвонил адвокату, но вроде все и так утряслось. Ушли, демоны. Зато любой контакт с тобой теперь нам будет стоить потери лицензии, вернее, тебе, поскольку мы – персонал наемный, во все твои подлости и махинации не посвященный…

– Ладно, не тарахти, – перебил Максимов. – Прослушки точно нет?

– Оскорбляешь, да? – возмутилась Екатерина. – У Вернера, между прочим, высшее техническое образование и ускоренные курсы по семейному шпионажу…

– Других новостей нет?

– Есть, – не смутилась Екатерина. – На Вернера произвело неизгладимое впечатление устроенное тобой шоу, и он решил организовать аналогичное. Поехал к друзьям на ВАСХНИЛ, надрызгался как свинья, пропил карманные деньги, но что-то там не срослось, и в два часа ночи нашего друга выставили за дверь. Денег нет, транспорт не ходит, в наличии полбутылки бальзама. И вот с этим добром он отправился ловить попутку. Подобрали, ну и соответственно полпути Вернер проехал. Дальше пришлось пешком. А теперь представь – идет себе это чудо в три часа ночи мимо областной больницы, уставший, отрезвевший… И вдруг трясутся кусты, выскакивает этакий громила с железным прутом и без объяснения причин набрасывается на Вернера! «Хочешь, приколю! – кричит. – Хочешь, насмерть забью!» И давай лупить Вернера. Просто так! Пару плюх он пропустил, а потом как-то выкрутился, махнул ногой и, что удивительно, попал в пятак. Громила обиделся и убежал. А там овраги, частный сектор в общем, сам понимаешь, бездна… И вот в пять утра Вернер приходит домой, смотрит в зеркало – наблюдает здоровенный бланш под глазом и потихоньку облезает.

– В этом нет ничего странного, – подумав, заметил Максимов. – Не мной подмечено, что над областной больницей витает магнетическая аура, притягивающая психов со всего города.

– Но извини, Костик, я понимаю, разгул преступности, народ озлоблен, все дела, но чтобы просто так, без мотива, на первого встречного, и сразу до смерти… Не укладывается в голове.

– Да ладно, пусть очки носит.

– Какие очки, тут маска железная уместна! Красота вполщеки.

– Еще новости будут?

– Ой, Костик, – опомнилась сыщица, – я же тебе самое главное не сказала. В наших рядах наблюдается несвойственное сплочение. Стихийно продолжаем работать. Вернер заперт в ванной – у него такой видок, что… А в твоем кабинете сидит приятная во всех отношениях девушка по имени Ольга Вахрушева, с которой Олежка снимает показания.

– О нет… – простонал Максимов. – Екатерина, это самодеятельность. Я уволю вас всех с треском… Вы забыли мой вчерашний пространный монолог? Для кого я разорялся?

– Твой монолог трагически прервался, – невозмутимо ответствовала Екатерина. – Он изначально был ошибочен. Твоя недальновидность нас погубит, Константин! Корнеев обвиняет тебя в двух убийствах. Лучший способ отвести беду – доказать, что убийства совершает другой! Это элементарно, Костик, почему мы должны разжевывать тебе как младенцу?

– Но это глухо, Катя!

– Возможно, Костик. Но не глупо. Есть один нюанс. Наша Оленька Вахрушева, в отличие от предыдущих жертв, девушка умненькая. Хотя и небогатая, работает медсестричкой в четырнадцатой больнице. Убийца позвонил позавчера. Оленька тут же сориентировалась, одолжила у подружки АОН, установила. Есть у нее полезные знакомства. Обнаружив в почтовом ящике вырезанную из газеты рекламу агентства «Профиль», очень удивилась, но решила повременить. В милицию не пошла – рассудила, что толку все равно не будет. Я же говорю, умненькая девушка… Убийца позвонил сегодня утром, сообщил, что девушке осталось томиться в наихудшем из миров всего каких-то пять дней, и повесил трубку. Звонили не из автомата! И не с сотового! Обыкновенный городской номер. Оленька зафиксировала номерок, вооружилась широкоплечим кузеном, боксером-перворазрядником, и побежала в агентство «Профиль» – выяснять, не мы ли устраиваем это вселенское западло. Ты знаешь, доказать обратное оказалось довольно сложно. Но мы сумели, правда, Вернер едва не схлопотал симметричный фингал…

– Я хочу ее увидеть! – возбудился Максимов.

– Потерпи, увидишь.

– Но я должен немедленно! Не вздумайте лезть в квартиру!

– Да не вздумаем, успокойся. Мы же не больные на голову, сам полезешь. Просто в ближайшие часы надо навести некоторые справки, дабы не выглядеть беспомощными двоечниками в твоих глазах. А то и впрямь уволишь – по этой самой… профнепригодности. Слушай, а ты где провел сегодняшнюю ночь?

– А что? – смутился Максимов.

– Не у мужчины, понятно, – непринужденно засмеялась Екатерина. – Твоя прямая речь, Костик, – это открытая книга. В общем, к трем часам подъезжай: пятнадцатый километр Мочищенского шоссе. Только в дебри не суйся – клещи покусают.

…Он прибыл задолго до обусловленного срока. Шатался по поляне, злой, издерганный, дрожа от нетерпения и жажды действий. Угрюмо наблюдал, как антикварный «опель» Вернера съезжает с трассы, чихая, кашляя, таща на себе пятерых, взбирается на поляну… По трассе проносятся машины, сверчки трещат в кустах. Мозг агентства «Профиль» в полном составе («Мы мозг, – обычно шутит Екатерина, – а Максимов – желудок»). Накачанный юноша в майке с портретом звероподобного рокера – и сам будущий рэкетир, о чем пока не ведает. Молоденькая красотка с широко распахнутыми глазами – просто куколка… Максимов жевал доставленные Екатериной пирожки, колбасу, бесплатный сыр, а та гладила его по головке и приговаривала: «Бедненький ты наш, совсем оголодал…» Сверкая фонарем, маялся Вернер. Мсье Заплывший Глаз, представила сотрудника Екатерина. Накачанный кузен, корча из себя непревзойденного телохранителя, обходил поляну и заглядывал под каждый куст. Высокомерно косился на сыщиков («Чудак, что ли?» – тихо поинтересовался Максимов. «Бесподобный, – хрюкнула Екатерина. – Надо же такому уродиться».)

– Телефон зарегистрирован по адресу: ул. Войкова, двадцать четыре, квартира одиннадцать, – деловито докладывал Лохматов. – Третий этаж хрущевского дома. Однокомнатная квартира. Дверь деревянная, замок тьфу. С расспросами не лез.

– Кто зарегистрирован?

– Некто Терентьева Агафья Климовна. Судя по имени, пенсионерка. Но похоже, на данный момент в квартире не проживает.

– Уж больно просто, – рассуждала Екатерина. – Убийца не может не понимать, что рано или поздно мы пробьем этот номер.

– Он играет с нами, – процедил Максимов. – Все эти вырезки в почтовых ящиках, звонки, дрожащий голос… Дешевые понты! Он просто скучает!

– Убивать от скуки? – засомневался Вернер.

– Убивает он не от скуки, – возразил Максимов, – давно бы тогда и тебя оприходовал, и даже меня. Убивает тех, кого должен. Но обставляет это дело театрально – из банального желания повеселиться…

– Ничего, что у меня ушки на макушке? – подала голос Оленька.

– Ничего, девушка, не принимайте к сердцу. Я не знаю, почему происходят убийства, но уверен – все взятые на карандаш чем-то убийце досадили…

– Мы даже догадываемся чем, – хитро прищурилась Екатерина.

Максимов всплеснул руками:

– Да что ты говоришь…

– Немного статистики, – откашлялся Лохматов. – В сентябре Ирина Кулагина крутила роман с коммерсантом Шуриком, торговцем компьютерной периферии и комплектующими – приезжал конспиративно от жены, дарил хризантемы, любил постельные сцены. Пара выходов в ресторан. Ваши слова, Константин Андреевич. В декабре Алиса Верницкая заводит интрижку с неким бизнесменом Александром Придорожным, загоревшимся желанием обзавестись на даче красивыми воротами…

– Стоп, – взметнулся Максимов. – Екатерина, ты не говорила, что Придорожного зовут Александром! Ты сказала: коммерсант Придорожный, и все. Я не мог не связать эти два имени – Шурик и Александр.

– Разве? – стыдливо удивилась Екатерина. – Возможно, я забыла. Не сердись, Костик. По правде говоря, не совсем верилось, что разгадка кроется в любовных похождениях фигуранток.

– Работнички, мать вашу… – схватился за голову Максимов.

– Справедливости ради отметим – тебе и в голову не пришло спросить имя Придорожного. Сам не верил, Костик?

– За месяц Алиса Верницкая успевает надоесть господину Придорожному по самые гланды, – продолжал Олежка. – К тому же в начале января он попадает в аварию: автомобиль заносит на скользкой дороге и бросает в кювет. Тяжелых последствий удается избежать, но растянуты связки. Придорожный решает подлечиться и на недельку укладывается в четырнадцатую больницу, где знакомится с очаровательной медсестренкой Оленькой.

– Это правда, – опустила глазки симпатичная девушка. – Я укол ему ставила, а он мне глазки строил… После выписки каждый день приезжал ко мне в гости. Жениться обещал, жену бросить… Я не верила, но так хотелось… Симпатичный такой, в него не влюбиться невозможно… А в начале февраля – пропал. Я до сегодняшнего дня о нем не знала ничего, он мне свой телефон не давал…

– Занимательно, – почесал затылок Максимов. – Похоже, с этим барыгой надо обстоятельно поговорить. Хотя с другой стороны… Человек он, судя по всему, вменяемый. Девицы его не бросали, сам уходил. С какой стати держать на них зло? Странно. Но совпадений, как известно, не бывает. Что-то здесь нечисто. Нельзя ли организовать беседу с подозреваемым, коллеги?

– Помрешь – организуем, – проворчала Екатерина. – Кульминация нашего дознания, Костик, Александр Придорожный был убит третьего февраля в собственной квартире.

– Кульминация, – согласился Максимов. – Отличный кролик из рукава. Обстоятельства известны?

– Тяжелый рубящий удар в основание шеи. Дремал в кресле… не проснулся. По горячим следам загребли наркомана из соседней квартиры. При обыске у парня обнаружены отмычка, тесак со следами крови потерпевшего и большое количество пропавших из квартиры вещей. Все понятно. И наркоша – простой как одноразовый шприц. Следствие продолжалось неделю, суд быстренько определил злодею пятнадцать лет, и все остались довольны. Кроме наркомана, разумеется, бизнесмена Придорожного и его вдовы с двенадцатилетним ребенком на шее.

– Ну и ну, – присвистнул Максимов. – Опять остаемся на бобах.

– На бабах, – деликатно поправил Вернер.

– Единственная зацепка – квартира на Войкова… – задумался Максимов. – Нелучшая зацепка. Слушайте приказ, коллеги. Требуются фонарь и универсальная отмычка. Ваше участие за сим закончено. Риск неоправдан, натерпелись. Дружно охраняйте Оленьку, и никакой щемящей справедливости. Сам разберусь.

– Ой, а давайте Венечка с вами пойдет, – предложила Оленька. – У него по боксу первый разряд, карате занимается…

Потенциальный рэкетир при звуках своего имени расправил плечи. Максимов вежливо улыбнулся:

– Спасибо, деточка. Два грузила на одной удочке – это, пожалуй, чересчур.

Финальная часть этой мутной истории происходила под покровом ночи. Не лунная была эта ночь. Облака громоздились точно льдины в половодье, смещаясь с запада на восток. Порывистый ветер сотрясал голые деревья, носил по аллеям мусор из разоренных помоек. Это тоскливое лиричное соло начинало раздражать. Замшелый пятиэтажный жилмассив на краю города он посетил в районе двух часов ночи. В искомой квартире – тьма сонная (везде тьма), а час назад он звонил, и никто не снимал трубку.

«Терентьева Агафья Климовна здесь больше не проживает, – в обмен на шоколадку объяснили днем его сотрудникам в жилконторе, – дряхлая бабушка. Проживает у сына в Кировском районе, а квартиру, возможно, сдает, мы не в курсе. Но квартплата исправно поступает». Загадочная квартира номер одиннадцать.

Он долго сидел в «аварийной» беседке на краю двора, курил заранее припасенные сигареты и с надеждой смотрел на окна – не моргнет ли. Моргать отказывались наотрез. В два часа двадцать минут набрался решимости, затоптал окурок и отправился наводить мосты.

Запашок кошачьей неожиданности характерен для любого российского подъезда, и концентрация его прямо пропорциональна совести поломойки. В данном подъезде речь не шла ни о совести, ни о поломойке. Обостренный нюх – вечный бич приличного сыщика. Максимов поднимался, зажав нос, стараясь не касаться лишний раз перил, страдающих опасным недостатком – незакрепленностью. Ко второму этажу пронзительная вонь поутихла, к третьему стало совсем неплохо – пахло плесневелой известью, и больше практически ничем. Не всякая кошка добредет до третьего этажа. Но света при этом не прибавилось. В подъезде отсутствовали не только лампочки, но даже цоколи.

Взобравшись на искомый этаж, Максимов перевел режим фонаря с рассеянного на узконаправленный. Принялся скептически созерцать дверь. Замок действительно тьфу, дверь убогая, из рассохшейся березы, широкая трещина по всей длине – такую выбьешь – и боли не почувствуешь. В наличии коврик под дверью, но коврик – это слишком лестное слово. Обросшее грязью, задубевшее нечто, когда-то именуемое половой тряпкой. Он стоял под этой хлипкой дверью, рассматривая проржавевшую замочную скважину, и не мог избавиться от мысли, что при входе в квартиру его одиночество продолжится. Не бывает так просто. Преступник играет с агентством – это факт, но вряд ли он похож на самоубийцу. А мнение голливудских сценаристов – о подсознательном стремлении преступника быть пойманным и предоставлении следствию шанса – лучше в расчет не брать. Версию с маньяком мы худо-бедно переживем, но только давайте без глупостей…

Ладно, вскрытие покажет. Максимов вынул из кармана отмычку и взялся за работу. Дверь отзывчиво поддалась, и из квартиры в нос Максимову пахнуло… старостью. Этот терпкий запашок аналогичен запаху мертвечины, только более щадящ и менее ликвиден. Он вошел, прикрыв дверь, и начал вслушиваться. Тишина – густая, пыльная. Окна задраены, подобно иллюминаторам – дышать нечем (с собой приносить и дышать). Съехала давно бабушка, досточтимая Агафья Климовна. А запах остался.

Темный коридор – два на метр. Антресоль, шторки в пошлый горошек. Арочное перекрытие над входом в крохотную комнату. Слева кухня. В комнате ветхий шкаф, «античное» трюмо без зеркала, балконная дверь. Шторы, похожие на сопельки. Громоздкий буфет на кухне – времен последней императрицы, плита с выдранной из розетки вилкой, кран, забитый деревяшкой и торчащий прямо из стены. В ванной – полная есенинская грусть…

Пыль персидским ковром. Ясно, что квартиру не посещали много месяцев. Обескураженный, Максимов слазил даже на антресоли. Если битую елочную игрушку можно считать находкой, то сделал он это не зря. В квартире даже телефонного аппарата не было!

Последнее открытие повергло его в смятение. Хорошо, ногами по квартире не топали, допустим, летал ангел на крылышках – но ведь звонили именно отсюда! Олежка Лохматов – малый дотошный, не мог ошибиться…

Наблюдался явный перемудреж. А может, истина совсем близко и так банальна, что голова о ней просто не думает? Максимов щепетильно обследовал прихожку, ощупал пыльные стены, но своего в итоге добился! Он нашел под вздувшимися обоями телефонный провод! Отверстие над дверью, плоская двужильная лента тянется со щитка в подъезде и скрывается под сохлой обойной бумагой. А дальше – техника работы пальцами. Тактильные ощущения, едрить их – трогать женщину куда приятнее… Провод змеился по стене, взбирался под потолок, огибал косяк и пропадал в пространстве комнаты. Двигать шкаф не пришлось – соединение миновало угол и тянулось по дальней стене. А за трюмо потерялось. Прибыли. Трюмо, конечно, штука массивная, но со шкафом не сравнить. Однако семь потов с него благополучно схлынуло – у этой тумбы абсолютно не за что было зацепиться! И двигать приходилось по миллиметру – у соседей по закону подлости плохой сон, телефон под мышкой, а номерок милиции знает даже младенец…

Жирная двухвостка лениво сползла с телефонной коробки и удалилась под сдвинутую тумбу. Руки оторвать мастерам, прибившим коробку в абсурдном месте! Логика хуже женской. Круглая штуковина с дырками – давно такие не ставят – прибита намертво над самым плинтусом – поди доберись. Из коробки торчит обрывок провода, сантиметров двадцать – и никакого, понятно, аппарата. А откуда он возьмется?

Новый повод приуныть. Но что-то здесь определенно не так. Кряхтя, Максимов сел на корточки и попытался вскрыть коробку. Непростое занятие. Руку обожгла боль – словно под ноготь иголку загнали. Матерясь по-черному, он побрел в ванную, отыскал под чугунным корытом крученую скобу, обросшую рыжим налетом, потащился обратно. Безжалостный жим – коробка треснула как спелый буряк…

Тут и вскрылась любопытная деталь – от центральных клемм тянулись два провода! Первый – упомянутый, оборванный, другой проходил через отверстие в коробке и ускользал за массивный плинтус. Второй нажим – и треснул плинтус вместе с клеммами. Пластиковая пятка развалилась, зажимы выскочили. Да и черт с ними – не будет больше звонить… Стирая пот со лба, Максимов уселся на пол и задумался. Банальная житейская ситуация. Сейчас такого нет, но вот раньше – во времена телефонного дефицита – процветало. Особенно на заре капитализма. Живет себе одинокая бабулька – и телефон при ней. Звонить некому, пенсии не хватает. А у соседей деньги есть, а телефона бог не дал (установка за плату еще не практиковалась). Вот и предлагают бабке аппараты запараллелить, вносить за нее абонентскую плату, да еще и приплачивать сверху. А бабушки разные бывают – иные соглашаются…

Он с мясом выдрал плинтус и отправился по следу параллельного провода. Добротно его заделали – и правильно: деяние по тем временам наказуемое. Провод проходил под батареей, миновал выемку в балконном порожке и убегал на балкон. Дело неизбежное, он должен идти за нитью Ариадны – Максимов отомкнул въевшиеся в дерево шпингалеты.

Свежий воздух – эликсир божественный… Под ногами, правда, форменная сволота: доски, тряпки, стеклянные банки, превратившиеся в обросшие культурными слоями греческие амфоры. Он присел на корточки, остерегаясь вмазаться в какое-нибудь дерьмо, и щелкнул зажигалкой. Минуты через три отыскался-таки ускользающий с балкона провод. Тот удобно помещался в канавке между блочными плитами и, естественно, ни с земли, ни с воздуха визуально не топорщился. Хитрые какие. Провод конкретно уносился на соседний балкон, расположенный… в соседнем подъезде. Ради пущей достоверности Максимов решил рискнуть. Жилмассив опутывала сонная недвижимость. Окна не горели. Максимов перегнулся через перила. Вытянул руку с фонарем и включил свет…

Пожалуй, что и так. Провод пропадал в недрах соседней квартиры. Под номером тридцать. Открыл на свою голову – как Колумб Америку.

10

Неужели такое банальное разъяснение загадки? Убийца рисковал, но далеко не всем. Про наблюдательность официальных сыщиков много песен сложено. А на частных рассчитано не было. Хотя, позвольте… А газетные вырезки в почтовых ящиках жертв? Они-то здесь с какого бока? Опять промашка? Нет, не может быть. Соседняя квартира… Не идея ли с телефонным проводом навела убийцу на мысль о проникновении в квартиру Кулагиной с соседской лоджии? Загадкам несть числа.

Плавно прикрыв балконную дверь, он на цыпочках покинул квартиру. Время уходило. Максимов сидел в уже обжитой беседке, курил в рукав и таращился на окна тридцатой квартиры. «А ведь нет там никого! – осенило, как всегда, некстати. – Звонок-то раздался не в одиннадцатой квартире, а в тридцатой! Трубку не снимали». Видно, суждено ему до рассвета взламывать чужие двери, тщась найти готового к сдаче злодея.

Делать нечего. Бормоча под нос: «Эта песня хороша, начинай с начала», он выбрался из беседки. Стоит поспешить – через полтора часа начнет светать…

Благо двери железные в этом доме не практиковали. Не самая обеспеченная публика – на водку и то не хватает. Снова кошачьи ароматы, теряющие остроту по мере восхождения. Стены в бурых разводах: наскальная живопись, оставляющая желать более талантливых исполнителей… Дверь под номером тридцать поопрятнее предыдущей. Но нешибко. Коврик под ногами не совсем убитый. Но убогий. Замок без модных наворотов. Съехали жильцы, протянувшие провод от старухи. Либо опустились – пьянство, все такое. Либо померли, что иногда с людьми случается.

Замок гостеприимно принял отмычку. Дверь, тихонько скрипнув, приоткрылась. Из черного проема убийственно несло духотой. Но с запахом старости эта духота не имела ничего общего. Другая природа. Запущенность, и еще что-то… о чем он знал. Но забыл. Обоев нет в помине – ободранные стены, дыры от осыпавшейся штукатурки. И в подобной атмосфере тотальной убогости проживают современные маньяки? Что-то хочется усомниться. Максимов прикрыл дверь, плавненько опустив собачку, навострил уши. И почувствовал жгучее желание броситься вон! Звериным чутьем, проявляющимся только в минуты кризиса, он определил, что находится в квартире не один…

Тишина, спокойствие. Но живое тело распространяет какие-то особые флюиды… Всплеск энергии – Максимов сжался, перехватил фонарь в левую руку и точным броском послал себя в комнату. Прыжок, кувырок, но кулак, готовый разить без жалости, так и остался невостребован.

Слишком поздно он постиг, что угодил в наркоманский притон. Притон одного человека.

Это дух героина, преследующий его по ночам. Слишком много воспоминаний связано… Держа фонарь в вытянутой руке, он обошел квартиру. Ванная, кухня – никого. Только этот, на тахте, в полосатом трико…

Максимов вернулся в комнату, присел на краешек дивана и принялся созерцать в тусклом свете фонарика фрагменты интерьера. Типичная убогость. На полу прожженный палас. Драные обои. Лохмотья пыли на люстре. Из мебели колченогий сервант, продавленная тахта, телевизор «Электа», телефонный аппарат на полу.

Наркоман звонил жертвам! А ведь была у него такая мысль – полезная и ценная мыслишка. И куда, скажите, пожалуйста, подевалась? Он стонал от собственной тупости и растирал горящие виски. Под ногою что-то хрустнуло. Максимов схватился за фонарик. Шприцы одноразовые – вот что. Кусок рубашки на полу, марля окровавленная. Два шприца как будто целые, третий употребленный – на него и наступил. Стерильно, нечего сказать…

На тахте – молодой человек в угаре кайфа. Молодой – понятие условное. Реальный возраст не отражает состояние души и тела. Лица практически нет, кожа да кости. Истощенный, бледный. Дышит прерывисто, но беззвучно, глаза открыты, зрачки узкие, сжаты в кошачьи щелки. Вена на виске пульсирует, того и гляди, прорвется наружу. Не соображает парень. Долбанулся и отвалил в лучший из миров. Бродит себе, счастливый, по райским кущам…

Если это убожество маньяк, то Максимов снежный человек. Не бывает таких маньяков. Из квартиры не выйдет собственным ходом, куда уж тут спланировать и провернуть серию хитроумных злодеяний. Не убьет он никого. Разве что за дозу кровную – ведь одно у парня на уме: уколоться, «прихода» дождаться… Жить осталось месяц.

Мысли вились будто змеи. Имелись в наличии и толковые – но не хватало им катализатора, способного разогнать процесс. Он снова схватил фонарь и начал обходить квартиру. Остатки прежней, лучшей жизни в глаза бросались, но денег явно не стоили. Книжки по дифференциальному исчислению. Косое фото в рамочке – семья из трех человек: мама, папа, сын – на фоне спящего Медведя под Гурзуфом. Море плещется, облизывая скалы. В улыбчивом ребенке очень трудно опознать лежащее на тахте существо. Предки скончались, сам подсел на иглу, увлекся, хотелось острых ощущений и соответственно мощной, дорогой наркоты. Имущество продал, жизнь веселая началась…

А на стене над кухонным умывальником при детальном осмотре Максимов выявил… ни много ни мало улику. Приколотый листок бумаги с таблицей и отпечатанным на компьютере текстом. Кому звонить и что сказать. Потом отчитаться. Не выполнишь, или смажешь эффект – не получишь дозу. А выступил красиво – получи заветное лекарство. Слева имена, справа – краткие тезисы…

Испытывая болезненную дрожь под скулами, он приблизился и начал вчитываться. Трое (слава богу, не больше) – Ирина Владимировна, Алиса Григорьевна, Ольга Михайловна… Дата, время суток, оставшийся срок. Все высчитано и занесено в графы. Наркоману постоянно хочется пить – подходит к крану и видит напоминание. А придет милиция – вот беда! – наркоманом больше, наркоманом меньше…

И кто же этим делом заведует? Ознакомиться с подробностями Максимов не успел. В замке очень тихо провернулся ключ.

Холодок побежал по спине. Он выключил фонарь и напрягся. С улицы могли не видеть отблески света на кухне. Наверняка не видели. Иначе не рискнули бы зайти.

Дверь податливо скрипнула. Тишина. У зверя надлежащая интуиция? Почуял чужака? А ведь почуял – не хочет заходить. Черт… Он не успел перевести дыхание, как дверь захлопнулась и по лестнице затопали чьи-то ноги.

Мощный всплеск энергии подбросил сыщика – ах ты гад! Побежал к двери, исполненный решимости, замешкался, нащупывая собачку, но компенсировал промедление на лестнице, когда запрыгал через ступени, хватаясь за дрожащие перила.

Не видать же ни черта! Но позвольте… Слабый свет из подъездного оконца. Смутное пятно пролетом ниже – человек бежал, но скорость имел некосмическую. Метнулся с площадки, спотыкаясь, загремел по маршу.

Максимов вписался в поворот, прыгнул на середину пролета, едва не сломав себе лодыжку, и, растопырив конечности, коршуном упал на негодяя. Тот успел вильнуть, но толчок получился ощутимый – незнакомца отбросило. Кто такой? – одежды бесформенные, личность неясна. Разве только сам представится… Этот дьявол был верткий, как обезьяна – в падении сумел сгруппироваться, упасть на спину.

Коснувшись ступени, Максимов сделал финальный бросок. И с ужасом почувствовал, что летит животом на поджатые пятки! Пружина распрямилась – его подбросило как мячик, – мир завертелся. Эффектное сальто – он шлепнулся пятками о стену, а затем хребтом – о холодный пол. Благо выставил ладонь, отчасти смягчив падение. Удар сотряс до последней косточки. Ловко!

Поджав колени к животу, истекал стенаниями, не в силах встать, бежать дальше. Сознание металось – добавляя резкую боль. Человек, похоже, сам испугался. Не было причин не вернуться и не добить Максимова – сыщик не стал бы оказывать упорное сопротивление. Но хлопнула дверь подъезда – тишина настала.

Превозмогая боль, Максимов поднялся и, согнувшись в три погибели, потащился обратно. Простые обыватели – народ не шибко храбрый, но не стоит злоупотреблять их доверием…

Тошнило как от хорошего шторма. Максимов заперся, припал к крану и пил тухлую воду, пока живот не начало пучить. Боль рывками проходила. Но злость осталась и требовала выхода. Он должен привести в чувство наркомана!

Взял за плечи и хорошенько встряхнул. Ноль эмоций. Парень издал утробный, булькающий звук и блаженно закатил глазки. Максимов врезал по щеке. Дохлый номер. По другой. Выдал серию оплеух. Голова задергалась и ни о чем не сообщила. Злость душила.

Он отправился в ванную, набрал воды в половое ведро – выплеснул на рожу. Наркоман обиженно замычал, оттолкнул сыщика – сгинь, противный… Максимов замахнулся, горя желанием расквасить парню нос. Бесполезное занятие – этот доходяга вряд ли знает имя и фамилию человека, посадившего его на иглу. И приметы вряд ли вспомнит – так, в общих чертах…

Он поборол решимость сделать из парня месиво, сел на диван и в тоске закурил. И подпрыгнул как ужаленный, выронив окурок, – во дворе заверещала милицейская сирена!

Не могут без помпы. Хоть на этом спасибо. Не приведи господь, незаметно бы подкрались… Максимов ринулся на кухню. Отдернул край занавески, сплющил нос. Одна машина – похоже, «уазик». Мигалка вращается. Сирену, слава богу, вырубили, двери распахнули. Убийца вызвал? «Говорят, вы ищете некоего Максимова?»… (Он и вправду с нами играет…) Трое вышли из машины и гуськом, неторопливо втянулись в подъезд. Билась дверь на пружинах – слышимость в ночи великолепная. Бежать наверх? Стучаться в двери, вопия: «Спасите, милиция!»…

Максимов помчался в комнату, рванул шпингалеты и в отчаянии выскочил на балкон. Мигалка у подъезда продолжала вращаться. Трое вышли – если это патруль, то четвертого не будет, машина пуста. Но не факт… Он лихорадочно всматривался в пространство. Темнота колючая, глаза щиплет. Хотя и не совсем – в свете мигалки мерцают окна второго этажа – под Максимовым. Все окна заделаны решетками – обычное явление. Другого выхода нет, хоть тресни, нет…

Он перелез через торцовые перила. Прижался к стеночке. Нагнулся, опустил ноги – сперва одну, затем другую. Повис, вцепившись в балясины. Какие-то сантиметры до перил нижнего балкона. Не достать. Зато решетка на окне совсем рядом – последнее решение. И впрямь бы не треснуть… Максимов раскачался… и прыгнул! Как Тарзан на лиану! Грохот на славу. Решетка затряслась, но выдержала. Привет соседям. Рука скользнула, зато вторая намертво вцепилась в прут. Испарина, жилы вот-вот порвутся… Болтая в воздухе ногами, он вцепился второй рукой, снова раскачал ноги – забросил на перила. Толчок – и спрыгнул на балкон второго этажа. Не мешкая, перемахнул перила, повторил процедуру. Снова повис. Скрюченные пальцы поползли по балясинам, уперлись в бетонную плиту. Пара метров до земли!

Незабываемо острые ощущения. Он разжал ободранные пальцы и ухнул в цветочную клумбу, любовно оформленную кем-то из жильцов. Завыл от боли, встал, заковылял подальше от мигалки. И уже не видел, как из соседнего двора, моргнув фарами, беззвучно выехала машина.

Ноги горели адским пламенем. Он ковылял, отдуваясь, стиснув зубы, понимая, что не самым лучшим образом сыграл в десантника. Главное – прочь, а там разберемся. Медицина спасет. Едва ли отдавал он себе трезвый отчет, куда движется. Спрятаться, зарыться, раскинуть мозгами, если там что-то еще осталось…

Он оставил за спиной окраинные дома, мелкие частные развалюшки, одолел ров, увенчанный грудами строительных бетонных блоков (от танков Гудериана оборонялись?). В стороне – сортировочная станция, женский голос монотонно терзает динамик, но туда ему не надо – слишком дальний свет… Охраняемый переезд – будка, вздернутый шлагбаум – он оставил справа. Перелез полотно и по диагонали, через пустырь, побрел на грунтовку, пересекающую переезд и домишки местного путевого околотка.

Позвонить бы откуда-нибудь. Но в бревенчатой управе тишина, нет никого – спят люди, а в третий раз взламывать чужие помещения сил нет, да и с государством лучше не связываться. Надо подождать, пока люди придут на работу. Три часа осталось.

Он миновал строения околотка, снова вышел на грунтовку. Впереди – мохнатая шапка перелеска, слева глубокий овраг – там и можно отсидеться. Неизвестно, по какой наводке действуют менты. Если был сигнал о взломе квартиры – это одно, если ищут конкретно Максимова – это другое, и тогда чем глубже он зароется, тем полезнее.

Максимов свернул с грунтовки и побрел к обрыву. Там кусты с голыми ветками, завалы прошлогодней листвы…

Но кто-то следовал за ним во мраке. Желтый свет заплясал по дороге – он невольно обернулся. Легковой автомобиль вывернул из-за угла околотка и, набирая скорость, помчался по грунтовке. Метрах в сорока от Максимова резко дал вираж, съехал с дороги. Водитель переключил фары – мощный свет ударил в лицо, мгновенно ослепив!

Сыщик машинально попятился. Нога скользнула в овраг, он потерял равновесие, зашатался. Взвизгнули тормоза. Но удар в бедро оказался достаточно силен, боль взыграла – обжигающая! – снова мир завертелся.

Максимов кубарем катился по склону, нелепо колотя конечностями и тщетно пытаясь как-то затормозить. Конечным «терминалом» оказался куст, в колючки которого он всей массой и ввинтился. Шок не мог пройти внезапно – он приподнял голову и уронил. Серое пятно капота над склоном. Висит как козырек.

Хлопнула дверца. Кто-то прыгнул с обрыва – осыпь брызнула в лицо!.. Он поднял инстинктивно ногу – а как еще защититься? Но убийца чертовски ловок: пинок по щиколотке – и все планы на достойную оборону рассыпались. Горсть земли в кулак, но поздно – замах, и носок спортивной кроссовки снайперски впилился в висок…

Чувства схлынули разом. Голова отяжелела. Но он все-таки видел через муть, клубящуюся перед глазами, как убийца утирает пот со лба, снимает облегающую шапочку. Густые волосы распадаются по плечам…

… – Очень жаль, Константин Андреевич, что вы напали на след. – В голосе женщины и впрямь очень явственно звучало сожаление. – Так приятно было наблюдать за вашими метаниями. Вы и сами мне понравились, ей-богу. С удовольствием бы пошла водителем в ваше агентство. В автошколе так мало платят…

– С-сука… – выплюнул Максимов.

– Звучит гордо, – рассмеялась женщина. – Зачем вы стали копать?.. Ах да, эта неприятная история с милицией – вам просто позарез нужно было доказать свою непричастность. К сожалению, я не совсем понимаю, почему они на вас наехали.

– А вам не нужно понимать… – прохрипел Максимов. – Это вы бросали девицам в ящики вырезки из газет?.. – Грамотно приложила его Галина. Голова отчасти варит, но движения не получаются. Пальцы скребут землю, а оторваться от земли не могут. Время нужно.

– Ах вы про эти подсказки? – догадалась Галина. – Каюсь, я. Кулагина навестила вас случайно, а остальных приходилось в меру сил направлять. У Алисы Верницкой оказалось слишком мало мозгов, чтобы задаться вопросом: а почему, собственно, в ее ящике лежит вырезка? Да и испугана была сильно. Заявилась к вам, а дальше все пошло как нужно.

– Но зачем?

– А так проще держать в руках ситуацию. Распыляться не надо, понимаете? Я всегда должна быть в курсе, кто работает на моих… гм, клиенток. Да и азарт одолевает, когда видишь собственными глазами.

– Так вот почему вы оказались у агентства в машине, – понял Максимов, – следили за Алисой, а я тут как тут… Смешно, право.

– Смешно, – согласилась Галина. – Но вы же не думаете, Константин Андреевич, что я убиваю этих мерзавок из удовольствия, верно? Вам не приходит в голову, что мерзавки некоторым образом заслужили свой финал? Хотите, напоследок изложу причину?..

Женщина склонилась над неподвижным телом. В зеленых, как цветущее болото, глазах горели светлячки. Он ощутил запах свежести и цветущих альпийских лугов – аромат, преследующий его ночами, и заскрипел от злости зубами. Галина хохотнула.

– Горечь полыни, терпкий воздушный анис… «Кристиан Диор», женская линия, вам понравился этот запах, Константин Андреевич? Вы так принюхивались, стоя третьего числа в подворотне… Знаете, я остерегалась применять в дальнейшем этот аромат.

– Да ты просто мстительная, сумасшедшая тварь… – порывисто выплюнул Максимов. – Ты считала, что муж принадлежит одной тебе – безраздельно, навсегда… Такой холеный красавчик, эталон настоящего парня. Деньги нехилые добывает… А как узнала, что он тебе изменяет, вот тут твоя крыша и покатилась… Ты ревела по ночам, кусала локти, а придя в себя, составляла досье – с кем и сколько он трахается. Сыщика, поди, наняла. На работу устроилась – специальность есть, с шестнадцати лет за рулем – ведь одной потом придется жить, наследника вскармливать… Спортзал небось посещала, уроки женской самообороны… да и женской самоатаки – ты же у нас крутая мэм… После третьей разлучницы твои мозги окончательно переклинило. Ты его возненавидела лютой ненавистью, до озноба. И баб его возненавидела… Подумаешь, сосед-наркоман, им легко пожертвовать – все равно подохнет. Долго ли перетащить в квартиру напротив цацки, тесачок с кровью любимого, которого ты забила собственными чуткими руками? Груш, говоришь, объелся?.. А заодно и проведать у соседушки, нет ли у того на примете приятеля, который любит колоться, но не любит работать… Ты уже формировала свой план. У Алисы дверь простенькая, можно слепки снять. У Кулагиной двойная, но удобная лоджия, и квартира по соседству – готовый плацдарм для внезапного вторжения. С Олей Вахрушевой также расписала до мелочей? Хрен тебе – не получится… А ведь ты еще и развлекалась, чтобы не тоскливо было! И не просто так убить, а дабы помучились, а то неинтересно… Ты не переживала, что однажды всплывет номер телефона, по которому звонил твой раб. Игра есть игра. Напрягут менты извилины, что сомнительно, – другого найдешь. Или сама, в случае крупной нужды, будешь звонить и потешаться… Ты не в курсе, как называется твоя болезнь? Острый маниакальный синдром на почве ре…

Хлесткая затрещина прервала немного сбивчивую, но красочную речь. В принципе он все сказал. Грудь сдавило нещадно – острое колено впилось между ребрами. Дыхание перехватило. Он видел, как блестят глаза женщины, белеют зубы в темноте.

«А она и впрямь не того…» – мелькнула мысль.

– Галина, держите себя в руках… – просипел он.

– Ты не слишком заговорился, Константин Андреевич? – жарко вымолвила Галина. – Не хочешь в другом месте договорить?

Что-то пропело в воздухе – мелодично так. Нота «ми», когда резко натягивают струну. Несложно догадаться, что сейчас произойдет. «Другое место» очень далеко. Не всякая ракета домчится.

«Хотя с каких борщей я попаду в рай? – уныло подумал Максимов. – Грешил, не каясь, всю дорогу. Сейчас узнаем…»

Он сжал руку в кулак – подвижность возвращалась. Но снова фиаско – второе колено убийцы вдавило запястье в гумус, он взревел от боли.

– Очень жаль, Константин Андреевич, – повторила Галина. – А я ведь хотела видеть вас в своей постели…

– А ну отстань от него, шалава! Чего привязалась к нашему парню?! – пронзительно заверещала на обрыве женщина.

Галина дернулась, привстала.

– Ишь ручонки распустила! – Кто-то спрыгнул с обрыва, махнув ногой, и острый носочек заехал Галине в подбородок. Убийцу эффектно подбросило. Она взмахнула руками и покатилась на дно оврага.

Новые тени на склоне. Вы, ребята, кто – красные кавалеристы? А почему безлошадные? Максимов приподнялся, отвесив челюсть от изумления. Явно мужчины. Боевитый буденновский клич, шквальная осыпь. Упавшая преступница резво вскочила, метнулась наутек. Бежавший первым угадал маневр – рванул с упреждением, повалил на землю. И тут же взвыл от боли, получив кулачком в живот. Но подоспел второй – мат, возня, сдавленные хрипы.

А женщина, похмыкивая, склонилась над сыщиком.

– И комиссары в пыльных шлемах… – попытался отделаться шуткой Максимов.

– М-да, – иронично вымолвила Екатерина. – Не сразу пришло мастерство к молодому саперу. Тьфу на тебя, Константин Андреевич. Накостылял четырем ментам, а с одной бабой справиться не может.

– Это не баба, – возразил Максимов. – Это хуже танка…

– Ты уж прости нас, командир, – хрипел Вернер, выворачивая сопротивляющейся Галине руки, – но мы тебя ослушались…. Нарушили твой мудрый приказ оставить тебя одного… Прости нас, если сможешь…

– На сей раз смогу. – Максимов сделал попытку приподняться. Самое время выходить из состояния замороженной курицы. – Дай, Катюша, расцелую тебя в диафрагму, заслужила… Что ж вы, злыдни, сразу-то эту бабу не скрутили?

– Дык за вами уследить-то, Константин Андреевич, невозможно… – отозвался усиленно мешающий Вернеру Олежка. – То метались от подъезда к подъезду, потом милиция приехала, а вы вот так запросто, без парашюта… А до милиции тетка из подъезда выбежала, на углу в машину села и сидит. А Вернер говорит: ага, давайте за теткой следить, она, мол, нашего начальника пасти будет, обоих и накроем, если подфартит… Ой, мамочка, она кусается! – Сочная оплеуха – наверняка Вернер постарался, вряд ли станет Олежка бить женщину, не умеет он пока.

– Не могли мы раньше, командир, – кряхтел Вернер. – Любопытные, как дети… Уж очень хотелось послушать, чего вы тут друг дружке нарасскажете… А ты ей рта не дал раскрыть! Сам бухтел, обозлил бабу. И где ты раньше был, такой догадливый?

Смеяться хотелось – страшно. Да нельзя сегодня смеяться, живот режет. Не умирал еще никто от смеха, но стоит ли рисковать?

…Смирившуюся со своей нелепой долей, связанную по рукам и ногам преступницу затолкали в ее же собственную машину, – правда, не на место водителя. Особо не церемонились. Екатерина громко выражалась по поводу обломанного ногтя (и куда она теперь с таким ногтем?), у Вернера синяк под глазом заиграл новыми, а главное – ослепительными красками, Олежка высасывал кровь из ранки на запястье, уверяя, что знает точную методику обращения со змеиным ядом. Про Максимова и говорить нечего. К моменту долгожданного перекура Екатерина приняла звонок на сотовый.

– Здравствуйте, дети, – сказала не очень приветливо. – Наша милиция, как всегда, на страже… Да нашли Максимова, не извольте волноваться… Что? В каком он виде?.. Ну явно не во фраке… В смысле жив ли?.. А знаете, вопрос требует тщательного, глубокого изучения. Собрать врачей на консилиум…

– Юрка! – вырвал Максимов трубку. – Если тебе интересно, мы поймали убийцу…

– «Мы»… – ехидно усмехнулся Вернер. – Какая наглость и самолюбование… Ладно, не сказал: «Я».

– Какого еще убийцу, неизученный ты наш? – ворчливо отозвался Шевелев.

– Не какого, а какую!.. Впрочем, допускаю, тебе это неинтересно… Чего надо?

– Ладно, не бранись, я все понимаю. Знаю о твоем деле. Думаю, если убийца непринужденно признается, мы легко решим вопрос с твоим освобождением из-под стражи.

– А я был под стражей?

– Будешь, не волнуйся. Остаются несколько циничных оплеух работникам при исполнении…

– При исполнении чего? – возмутился Максимов. – Преступного приказа, имеющего целью опорочить и засадить за решетку невиновного?

– Заткнись, Максимов. Это детали. Оплеуха человеку в погонах…

– Да хоть в пупырышках!

– Заткнись, говорю. Я разговаривал с помощником прокурора Моисеевым – он вел дело полугодичной давности по героиновым поставкам. Моисеев согласен: имелись в деле определенные недоделки, комиссия осталась недовольна, но не сказать что вся – ибо некоторые чины, похоже, получили взятки за безмолвие. Думаю, ты прав – пара оборотней в наших доблестных рядах сохранилась.

– Кабы «пара», – фыркнул Максимов.

– Не пойман – не оборотень, – строго заметил Шевелев. – Капитан Корнеев пятого числа наведывался в опечатанную квартиру Кулагиной, о чем никому не сообщил. Но соседи по фотографии опознали этого человека.

– Поставил стопку с моими отпечатками в сервант… Да какая, на фиг, разница, все равно отопрется: дескать, проводил осмотр места происшествия, поскольку посетили ценные идеи…

– Это сотовый, – уныло заметила Екатерина.

– С другого конца надо заходить на Корнеева, Юрка…

– Ладно, разберемся. Человечек на сто первый километр уже убыл, а Корнееву предстоит ответить на несколько вопросов. Вези свою преступницу в Сорок первое отделение, полюбуемся. Или тебе машину прислать?

– Своих полно, – проворчал Максимов, уходя из дорогого эфира.

– Константин Андреевич, – слабым голосом произнесла Галина, – не откажите в личной просьбе?

– Весь внимание, Галина Петровна, – охотно откликнулся Максимов.

– У меня сын, Сережа… Он временно живет с мамой, улица Зыряновская, два, квартира сорок четыре… Не могли бы вы объяснить моей маме, до того как милиция сообщит… Впрочем, нет, не надо, – женщина обмякла, – все равно у вас не получится…

Захват капитана Корнеева напоминал плохо отрепетированное голливудское шоу. А хотели просто поговорить. Пригласить в прокуратуру, немного побеседовать на основе, так сказать, дружбы и взаимопонимания. В присутствии, разумеется, адвоката. Но случилось непредвиденное.

Капитан Корнеев, груженный «дипломатом» и небольшой дорожной сумкой, вышел из дверей широко известного коммерческого банка и отправился на парковку. Откинув заднюю дверцу лазоревого «субару», принялся сгружать в нутро багаж. У двух скромных молодых людей, подошедших к капитану Корнееву, даже в мыслях не было предосудительного – только удостовериться, что данный господин действительно является гражданином Корнеевым, и предложить ему проехаться в прокуратуру. Ненадолго. Чистая формальность. Но выдержка изменила фигуранту.

Переменившись в лице, он оттолкнул ближайшего оперативника, схватил со дна багажника «дипломат» и малопривлекательную промасленную тряпку, явив из нее не кролика, а пистолет. Дважды выстрелил в оперативника и бросился бежать. Парень выжил – пули разбили два ребра, аккуратно обрулили жизненно важные органы и покинули тело. Он даже благодарность получил – «За мужество, проявленное при задержании особо опасного преступника» (и премию четыреста рублей).

Второму повезло еще больше. Он выхватил из-под мышки табельное оружие, стал стрелять. Нехорошо, наверное, упрекать милиционера в слабой стрелковой подготовке – просто кучность у «Макарова» никудышная: семь пуль унеслись в неизвестном направлении, а последняя, восьмая, пробила бензобак «японского мерседеса» – «лексуса», – устроив на парковке перед банком веселый скаутский костер. Прогремел подозрительный взрыв. Как выяснилось впоследствии, под днищем «лексуса» была закреплена взрывчатка, предназначенная для управляющего банком, который, по независящим от него причинам, задержался в тот день на работе. Пламя инициировало детонацию.

Вспыхнули стоящие рядом машины. Огонь перекинулся на расположенное поблизости кафе – сгорели все грибки с рекламой невкусного чая «Липтон» и деньги в кассе. Но закончилось все благополучно.

Владельцы машин и кафе получили положенную страховку, банкир лично поблагодарил мазилу, выписал ему чек на сумму, вдвое превосходящую годовой оклад. Опер сводил друзей в ресторан, а что осталось, отдал жене. Банкир прожил лишнюю неделю.

Что касается капитана Корнеева, то ему удалось вынестись на проезжую часть, где он и был сбит одиноким велосипедистом. Ударился затылком об асфальт – это надолго избавило капитана от мысли о побеге в сопредельные страны.

«Дипломат» взмыл в воздух, а когда упал и раскрылся, из него брызнули доллары! Прохожим это понравилось. Напрасно опер в гневе размахивал болванкой, именуемой «Макаровым», и кричал, что руки прочь, эти деньги являются достоянием республики. Молодой еще опер, непоживший.

Когда же бледного капитана Корнеева доставили в прокуратуру и следователь, покрутив пальцем у виска, сообщил, что арестовывать его никто не собирался, а пригласили в прокуратуру лишь за тем, чтобы уточнить прошлогодние свидетельские показания, ограничившись подпиской о невыезде, – капитан совсем побелел, свалился со стула и вторично потерял сознание.

Эпилог

Пусть не все меняется в нашей жизни, но течет практически все. На деревьях уже вовсю листочки. Небо голубое, пронзительно ясное, волнующее. Люди замедляют бег, на время забывая про дела и просто наслаждаясь весной. Девушки улыбаются. Никто не думает о том, что скоро президент порадует народ очередным обращением к Федеральному собранию, чеченцы – свежим терактом, погода – катаклизмом. Об этом просто невыносимо думать. Не думается.

Серебристый «Рено-Меган-2», стоящий у края проезжей части напротив агентства, отлично гармонирует с голым пупком Екатерины. Она сидит на капоте в позе нимфоманки, вся такая мечтательная, подставляя солнцу мордашку. Прохожие оборачиваются. Вернер задумчиво пинает протекторы – давление проверяет – сопровождая пинки ревнивым брюзжанием на предмет: «Подумаешь, «меган». Олежка Лохматов сидит за рулем и из детского любопытства вертит все подряд ручки. Максимов покуривает на крыльце под трехсотлетней вывеской «Профиля», снисходительно посматривая на личный состав.

На противоположной стороне улицы появляется женщина. Максимов напрягается. Она сворачивает из-за угла, тормозит у магазина автозапчастей и вроде собирается перейти дорогу. Но пока не решается. Смотрит на собравшихся у новенькой машины. Кусает губы. Это некая Оксана – знакомая из подворотни, с которой Максимов провел однажды ночь (ну вышло так). Она обязательно перейдет дорогу – вот наберется женского мужества, пропустит поток автотранспорта…

На тротуаре появляются Маша с Маринкой – обе разряженные, фигуристые. Маринка издали манерно машет ладошкой: мол, привет, так и быть, па. Наконец-то. Максимов выбрасывает окурок.

– Екатерина, брысь с капота.

Оксана, отмечая движение, начинает волноваться. Вертит мордашкой и фиксирует двух нежелательных особ – меняется в лице до такой степени, что Максимов внутренне холодеет. Будут проблемы, если он не проявит чудеса стойкости и смекалки. Но только не сегодня – Оксана раздумывает переходить дорогу.

– Какое все-таки нелепейшее идолопоклонство, – сварливо бухтит Екатерина, меняя позу. – И что примечательно, господа, не машина заезжает за родными и близкими, что было бы логично и понятно, а родные и близкие вынуждены переться на общественном транспорте к машине, чтобы совершить на ней короткую прогулку. До какой же степени нужно почитать этого железного проглота?

– Я кому сказал, брысь, Екатерина! – повышает голос Максимов. – И убери этого с руля.

– Сами вы такой, Константин Андреевич, – обижается Лохматов, с неохотой покидая насиженное место.

– «Это не ты имеешь машину, это она имеет тебя…» – негромко напевает Вернер.

Маша с Маринкой усаживаются. Маша улыбается. Маринка надменна как Нефертити. Она купила новую сумочку под цвет машины и имеет полное право небрежно щелкнуть пальцами и прикрикнуть: «Эй, ямщик!»

– И куда же изволит направляться ваша светлость с эскортом? – почтительно интересуется Екатерина. Ее весьма интригуют метаморфозы, происходящие на лице начальства. Наблюдательная девушка.

– За покупками, хлеб закончился. – Максимов садится за руль, как бы ненароком бросая взгляд через дорогу. – Какая вам разница? Идите работайте, солнце еще высоко.

– А ты умеешь водить? – ядовито справляется Вернер.

– Научится, – убеждена Екатерина. – Парочка столбов…

Немного неуверенно и кособоко машина отъезжает от пешеходной дорожки. Трое машут. Мужчины сдержанны. Екатерина промокает платочком воображаемую слезу…

Чисто сибирское убийство

1

В последний день весны агентство «Профиль» переживало творческий взлет. Ничто не предвещало падения с высот и больших, зудящих шишек.

– Господин Воропаев, – празднично сияя глазами, объявил Максимов, – наше агентство полагает взятые на себя перед вами обязательства выполненными. Отчет по надзору за вашей супругой составлен и лежит перед вами. Со всеми, как говорится, подробностями и вытекающими. Можете забрать.

Все сидели, важно надув щеки. Особенно Олежка Лохматов, наиболее отличившийся в наблюдении за гражданкой Воропаевой. Екатерина надменно улыбалась, Вернер изображал бронзовую статую сделавшего свое дело и готового уйти на заслуженный покой мавра.

Посетитель – положительный во всех отношениях мужчина с открытым, интеллигентным лицом и изящной проседью, одетый в российского производства костюм и темно-вишневую водолазку, – выстроил на лице вопросительное выражение.

– Вам удалось отследить похождения моей супруги?

Назревала комедия положений с банальной дракой в финале. Но о возможности последней пока не догадывались и профилактикой не озаботились. Хотя и могли догадаться.

– Наблюдение подтвердило – у вашей жены имеется хороший знакомый, с которым она проводит большую часть своего свободного и даже занятого времени.

– Ага, я так и знал! – патетично воскликнул положительный мужчина.

– Фигуранта зовут Любомиров Эдуард Эдуардович, двадцать шесть лет, владелец салона джинсовой одежды на Державина. Разведен, дочь пяти лет, с ребенком сидит приходящая няня из агентства «Мэри Поппинс», имеет две квартиры в городской черте и особняк на Гусинобродской трассе. Господин Любомиров пользуется заслуженным авторитетом в бизнес-кругах и у соседей по площадке, порядочен, не имеет вредных привычек, за исключением простительной слабости к женскому полу и пристрастия к игре в боулинг, коей тешит себя практически ежевечерне, будучи совладельцем кегельбана на улице Красина в здании бывшего профтехучилища номер…

– Постойте, – бледнея на глазах, перебил клиент, – растолкуйте, пожалуйста, насчет «простительной слабости». И насколько вы уверены, что имеет место супружеская измена? Моя жена также числится владельцем магазина модной одежды… на улице Пермитина, вероятность деловой связи вы не учитывали?

– А одно нисколько не противоречит другому, – обаятельно улыбнулась Екатерина. – Деловая связь возможна и вполне вероятна. Но вы же нас просили не об этом?

Определенные метаморфозы на лице очаровательной сыщицы не понравились посетителю. Но он решил не заострять. Опустив голову, тяжело вздохнул и соорудил на лбу две скорбные, праведные морщинки.

– И чем же они занимаются в свободное от работы время?

– А именно тем, чем и должны заниматься двое привлекательных молодых людей, испытывающих друг к другу сильнейшее физическое влечение, – относительно тактично объяснил Лохматов.

– Бабахаются как кролики, – конкретизировал Вернер.

Посетитель вздрогнул. Максимов поморщился.

– К отчету приложены фотографии и полная хронология событий последней недели. Надеюсь, мы с лихвой отработали ваши деньги, господин Воропаев. Заберите отчет.

– Я больше ничего вам не должен? – поднял бледное лицо посетитель.

– Нет. Вы неважно себя чувствуете?

– С чего вы взяли? – нахмурился клиент.

– За последние два дня вы несколько раз посещали аптеку на улице Потанинской, покупали средства от головной боли. А в последний свой визит приобрели широко разрекламированный препарат по восстановлению мужской потенции. Вам доктор прописал, не так ли? Вы были у него на приеме вечером в пятницу. Андролог Вознесенский, дипломный специалист узкого профиля. Сочувствуем, господин Воропаев.

– А в рогах, как известно, нет ни правды, ни мужской силы, – осклабился Вернер. – Только у лосей мужская сила заключена в рогах.

Екатерина звонко засмеялась. Посетитель вспыхнул, налился румянцем и уставился на Максимова свирепеющим взглядом.

– Что происходит, господин Максимов? Вы отдаете себе отчет, что наносите клиенту оскорбление?.. Какое вы имеете право за мной следить?

– А мы отчет уже отдали, – бесстрастно перебил Максимов. – Он лежит перед вами. Если хотите, можете порвать – нам он точно не нужен. Да и вам, полагаю, в ближайшие бесцельно проведенные на зоне годы…

– На какой еще зоне! – взорвался Воропаев.

– Бывают зоны влияния, сумеречные, эрогенные… – забормотал Олежка, загибая пальцы.

– Бывают общего режима… Умерьте пыл, любезный, – строго сказал Максимов. – Вы явились в наше агентство десять дней назад, двадцатого мая. Описали ситуацию, внесли плату за десять дней вперед, включая расходные, и мы с энтузиазмом взялись выполнять ваши прихоти. Но вы неосмотрительно оставили визитку нашей организации в боковом кармане пиджака. Ее нашла супруга, проводящая плановую чистку ваших карманов. Четыре дня назад она, снедаемая сомнениями, пришла к нам…

– Да что вы себе позволяете… – зашипел Воропаев. – Немедленно верните мои деньги…

– С какой, позвольте, стати? – возразил Максимов. – Ваши деньги мы отработали добросовестно и профессионально. Но покажите мне устав, где сказано, что агентство не вправе рассмотреть заявление лица, за которым осуществляется наблюдение? Ваша жена нам все рассказала. И о систематических оскорблениях, и о том, как вы дважды поднимали на нее руку, и о том, что спите в разных спальнях, и даже о любовнице, которую вы завели четыре месяца назад, о чем она прекрасно осведомлена, хотя в известность о своей осведомленности вас не ставила. У вас действительно имеется любовница, господин Воропаев…

– Вы хотите сказать, моя жена вас перекупила? – ахнул Воропаев.

– Мы не продаемся, – отрезал Максимов, – мы оказываем платные услуги. Причем любым желающим. Вы с любовницей – некой Людмилой Старчук – собирались избавиться от вашей супруги, не правда ли? У нее стабильный бизнес, хорошая квартира в центре, оформленная отнюдь не на вас, господин Воропаев, приличная машина, дача в Коптеве… А как избавиться? Зарезать некрасиво, да и подозрения первым делом падут на вас. Пристойнее свести супругу с ума. Пускай, мол, кукушата прилетят. Но вас насторожил факт ее вошедших в моду отлучек. Вы заподозрили, что за этим кроется больше чем адюльтер…

– Я не могу воспринимать эту дичь! – разъярился клиент, вскакивая со стула. – Всего хорошего, господа, увидимся в суде!

– Присядьте! – рявкнул Максимов.

Клиент изменился в лице и медленно опустился в кресло.

– Вот так. Супруга ваша давно почувствовала неладное. Уж несколько месяцев ее терзают по ночам приступы беспричинного страха, озноб сменяется потливостью, изводит бессонница. Мысли жуткие, в том числе абсурдное желание покончить с собой. Давайте не забудем, что ночи вы проводите в разных спальнях… В субботу агенту экстра-класса, осуществлявшему за вами наблюдение, пришла на ум занятная мысль подняться за вами на пятый этаж, где расположена ваша квартира. Он не смог объяснить эту прихоть, просто интуиция. Оказалось, не напрасно. Вы достали ключи, но, вместо того чтобы открыть свою дверь, открыли… соседнюю.

– Это ложь! – раздулся от ярости клиент. Казалось, он сейчас взорвется.

– Сопоставив отдельные факты, мы сделали выводы. Если частное детективное агентство сталкивается по ходу работы с уголовщиной, оно обязано предоставить собранные материалы в милицию. Что и было благополучно проделано. Хозяин квартиры, проживающий в другом районе, якобы сдал ее неустановленному лицу. У последнего, как выяснилось, исключительно светские манеры, точеные ножки и хорошее русское имя – Людмила. В просторном зале, имеющем общую стенку со спальней вашей жены, был обнаружен подозрительный вентилятор в большом пластмассовом конусе. Узкий конец конуса упирался в стену как раз в то место, где когда-то была розетка. Дыра в стене почти сквозная. Фактически вся эта прилада находилась рядом с подушкой вашей жены. Технический эксперт выдал заключение, что в данной квартире находится примитивный генератор инфразвука, негативно воздействующий на жительницу соседней квартиры. Говоря иначе, покушение на чужое здоровье при помощи инфразвука. Рядом с аппаратом находился таймер, позволяющий включать установку каждый вечер в определенное время.

– До чего дошел прогресс, – покачала головой Екатерина.

– Мы исполнились любопытства и тоже навели справки. Вы заведуете лабораторией полупроводников в институте прикладной физики. Защитили диссертацию, перспективный, талантливый работник. Соорудить простейший генератор направленного действия – что уж легче для классного физика? И не важно, что датчики инфразвука в магазинах не продаются, а используются лишь в промышленности да на электростанциях – под строгим надзором инженеров по технике безопасности. Инфразвук – это не слышимые ухом колебания с частотой от нуля до двадцати герц. Наибольшую опасность представляет звук с частотой семь колебаний в секунду – резонансная для организма частота. На нее и была настроена ваша установка.

– Что, совсем паршивое воздействие? – поинтересовался Вернер.

– Да, почти фатальное, – кивнул Максимов. – При длительном воздействии гарантированы изменения альфа-ритмов сердца, сбои в работе нервной системы, приступы паники и даже смерть. Но о том, что супруга двинет кеды, гражданин Воропаев даже не мечтал. Ему хватило бы и маленького умопомешательства. Очень неразумно работал наш клиент – дилетантски, можно сказать, – он оставил на устройстве множество отпечатков пальцев, по которым правоохранительные органы… – Максимов деликатно кашлянул. – Но дело, конечно, необычное. Посмотрим, какую меру социальной защиты изберет суд.

Переход с «господина» на «гражданина» не остался для клиента не замеченным. Он опять вскочил с кресла, намереваясь бежать как можно дальше и быстрее.

Но в этот момент в кабинет вошла женщина. Комедия шла своим чередом. Эффект тотчас сказался. Гражданин Воропаев стал как вкопанный и смертельно побледнел.

– Раечка…

А вот и госпожа Воропаева собственной персоной. Одетая со вкусом, привлекательная женщина с большими, выразительными глазами. Усталая чрезмерно – чему в фигуре и в лице достаточно примет. Смятение супруга даму нисколько не впечатлило. Она молча подошла и внимательно глянула ему в глаза. Отвесила пощечину уверенной рукой и, скупо кивнув Максимову, вышла. Физиономия Воропаева загуляла леопардовыми пятнами.

– Козел, – улыбчиво прокомментировала Екатерина.

– А так не скажешь, – почесал загривок Вернер.

– Да что вы понимаете в козлах! – воскликнула Екатерина. – Давно подмечено, что настоящие козлы – это белые, пушистые животные!

Все разом посмотрели на Воропаева. Пушистым он сегодня явно не был.

– У вас все? – тупо прошептал Воропаев.

– Отнюдь, – выдал широкую рекламную улыбку Максимов. – Сейчас в эту комнату суровой поступью войдет милиционер.

– Не надо, – испугался Вернер.

– Но вы же ничего не докажете! – взвизгнул Воропаев.

– А нам и незачем, – пожал плечами Максимов. – Пускай милиция ломает голову. Захочет засадить талантливого физика – так, собственно, без сложностей. Ведь некая Людмила Старчук, насколько нам известно, не возражает дать показания. Ей суровое возмездие, в отличие от вас, не светит. Неглупая бабенка, продумала защиту.

Последняя фраза была явно на любителя. Растерянность сменилась тупой яростью. Безумие ударило физику в голову. Возопив с чувством: «Ах вы гады!!!» – он растопырил пальцы и бросился на Максимова, явно собираясь свернуть сыщику шею. Возможно, и добился бы своего (не ждали), не случись на пути злоумышленника стол. Впечатавшись животом в столешницу, он тем не менее простер к заветной цели руки, но сыщик оказался проворней. Отвесив сочную затрещину, добавил в переносицу, а когда Воропаев размазал нос по мышиному коврику, сцапал за шиворот и отбросил прочь как котенка.

Открылась дверь, и в кабинет вошел всамделишный милиционер. Заломил преступнику руки и вывел, хлюпающего, за дверь. Еще один, в гражданке, посторонился, пропуская процессию. Затем вошел, не вынимая рук из карманов, насмешливо обозрел присутствующих.

– Допрыгаешься когда-нибудь, Максимов. Смотри, по краю ходишь.

– Завуалированная благодарность, Юрка? – поинтересовался Максимов. – А между прочим, на твоем парадном кителе еще недавно красовались четыре маленькие звездочки. Теперь красуется одна, зато большая. Ну-ка честно посмотри в мои глаза – Господь ли Бог тому причиной?

Шевелев достал одну руку из кармана, почесал аккуратно стриженный загривок. Затем снисходительно ею же отмахнулся.

– Да ладно, благодетели… Вы только много из себя не корчите, а то приду и всех построю. Не кашляйте.

И вышел. Екатерина тут же кашлянула.

– Не замечала за тобой, Константин Андреевич, склонности к показухе и красочным спецэффектам. Не хочешь ли в театр пойти работать?

Вернер встрепенулся.

– Я знаю бывший погорелый. Им эксцентричный главреж требуется.

– А славно потрудились… – мечтательно воздел глазенки к потолку Олежка. – Теперь бы славно отдохнуть… Время, между прочим, два часа как нерабочее.

– Мы вынуждены действовать красиво, коллеги, – нравоучительно заметил Максимов, – тогда и славу обретем в широких массах населения, и люди к нам с подарками потянутся… Вы по домам вообще-то собираетесь?

…Он остался один в пустынных помещениях агентства. Задвинул все запоры и составлял отчет о проделанной работе. За правило взял строго – текущая трудодеятельность должна быть задокументирована. Отчеты, докладные, закладные, шифровки агентов, фотографии, паспортные данные фигурантов – все подлежало систематизации и помещению в отдельный файл. На всякий нежелательный случай. Но вовсе незачем хранить в компьютере пикантную информацию. Компьютер – штука общественная. Запечатлеть на DVD и с глаз долой куда-нибудь припрятать – в стальную ячейку, например, арендованную в ближайшем банке. Не самое уместное хранилище – в стальной ячейке сподручнее хранить увесистые пачки долларов, – но все увесистое он уже истратил. Хранил компакты. Другого места выдумать не мог. Фантазия не работала.

За пыльным стеклопакетом давно стемнело. Максимов упоенно трудился, позабыв про время. Настольная лампа, мерцающий экран монитора. Уединение, чайник, сигареты, облезлая клавиатура – что еще надо для рабочего уюта? Настолько погрузился в хитросплетения дела Воропаевых, что даже на телефонный звонок среагировал не сразу.

– Папахен, совесть имей – десять вечера, – протянула Маринка жалобно, – тоскливо мне одной. Думаешь, тетя Маша уехала в командировку, так можно и домой не приходить?

– Что?.. – Он слышал голос дочери, но пребывал в каком-то виртуальном мире.

Вздохнув, Маринка повторила текст, добавив после паузы:

– Тебе настойчиво вызванивал какой-то дядька с голосом механического киллера. С интервалом в пять минут, между прочим. Я попыталась при последнем контакте объяснить человеку, что Константин Андреевич здесь больше не живет…

– А где я живу? – очнулся Максимов.

– На работе! – рявкнула Маринка. – Влюбленный ты в нее обидною любовью!..

– Я понял, Мариша. – Максимов потряс головой. – Скоро приду. Ты уроки сделала?

– Дважды, – вздохнула дочь, – на весь сентябрь. Папа, у меня каникулы! – И бросила трубку. Он задумчиво уставился на бывалый аппарат, а затем прикинул угол между часовой и минутной стрелкой. Почему она говорит про десять? Без двадцати десять! Обожает Мариша преувеличения…

Второй звонок заставил его вздрогнуть. Максимов сцапал трубку: не наигралась?

– Максимов Константин Андреевич? – осведомились сухо и негромко. Голос механического киллера.

А какие они вообще, эти парни – механические киллеры?

– Слушаю вас внимательно.

– Я стою на улице под закрытой дверью. Если вы не возражаете, хотелось бы войти.

– А с кем имею честь?

– Посетитель. По важному и срочному делу. Я звонил вам домой, но меня направили сюда.

– Наберите три семерки, – раздраженно бросил сыщик, – откройте дверь и поднимайтесь. Второй этаж, вывеска подскажет.

Пульт под боком – можно открыть офисную дверь, не вставая из-за стола. Он надавил на клавишу и закрыл просматриваемый документ. Усмехнулся про себя – ни разу не видел клиента, умеющего отличать важное от срочного.

…Посетитель выгодно сливался с полумраком. Невысокий, в сером, прямой, как шест. Шляпа с узкими полями, лицо в тени.

– Господин Максимов? – В ровном голосе ни капли угрозы, ни одной эмоции – полная сухость и невозмутимость.

– Угадали, – кивнул Максимов, – только время для визита вы избрали не совсем подходящее. Не могли бы вы зайти, скажем, в девять утра? Вас с удовольствием выслушают и примут живейшее участие в вашей проблеме. Если вы, конечно, не… – Сыщик выжидающе замолчал.

Посетитель успокоил:

– Не бойтесь, я с мирными целями. Автомат не выну и свинцом поливать не стану. Вашему агентству предлагается прояснить обстоятельства смерти одного добропорядочного гражданина. Небедного, заметим, и влиятельного гражданина.

– А ваше имя, простите? – смутился Максимов.

– Не играет роли, – уверил серый визитер. – Называйте меня как вам будет угодно – Сергей Сергеичем, например.

– Видите ли, Сергей Сергеевич, – деликатно начал Максимов, – частное агентство не занимается расследованием убийств, о чем вам, как человеку умному, доподлинно известно… Мы говорим об убийстве, верно? Существуют серьезные организации – милиция, скажем, прокуратура. А если погибает небедный, влиятельный и, как вы утверждаете, образцово добродетельный человек, то к делу могут подключить и органы государственной безопасности. Понимаете? Или не совсем?

Посетитель медленно вырос из тени. Ничем не примечательное лицо. Губы тонкие, кожа бледная. Глаза обыкновенные. Возраст любой – от двадцати пяти до пятидесяти.

– На счет вашего агентства сегодня вечером переведены двадцать тысяч долларов, – поставил перед фактом посетитель. – Благодаря влиянию определенных лиц на руководство филиала Сбербанка завтра утром эти деньги уже будут лежать на вашем счету. Легко проверить. В случае успешного расследования эта сумма возрастет вдвое… – Голос по-прежнему звучал негромко, суховато, но он уже не казался голосом механического киллера.

– Присаживайтесь, – предложил, сглотнув комок в горле, Максимов. – В ногах правды нет. Сообщите имя погибшего.

Посетитель покачал головой.

– Не уполномочен. Время, Константин Андреевич, надо ехать.

– Но все же думается, уважаемый… извините, Сергей Сергеевич, не знаю вашего настоящего имени… что вы не совсем отчетливо представляете… Да и обстоятельства произошедшего…

– Обстоятельства узнаете на месте. Собирайтесь. Это займет день или два – зависит от ваших способностей. Возьмите с собой толкового работника. Можно двоих. В вашем агентстве, насколько знаю, нет женатых?

– В текущем месяце нет, – заставил себя улыбнуться Максимов. – Веселый клуб холостяков…

– Берите любых. И не надо волноваться. Вам не предлагают убивать. Напротив, вычислить убийцу – что дело, безусловно, богоугодное и даже святое.

Интуиция удрученно подсказывала – шансов на успешное сопротивление немного. Двадцать тысяч долларов… А стоит ли оказывать сопротивление? Работа есть работа, пора привыкнуть, что временами она обретает причудливые формы.

Максимов не спеша выключил компьютер, подошел к окну и отогнул штору. Посетитель безмолвствовал. Шансов на успешное сопротивление не было в принципе. У тротуара проступали контуры больших, зловещих автомобилей. Джип и что-то вроде микроавтобуса, похожего на катафалк. Эскорт значительный, просто так не отвертишься.

Он резко повернулся:

– Я должен заехать домой, взять кое-что из вещей…

– Не надо, – отрезал посетитель, – необходимые вещи, включая зубную щетку и пару сменного белья, вам будут предоставлены. Не на зону едем. Поторопитесь, Константин Андреевич, время уходит. Предупредите дочь – телефон у вас под рукой.

Маринка приняла известие стоически – не привыкать. Голос у отца серьезный, но невзволнованный – ладно, она согласна, продержится денек-другой. Про отцовские заначки она в курсе, на еду хватит.

– Не вздумай заходить в гараж и садиться в машину, – предупредил Максимов, – и домой никого не приводи – я сразу почувствую.

– Будь спокоен, папа, – тоскливо вздохнула Маринка. – Буду делать уроки, вышивать гладью и смотреть по телевизору «Бандеру». Ты же запрещаешь кровавые боевики.

– «Баядеру», – машинально поправил Максимов. Давно пора его дочери научиться отличать «Баядеру» от «Бандеры», а «Бандеру» от бандероли. Пятнадцать лет кобылке.

Олежка Лохматов в этот поздний час оказался дома. Жевал пельмени и, услышав голос начальства, явно не вскочил по стойке «смирно».

– Остаешься в агентстве за старшего, – повелел Максимов. – Меня, Екатерины и Вернера пару дней не будет. Сиди на связи, никому не открывай, сортируй почту. Можешь повесить табличку, что агентство закрыто, все ушли в налоговую. Все.

– А куда вы, Константин Андреевич? – выронил пельмень изо рта Олежка.

– На Таити. Косточки погреем. Вернер дома, не знаешь?

– Не знаю, Константин Андреевич. Я не сторож брату своему.

Максимов нажал на рычаг и вопросительно уставился на нового знакомца. Уснул он, что ли?

– Вызываем работников?

Посетитель, словно робот, покачал головой.

– Заберем по дороге. Время, Константин Андреевич…

Бесценная сотрудница высунула нос в подъезд и красиво хлопнула ресницами. Что-то надоумило ее перед явлением народу набросить халатик на убивающе прозрачный пеньюар.

– Ой, – сказала Екатерина, – что-то воздуха мне мало.

– Здравствуйте, Екатерина Сергеевна, – вежливо поздоровался Максимов.

– Знаешь, отец родной… – судорожно сглотнула сотрудница. Прошлась глазами по застывшей за его спиной молчаливой троице (лучше не спрашивать, где работают). – Вот кабы не ты, я бы точно испугалась. А с тобой мне и черт не страшен. У тебя новые друзья?

Максимов покосился на прилипчивое трио. Человек, представившийся Сергеем Сергеевичем, остался в машине.

– Отличные парни, не комплексуй. У тебя случайно Вернера нет?

Екатерина на мгновение задумалась. Оглянулась во мрак прихожей, словно запамятовала.

– И не было никогда. Знаешь, Костик, у меня сегодня вообще никого нет.

– Я пройду, ты не возражаешь? А ребята на площадке подождут.

Он не стал дожидаться разрешения – шагнул в прихожую, прикрыл дверь.

Зашептал с хрипотцой:

– Делать нечего, Екатерина, надо ехать. У ребят серьезные намерения, собирайся.

– Типичный эгоизм! – всплеснула руками сотрудница. – Не успеешь почистить перышки, забраться на насест… Что случилось, Костик? Тебя не поезд переехал?

– Не знаю, Катюша. У этих ребят конкретные виды на наше агентство. Скончался некий значительный товарищ – предлагают вагон долларов за прояснение обстоятельств. Я посчитал, что не обратиться к тебе будет злостным неуважением.

У Екатерины заблестели глаза.

– А ты уверен, что нам не надо забаррикадироваться и позвонить в милицию? Дверь прочная, мы могли бы продержаться минут двадцать. А ломать станут – по веревке спустимся, сбежим…

– Ерунда, – засмеялся Максимов, – не на казнь приглашают. Я не стал бы тебя беспокоить, существуй реальная угроза – обошелся бы Лохматовым. Знаешь, Катюша, неясное чувство подсказывает, что отсидеться не удастся – все агентство под колпаком. А милиция при виде этих ребят не только свисток не достанет – честь отдаст! Собирайся, одним словом, поехали.

– Ты начальник, – пожала плечами Екатерина, – а я дура – причем набитая. Одеваться как прикажешь?

– С шиком, дорогая. Но практично. В тех местах, где нас сегодня ждут, встречают по прикиду, – Максимов настороженно покосился на дверь, – а провожают по понятиям.

Второй незаменимый работник «Профиля» стоял, поигрывая рельефами, на лестничной площадке и разбирался с нетрезвым соседом, обожающим крутить всероссийского «зайку» после одиннадцати. В принципе он мог расплющить меломана одним ударом, но европейское воспитание не позволяло. Однако наезжал Вернер круто – мускулатура под майкой вздымалась от возмущения и перекатывалась. Видно, это издевательство над здравым смыслом добило даже человека с абсолютным отсутствием слуха.

– А ты ему ямбом трехэтажным врежь, – посоветовал Максимов. – Должно пронять.

– А это за тобой, сладкий мой, – обрадовался Вернер, показывая подбородком на взбирающуюся по лестнице команду. – Говорил я тебе, что ОМОН вызову?

Меломан испуганно полупал глазами и поспешил захлопнуть дверь. «Ты не слышишь ме…» – проблеял «зайка» и заткнулся.

– «Это за тобой», остряк, – проворчал Максимов, запихивая Вернера в квартиру (команда мыкалась снаружи, Екатерина – в машине). – Чем занимаешься, работничек?

Сотрудник поборол уместную растерянность, но здорово побледнел.

– Час досуга, Константин Андреевич. Расслабляюсь. Старинный русский промысел – выдувание бутылок… Ты кого ко мне привел?

Судя по запаху, парочку бутылок «Гессера» «суперагент» уже выдул. В квартире было пусто. В этот вечер понедельника, по счастью, склеить одинокую прохожую Вернеру не удалось. Для человека, способного любить каждый движущийся предмет, это достижение.

– Халтура назревает, Саня, – зашипел Максимов. – Деньги просто небывалые, жадность давит… Давай без вопросительных знаков, я сам теряюсь в догадках. Собирай котомку, сигарет возьми побольше – мои уже на нуле, а купить негде было… Ты куда?

– А напоследок я схожу, ничего? – кивнул коллега на приоткрытую дверь в туалет. – Пиво, знаешь ли…

Он ожидал нытья, справедливых упреков – но реакция вышла достойной. Сообразил неглупый Вернер, что лучше обождать с защитой законного досуга. Не оценят. Оделся как прилежный солдат, выскочил за Максимовым.

– А мне знакомо это привидение, – прошептал, садясь в микроавтобус.

Белесый лик Екатерины, окольцованный мраком ночи, иной характеристики не заслуживал.

– Присаживайся, дорогой. Добро пожаловать в компанию полуночников…

Вереница машин катила по пустому городу. Возглавлял процессию джип, замыкал – «катафалк». Темнота в салоне. Гудит размеренно. Человек в шляпе сидел рядом с водителем – он почти не шевелился!

– Вам не кажется, что мы совершаем ошибку? – пробормотал Вернер, наклоняясь к коллегам.

– Вариантов не нашлось, – пожал плечами Максимов. – А забираться в эту труповозку в бессознательном состоянии как-то не хотелось.

– Во всяком случае, тебе предложили работу по специальности, – прошептала Екатерина. – Поживем – посмотрим…

Промчались по центральному проспекту, не сбрасывая скорости у поста ГАИ. Свисток не сорвался (видно, что-то это значило). Поворот у Вознесенской церкви. Цирк, путепровод с кусочком Транссиба. Беспорядочные глыбы высоток, пасть метродепо. За квартал до городского зоопарка свернули на боковую улочку и погрузились в лабиринты дворов. Детективы беспокойно заерзали – не похож запущенный район на конечную точку путешествия. Иначе как-то представлялось. Незнакомец в шляпе обернулся и некоторое время молчал. Лицо загадочного джентльмена во мраке ночи ничем не отличалось от затылка.

– Заедем в одно место, – оповестил он, насладившись безмолвием, – вы все поймете.

Узкий переулок, загроможденный тополями, оборвался чугунной больничной оградой. Джип повернул направо и, раздвигая низко висящие ветви, покатил мимо узорчатой решетки. Снова поворот. Приземистое здание, замаскированное неприхотливыми сибирскими яблоньками. Плавное торможение.

– Занимательно, – свистящим шепотом произнесла Екатерина, – никогда бы не подумала…

– А по мне, так ясный перец, – догадался проницательный Вернер. – Музейная экскурсия по следам трагических событий. Из машины, коллеги, – скомандовал он по-армейски.

– Прошу на выход, – подтвердил незнакомец в шляпе.

Туманные, неясные тени колебались в ночной прохладе – крепкие парни успели выйти из джипа и перекрыть возможные пути срыва. Отличная дрессировка. Убегать, правда, никто не собирался.

Узкая калитка в кряжистых воротах, неухоженная зелень. Блеклая вывеска под мутным фонарем жизнерадостно утверждала: «Морг больницы № 9».

– Батюшки… – передернуло Екатерину. – А ведь могли спокойно спать. Плохой ты начальник, Константин Андреевич…

– По настроению, – пробормотал Вернер. – Но это цветочки, коллеги, ягодки будут позже, помяните мои пророчества…

Сопровождающий торопил:

– Проходите, не задерживайтесь.

Дежурные «сени» с зевающим охранником. Мерклый свет, струящийся с потолка. Запах формалина, подавляющий все прочие (невольно начинаешь принюхиваться и погружаться в лед). Просторный зал освещен неравномерно – с одной стороны иллюминируют галогеновые лампы, другая – в полумраке. К приходу посетителей все готово. Небритый служитель в белом халате подвозит к светильнику тележку, отбрасывает желтоватую простыню. Он недавно поел – вытирает губы рукавом и пытается языком прочистить зубы от застрявшей еды…

– Ваш клиент, – равнодушно произнес санитар.

Максимов почувствовал, как Екатерина, тяжело задышав, ненароком берет его под руку и прижимается бедром. Хоть кто-то живой…

Покойник – импозантный мужчина лет сорока пяти, с орлиным носом, массивной челюстью. Модный, с проседью ежик, ни капли жира. На породистом лице следы предсмертной судороги – перекошенная белая маска, цепко въевшаяся в родную кожу.

– Укол строфантина в бедерную мышцу, – безразлично объяснил служитель. – Быстрая смерть. Наличие шприца необязательно. Достаточно смоченного в препарате кончика булавки.

– Влипли, командир… – обжигающе зашептал Вернер. – От ножа с пулей еще можно уклониться, выжить, если подфартит… А от хреновины под названием «строфантин» уклонистов нет, уж проще меня научить играть на барабане…

– Но позвольте, – шевельнулась Екатерина, – строфантин – сердечное средство…

– В целом да, – снисходительно согласился медик, – смесь сердечных гликозидов, выделяемых из семян строфанта Комбе. Белый, с желтоватым отливом кристаллический порошок. Применяется в виде инъекций при сердечно-сосудистой недостаточности, в том числе на почве острого инфаркта миокарда. Повышает сократительность сердечного мускула. Быстрое введение гарантирует шок. При невозможности внутривенного укола строфантин можно применять внутримышечно. Но процедура болезненная, предварительно требуется новокаин. В нашем случае концентрация препарата превышена в десятки раз. Внезапный укол – и быстрая смерть от паралича мышц и закупорки сосудов. Агония продолжается не более двадцати секунд.

– Превосходное оружие, – прошептал Вернер, – сущая находка для чужого среди своих…

– Еще вопросы есть? – сухо спросил незнакомец. Ухо неприятно кольнуло. Демон в шляпе висел над душой, никуда не испарился…

Максимов резко обернулся, скрипнув подметкой:

– Кто это?

На дурацкие вопросы субъект не отвечал. Он даже не шевельнулся.

– Вопросов по существу нет, господа? Тогда прошу в машину…

2

И снова засыпающий город за окном. Высотки канули во мрак, нагромождения частного сектора, перелески. Дорога на кладбище, стартующая опрятной церквушкой и веселеньким теремком бюро ритуальных услуг. Темные личности, крадущиеся кустами, – то ли бомжи, то ли воры… Загородное шоссе, компактные дачные поселения, неподвижные хвойники. Проплыла развилка с освещенной заправкой. Детективы напряженно всматривались в темень.

– Я, кажется, догадываюсь, куда нас этапируют, – уныло прошептала Екатерина, – здесь одна дорога…

– Долина нищих, – подхватил Вернер, – мне б так жить…Тысяча коттеджей, и каждый возведен по особому проекту. Извращаются кто во что горазд.

– А за Мишанькиным логом – Долина особо нищих, – вспомнил Максимов, – но это натуральное Малибу – особенно летом, со второго этажа собственной виллы перед прыжком в бассейн…

– Сам Кореец, поговаривают, обитает в Долине особо нищих, – покосившись на сопровождающего, прошептал Вернер. – Милиция с ног сбивается, губернский розыск рассылает телеграммы, пятый год во всероссийском розыске… А этот отморозок преспокойненько живет по соседству с начальником Центрального РУБОПа и в ус не дует… Я даже больше слышал – Кореец с этим деятелем закадычные враги аж с детсадовского горшка и друг без дружки просто не способны существовать…

– А Шевелев рассказывал байку – брали там кого-то на прошлой неделе – а он, зараза, в коттедже заперся, не подступиться, а когда ОМОН все же пробился с потерями – обнаружили подземный лаз, забитый глиной, и пустые сейфы… Но это не Кореец был – газеты раструбили бы на всю Сибирь…

Неверное предположение – машины, не сбавляя скорости, неслись по шоссе, оставив за спиной все «долины и взгорья». Приближался лес – знаменитый на всю округу и недоступный большинству горожан Кудяковский бор. При Советах здесь располагались обкомовские дачи, при «капиталистах» – те же закрытые зоны, но, по словам сумевших в них побывать, значительно облагороженные и благоустроенные.

– На обкомовские дачи нас пока не заносило, – зачарованно прошептал Максимов, – но это в некотором роде лучше, нежели прямиком в Мочищенский могильник. По крайней мере, сразу не расстреляют и, возможно, накормят.

Какое-то время Екатерина в одиночку полемизировала, зачем перед расстрелом завозить в морг и демонстрировать тамошние прелести, но сыщики ее не слушали. Процессия съехала с шоссе и надолго погрузилась в хитросплетения асфальтовых дорожек. Пространство для проезда окружал густой, разлапистый ельник. Столетний лес сомкнулся над головой. А потом внезапно разомкнулся, экспозиция сменилась, и процессия выкатила на просторную поляну.

Огромные ворота с чугунными завитками послушно разошлись. Кортеж втянулся на территорию. Проплыли хрестоматийные мордовороты в строгих костюмах. Высокая ограда в оба конца, пушистые шапки невысокого кустарника… Головной внедорожник плавно съехал в сторону, пропал из поля зрения. Микроавтобус продолжал движение без ведущего. Свернул на асфальтовую дорожку с белым зубчатым бордюром, пополз мимо стриженых кустов. Мелькнул цветник, краешек озера, увенчанный игривым фонариком. А вот и автостоянка, уставленная цветом мирового автомобилестроения – в основном массивными, величаво-угрюмыми внедорожниками.

Середину открытого пространства украшала громада дома. Фонари освещали крыльцо с помпезными колоннами, опрятные насаждения по бокам парадного входа. Остальное плавало во мгле, однако отчетливо выделялись резные балкончики на втором этаже, пышные карнизы, грации, подпирающие кровлю. Все это напоминало классическое русское поместье начала девятнадцатого века, хотя в Сибири никогда не было помещиков.

– Пансионат «Боровое», будь он неладен… – шептал всезнающий Вернер. – Я почти убежден, ребята. Закрытая зона отдыха… Вас не посещает мысль, что мы приобщаемся к великим тайнам мира сего?..

– Носители великих тайн имеют свойство временами пропадать, – напомнил Максимов. – Прошу вооружиться этой мыслью, коллеги, и постараться не лезть куда не просят.

– Выходите, господа, прибыли, – лаконично известил сопровождающий.

На парадной лестнице уже поджидали крепкие тихони в костюмах. Изъяли сотовые телефоны, заставили поднять руки и грубовато провели досмотр. Екатерину избавили от унизительной процедуры, технически отточенными движениями поводили у тела какой-то металлической штукой, похожей на дозиметр, просверлили взглядом и оставили в покое.

– Прошу в дом, – вежливо сказал сопровождающий.

Максимов вошел первым и мысленно ахнул от восхищения…

…За гулким вестибюлем открылось просторное, отделанное лепниной помещение. Потолочная роспись в стиле гризайля, люстра чистого горного хрусталя – расходящаяся на четыре люстры-«спутника» (центральная не горит, а только поблескивает, отражая свет от соседних. Пространство кажется огромным, немыслимо растянутым, пресыщенным кубатурой. Парадный вход – это, судя по всему, южная сторона. Две пышные лестницы разлетаются на запад и восток. Широкие ступени из «тигрового» мрамора, внушительные перила. По краям лестниц, точно лакеи, застыли круглые полированные тумбы, увенчанные вазами с искусственными цветами. Создателям этого великолепия, должно быть, хотелось отразить величавый эпический ампир – стиль империи, соседство роскоши со строгой скромностью, детище Шарля Персье и Пьера Фонтена, расцветший в России в ее золотой век – эпоху Пушкина и гусаров. А отнюдь не первобытно-пугающий сталинский «ампир». Но, как всегда, перестарались. Хотя и не сказать, что это не смотрелось. Пространство между лестницами украшала ковровая дорожка. Прямо по курсу помещение со стеклянными дверьми. Виден краешек ломберного столика, кресла с позолоченными подлокотниками, камин, снабженный античным порталом. Судя по обстановке, там гостиная. Справа, в восточном крыле, почему-то бассейн, выложенный розовой плиткой и огороженный для приличия раскидистыми пальмами в кадках. На вычурных решетках филодендроны. Между входом и бассейном роскошный альпинарий. Буйство зелени и красок в четыре уровня. За альпийской горкой, на дальней восточной стене, видны какие-то двери, массивные настенные канделябры. Налево от входа, на западе, буфетный зал – отделан в бежевых тонах и изолирован от прочего цветущей ипомеей. Глубина западного крыла – мерцающий полумрак. Зеленый бархат бильярдных столов. Помимо игрового зала там, по-видимому, зона отдыха – виднеются кресла, шкафчик для телевизора с закрывающимися створками, книжные шкафы, набитые томами с золотым тиснением на корешках. Из бильярдной слышатся глухие человеческие голоса. Скользят тени…

Окинув бегло пространство, Максимов не преминул отметить узкие коридорчики по бокам гостиной – очевидно, на северной стороне имелись аналогичные лестницы (что резонно во всех отношениях – вплоть до пожарного).

– Пройдите в бильярдную, – вымолвил сопровождающий и ненавязчиво испарился – вместе со шляпой. Больше в этом доме мышино-серую личность Максимов не наблюдал.

– Предлагаю выстроиться в шеренгу, – ухмыльнулся Вернер, – и физиономии сделать каменные. Командуй, командир…

Боевой порядок дрогнул на подступах к бильярдной, когда навстречу сыщикам выдвинулся невысокий, представительный мужчина с серьезным лицом. Ничего бандитского. Седые волосы зачесаны назад, взгляд незлой, сверкающая белизной рубаха с расстегнутым воротом, парусиновые брюки. Под рубахой – крестик. Невзрачные туфли от Тестони за тысячу долларов.

– Сан Саныч, – представился мужчина и первым протянул руку Екатерине.

«Отличное прикрытие – наша Катька, – с умилением подумал Максимов. – Просто загляденье. И громоотвод что надо».

Благотворные внешние качества сотрудницы не остались неоцененными. Человек улыбнулся. Поздоровался с остальными.

– Вы хозяин этого благолепия? – вежливо осведомился Максимов.

– Увы, не я, – отозвался встречающий. – Хозяин этого благолепия, как вы выразились, мэрия.

Максимов с пониманием кивнул: конечно, он готов переварить любое вранье и не задавать дурацких вопросов. Он может даже развернуться и отправиться домой – с превеликой, кстати, охотой и без всякого гонорара.

– Рад, господа, вашему прибытию, – сдержанно сказал Сан Саныч. – Полагаю, вы понимаете, что все происходящее в доме не является темой для пересудов. Меньше всего хотелось бы вам угрожать…

– Мы догадливые, – кивнул Максимов.

– На самоубийц пока не тянем, – поддакнул Вернер.

– Очень хорошо, – сдержанно улыбнулся Сан Саныч. – Надеюсь, вас поставили в известность, что в этом доме вчера ночью произошло убийство. Люди изолированы, с территории никого не выпускают. Необходимо провести независимое расследование. Выбор пал на ваше агентство – у него неплохая репутация. Я имею в виду умственные качества сотрудников, а не скандалы, в которых вы иногда фигурируете.

– Какие мы, оказывается, хорошие, – не сдержалась, блеснув улыбкой, Екатерина. – И почему мы так мало получаем…

– Я не знаю, – удивился Сан Саныч. – На месте вашего начальника, Екатерина Сергеевна, я бы не скупился на зарплату.

– Разберусь, – швырнул через плечо Максимов, – не сочтите за труд напомнить, Екатерина Сергеевна. Позвольте нелепый вопрос, Сан Саныч? Почему частное агентство? Не милиция, не прокуратура?

«Принимающая сторона» долго безмолвствовала. Начались метаморфозы. Лицо человека посерело («Зачем спросил? – расстроился Максимов. – Все и так понятно»). Невзирая на высокий сан, безмерное влияние и несметное богатство, этот человек был банально испуган. Стоически совладав с эмоциями, он выстроил на лице подобие улыбки.

– Я уже сказал, Константин Андреевич. Требуется независимое расследование. В этом доме имеются представители милиции и… других структур. Но нам не нужен шум. О смерти за пределами пансионата никому не известно. И не станет известно – пока не появится ясность. Работники морга не в счет – в отличие от своих клиентов, они хотят жить.

Представившийся Сан Санычем господин еще раз внимательно обозрел своих гостей – не стыдно ли предъявлять приятному обществу (Максимова – в чем застала нелегкая на работе, Екатерину – в сногсшибательном деловом наряде; сверкающего заплатами на джинсах Вернера) – и простер руку в направлении бильярдной:

– Ну что ж, господа, добро пожаловать. Прошу, однако, учесть, что некоторые из присутствующих в доме обладают пресквернейшим характером.

В бильярдной было многолюдно. Хотя турниров не проводилось. Публика уныло рассредоточилась по сидячим местам. Единственный «энтузиаст» лениво работал кием, мрачно поглядывая на входящую компанию. Первым делом бросилась в глаза ваза для фруктов – тяжелая конструкция из ярусов-тарелок, нанизанных на стержень. Массивные подлокотники кресел – в виде длинношеих лебяжьих головок. Канделябры на обтянутых бархатом стенах – золоченые египтянки…

Персоны с положением выделяются на фоне этой роскоши не только позами. Превосходство над всеми теми, кто по воле рока оказался рядом с ними (седовласый господин – приятное исключение), читается на лицах. Персоны подавлены и раздражены тем, что вынуждены здесь сидеть.

Толстощекий здоровяк, развалившийся на диване, утирает пот со лба. Глазки крохотные, в жиру. Мясистая ручонка перекинута через шею девицы в потрясающе короткой юбке, нервно массирует костлявую ключицу. У девицы остренький носик и шныряющие, плутоватые глазки – они мечутся по гостиной, прикидывая, чего бы спереть. Замирают на Максимове, перебегают на Вернера. Создается впечатление, что спереть она готова обоих. Девица в этом гадюшнике персона маленькая, так, сопутствующий продукт…

Вяло тыкающий кием господин невысок, волосы тонкие, редеющие, сушеный, как таранька, глаза пронзительные, злые, околеть можно от такого взгляда – он давно «сфотографировал» прибывших и определил им достойное место на шкале городских плебеев. Одет в полосатый двубортный костюм, в зубах огрызок сигары «робусто». Есть и третья значительная персона – тоже колоритная внешность. Залысины до самой макушки. Обрюзгшее лицо, шея «в три наката». Но, в отличие от мясистого, ниже шеи нетолстый. Глаза с искринками, наглые. Господин вальяжно расположен в кресле, попивает вино с кирпичным отливом из граненого фужера, таращится на Екатерину. Бархатный костюм от французского диктатора моды, но сидит кривее, чем на пугале. Фуфайка смотрелась бы изящнее. Массивный перстень на пальце красноречиво говорит о месте господина в обществе. А кусочек татуировки на запястье, мягко оттененный золотой запонкой, – о количестве ходок по молодости.

Эти трое – представительные люди. Толстый, короткий и сиделый. Плюс Саныч. Плюс тот, кого убили. Остальные – мелочь. Прислужники «большой пятерки». Долговязый молодой субъект, застывший истуканом. Нескладно скроенный, брови кустистые – взирает надменно, свысока. Сорокалетний крепыш в жилетке – с физиономией отпетого начбеза, маячит у стойки бара и всех видит. Глаза насмешливые, не дурак, не заносчив. Приятная дама лет тридцати с хвостиком – сидит в кресле, напряжена, руки на коленях. Волнистые волосы обрамляют скуластое личико, глаза непростые, с горчинкой. Ухмыляющаяся «Буратино» в объятиях мясистого – готова сойти за дурочку, но никакая не дурочка. И наконец, девушка с испуганным кукольным личиком, одетая в форменное платье и фартук с кружевами, – мнется в сторонке, теребя накрахмаленную ленту фартука.

Полный набор «приятного общества» в гостиной девятнадцатого века.

– Прошу внимания, господа, – объявил Сан Саныч. – Детективы агентства «Профиль». Просьба не хамить и оказывать посильное содействие.

– Хороша Барби, – подмигнул сиделый Екатерине. – Любуюсь на тебя, пава, и тепло на душе… Ты не побоялась сюда приехать, крошка?

Екатерина промолчала. Хамские наезды она умела не только комментировать, но и замалчивать.

– Воздержитесь от неприличных замечаний, Олег Васильевич, – нахмурился Саныч, – ситуация серьезная. Предлагаю познакомиться с присутствующими, господа. Это Олег Васильевич, вы уже усвоили. Милейший человек и отличный собеседник. – Сиделый ощерился. – Господин в обнимку с дамой – Валентин Иванович. – Толстяк издал невнятное урчание. – Джентльмена с бильярдным кием зовут Дмитрием Сергеевичем – желательно шепотом и почтительно. – Сан Саныч усмехнулся, а упомянутый господин прищурился и перекинул сигару в уголок рта. – Высокий молодой человек – Марголин Дмитрий – референт вашего покорного слуги. – Долговязый молча кивнул. Человек за стойкой бара – некто Коржак, начальник охраны Дмитрия Сергеевича и специалист, отвечающий за безопасность усадьбы.

– Хреново отвечающий… – прошелестела Екатерина.

– Занятно, блин, – прошептал, не шевеля губами, Вернер, – еще одно подтверждение, что начбезов подбирают по фамилиям…

Человек за стойкой сдержанно кивнул и с любопытством воззрился на Вернера.

– Девочка с испуганным личиком – горничная Юля, – выразительно продолжал Саныч, – имеет убедительные причины выглядеть испуганной. Жутковатые, я бы даже заметил, причины. А в целом девочка послушная, радивая. – Горничная вздохнула. – Дама на диване – Черкизова Надежда Борисовна, управляющая нашим славным имением. – Дама на диване поспешно выразила согласие. Здание на балансе, если не ошибаюсь, мэрии, очевидно, там и числится эта симпатичная и бесконечно трудолюбивая женщина. Никого не забыл?.. Ах прости, Лизонька. – Сан Саныч саркастически улыбнулся. «Буратино» потешно сморщила носик. – Несравненная Лисавет – боевая подруга нашего милейшего Валентина Ивановича. Сопровождает его везде и всюду, только не дома. Дома у Валентина Ивановича другая подруга.

– Перестаньте, Сан Саныч, – поморщился толстяк, – охота вам ворошить это дерьмо?

– Какое дерьмо? – хлопнула глазами Елизавета. – Я дерьмо?

– А ты вообще мурлычь и не вякай, – отрезал мясистый.

– А я вякаю? – вскинулась девица.

– Тогда сиди и не жужжи.

– Какая трогательность в отношениях, – похвалил Саныч. – Ладно, не будем мусолить боевое прошлое Елизаветы, оно неплохо прорисовано на ее мордашке. Древнейшая профессия, но отнюдь не журналистика. Сколько лет на рынке интимных товаров, Лизонька? – Сан Саныч не удержался от издевки.

Видно, тема была ходовая и всеми любимая. Елизавета надула худые щеки и отвернулась.

– Прости, – вздохнул Саныч, – из прошлого каши не сваришь. Главное – настоящее, лучистое и светлое. А если повезет, и будущее. Итак, уважаемые детективы, это все персоны, находившиеся в доме вчера ночью. Есть еще садовник Петрович, он живет в каморке за холстом… пардон, за альпинарием, он сам его взрастил, но данную фигуру хотелось бы не рассматривать. Пожилой, с чудинкой. Добрейшей души создание, никогда не поднимавшееся на второй этаж. Он уже спит. Кухня в этом доме в отдельной пристройке, на ночь запирается, повара в темное время суток по дому не болтаются. Охраны намедни не было – дежурила по периметру, а в доме появилась только сегодня… после инцидента.

Саныч глянул на часы. Потом по очереди на всех присутствующих. Сиделый демонстративно зевнул.

– Пойдемте, господа сыщики, я покажу вам ваш флигель. Это домик во дворе. Не совсем взыскательно, но отдохнуть можно… Если захотите. А остальные могут разойтись.

Убежище гостям отвели компактное, но неплохо оборудованное. Четыре комнатки-клети, две душевые, кухонька с микроволновкой и холодильником. Жить действительно можно, если не вглядываться. При наплыве отдыхающих во флигельке обитает прислуга, вернее, ночует в свободное от беготни время. Но сегодня нет никого. Такое подозрение, что в свете важного совещания часть прислуги удалили, дабы не путалась под ногами.

– Располагайтесь, – радушно предложил Сан Саныч, – постели мягкие, комары не донимают. Имеете что-то сообщить, Константин Андреевич?

Максимов колебался. Слова не желали произноситься. Но ясность обретать необходимо – иначе вся затея с поиском убийцы выльется в банальную профанацию. Под пристальными взорами коллег он решился.

– Мы не дети, Сан Саныч, – откашлялся Максимов, – и вы человек бывалый, серьезный – понимаете, что без конкретики мы с места не сдвинемся. Половинчатая информация хуже простоты, а простота, как известно, хуже воровства. Так что решайтесь: дальше наших ушей информация не просочится – тему самоубийц мы уже обговорили.

– Посвятите же в суть, Сан Саныч, – поддержала Екатерина, – от этого никто не пострадает.

Хозяин пансионата остановился на крыльце, приняв задумчивый вид.

– Ваша фамилия Ухватов, – обнаружил недюжинную осведомленность Вернер. – Прошу простить, но у меня хорошая память на лица. В девяносто втором вы основали Сибирскую фондовую биржу. Четыре года депутатствовали в областном Совете. В определенных кругах о вас ходила молва как о самом преуспевающем человеке области. Коммерсант с широкими связями и возможностями. Современный жилой комплекс на Депутатской, система кинотеатров европейского уровня – исключительно ваша заслуга. Снос коммерческих киосков и строительство на их месте современных торговых павильонов не инициатива мэра, о чем трубили газеты, а всего лишь ваша. Где же наш неимущий мэр возьмет деньги?.. В конце девяностых ваше имя пропало из средств массовой информации. Появились новые герои. А вы ушли в тень. Но сохранили позиции и преуспели в делах, верно? Вы фактически хозяин нашей большой орденоносной области и третьего по величине города России, я ничего не путаю, Сан Саныч?

– Правдоруб ты наш, – уныло сопроводила Екатерина.

– Но это же правда, – возразил Вернер.

– А правду лучше всего говорить из танка, – заметил Максимов.

Ухватов засмеялся. Похоже, он испытывал облегчение.

– Вы преувеличиваете мои заслуги, господин сыщик. У этой области много хозяев. А также претендентов на царственный престол.

– Особенно виртуальных, – вздохнул Максимов. – А нам сегодня приспичило поговорить о фактических. Не каждый день удается. Будем говорить, Сан Саныч?

– Хорошо, – улыбнулся Ухватов, – задавайте вопросы.

– В этом доме проходило совещание с участием пяти человек. Один из оных мертв – остается четверо. Очень важное совещание, судя по количеству охраны и глухомани, в которую вы забрались. Валентин Иванович – толстяк с девицей под мышкой – крупный чин из Главного управления МВД по федеральному округу. Фамилия, если память не подводит, Косаренко. Звание, если не путаю, полковник. Остальных не знаю. Но Дмитрий Сергеевич – человек с кием, – безусловно, выдающийся представитель бандитского сословия, прошу простить за грубость. Что он держит в городе? Игорный бизнес, рестораны, наркотики?.. Сиделый господин с перстнем пытается выглядеть респектабельно, но это дань эпохе, которую он всячески не приветствует. Блатняк из всех отверстий. Кто такой, Сан Саныч? Коронованный воришка в законе? Смотрящий за областью, попутно сидящий на общаке? А кто был пятый? Вернее, первый…

«Язык мой – враг мой», – с гордостью думал Максимов, видя, как Ухватов удрученно покачивает головой. Естественно. Кому хочется поверять посторонним сокровенные тайны. Ладно, его хорошо приперли. И страх отлично развязывает язык.

– Вы слышали про загребущую руку Москвы?.. – Неловкая пауза. – Дельцы из столицы скупили все что можно в центральном регионе и вот уже несколько лет обращают свои помыслы к Сибири. Их последнее приобретение – клуб «Отдых», крупнейший развлекательный центр в городе.

– Дискотека на набережной Оби, яхт-клуб «Ассоль»… – забубнил в пространство Вернер, – ресторан «Центральный», пивные залы «Окраина»…

– Но с этим невозможно бороться, Сан Саныч, – совершенно справедливо заметила Екатерина, – москвичи мощнее, раздавят.

– Вы решительно правы, прекрасная дама, – манерно поклонился Ухватов, – с ними не нужно бороться. Поздно. С ними нужно сотрудничать. Поделить собственность и мирно сосуществовать. От этого выиграют все: город, коммерция, население. Никаких войн, никаких трупов! Канули те смутные времена! Хватит гангстерских войн!

– Я, кажется, понимаю, – осенило Максимова, – погибший принадлежал к московской группировке. Партнер по принуждению. И самое страшное для вас – его загадочная смерть.

– Так и есть, – покосился в темноту Ухватов, – последствия гибели Кравца непредставимы. Форменный ужас… Мы не знаем, кто распорядился его убрать. С какой целью? Что последует за этим преступлением – убийства других? Или ликвидацией Кравца планы врагов исчерпываются?

– И на совещании вы решали… – приоткрыла пухлый ротик Екатерина.

Ухватов колебался недолго. Ответил, словно шашкой рубанул:

– Вопросы безопасности. Очень сложная, деликатная тема. Мы должны удержать этот город и область. Враги подбираются, они начинают подтачивать наши структуры…

– Опишите, пожалуйста, ваших врагов, – попросил Максимов.

Ухватов прищурился:

– А вы сами не догадываетесь?

– Питерские… – зловещим шепотом подсказал Вернер.

– Китайцы… – пахнула жаром в висок Екатерина. Максимов поежился.

Ухватов тускло рассмеялся.

– Неприятно, Константин Андреевич? А мне такое приходится выслушивать каждый день. И что примечательно, ваши коллеги правы. Угроза исходит отовсюду. И что она собой представляет, сказать трудно. Понятно, верные дзержинцы не въедут в город на бронепоезде – оставят на запасном пути. И китайцы в него войдут с хорошими русскими лицами. Но на кого работают их капиталы – этих всевозможных Ивановых, Петровых, Сидоровых? Во что они превратят наш любимый город за несколько лет, высосав из него все соки?

Тишина стояла на крыльце какая-то недоверчивая. Трудно образованным людям вникать в патетику. Сова монотонно ухала в лесу. Ветер шевелил кроны деревьев. Натасканная охрана в глаза не лезла, но можно было предположить, что темнота в округе набита под завязку.

– А вот теперь имеем ясность, – молвил вкрадчиво Вернер. – Позвольте правду-матку в глаза, Сан Саныч? Фактическое руководство города – сибиряк, москвич, вор, мент и бандит – проводят совещание, как не допустить в город проникновения чужаков, и по ходу дискуссии одного из них убивают. Занимательный сюжет. Скажите, убитый Кравец был один в этом доме? Ни секретаря под боком, ни любовницы?

– Никого, – подавленно признался Ухватов. – Он был моим гостем, и я поручился за его безопасность.

– Паршивенько, – почесал комариный укус Вернер. – Последствия действительно не ахти… А погиб он…

– В постели горничной Юли.

– Во как! – воскликнули восхищенно детективы. Хором.

– Запутанная история, – отмахнулся Ухватов. – Но горничная, возможно, ни в чем не виновата. Разберитесь. Еще раз повторяю, господа: с этой территории до выяснения подробностей никто не выйдет – пусть даже нас начнут убивать одного за другим. Коржак получил инструкции. Это касается и вас.

– Да ладно вам стращать-то, – ухмыльнулся Максимов, – в этом хвойном закутке так уютно. Поживем как белые люди…

3

Ложиться спать в этот час не рискнули. Хотя и стоило. В сопровождении Ухватова вернулись в дом. Бильярдная многозначительно помалкивала, в бассейне и буфетной – темнота. Разбежались сонные гости. Восточную лестницу украшал охранник – мимо него и потянулись гуськом на второй этаж (Ухватов согласился поучаствовать в экскурсии).

Два пролета мрамора – шикарный «бельэтаж», устланный паркетом, с массивными дверьми красного дерева. Канделябры на стенах. Освещение приглушенное, интимное. Этаж симметричен: западная сторона является зеркальным отражением восточной. Галерея – монументальные перила, фигурные балясины – окружает лестничный колодец с трех сторон. Четвертая, южная, – витраж. Шесть дверей на галерее. Пара – на севере, по паре – на востоке и западе. Между ними изогнутые коридоры – убегают в глубь здания – на северо-восток и северо-запад.

Слева почивают вор, учтиво представленный Пузыревым Олегом Васильевичем по кличке, понятно, Пузырь, и влиятельный бандит – Шалевич Дмитрий Сергеевич (кличкой не обзавелся). Крайняя справа комната пустует.

Северная часть галереи также имеет жилищные вакансии. Слева поселили работника ГУВД с любовницей Лизаветой, справа проживал покойный Кравец Аркадий Николаевич – «воспитанный, интеллигентный человек чисто столичной закваски». Теперь не проживает никто. Мимо означенной двери и потянулась процессия, втягиваясь в северо-восточный коридор.

– Здесь ночует Коржак, – коснулся Ухватов крайней двери на галерее. – Парень молчаливый, служил в охране банка «Державный», переведен по протекции. К сожалению, практически ничего о нем не знаю. Работник новый. Но с обязанностями пока справлялся, – по крайней мере, нареканий от Дмитрия Сергеевича не поступало.

– Но убийство он прохлопал, – пробормотал Максимов.

– Прохлопал, – согласился Ухватов. – Что, понятно, чести ему не делает.

Растянутое чрево коридора почти не освещалось. Канделябров с золотыми грациями здесь не было. Мутноватая лампа, вправленная в абажур, – на все протяженное пространство. Восточное крыло отдано прислуге, изыски неуместны. Двадцать шагов – поворот направо. Угловое помещение, имеющее с комнатой покойного общую стенку, – скромное жилище горничной Юли. Далее по ходу подсобное хозяйство, за ним еще одна дверь – по штату положена вторая горничная, но на время совещания, как верно догадался Максимов, ее удалили. Стены облицованы рейками, ворсистое покрытие на полу скрадывает шаги. За комнатой второй горничной – поворот налево – виден край коридора, переходящий в северную лестницу на первый этаж. Девять шагов – пожарный щит под стеклом. Слева – утопленная в арочный проем дверь. Апартаменты Надежды Борисовны, следящей за порядком в доме и, ввиду нехватки персонала, частенько вынужденной помогать Юле.

– Сдержанная женщина, – глуховато информировал Саныч, – но имеется в ней шарм и особенная стать. Ей можно посочувствовать – половину дней в году Надежда Борисовна проживает в этом доме. Получает неплоxo – по российским, конечно, меркам. Кстати, если отобразить комнаты Надежды и горничной на западную сторону здания, то получатся апартаменты вашего покорного слуги и его секретаря. Они, вестимо, понаряднее, и кубатура несколько значительнее, но расположены примерно так же. А пролеты северной лестницы просто зеркально отображают друг друга…

– В этом доме только двое из обслуживающего персонала? – удивленно спросила Екатерина.

– На виду, пожалуй, да, – призадумался Ухватов. – По крайней мере те, кто здесь ночует. Плюс Петрович – смотрящий за садом, попутно дворник. Не забывайте поваров – эти ребята трудятся в две смены, меняясь через неделю. Ночуют на базе отдыха бывшего Калининского райкома – в трехстах метрах. Кухня в западном крыле, там и колдуют. Доставка продуктов контролируется, кашеварят под охраной, а влияние официанта дальше буфетного зала не распространяется. Есть монтеры, есть сантехники, электрики, но стоит ли держать их в доме? Прохудится труба, заискрит проводка – уж не волнуйтесь, через три минуты появится аварийная бригада…

Двенадцать шагов от комнаты Надежды Борисовны – и Ухватов вывел сыщиков на северную лестницу. Уменьшенная копия парадной – узкая клеть, крохотная галерея. Перила хлипкие, ненадежные. Зона серых сумерек… У подножия мелькнула тень охранника. Но когда процессия спустилась, никого уже не было – парень деликатно испарился. Слева бассейн с выложенными кафелем подходами, прямо тянется коридор. Тридцать шагов – северная дверь в сад – помпезная стеклянная конструкция (на крыльце мерцает страж). Налево – узкий проход вдоль восточной стороны гостиной. Финальные тридцать шагов – и парадная лестница, а под ногами мягко стелется раскинутый по ступеням ковер. Бледный свет из бильярдной. Виден кий, небрежно брошенный Шалевичем, зеленое сукно. Длинношеие лебедицы грустят на подлокотниках кресел…

– Если желаете, можно прогуляться по западному крылу, – предложил Ухватов, – но оно, уж поверьте, геометрически точно отражает восточное. Про чердачные помещения можете не беспокоиться – ключи у охраны.

– Жутковато как-то, – обняла себя за плечи Екатерина. – Было бы странно, если бы в этом доме никого не убили… Давайте честно, Сан Саныч, что вы собираетесь с нами сделать после проведения расследования?

– Убивать не буду, – блеснул кошачьими глазами в полумраке Ухватов, – возможно, награжу – зависит от вас. Поймите, я не людоед и в вашей смерти не вижу никакого кайфа. Я хочу знать, кто убил Кравца, и через убийцу выйти на заказчика. Вам незачем волноваться.

– И почему мне так волнуется?.. – вздохнула Екатерина.

– Предложение, Сан Саныч, – очнулся Максимов. – Давайте не тянуть резину. Нужен толк от расследования? Тогда поднимайте народ в ружье. Всех пинками из кроватей и свистать в гостиную. Поспят в другое время.

«Чай, не баре», – хотел добавить по инерции, но воздержался. Чересчур.

Ухватов несколько секунд размышлял. Затем в полутьме плотоядно заблестели ухоженные зубы.

– Почему бы нет, Константин Андреевич? Чай, не баре…

– И садовника не забудьте, – не преминул напомнить Максимов.

Этой грубой выходкой детективы «Профиля» обрели себе целое неприятельское войско. Успокаивало только то, что пока Ухватов на их стороне.

– Я не понял, что за дела, вы, пинки… пинкертоны хреновы… – сварливо брюзжал авторитет Пузырь, озирая заплывшими глазками развалившихся на диване детективов. Подтянул штанины и плюхнулся в кресло, взгромоздив ноги на ломберный столик из карельской березы. Уголовные замашки не сокрыть запонками от «Картье».

Шалевич, выразительно помалкивая, метал молнии. Пристроился к камину и раскуривал очередную «робусту».

Каминное сооружение в этой гостиной невольно притягивало взгляд. Витая решетка, античный портал. На портале – каминные часы с приятной мужскому глазу скульптурой «Отдых Дианы» и постаментом, украшенным мифологическими сценами. В качестве натюрморта – настоящее ведерко с углем и практически нержавая кочерга.

Толстяк Косаренко матерился сквозь зубы, подыскивая себе местечко. Лизавета терла глазки и пялилась на Максимова не без любопытства. Кое-как расселись по диванам и креслам.

Референт Марголин маячил столбом за спиной шефа. Коржак, цинично улыбаясь, наблюдал из угла за суетой (он не только не уснул, но, похоже, и не раздевался). Надежда Борисовна с заспанной мордашкой смотрелась очень привлекательно (достойную конкуренцию Екатерине она бы составила). Горничная Юля, понимая, что тряхнут ее обязательно, выглядела совсем напуганной. Появился хромой, сутулый господин с морщинистым лицом и в холщовой робе. Уставился на собрание пустыми глазами, отошел в сторонку, не зная, куда деть мозолистые руки. Пан садовник.

– Я прошу прощения, уважаемая публика, – приветливо начал Максимов, – но со сном сегодня незадача. Если нас сюда вызвали, мы должны работать. Надеюсь, никто не хочет отправиться вслед за господином Кравцом?

– Это любопытно, – медленно произнес Шалевич, скрещивая руки на груди, – продолжайте, любезный. Вы имеете что-то сказать? – Тяжелая ухмылка преследовала сыщика.

– Да пошел он на хрен, этот шпик… – сварливо забормотал Косаренко. – Специалист, едрить его… Саныч, я предлагал тебе нормальных оперов, ты отказался. Они бы вмиг эту путаницу распутали, по полочкам разложили и отчет предоставили…

– Да пусть бухтит, Валька, – вальяжно разрешил вор, – а мы послушаем. С утра не на работу… А своих оперов ты засунь себе в одно место – там же ни одного толкового, мне ли не знать? Жору Клевера ловили, как бабочку, поймать не могли – под носом ваших оперов квартиры раздевал. Кабы не глупая Валька-открывалка – так и дальше веселил бы народ…

Про обезвреженную банду грабителей протрубили всему городу. А «открывалкой» на блатном жаргоне именуется дама в нескромном халатике, звонящая в дверь. «Вы меня заливаете… а можно ли щепотку соли… а не позволите ли позвонить?..» Хозяин, истекая слюнками, отворяет, врываются ребята в масках, а далее все быстро и банально.

Ухватов, погруженный в кресло, казался расслабленным: глаза полузакрыты, бледная улыбка на тонких губах. Владеет ситуацией – кто бы сомневался? Но и вор достаточно бдителен. Лагерные замашки – просто театральная ширма, за которой прячется внимательный и собранный человек.

– Не собираюсь ничего говорить, – с улыбкой возразил Максимов. – Говорить сегодня будете вы, господа. А мы – внимательно слушать и делать выводы. Не начать ли нам, собственно, с убийства?

– Это смутно мне напоминает… – нахмурилась, подбирая аналогию, Надежда Борисовна.

– В Агату Кристи поиграть вздумалось, – подсказал круглолицый начбез. – Увлекательное хобби, особенно вместо сна.

– Подозреваются все, – смело вякнула Елизавета, покосившись на Шалевича.

– Заткнись, – хлопнул ее по затылку Косаренко.

Марголин брезгливо глянул на невоспитанного полковника, открыл рот, но ничего не произнес.

– Господа, – распахнул глаза Ухватов, – не пора ли переходить к делу?

Аудитория понемногу успокаивалась. Но цельная картина происшествия нарисовалась не сразу. Преодолевая сопротивление и негативное отношение, сыщики складывали полотно из разноцветных кусочков мозаики.

Совещание длилось третий день. Между делом уважаемые господа отдыхали – к чему располагало все: обстановка, время года. Бильярд, бассейн, озеро с неплохой рыбалкой (особая бригада, откомандированная от лесничества, разводит в озере серебристых карпов). Погодка на заказ. Природа, солнышко…

– Юля, вы меня простите, – учтиво обратился к горничной Максимов, – но, похоже, в этой драме вы являетесь главным действующим лицом. Стартуем с вас, не возражаете?

Давно ожидавшая этого горничная тем не менее еще больше побледнела и с новой силой стала тискать передник.

– Но поверьте, в этом нет моей вины, я сама не понимаю, почему так произошло…

Хорошая девочка, отметил про себя Максимов, наивная, смешная, а главное – невероятно скромная.

– Пожалуй, в этом есть доля моей вины, – глянув сыщику в глаза, налилась румянцем Надежда Борисовна, управляющая имением. – Но, видит бог, я не хотела никому навредить…

В двух словах все это выглядело так. Наблюдая за полковником Косаренко, предусмотрительно прихватившим из города девочку, на второй день работы Аркадий Николаевич Кравец крупно пожалел, что не озаботился тем же. Вдруг обидно стало. Работа – это, конечно, святое, но работа без отдыха – нонсенс и пустая трата времени. Мужчина представительный, конь в соку. Играй, гормон, все такое. Лизавета занята, Надежда Борисовна – особа честных правил, вольностей на работе не позволяет. Вот и начал Кравец охмурять горничную. То в углу прижмет, то проводит долгим взглядом – словом, знаки внимания ей всяческие оказывал. А куда исчезнуть девочке с этой большой «подводной лодки»? Тут Надежда Борисовна и намекнула Юленьке в завуалированной форме: дескать, не противься, девочка, расслабься, тебя не убудет. Проявишь фантазию – получишь удовольствие. Да и гостей надо держать в хорошем настроении – поскольку в том и состоит прямая обязанность прислуги. Словом, устройте друг другу праздник тела.

Юля – девочка незамужняя, женихом не обзавелась – противилась заигрыванию недолго. «Я приду к тебе сегодня, золотце», – похотливо урчал Кравец во время вечерней партии в американку, хлопая Юлю по упругой попке. Она как раз заправляла свежими фруктами так называемый сюрту-де-табль – зеркальный, оправленный в золоченую бронзу поднос с ножками-опорами в виде грифонов. Юля покраснела до ушей, но с обязанностями справилась. Эту сцену видели многие.

Грехопадения, впрочем, не случилось. Безжалостно комкая белоснежный передник, срывающимся от волнения голоском Юля повествовала, как Кравец в изрядном подпитии ввалился в ее комнату около часа ночи. Она как раз закончила наглаживать свежий фартук и собиралась принять душ. «Прими, киска, прими, – похотливо урчал Кравец, стягивая штаны. – Но не забывай: когда девушка раздевается и лезет под душ, маньяк уже где-то на подходе, гы-гы…» Она, исполненная ужаса, ускользнула в ванную, а Кравец между тем уже забирался в кровать.

Юля пустила воду на полную громкость и стала выжидать: а вдруг уснет? Сомнения терзали девушку. Ну уснет. И что с того? Все равно проснется. Не сегодня, так завтра. За теплое место горничной в богатом доме с окладом двенадцать тысяч надо платить.

Глотая слезы, она обмылась в самых ответственных местах и вышла из душа. И сразу почувствовала зловещую атмосферу… Страшно стало Юле. Но страх какой-то необычный, не связанный с домогательствами Кравца. Посторонний дух витал в комнате. Зловещий какой-то. Тишина звенящая в ушах. Ночник притушен до минимума, ветерок проникает в открытую форточку. Словно призрак вьется в воздухе… И Кравец под одеялом как-то странно дышит – укрытый с головой, одеяло отрывисто подрагивает. Но Юля отринула страхи – будь что будет. Обошла кровать со стороны окна и легла прямо в халате. Вытянула ноги, расслабилась. Пусть терзает. Но с Кравцом определенно творилось что-то загадочное. На Юлю не реагировал, из-под одеяла не проявлялся. Пыхтел, словно разбуженный вулкан. Кошмарное озарение снизошло на девочку: протянула онемевшую ручонку, прибавила свет и отогнула кончик одеяла…

Ужас махровый пронзил бедняжку. Кравец, волосатый и голый, исходил последними корчами. Лицо перекошено, на губах пена. Хватает воздух, захлебывается, но ничего не может поделать – не продохнуть. Последние конвульсии были просто безумные. Изогнулся дугой, захрипел и застыл. Затем рухнул, больно ударив Юлю кулаком по животу. У Юли перехватило горло. В глазах поплыло, потемнело. Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но не смогла. Сама вдруг начала задыхаться. Сползала с кровати и вдруг случайно скользнула взглядом по окну. Мамочка! Такого звериного ужаса она никогда не испытывала! Штора отогнута, медленно колышется, словно человек, стоящий за ней, размеренно дышит, а на полу под шторой отчетливо видны два ботиночных носка!..

«Он рядом – убийца!» – пронзила Юлю страшная мысль. Проник в комнату, когда она терзалась в душе, вколол Кравцу яд, а услышав, что Юля скрипит шпингалетом, не успел выскочить, шмыгнул за портьеру. И сейчас ее убьет!!!.. Никогда бедняжка не занималась акробатикой, но в эту ночь сама не поняла, как перелетела через кровать, ударившись локтем о прикроватную тумбочку, олимпийскими прыжками допрыгала до двери и вынеслась в коридор…

– Минуточку, дверь была не заперта? – спросила Екатерина.

Юля замерла с открытым ртом, помедлила и пожала плечами:

– Наверное… Я ее просто отбросила… Я бы не успела убежать, будь она заперта, верно? Ну конечно! Аркадий Николаевич вошел – он просто прикрыл дверь, не запирая на задвижку, – сильно выпимши был… А мне и в голову не могло прийти закрыть за ним, у меня что, других проблем не было?

– Допустимо, – отмахнулся Вернер. – В пьяном виде люди редко запираются. Голова забита предстоящим свиданием, перекос в мозгах, все дела…

– Зигмунд ты наш, – пробормотала Екатерина.

– Человек за шторой – это, конечно, серьезно, – призадумался Максимов. – А скажите, Юлечка, вам не померещилось? Все же ветер в форточку, ткань колышется, мысли всякие в голове…

– Да вы что, – вздрогнула Юля. – Полагаете, я совсем сбесилась от страха?

– Про бешенство никто не говорит, – укорила Екатерина. – Но вот выпасть из реальности под воздействием вполне объяснимого фактора страха…

– Да никуда я не выпадала… Не знаю, как насчет ветра, возможно, вы и правы, но ботинки были самые настоящие.

– Мужские?

– Не скажу… Нет, правда. Обыкновенные носки. Темные.

– Дальше, Юля. Продолжайте, мы внимательно вас слушаем.

Итак, горничная выскочила в коридор. Горло отпустило, и она заверещала на весь дом. Бросилась налево по коридору, опять свернула налево, добежала до комнаты Надежды Борисовны и принялась биться в нее кулачками и прочими частями молодого тела. Управляющая выбежала в ночной сорочке, всклокоченная, взбудораженная, кинулась спросонок к пожарному щитку, но Юля ей что-то закричала, потащила за собой. Не пожар, сообразила управляющая.

У Юлиной двери столкнулись с Коржаком – шефом охраны. Он как раз прибежал с галереи и метался по коридору. «Кто орал?!» – «Я орала! – вопила Юля. – Он там! За шторой! Он убил Аркадия Николаевича и меня хотел убить!» Юлю оттолкнули – она мешалась как голодный кот на кухне – и вдвоем вломились в комнату – но никого там не нашли, только труп.

Надежда приводила в себя брызжущую слезами горничную, Коржак свистал по рации подчиненных. Ад царил кромешный. Трогать ничего не стали, вынесли лишь тело, Юлю на время переселили в соседнюю комнату, а под дверью взгромоздили рослую охрану. Весь день ругались, пытались обмозговать ситуацию, дождались экспертизы из морга, опять ругались…

– Это она виновата, нечего думать! – визгливо выкрикнул Косаренко, выстреливая пальцем в Юлю. Девочка съежилась, втянула голову в плечи.

– Она, она, – закивала согласная с любовником Лизавета. Ухватов на секунду вскинул глаза и брезгливо поморщился.

– Вот как? – удивился Максимов. – У вас есть серьезные основания обвинять эту несчастную девушку, господин полковник?

– Да знаю я! – зарычал мент. – Она же полный бред несет, ваша несчастная, послушайте! Какие-то ботинки, флюиды страха, блин… Умнее придумать не смогла!

– Она бы смогла, – улыбнулась Екатерина, – девушка неглупая.

– Не успела, какая разница! Помяните мое слово, господа, она и вкатила Аркашке яд!.. А вам, горе-сыщики, я бы решительно рекомендовал осмотреть ее комнату на предмет обнаружения следов строфантина…

– Не волнуйтесь, – перебил Максимов. – Осмотрим. И не только комнату горничной.

– Валентин, солнышко, – потянула буяна за рукав Лизавета, – кончай бунтовать, мы спать хотим.

– И не стыдно вам такое заявлять, Валентин Иванович? – с упреком бросила Надежда Борисовна. – Вы ведете себя не вполне деликатно, не находите? А еще милиционер, называется… Я работаю с Юлей полгода, она и таракана не обидит, уверяю вас…

– Таракана? – захохотал, обнажая вставную челюсть, Пузырь. – То-то их в буфетной развелось как собак нерезаных. Не пора ли начать обижать тараканов, дорогая Надежда Борисовна?

– Да врете вы все, – вспыхнула Надежда. – К вашему сведению, Олег Васильевич, мы обрабатываем наши помещения самыми современными средствами – откуда здесь тараканы?

– Не строфантином случайно? – загоготал Пузырь.

– Да нет, серьезно, Надежда Борисовна, – хихикнула в кулак Лизавета, – я сама очевидица. Это был, наверное, неправильный таракан. Он носился по полу быстрее меня – чуть лоб не разбила. Я где-то читала, что тараканы способны развивать скорость семьдесят пять сантиметров в секунду. Не поверите, но этот отморозок гнал еще быстрее!

Косаренко заржал, за ним залился гаденьким смешком Пузырь. Остальные бесмолвствовали. Молчал молодой секретарь Ухватова, равнодушно фиксируя свару. Молчал Ухватов. Коржак постукивал спелым персиком (в начале-то июня!) по столу. Зловещий Шалевич, перебравшийся к книжному шкафу, листал книжку в золотистом переплете (вроде буквы знает) и исподтишка наблюдал за собравшимися. Молчала Юля – иссякли последние слезинки, глазки подсыхали. Молчал пожилой дядька с мозолистыми руками, моргая на всех по очереди. Он вообще не понимал, зачем его сюда позвали, что происходит и почему нельзя перед рабочим днем по-человечески выспаться.

– Хорошо, не смею вас больше задерживать, – сдерживая улыбку, произнес Максимов. – Спокойной ночи, господа. А мы еще поработаем, если нет возражений. Сан Саныч, распорядитесь, чтобы нас впустили в комнату Юли.

Горенка невзрачная. Голубенькие обои. Шкаф для форменной одежды, комод. Гладильная доска. Шикарный гелиотроп на окне, усеянный лиловыми цветами и издающий густой аромат. Постель хранит вмятину от мертвого тела «чисто столичной закваски». Тумбочка сдвинута – Юля зацепила, прыгая через кровать. Ковровая дорожка также смещена. Тщательный обыск не принес желаемого результата – строфантина не было. На всю аптечку – порожняя упаковка анальгина, коробочка со смектой, флакончик йода да биопарокс – аэрозоль от ангины – практически пустой, в чем немедленно и убедился Вернер, направив пшикалку себе в горло.

– Информация к размышлению, коллеги, – скривился Вернер. – В Англии входит в моду употребление спиртного через ингалятор. Мгновенное опьянение, похмелья практически нет, печень не страдает.

– Ты к чему? – спросила Екатерина.

– Просто, – пожал плечами Вернер. – Голос разума.

Но одну интересную вещь сыщики все же обнаружили. За шторой в трех шагах от кровати действительно кто-то стоял! Вытирать пыль с собственного подоконника у горничной, вероятно, не хватало ни сил, ни рвения, ни мужества. Закуток закрытый, все равно никто не увидит. На торце подоконника пыли меньше, чем на самом подоконнике, но она там есть. Осмотр с лупой убедительно показал – совсем недавно чье-то мягкое место соприкасалось с подоконником!

– Вот так номер, – присвистнул Вернер. – Молодец, девочка. Не соврала. Надо бы с ней подробнее поговорить, оживить, так сказать, ретроспекцию.

– Я бы очень удивилась, оставь ты Юлю в покое, – хищно улыбнулась Екатерина. – Разговаривать будешь с Пузырем и душкой Шалевичем, а с Юлечкой я сама поговорю.

– Не отвлекайтесь, коллеги, – сказал Максимов. – Исходя из предположения, что за шторой стоял убийца – а иного допустить пока не можем, иначе совсем запутаемся, – получается, что у Надежды Борисовны превосходное алиби. Юля сразу побежала к ней. Вряд ли она могла выскочить из-за шторины, просочиться в форточку и пробежаться по карнизу до своей комнаты. Нет там никакого карниза, я посмотрел.

– Это плохо? – посочувствовал Вернер.

– Не знаю, – Максимов пожал плечами. – Не думал еще.

– А тебе не приходило в голову, что если у человека безупречное алиби, он, может статься, ни в чем не виноват? – едко осведомилась Екатерина.

– Вот именно, – засмеялся Вернер. – Каких только казусов не случается в криминалистике.

– И еще один нюанс, – повысил голос Максимов. – Убийца проник в комнату, когда горничная принимала душ. Откуда он мог знать, что в этот момент она будет в душе? Объясните, пинкертоны.

– Он мог и не знать, – пожал плечами Вернер, – прикончил бы обоих.

– Но не прикончил же. Дождался, пока горничная поднимет крик и умчится, после чего ускользнул, имея в запасе секунд двадцать.

– В воздухе растворился, – понятливо кивнула Екатерина. – С одной стороны бежит Коржак, с другой – Надежда Борисовна с Юлечкой…

– Хорошо, не двадцать секунд, – допустил Максимов, – десять. Есть подсобка, есть комната второй горничной…

– Есть отличный повод заподозрить в убийстве горничную, – оскалился Вернер. – Послушай, Константин Андреевич, а тебе не приходило в голову, что продажный мент Косаренко в отношении ангелочка Юли не совсем уж не прав?

– Приходило, и не раз, – согласился Максимов. – Предлагаю интересную тему, коллеги. Допустим, у убийцы обширные планы. Он знает, что Ухватов никого не выпустит с территории и потому может спокойно планировать работу. Кого убьют в дальнейшем?

– А мы откуда знаем? – вразнобой воскликнули коллеги.

– Хотелось бы, не нас, – добавила Екатерина.

– Безусловно. Хорошо, зайдем иначе. Город прибирают к рукам чужаки – злые и беспринципные люди. Китайцы, другая группировка, не суть. Кто из оставшихся усидит на престоле?

– Ухватов точно не усидит, – сообразил Вернер. – Ты прав, Константин Андреевич. Ухватов – первый кандидат на вылет. Оттого и хочет все знать.

– Но если он чувствует опасность для своей жизни, какого черта выделывается? – возмутилась Екатерина. – Прыгай в лимузин, и под охраной – до дому. Какое-то время проживешь.

– Вот именно – какое-то время. Им не нужно время. Им нужно всегда. Или пропади оно пропадом. Сложная философия, Катя. Ставки больше, чем жизнь, понимаешь?

– Косаренко тоже не усидит, – продолжал размышлять Вернер. – Быстренько слепят из него «оборотня» – причем вполне заслуженно – и отправят с половиной управления за решетку. А вот бандит и вор… – Сыщик изобразил неопределенный жест. – Не знаю, что с ними произойдет и насколько они заинтересованы в сохранении статус-кво… Бандит Шалевич, возможно, удержит позиции – не думаю, что новые хозяева начнут правление с кровопролитной войны. Но разрешат ли ему сидеть до наступления естественной смерти? Казино, наркота, махинации с топливом – кто упустит эти лакомые кусочки? То же касается и вора. Пузырь курирует местные зоны, а многие кормятся у этого корыта. Цех по производству контрафакта на зоне номер восемь, накрытый в прошлом месяце, – как вам нравится? Зэки организовали? Да ни в жизнь. А значит, бери все руководство зоны за шиворот и уверенно веди в тюрьму… Постой, Константин Андреевич, – спохватился Вернер, – полагаешь, кто-то из участников совещания ведет двойную игру?

– Я этого не исключаю, – задумчиво произнес Максимов, – сволочи знатные. Но не станет он убивать собственными руками. Не тот уровень. Работать надо, коллеги.

– Спать надо, Костик, – мягко поправила Екатерина. – Ты на часы когда в последний раз смотрел?

4

Он проснулся в три часа ночи. Повертелся с боку на бок, потянул за ниточку бра и постиг, что это стены давят. Слишком близко одна от другой. Не дают уснуть. Сполз с кровати, босиком прошлепал на кухоньку. В холодильнике отыскал творожную массу от «Даниссимо» – потребил. Заорать на пике вдохновения и с ревом выбежать на улицу желания как-то не почувствовал. Сделал кофе по-гречески (с холодной водой) – отправил вслед за творогом. Прошлепал в комнату, сел на кровать.

По крыше барабанил дождь – монотонная, заунывная дробь. Маринка в тридцати верстах от этой глухомани тоже, поди, ворочается, от крана к унитазу курсирует, от кровати к кухне. Страшновато одной в трехкомнатной квартире – как бы ни храбрилась. Маша – в бессрочной командировке в столице нашей родины – постигает азы цивилизованного рекламного бизнеса и, вероятно, неплохо себя чувствует. Ни одного звонка за четыре дня.

За стеной коллеги посапывают – этих точно с городом ничто не связывает: детей не держат, цепями брака не обзавелись. Дети – это сложно, убеждена Екатерина. А Вернер любит говорить, что, если жизнь лишить счастья, радости, удачи, останется лишь горький смысл, а это скучно. И вообще, в Сомали когда-то существовал справедливый закон: жениться дозволялось лишь тому, кто убил человека. «А я еще не вырос, – удрученно разводил руками Вернер. – По сусалам бил, челюсти ломал, а убивать не доводилось»…

Накинув куртку, натянув ботинки, Максимов вышел из дома. Дождь пошел на спад – молотило реже и слабее. Постояв на крыльце, хлопнул по лбу, чертыхаясь, вернулся, окатил себя «Москитолом», стоящим на тумбочке (оттого и не кусают), и, забыв глянуть в зеркало, поволокся обратно.

Пока курил, стоя на крыльце, дождь закончился. Свежесть царила какая-то негородская, давно забытая. Громада дома довлела над поляной. Окна не горят, лишь портал и колоннада подрагивают в желтоватом свете. Россыпь фонариков, стриженый бульденеж у подъездной дорожки. От колонны отделился охранник, постоял на ступенях, прикуривая, медленно сошел на аллейку, отправился в обход дома. Долго же ему ходить… Максимов гнал прочь мысли об убийстве. Волнует ли его теневая власть в городе и ее нелегкая судьба? Интриги, разводки, сведение счетов? Нужно о себе подумать. Слова Ухватова нисколько не убеждают – судьба агентства «Профиль» по завершении дознания (а итог дознания неважен) покрыта мраком неизвестности. Неплохо бы продумать вариант отхода.

Он мысленно прикинул размеры усадьбы. Поляна метров полтораста в обхвате (хороши объятия!). Ограда подступает плотно к лесу, – значит, метров на шестьсот это удовольствие тянется. Ворот как минимум двое. Не будут слесарей и прочих монтеров пускать парадным входом.

За флигелем никто не наблюдал (он почуял бы). Максимов выбросил окурок и скользнул с крыльца.

Стараясь избегать освещенных зон, он неспешно обошел главные ворота (две башенки с фривольными наличниками, витые створки, зевающие лбы), оставил справа парковку и погрузился в заросли акации и кленов, успешно маскирующие двухметровую ограду…

Быть пойманным Максимов не боялся – объяснение вертелось на языке. Но затея явно попахивала гнильцой. Минут за десять он промочил ботинки и проклял все на свете. Двигался медленно, держась за стальную ограду, а другой рукой отводил прилипчивые ветки. Ни одной приличной дырки, интервал между прутьями сантиметров десять, а концы заостренные. На такой частокол даже под хмельком не сядешь. Понимая, что сегодня ночью он немного перемудрил, Максимов все же добрался до стыка оград, поднял воротник и потащился по восточной стороне поляны.

Здесь ему удалось продвинуться метров на тридцать (кусты росли до неприличия густо), а затем нога провалилась в ложбинку, и он куда-то съехал на пятой точке. Овражек подныривал под забор и убегал к хвойнику. Но в месте встречи ограды и оврага, где по-хорошему должна красоваться дырка, красовался строительный бетонный блок, втиснутый практически без просвета! Нет прохода. Даже тут позаботились, черти… Максимов подобрался поближе и нагнулся. В принципе ничто не мешает расширить стенки оврага и по-тихому пролезть. Была бы малая саперная лопатка…

Он услышал шорох за спиной и проявил похвальную реакцию. Кто-то бросился ему на спину! В прыжке Максимов расставил ноги, сжался. Чужое предплечье уже сдавило горло. Он врезал локтем под дых – пока стальные объятия не лишили воздуха. Противник с хрипом отлетел в сторону. Но тоже пружина в заднице – подбросила, нацелила… Разворот, масса в пятки, и любимый прием Екатерины – каблуком в переносицу! Короткий крик предварил падение. Пока копался, решая буриданову проблему, затрещали кусты, и новый претендент спикировал на дно лощинки. С десантной прытью Максимов бросился ему под ноги, размазавшись по сочной прелости. Земля не круглая – она грязная и на зубах скрипит!.. Человек совершил цирковой кульбит и, сдержанно воскликнув, шмякнулся на спину.

Отплевываясь, Максимов вскочил на ноги – пора чесать, пока не замели. Однако поздно – целая толпа свалилась на голову, кто-то врезал по селезенке, двое схватили за локти, вывернули руки – до хруста! Лучи от фонарей скрестились на «злоумышленнике» – рослый здоровяк влепил ему в живот, – впрочем, щадяще, желание подергаться не пропало. Двое продолжали держать. Упавший на спину, сочно матерясь, поднимался. Второй, с квадратной челюстью, держась за разбитую переносицу, занес кулак, намереваясь раздробить сыщику челюсть. Максимов зажмурился, задергался между двух опор – еще академик Челомей доказал, что вибрирующая система наиболее устойчива…

– Так-так, и что мы здесь имеем? – раздался знакомый голос. – Ба, господин сыщик…

Начбез Шалевича по фамилии Коржак с демонстративной неспешностью спустился на дно оврага и, хитро улыбаясь, подошел к дерущимся. Охранник с квадратной челюстью разочарованно опустил кулак. Суставы скрипнули, освобождаясь от давления.

– Отпустите его.

Хорошо-то как стало, свободно…

– Ребята, вы могли меня и не будить, – упрекнул Коржак.

– Валера, мы не видели, как он вышел из флигеля, – оправдывался охранник. – Вощук сообщил – кто-то шарит по кустам, ну мы и прибежали… Вздрючить его, Валера?

– Отставить. – Коржак уставился в глаза пойманному – кто-то услужливо поднес фонарь. – Вы так бесстрашно смотрите, Максимов. Объясниться не хотите? Какими судьбами, в чем проблема? – В размеренном голосе явственно звучала усмешка.

– Перестаньте, Коржак, – пробормотал Максимов. – Вы не можете не знать про распоряжение Ухватова предоставить нам полную свободу передвижения по территории. Понимаю, охранники не в курсе – вы им не сообщили из простой человеческой вредности. Но теперь, надеюсь, недоразумение разрешилось?

– Вы ищете убийцу по периметру имения? – сыронизировал Коржак. – Попутно калеча моих людей?

– Ваши люди не представились. Извините. Я случайно оказался в этой части пансионата…

– Случайно, говорите…

Коржак отнял у подчиненного фонарь, присел на корточки и принялся осматривать стык ограды со строительной бетонной махиной.

– М-да, господин сыщик. Случайно… Случайно, между прочим, только преступления раскрываются. И кролики рождаются. А еще Дзержинский, говорят, случайно в детстве пристрелил из ружья свою сестру Ванду…

Коржак пружинисто поднялся на ноги.

– Смотрите, рисковый вы наш, охрана могла не церемониться. Ваше счастье, что она решила повременить со стрельбой.

– А вы их накажите, – посоветовал Максимов, – за то, что вели себя неправильно, проявляя несвойственный гуманизм и мягкотелую интеллигентность. В следующий раз будут стрелять.

– Валера, ты уверен, что его не надо вздрючить? – хмуро уточнил пострадавший.

– Не надо, – улыбнулся Коржак, – на первый раз прощается. Следите за ними хорошенько, ребята. Спокойной ночи, господин сыщик. Не лезьте куда не просят.

– Спокойной ночи, господин начбез, – раскланялся Максимов. – Я постараюсь следовать вашим инструкциям.

…Утро выдалось лучистым, пронзительно голубым. О ночном дожде напоминала лишь сырость под окном да разводы на коленках. А еще глухая боль под ребрами. Впрочем, боль под ребрами напоминала не о дожде, а о собственной глупости. Максимов сидел на кухоньке, задумчиво разглядывая закипающий чайник. Восемь утра. Размахнувшись, ударил в стену – дрожь прошла по домику. Что-то заскрипело, застонало. Упали часы с тумбочки. Пять минут прошло – показалась Екатерина в полуразобранном виде – всклокоченная, мятая. Загляденье.

– Боже правый… – приоткрыла один глаз. – Вы храпели всю ночь, ироды. Стульчак кто-то из вас не опустил… Меня уже достает этот мужской шовинизм, Костик…

Максимов звонко вскрыл кофейную банку.

– А в передовых странах, Катюша, женщины борются за свои права, заставляя мужчин сидя справлять малую нужду.

– Да что ты говоришь? – изумилась Екатерина. – А как они их заставляют? Над душой стоят?

– Не знаю, – пожал плечами Максимов. – Клопов в унитаз подбрасывают. Чуть что не так – секса лишают. Или в полицию бегут. Ты есть будешь?

– Опять «Даниссимо»? – Она картинно застонала. – А где перепела, фаршированные трюфелями, вымоченными в бруснике?

– Перепелов вымачивают в бруснике? – не понял Максимов.

– Трюфеля вымачивают в бруснике… Послушай, Костик, мне череп вчера не трепанировали?

– Совсем плохо? – посочувствовал Максимов.

– Просто невыносимо.

Екатерина плюхнулась за стол, уставилась с ненавистью на творог.

– Спалось, как на военном плацу во время парада… Мне голос был, – вспомнила ненароком, – явился ночью и поведал, что влипли мы в ужасную историю и только немыслимое везенье позволит из нее выпутаться.

– А третий глаз случайно не открылся? – проворчал, вползая в кухоньку, опухший Вернер. – Отлично выглядишь, Екатерина… Коллеги, это страшно – у меня на форточке оторвалась сетка от комаров, сожрали насмерть…

Чесался он действительно во всех доступных местах. Постанывая, добрался до холодильника и погрузился в холод по самую шею.

– Несчастный, – пожалела Екатерина. – А знаешь, Вернер – достаточно двухсот пятидесяти укусов комаров в течение сезона, чтобы выработать стойкий иммунитет против кровососущих. Привязываешь себя к дереву, терпишь ночку – и все лето свободен. Красота, согласись?

– Остряки, блин. – Обескураженный Вернер выбрался из холодильника, растерянно обозрел кухоньку.

– Только кофе, – скорбно заметил Максимов, – или свежая водопроводная вода. Не стоит лишний раз напоминать, что богатеи народ прижимистый.

– Жмоты, – выругался Вернер. – Я бы лучше дома пиво лупил.

В гнетущем молчании смолотили завтрак, после чего подчиненные выжидающе уставились на начальника.

– Как насчет срочной эвакуации? – встрепенулся Вернер. – Голоса – это серьезно, игнорировать нельзя.

– Я думал об этом, – отмахнулся Максимов. – Прогулялся ночью. Но это плохо кончилось.

– Коленки грязные, – проницательно заметила Екатерина.

– Ага, поскользнулся. Эвакуация не пройдет, коллеги. Будем работать. Выглядим мы, конечно, прелестно, особенно Екатерина, но лучше привести себя в божеский вид. Публика в пансионате взыскательная – высший свет нашего несчастного общества…

– Мы тоже себя не на помойке нашли, – фыркнула Екатерина. – Уж за экстерьер не беспокойся, Константин Андреевич…

Каждый получил ответственное задание и строевым шагом отправился выполнять. Похоже, за прошедшую ночь никого не убили – в пансионате «Боровое» царило спокойствие. Охрана бродила по дорожкам. Максимов обошел здание и неторопливо прогулялся по саду. Садовника Петровича здесь пригрели не зря. Чистота в саду какая-то нероссийская. Яблоньки в белоснежном цвету, вишни. Аромат на всю округу. Клумбы с роскошными тюльпанами – на одних махрово-красные, на других белоснежные, на третьих – полосато-пегие – взращенные с любовью и непревзойденным умением. Гаревые дорожки, обрамленные белым кирпичом и фиолетовыми фиалками. Беседка в центре сада – опрятный теремок, сверкающий пастельной охрой. Пара охранников на резной скамеечке, правда, несколько портили пейзаж. Дружно повернули головы и уставились на Максимова хмуро и с антипатией. Видно, весть о ночных похождениях сыщика уже прокатилась по рядам охранных псов. Максимов изобразил молчаливое приветствие и нырнул в стеклянные двери северной стороны здания.

В бассейне что-то плавало. Поколебавшись, он решил изменить намеченный маршрут и отправился в восточное крыло. Раздвинув хитроумно сплетенные живую фацхедеру и рукотворный плющ, осторожно ступил на скользкое.

Лизавета в символическом купальнике, разбросав ручонки, лежала на водной глади и почему-то не тонула. Глазки широко открыты, остренький носик уставлен в потолок. Тельце худенькое, ладное, отшлифовано кремами и лосьонами, поджарено в солярии. Абсолютно неподвижно, оторванно от беспокойной жизни.

– Все в порядке? – тревожно спросил Максимов.

Жрица милицейской любви совершила круговое движение глазными яблоками, отыскала говорящего и осторожно приподняла правую руку, устремив к потолку большой палец.

– Все вот так… – поперхнулась, хлебнув воды, и мгновенно ушла под воду. Всплыла, молотя ручонками, отфыркалась. – Ну вот, испортили такую тему.

Но раздражения в ее лице Максимов не нашел – а искал внимательно. Девица уверенно держалась на плаву и с интересом разглядывала собеседника. Максимов присел на корточки:

– Простите, что разрушил вашу идиллию, Лизавета, но вы очень напоминали покойницу.

– Терпеть не могу покойниц.

Лизавета беспокойно покосилась по сторонам, подплыла поближе.

– И покойников терпеть не могу. Все в порядке. Вас ведь Костей зовут? Я люблю просто так тупо плющиться и ни о чем не думать.

– А почему бы вам не пойти на озеро и там не расплющиться? – Максимов невольно улыбнулся. Лизавета очень походила на рано повзрослевшего и заматеревшего ребенка. Но улыбка у нее была очень интересная. Вернее, одна из улыбок – поскольку первую из арсенала Максимов уже вчера видел, и она ему не понравилась.

– Фу-у, как негигиенично. – Девица потешно скривила мордашку. – Была я там уже, Костя. Опять придет садовник и будет меня бесстыже лапать глазами. Обожает он это дело. А за ним притащится Пузырь со спиннингом, забросит и будет меня ловить. Он такой пошляк, вы даже не представляете. Валентин, конечно, тоже пошляк, но у него хотя бы челюсть родная и замашки не столь лагерные…

– Олег Васильевич – рыболов? – удивился Максимов.

– А что в этом такого? – фыркнула Лизавета. – Валентин, например, маслята любит собирать… Нет, не те, что патроны по фене, а те, что под елочками растут. Нравится ему, что они такие сопливые… А Пузырь купил себе катушку для спиннинга за полторы штуки баксов и все уши прожужжал этой катушкой. Рыбак с опытом, блин, – полжизни по северам бегал… Вы улыбаетесь, Костя?

– Вы покорили меня, Лизавета, – без всякого утрирования признался Максимов. – Скажите, мы могли бы с вами поговорить в спокойной, сухой обстановке?

– Да хоть сейчас, – обрадовалась Лизавета. – Вы полотенце не видите?

– Проблемы, детектив? – запыхтели ревниво в спину.

Максимов поднялся. Лизавета разочарованно надула губки.

Коррумпированный мент Косаренко вблизи казался еще неприятнее. Пыхтящий сгусток жира. Казалось, он сейчас ударит сыщика. Свирепо дышал, исторгая в пространство алкогольное амбре. Бессонница замучила? Не уснуть без спиртного?

Полезное замечание Вернера о принятии водки через ингалятор Максимов решил не цитировать.

Учтиво поздоровался:

– Добрый день, полковник. Никаких проблем, просто здесь одна дорога. Мы немножко поговорили с вашей знакомой. У вас отличный вкус, Валентин Иванович, развлекайтесь.

Работник Главного управления МВД подозрительно прищурился. Покосился на тоскующую любовницу, царапнул взглядом улыбчивого сыщика.

– Вы обыскали комнату горничной?

– Первым делом, Валентин Иванович, – козырнул Максимов, – исправно следуя вашим указаниям. Очень жаль, что никаких следов строфантина не обнаружено. Но мы старались…

– Да кто так ищет, бездельники! – вспыхнул мент. За спиной раздался громкий всплеск – Лизавета камнем ушла на дно.

– Очень жаль, – вежливо повторил Максимов. – Но мы привыкли искать не под фонарем, а там, где потеряли. Честь имею, господин полковник.

Уходя, он вновь поймал заинтересованный взгляд всплывшей Лизаветы.

В районе лестницы столкнулся с зазевавшимся охранником.

– Извините. – Сама любезность.

– С ноги сойди, урод… – налился бешенством страж. На переносице белел кусочек бактерицидного лейкопластыря.

– Простите, – Максимов сошел с отдавленной ноги. – Я такой неуклюжий. Не болит? – сочувственно показал на переносицу. – А вы алоэ попробуйте. Говорят, как на собаке зарастает. – И торопливо, пока не дали по кумполу, запрыгал по ступеням.

Дмитрий Марголин, референт Ухватова, лично сторожил покои шефа. Или просто так совпало – мялся у двери в апартаменты, шевелил губами. Эдакая вышка пожарная с интеллигентной физиономией, страдающая непомерной подозрительностью. На лбу – образование не менее Сорбонны. Уставился на Максимова как на дерзкого киллера с базукой за пазухой, сделал шаг, закрывая грудью дверь.

– Здравствуйте, – выдав улыбочку рекламного агента, сказал Максимов и с любопытством посмотрел на ботинки секретаря. Марголин проследил за его взглядом, тоже опустил глаза.

– Добрый день, – отозвался с неохотой.

– Настроение, как вижу, боевое, – похвалил сыщик. – Вы всегда сопровождаете Сан Саныча в деловых поездках?

Марголин наморщил лоб. Больше всего на свете он боялся сболтнуть что-нибудь лишнее. Молодой какой-то референт пошел у мафиозных боссов. Интересно, обо всем осведомлен?

– Почти всегда, – неохотно выдавил Марголин.

– Вы давно работаете на Ухватова?

Марголин размышлял целую вечность. За это время в коридор нагрянул Шалевич с сигарой в зубах, окатил Максимова бездной гадливости и удалился.

– Давно, – созрел Марголин.

– То есть в плане профессиональной деятельности у Сан Саныча от вас секретов нет?

Марголин старательно работал извилинами.

– А что?

– А у вас – от него?

– Простите?..

– Да нет, ничего. – Сценический образ до тошноты учтивого джентльмена начинал рушиться. Утомительное занятие. Еще один ответ в подобном ключе – и останется только материться. – Вы сущая находка для шпиона, Дмитрий, – оскалился улыбочкой леопарда сыщик. – К шефу пустишь?

– Минуточку, – засомневался референт. – Вообще-то Сан Саныч неважно себя чувствует… Я спрошу.

Высоким соизволением сыщика приняли. Распахнулись двери, и Максимов прошествовал в роскошные покои, где царил вычурный ампир и кондиционер исправно гонял воздух. Мягкий полумрак. Тонкий ковер с преобладанием красного. Просторный обеденный стол с золочеными накладками. Фарфоровые вазы на постаментах. Открытая дверь в кабинет – виднеется письменный стол красного дерева. В декоре стола воинственно поблескивают перекрещенные мечи – олицетворение власти Древнего Рима.

Смежив морщинистые веки, Сан Саныч восседал в массивном чиппендейловском кресле – весь во власти мировой меланхолии. Под рукой фужер с плоским донышком, на дне которого тонкой пленкой растянут коньяк. Музыкальный центр приглушенно выводил тревожную классическую увертюру.

– Есть успехи, Константин Андреевич? – приоткрыл усталые глаза Ухватов.

Максимов с любопытством огляделся:

– Непременно будут, Сан Саныч. Позвольте вопрос в лоб? Вас никогда не посещала мысль, что один из участников вашего, гм, совещания работает не на ваше общее дело? А на, скажем так, чужое общее дело? Понимаете, что я хочу сказать?

Вопрос был задан чересчур прямолинейно. Понять несложно – есть свое, а есть чужое… Ухватов не изволил меняться в лице. Он машинально потянулся к фужеру и принялся совершать им вращательные движения, создавая небольшую коньячную бурю. Несколько минут он безмолвствовал, медленно выпил, поднял глаза. Эмоции на морщинистом лице, хоть тресни, не читались.

– У вас имеются конкретные подозрения?

Максимов не смутился.

– А у вас? Полагаю, Сан Саныч, с вашей колокольни это виднее. Мое дело – расследовать убийство… Вы доверяете своему секретарю?

Ухватов вздрогнул. Сощурил глаза и посмотрел на Максимова как-то странно. Долго и пристально. От комментария воздержался.

– Подумайте, – пожал плечами Максимов, – горькая истина где-то рядом. Ваша воля – поверять ли мне свои секреты, а нам отраднее – меньше знаем, крепче спим.

– Что-то еще? – мрачно процедил Ухватов. Общаться с детективом ему явно расхотелось.

– Да, Сан Саныч. У нас отняли сотовые телефоны. Разрешите позвонить в офис?

– Звоните, – Ухватов подтолкнул суперплоский и какой-то микроскопический мобильник…

Олежка Лохматов надтреснутым от волнения голосом доложил, что агентство пока не сгорело, гостей нет, а скромный счет в Сбербанке сегодня утром пополнился на двадцать тысяч долларов и смотрится очень даже некриво. Можно полгода не работать – сидеть в начальственном кресле и регулировать движения финансовых потоков.

– А как у вас на Таити, Константин Андреевич?

– А почему ты спрашиваешь? – удивился Максимов. – Никогда не бывал на Таити? Все по-старому, океан, мулатки, цикады спать мешают. Позвони Маринке и передай, что со мной все в порядке.

А есть ли на Таити мулатки? – отключив телефон, засомневался Максимов. Хоть бы раз задумался. Надо у Вернера спросить – он знает.

Глаза Ухватова были полузакрыты. Намек предельно прост. Похоже, Максимов больно врезал старику по живому. Деликатнее бы надо. Положив на стол микроскопический телефон, он на цыпочках покинул помещение.

Горничная Юля в глубине коридора пылесосила ковровые дорожки. Жужжал агрегат. Максимов невольно загляделся. Любопытно наблюдать за девушками, когда они не знают, что на них смотрят. Эта девушка отдаленно напоминала актрису Софи Марсо. Такое же невинное, кроткое личико. Интересно, Софи Марсо представляет, с какого конца браться за пылесос? Максимов рискнул приблизиться. Девчушка вздрогнула и чуть не снесла античную вазу с древнеримским сюжетом. Максимов подставил плечо и спас громоздкую антикварную вещицу.

Горничная смотрела испуганно, но не без интереса.

– К вопросу о ботинках, Юлечка, – радостно сказал Максимов, – Кравец явился к вам, надеюсь, не босиком?

– Да нет, что вы. – Юля порывисто прижала ручонку к груди (прижала бы и вторую, но она была занята шлангом). – Но он был пьян до изнеможения, честное слово… Бросил все в кучу под кровать – и одежду, и обувь… А когда тело выносили, все и сгребли. Там и ботинки были, я помню. Такие кожаные, с заплетенными ленточками…

– Усвоено, – намотал на ус Максимов. – Счастливо поработать, Юлечка. Вы можете, кстати, вернуться в свою комнату, мы закончили. Дочитаете свой детектив – мы нашли его на полке.

– Это не мой детектив, – покачала головкой Юля, – это Женькин – второй горничной – ну той, которую домой отправили. Она глотает их как анальгин. А я читаю мало…

– Да и правильно, – засмеялся Максимов, – чтение портит глаза. Кстати, Юлечка, – он резко поменялся в лице, – когда вы учились в театральном училище, какая оценка у вас была по актерскому мастерству?

– Четыре, – машинально ответила Юля. И вдруг осеклась, сделала квадратные глаза. – Ой… а как вы догадались?

– Чутье, – загадочно улыбнулся Максимов. – И пугаетесь вы грамотно, и ведете себя натурально, однако все же не хватает чего-то для убедительности. Сущей мелочи. Пустяка. Длиной в один балл. Совет на будущее, Юля, когда хочется поплакать, а не получается, используйте газовый баллончик – эффект, как говорится, гарантирован. Успехов вам.

Солнце жарило во все глаза. Максимов постоял на парадном крыльце, выискивая очередную жертву. Снял куртку, перекинул ее через плечо, сбежал по ступеням и бодрым шагом зашагал к озеру.

Рафинированное какое-то озерцо. Словно бы ненастоящее. Идеальный геометрический эллипс. Живописные камыши, ивы на дальнем берегу как одна грудятся над водой, любуясь своим отражением. Вода на метр прозрачная, вспыхивает искрящимися звездочками.

Фигуру со спиннингом он узрел еще с крыльца – сутулая спина, обтянутая ветровкой, лучистая лысина. Сойдя с гаревой дорожки, Максимов сбавил шаг. Подкрадывался на цыпочках, тихо, стараясь отследить реакцию. Последняя заслуживала всяческих похвал. Пузырь повернул угрюмое лицо:

– Рискуете, сыщик.

А тот ли это Пузырь, что сидел вчера в гостиной, играя шута горохового? – мелькнула мысль. На Максимова смотрел другой человек – неглупый, настороженный. Блатные повадки, жутко раздражающие, остались во вчерашнем дне.

– Как волк крадусь во мраке, – отшутился Максимов. – Извините, Олег Васильевич, хотел проверить, не растеряли ли вы былую форму. Не стареют душой ветераны?

– Телом стареют, – сдержанно отозвался вор.

– Но былые навыки остаются и готовы спасти в критическую минуту, так?

– Не в любую. – Пузырь придирчиво окинул взглядом сыщика и, сочтя разделяющее их расстояние неприемлемым, отодвинулся. Он явно не собирался гнуть пальцы. Скромничал. Заплывшие жиром глазки смотрели выжидающе.

– На что ловите? – дружелюбно поинтересовался сыщик.

– На удачу, – буркнул вор.

– Толковая наживка, – согласился Максимов. – А вы не боитесь находиться здесь, Олег Васильевич? Мало ли что? Вдруг охрана отвернется? Подойдет некто и вынет ножик из кармана. А то и крохотную булавочку. Я, поверьте, не иронизирую. Некоторые события в этом доме наводят на мысль об опасности.

Сработал стопорный механизм. Отлитое в столовой ложке грузило закачалось между удилищем и водной гладью. Крючки сиротливо пустовали. На одном болтался размокший клочок приманки – хлебный мякиш.

– Премудрые караси, – беззлобно ухмыльнулся Пузырь, – научились сжирать наживку и не попадать на крючок.

– Первейшее правило жизни, – философски заметил Максимов. – Люди, бытует мнение, произошли от рыб. А что насчет опасности, Олег Васильевич?

– Не будоражит.

Пузырь не торопился заряжать снасть. Положил спиннинг на обрывчик и уставился на Максимова со смесью любопытства и раздражения:

– Объясните популярно, господин ищейка, что может со мной произойти?

– Понятия не имею, господин рыбак, – пожал плечами Максимов. – Прибудет злой озерный дух, которому требуется человеческая жертва. Или крокодил, например, из воды выскочит, откусит от вас кусочек.

– Крокодилы не откусывают, – компетентно заметил вор, – крокодилы отрывают или откручивают. И нападают только в том случае, когда добыча расположена сбоку – так им удобнее.

– Не намекайте, пожалуйста, – засмеялся Максимов, – уж мне-то нападать на вас резона нет. Неплохо провели ночку, Олег Васильевич?

– Неплохо, – нахмурился вор.

– А предыдущую?

– А в чем, собственно, дело?

– Вы не просыпались позапрошлой ночью?

– Ах вот оно что, – догадался рыболов, – как мудро выразилась Елизавета: подозреваются все! Чушь собачья!..

– А подробнее, Олег Васильевич?

Пузырев, слегка подумав, взял себя в руки. Вынул из кармана портсигар, из портсигара – хлебный мякиш – присел на корточки и принялся отыскивать в траве крючки.

– Почивал как убитый, уважаемый сыщик. Сон имею глубокий, временами беспробудный. Впрочем, когда по дому забегала охрана, пришлось проснуться и даже выйти в коридор. Мир его праху, бедный Аркадий Николаевич… – скорбно поджал губки вор, яростно втыкая крючок в наживку.

Максимов подумал, что Пузырь насмехается. Но нет, ничего подобного – глаза вора действительно на миг заволокла скорбь. Неприятно стало.

– Счастливо порыбачить, Олег Васильевич, – распрощался Максимов. – Увидимся.

Он брел, опустив глаза, погрузившись в нелегкие думы, как вдруг наступил на чью-то тень и, оторопевший, остановился. Но претензий по поводу вопиющего неуважения не последовало. Дорогу, словно черный кот, переходил сутулый, похожий на зомби Петрович. Тяжело передвигался, с одышкой. В одной руке тащил лопату, в другой – ополовиненный мешок с удобрениями. Наличие сыщика по встречному курсу проигнорировал начисто – словно того и не было.

– Послушайте, любезный, – окликнул его Максимов, – позвольте с вами поговорить?

Садовник не спеша сбавил скорость. Медленно повернул голову. Такое ощущение, будто он смотрел не на Максимова, а куда-то в сторону.

«Издевается, наверное, – мелькнула мысль, – или с глазами нелады». Оригинальная сцена завершилась очень быстро – закончив поверхностный осмотр, Петрович сделал вид, что задумался, вернул голову в исходное положение и продолжил движение. Больше он не оглядывался.

Максимов озадаченно смотрел ему вслед.

– Зато исправный работник и безобидное существо, – рассмеялись сбоку.

Максимов развернулся. Внезапная смена визави – как будто в диапроектор вставили новый слайд и добавили яркости. С боковой аллеи свернула управляющая имением Надежда Борисовна – одета в строгую пару. Настолько женственная и неотразимая, что Максимов невольно приоткрыл рот. Если женщине глубоко за тридцать, а удается выглядеть слегка за двадцать – не повод ли это для искреннего и восторженного любования?

Крамольной мыслью он обзавестись не успел. Женщина приблизилась, постукивая каблучками, поправила непослушный локон и сделала аппетитную ямочку на щечке.

– Вы что-то сказали, Надежда Борисовна? – растерянно переспросил Максимов.

– К вопросу о садовнике, – дружелюбно улыбалась дама.

– Зловещая личность, вы хотите сказать?

– А вы не обратили внимания, в каком идеальном состоянии наши угодья? Этот человек просто сердцем чувствует нужды своих подопечных. Он может сутками возиться с цветами и не замечать людей. Поразительное качество, правда? Я не удивлюсь, если однажды выяснится, что Петрович в совершенстве владеет языком растений и втайне от всех с ними общается. Ходят слухи – не поверите! – он ночами покидает имение, причем охрана эти вылазки не замечает, пробирается на чужие участки и ворует луковицы цветов, которые ему понравились…

– По принципу: украденные цветы лучше растут? – блеснул Максимов когда-то подслушанной фразой.

– Наверное, Константин Андреевич. Подтверждения, к сожалению, нет, да и трудно поверить – в окрестных усадьбах не только имеется охрана, но и злые сторожевые собаки – однако слухи среди обслуживающего персонала упорно муссируются…

– Полезная личность, – согласился Максимов.

– А почему, вы думаете, мы держим немого, туговатого на голову, одноглазого садовника?

– Я думал, ради экзотики, – улыбнулся Максимов. – Признаться, об отсутствии глаза я пока не подозревал. Семь нянек было в детстве, наверное.

По крайней мере ясно, почему взгляд садовника показался ему немного чудным. Забавная комбинация ущербностей.

Неловкая пауза затягивалась.

– Разумеется, Надежда Борисовна, я заметил, как у вас здесь мило и ухожено, – подхалимски заявил Максимов. – И хозяйка этого великолепия – само очарование…

Он сделал новую паузу, а женщина засмеялась:

– Я знаю одно прекрасное омолаживающее средство.

– Какое же?

– Развод. Отлично действует на организм, не давая расслабляться. Не буду лить помои на бывшего мужа – это некрасиво и порочно, он прекрасный человек, просто однажды вбил себе в голову, что живет в обществе, лишенном предрассудков.

– А вы жили в другом обществе?

– Попалась на уловку. Это было десять лет назад. Теперь, как видите, осталось лишь следить за собой и не питать иллюзий насчет общества.

– Одно удручает, – манерно вздохнул Максимов, – что только избранным дано лицезреть эту красоту. Я имею в виду дом… и вообще. Вы давно работаете в «Боровом»?

– Года четыре. – Она стояла в метре от Максимова и увлеченно рассматривала его глаза. Настолько увлеченно, что Максимов сам увлекся. – По счастью, я не сижу безвылазно в этом доме. Нас двое – у меня есть сменщица. Меняемся, как сторожа на складе. Полмесяца дома – и обратно.

«И никаких перспектив на размножение», – подумал Максимов.

В глазах Надежды Борисовны отражалось бездонное летнее небо. Становилось интересно. Они стояли и без причин улыбались друг другу.

– Вы ходили на озеро?

– С фигурантом общался. Некий Пузырев Олег Васильевич. Любопытная и колоритная личность.

– С его-то жизнеописанием, – рассмеялась Надежда. – Безусловно, любопытная личность. Вы знаете, Константин Андреевич, этот дом битком набит любопытными и колоритными личностями…

– Скажите, Надежда, а вы интересуетесь происходящим в доме?

– Не то слово, Константин. – В ее голосе появилась лукавая нотка. – Я очень интересуюсь происходящим в доме. В противном случае меня уволят. Неделю назад поднялся сильный ветер – мы бегали по саду, натягивая пленки и вбивая колья… А в прошлом месяце прорвало канализацию в подвале. Пришлось раздеться до белья и, пока не приехала аварийной команда, закрывать собой течь. Очень полезно для эластичности мышц и улучшения кровообращения. Угадайте, это было увлекательно?

Максимов сглотнул, представив заманчивую позу-асану. Героя в этом доме явно не хватает.

– А цель приезда в пансионат «Боровое» пятерых влиятельных особ вас не интересует?

Глазки блеснули разочарованием.

– Вы шутите, Константин Андреевич. В этот дом постоянно приезжают влиятельные особы. Доярку, или, скажем, фармацевта вы здесь не встретите. Однообразно, поверьте. Влиятельные особы имеют вредное свойство быть похожими. В конце концов начинаешь смотреть на этих бонз сквозь пальцы – как… ассенизатор сами понимаете на что. Надо лишь добросовестно выполнять свои обязанности и иметь чуток самоуважения, чтобы в случае необходимости ставить их на место… А прилично ли вам, Константин Андреевич, интересоваться целью приезда пятерых влиятельных особ? По-моему, вас позвали, чтобы расследовать гибель Кравца, нет?

– Мы усердно расследуем, не сомневайтесь, – уверил Максимов. – Недавно, например, выяснилось, что в деле Кравца один лишь человек имеет непробиваемое алиби. Это вы, Надежда Борисовна. Занятно, правда?

Женщина состроила озабоченное лицо.

– Почему?

– За шторой действительно кто-то стоял. Но в тот момент вы находились у себя в комнате, что очень ярко иллюстрируют показания горничной.

– Тяжелые воспоминания, – сглотнула женщина. – Нелепая ночь, право. Я не помню, чтобы в доме происходили подобные инциденты. Были драки, однажды случилось изнасилование – горячий финский банкир, откушав водочки, набросился на секретаршу своего компаньона… Помню инфаркт у высокого гостя из Приморья… Вы знаете, я даже не задумывалась о своем алиби. Пожалуй, вы правы – в момент убийства я находилась в своей кровати. Спала, если не возражаете. Скажите, это очень нежелательно? – Красивый лоб пересекла озабоченная морщинка.

– Да нет, что вы, с кем не бывает, – еле сдерживая смех, отозвался Максимов, – не переживайте.

Она вздохнула с облегчением.

– Вы напугали меня, Костя, как вам не стыдно? – погрозила сыщику пальчиком и неохотно простилась – в отличие от сыщика, у нее в этом доме масса дел.

Он задумчиво наблюдал, как она удаляется – уверенной, летящей походкой. Волосы по ветру, ножки точеные. Средняя длина женских ног в России сто два и четыре десятых сантиметра, уверяют заинтересованные исследователи.

«Хорошо бы измерить», – оформилась наконец в голове крамольная мыслишка.

Широкоплечий Коржак, поигрывая связкой ключей, стоял на крыльце и смотрел на Максимова как на первомайскую демонстрацию: мол, ходят всякие с придурью. В глазах начбеза веселились бесенята. Не воспринимал этот странный человек всерьез стоящего перед ним сыщика.

– Два вопроса, господин Коржак, – призывно улыбнулся Максимов, бросая мимолетный взгляд на его ботинки. – Вы не заняты, ничего?

– Если быстро, то ничего, – кивнул начбез бандита и тоже уставился на свои ботинки.

– Спасибо. Умолчим о ночном недоразумении, согласны? Вот и славно. Позапрошлой же ночью, если мне не изменяет память, был убит некто Кравец – человек, за безопасность которого вы по долгу службы отвечали.

Коржак уже не смотрел на Максимова как на первомайскую демонстрацию. Но от комментария воздержался.

– Не хочу вас ни в чем обвинять. Вы не обязаны сидеть под кроватью каждого охраняемого. А убийство, если очень нужно, случится при любой погоде и в тройном кольце охраны. Вы проверили наружные посты (а внутренних и не было), отдали распоряжения и отправились спать. В начале второго вас разбудил крик горничной.

– Она орала как резаная, – кивнул Коржак. – В час двенадцать, если быть точнее.

– А теперь подробнее. Ваши действия и действия тех, кого вы видели.

– Извольте, – согласился начбез, возвращая на место смешинки. – Из комнаты я слышал только крик, а откуда он проистекал, увы, непонятно. Моя дверь выходит на галерею. Я побежал на лестницу, спустился в вестибюль. Понял, что кричали наверху, – помчался обратно, вбежал в коридор – в эту минуту Юля с Надеждой Борисовной как раз подбегали к комнате горничной. А дальше вы знаете – никого в комнате не нашли. Только труп. Я проверил ванную, Надежда – гардеробную. Тут она сообразила, что стоит в ночнушке, как-то вся засмущалась, побежала переодеваться…

– Подождите, – смекал Максимов, – если в комнате присутствовал убийца, то теоретически после бегства горничной он мог выскользнуть из комнаты, пробежать по коридору, а затем по галерее (вы как раз спустились на первый этаж) и скрыться в западном крыле здания.

– Он мог бы и практически, проявив должную прыть. Секунд двадцать – тридцать у него имелось.

– Благодарю вас. Вы здорово помогли следствию. И второй вопрос: как долго вы работаете на господина Шалевича?

– Это играет роль в вашем расследовании? – приподнял брови Коржак. – Хорошо, извольте: несколько месяцев. Прежний начальник охраны Дмитрия Сергеевича погиб в перестрелке у отеля «Сибирь», когда неустановленные личности покушались на его жизнь. Две пули в сердце.

– Опасная должность, – уважительно заметил Максимов. – Простите покорно, но вы производите впечатление относительно порядочного человека, в то время как ваш хозяин… Хотя могу и ошибаться. Спасибо за информацию, господин Коржак.

Необъяснимо потянуло в бильярдную – поразмяться с кием. Давно он не брал в руки этот шикарный мужской инструмент. Он нанес удар, метко поразив пустой борт, когда кресло с высокой спинкой бесшумно провернулось и в непосредственной близости образовалась неприятнейшая физиономия Шалевича. Максимов вздрогнул – эффектно, черт возьми… Форменный демон. Спина прямая, руки на подлокотниках, взгляд буравящий, безжалостный. Рогов не хватает.

Максимов отложил кий и выстроил за спиной принятый у католиков жест защиты от сглаза – вытянул мизинец и указательный палец.

– Являетесь, как Мефистофель… – кожа на висках натянулась, что-то сжало голову, – и прожигаете, точно лобзик. Это эффектно, Дмитрий Сергеевич, честь и хвала, но зачем?

Шалевич остался весьма доволен произведенным впечатлением. Развивая успех, оторвал локти от подлокотников и хищно подался вперед.

– Кто бы объяснил мне, Максимов, – выцедил сквозь зубы, – почему вы мне так не нравитесь?

– Потому что я не девочка, – справился с испугом сыщик. – А что, Дмитрий Сергеевич, я успел наступить на вашу любимую мозоль?

– А вы не догадываетесь?

– Нет. Если вы о ночном происшествии, то мы уже разобрались с Коржаком – сойдясь на том, что имело место досадное недоразумение…

– К черту ночные происшествия! – рявкнул Шалевич. – Доходят слухи, Максимов, что вы распространяете порочащие приличную публику измышления. Во-первых, это не совсем этично, во-вторых, не очень полезно для вашего здоровья. Я знаю, вы любите ходить по краю, но в данном случае вас явно заносит. Остерегайтесь. Еще одно неосторожное высказывание или, не дай бог, движение, и за вашу жизнь не дадут даже фантика.

Шалевич бесшумно поднялся и, ступая как кошка, покинул бильярдную. Растворился в гулких залах.

Виски отпустило – груз невероятной тяжести свалился под ноги. Гнетущая энергетика у иных людей – поистине дьявольская… Максимов уныло катал шары, пытаясь сосредоточиться. А стоит ли садиться на ежа без штанов? «Порочащие приличную публику измышления» – это из какой области? По-видимому, последняя беседа с Ухватовым и неосмотрительное высказывание об «иуде» не прошли мимо ушей Шалевича. Но при чем тут слухи? Дело в современной подслушивающей аппаратуре, добравшейся до такого уровня, что осталось только мысли читать. Беспроводной клопик, прилепленный где-нибудь под кроватью. А еще Максимов с пронзительной ясностью понял, что безопасность коллег и его собственная отныне обеспечены только наличием в доме живого и невредимого Ухватова.

5

– Гадюшник какой-то, – капризно жаловалась Екатерина, отправляя в рот хрустящую куриную кожицу. – Уж лучше банду геронтофилов обезвреживать. Я бродила по территории и честно пыталась работать. Они все врут или недоговаривают. Причем ссылаются на то, что ты их уже допрашивал. Двое предложили прошвырнуться до ближайших кустов – неожиданно, да? Знаешь, Костик, это невыносимо. Домой хочется. Чует мое слабое сердце, проторчим мы в этой избушке до зимы, а в итоге останемся безработными.

– Или просто не останемся, – вставил Вернер.

– Тоже мысль, – согласилась Екатерина. – Кстати, Костик, твое мирное сосуществование с местной управляющей – довольно серенькой, между нами, личностью – не осталось незамеченным, я все вижу.

– А мое существование с остальными фигурантами ты, выходит, проглядела? – возмутился Максимов.

– Нет, не проглядела, – бесстрастно отбила выпад Екатерина, – но данное существование наиболее запомнилось. Ты совсем не ешь, Костик, почему? В этой забегаловке прилично кормят. Хочешь рулетик из говяжьего языка с икоркой? Или сырной мексиканской запеканки?

– Не делай из еды приключения, Екатерина, – пробурчал Вернер.

– Аппетита нет, – огрызнулся Максимов. – Сами ешьте. У меня Шалевич до сих пор из головы не идет.

– Ешь, Костик, ешь, это издержки. Придет в процессе…

– Кто придет во время еды? – испугался Максимов.

– Аппетит. Чего ты пугаешься?

– А я охрану пытался разговорить, – сладострастно чавкал Вернер, – но это юмор в коротких штанишках. Проще разговорить немого Петровича или камень у дороги. Им плевать, что указом свыше детективам «Профиля» разрешено задавать вопросы. Впрочем, некоторым надо отдать должное – на вопросы они отвечают. Но совсем не потому, что знают ответы.

– А почему?

– А потому что спрашивают. Это выглядит забавно. Не беседа, а диалог глухого со спящим. Кстати, некоторые из этих людей когда-то работали операми в Главном управлении МВД по федеральному округу. Помните чистку полтора года назад?

– Под непосредственным управлением Косаренко, – сообразил Максимов. – Но не думаю, что они до наших дней верны этому винному бочонку. У Косаренко корешей и без этих бездарей хватает.

– А также недругов, – подхватил Вернер. – Брали в апреле одного майора: наладил у себя в коттедже производство фальшивых денег и документов. Изъяли два типографских станка, громадное количество упакованной продукции и двух азербайджанцев-«первопечатников» – не сам же майор у станка стоял. Дипломы штамповали, акцизные марки, деньги… По слухам, лучший кореш Косаренко, а за две недели до ареста не поделили барыш, расплевались.

– Подозреваю, лапа Косаренко простирается не только на родные органы, – вздохнул Максимов. – Шевелев тут недавно жаловался на судью Анищенко – трехэтажным крыл. Обидно, ты не слышала, Екатерина. Поймали пушера – стоял, наглец, у самой мэрии и наркотой торговал. Менты подсуетились, блестяще сделали работу. В кои-то веки! Замели, одним словом. При обыске нашли триста штук экстези, полтора грамма кокаина, реладорм, эфедрин и кучу помеченных купюр. И видеокассету со съемкой предоставили. Хоть ты тресни, все улики, больше ничего не надо. Отправили дело в суд. И что, вы думаете, сделал судья? Посадил? – нет. Отправил на доследование? – нет. Он его – ух!.. выпустил. Под подписку о невыезде.

– И больше его не бачили, – захохотал Вернер.

– Разумеется. Менты обиделись страшно, а что делать? Судья Анищенко – дальний родственник Косаренко и социально близкий элемент. Кто кого прикрывает – даже неинтересно.

Троица детективов сидела в пустой буфетной, дожевывая обед. Гости давно поели. Приходящие повара унесли остатки еды в подсобку и терпеливо ждали, пока детективы насытятся.

Внезапно появился Марголин. Вошел в буфетную, косо глянул на сыщиков и, вздернув нос, порулил на кухню. Через минуту вышел с доверху нагруженным подносом, одарил компанию в углу очередным косым взглядом и гордо удалился. Максимов машинально посмотрел на часы: 16.02. Очевидно, Ухватов вовремя не поел, а тут спохватился, но по ряду причин предпочел откушать в апартаментах.

– Я имею как минимум четверых подозреваемых и трех кандидатов, – уныло сообщил Максимов, – хотелось бы к вечеру этот список сократить.

– Мы слушаем тебя внимательно, работящий ты наш. – Вернер вытер салфеткой рот и преданно уставился на шефа.

В этот миг огромное здание огласил истошный женский крик – и спокойная загородная жизнь полетела кувырком!

В этом доме неплохая акустика. Крик взмывал к потолку и бился раненой птицей под перекрытиями. Екатерина выронила вилку:

– Страсти-то какие…

– Где это? – вскочил Максимов.

Вернер ошарашенно вертел головой.

– Не знаю, командир…

Кричали где-то далеко – явно не на первом этаже. Скверные предчувствия уже на месте – скребут и злорадствуют. Не сговариваясь, детективы бросились наверх. Крик – уже не столь пронзительный, с перерывами на скулеж – продолжал будоражить. В западном крыле, за изгибами коридоров, на северной лестнице! Хвостом кометы мелькнули пятки охранника. Пронесся встревоженный Коржак, едва не споткнувшись о поднос, который выронил Марголин…

– Держись, крошка, – умудрился еще пошутить Вернер, – помощь уже в пути…

Картина на северной лестнице им предстала, конечно, безобразная. Сбежались все – даже те, кто плотно поел. Первым делом взор порадовали проломленные, хлипкие перила на галерее, затем горничная Юля, застывшая на второй ступени, рыдает в голос, в лице ни кровиночки, к груди прижимает стопку чистого белья. И наконец, внизу, у подножия лестницы, – скрюченное, лежащее ничком тело, принадлежащее ни много ни мало Ухватову С. С. (в смысле А. А.)!!!

– Бедная Юлечка, – прошептала Екатерина, – снова вляпалась…

– Очевидно, диагноз, – пробормотал Вернер. – Судьба у нее такая – от прецедента к прецеденту.

– Не знаю как Юлечка, – выдавил из себя Максимов, – но нашей участи теперь точно не позавидуешь.

С этой минуты не стало покоя в доме. Карнавал страстей, безудержных эмоций и хамского поведения.

– Тварь подсобная! – орал с выпученными от страха глазами, потрясая кулачками и топая ножками, Косаренко. – Я же говорил, что это она виновата! Мразь! Гадюка! Второй раз ее находят возле тела!.. Шалевич, чего ты ждешь?! Хватай эту падлу, видеть не могу ее в этом доме!!!

– Не виноватая я! – колотилась в рыданиях горничная. – Я белье разносила, а он лежит!

– Не может быть, не может быть, – тупо повторяла, держась за голову, остолбеневшая Надежда Борисовна. – Никогда в этом доме… Никогда в мое дежурство… Да за что Господь нас так!..

Лизавета хлопала ресницами, силясь что-то сказать. Пузырь держался за косяк и от страха отпустил четвертый подбородок. Мялась охрана с пришибленными рожами. Детективы «Профиля» сиротливо куковали в уголочке.

Шалевич, срывая голос, орал на Коржака: куда, матьперемать, подевалась охрана!!! Коржак, то бледнея, то краснея, в свою очередь орал на охрану – куда, вы, мать-перемать, подевались!!! Парни растеряны. Один отлучился в туалет, другой перешел в восточное крыло… Бездельники! Лоботрясы! Шалевич впал в неистовую ярость, источая в пространство загогулистую матерщину, грозясь всех уволить и переуволить, к чертовой матери, и очень несвоевременно обнаружил присутствие в непосредственной близости скромных детективов «Профиля».

– А вы какого хрена тут делаете, олухи, тунеядцы?! Среди белого дня на ваших глазах убивают людей! Да я вас!..

– Заткнитесь, Дмитрий Сергеевич! – вспылил Максимов. – Лично мне плевать, как далеко простирается ваша власть и сколько человек вы способны уволить или убить за сутки! Защищать людей – обязанность ваша, Коржака и двух десятков широченных лоботрясов! А в обязанности «Профиля» входит прояснение обстоятельств, и не больше! И если уж пошло такое веселье, то так и быть – мы готовы расследовать и второе преступление, но исключительно на добровольной основе!

– Сам-то понял, что сказал? – опасливо шепнул Вернер.

– Костик, мы тобой гордимся, – икнула Екатерина, – но извини, каждый день посещать твою могилку…

Шалевич побагровел от бешенства. Еще один сомнительный перл – и он бы бросился на Максимова с кулаками. Положение спас Марголин. Бледный, словно призрак, кусая синие губы, он медленно спустился, держась за перила, сел на корточки у скрюченного тела и дрожащими руками перевернул его на спину.

– Живой! – воскликнул патетично, простирая руки к небу.

Карнавал страстей продолжался. Публика нездорово возбудилась. Крики, истеричный хохот. «Сан Саныч!» – расталкивая людей, гремел по ступеням Шалевич. Пузырь неистово крестился. Косаренко испортил воздух и нисколько не смутился. Лизавета истерично хохотала. Коржак облегченно утирал испарину. Надежда Борисовна недоверчиво качала головой и дышала полной грудью. Юлечка в изнеможении опустилась на ступени, вторично затряслась в рыданиях. «Живой, – как попка повторял Косаренко, – живой…»

Ухватов приоткрыл глаза, обвел мутным взором склонившихся над ним людей:

– Не дождетесь…

– Кто вас толкнул, Сан Саныч? – спросил Максимов.

Очевидно, что старика столкнули. Нехитрое это дело – пробить худое ограждение и пуститься в завораживающий полет.

– Не видел, – облизнув губы, прошептал Ухватов.

– Отстаньте от него! – взвизгнул Марголин. – Неужели вы не видите, Сан Санычу плохо? Вы можете подняться, Сан Саныч? Помогите же…

Желающих подставить плечо оказалось даже с лишком. Вялое тельце схватили под локти и утвердили вертикально. Особых увечий, по всей видимости, у старика не было. Ободранные в кровь руки, шишка на лбу, ребра отбиты. Случись переломы – он кричал бы от боли и терял сознание. Но Ухватов не кричал. Сонно вращал глазами и даже пытался отшучиваться: дескать, при первых признаках немощи необходимо срочно выпить. Повезло ему, конечно, невероятно – траектория полета впечатляющая. Со всеми мерами предосторожности старика перенесли в апартаменты и вызвали «скорую».

Ажиотаж не утихал. Народ нервничал и постепенно выходил из себя.

Охранники шатались толпами, зыркая по сторонам. Косаренко обвинял во всех немыслимых грехах горничную и шарахался от любого, кто пытался к нему подойти. Брызгал слюной, требовал, чтобы его немедленно выпустили из этого вертепа – почему он должен сидеть и смиренно ждать, когда его прикончат?! Шалевич орал, что никто из этого дома не выйдет, уж он позаботится, а если попытается это сделать, то горько пожалеет. И вообще, он арестует всех до единого, бросит в подвал и будет бить до полного изнеможения, пока кто-нибудь да не признается. Оправившись от страха, хохотал, хлопая себя по ягодицам, вор, задавая резонный вопрос: а кто в таком случае арестует и будет бить до полного изнеможения Шалевича с Коржаком, поскольку они ничем не лучше прочих и прекрасно вписываются в потенциальные злоумышленники… Дурдом настоящий. Непаханое поле для практикующего психиатра. Театр абсурда отдыхал и тихо выл от зависти.

В разгар этой клинической суматохи отворились парадные ворота и на территорию «Борового» въехала карета «скорой помощи». В кольце набыченных телохранителей испуганно озирающиеся эскулапы с дипломами и степенями проследовали в апартаменты и двадцать минут спустя вышли. Выяснилось, что Сан Санычу дико повезло: отделался ушибами средней тяжести и небольшим сотрясением. Переломов нет. «Жить будет», – радостно оповестили эскулапы. Но лучше перебраться в больницу – как-никак возраст, организм может не справиться, и вообще, за последствия ручаться никто не будет… К всеобщему изумлению, Сан Саныч отказался ехать в больницу, заявив, что ему и здесь неплохо, постельный режим он обязуется соблюдать, а врачам об инциденте лучше всего забыть, если не хотят неприятностей. Наблюдательный сыщицкий глаз тонко подметил, что бежали медики из дома как тараканы от дихлофоса, а «скорая» сорвалась с места, словно она не «скорая», а болид «Формулы-1».

В 19.0 °Cан Саныч выгнал из апартаментов лизоблюдов и бесполезную охрану, капризно заявив, что жаждет видеть Максимова.

Сыщик вошел в полумрак, исполненный живейшего участия в судьбе человека. Ухватов лежал на кровати, обложенный подушками, и с укором смотрел на сыщика.

– Что ж вы так лажанулись, Константин Андреевич? – произнес он слабым голосом.

Максимов устыдился – в голосе старика не было ни угрозы, ни превосходства.

– Да ладно, не отвечайте, – улыбнулся Ухватов. – Я шучу. Придвигайте кресло, присаживайтесь. Выпить хотите?

– Хочу, – откровенно признался Максимов.

– Так налейте – коньяк в баре. И про меня, старика, не забудьте – несколько капель в теперешнем состоянии в гроб не загонят…

По мере неторопливой беседы выяснилось следующее. Без десяти минут четыре Сан Санычу приспичило поесть, и он отправил секретаря в столовую. Марголин с готовностью удалился. И тут Сан Саныч внезапно почувствовал себя неважно – дышать как-то тяжело стало. Кондиционер в помещении, разумеется, имелся, но работал еле-еле – этот «чертов Дмитрий», постоянно опасающийся застудить шефа, установил режим минимальной вентиляции. А сам Ухватов в технике не Копенгаген. Минут пять он подождал, но референт не возвращался – заплутал где-то. Тогда со скрипом выбрался из кресла и выглянул в коридор. Здесь было не в пример прохладнее. И воздух свежий циркулировал.

Сан Саныч сделал несколько шагов, вышел на галерею северной лестницы – здесь было совсем хорошо. Пару раз он успел глубоко вдохнуть. Почувствовал себя нормальным человеком. И в этот миг услышал шорох за спиной. Слух у старика не музыкальный, но довольно тонкий. Оглянуться Ухватову не позволили – резко толкнули в спину.

Пол ушел из-под ног, хрупкое ограждение затрещало – он пробил его грудью и вывалился наружу. Благо вытянул руки и схватился за перила находящегося рядом пролета. Повиснуть не удалось, руки сорвались, полетел дальше. Зацепился за балясины, опять сорвался. В итоге рухнул на ступени и, теряя сознание, покатился вниз. Но торможение за перила, безусловно, смягчило падение – благодаря чему он избежал переломов и, что замечательно, смерти. Погружаясь в бесчувствие, Сан Саныч отчетливо слышал, как по лестнице кто-то бежит. Но кто? Полный туман. Только факт.

– Константин Андреевич… – прошептал, закрывая глаза, «сибиряк». – Я хочу, чтобы в этой комнате по одному появились все люди, живущие в доме, за исключением охраны. Я не буду вам мешать, поговорите с ними…

Истерики поутихли, народ осознавал свою причастность к драме. Выхода нет, хамить бесполезно. Они возникали один за другим, молчаливые, угрюмые. Кто-то сдержанно фыркал, кто-то прожигал глазами, третьи торопливо отвечали на вопросы, испуганно косясь на смежившего веки Ухватова, четвертые отвечали толково и твердо.

Где носило Марголина, когда шефу стало плохо? Ответ невразумительный. На добычу провианта референт отправился без десяти минут четыре. В 15.55 Ухватов ощутил дискомфорт. В четыре вышел из апартаментов и отправился на северную лестницу. Упал по воле злоумышленника и провалялся минуты три, пока горничная не подняла крик. Марголин появился в буфетной в 16.02! Забавная арифметика. Краснея и кусая губы, Марголин сказал, что зашел по пути в библиотеку (там же, где бильярдная) – подобрать шефу томик Куприна, он сам просил (Ухватов сдержанно кивнул), поскольку обожает этого писателя с его «неуемным и жгучим интересом к жизни». Да и оба они, к слову, произошли от татарских княжон. Но не нашел нужного произведения – мемуары «Купол св. Исаакия Далматского», в которых писатель повествует о своей борьбе за выживание в трудные годы Советской власти. Он вообще не нашел в библиотеке Куприна! Поэтому махнул рукой на это дело и отправился в буфетную за обедом. Подтвердить слова Марголина оказалось некому – в библиотеке было пусто.

Горничная Юля на часы не смотрела. Она несла стопку белья из свободной комнаты восточного крыла в прачечную (закуток у охраняемого перехода в кухонный домик), намереваясь сократить дорогу по северной лестнице. Сокращение на пользу не пошло: ступив на узкую галерею, она спустилась на пару ступеней, узрела «труп» и подняла истошный крик (при слове «труп» Ухватов беспокойно шевельнулся).

Надежда Борисовна, воспользовавшись послеобеденным затишьем, писала письмо маме в Астрахань – и в подтверждение сунула под нос Максимову незавершенную эпистолярию. Шалевич в собственных покоях знакомился с фундаментальными трудами Макиавелли (находит иногда) – из номера не отлучался и даже заперся. Пузырь за стенкой от Шалевича активно рефлексировал и тоже никуда не выходил. Коржак смотрел «Дежурную часть «Вестей», а после – записанную с вечера документалистику «Воры в законе». Косаренко банально спал.

Лизавета, не в силах выносить богатырский храп, спустилась в сад, залезла в отдаленную беседку и усердно творила маникюр. Возвращаясь по парадной лестнице, услышала истошный крик.

Садовник возился у себя в сарае. Повара томились на кухне. Охрана выполняла свои обязанности…

Такое ощущение, что бедлам в доме создавался искусственно. Охрана ходила чуть не строем – затоптали место происшествия, ничего не найдешь. Постояльцы косились друг на друга. Косаренко по-прежнему от всех шарахался – в том числе от милой сердцу Лизаветы. Народ бродил без дела – никто не хотел сидеть в одиночестве. То сбивались в группы, то распадались. Шалевич злобно стучал шарами в бильярдной. Пузырь, проинструктировав широкоплечего охранника (на предмет, куда тот должен смотреть), уволокся на озеро.

Вне подозрений, как ни странно, оказались только сотрудники агентства «Профиль». К моменту происшествия они сидели в буфетной, чему свидетелями – целых три работника общепита. Но этот отрадный факт не избавлял от косых взглядов. В конце концов Максимову надоело спотыкаться об охрану.

Он опять пробился «на прием» к Ухватову и безапелляционно заявил:

– Сан Саныч, в подобных условиях работать невозможно. Немедленно распорядитесь удалить охрану – она мешает. Пусть полянки топчут. Скоро ночь. Неужели трудно запереться в номере и никуда до утра не выходить? Это элементарно – зачем усложнять работу?

– Вы хотите оставить дом без охраны? – встревожился Ухватов.

– Сами будем ходить и патрулировать, – отрезал Максимов, – а ваши люди пусть стоят снаружи – не замерзнут. Объясните, Сан Саныч, что случится ночью, если народ предупрежден, надежно заперт и не делает попыток выбраться из скорлупы? А нам – значительно удобнее.

– Хорошо, – помедлив, согласился Ухватов, – если вы уверены в своей правоте… Я отдам распоряжение Шалевичу.

– Неужели ты и впрямь хочешь, чтобы агентство «Профиль» занималось ночным обходом? – ужаснулась Екатерина. – Спасибо тебе огромное, Костик, от всех нас, всю жизнь мечтали…

– К тебе это не относится, – успокоил сотрудницу Максимов, – а Вернер как-нибудь переживет. Иди в домик, хорошенько запрись и постарайся до утра не выходить. А мы уж позаботимся о своей безопасности.

Сохранять рассудок в дурковатом доме – занятие сложное, но жизненно необходимое. В преддверии ночи Максимов совершил небольшой вояж. Не за знаниями – за впечатлениями. Горничная Юля долго не открывала. А когда открыла, видок у нее был так себе. Бледный и трясущийся.

– Господи, – шептала Юля, – опять вы… Послушайте, сыщик, а вам не приходила в голову мысль оставить меня в покое?

– Приходила, – признался Максимов, – но я ее прогнал. Просто шел мимо, Юля, решил свернуть. С вами все в порядке?

– Насколько возможно, – кивнула горничная.

– А насколько возможно?

– Простите, не могу говорить… – Она колебалась, ломая голову, стоит ли пускать сыщика в комнату. – У меня беспорядок, да и в голове такой винегрет… Не могу прийти в себя. Как глаза закрою, так вижу тело этого человека у подножия лестницы… Не поверите, но я такая впечатлительная…

– Почему же, Юля, готов поверить. – Максимов с любопытством заглянул в комнату. – Боюсь, вашей впечатлительности хватает ровно на сутки. Вы лежали в постели, которую еще позавчера по неосторожности разделили с мертвым телом. Ассоциации не беспокоят?

– Вы нарочно надо мной издеваетесь? – вспыхнула девушка, наливаясь стыдливым румянцем. – Какое вам дело, где я лежу? На полу прикажете?

– Не обижайтесь, – улыбнулся Максимов, – просто мысли о вашей неудавшейся театральной карьере не дают мне покоя. Спокойной ночи, Юленька.

На ловца бежал большой, неповоротливый зверь – похожий на водную свинку, скрещенную с бегемотом. Размышляя о короткой памяти некоторых особ, Максимов вынырнул из коридора и столкнулся с полковником Косаренко, собирающимся отомкнуть собственную дверь.

– Послушайте, полко…

– Не подходить! – взвизгнул мент, бросая руку за пазуху. Ох как страшно.

– А я не подхожу. – Максимов миролюбиво показал пустые руки. Мент психованный – опасный вид для общества, стоит ли нарываться?

– Обойдите. – Полковник ткнул подбородком в массивные перила. От него убийственно разило шотландским скотчем.

Максимов подавил улыбку и боком сместился по краю галереи.

– Вы не хотите ничего сказать, полковник?

– О чем? – Воспаленные глазки настороженно следили за сыщиком.

– О вашей излюбленной мишени, – пояснил Максимов, – о некой горничной Юле – злодейке в пятом поколении.

– Насмехаетесь? – зашипел Косаренко. Но ядерного взрыва не последовало – внезапно он замолк и резко поменялся в лице. Небритая барсучья физиономия отразила какое-то неуместное случаю торжество. Глазки зажглись в предвкушении триумфа, он выпрямил спину и подбоченился. Это выглядело смешно, но, вероятно, что-то означало.

– Вы дилетант, Максимов, – четко проговаривая слова, возвестил полковник. – Ну ничего, вы скоро убедитесь в моей правоте и своей полной несостоятельности. И не только вы. Все идиоты в этом доме убедятся… На месте, говорю!

– Да стою я, стою, – поморщился Максимов. – С вами связываться, Валентин Иванович… Покусаете еще.

Он бочком скользнул к лестнице и, размышляя теперь уже о пристрастии некоторых наводить туман, устремился вниз. Но ровно через десять ступеней пришлось оставить в покое высокие думы. Навстречу поднималась Надежда Борисовна. Пройти мимо и не проявить внимание было бы нетактично. Он остановился.

Женщина также притормозила и приветливо улыбнулась. Она казалась усталой – словно полдня ругалась с пьяными грузчиками, а потом таскала за них мебель. Завивка раскрутилась, личико поблекло.

– Вы неважно выглядите, – посочувствовал Максимов.

– Я и чувствую себя неважно, – пожаловалась Надежда. – Голова болит просто зверски. Давно, признаться, не получала такого неудовольствия.

– Тяжелый день?

– Безумный день. Не помню, чтобы за четыре года случалось подобное. Я даже не подозревала, что в душе такая трусиха. Считала себя храброй, как Лара Крофт, и ужасно умной.

– Чертовски неприятно, – кивнул Максимов. – Загадочная личность начинает несколько докучать. Но вам по крупному счету разве может что-то угрожать?

– Надеюсь, нет, – Надежда Борисовна как-то рефлекторно передернула плечами, – если не считать, что я уже в двух шагах от увольнения. Гибель Кравца, покушение на Ухватова… Не дай бог, произойдет что-то еще – и тогда меня точно пинком под копчик. Да ладно, – женщина шутливо отмахнулась, – попросят с работы – открою фитнес-клуб, давно мечтала. Появится время свободное, женихом обзаведусь на старости лет…

Последнюю фразу она произносила безо всякого кокетства или ожидания. Просто так – о сокровенном. Надежда неудержимо засыпала – мутные глазки заволакивал сиреневый туман.

– А можно еще и собаку завести, – подхватил Максимов. – Приятных снов, Надежда. Вы способны без эскорта дойти до своей комнаты?

– Должна, – рассмеялась Надежда. – Спокойной ночи, Константин Андреевич.

Лизавета в игривых шортиках и маечке с двойными тонкими лямочками, имитирующими надетый под маечку бюстгальтер, сидела под шиповником и строила глазки тучному громиле с оттопыренными карманами. Вечерняя прохлада ее не беспокоила. По ликвидации трехсот граммов мартини это нормально. Увесистая бутылка с популярной наклейкой совершала взлетающие движения, замирала у рта и ненадолго опускалась.

Узрев Максимова, девица разулыбалась и заявила с хмельной прямолинейностью:

– Посидите со мной, Костя. Поплачусь вам в манишку, – и громко икнула.

Максимов с готовностью присел. Девица вильнула попкой и уперлась ему в бок острой тазовой косточкой.

– Поссорились с Валентином Ивановичем? – сочувственно спросил Максимов.

– Да подавись он насмерть вшивыми своими страхами, – ругнулась Лизавета, – трусишка зайка серенький… Терпеть не могу этого борова… а куда прикажете, Костя? Не хотите выпить?

– Давайте. – Максимов перехватил бутылку и решительно отхлебнул. Кислятина скрутила горло. Не любил он популярные дамские напитки.

– Не нравится? – разочарованно спросила Лизавета.

– Нормально, – Максимов вернул бутылку, – лишний раз доказывает, что все, что мы пьем, уже когда-то пили.

Девица прыснула в кулак:

– А вы забавный парень, Костя. Хотите со мной поговорить?

– Хочу, Лизавета. Вам некуда деваться от Валентина Ивановича? Я что-то не совсем понимаю.

– Да что вы можете понимать… – Бутылка взлетела и надолго застыла в наклонном положении. Уровень жидкости стремительно падал, а Лизавету развозило буквально на глазах. – Я обязана ему, понимаете? – Острая косточка впивалась все глубже, Максимов ощущал дискомфорт. – Из дерьма меня вынул, приласкал, и теперь я обязана его ублажать и оказывать всяческие почести в особо извращенных формах. Он мнит себя таким выдумщиком, особенно по части… – Девчонка щелкнула пальцами, подбирая нужные слова.

– По части гротескного решения эротических сцен? – сконструировал окончание Максимов.

– Ага… Вы свойский парень, Костя. – Девица залилась тоненьким смешком и чуть не выронила бутылку.

Охранник, наблюдавший за протеканием беседы, равнодушно зевнул и отвернулся.

Выслушивать нетрезвые женские откровения приходилось всю жизнь. Истории под копирку с небольшими и редкими вариациями.

Трудное детство, пьяная родня, поездка в большой, красивый город из занюханного рабочего поселка. Работать неохота, а красиво жить не запретишь, да и жизнь уходит. Яркий ресторан, «лянча» на парковке… После первого акта с хамоватым коммерсантом чувствовала себя говяжьей отбивной, но тысяча рублей в лифчике хрустела вполне реально. Дальше по наклонной. Грызущийся «рабочий коллектив» с «мамкой» Ариной, «мобильная бригада» по вызову – четыре девки в салоне и шофер Жорик – компанейский и незлой парень. Первые синяки, порезы. Ментовские облавы. Гэбэшникам барабанила, кирзовую кашу в «обезьяннике» глотала. Оскотинилась максимально. В долг влетела на четырнадцать «штук» – пришлось квартиру заложить и напрячься без выходных. Невнимательной сделалась – просто жуть. Натурального маньяка проворонила! Ах какая небрежность.

Подходила к ночному ресторану, а там парковка в полутьме и машины длинными рядами. Заманил мужской ласковый голос, бархатный такой, глубокий: присядьте, девушка, на заднее сиденье, полюбезничаем. Сотня долларов не повредит? Очень даже не повредит, молодой человек! Села, а как только угнездилась, нож блеснул! И рожа страшная, оскаленная! Патлы длинные, очки на носу… Увернулась, ручку давай искать, а нет на дверце изнутри ручки! Лезвие блузочку рассекло, ключицу задело – махал, ублюдок, пером, а опыта, видать, маловато. Снова перекатилась, а на левой дверце тоже ручки нет! Отличная ловушка! Тут как гаркнет ему прямо в рожу: «Ура-а-а!!!» Тот и растерялся, выпал в осадок. А Лизавета девушка резкая, вонзила пальцы маньяку в глаза да оттолкнула что есть мочи – тот и грохнулся виском о приборную панель. Нож выронил. Рыбкой нырнула через спинку, давай в переднюю дверь выползать. Руками по земле, а тот за ноги держит, не пускает. Молчит, зараза. Ножик, видать, оброненный ищет. Молотила пятками – выпала. Подпрыгнула – давай ближайшие машины пинать как следует: такой концерт поднялся!

Чесанула в ресторан, охранника сбила и какому-то пузану прямо в брюхо впилилась – он как раз в туалет направлялся. А у испуганной девушки видок, надо признать, весьма непосредственный. Ну и выпалила ему всю правду, проплакалась в объемистую жилетку. А мужчина серьезным показался, положительным. Смотрел на нее с такой неподдельной отцовской заботой…

Маньяка, вестимо, не нашли, но жизнь у Лизы с той поры как-то вдруг начала налаживаться. Съемная хата в центре, все удовольствия, одна лишь издержка – строгий наказ: на стороне не блудить, сидеть дома и пару раз в неделю ублажать потного толстяка, занимающего видное место в городской иерархии…

– Да пошел он в баню, этот окорок! – в сердцах воскликнула Лизавета, опустошая емкость: – Лучше бы меня маньяк тогда зарезал! Надоел хуже горчичника… Костя… – она вцепилась ему в плечо, – этот фраер уже спит. Он выселил меня в пустой номер – ну там, в восточном крыле… Вы, ей-богу, мне очень нравитесь, Костя. Пойдемте чего-нибудь придумаем…

В заводных постельных сценах он давно не участвовал. С Машей выходило скромно – по-семейному. Положение спас Коржак, весьма своевременно объявившийся на крыльце. Осмотрел подотчетные владения, заприметил парочку на скамейке и насмешливо присвистнул.

Елизавета виртуозно выругалась.

– Простите, – облегченно вздохнул Максимов, – мне еще кое с кем предстоит пообщаться. Не сидите здесь, Елизавета, замерзнете, идите спать. Я, возможно, загляну.

– С-смотри не обмани, с-сыщик… – сказала в дупель пьяная Лизавета.

– Неплохо проводите время, уважаемый, – констатировал начбез, внимательно наблюдая за приближающимся сыщиком. – Выслушиваете душещипательные истории?

– Могу и вашу выслушать, Коржак. Ничего не накопилось?

– Абсолютно. Не имею за душой душещипательных историй. И вам не советую относиться к ним серьезно. Половина этих повествований – бесстыжее вранье.

– Но на высокие думы настраивает, согласитесь. А вы довольно равнодушны, Коржак. Вам не интересно, кто безобразничает в доме?

– Очень интересно, – удивился начбез, – но боюсь, уважаемый, вы действительно суете нос не в свои дела. И потом, не приходит ли вам в голову, что распоряжение Ухватова убрать из дома охрану несколько вредит делу?

– Да что вы говорите? – изумился сыщик. – Он действительно распорядился убрать охрану? А признайтесь, Коржак, вам ровно до лампочки, что ночью дом останется без присмотра? Приказали – вы и рады выполнять. Не дорожите своим местом?

– Не зарывайтесь, Максимов, – прищурился начбез.

– Простите, я не прав, – спохватился сыщик, – вам очень интересно, чем окончится закрытая вечеринка. Но интерес ваш глубоко академичен. Могу вам предсказать – она закончится весьма занятно.

Он не верил, что убийца этой ночью решится на очередную акцию. Во-первых, не многие знали, что Ухватов удалил охрану. Во-вторых, какого рода акцию может совершить убийца, если постояльцы заперты в номерах, замки со степенями защиты, а любая попытка открыть дверь снаружи повлечет сигнал тревоги и сбегутся все охранники, бродящие по периметру? Как видно, Максимов так и не усвоил, что имеет дело с изворотливым и изобретательным убийцей.

– Ты предлагаешь бродить по дому до рассвета? – уныло вопросил Вернер, внимая жутковатой ночной тишине. – Прости, Константин Андреевич, но ночной ампир как-то не располагает к покою и гармонии. Может быть, продумаем варианты?

– Ночной ампир располагает к работе извилинами, – отозвался Максимов, – давай не ныть, Шура. Работа есть работа. Разрешаю изредка спускаться в гостиную и прикладываться к бутылке виски, стоящей на карточном столике. Надеюсь, ее никто не умыкнул. Но пить в разумных пределах – исключительно снятия страха для.

– Вот так-то лучше, – приободрился Вернер. – Схожу-ка я в гостиную, посмотрю, как там…

– Сходи-ка ты наверх, в западное крыло, – перебил Максимов, – твой пост – апартаменты Ухватова. На привидения не реагировать, всех прочих останавливать, вязать и доставлять в будку на воротах. Сдается мне, вменяемые люди этой ночью бродить по дому не будут…

Условившись пересечься в гостиной через полчаса, сыщики разделились. Вернер поволокся в западное крыло, бормоча под нос заговоры против злых духов, Максимов же покурил напротив лестницы, поднялся до середины пролета и застыл.

Половина второго ночи. Вязкая тишина окутывала здание как саван – покойника, казалась нерушимой, постоянной. Если долго стоять с широко открытыми глазами, таращась в полумрак, то можно разглядеть кривые тени, пляшущие на галерее, услышать голоса ангелочков, тихое шуршание парящих в воздухе астральных тел, писк мышей в подвале… Интересно, сколько лет этому зданию?

Подавив желание немедленно спуститься в гостиную и приложиться к спиртному, Максимов продолжил восхождение. Гладкий мрамор глушил звук шагов. Казалось, за спиной кто-то есть. И волосы шевелились на макушке – от предчувствия горячего дыхания в затылок… Какое, право, невежество – любое здание, где днями многолюдно, аккумулирует психическую энергию – это знает даже двоечник! Он прошел поворот, одолел еще несколько ступеней и, когда голова почти поравнялась с уровнем второго этажа, чуткое ухо уловило шорох…

Он машинально затаил дыхание, пригнул голову. Горло предательски перехватило. Липкий страх пополз по позвоночнику – от копчика к загривку – заставляя кровь холодеть, а ноги делаться чугунными. Прав дружище Вернер – этот чертов ампир доведет до белого каления… Он заставил себя сосредоточиться. Шорох мог почудиться, однако ушам своим он доверять привык. Шорох был. Издавал его не Вернер. Шифроваться не в привычках последнего, да и нечего тому делать в северо-восточном коридоре, в глубинах которого проживают Надежда Борисовна с горничной Юлей! А чутье подсказывало – шуршали там.

Убийцы-одиночки Максимов не боялся – если в честном поединке, один на один. А вдруг вооружен и опасен? Он стряхнул наваждение – чушь с рогами. Естественно, Надежда Борисовна способна оказаться злодейкой, да и Юля тоже. Но… Он поспешил напомнить себе – не выйдет злоумышленник этой ночью на охоту – незачем! Максимов приободрился – приготовил на всякий случай кулак и одолел еще несколько ступеней. Наваждение какое-то! Снова звук! Уже не шорох – очень явственно провернулся ключ в замке! Причем не где-то в кулуарах, а в непосредственной близости. Он присел. И очень своевременно! В центральной части галереи, где двое апартаментов – мертвого Кравца и живого Косаренко – открылась дверь. Левая! Образовался серый прямоугольный проем. В проеме что-то колыхнулось. Выросло, сделалось неповоротливой фигурой полковника Косаренко!..

Такого нахальства от высокого милицейского начальства Максимов не ожидал. Но времени на размышления – куда собрался этот обремененный массой трус – уже не было. Толстяк на цыпочках вышел из номера, померцал в проеме, затем осторожно прикрыл дверь и запер на один оборот. Постоял, навострив уши, спрятал ключ в карман, вынул что-то из другого кармана, еще немного постоял, как бы собираясь с духом перед долгим странствием, и крадучись отправился в северо-западный коридор!

Сыщик положительно ничего не понимал. Происходило что-то определенно важное. Массивная фигура уже скрывалась в извилистом чреве, когда Максимов спохватился. На цыпочках взлетел на галерею, перебежал открытое пространство и вжался в стеночку. Несмело высунул нос.

Если память в порядке, вчерашней ночью в коридоре имелось бледненькое освещение. Сегодня не горело ни одной лампы! Хоть глаз выколи. Массивный силуэт пока еще был в зоне видимости. Косаренко перемещался по какой-то замысловатой траектории – от стены к стене, рывками. А стены в этом коридоре абсолютно гладкими и ровными не были. Стилизации под колонны, образующие сложные выступы в стене – с громоздкими балдахинами и увесистыми арочными перекрытиями. Древний Рим в миниатюре…

Максимов оторвался от косяка, перебежал коридор, выждал. Если строго соблюдать дистанцию, то он его не потеряет. Огромная серая клякса продолжала колыхаться впереди. Вот сейчас поворот направо, надо догонять. Но случилось странное – не дойдя до поворота, полковник приблизился к комнате горничной и остановился. Вероятно, приложил ухо к двери – фигура как-то съежилась, уменьшилась в габаритах. Перетечь собрался в замочную скважину?

Максимов перебежал к очередной колонне, слился с гранитом. Такое ощущение, что Косаренко хотел постучать, но передумал. Рука отправилась в карман, что-то тихо звякнуло. Ключи?! Становилось жуть как интересно. Максимов оттолкнулся от колонны и сделал еще три шага, чтобы лучше видеть. И скорее мозгом, чем ушами, уловил присутствие за спиной! Человек прятался за колонной, а сыщик неосмотрительно проследовал мимо! Ах какая неловкость… Красивого разворота не получилось. В воздухе просвистел тяжелый, предположительно металлический предмет, хрястнул по затылку, и целый сноп искр брызнул из глаз!

Примечательно, что свое бесславное падение он запомнил. Рушился поэтапно: колени, бок, плечо, лоб…

6

Возвращение к жизни было жутко и сравнимо только с выходом из глубокой комы. Он лежал на животе, разбросав руки, ощущая щекой ворсистую поверхность дорожки. Голова взрывалась и искрила так, словно именно в ней проводился салют по случаю дня города. Рвота волнами подкатывала к горлу. Он поскреб ногтями по дорожке – неприятный звук, но руки не чувствовал. Подтянув колено к животу, Максимов рывком попробовал встать. Боль ударила, словно пушечный залп, в затылок! Терпи, казак… Но терпеть такую пакость невозможно. Он свалился на спину, широко открыл глаза и увидел абсолютную, непроницаемую чернь. Страшно заволновался. Где глаза?..

Он читал в бездонном Интернете: появился новый вид преступлений – характерный, к счастью, для Америки. Жертвы – молодые, физически развитые американцы. Идет такой лощеный парень поздно вечером по темному парку, получает по голове и, естественно, теряет сознание. Усыпляют хлороформом, везут в подпольную клинику, где хирург сноровисто проводит операцию по удалению глаз – на донорские нужды. Вкалывают анальгетик, везут обратно. Просыпается такой амбициозный, энергичный и готовый к покорению вершин бизнеса яппи – а глаз-то нет… И ОПГ работает грамотно, полиция бьется лбом об стенку – никаких следов. Кошмар, конечно, начнется, когда поймут врачи-убийцы, что здоровых, крепких телом людей полно и в России…

Он вспомнил все. И про темноту, царящую в доме. Притушил панику, попробовал перебороть пальбу в голове. Подняться, впрочем, не успел – послышались шаги, и кто-то споткнулся о лежащее поперек коридора тело.

– Блин, бревно положили… – Вспыхнула спичка, и темнота голосом Вернера забубнила: – Константин Андреевич, проблемы? Да что с тобой?.. А я прождал тебя в гостиной, пришлось одному вискарем давиться – и за маму, и за папу… А потом побрел тебя искать.

– Ты меня нашел…

Судя по таймеру в голове, работающему от независимого источника питания, провалялся он минут сорок.

– Не видел никого? – приподнялся на локте Максимов.

– Не видел… А должен?

– Черт… – Пронзительная боль мешала думать. Опершись на плечо коллеги, он поднялся, в двух словах описал ситуацию. Попутно ощупал шишку на затылке – огромная, зараза, но крови нет, тупым бабахнули.

Похоже, вариантов умного поведения больше не осталось. Сжимая зубы до кровавых чертиков в глазах, он доволокся до комнаты горничной и толкнул дверь. Дверь поддалась.

– Ты уверен, что это решение? – озабоченно спросил в спину Вернер.

– Ты все поймешь, – пробормотал Максимов, – ты все увидишь сам… – Он вошел в комнату, нащупал на стене выключатель, включил свет и зажмурился от иллюминации, показавшейся ему невыносимо яркой.

Раздался пронзительный визг – одетая в кружевную сорочку Юля подпрыгнула на кровати и натянула одеяло по самые зубы:

– Не подходите!

Никто и не собирался. В двух шагах от ее постели расплывшейся по полу грудой лежал полковник Косаренко. Живые так не лежат…

…Барсучье лицо коверкала судорога, синий язык, свесившийся изо рта, придавал ему какое-то клоунское выражение.

– Ангел смерти вы наш, Юлечка, – почти ласково произнес Максимов и, обессиленный, прислонился к косяку.

Вошел Вернер, почесал затылок. Хотел приблизиться к телу, но передумал (правильно сделал), прислонился ко второму косяку и взялся сосредоточенно ерошить шевелюру.

Горничная вытянула шею, уронила одеяло и покрылась асфальтовыми пятнами. Можно было предположить, что третья истерика в исполнении Юли по мощи и накалу затмит все предыдущие, сметет сыщиков как торнадо, и театральное училище здесь ни при чем. Но что-то помешало Юле побить прошлые рекорды. Тельце обмякло, глазки закатились, она банально хлопнулась в обморок и обездвижела.

«Влетели, – успел подумать Максимов. – Трудновато будет доказать ребятам, что от ошибок никто не застрахован».

А дальше было такое, что словами не описать, а надо видеть. Высыпали все – и спящие, и те, кто притворялся. Дом наводнила охрана, затопив все впадины и пустоты. Злорадно скалился здоровяк с кусочком пластыря на переносице. Пришла взъерошенная Екатерина, посмотрела на Максимова долгим укоризненным взглядом. Наливался трупной зеленью Пузырь, зачарованно гипнотизируя перекошенное лицо бывшего подельника. Плакала Надежда Борисовна, не способная навести порядок на вверенной территории. Кусал губы Коржак, смурнел и бурчал непристойности Вернер.

Юля потихоньку приходила в себя. Завидев покойника под собственной кроватью, завизжала, замахала ручонками – как будто он уже вставал и расстегивал штаны.

Примчалась похмельная Лизавета – обвела арену мутными глазенками: дескать, что я тут пропустила, почему без меня? – обнаружила любезного любовника в состоянии весьма недвусмысленном, помрачилась рассудком и с воплем: «Га-адина!!!» – набросилась на горничную. Вцепилась в кружевную ночнушку, стащила с кровати. Юля не сопротивлялась, она вообще туго соображала, только плакала и взывала о помощи. Когда два здоровенных охранника оторвали от нее взбесившуюся фурию, на груди горничной красовалась длинная, кровоточащая царапина. Лизавета колотила пятками, материлась.

Наливался праведным негодованием Шалевич – кипел, искрился, исходя многогранной ненавистью ко всем гостям, а особенно к Максимову. Созрев, подошел к сыщику и выстрелил указательным перстом. Сгусток клокочущей ярости поразил Максимова в самое сердце.

– Бездарная ищейка… Конец тебе… Добился своего – удалил охрану из дома?.. – Затем последовал водопад унизительной матерщины, низводящий Максимова до уровня помойного быдла.

Определенная доля истины в словах Шалевича, безусловно, присутствовала, виноватым Максимов себя отчасти чувствовал, но Шалевич явно перебрал – уж очень много неласковых слов досталось на долю сыщика. Вскипев, Максимов ответил тем же – ближайших родственников Шалевича не трогая, но дав ослепительно яркую характеристику самому бандиту и его жизненному кредо. Бандит впал в исступление, схватил Максимова за грудки.

– Допрыгался, Максимов… – От оплеухи сыщик увернулся, из последних сил сдерживая ответное рукоприкладство. Ударь он Шалевича – и Максимову действительно можно ставить памятник на ближайшем кладбище.

– Послушайте, любезный, а нельзя ли поинтеллигентнее? – пришел на выручку Вернер, хватая Шалевича за запястье.

Бандит отдернул руку:

– Прочь, тварь!

– Кто тварь?.. – оторопел Вернер.

– Бордюр, убери этого подонка!

Охранник с очаровательным погонялом и разбитым носом словно того и ожидал – подскочил сзади, врезал костяшками ладони по почкам. Вернер, взвыв, махнул рукой, не заботясь о попадании. Но плюха дошла по адресу – пострадавший в позавчерашней сече бодигард с воплем схватился за нос. Еще один ворвался в комнату – ах как вовремя! Максимов оттолкнул Шалевича – мешаются тут всякие… Вернер изготовился к отражению атаки: мол, помирать – так весело. Максимов вытянул ногу – рвущийся на выручку громила пролетел пару метров по воздуху и впечатался носом в покойника. Бордюр, возжаждав отмщения, позабыл про боль – уже бежал, занося пудовый кулак. Вернер гибко отклонился. Максимов соорудил боковую оплеуху – охранник с треском обрушился на тумбочку, которая мгновенно перевернулась, и если бы парень вовремя не выставил руки, вообще лишился бы носа.

– Мочите их, бездельники! – визжал, потрясая кулачками, Шалевич.

– А ну прекратить драку, ишь разбуянились! – Громоподобный голос перекрыл потасовку.

Драчуны застыли. На пороге стоял Ухватов – собственной персоной. Ярость в глазах.

– Пшли вон!

Побитые охранники гуськом выскочили из комнаты. Ухватов, покачиваясь, вошел, долго и внимательно обозревал покойного. Екатерина изобразила выразительный «но пасаран» и бочком проскользнула в коридор. Высунула любопытную мордашку.

Сан Саныч выглядел больным, изможденным. Медленно поднял голову и почтил внимательным взглядом всех причастных и непричастных к свалке.

– Итак, что здесь происходит?

Шалевич отряхнул колени. С ненавистью царапнул взглядом Максимова.

– А вы не догадываетесь, Сан Саныч?

– О смерти Косаренко мне уже доложили, – Сан Саныч задумчиво пожевал губами, – об избиении младенцев, называющих себя смешно и неприлично охраной, пока еще нет.

– А вам не кажется, Сан Саныч, что пора кончать этот бардак? – визгливо заявил бандит. – Максимов категорически не способен справиться с расследованием, по его вине гибнут люди, а сам ведет себя нагло и возмутительно!

Ухватов помолчал. Поворотился к Максимову:

– Имеются возражения, Константин Андреевич?

Максимов пожал плечами:

– По дому бродит некая личность, Сан Саныч, взявшая себе в привычку убивать людей. Мы искренне хотели найти убийцу. К сожалению, никто не застрахован от ошибок. Если вы считаете, что агентство «Профиль» и в дальнейшем не способно справиться, – воля ваша, вы хозяин. Но не надо на нас натравливать цепных псов уважаемого Дмитрия Сергеевича – мы этого не любим.

– Цепные псы, насколько мне видится, проявили незрелую инициативу, – задумчиво пробормотал Ухватов, – их никто на кулачные бои не уполномочивал. Вы неважно выглядите, Константин Андреевич. Не объяснитесь?

Максимов вкратце описал события текущей ночи. Шалевич фыркнул и вооружился сигарой, окутав себя облаком терпкого дыма.

– Полагаете, Косаренко сознательно шел к горничной? – поморщился Сан Саныч.

– А куда еще? Своим глазам пока еще доверяю. Но это не повод, Сан Саныч, тащить горничную в подвал, включать станок для битья и ударными темпами добывать признания. Все гораздо сложнее. Предлагаю дать ей время успокоиться и разрешить выполнять свои повседневные обязанности. Если не она, то кто это будет делать?

– Хорошо, – тряхнул шевелюрой Ухватов, – решение принято. Вам сутки, Максимов, на поиск убийцы и определение имени заказчика… Впрочем, с последним мы сами разберемся, у Дмитрия Сергеевича наработан неплохой опыт общения с людьми. А к вам, Дмитрий Сергеевич, огромная просьба: воздержаться от провокаций и не чинить агентству «Профиль» досадных препятствий. В противном случае это зачтется в ваш пассив. Вы умный человек, Дмитрий Сергеевич, а дело серьезное. Успехов, Константин Андреевич.

Ухватов выстроил на губах иезуитское подобие дружеской улыбки и вышел из комнаты. Шалевич проводил его презрительным взглядом. Вскинул руку с часами и усмехнулся ухмылочкой гиены.

– Ровно сутки, Максимов, прошу не забывать. Три часа ночи. Не буду огорчать вас рассказом о том, что произойдет в случае ваших крупных неуспехов.

Максимов промолчал. Не дождавшись ответа, Шалевич сплюнул ему под ноги и вышел. Максимов также не стал задерживаться. Переступил плевок и покинул приют многострадальной горничной.

Штормило по-крупному. Он держался из последних сил. Ноги заплетались, словно стебли непослушного вьюна. Он шел по стеночке, буквально сгибаясь от боли. Боль свирепствовала повсюду – от затылка до ног, крутя и разрывая. Екатерина с Вернером догнали его на галерее, когда Максимов слабеющими ногами искал ступеньку, чтобы эффектно с нее свалиться.

– Никаких глупостей, Костик, – безапелляционно заявила Екатерина, хватая Максимова за локоть, – мы же видим – ты ни бэ, ни мэ, ни кукареку. А нам работать с тобой, не забывай. Спать, и немедленно! Быстро в домик, подушку в зубы – и вперед! И не дай бог тебе, Костик, подняться раньше полудня…

– Но у нас нет времени, Катюша, – слабо отбивался Максимов, – я должен что-то делать, изображать хотя бы видимость кипучей работы…

– Он оскорбляет нас своим неверием, Екатерина! – восклицал задетый Вернер. – Он хочет сказать, что мы не можем изобразить видимость кипучей работы! А чем же, Константин Андреевич, мы, по-твоему, занимаемся последние пять лет?

– В общем, не бузи, Костик, – мягко увещевала Екатерина, – допросить фигурантов мы и сами с усами. Постараемся это сделать грамотно. А тебя будем держать в курсе. Вдруг узнаем что-то новое? Топай, Костик, топай… ставь ножку, вторую… ай ты умница… Вот и чеши отсюда рысью.

Безусловно, Екатерина была права. Работник в эту ночь из Максимова получился бы никакой. Держась за перила, он спустился на первый этаж, доволокся до входной двери и, выйдя на улицу… пережил еще несколько неприятных секунд. Что-то зловещее, бледно очерченное, покачивалось на фоне горящего за крыльцом фонаря и, похоже, намеревалось войти в ту же дверь.

«Не охранник», – сообразил Максимов. Фигура явственно напоминала дряхлого, согбенного временем и тяжелой жизнью гориллу. Сутулая, понурая, руки висят. Запах гнили, немытого тела и некачественного алкоголя окутал не утративший способности воспринимать запахи нос. Человек безмолвствовал, дыша хрипловато и тяжело.

– А вы, позвольте осведомиться, что за хрень такая? – слабым голосом поинтересовался Максимов. Не дождавшись ответа, отступил в вестибюль.

Фигура грузно перевалилась с ноги на ногу и косолапо вошла в дом.

Садовник, догадался Максимов. Гуляем по ночам, ваше святейшество?

Не удостоив сыщика своим царственным взглядом, Петрович кривобоко проследовал мимо, завернул за лестницу и побрел в свою каморку.

А Максимов, вспомнив, что он сегодня не сыщик, – вернее, взрывы в голове напомнили, – отправился в свою каморку…

Ноги не слушались. Хорошо его отоварили – перспективно так. Он доволокся до крыльца, взгромоздился на продавленные ступени, где немного передохнул, поплелся дальше. Плюхнулся на койку и мгновенно выбыл из мира времени и пространства.

А в мире сновидений ему также не повезло. Теплая ночь обернулась немыслимой каторгой. Кошмар за кошмаром. Уродливые тени кривлялись и паясничали. Кто-то методично и размеренно бил кувалдой по голове. Оскаленная смерть в белом халате пыталась воткнуть в него шприц со строфантином, Максимов лихорадочно извивался и проявлял чудеса акробатики, увиливая от укола. Квадратная челюсть тупого охранника по прозвищу Бордюр клацала, кусая за нос. Отвратное ржание – корявая конечность с узловатыми пальцами сдирает пластырь с переносицы, образуется рваная, кровоточащая рана с копошащимися червями-паразитами… Лохматая, рогатая харя популярного библейского персонажа – горящие глаза, клыки из оскаленной рыжей пасти… И снова удары кувалды по голове, которая в силу невыясненных обстоятельств обращается в стеклянный шар и уже готова треснуть. Удары все сильнее, звонче…

Он проснулся оттого, что кто-то действительно самозабвенно лупил по стеклу. Серый рассвет набухал за окном, расползаясь блеклыми пятнами по стенам и потолку. В окно без устали тарабанили. Он смотрел на стены и не мог узнать свою каморку.

– Костик, мать твою, ты какого дьявола заперся? – долетел с улицы раздраженный голос Екатерины. – А ну, отопрись немедленно, мать твоя пришла, молока принесла…

Похоже, состояние не улучшилось. Кровавые дьяволята в глазах, тошнота у горла. Он вылез из комнаты, поковылял, держась за стеночки, по коридору.

– А ты знаешь, командир, что изволишь спать на моей кровати? – строго вымолвила осунувшаяся за ночь Екатерина. – Мама моя… – всплеснула руками и прижала их к сердцу, – Косаренко и тот краше… А ну в постель немедленно, не злить меня!

Он опять лежал пластом на Екатерининой кровати, вспоминая ночные события, а Екатерина бегала вокруг него кругами, снимала ботинки, заворачивала в одеяло, прилаживала на горячий лоб мокрое полотенце.

– Вы добились успехов, Катюша? – вопрошал, проваливаясь в бездонную бездну, Максимов.

– Все пучком, Костик, работаем, – уверяла хлопочущая сотрудница. – Новых трупов не поступало, рутина… Результатов, правда, с гулькин нос, зато видимость кипучей деятельности обеспечена на пять с плюсом… Ну что тебе поведать, Костик? Подвода с трупом ушла, результаты вскрытия еще не обнародованы, но скажу тебе прямо – погиб от строфантина. Дом обложен охраной – мышь не проскочит. Обшаривают все комнаты на предмет обнаружения неучтенного лекарственного препарата. Шалевич мечет молнии. Ухватов посреди ночи проводил совещание с уцелевшими корешами. О чем базар, народу не поведали, но разговор велся на повышенных тонах. Установка прежняя – с территории «Борового» никого не выпускать. За непослушание – кара. Фигуранты допрошены…

– К огромному сожалению, все спали… – прошептал Максимов.

– К огромному, да, – согласилась Екатерина, – Проверить их слова невозможно, а психологический аспект не работает. Нельзя сказать, кто из них наиболее взволнован, все взволнованы! Вернер плюнул на это дело и улегся в гостиной… Ах, прости, Костик, я тебе попить принесла.

Спохватившись, Екатерина вскрыла емкость с этикеткой, просунула ладошку под шею больному и вставила в рот горлышко.

– В братской Белоруссии изобрели прохладительный напиток из картошки – это он и есть. Продукт ужасно дефицитный, импортный. Неплохо?

– Прохлаждает, ничего. – Максимов откинул голову на подушки и закрыл глаза.

– Ну ты давай болей, выздоравливай, – заторопилась Екатерина. – Пойду будить наше порождение хаоса, пусть работает, а то уж весь диван отлежал, охрану искушает…

Когда он очнулся во второй раз, в комнате никого не было. Из отпущенного Ухватовым времени минуло десять часов. Практически убежденный, что работа стоит на месте, Максимов натянул ботинки, побрел на улицу.

На крыльце ему сделалось совсем дурно – ноги подкосились, земля свирепо надвинулась. Он схватился за перила, перевел дыхание. Флигель явно не желал отпускать жильца на волю. И резонно, кстати, делал – состояние мерзейшее. Свежий воздух раскрутил карусель в голове. И куда его так грамотно долбанули?

Передохнув, он потащился обратно в домик, обнял унитаз и долго изливал душу в журчащее, проеденное желтизной нутро, пока вконец не обессилел. Дополз до кровати и разом отключился.

«Порождение хаоса» заявилось в начале пятого, когда Максимов начал приходить в себя и даже спустил ноги на пол.

– Гостинцев принес, – обрадовал Вернер, с металлическим лязгом водружая на стол пакет.

– Тяжеловат, – осторожно заметил Максимов.

– Так вестимо, – хохотнул Вернер, – это тебе не пошлые апельсины. – Запустил руку в пакет и извлек увесистый пожарный топорик с красной ручкой и плоским обушком.

– Это гостинец? – посмурнел Максимов.

– Это улика, тундра, – снисходительно объяснил Вернер. – Девять шансов из десяти, что вот этой штуковиной тебя и отхреначили. Пожарный щит на втором этаже видел? Как раз оттуда. Висел обушком вправо. А вот вчера уже висел обушком влево – я мимо проходил, запомнил. Ты же знаешь, у меня феноменальная память…

– Постой, – перебил Максимов, – ты зачем его лапаешь? А вдруг…

– А вдруг бывает только ГБР – группа быстрого реагирования, – доходчиво объяснил Вернер, – еще бывает ГНР – группа немедленного реагирования – но это уж совсем вдруг. О чем это я? Ах да, вспомнил: у начбеза в багажнике по нелепой случайности оказался набор юного криминалиста – так мы эту хреновину измазали кисточкой вдоль и поперек – нет на ней никаких отпечатков. Кстати, я тебе еще один гостинец принес. – С этими словами Вернер извлек из пакета плоскую ребристую фляжечку и сунул Максимову: – Живой водицы испить не желаете?

– Тоже из картошки? – с подозрением принюхался сыщик.

– Ну не знаю, – удивился Вернер, – на этикетке было написано что-то про армянский коньяк.

– Давай дальше. – Максимов с наслаждением отхлебнул и застыл в ожидании чуда. Чудо не замедлило явиться – напиток с изумительными целебными качествами тонко заструился по жилам, сводя к пустяку головную боль.

– Вот и щечки зарумянились, – обрадовался Вернер. – Излагаю дальше. Косаренко, как и следовало ожидать, сгубил строфантин – заключение специалистов. В доме дьявольский препарат не обнаружен – перевернули все два раза и искали в самых неожиданных местах. Шалевич злобствует. Лизавета буйствует – разбила о косяк литровую мартини и не хочет убирать свое же свинство. Марголин прогибается – лично сторожит покои шефа и пускает только по спецпропускам. Черкизова на все забила – сидит в беседке и усиленно моргает. Горничная Юля проплакала полдня, теперь занимается домашним хозяйством. Пока не плачет. Пузырь принял «французского ерша» – вина с коньяком – сломал спиннинг, густо обхамил Екатерину, планировавшую взять у него интервью, и таинственным образом пропал. Последний раз его видели в кустах напротив ворот. Сидел и щелкал на всех зубами. Словом, никаких успехов, Константин Андреевич. Ждем не дождемся твоего возвращения в строй.

– Я скоро приду, – пробормотал Максимов, – вот только подлечусь еще немного…

Возмутительное равнодушие снизошло на сыщика. Он лежал, практически придя в норму, и упорно не желал работать. Абсолютно не хотелось вставать и идти искать убийцу. Душа противилась этому мерзкому занятию. А тут еще внутренний голос злорадно нашептывал: незавидная, дескать, тебя ждет участь, сыщик. И коллегам твоим не поздоровится. Не найдете убийцу – плохо, найдете – еще хуже. Кто из родственников, друзей или коллег на воле знает о вашем местоположении? Да никто – ни одна живая душа. Так задумано. Пыль в глаза: двадцать тысяч на счет – это чтобы не думали чего плохого. Действуйте, ребята. А что фактически на уме у вампиров – покажет только время. Так стоит ли из кожи лезть и рвать жилы?

Удивительный покой на душе у сыщика. За ближних только обидно. В восьмом часу вечера он все же внял угрызениям совести, встал с кровати и выбрался из домика. Но отправился не к зданию пансионата, а немного левее – к озеру. Постоял у основательно сбитых мостков – в деревнях с таких «причалов» бабы полощут белье, а в пансионате «Боровое» отдельные рыбаки таскают карпа. Впрочем, больше не таскают – спиннинг с обломанным удилищем валялся под мостками. Катушку за полторы тысячи долларов хозяйственный вор решил сберечь, демонтировал и уволок в дом. В хозяйстве пригодится…

Максимов задумчиво смотрел на водную гладь, и неизвестно, сколько бы так простоял, не случись за спиной шорох. Он резко обернулся (рефлекс за годы наработал). Знакомая фигура – сутулая, с висящими руками. Пан садовник. Как водится, угрюмый, отрешенный от царящей в усадьбе суеты. В руке засаленная авоська. Вылез из кустов – видать, имел на озере козырный интерес, а тут посторонний. Притормозил под уже зажженным фонарем и хмуро уставился на помеху.

Беседовать с Петровичем – номер пройденный. Максимов молча созерцал садовника как непреложную часть пейзажа, а тот в свою очередь созерцал сыщика. Обычное угрюмое лицо живущего наедине с собой человека. Персона малоприятная, но никак не монстр. Лицо в бороздках морщин, огромные уши, глаза расположены несимметрично. Выпить любит – заметно по мешкам под глазами. Максимов явно занял его место.

Беззвучный поединок продолжался несколько минут. Затем садовник тяжело вздохнул, промычал что-то под нос, развернулся и потопал обратно в кусты. Качнулись ветки, зашуршала листва. Максимов выдрался из ступора и отправился следом – кто бы объяснил, зачем он это делал.

Бытует спорное мнение, что у немых людей со временем портится слух. Но сыщицкая практика доказывает обратное – со слухом у безгласных людей полный порядок и даже чересчур. Поэтому двигался Максимов на значительном расстоянии, стараясь не шуршать. Петрович, впрочем, не оглядывался. Прижимая к груди авоську, пролез через прибрежный кустарник, пересек аллейку, парковку и потащился куда-то за угол, где ухоженный сад переходил в запущенные дебри шиповника и кленового молодняка.

Двое охранников на воротах равнодушно смотрели ему в спину. Один по случаю выразился. Другой гоготнул. Максимов подождал, пока они отвернутся, и проворно перебежал аллею.

Конечный пункт хождения Петровича находился в глубине зарослей. Покосившаяся фанерная сараюшка – для хранения удобрений и инвентаря. Сбитая из разнокалиберных кусочков ДСП, дверь протяжно заскрипела. Петрович вместе с авоськой протиснулся в «помещение». Затворил дверь. Однако вследствие ряда конструктивных особенностей дверь затворяться не пожелала: со скрипом поехала обратно, образовала щель сантиметров пятнадцать и остановилась. Больше и не надо.

Воровато посмотрев по сторонам, Максимов перешел прогалинку и сунул нос в просвет.

Ну что ж, он досыта насытил свое любопытство. Петрович сидел на еловой чурке, вполоборота к двери, и вытрясал из авоськи содержимое. Бутылка водки, пара луковиц, батон «Восемь злаков». Свернул с родимой затычку и с аппетитом приложился к горлышку. Забулькало. Максимов сглотнул. Ложная тревога – Петрович просто искал место, где можно без свидетелей отдохнуть, а заодно поужинать.

Он все же выждал пару минут. Но нет, загадочных событий не дождался. Петрович пил и смачно чавкал луковицей. Расслабился человек. Не привык он к переполоху в доме – вот и лечил расшатанные нервы. Однако определенный интригующий момент в увиденном присутствовал. Водка, которую в охотку потреблял Петрович! Типовая заурядная поллитровка – сероватое стекло, блеклая наклейка. Можно жизнь поставить на кон – не найдет он в загашниках «Борового» столь явного палева! Уважает себя здешняя публика, чтобы травиться сомнительным алкоголем. Да и не пустят Петровича в гостиную, где в баре представлена палитра лучшего отечественного и зарубежного пойла. А тогда выходит следующее. Выходит, что Петрович совершает вылазки за пределы «Борового», в соседний поселок например, – до него километра три, – где просто обязан присутствовать заштатный магазинчик с продукцией подпольных «виноделов». За ворота местного садовника охрана не пустит. Получается, что у Петровича имеются собственные «ворота»… Интересно. А может, питается старыми запасами? Тоже вариант. Однако все равно интересно. Сомнительно, что прожженные алкоголики способны питаться старыми запасами. Они же не белки.

Петрович между тем ополовинил емкость, слез с пенька и развалился на заплесневелых мешках с мочевиной. Сладострастно замычал. Максимов оторвался от косяка, на цыпочках перебежал прогалину и скрылся в кустах.

На землю укладывалась сумеречная мгла, когда он вошел в здание. Из гостиной доносился шум. Резкий голос Лизаветы, невозмутимый – Вернера. Проигнорировав очередной бесперспективный допрос, Максимов поднялся на второй этаж и отправился в западное крыло.

Долговязый референт неприкаянно болтался между покоями шефа и собственной комнатушкой. Тяжелые думы омрачали высокое чело. Увидев Максимова, он мгновенно подобрался и принял боевую позу. Заступил тропу. Максимов сделал попытку обойти слева. Референт качнулся, сместившись вправо. Максимов улыбнулся, шагнул в другую сторону. Марголин сделал то же самое. Баскетболом по молодости увлекался. Максимов произвел обманный финт, ныряя под локоть. Но Марголин не зевал – отпрыгнул назад и широко расставил руки.

– Брысь, – сказал Максимов.

– Я прошу прощения, – ответствовал референт, – но Сан Саныч неважно себя чувствует.

– А в торец? – вежливо осведомился сыщик.

– Простите, – повторил Марголин, – но Сан Саныч неважно себя чувствует…

– Да пошел ты, – возмутился Максимов. – Можно подумать, я себя лучше чувствую.

Сделал новый обманный выпад и искусно пробил защиту противника. Невольно рассмеявшись, устремился к заветной двери. Но Марголин был крепкий орешек. Он догнал Максимова и схватил за локоть:

– Что вы делаете? Хулиган! Я сейчас вызову охрану!

Отвяжись, противный… Максимов несильно стукнул парня в живот. Референт икнул и выпучил глаза. А Максимов вырвал рукав и открыл дверь в царственные покои. Поздороваться не успел – униженный референт отважно бросился на защиту шефа, сцапал Максимова за ворот.

– Стоять! Вам туда нельзя!..

Максимов резко обернулся и отвесил парню затрещину. Голова референта дернулась как у куклы. До чего достали эти цепкие ручонки! Он резко ударил по рукам, и референт взвыл от боли.

– Дима, прекрати бодаться, пусть войдет, – донесся из «палат» слабый голос.

Марголин опустил руки, сильно оскорбленный таким поворотом дела.

– Извини, – улыбнулся Максимов. – Сам виноват. Готов принять верительные грамоты твоих секундантов.

Совмещенная со спальней, VIP-гостиная тонула в серой полумгле. Красиво очерчивались античные вазы на постаментах, полированный стол, опаловые стены, столовое серебро в фигурном серванте. Квадратная кровать у стены – с массивными узорчатыми спинками. В хитроумном нагромождении белоснежных подушек угадывались контуры старика – словно бутылка шампанского, обложенная льдом. Кряхтя, Ухватов подтянулся и принял относительно сидячее положение. Похоже, он и вправду отвратительно себя чувствовал.

– Проходите, Константин Андреевич, не стесняйтесь… Буяним помаленьку? Похоже, у вас входит в правило периодически избивать моих людей.

– Это не со зла, Сан Саныч. – Максимов смущенно потупился. – Просто ваши люди имеют вредное свойство бессмысленно перечить и мешать работе.

Хриплый старческий смешок и новое кряхтение – любая поза, кроме той, в которой кладут в гроб, доставляла старику страдания.

– Простите, Константин Андреевич, кости старые, молодецкие встряски для них уже недопустимы… У вас тоже не слишком бодрый вид. Вы кажетесь виноватым, Константин Андреевич…

– Кажусь, – без выкрутасов признал Максимов.

– Не выходит каменный цветок, Данила-мастер? – помолчав, пошутил Ухватов.

Максимов сокрушенно вздохнул:

– Не выходит, Сан Саныч. Не можем справиться с высокой миссией. Стыдно признаться, но почти двое суток бьемся – и ни с места. По моему глубокому убеждению, здесь нужны опытные следователи с мозгами Ниро Вульфа и хваткой собаки Баскервилей. А я из ситуации вижу только два выхода. Распустить людей и попытаться сделать хорошую мину при плохой игре. Или схватить всех до единого, включая вашего секретаря, Шалевича с Коржаком да, собственно, и вас тоже, извините, посадить в волчью яму и палками выбивать признания. Но тогда, боюсь, признаются все. Кроме тех, кто должен.

Тишина воцарилась – могильная. Было слышно, как комар жужжит по ту сторону окна, не способный продраться через марлевую сетку.

– Вы полагаете, преступник не один? – каким-то странным, надломившимся голосом спросил Ухватов.

– Не исключаю. Творить злодейства без прикрытия в закрытом, напичканном охраной месте – нужно быть вконец безбашенным. А убийце в хитрости и уме не откажешь. Но это так, предположения, Сан Саныч. Где сокрыта истина, я не знаю.

– Истина совсем рядом, Константин Андреевич… – прошептал старик. – Нужно только посмотреть на нее другими глазами… Увы, мой дорогой, – старик повысил голос, – оба варианта меня не устраивают. Идите работайте. Не хочу вам угрожать, это бессмысленно – я вижу, вы выкладываетесь, да и сами пострадали. Буду поощрять, Константин Андреевич. В случае поимки убийцы к назначенному сроку и определения имени заказчика ваш гонорар вырастает втрое.

– Уверены, что это лучший вариант? – уныло мялся Максимов. Не впечатляла сыщика щедрость «патриарха». Имелись веские причины не доверять фантастическим цифрам и твердым обещаниям.

– Идите, дорогой пинкертон. Работайте.

Максимов не мог подобрать нужных слов, чтобы донести до Ухватова что-то важное. Это важное крутилось в голове наподобие замысловатой криптограммы, а он не мог ее расшифровать.

– Идите же, – настаивал Ухватов. – Не то дождемся, Константин Андреевич… прискачут четыре всадника…

– Четыре всадника? – пробормотал Максимов.

– Вы не ослышались, – подтвердил Ухватов трескучим шепотом. – Вы знаете, как называются четыре всадника Апокалипсиса? Голод, Смерть, Война, Бойня… Исполнители божьего гнева. Явятся, когда священный агнец сломает четыре печати с книги, содержащей тайны человеческой судьбы…

– И копытами своих коней растопчут в прах всех грешников, – завершил Максимов. – Откровение Иоанна. Вы верите в возможный конец «тысячелетнего Царствия Божьего», Сан Саныч?

Блажен, кто верует. Хотя, возможно, в чем-то Сан Саныч и прав. Происходящее в «Боровом» для отдельных личностей вполне аналогично предвестию конца света.

– Я не верю, Константин Андреевич, – нормальным голосом заговорил Ухватов, – в обычные дни я весьма далек от Бога. Дела, заботы, все сиюминутное… Просто выдалось несколько свободных часов – мысли странные в голову приходят…

Вполне соизмеримые с криптограммой, терзающей Максимова. Ну что ж, Сан Саныч в этом деле не одинок. У странных людей мысли, как правило, одинаковые.

– Скажите, Сан Саныч, вы женаты? – неожиданно для самого себя спросил Максимов.

Ухватов засмеялся.

– Забавный вопрос, Константин Андреевич… Я вам отвечу – ибо чем-то вы мне симпатичны… О да – у меня имеется хорошая, молодая жена. Такая перспективная особа – уже загнала в гроб парочку мужей. По счету третья, если быть точным. А детей – по разным подсчетам – у меня четверо. И даже два внука… Удовлетворили любопытство? Ступайте же, Константин Андреевич. Пять часов вам осталось.

– Хорошо, Сан Саныч, воля ваша. Выздоравливайте. – Максимов приподнял воображаемую шляпу.

В этот момент в доме раздался какой-то шум. Громкие голоса, крики. А через несколько секунд в апартаменты, не испросив разрешения, вломился взволнованный Марголин.

– Сан Саныч, я прошу прощения, там Пузырь… в смысле, Пузырев… – Марголин вспыхнул как гимназист, – он шумит на весь дом! Прибежал такой взбудораженный, глаза дикие, говорит, что спустился к озеру, а там лежит… мертвый мужчина! Все уже побежали… Что делать, Сан Саныч?

Максимов скрипнул зубами. До написания картины «Восемь трупов, один я» остается совсем немного. Только подождать… Что еще делать? Бежать надо, любоваться. Но что-то странное происходило в голове – внезапный туман, густое липкое облако окутало, как жар из паровой трубы. Резким усилием стряхнул с себя наваждение.

– Сбываются пророчества, Константин Андреевич, как вам это нравится? – прошептал Ухватов. Хорошо, что в полумраке не видно выражения глаз. Один лишь блеск – отчаянный, тоскливый.

– Марголин, оставайтесь здесь, никуда не ходите, – приказал Максимов, – я скоро вернусь…

Он летел по лестнице, перемахивая через ступени, и думал не о том, что разобьется, как куриное яйцо, а о том, что двое суток совершает неправильные поступки. Но тревога есть тревога – надо бежать… Когда он выскочил на крыльцо, толпа людей уже неслась к озеру. Уже стемнело, но фонари горели. Умчались все – охранники, прислуга, постояльцы. Максимов завертелся в растерянности. Имеет он право уподобляться прочим? Коллеги в гуще толпы – сами справятся. Он бросился влево, намереваясь выйти к озеру со стороны кустов. Убийца, если труп в реальности существует, воспользуется кустами неизбежно! Не пойдет он напрямую к дому! Кустов там тьма-тьмущая – легко пробежать до восточных ворот и, пользуясь рассеянностью охраны, убраться восвояси. Он сам этим вечером подобный финт провернул. Максимов пробежался по пустынной аллейке и погрузился в хитросплетения зарослей…

На старой «козьей» тропке, где час назад он выслеживал Петровича, никого не было. Максимов метнулся в одну сторону, добрался до аллеи – побежал в другую. Скрипя зубами, сообразил, что опоздал – поздно выслеживать зверя! Матюгнувшись в сердцах, взял курс на озеро…

Театр, мать его. Кокетливый фонарик доходчиво освещает место действия. Сгрудились все, кто к моменту инцидента находился в доме, включая туповатую охрану. Спуск к воде, песчаный пятачок… На этом пятачке сегодня вечером удил Пузырь, доламывая спиннинг. Но Пузырь вроде живой – не станет же трубить о собственной смерти! У самой воды, зарывшись лицом в глину, лежит мужчина. Ноги колесом, одежда бесформенная, невзрачная, грязная. Рукав задрался, обнажив увитое синевой вен предплечье. Знакомая фигура. Да это же садовник! – осенило Максимова.

Народ глухо ропщет, теснясь на тропинке. От толпы отделяется охранник с настороженным лицом, облизывает губы, склоняется над телом и одним рывком его переворачивает!

И мгновенно дружный гогот оглашает окрестности! Слетает напряжение. «Покойник» в стельку пьян! Он мычит что-то невнятное, водит водянистыми глазами, отталкивая брезгливо склонившегося над ним парня: изыди, мол, сатана! Добрался все же старик до своего любимого местечка – доковылял и рухнул без сил. Устал на вредной работе. Рука безвольно падает, богатырский храп взмывает к небесам. Народ гогочет. Охранник, тупо ухмыляясь, нашаривает что-то рядом с телом, поднимает и предъявляет публике – пустая бутылка серого стекла. Возбуждение нарастает – кто бы мог подумать, что единственный юморист, не говоря ни слова, способен вызвать такое нездоровое веселье.

– В озеро его, Хасан! – хохочет бледный Пузырь. – Бросай в озеро, пущай трезвеет!

Максимов с изумлением смотрит на предложенную его вниманию сцену. В ней нет ничего веселого, она предельно зловеща и вызывает только дрожь. Зарисовка из бытия сумасшедшего дома. Он не может избавиться от мысли, что происходит что-то не то, он упустил существенную деталь.

Народ расслаблен и явно забывает, где находится. Предохранители сгорают – даже у тех, кто на службе. Охранников не меньше полудюжины. Хихикают, словно им палец показали. Физиономия Шалевича на переднем плане – осунувшаяся, с резко обведенными скулами. Тонкие губы кривит усмешка. Коржак, как водится, под боком. Руки в карманах, сдержанно ухмыляется. Пузырь изрыгает непристойности. Юля теребит фартук и делает попытки улыбнуться. Надежда Борисовна прыскает в кулак – хотя глаза невыразительны, а лицо выглядит каким-то сдутым. Лизавета ядовито вторит Пузырю…

Сотрудники «Профиля» на заднем плане. Всеобщее веселье не для них. У Вернера явные перебои с чувством юмора – он мрачно пялится на толпу и не может взять в толк, почему такой кураж. Екатерина ищет глазами Максимова – находит и хлопает ресницами. Скверно на душе. Максимов отрывает глаза от толпы, смотрит наверх – в середине открытого пространства красуется громада дома – и вдруг с ужасом обнаруживает, что в доме не горит свет!

…Нигде не горит! Ни в окнах, ни в вестибюле. Темная махина на фоне иссиня-черного неба. Чубайс обесточил? Долги накопились? Но тогда и фонарики бы не горели. А они горят! Пробки выкрутили? Рубильник опустили? Дурные предчувствия дыбом взметнули волосы. Народ продолжал хохмить и балаганить. Полный сюрреализм… Максимов закрыл глаза, мотнул головой, открыл – картина не менялась. Скверны дела твои, боженька…

Народ пока не обращал внимания на то, что творилось за спиной. Максимов бочком отступил в кусты, протиснулся сквозь упругие ветви и рванул напрямик – через поляну, подтянутую шеренгу бульденежа, безжалостно топча газоны и клумбы. Взлетел на крыльцо, рванул дверь.

Темнота в холле – значит, не почудилось. Он не мог вспомнить, где щиток, да и черт с ним… Ориентируясь по памяти, на ощупь нашел боковую тумбу слева от лестницы, нащупал ступени. Пока одолел первый пролет, глаза привыкли к темноте: проступили контуры предметов: монументальные перила, балюстрада над головой. Обозначились ступени – Максимов прибавил скорости, прыжками вознесся на второй этаж и побежал в западное крыло. Ворвался в узкий коридор – бежать дальше остерегся, можно шею сломать – прижался к стеночке, пошел медленно, перебирая руками. Поворот, другой. Сбавил скорость почти до черепашьей – вытянул руку как слепой.

– Марголин, – произнес негромко, – это Максимов…

Произнес и сразу споткнулся обо что-то лежащее поперек коридора. Сердце загремело в пятки. Оглянулся на всякий пожарный – мало ли какая нечисть за спиной, сел на корточки, щелкнул зажигалкой. И чуть не заорал от злости и бессилия! Пламя высветило залитое кровью лицо референта. Пробитый череп, кровь выходит толчками, лужа под головой растекается, близится к ботинкам. В шаге – компактный стальной ломик, заляпан красным. Убийца выронил? Растерялся, не стал искать в темноте? А с чем на Ухватова пошел?.. Максимов отшатнулся, вскочил на ноги. Дождались судного дня…

Поднял руку с зажигалкой, снова высек пламя. Дверь в апартаменты напротив – закрыта неплотно, видна щель. Побывали непрошеные гости… Он кубарем вкатился в апартаменты (циркач, блин, на руках походить осталось), вскочил на ноги и прижался к стене. Интуитивно понял: нет здесь никого. Из живых никого… Машинально хлопнул по выключателю, бесполезно. Тогда на цыпочках отправился в глубину комнаты, реконструируя в памяти расположение предметов. Что-то хрустнуло под ногами. Осколки… Кровать оказалась ближе, чем он думал – ударила по коленям, ошеломила. Уговаривая себя не паниковать (ведь жив еще, не помер…), он снова прибегнул к помощи карманного «кресала».

Ситуация вкратце такова. Убийца проник в комнату, обезвредив неопытную охрану. Понимая, что мобильность у жертвы низкая и находиться она может только в кровати, убийца хладнокровно приблизился к объекту, поднял с тумбы увесистую расписную античную вазу и опустил Ухватову на голову. Днище раскололось, осколки разлетелись по полу, по кровати. Возможно, Ухватов пытался приподняться, взглянуть убийце в глаза, но вряд ли у него это получилось. Удар пришелся в висок, убив мгновенно. Так и лежал Сан Саныч, обложенный подушками, весь в осколках, глаза навыкат – маленький, скукоженный, мертвый на все сто…

Вот и все. Своим дурацким поступком убийца подписал Максимову с компанией смертный приговор. Испытывая нарастающий ужас, он побежал к двери. Время поджимало. Люди наверняка уже в доме. Он ворвался в коридор, перепрыгнул через референта и с разгона в кого-то ткнулся!

Размазать неприятельский нос Максимов не успел. Атакующую конечность ловко перехватили.

– Ну что за мода ручонки распускать, не спросив имени, – забубнила темнота голосом Вернера. – Свои, Максимыч, опомнись…

– Отлично! – Груз с души свалился кубарем. – Катька где?

– Здесь я, Костик, здесь, – пискнула невидимая мышка. – Я видела, как ты рванул в дом, еле Вернера за собой утащила… Слушай, что за чертовщина, почему свет отключили?

Он непроизвольно вытянул руку, ткнулся в приятную округлость. Екатерина не возражала – дышала тяжело, сладострастно.

– Мы в пролете, коллеги, – торопливо заговорил Максимов, – Ухватов нас покинул…

– Черт! – воскликнули хором коллеги. – Строфантин?..

– Ваза.

– Какая ваза?

– Античная. Вернее, не совсем. Подделка. Да какая разница – качество гарантировано! Ищут нас на том свете, чуете? Теперь Шалевича не остановить, он прибьет нас в бешенстве, и правильно сделает. Выбираться надо из этого гадюшника…

– Куда, Костик? – отчаянно пищала Екатерина.

– Да хоть куда. В прокуратуру, к представителю президента. Должны же быть в двухмиллионном городе неподкупленные люди! Уж лучше делать что-то, чем дожидаться конца!

– Давай, – толкнул его в плечо Вернер. – Пока неразбериха со светом, проскочим…

В доме нарастал шум. Громыхала охрана. Кто-то поскользнулся, звонко выругался. Все валили через парадный вход. Максимов потащил своих на северную лестницу. Спускались гуськом, дрожа от возбуждения. Екатерина стучала каблучками, Вернер чертыхался. Бегом до застекленной двери – и в сад…

– Быстрее, коллеги, быстрее, – торопил Максимов. – Кто последний, тот моет посуду…

К счастью, никому не пришло в голову перекрыть северный вход. Аллейки, кусты… Горел всего один фонарь, да и тот лишь для пикантного украшательства – мерцания хватало ровно на то, чтобы привлечь густое облако мошкары. Троица пронеслась по аллее, свернула в сторону – безжалостно топча цветущие клумбы.

– Костик, а давай не так быстро… – задыхалась Екатерина. – Ты не пробовал в качестве эксперимента бегать на шпильках?..

– Руку дай. – Он схватил ее тонкую кисть. – Еще немного, ребята, поднажали… Есть тут одно местечко, отсидимся, если не поймают…

– Думай, мыслитель, думай, – ерничал на бегу Вернер. – Объясни мне только одно, Максимыч, как можно сбежать из запертой клетки?

– Не знаю, коллеги, но что-то мне подсказывает, что выход можно найти…

Они пробились через заросли жимолости, пересекли дорожку и вбежали в кусты, укрывающие домик, облюбованный Петровичем. Кривая конструкция Максимову не пригрезилась (хотя и было такое подозрение). Сколоченная из фанерного хлама, прогнившая, зияющая дырами – стояла уныло посреди крохотной полянки. За приоткрытой дверью – чернота. Явственный гнилостный душок. Он вошел первым, пригнувшись, опустился на колени, зашарил по земле. Довольно быстро в районе еловой чурки нашлась щепа. Подождав, пока сухое дерево разгорится, поднял высоко над головой.

– Западня в западне, – ухмыльнулся Вернер, недоверчиво озирая убогую клетушку. Обломки деревянной тары, три-четыре чурки в углу, инвентарь у входа. Груда мешков, подпирающая дальнюю стену, издавала едкий, вонючий запах.

– Под мешки, – скомандовал Максимов. – Закрыли рты – и за работу. Неприятно, коллеги, но умирать еще неприятнее. Предлагаю не упускать последнюю возможность.

– А сколько там в запасе? – поежилась Екатерина.

– Секунд двести. Екатерина, держи свечку.

Груду разбросали за пару минут, подгоняемые отдаленными криками. А затем сложили заново – полукругом, в два мешка высотой. Вернер загрузился первым, взяв на грудь половину центнера, следом Екатерина, последним разместился Максимов, надвинув на себя заранее заготовленные кули. Вонь стояла нещадная.

– Мочевина, – уважительно заметил Максимов.

– И не только… – сипела Екатерина с таким напрягом, как будто ей уже перетянули горло.

– Дерьмо коровье… – чуть не плакал Вернер.

– А этот костюм, уважаемые коллеги, между прочим, стоил мне апрельской зарплаты, – жаловалась Екатерина. – Объясни, Константин Андреевич, нам положена за эту порнуху хоть какая-то компенсация?

– К черту компенсацию, – фыркал Вернер. – Предлагаю проиграть события, последующие за нашим бегством. Вспыхивает свет. Охрана находит свежие трупы. Нас нет. Шалевич мечет молнии и мгновенно ставит в ружье бойцов. Сколько штыков у бандита в наличии, порядка дюжины? Часть обшаривает дом, другая – территорию. Учитывая скорбный факт, что из поместья просто так не выбраться, ребята не спешат, работают тщательно. Круг поисков сужается. Вопрос на засыпку: сколько времени нам отпущено? Молиться можно?

– А кто-то из толпы обязательно вспомнит, что Максимов появился на озере позднее всех, – капнула дегтя Екатерина. – Рождается стройная версия: а не Максимов ли прикончил господина Ухватова и его любезного секретаря?

– Предлагаю заткнуться, – шикнул Максимов.

Топот на поляне подтвердил, что помолчать уместнее, чем спорить. Дверь сарая с противным скрежетом распахнулась. Фонарь осветил стены, попрыгал по мешкам, лежащим как-то чересчур уж аккуратно.

– Нет никого!

– Вперед! – прохрипел старший группы.

Дверь забилась в петлях, отброшенная сильной пяткой. Топот на поляне затихал.

– Экие, однако, торопыги… – облегченно потянулся Вернер. Груда запакованной вони грузно прогнулась.

– Да пошли они… – Екатерина энергично завозилась, отвалила мешок и с брезгливыми стенаниями принялась выбираться. Вернер взвыл – захрустела отдавленная нога.

– Ты куда? – спохватился Максимов. – Лежать, Катька… А вдруг вернутся?

– Да пошел ты… – позабыла о своем интеллигентском прошлом Екатерина. – Я ж не йога просвещенная – лежать тут заживо погребенной…

Пришлось вставать всем – возвращать на место Екатерину было бы занятием неперспективным. Максимов добежал до двери, сел на корточки, высунул нос. Охрана удалялась – голоса перекликались где-то в зоне парковки.

– Ну и? – резонно поинтересовалась Екатерина.

– Садовник Петрович потребляет паленую водку, – задумчиво сообщил Максимов.

Вернер хмыкнул:

– Начал издалека.

– Не найдет Петрович в пансионате «Боровое» паленой водки. Обыщется – не найдет. Я согласен присягнуть – имеет этот блаженный алкоголик дыру для собственного потребления. Но где?

– Уж проще в стоге сена искать иголку, – справедливо заметила Екатерина, – или в солнечный день, имея в запасе бездну времени и благожелательные отношения с дружелюбной охраной…

– Тащиться на обратную сторону поместья отрезвлять Петровича? – скептически поцокал Вернер. – Номер, конечно, смертельный. Но глу-упый…

– Да, – решился Максимов, – глупый. Надо идти к воротам. Только внезапность нам поможет. Ну и Бог, конечно… В общем, так, коллеги, слушаться меня беспрекословно, плюрализм засуньте в задницы, и прошу учесть – основную часть пути передвигаться будем ползком…

Дождь собрался, как всегда, не вовремя. Крупные капли молотили по крышам машин – охранник, стороживший парковку, забрался под сосну и курил в кулак, тоскливо озирая вверенную территорию. За парковкой вполне отчетливо просматривались ворота. Добротное сварное железо – такое кенгурятником не выбить. Будочка-теремок с миниатюрной елочкой у крыльца. В теремочке свет горит – есть там кто-то. Тени в окне шевелятся… Похоже, Максимов крупно недооценил перевес противника. Из будки выбрались сразу четверо, видно, получили сигнал из дома. По аллее кто-то бежал, направляясь к воротам. Фигура коренастая – не Коржак ли?.. Максимов напряженно всматривался. Нет, не Коржак. Эмоций многовато. Человек энергично жестикулировал – подбежал к привратникам, стал им что-то горячо втолковывать. Один из инструктируемых тотчас же вошел в будку, еще один остался киснуть под дождем, а двое побежали к пансионату вместе с посланцем. Забавная математика – из четверых осталось двое. Плюс бездельник на парковке. Кстати, этот индивид и требовал первоочередного внимания…

Максимов подобрал камень на дорожке, пригнувшись, добежал до разлапистой елочки и начал поджидать удобного момента, притоптывая от нетерпения. К счастью, страдальцу на воротах этот беспримерный героизм очень быстро осточертел – он прыгнул на крыльцо и скрылся в будке. Весьма оправданный поступок. И ужасно своевременный. Портил картину только лоботряс под сосной. Но и этот на мгновение притупил бдительность – выбросил окурок, полез под пиджак за новой сигаретой. Максимов швырнул камень в ближайшую машину – серебристый «харриер» с алой молнией на борту. Сигнализация, как и ожидалось, не работала – кому придет на ум включать сигнализацию в закрытом заведении, где все свои? Звонко чиркнуло по двери – страж встрепенулся, вытянул шею. Максимов выскользнул из-за елочки, в пять саженных скачков достиг охранника, прыгнул тигром. Свалились оба, противник вякнуть не успел – схлопотал ребром ладони в основание шеи. Поплыл, болезный… Свои уже подбегали – бесшумно, словно призраки. Максимов поднял оброненный парнем фонарь, сунул Вернеру.

– Шурик, быстро осмотрите машины на парковке. Если с ключами – хватайте. Дверь закрыта – разбивайте стекло. Но не шуметь раньше, чем я подам знак. Действуйте.

– А ты? – икнула Екатерина.

– Прогуляюсь.

Объяснять свои поступки – дохлый номер. Он сам не до конца разобрался в своих намерениях. Перевернув бесчувственное тело, впопыхах его обшарил. Кобура под мышкой – просто бальзам. Увесистый вальтер – отличное подспорье в безнадежном мероприятии (за успех которого давно пора бы выпить). Сжимая рукоять, низко пригнувшись, он побежал мимо парковки.

– Слышь, командир, – зашипел из-за ближайшего кузова Вернер, – «гелентваген» тебя устроит? Имеется ключ в зажигании, комфортный салон, сигнализация отключена…

– Устроит, действуй… – Спасаться бегством на навороченном «мерседесе»? Еще не доводилось. Но в жизни надо испробовать все, пусть будет «мерседес»…

Стремительным маршем он пронесся от стоянки до будки, взлетел на крыльцо и, пинком распахнув дверь, влетел в караулку.

– Замерли, гаврики…

Парни бдили – похвальное рвение. Долговязый с готовностью вздернул руки, выкатил глаза. Второй сидел на стуле – лысина мокрая, весь взъерошенный, глаза болотные, пустые. Вариация паука, и движения какие-то зоологические – вкрадчивые, обманчиво безвредные. Он как бы ненароком повернулся боком, правая ручонка поползла по поясу. Максимов рассвирепел:

– Я сказал, замерли! Стреляю просто так, от шибкой дури, непонятно?!

Долговязый врубился с полуслова. Стоял не трепыхаясь. Второй соорудил опасную ухмылку. Водянистый взгляд отяжелел, налился злобой. Такие взгляды способны доставлять массу неприятностей. Вплоть до сглаза – так называемый «механизм психического бумеранга»… Но ручонка озоровать перестала, хотя пальцы и продолжали шевелиться, будто паучьи лапки.

– А теперь двумя пальчиками – оба! – достали пушки, сняли рации, аккуратненько положили на пол и пнули сюда.

Максимов отодвинулся от двери, прижался к стенке.

– И учтите, пацаны, я сегодня наблюдательный и злой. Так и хочется кого-нибудь убить.

Охранники повиновались. Без особого, конечно, рвения, но в целом без нареканий.

– И куда же ты, родной, собрался? – процедил «паук». – Из этого леса нет дороги, ты ничего не напутал?

– А я, однако, попробую, ладно? – Максимов героически улыбнулся, наблюдая, как у ног образуется кучка железа. – Теперь ты, – ткнул стволом в «паука», – живо на пол, ноги врозь, ручонки за голову. Возражения потом. Аты, – переместил ствол, – открывай ворота. Живо!!! – заорал для пущей доходчивости.

Парень позеленел от страха. Пулей метнулся к пульту, судорожно отыскал кнопку-грибок, утопил в панель. Коллега неохотно укладывался на пол, косясь недобрым глазом. Забурчал движок. Ворота за бортом заскрипели.

– И ты ложись, – приказал Максимов долговязому. – Две минуты не шевелиться.

Не переставая целиться, он ногой выгреб за дверь железо, сбросил с крыльца. Попятился, выбрался на улицу, махнул рукой. «Паук» зашевелился.

– Лежать! – рявкнул Максимов.

Дождь свирепствовал, барабаня по затылку. На парковке заревел двигатель, слепящий свет фар озарил ворота, будку с завитушками, одинокого сыщика с пистолетом. Утробно рыча, подкатил вороненый джип с трехлучевой звездой на капоте. У распахнутых ворот замедлил скорость.

– Проезжай за ворота! – крикнул Максимов. Фигуры в прицеле становились мутными, теряли резкость.

– Понял, командир, – осклабился в разбитое окно Вернер и рывком подал машину вперед.

И вдруг со стороны пансионата загремели выстрелы! Кто-то завопил – истошно так, с надрывом. Не должен этот джип выезжать, а он выезжает!.. Было видно, как с ярко освещенного крыльца скатываются люди. Двое бегут от озера, размахивая руками. Зло ругнувшись, Максимов выбросил в кусты пистолет (он миссию выполнил, а таскать с собой – полное самоубийство) и помчался к машине. Прыгнул на заднее сиденье. И в самом деле мягкое, комфортное…

– Гони!

Вернер утопил педаль.

Екатерина повернула трясущееся лицо:

– Ты в порядке?

– А то! – воскликнул Максимов, приподнимаясь. Уперся головой в велюровую обивку. Свет фар прорезал плотную чащобу. Елочки толпятся… Асфальтовая дорожка виляет вправо, теряется во тьме – по ней теоретически можно выбраться на шоссе. А налево еще одна – отгибается от первой, тянется вдоль пансионата и пропадает где-то в лесу.

– Давай налево! – Он перегнулся через Вернера и резко вывернул руль. Стена деревьев метнулась в глаза. Безбожно матерясь, Вернер ударил по тормозам.

– Ты что, командир, белены облопался?! Похоронить нас хочешь?..

– Налево, говорю! – рычал Максимов. – Нехоженые тропы, Шура! Для них это будет неожиданно!

– В лесу, говорят, в бору, говорят!.. – истерично хихикала Екатерина.

Подгоняя себя горячим словцом, Вернер переключил трансмиссию, сдал назад и неуклюже вписался в аллею. К сожалению, время играло не на агентство «Профиль». Не все из подчиненных Коржака оказались неповоротливыми и боязливыми. Погоня вынеслась за ворота буквально по пятам – громоздкий «лендкрузер» миновал пропускной пункт и грузно разворачивался. Фора минимальная – и Вернер это в лучшем виде понимал. «Гелентваген» мчался по ночной аллее, исправно уворачиваясь от вылезающих на обочину деревьев. Фары висящих на хвосте держались в удалении. Рисковый участок – слишком узенькая дорожка, а в дальнейшем и вовсе сузилась, ветки скребли по окнам – пришлось сбрасывать скорость и до ближайшего поворота тащиться черепашьим шагом.

За поворотом дорога вновь расширилась, красавицы ели отступили, освобождая проезд, у обочин образовались водоотводные канавы, заросшие чертополохом. Мелькнули резные ворота, фрагмент ограды. И снова стена чащобы. Погоня гладко вписалась в поворот, поддала газу – загрохотали выстрелы.

– Ложись, Екатерина! – крикнул Максимов, падая на сиденье. Трясущаяся голова сотрудницы испарилась; лишь кряхтение и мольба гнездились под панелью.

Стреляли, разумеется, на шару, но Вернера заколбасило – джип вильнул, едва не клюнув носом в обрывистую канаву, помчался на другую обочину и снова чудом избежал падения. Машину затрясло. Лихорадочно вертя баранку, Вернер принялся озираться – паника прошибла. «Гелентваген» продолжал выписывать кренделя, замедлил скорость. Советовать что-то в этой ситуации – дело наиглупейшее – Максимов помалкивал, вцепившись в ручку над головой.

С большим трудом Вернер выровнял движение, добавил газу. Но роли это уже не играло. Водитель «лендкрузера» был парень не промах – фары приближались с фантастической скоростью. Стрельба оборвалась. Размеренно гудя, капот погони поравнялся с джипом. Оторваться Вернер не успел. Водитель крутанул баранку. Треск сминающегося железа – «Гелентваген» развернуло влево, бросив на обочину. Опасный трюк, но Вернер на него решился – нажал на газ одновременно с выворачиванием руля. Нависнув колесом над канавой, машина тем не менее не рухнула, неслась дальше, но толку? Джип погони теперь возник у правого борта. И ударил более грамотно – над задними колесами! Салон затрясся. Екатерина с воплем явила мордашку – растрепанную, искаженную от ужаса, завертела ею по сторонам.

– Гони, Шурик! – Они двигались каким-то странным образом – машина вроде ехала, но как-то боком, нелогично. А сзади ее подпирал «лендкрузер». Рычал возбужденно. Внезапно сбросил скорость, оторвался и в тот же миг рванулся, чтобы ударить заново.

– Тормози, Шурик! – взвизгнула Екатерина.

– Какая ты непостоянная, Катька… – каркнул Вернер. – То «гони», то «тормози»… – Он вцепился в руль мертвой хваткой, ожидая удара. Завыл в нетерпении. Удар не замедлил. Долбануло так, что все вокруг завертелось каруселью – Максимов отпустил ручку – его вдавило в сиденье и швырнуло, благо спинки мягкие – не расплющило. Екатерина клацнула зубами. Вернер – умница – не подвел, держал машину. Но они уже ехали практически перпендикулярно дороге!

– Тормози, Шурик! – заклинило Екатерину. – Кто же так ездит, блин, неуч!!!

– Учиться пойду! – рявкнул Вернер. – Повышать свое водительское мастерство!

– Я знаю одну хорошую инструкторшу, – бросил зачем-то Максимов. – На днях ей, правда, срок впаяют – лет пятнадцать за тройное убийство…

На этом месте Вернер и проявил отчаянную изобретательность. Явно с горя. Он выжал газ до упора, одномоментно провернув баранку вправо. И в тот же миг нажал на тормоз. Джип лихо развернуло, тряхнув напоследок и погрузив задними колесами в кювет. Преследователи, потеряв «буксир», явно растерялись. Пронзительно завизжали тормоза, крутобокий японец дал вираж, но, по инерции продолжая движение, пролетел метров двадцать и прочно погрузился в водосток. В салоне громко выражались. Водитель насиловал движок, пытаясь добиться невозможного, но передние колеса все глубже уходили в яму. «Гелентвагену» выбираться из канавы оказалось проще. Яростно вертелись колеса – миллиметр за миллиметром, выметая брызгами жидкую кашу… С простуженным ревом машина взгромоздилась на дорогу. Вернер лихорадочно работал рычагами, разворачивая капот по курсу. Сидящие в «тойоте» запоздало сообразили, что сели они надежно, – захлопали дверцы, какой-то храбрец карабкался из канавы на проезжую часть.

– Гони… – сладострастно выдохнула Екатерина.

Вернер дал по газам. Человек, летящий наперерез, отшатнулся, рыбкой убрался в канаву. Снова замелькали елочки, полоса асфальта в перекрестье фар…

– Быстрее, Шурочка, быстрее… – чувственно стонала Екатерина. – Ну хочешь, я тебе за просто так отдамся… Все твои трещинки, все твои родинки перецелую… особенно такую эротичную, под левой грудью…

– Не хочу, Катька, ну тебя на фиг… – истерично ржал Вернер. – Я уже достиг высокого полового наслаждения, обойдемся без посторонних…

– Какая-то странная у него родинка, – бормотал Максимов, – «ДМБ-92»…

– А ты откуда знаешь? – рявкнул Вернер.

– Так у тебя же в комнате фотка висит, ты в обнимку с корешами из десантуры…

– И все при родинках, – развеселилась Екатерина.

Веселье оказалось несколько преждевременным. Вторую машину, набитую головорезами, позорно проворонили. А могли и догадаться, что автотранспорта у клевретов Шалевича больше, чем у мэра. Сразу две машины прошли далекий поворот и помчались по прямой…

– Да пошли они в баню! – гневно завопил Вернер, всей массой наваливаясь на акселератор.

– Уйди от них! – взвизгнула Екатерина. – Вернер, родненький…

Но и у этих парней намерения были не менее воинственными. Рассусоливать они не стали – еще на дальних подступах открыли шквальный огонь. И снова завибрировал салон, заскрежетало многострадальное железо. Свинец хлестал по корпусу, разлетелось заднее стекло, осыпав осколками Максимова.

– Уроды, блин! – заголосил Вернер. – На поражение бьют! Умышленное причинение смерти – статья сто пятая часть первая!..

Екатерина скрючилась под сиденьем, тихо поскуливала, Максимов свернулся на полу. Даже Вернер сполз под руль, и очень кстати – лобовик под градом пуль затрещал, сморщился, как бумага, и с неприятным хрустом вывалился на капот… Одна из пуль пробила заднее колесо. Справляться с управлением уже возможности не было. Последнее, на что сподобился Вернер, – отыскал среднюю педаль… Мучительный тормозной путь, мерзкий визг протектора, водосток… Машина встала дыбом, задрав задние колеса, и Максимов, спасая себя от кувырка в разбитый ветровик, обнял спинку сиденья.

Конец машине. Уже не роскошь и не средство…

– Мамочка, забери меня отсюда… – жалобно молила Екатерина.

Вернер ругался высоким штилем. Становилось светлее – погоня, слепя фарами, приближалась. Голова внезапно вспыхнула разноцветной болью – давно ее что-то не было. Приключение начинало принимать утомительный характер.

– А ведь нас еще не поймали, – как-то зачарованно догадался Вернер.

– Точно, – бросил Максимов. – Бежим отсюда! – Повернул ручку, ногой распахнул дверь и с метровой высоты сверзился в канаву. Плечо отзывчиво выстрелило. Он рванул переднюю дверцу, выволок за локоть Екатерину, схватил за талию, приподнял, вытолкнул из канавы.

– Как твои лодочки, Катюша?

– На завязочках… – стонала Екатерина. – Их оторвать можно только с ногой…

Проверка на мужество в реальных боевых условиях только начиналась. Они ворвались в лес, будоража лапник – как раз в тот момент, когда первая машина поравнялась со вздыбленным джипом. Но не остановилась, промчалась дальше. Ушла за поворот и только там завизжала тормозами. Вторая стала, основательно не доехав.

«В клещи зажмут», – догадался Максимов. Пропитанный водой покров из опавших хвоинок податливо чавкал под ногами. Ельник сгущался. Не предназначены обильные еловые заросли для того, чтобы носиться по ним сломя голову. И тропок не предусмотрено. Он помнил, как сопливым пацаном на корточках ползал по замшелому ельнику, сгребая маслята. Подняться невозможно – только на четырех конечностях…

Екатерина ныла, что в гробу она видала эти адские грибные места, хочется домой, в ванну, да будет проклят тот день, когда она еще раз отправится в путешествие с несносными мужиками. Чертыхался Вернер. Курить хотелось просто зверски.

– Я не пролезу… – всхлипывала Екатерина, застряв между стволами. – Костик, дай руку, вытащи меня отсюда…

– На коленях, Катюша, на коленях, – приговаривал Максимов, шаря рукой на голос.

Ельник кончился внезапно. Открытое пространство, поросшее травой, а за ним разреженный сосняк с очажками подлеска. За спиной, в пугающей близи, отрывистые голоса – охранники перекликались, чтобы не заблудиться.

Екатерина со вздохом облегчения опустилась в траву.

– Никаких привалов! – рассвирепел Максимов. – Нас еще не поймали, Катюша. Вот поймают, тогда и отдохнешь.

Он схватил ее за талию, поволок к сосняку. Споткнулся о корягу – повалились оба. Вернер пришел на выручку, но и сам запнулся.

– Пошли, родимые, пошли… – хрипел Максимов, буксуя в месиве из травы, иголок и размокшей почвы. Насилу добрели до сосняка. Оглянулись как один – фора есть: охрана тоже завязла в дебрях.

– Костик, объясни… – повисла на плече Екатерина. – Не хочу умереть дурой… Кто убил этих троих?

– Четверых, – поправил Вернер.

– А я откуда знаю? – удивился Максимов. – Расследование прервалось на самом интересном месте. Екатерина, твоя тяга к знаниям просто бесит! А ну пошли!

Они бежали, спотыкаясь о колдобины, увязая в сочном мохе, пока на пути не выросла стена кустарника. Встали, задыхаясь. Екатерина обмякла, зашаталась. Пришлось обнять ее и прислонить к себе.

– За мной, друзья, – сказал Вернер. – Я знаю, куда идти.

С этими словами он раздвинул ветви и смело бросился вперед. Тотчас раздался испуганный крик, хлынула земля вперемешку с камнями, и испуганный крик начал удаляться.

– Что это было, Костик? – вздрогнула Екатерина, поднимая на Максимова блестящие глаза.

«Как романтично», – подумал сыщик.

– Ничего особенного, Катя. Просто наш душка Вернер точно знает, куда идти. Нюх у него отменный – рыло бы еще набить…

И сам застыл, пронзенный обидной мыслью – а ведь знают охотники, куда гнать волчат. Неужели сами себя по доброй воле завели в ловушку?

– Пошли, Катюша.

За кустами ровный лес обрывался. Гигантский разлом – язык не повернется назвать эту пасть в земле оврагом – дальний склон во мгле, даже то, что под ногами, видно с трудом. Шапки кустов, уступы, трещины. Шевельнулось что-то на дне.

– Вы идете или остаетесь? – раздался снизу недовольный голос Вернера.

– Идем, – сказал Максимов.

– Страшно, Костя, – вцепилась в грудь Екатерина.

– Страшно – это запор, Катя. Пошли.

Они катились, как на саночках, со свистом в ушах. У самого дна досадная неровность. Максимов сделал кувырок, защищая мозги руками, и больно шмякнулся хребтом о какую-то глыбу. Екатерина издала предсмертный крик, но не успела разбиться – вкатилась Вернеру в объятия. Отдохнуть он ей не дал – потащил на противоположный склон. Максимов задержался, прислушиваясь, – слева крики, справа крики, и совсем, что характерно, не за горами… Стиснув зубы, он бросился догонять своих.

На этом, собственно, беготня и подошла к концу. Почти отвесный склон – они карабкались, сдирая кожу на пальцах, соскальзывали, падали обратно. Максимову удалось взгромоздиться на торчащий выступ. Протянул руку, чтобы подхватить Екатерину – глина под ногами просела, он провалился в вязкое тесто, потерял равновесие… Вопли нарастали – преследователи с улюлюканьем посыпались с обрыва. Метаться по дну оврага вскоре надоело. Завертели головами, ища естественные укрытия. Слева огни, справа. В клещи берут. В пятнадцати метрах на склоне – нагромождения каких-то глыб. Словно глиняный домик нависал над обрывом, а в один прекрасный день обвалился. Бесформенное что-то, беспорядочное. Побежали, не сговариваясь. Капитулировать никогда не поздно… На поверку глиняная масса оказалась преимущественно каменной – что и подтвердило разбитое колено. А свет от фонарей уже плясал по глыбам – сейчас их обнаружат…

– Нет, ребята, нельзя так жить, – пробормотала Екатерина, забралась на камень и ужом ввинтилась в какую-то узкую щель. На троих там места не было. Вернер заметался, изрыгая отнюдь не молитвы. Мозг работал с перегревом – лихорадочно перебирая варианты. Единственное укрытие – между двух расколотых плит – напротив щели, похоронившей Екатерину. Укрытие так себе – сработает до того момента, пока кто-нибудь с ним не поравняется.

– Не удалась виктория, командир, – замогильно резюмировал Вернер. – Пошли сдаваться.

– Лезь, – пихнул его Максимов к расщелине.

Машинально мозг отмерял секунды – хотя нужды и не было. Двадцать восемь, двадцать девять… Камешки поскрипывали под ногами. Шли двое. Наверху – страхующая команда…

– Поравняются с нами – выходим, – шепотом приказал Максимов. – Мой – первый, твой – второй. Вынимаем Катьку – и ходу.

Выпрыгнули из укрытия одновременно, не давая неприятелю сплотить ряды. Вернер повалил своего одним ударом – слабоват оказался. Максимов молотил до боли сжатыми кулачищами – яростно, устремленно, – пробивая отчаянную защиту. С пятого удара пробил – противник опустил конечности, рухнул на колени. Пластырь на носу смотрелся как-то трогательно, жалостливо. Ах, какое совпадение…

– Прости, Бордюр, – вздохнул Максимов, – издержки профессии.

Побитый что-то простонал, заваливаясь на бок. Вернер спохватился: схватил с земли фонарь – направил луч по ущелью. С этой стороны вроде никого. Но с противоположной уже бегут – прыгают с камня на камень. И наверху кусты трещат как-то подозрительно. Пожалуй, не медведь… Максимов выдернул из трещины Екатерину. Она почти не шевелилась. Несчастная женщина – за что такая морока…

– Уж больно вялая ты нынче, Катюша, – обнял за плечи. – Здорова ли?

– Грации лишилась, – пробормотала Екатерина. – Вы бегите, я догоню…

Что лучше для нормального ускорения – пинок или чмокнуть в щечку, – он не решил. Да надо ли? Рванули из последних сил. И, вероятно, ушли бы – почему нет? – во всяком случае, остаток ночи продолжали бы играть в кошки-мышки. Но вдруг Екатерина как-то резко отстала (опять проклятые лодочки подвели), Максимов проскочил по инерции, а когда оглянулся, паника охватила необъятная – с обрыва кубарем катились двое! – решительно отсекая Екатерину от коллег. И те, что по распадку, неумолимо приближались. Сдавленный крик – и озлобленные темные твари накрыли простую русскую женщину! Ноги продолжали нести – до первого куста. Влетел, упал пластом, свернулся, скрипя всей челюстью. Вернер завозился где-то невдалеке – выражаясь по поводу отсутствия удобств.

– Эй, уроды! – загрохотал на весь овраг какой-то горлопан. – А ну давай до хазы, а не то пришьем вашу бабу!

– Мужики, бегите! – вякнула Екатерина.

– Виктория не удалась, это точно, – пробормотал Максимов. Обида душила. Такая динамичная ночь…

– Выходите, выходите, – раздался сверху спокойный и немного насмешливый голос Коржака. – Достаточно уже. Хорошо побегали.

– Ладно, командир, пошли, – злобно выплюнул Вернер, выбираясь из-за камней. – Не наша ночь сегодня.

«А будет ли вообще «наша» ночь?» – как-то кисло подумал Максимов.

– Вы, мироеды, не троньте женщину! – крикнул он. – Идем уже!..

Возможно, был приказ – до смертоубийства не доводить. И не метелить до синевы. Тычки под ребра, мелкие плюхи по печени, почкам, другим ответственным за здоровье органам – не в счет. Заслужили гораздо большего – куча покалеченного народа, разбитые тачки, моральные увечья… А главное – полный провал вверенного дела. Руки у парней чесались. Но был приказ – оттого и обращались с ними почти гуманно. Волокли по склону, награждая мелкими затрещинами, тянули со связанными руками через ельник на дорогу. Распахнутый автомобиль – куда их загружали, матерясь в затылок… Память давала сбои. Дорога, знакомые ворота, асфальтовые дорожки… Мозги отдыхали, а тело вяло сопротивлялось насилию.

Окончательно ситуация прояснилась в гостиной, куда их загнали пинками (с Екатериной обращались несколько помягче) и бросили, оборванных, перепачканных грязью и глиной, на плюшевый диван.

– Развяжите им руки, – приказал Шалевич. Он сидел, забросив ногу на ногу, в комфортном кресле и прожигал плененных тяжелым, ненавидящим взглядом василиска. Дымилась сигара.

Сыщиков распутали. Дрожащая Екатерина мгновенно забралась с ногами на диван, свернулась калачиком, спрятала мордашку. Вернер покрывался красными пятнами, кожа на висках натянулась. Двое опекунов с каменными лицами воцарились над диваном, готовые при малейшем бунте крошить и ломать.

Молчание тянулось сонной черепахой. Шалевич поменял местами ноги, откинул голову – начал выпускать дым колечками. Высший пилотаж – красиво выпустить изо рта большое кольцо, а потом пропустить через него два маленьких! Весьма способствует самоанализу…

В дальнем углу гостиной равнодушно позевывал Коржак.

– Вы завалили работу, Максимов, – вкрадчиво начал Шалевич. – Вы проворонили гибель троих наших людей…

– Двоих, – уточнил в пространство Коржак.

Шалевич без восторга покосился на помощника.

– Хорошо, двоих… Сбежали с места происшествия, искалечили четверых охранников…

– Пятерых, – зевнул Коржак. – Астахов о баранку разбился. Перелом ребра – а то бы не орал.

– Пятерых, – согласился Шалевич. – Угробили машину стоимостью три ваших гонорара, повредили другую, довели меня до бешенства. Не думаю, что это здорово. Есть идеи, Максимов?

Смеяться хотелось до коликов. В такой глубокой заднице – вонючей, беспросветной, похожей на барсучью нору без выхода, – находиться еще не доводилось. Максимов попытался совладать с головной болью. Екатерина подняла мордашку, вынула из-под попки кулачок и смахнула слезинку.

– Есть идея, – кивнул Максимов. – Но для начала, Дмитрий Сергеевич, неплохо бы уяснить: вы действительно хотите поймать убийцу?

– Да хотелось бы узреть эту личность, – процедил бандит, – а также поговорить с заказчиком. Но что-то подталкивает меня к мысли, Максимов, что решение задачки вам не по зубам. Отпущенные сутки истекают. А значит, разговор меняет направленность…

Свалилась тишина. Шалевич иезуитски затягивал паузу. Коржак пристроил кулак под подбородок и уставился на Максимова в высшей степени заинтересованно: мол, а как у нашего героя с ущемленным самолюбием?

С ущемленным самолюбием у Максимова было все нормально. Неуместная сегодня штука, но от нее избавиться труднее, чем от геморроя.

– Как насчет пары часов, Дмитрий Сергеевич? – произнес он с достоинством. – Вывести убийцу на чистую воду и назвать имя заказчика – вернее… покровителя? С заказчиком уж сами.

Коржак почесал небритую щеку. Шалевич сверкнул глазами.

– Два часа – это много. Максимов. Час! Ни минутой больше.

– Перестаньте, что за глупый торг, – поморщился Максимов. – Не гуся ведь жарим. И пожар как будто не назревает. Полтора часа, Дмитрий Сергеевич. Ни минутой меньше. Полная свобода передвижений, беспрекословное содействие. И еще одно: моим коллегам необходимо переодеться, отдохнуть, привести себя в порядок. И дайте нам, в конце концов, выпить!

7

Часовая стрелка проползла четыре деления и задрожала, готовясь перепрыгнуть на пятое. Максимов обошел все закоулки, периодически натыкаясь на неспящих. Народ уже проведал про ночные события и хотел все знать. Кто-то не шифруясь провожал его взглядом, кто-то следил исподтишка. Ему было плевать – голова работала в режиме ошпаренной кошки, серое вещество дымилось и клокотало – он не видел людей. Много раз Максимов ставил себя на место преступника – что бы сделал он сам, поимей желание убить того или иного человека. Получалось довольно складно – образ убийцы вырисовывался из тумана. Но это был не тот образ, который предъявляется «общественному мнению» в качестве готового продукта. Не хватало существенных деталей. А главное – не хватало лица. Некомплект какой-то получался у Максимова.

Озарение пришло, когда он стоял в задумчивой позе, облокотясь на балюстраду южной лестницы, как оглоблей по затылку врезали… Ошарашенно повернул голову – ухватил жар-птицу за хвост. Тишина какая-то насупленная на этаже. Не было здесь никого. Были – и пропали. Но кто-то, без сомнения, здесь был. Коридоры и стены имели глаза, которые настороженно смотрели на Максимова… Он забыл об опасности. Возбудился, занервничал. Жарко стало – скинул куртку, бросил на руку. Он обязан дополнительно все хорошенько обдумать и совершить очередной круг по дому…

Нырнул в восточный коридор – как поезд ныряет в змеистый, неосвещенный тоннель – и всплыл на северной лестнице. Мысли роились в голове, щипали за темечко. Гробовая тишина подогревала азарт. Он спускался – неторопливо, ощущая приятную гладкость отполированных перил. У подножия лестницы ощутил сквозняк – кто-то приоткрыл северную дверь в сад. Он прошел мимо мутного плафона, миновал простенок, отделяющий «аппендикс» коридора от бассейна, и остановился, чтобы прикурить.

Над бассейном клубился коричневый полумрак. Лицезрение воды – пусть даже и ограниченной четырьмя стенами – должно настроить… Но незадача – шорох за спиной. Среагировал не сразу, потому что тормозил этой ночью, но рука с висящей на предплечье курткой тем не менее спасла. Машинально поднял ее на уровень груди. Неведомая сила взметнула тонкую кожу куртки. Он ощутил сильный толчок – отшатнулся на скользкую мраморную плиту, замахал руками, пытаясь сохранить баланс. Схватил чью-то руку – что за дела, граждане, мало ему досталось за две ночи?! – но уже позорно падал – понимал, что не может не упасть, и в последней попытке сотворить из падения благо упруго спружинил от кромки бассейна.

Он свалился в воду с таким оглушительным плеском, что, должно быть, переполошил весь дом. Страх пульсировал в висках. Нахлебавшись носом, оттолкнулся ногой от дна, всплыл и яростно заработал руками, удерживаясь на плаву. Над душой никто не висел. Полумрак, тоскливое одиночество. Вылезать из воды откровенно не хотелось. В полутьме выделялась лесенка из бассейна, куртка, лежащая у самой кромки. Никого. Но со стороны вестибюля уже топали люди…

Он вылез, отфыркиваясь, костеря свою тупость. Сел на пол, задумался. Прохладная вода не только прилепляет одежду к телу, но и несказанно бодрит…

– Искупались, Максимов? – спросили сдержанно над головой.

– Оступился, Коржак. – Он поднял мокрую голову и попытался улыбнуться. – Хороша водичка.

Начбез соорудил кривоватую ухмылку. Подбежали двое парней и, злорадно скалясь, остановились в отдалении.

– Даже не знаю, что вам сказать, – пожал плечами собеседник. – До вас в этот бассейн никто не падал.

– А не надо ничего говорить. – Максимов, скрипнув коленями, поднялся на ноги. – Будем считать, что вы ничего не видели. Ну упал – эка невидаль.

– Да мне без разницы. – Коржак цинично улыбнулся. – Можете и дальше тренироваться. Между прочим, время неуклонно летит, и в сухом остатке… – запястье с золочеными часами взмыло к насмешливым глазам, – у вас осталось тридцать две минуты.

– Про сухой остаток очень славно подмечено, – оценил Максимов. – В этом доме, кстати, найдется какая-нибудь одежда, желательно не с плеча покойника – а то я тут немного постирался?

– Почему бы нет? – Коржак не выдержал, рассмеялся. – У Кравца в апартаментах вполне сносный гардероб. Куда его? А насчет «плеча покойника» не волнуйтесь – умирал упомянутый господин вообще без одежды…

Коржак с охранниками удалились. Максимов стряхнул оцепенение, посмотрел им вслед. Медленно подошел к валяющейся куртке, опустился на колени. Приподнял ее двумя пальчиками. На полу под курткой лежала перчатка. Обыкновенная тонкая нитяная перчатка. Он невольно, падая в бассейн, стянул ее с руки напавшего. Подумав, опустил в мокрый карман. Подошел к плафону, осмотрел куртку. Как и следовало ожидать, преступный замысел имел-таки место. Затаив дыхание, вынул из полы булавку со сферической головкой и с любопытством начал рассматривать. Повезло сегодня Максимову. Не дошло изящное изделие до тела. А у кого-то в этом доме, похоже, крепко сдают нервы.

Часовая стрелка проследовала девять делений. И еще немного. Застыла в ожидании. Но часы продолжали тикать, отмеряя отпущенное кому-то время. Снова тишина в гостиной; единственный источник шума – этот самый массивный, раздражающий хронометр с полураздетой бабой на постаменте. Народу прибыло. Собрались все, кто в силу обстоятельств остался жив. Максимов для непосвященных казался растерянным. Екатерину продолжало лихорадить – закуталась в покрывало, тянула чай из глиняной кружки. Вернер мрачно пялился на Максимова – удивлялся его новому наряду. Не верил Вернер в командира. Максимов сам в себя не верил. Для завершения композиции не хватало очень многого.

Шалевич и Пузырь сидели в креслах друг против друга. Вели беззвучную дуэль. Пузырь вращал печатку на безымянном пальце, взирал исподлобья. Шалевич, страшный, как оскал покойника, предельно собран, насторожен – сигара меж изящными перстами, – за неимением пепельницы стряхивает пепел на пол. Коржак забил местечко на Камчатке, где все видно, а на тебя не смотрят. Юля с Надеждой Борисовной – на одном диване, плечом к плечу. Лизавета – в отдельно стоящем кресле, забравшись с ногами – постреливает влажными глазенками. Марголин с забинтованной головой (жив, курилка!) примостился за книжным шкафом – низко согнувшись, сжал виски и почти не шевелился.

– Вы обещали найти убийцу, – нарушил тишину Шалевич. – Говорите, Максимов, посмотрим, что вы родили за девяносто минут. Вам предоставили ключи от всех помещений и полную свободу передвижения по дому. Не надо затяжных преамбул в стиле Эркюля Пуаро. И не жалобите нас рассказом о том, как вы свалились в бассейн. Давайте – удивите. Покажите нам убийцу.

Максимов вовсе не был уверен. Он не мог решиться. Требовалось подтверждение – а ввиду отсутствия достаточных улик – возможность взять на пушку. Но он не видел этой самой пушки. А экспромт – штука хлипкая. Максимов задумчиво прошелся по гостиной. Остановился напротив Надежды Борисовны. Посмотрел на нее пристально. Женщина испуганно вскинула голову, залилась краской. Изумление, страх, недоумение – все в одной палитре. Горничная Юля втянула голову в плечи и на всякий случай отодвинулась.

– Я многих подозревал, – утробным голосом начал Максимов, – особенно тех, у кого прекрасные непробиваемые алиби. Надеюсь, это понятно. Чем безупречнее алиби, тем больше интереса.

Свои слова он сопровождал улыбочкой истинного салонного джентльмена. Давалась она с трудом.

– Стоп-стоп, – справилась с испугом Надежда Борисовна. – Нельзя ли не устраивать подобных… Константин Андреевич, это просто нечестно!

– Да ладно вам, – поморщился Максимов. – Какая честность в три часа ночи? Простите, Надежда Борисовна, это я так… – немного помедлил, отошел от дивана. Надежда Борисовна с облегчением откинулась на спинку. Юля вернулась на место, виновато глянув на начальницу.

А Максимов уже сверлил глазами Коржака. Начбез, охваченный легким беспокойством, приподнял брови. Шалевич замер с недонесенной до рта сигарой. Открыла ротик Лизавета.

– А еще я подозревал того, кто, невзирая на занимаемую должность и неприглядные поступки, представлялся в глубине души порядочным человеком. Нет ничего резоннее – подозревать порядочного человека. Современный убийца, если хочет жить долго, обязан выглядеть именно так.

Шалевич как бы невзначай отогнул левый борт пиджака и сунул сигару в зубы. Коржак немного побледнел.

– Картина маслом, – пробормотал смурнеющий Пузырь.

Но Максимов наложил на чело загадочную улыбку и повернулся к Коржаку спиной. Отбой тревоги. Лизавета облизнула пересохшие губки. А она-то почему вспотела?

– Надеюсь, мне простятся ошибочные подозрения.

Коржак криво усмехнулся. Достал-таки сыщик. Два шага до потери самообладания.

Шалевич раздраженно крякнул, мотнув головой:

– Довольно ерунды, Максимов. Покажите нам убийцу.

Максимов двинулся к книжному шкафу. Остановился над скрюченным Марголиным – широко расставив ноги, как палач над жертвой. Референт задрожал, съежился. Скользнул глазами снизу вверх и потрясенно уставился на Максимова.

– Вы… что хотите сказать?.. – Слова отправились не в то горло, референт закашлялся.

– Хочу сказать, что вы идеальная кандидатура, Дмитрий. Подходите по занимаемой должности и всем прекрасно сложившимся обстоятельствам. Не правда ли? Треснули Сан Саныча вазой, а потом себя – но только чтобы не насмерть.

– Оставьте в покое ваши измышления… Не смейте… – Марголин густо позеленел.

– Не смею, – засмеялся Максимов. – Хотя искус велик, согласитесь – подозревать сподручнее того, кто имел возможность совершить преступление, а не того, кто не имел. Но, увы, как говорится, кишка тонка. Слабоват по личностным качествам. Живите, Дмитрий.

– Да чтоб вы сдохли… – обмяк и зарыдал Марголин.

– Максимов, вы испытываете наше терпение, – процедил Шалевич. – Повторяю в третий раз – покажите нам убийцу.

Похоже, Лизавета неважно себя чувствовала. Судорожно искала платок, а сообразив, что платка нет, утерла лоб ладонью. Горничная Юля сидела ни жива ни мертва – синеющие губы шептали молитву. Пузырь нервно стянул перстень и безуспешно пытался приспособить его на большой палец.

– Мы ждем, Максимов! – рыкнул Шалевич.

Максимов подошел к горничной. Юля затравленно посмотрела по сторонам и вцепилась ногтями в обшивку дивана. Пузырь перевел дыхание. Лизавета оставила свой лоб в покое.

– Показать вам убийцу, Шалевич?.. – Юля стремительно побледнела. – Скажите, Юлечка, – вежливо обратился Максимов, – а кто после убийства Кравца подозревал вас всерьез? Косаренко, царствие ему небесное? Так это – в силу врожденной умственной недалекости господина полковника – всем понятно. На вас подумаешь в первую очередь, вот он и подумал. А любой здравомыслящий человек подозревать вас не станет. Кому придет в голову подозревать скромное, непорочное создание осьмнадцати годов? Всем понятно, что девочка попала в хитро сплетенные сети. Возможно, случайно. А возможно, и сознательно подставляют крошку. А кто всерьез верил в то, что вы столкнули Ухватова с лестницы? Да никто – кроме упертого Косаренко. Даже Лиза не верила, хотя и поддакивала полковнику. Верно, Лизунь?

– Ага, – хрипловато сказала Лизавета.

– Но даже сам полковник Косаренко на том свете не посмел бы вас подозревать в собственном убийстве. Ясен пень – вами просто манипулируют и прикрываются. Неплохая комбинация, Юлечка.

– Я не убивала, – с дрожью в голосе сказала горничная. – Как вы можете такое говорить?

– Я сказал хоть слово неправды? – изумился сыщик.

– Послушайте, – перебил Шалевич, – не пора ли заканчивать эту трепотню? Вы хотите нас уверить, что горничная – убийца?

– Ужас какой, – прижала руки к груди сидящая рядом Надежда Борисовна.

– Я этого не утверждаю, – покачал головой Максимов. – Девочка Юля – скромное, непорочное создание осьмнадцати годов. Во всяком случае, на вид непорочное. Не проверял.

– Пошляк, – прошептала Екатерина.

– А кто тогда убил? – налился бешенством окончательно запутавшийся Шалевич.

– Она. – Максимов положил руку на плечо Надежды Борисовны.

Управляющая имением попыталась засмеяться и сбросить с себя тяжелую руку:

– Вы спятили, Константин Андреевич…

– Но ты же ее исключил! – возмутился Вернер.

– А это прием такой, – охотно объяснил Максимов.

– Похоже, ты действительно свихнулся, – смущенно пробормотала Екатерина. – Кто-то говорил по поводу убийства Кравца, что у этой женщины идеальное алиби.

– Не люблю идеальных алиби, – помрачнел Максимов, – как и идеальных женских фигур. Слишком поздно заработала моя голова, а глаза обрели способность видеть. Зато Надежда Борисовна тут же подметила эту метаморфозу – пыталась меня прикончить. Проницательная женщина. Но вам это не интересно, опустим. Первое. Пожарный щит расположен недалеко от ее комнаты – наискосок. Остальным проблематично, проходя мимо, извлечь оттуда лом с топориком. Извлечь-то можно, но зачем проходить мимо? В том углу никто не ходит. Да ладно. Улика так себе. Второе. Очень трудно, отключив электричество на общем щитке у входа, бежать в темноте наверх – за ломиком в восточное крыло, потом через галерею в западное крыло – чтобы дать по голове Марголину и убить Сан Саныча. Проще воспользоваться аварийным щитком наверху – напротив комнаты второй горничной, – он покрыт теми же панелями, что и стены вокруг, удачно сливается с обстановкой и почти не виден. О нем надо знать. Увидеть, как народ по призыву Пузырева покидает дом, быстро сориентироваться, спрятать ломик под жакет. Добежав до апартаментов Ухватова, узреть Марголина на посту, пробежаться обратно, вырубить свет – а в доме уже не было никого, – повторить крутой маршрут и отоварить по кумполу дезориентированного Марголина. Хлопнуть Ухватова вазой и бежать на озеро – ко всей честной компании…

– Подождите, – нахмурился Коржак. – Отключили наверху, но вернули иллюминацию с нижнего этажа, я лично нажимал кнопку…

– Вот именно, кнопку, – ухмыльнулся Максимов, – а не старый дедовский рубильник. Это вам не совковая автоматика. Отключить можно с аварийки, а вернуть подачу энергии – с главного щитка. Прогресс, знаете ли. Продолжаем. Надо знать, где стоит ваза, чтобы ловко ее схватить в темноте и использовать по назначению. Но опять улики так себе. О щитке и вазе могла знать горничная, мог знать Коржак. Третье. Это посерьезнее. Я никак не мог понять, почему Кравца убили в тот момент, когда горничная принимала душ. Откуда убийца мог знать, что она в душе? Пока не зашел в подсобку между комнатами Юли и второй горничной – если не ошибаюсь, ее звать Женечка? Я увидел вентиляционную отдушину. Решетка размером с книгу. Меня осенило. Я отправился к Юлечке, извинился за беспокойство и попросил включить душ. Вы знаете, в этой подсобке прекрасно слышно, как хлещет вода! Понимаете мысль? А ведь Кравец прилюдно объявил, что наведается ночью к Юле. Нужно объяснять дальше? Не мог никто иной, кроме Надежды Борисовны, знать об особенности местного водопровода. Даже Коржак не мог знать.

– Я и не знал, – пожал плечами Коржак.

– Осталось лишь дождаться Кравца – утомительно, но что делать? – а потом войти в подсобку, полагая, что Юля обязательно умчится в душ – «до того» или «после» любая женщина это делает. Но это вопрос терпения.

– Очень мило, – произнес с издевкой Шалевич. – Но улики, что ни говори, косвенные. А Надежда Борисовна не намерена сознаваться.

– Бред какой-то, – шептала бледная Надежда Борисовна. – Неужели в это можно поверить?..

– Они могли и запереться, – с улыбочкой сказал Коржак. – Тогда какой смысл дежурить полночи, выжидать, пока горничная уйдет в душевую, если все равно не сможешь войти?

– Сможешь, – возразил Максимов. – Есть улика посолиднее. Каким образом Косаренко вошел в комнату Юли? Да, его навела Надежда Борисовна, желая окончательно добить горничную, она же и хлопнула меня по макушке, дабы не лез куда не просят, но каким образом он вошел? Ключ – у Юли, второй – у охраны, отмычками такие люди пользоваться не умеют. А почему не допустить, что в комнатах обеих горничных одинаковые замки? – вдруг подумал я. И проверил. Вторично извинился за беспокойство, попросил у Юли ключик и вставил в соседнюю дверь. Он прекрасно подошел! Простейший замок, и ключик барахло. Невелики птицы. Не нуждаются они в сложных, навороченных системах. А какие ключики вы изъяли у Надежды Борисовны, Дмитрий Сергеевич? От помещений, где живут гости! Только лишь! Другие остались в безраздельном владении Надежды Борисовны у нее в комнате. Простейшее головотяпство. Понятно, только она могла всучить Косаренко ключ от помещения горничной Женечки.

Плечо у Надежды Борисовны начало дрожать – хотя Максимов сильно не давил. Это не укрылось от Шалевича.

– А нельзя поподробнее?

– Легко, – кивнул Максимов. – Начнем с удачного стечения обстоятельств. Им и обусловлено так называемое алиби. Убийца лишает Кравца жизни, но время есть. Душ журчит. Пока покойник агонизирует, она замечает валяющиеся в груде одежды ботинки Кравца. Модные такие – с заплетенными ленточками. На носках, впрочем, ленточек нет. И штора красиво отгибается под ветерком. Если притушить свет, выйдет очень изящно, соображает убийца. А не получится – да и черт с ним. Что она теряет? Ей не чуждо воображение. Она ставит ботинки под портьеру, убавляет свет и спокойно уходит. Естественно, Юля первым делом бежит к ней. Надежда Борисовна уже в ночнушке, всклокочена, «заспана»… Она первой должна оказаться в комнате, раньше Коржака. Так и происходит. Не забудем, что в комнате полумрак. Она бежит к шторе, зная, что никого за ней нет, ногой отбрасывает ботинки и кричит Коржаку: «Проверьте ванную!» Юля в комнату вообще не заходит. У Надежды Борисовны три секунды, чтобы вернуть ботинки в груду одежды Кравца, что она блестяще и проделывает. Все. А потом, когда стихает ажиотаж, тело вместе с одеждой и ботинками уносят, забирается за штору, чтобы прислониться своей симпатичной попкой к подоконнику…

– Бред… – пробормотала Надежда. – Какой же это наглый бред…

– На следующий день подворачивается еще один удобный случай. Время послеобеденное. Все по комнатам. Но наша героиня не пишет письмо. Она проходит по хозяйственным делам в западное крыло и видит Марголина, который направляется в буфет. А также удаляющегося охранника. Опасно. Она делает свои дела, отнюдь не связанные, повторю, с написанием письма маме в Астрахань, возвращается и вдруг замечает, что Ухватов вышел из комнаты и побрел на северную лестницу. Ее он не заметил. А вот это уже интересно. Строфантина при себе нет, но все равно интересно. Она крадется за Ухватовым, сталкивает его с галереи – Сан Саныч довольно тщедушен – и по той же северной лестнице пробегает к себе в номер.

– Вот сука, – резюмировала Лизавета.

– С окончательным убийством Ухватова, кажется, неясностей нет: я описал его вкратце в начале своей речи.

Невыносимо медленно, словно скелет из заброшенной могилы, поднялся с кресла Шалевич, подошел к дивану, остановился напротив Надежды Борисовны. Юля снова отодвинулась. Убийцу начала бить крупная дрожь.

– Вы напали на меня у бассейна, чтобы сделать «прививку», – продолжал Максимов. – Но я оказался ловчее, чем вы думали. Строфантин с иглой остался в куртке, а перчатку я с вас содрал. Помните, Коржак отвлек вас минут на десять – по какому-то пустяковому делу? Я попросил ключ у Дмитрия Сергеевича, прошел в вашу комнату – убежденный, что вторую перчатку вы прятать не станете, а постараетесь от нее избавиться. Засорять унитаз, вентиляцию? Проще сжечь. Я открыл окно и на жестяном карнизе собрал пальцем немного золы – из той, что впопыхах вы не стряхнули вниз. Имеете что-то сообщить про случайное совпадение?

Шалевич медленно растянул губы в улыбке. Маски делать для Хэллоуина с такими улыбками – цены бы им не было.

– И последнее, – беззастенчиво врал Максимов. – Мы нашли строфантин.

Это была последняя капля. Надежда Борисовна погрузила лицо в ладони и зарыдала в полный голос. Аудитория потрясенно молчала.

– Объясните, пожалуйста, как вам удалось подловить Косаренко? – мягко попросил Максимов. – Его зациклило на виновности горничной, и вы подбросили ему улику. Какую?

Этот вопиющий феномен – почему еще мгновение назад страстно отвергающий все обвинения убийца вдруг начинает активно сотрудничать с сыщиком и рассказывать даже то, о чем не просят, – нуждается в кропотливом исследовании психологами. Поскольку явление противоестественное. Но случается тем не менее.

– Обрывок белой шелковой ленты… – промолвила сквозь рыдания Надежда Борисовна. – Обычный шелковый клочок, я нашла его в своей комнате… После обеда повстречала полковника на лестнице… Он шарахнулся, а потом выслушал… Я сказала, что подняла это у перил, в том самом месте, где упал Сан Саныч… Дескать, когда Юля столкнула его, она зацепилась за сломанную балясину… Другой бы не поверил, а Валентин Иванович поверил, обрадовался… Он так хотел доказать виновность Юли…

– Как вы могли, Надежда Борисовна? – парализованно прошептала Юля.

– Ясненько, – ловил на лету Максимов, – вы посоветовали ему зайти к Юле посреди ночи и поискать этот злополучный фартук с оторванной ленточкой. Сверить, так сказать, на месте. Не могу поверить, что Валентин Иванович оказался таким доверчивым.

– Нет, не совсем так. – Надежда Борисовна тяжело вздохнула и подняла голову. Она была белее извести. – Я не могла ему советовать, это вызвало бы подозрения… Другое дело – подвести его к мысли, чтобы Валентин Иванович самостоятельно принял решение…

– А как только принял, вы отдали ему ключ. И на всякий случай поприсутствовали в коридоре – я слышал, как вы шуршали. Да еще топорик под жакет спрятали – на всякий пожарный. Мало ли что, такой боров.

– Но он не мог найти в комнате горничной фартук с оторванной лентой, – не въезжала в ситуацию Екатерина, – разве только подбросить днем? Но сомневаюсь, что под чутким глазом охраны она бы решилась это сделать.

– Какая ты тундра, – усмехнулся Вернер. – Не нужно искать то, чего не может быть. Он должен войти в комнату. Надежда Борисовна проникает за ним, вонзает строфантин и делает ноги. А если Юля при сем не проснется – так совсем проще, целая ночь пройдет. Но влез, как водится, некстати наш Константин Андреевич. Убийца замечает слежку, прячется за колонной и дает ему по голове. Косаренко, разумеется, неглухой, он слышит, что кого-то мочат – приходится вкатить ему строфантин прямо на пороге Юлиной комнаты. А потом втащить тело внутрь и тихо вышмыгнуть. Тяжело, не спорю – но кому сейчас легко? А у Юли крепкий сон – устает за день сильно.

– Это так, – подтвердила Юля. – Я на шум почти не реагирую – два будильника приходится ставить – один под левое ухо, другой под правое… А на свет всегда подпрыгиваю…

– Постойте, – вскинула заплаканное личико Надежда Борисовна, – вы сказали, что нашли строфантин… Но ведь этого не может быть… Олег Васильевич, он ведь у вас, под двойным дном портсигара… Вы нарочно меня подставили… Как вы могли? – Глаза убийцы блеснули отчаянием. – Зачем вы подбросили им этот строфантин? Он должен находиться у вас!

Удивленно присвистнул Коржак:

– Вот так закрутка…

– Что ты несешь, падла?! – взревел, меняясь в лице, вор Пузырь. Непривычно молчаливый с момента разоблачения Надежды Борисовны, тише воды ниже травы, испытывающий явный дискомфорт, за две секунды он сделался буквально другим человеком. Взметнулся из кресла, как от хорошего пинка. Рука потянулась к поясу…

В глазах рябило, прыгало. Гостиная пришла в суматошное движение. Подскочил Коржак, метнулся наперерез. Встающий со стула Марголин возник на пути. Да лучше б сидел – начбез отшвырнул его с дороги, референт врезался забинтованной головой в стекло книжного шкафа и рухнул без чувств. В трясущейся руке Пузыря образовался миниатюрный пистолет. Шалевич не успел вынуть свой. Но прыть имел антилопью. И силу недюжинную. Отпрянув от Надежды Борисовны, он мигом оценил обстановку. В прыжке вырвал из соседнего кресла визжащую Лизавету, повалил ее на пол – да так, что Лизавета оказалась сверху! Молотила ногами, пытаясь вырваться. Загрохотали выстрелы. Девица дико закричала. Первая пуля пробила ей живот, вторая грудь, но она продолжала извиваться – и даже когда судорога перекосила лицо, все еще пыталась оторвать от себя цепкие ручонки Шалевича. Пузырь ревел благим матом, всаживая пулю за пулей. Лицо тряслось от страха. Стрельбу перекрыли резкие хлопки другого пистолета. Коржак палил с двух рук – из вороненой девятимиллиметровой «беретты» солидной убойной силы, – методично выбивая обойму; физиономия бледная, губы сжаты. Пузырь выронил пистолет, его швырнуло в кресло, нагретое Лизаветой, расплющило в какой-то неестественной позе – голова вывернута, глаза навыкате, колени на полу… Подпрыгнула Надежда Борисовна, намереваясь рвануть из гостиной. Взгляд дикий, всклокоченная – пронеслась мимо задумчивого Максимова. Споткнулась о карточный столик и с истошным визгом покатилась по полу. Встала на колени, зарыдала. Явилась как нельзя вовремя охрана (очень рано у нас встает охрана) – двое растерянных лбов ворвались в гостиную и застыли в интересных позах.

– Не успела… – безразлично прошептала Екатерина.

– Господи, я должна немедленно отсюда уволиться… – пробормотала, проваливаясь в прострацию, горничная.

Гостиная напоминала поле битвы. Разбросанные тела, перевернутая мебель. Горькое пороховое безмолвие. Коржак медленно, словно раздумывая, не нужно ли еще кого пристрелить, опустил «беретту». Сбросив с себя мертвое тело, поднялся на ноги Шалевич – белый как мел, трясущийся. На негнущихся ногах доковылял до бара, открутил крышку с початой текилы, запрокинул голову и долго вливал в себя ядреное мексиканское пойло. Отшвырнув бутылку, повернулся – начал созерцать все, что натворили. Сыщики в ряд, парализованная охрана. Марголин с повторно пробитой головой – пытается со стоном приподняться, но ноги разъезжаются, земля не держит. Рыдающая Надежда, Юля в прострации. Лизавета с перекошенным мукой лицом – лежит, разбросав ручонки, фиолетовые трусики наружу. Пузырь, улегшийся подбородком в кресло…

– С-суки… – непонятно в чей адрес процедил Шалевич.

– Ну вот и стали вы, Дмитрий Сергеевич, хозяином большого красивого мегаполиса, – опасливо заметил Максимов. – Большая социальная ответственность. Вы готовы ее принять?

– Ненадолго, – словно ветерок, прошелестел Вернер.

Шалевич безмолвствовал, глаз у него заметно дергался.

– Не знаю, что вам и посоветовать, – вздохнул Максимов. – Надежде Борисовне заплатили очень хорошие деньги… Хотя и не представляю, какие должны быть деньги, чтобы согласиться на серию убийств. Вы так удачно собрались вместе, устоять просто невозможно. Где еще вас собрать? Бегать за каждым, отстреливать поодиночке? А подставивший ей локоть Пузырь, полагаю, спелся с китайской мафией. Уважаемых господ с удостоверениями госбезопасности мы оставим в покое. В наше время, конечно, можно все, но больно уж противоестествен этот союз – почетный «авторитет» и апологеты Железного Феликса… Проверьте мою теорию, Дмитрий Сергеевич. А то, смотрите, поздно будет. Расхлебывать такую кашу…

Шалевич медленно приходил в себя. Но это был уже не тот Шалевич – безукоризненный бандит с демоническим взором и кошачьими манерами. Надломился товарищ. Но сволочью остался. Отыскал глазами охрану, пожевал губами.

– Приберите здесь, бездельники… Жмурье – в подвал, эту сучку, – подбородком ткнул в скрюченную на полу Надежду, – в комнату Косаренко, и глаз с нее не спускать. Позже пообщаемся. А этих гавриков, – поморщившись, он поглядел на сыщиков, – придержи пока, Коржак. Я решу, что с ними делать. Но не сейчас…

Сейчас действительно этот человек не мог принимать решения. Он медленно проковылял через гостиную, еще раз потрясенно окинул взором поле битвы и вышел.

– До утра не проснется, – резюмировала Екатерина.

Гостиную освободили от покойников. Охрана удалилась, волоча за руки всхлипывающую Надежду. Марголину удалось прислониться к шкафу, в этой позе он и застыл, соорудив на лице улыбочку мертвеца. Постанывала Юля. Молчаливый начбез из дальнего угла загадочно посматривал на сыщиков.

– Бедная Лиза, – прошептала Екатерина, кутаясь в покрывало. – Никого из этих ублюдков не жалко, а вот ее жалко.

– Лучше нас пожалей, – фыркнул Вернер. – Убьют ведь – и спасибо не скажут.

– За что? – Екатерина скуксила мордашку. – Мы не сделали им ничего плохого. Костик преступление вон сложное распутал…

– Вот за это и прикончат. Отсутствие закона не освобождает от ответственности, Екатерина, а любое добро нуждается в строгом наказании. Очнись, коллега, ты же умная до ужаса, неужели не понимаешь? Слишком много тайн мы узнали, едрить их в душу…

– В веселенькую историю ты нас втянул, Костик, – пихнула Екатерина Максимова. – Скажи, какая нелегкая тебя побудила?

Максимов что-то проворчал.

– Зато открылся с новой стороны, – ухмыльнулся Вернер. – Теперь, Екатерина, нам нужно очень осторожно обтяпывать свои дела в рабочее время. Максимов не дурак, он все видит.

– А еще я беспощаден, – отрешенно прошептал Максимов. – Ни женщин не щажу, ни коллег.

– Неужели тебе не жалко Надежду Борисовну? – упрекнула Екатерина. – Ты отдал эту женщину на растерзание Шалевичу не моргнув глазом. Ты жестокий, Костик.

– Не пожалел… – Максимов с кряхтеньем поменял позу. – Не люблю, когда меня пытаются убить. Не люблю, когда убивают других – неважно, каких. Тем более за деньги. Или ты считаешь, она связалась с Пузырем из идейных соображений? Надежда Борисовна очень хотела открыть собственный фитнес-клуб…

Пришлось замолчать – поигрывая ключиками, подошел Коржак. Остановился в трех шагах и принялся насупленно озирать присмиревших детективов.

– Веселенькая ночка, не так ли, любезный? – спросил Максимов. – А вы опять нисколько не расстроены, нет? Признаться, не думал, что вы успеете сразить Пузыря раньше, чем он прикончит вашего шефа. Но вы успели. Хотя не слишком к тому стремились, верно?

– А ты не заговариваешься? – сварганила бледную улыбочку Екатерина.

– Чушь порет, – убежденно заявил Вернер. – Отнеситесь снисходительно к этому придурку.

Коржак неторопливо отцепил от связки два ключика и молча протянул Максимову.

Помявшись, разжал губы:

– Черный «додж» – «А три пятерки БН». Стоит на парковке. Я распоряжусь, охрана вас выпустит. Убирайтесь быстро – чтобы духу вашего через три минуты тут не было. Машину поставите на стоянке у «Трех пингвинов», а я попробую объяснить Дмитрию Сергеевичу, почему желательнее вас видеть живыми на свободе, чем мертвыми в бетоне. Не знаю, что у меня получится.

– Спасибо, Коржак… – Мощная дрожь пробежала по телу. – Вы уверены?

– Не уверен, – отрезал начбез. – Могу передумать.

– А она? – ткнула Екатерина в навострившую ушки горничную. – Эта девушка виновна только в том, что выполняла свои обязанности.

– О боже, берите ее с собой, – Коржак раздраженно скрипнул зубами, – и убирайтесь. Время пошло. Надеюсь, у вас хватит ума держать язык за зубами? Вон отсюда, я сказал!

До рассвета два часа. Темь непроницаемая. Пелена дождя накрывает глухой ельник. Ветер рвет облака, обнажая в разрывах полную луну. Машина благородных кровей несется по асфальтовой дорожке, разбрызгивая лужи. Фары прорезают мглу, цепкие ветви скребут по крыше. Максимов судорожно вертит баранку, до боли в глазах всматриваясь в дорогу. На поворотах машину заносит, визжат протекторы. Рядом подпрыгивает Екатерина, вцепившись двумя руками в рукоятку на приборной панели. На заднем сиденье Вернер обнимает тихо поскуливающую Юлю.

– Могу представить, что они с ней сделают… – стучит зубами Екатерина. – Убьют, не пощадят, а перед смертью будут пытать, вытягивая информацию… Но что она может знать, боже мой… Знал Пузырь, а эта женщина – исполнитель… Ужас тихий, не хотела бы я оказаться на ее месте…

– Она рискнула – и проиграла, не томись, Екатерина, – бурчит, поглаживая девичью коленку, Вернер. – Наша жизнь игра, и это Надежда Борисовна прекрасно усвоила. Пожелаем ей не столь мучительной смерти…

Максимов молчит, кусает губы. Напряженно смотрит в ветровое стекло.

– Господи, – бормочет Екатерина, – не верю я в такое счастье, Костик… Скажи, а не хочет ли Коржак нам аварию устроить? Мы тут радуемся, а потом – бац! – взрываемся… Или тормоза на крутом повороте откажут…

Максимов молча ведет машину. Тормоза работают, причем прекрасно, а про бомбу под днищем он не знает ничего и не хочет знать!

– Типун тебе на задницу, Катька! – взрывается Вернер. – А нельзя ли нас убить гораздо проще? Эта тачка, между прочим, стоит десятки тысяч баксов, которые добываются не просто так, лежа на диване, а непосильным бандитским трудом!

Максимов изнывает от чесотки – не больно-то уютно сидеть на пороховой бочке. Но идти пешком – занятие обхохочешься. Достанут и так… Машина с ревом вырывается из леса. По траверсу – шоссе, мерцающее редкими фонарями. Заправка «Лукойла» в полуверсте. Жидкая грязь при въезде на главную дорогу, колеса буксуют, рычит двигатель.

– Давай же, Костик, давай… – молит Екатерина. – Еще немного, еще, напрягись… ах ты сладкий… – «Додж» взгромождается на шоссе и поворачивает в сторону города.

Дорога ровная, ни одной машины. Максимов врубает последнюю передачу, утапливает газ. Черный джип на полных парах несется по ночной трассе…

Молчание в салоне. За спиной подозрительно кряхтят. Екатерина начинает чихать и сопливить – простудилась, бедняжка. Громады окраинных микрорайонов растут как грибы, машина входит в городскую черту, и Максимов сбрасывает газ – перекресток с мигающим светофором. Явление из прошлой жизни. Гадское ощущение, что все свои лучшие годы он провел в пансионате «Боровое», а в город прибыл лишь на временную побывку…

– Тебя домой? – косится Максимов на сотрудницу.

– Боже упаси, – шмыгает носом Екатерина. – Меня сегодня домой и Годзиллой не загонишь. Отсидеться надо. Давай на Мичурина, Костик…

– К другу? – ерничает Максимов.

– К любовнику, – огрызается Екатерина. – Не спрашивай, командир, верти свою баранку.

– Я тоже боюсь домой, – вмешивается Юля. Нотки мольбы в голосе. – У меня там брат и мама парализованная… А вдруг придут, и с ними что-то случится?

– Пойдем со мной, крошка, – предлагает Вернер. – Я знаю дом, где нет ни мамы, ни брата. Отсидимся денек-другой, отдышимся.

– Ой, спасибо, – в порыве признательности восклицает Юля.

Екатерина, давясь соплями и кашлем, внезапно начинает хохотать:

– Вернер, ты неисправим…

– Нормальное дело, – усмехается Максимов. Он чувствует, как пропадает теснота в груди, дышать становится легче. – Ведь наша смерть не состоялась, правильно? И неизвестно, когда состоится. Очень уместно расслабиться. Завидую я вам, ребята.

– А ты давай с ними… – всхлипывает от смеха Екатерина.

– Не судите строго, коллеги, – сдержанно отзывается Вернер, – но это лучше, чем водка.

– Он уже три дня не ел омаров… – давится хохотом Екатерина.

– Вы о чем говорите? – не может сообразить Юлечка.

– Ни о чем, крошка, – обнимает ее Вернер. – Ты расслабься, успокойся…

Город уже везде, и громоздкий автомобиль с разбегу погружается в его бетонные объятья…

…Максимов ввалился в дом в пятом часу утра с жуткой головной болью… Скрип пружин в гостиной, и лохматое горячее чудо погрузилось в его объятия.

– Папка, где ты был? Ты три ночи не видел ребенка…Я испсиховалась, чуть не повесилась… Тетя Маша из Москвы звонила, еще какие-то дядьки звонили, ругались, костерили тебя последними словами, а у тебя сотовый молчит, в конторе ничего не знают, ты решил меня с ума свести, папка? Где ты был?..

Тянущее чувство в груди, на душе легко. Как бы объяснить ребенку, что он не просто так прогуливал эти ночи, а в некотором смысле зарабатывал деньги?

– Все в порядке, Маринка, – бормотал Максимов. – Давай оставим откровения на потом… Как жила без меня, расскажи?

– Скучно, пап… – умиротворенно урчал ребенок. – В школе, правда, весело. Представь, у нас на школьном дворе газон между корпусами коноплей засеяли…

О боже. Хоть не приезжай…

– Фирма «Монолит» – обои, кафель, унитазы – у школы кусок территории отхватила и по договору обязана озеленить наши участки, вот она и постаралась. Красивая такая травка подросла – все рады. А вчера директриса случайно проходила, принюхалась, сбегала за атласом по ботанике… Знаешь, какой скандал был! Милицию вызывали. Ошибся кто-то из озеленителей. Убивать надо таких ботаников, правда, пап?

– Убивать мало, Мариш. Надо скосить эту чертову траву и заставить их жрать, пока не замычат… Да, насчет еды – я безумно хочу есть! Никогда не ел в пятом часу утра! Что у нас на завтрак?

– Ты свалился с дуба, папахен. – Маринка подняла голову, уставилась на него огромными блестящими глазами. – Если хочешь, съешь меня. А больше, хоть тресни, ничего не найдешь, готовить надо. Хотя, знаешь, пап, и меня готовить надо. Слушай, у тебя такой замызганный вид и лицо ужасно бледное. Никого не убил, а, пап?

– Не убил, – гордо заявил Максимов. – А вот меня пытались. И в этой связи, Мариша, мы два дня будем сидеть дома как корабли в ледяной гавани, ты освобождаешься от школы, а я от работы. Будем в телевизор смотреть, друг друга познавать. Здорово, да?

– Слушай, пап, – осторожно заметила Маринка, – не хотелось бы тебя конфузить, но я при всем желании не пошла бы завтра в школу. Лето на дворе, пап, каникулы…

Максимов хрипло засмеялся. Башню куда-то понесло, он неудержимо вылетал из времени и пространства.

Эпилог

Четырнадцатое июня на отрывном календаре. День тяжелый, понедельник. В офисе агентства «Профиль» нормальная деловая обстановка. Олежка Лохматов с нетерпением смотрит на закипающий чайник. Вернер – мечтательно – в окно. Максимов слушает собеседника в телефонной трубке, вставляет междометия и угрюмо вертит карандаш. Екатерина листает газету с объявлениями.

– Ну и чего там требуется? – отрывается от окна Вернер.

– Требуется бухгалтер с опытом лишения свободы, – с серьезным видом читает Екатерина, – а еще няня с собственной кружкой для работы в непогоду…

– Турагентства скидку не дают? Надоела мне эта тягомотина…

– Кто ж тебя отпустит? – хмыкает Лохматов. – Для таких единственный экзотический отдых – пьянство в гараже.

– Тьфу ты, – чертыхается Вернер и продолжает мечтательно смотреть в окно.

– Дерьмовая газета, – раздраженно комкает прессу Екатерина. – Везде одно и то же – аморальные хроники, чисто конкретные материалы… Анекдоты и те под копирку!

– Я понял, Юрка, будь здоров, – произносит Максимов, кладет трубку и загадочно смотрит на коллег.

Шумно отключается чайник. Все вздрагивают.

– По ком звонил Шевелев? – поворачивает голову Вернер.

– По убиенным, – с расстановкой произносит Максимов. – «Бээмвэшник» вчера утром расстреляли на Ленинградской. У светофора стоял, никого не трогал. Джигит какой-то на неопознанной иномарке подвалил – из «мухи» жахнули, а потом свинцом поливали, пока внутри все не закипело. Погибли шофер, два телохранителя и некто Дмитрий Сергеевич Шалевич – авторитетный лидер одной неформальной организации. Юрий Леонидович настойчиво интересуется, не знаю ли я такого.

– Но мы же не энциклопедия – все знать, – возмущается Екатерина.

– Вот и я ему про то же. Господин Шалевич, оказывается, председательствовал в широко известном Фонде поддержки предпринимательства. За день до описанных событий в кабинете председателя вскрыли сейф, набитый валютой. Ищут некоего Коржака Валерия Анатольевича – начальника охраны фонда и лично Дмитрия Сергеевича. Вроде он и свистнул деньги.

– И с концами? – светло и радостно улыбается Екатерина.

– Как сквозь землю провалился. А некоторые личности из городского руководства хотели бы наложить лапу на эти деньги.

– Как здорово, – бормочет Екатерина. – Ищут пожарные, ищет милиция… Стыдно признаться, коллеги, но хотелось бы пожелать этому человеку большой удачи и всяческого процветания. Хотя я его даже не знаю… Я вообще не понимаю, о ком вы говорите!

– А о ком вы говорите? – Олежка Лохматов, обиженный, что от него скрывают материалы дела, начинает беспокойно вертеться.

– Мал ты еще, мужичок, рано тебе об этом, – с улыбочкой авгура заявляет Вернер.

– А в городе, между прочим, назревает новая власть, – мрачно вещает Максимов. – Почта и телеграф уже разобраны… И с Пузырем не надо делиться.

– Не печалься, Константин Андреевич, – отмахивается Вернер, – в «Зимний» они не сунутся. Мы с тобой и не заметим этих метаморфоз. Официальное руководство останется прежним, все тот же мэр будет разъезжать по стройкам и учить строителей строить дома, солнышко будет светить, девочки улыбаться, тетки на базаре обвешивать. А по понедельникам, что самое противное, придется, как и прежде, ходить на работу…

Вернер замолкает. Благостная тишина устанавливается в офисе. Птички за окном щебечут. Неплохая все-таки это штука – жизнь. И даже по понедельникам…

Content

Алексей Макеев
Отель с видом на смерть

Предупрежден – значит… убит

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог

Чисто сибирское убийство

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог