Евгений Сухов

Шифр фрейлины

Часть I

Подозреваемый

Глава 1

Направленный взрыв

На место взрыва, в деревушку Выселки, старший оперуполномоченный ФСБ майор Марк Егорович Федосеев прибыл одним из первых. Удивительно было созерцать сравнительно недалеко от Москвы, всего в каких-то километрах в семидесяти по Ярославскому шоссе, густозалесенный, нетронутый цивилизацией деревенский уголок. Проживавший в столице, Марк уже успел отвыкнуть от широких полей, уходящих куда-то в бесконечность, от огромных лесных массивов, коих не охватить даже долгим взором. А тут – заповедная тишь, потревожить которую осмеливаются разве что кукушки. Даже дышится здесь как-то повольнее…

На окраине деревеньки стоял старый колодезный журавль. Здесь же лавочка, видно для местных кумушек, что зачастую сходятся у колодца. Идиллия, да и только!

Общее впечатление от увиденного портил разве что столетний сруб, стоявший на самой окраине поселка. С покосившимися венцами, почерневший, будто бы от перенесенного горя, с выбитыми стеклами и с выставленной наружу дверью, – всякому, кто его лицезрел, он представлялся осколком канувшей в вечность войны.

Неподалеку от скривившегося сруба, как случается в минуту скорби, а то и большущей радости, сбившись в плотную небольшую группу, стояли несколько местных жителей, одетых неброско, и негромко о чем-то беседовали. В какой-то степени жизнь в деревушке Выселки приостановилась, как это происходит во всякой российской глубинке. Жителей мало интересует мировой кризис, политические скандалы в Евросоюзе, и уж совсем не интересно падение цен на нефть; куда увлекательнее и живее проходит дискуссия о последнем хахале Маланьи или о том, что муж Прасковьи, крепко выпивши, поставил своей благоверной здоровенный синяк под левый глаз. А уж такое происшествие, как взрыв, будет обсуждаться несколько месяцев кряду.

А потому, заняв выжидательную позицию неподалеку от места происшествия, аборигены ненавязчиво требовали к себе подобающего обхождения. Большая их часть уже была допрошена местным участковым еще до появления майора Федосеева, но они, не желая рассасываться по избам, давали понять, что у них в загашнике имеется нечто важное, что могли бы сообщить следствию. Видно, с ними придется поработать пообстоятельнее. В такой деревушке, как эта, – развлечений никаких, вот разве что мужики подерутся иной раз по пьяному делу; а потому приезд старшего оперуполномоченного из Москвы событие чрезвычайное.

Выбравшись из машины, майор Федосеев кивнул мужикам, смотревшим на него выжидательно, и, помахивая черной кожаной папкой, направился к месту преступления.

Подорванный сруб был оцеплен местной полицией: тремя молодыми сержантами с кисловатыми физиономиями. Ожидание начальника следственной бригады затянулось, и сейчас, заметив майора Федосеева, вышедшего из служебной черной «Волги», они заметно приободрились. Почему-то им показалось, что их дежурство вступает в финальную стадию и что через каких-то пару часов они смогут отправиться к оставленным огородам, броситься в объятия любимых жен, а то и присесть к обеденному столу, на котором непременно их будет ждать прохладная чекушка водки, как некоторый приз за отличную службу.

Марк невольно хмыкнул: парней придется разочаровать.

У самого порога стоял высокий тощий капитан полиции. Услышав за спиной шаги, он повернулся и настороженно посмотрел на Федосеева.

– Майор Федосеев, старший оперуполномоченный ФСБ, – коротко представился Марк Егорович, – управление по борьбе с терроризмом.

– Капитан Парамонов, местный участковый.

– Понятно, – протянул майор ладонь. – Показывайте, что здесь у вас произошло.

– Пойдемте, товарищ майор, мы вас ждем, – охотно отозвался участковый. – Нам уже сообщили, что вы должны подъехать… Правда, мы вас ожидали немного раньше.

– Из-за пробок задержался, – буркнул Федосеев.

– Взрыв был внутри сруба, причем очень сильный. Потолок и стены все в копоти. Думаю, что взрывчатки было не менее четырех килограммов в тротиловом эквиваленте, а может быть, и все пять!

– Вот как? – невольно удивился Федосеев. – Откуда такая уверенность?

– Во-первых, видно по разлету осколков, – сказал капитан, проходя в коридор. – Весь огород битыми стеклами засыпан, много осколков на дороге лежат, а до нее метров двадцать! – показал капитан в оконный проем на запыленную дорогу, где во множестве поблескивали стекла. – Посмотрите на дверь, – кивнул участковый на расщепленные доски, валявшиеся под ногами. – Дверь в срубе была тяжелая, кованым железом обита, а ее вон куда швырнуло. Через весь коридор к самому выходу!

Марк Егорович кивнул: выводы капитана всецело совпадали с его собственными.

– Соглашусь, капитан. Что дальше?

– А во-вторых, дом очень сильно перекосило: толкни его, и он упадет; а ведь каждый венец сантиметров сорок в диаметре будет. Тут нужна колоссальная сила!

– Удивительно, что крыша еще не разрушилась.

– Полагаю, что разрушения в доме могли быть еще больше, если бы взрыв был произведен где-нибудь на полу в центре комнаты.

– А разве это не так было?

Капитан как-то таинственно улыбнулся и ответил:

– Пойдемте в сруб, товарищ майор.

Перешагнув невысокий порожек, прошли в сруб. На полу лежали два залитых кровью трупа. В груди первого, одетого в светлую рубашку и темные брюки, лежавшего почти в самом центре сруба, зияла огромная развороченная рана; другой, в джинсовой короткой куртке, лежал у рассыпавшейся печки, устремив неподвижный взгляд в потолок.

В углу комнаты стоял огромный, едва ли не под самый потолок металлический несгораемый шкаф с раздувшимися от взрыва стенками, с тяжелой массивной дверью, едва державшейся на одной петле. Странно, что сваренные металлические пластины не расползлись по швам. Шкаф был немецкий, изготовленный в позапрошлом веке из бронированного металла и в свое время представлявший собой вершину инженерной мысли. О его легированную поверхность с легкостью ломались самые крепкие сверла медвежатников.

А сейчас он стоял в углу с вспучившимися боками…

– Убитых осмотрели?

– Ждали вашего появления.

– Правильно, – согласился Федосеев, осторожно ступая по раскиданным стеклам.

Именно так и выглядит взорванная изнутри комната. А их за период командировок на Северный Кавказ он насмотрелся немало. Казалось, что внутри сруба не сохранилось ни одной целой вещи, а оконные стекла были расколочены до такой степени, как будто бы кто-то особенно старательный решил раздробить их на мелкие кусочки.

Во дворе раздался звук мотора подъехавшей машины. Затем громко хлопнула дверца, и майор тотчас услышал громкий голос подполковника Крапивина, начальника экспертного отдела. Обычно на место преступления он отправлял своих заместителей, предпочитая больше времени проводить в лаборатории. Сейчас его появление значило только одно: дело находится на особом контроле, и из мягкого кресла на стылую улицу его вытряхнул какой-то начальник. Это следовало учитывать, он мог пребывать в скверном настроении.

Федосеев подошел к оконному проему и увидел крупную фигуру Крапивина, а вместе с ним еще двух человек из лаборатории оружия и взрывчатых веществ. Рядом, обвешанный фотоаппаратами и с видеокамерой в руках, невесело плелся техник-криминалист со смешной фамилией Зябликов. Физиономия его выглядела настолько унылой, что можно было подумать, что он плелся на плаху. Наверняка его оторвали от обильного стола, и сейчас он искренне сожалел об оставленных на тарелках бутербродах с маслом и красной икрой. Но Федосеев знал, что все его уныние улетучится в тот самый момент, когда он увидит парочку свеженьких трупов. Глаза заполыхают профессиональным азартом, и Василий Зябликов защелкает одновременно сразу и всеми фотоаппаратами. Упрекать его в нелюбви к своему ремеслу было бы грешно.

Как и всякий оперативник, майор Федосеев относился к экспертам с некоторым пренебрежением, считая их эдакой белой костью. Большую часть времени они пропадали в лаборатории, занимаясь малопонятными вещами, и уж, конечно же, были весьма далеки от оперативных мероприятий, где за стрелковое оружие приходится браться гораздо чаще, чем за пачку сигарет.

В отличие от других экспертов, шарахающихся от спортивных снарядов, как черти от ладана, Крапивин имел отменную мускулатуру и едва ли не ежедневно посещал спортивный зал, потея там в нелегких рукопашных боях. Так что по своей психологии он был больше оперативником, нежели экспертом. А в прошлом месяце с ним произошел случай, которому даже никто не удивился: он сумел обезоружить двух вооруженных преступников, отважившихся ограбить привокзальный киоск.

– Место происшествия снять на видеокамеру, – уже в прихожей раздался голос Крапивина. – Все тщательнейшим образом. Не упускать ни одну деталь, ни одну мелочь… Ага, значит, я не первый, – слегка поморщился эксперт, заметив в оконном проеме майора Федосеева. – Так и хочется сказать, какая… противная встреча. Но я промолчу.

– Успокойся, – улыбнувшись, протянул руку Марк Егорович, – в следующий раз тебе непременно повезет.

– Был взрыв, я так понимаю, – осмотрел закопченные стены Крапивин.

– Очень тонкое наблюдение, – съязвил Федосеев, – причем взрывчатки было не со спичечную коробочку.

– Предварительно около пяти килограммов тротила. Даже странно, что избушка по бревнышку не разлетелась. На этом месте могла быть большая воронка. Ага, – кивнул Крапивин на раздутый сейф, – теперь вижу, кому не повезло. Хм, ситуация могла быть куда драматичнее, если бы не эта броня.

Поправляя тяжелые очки на тонкой переносице, подошел техник-криминалист с фамилией Зябликов, которая невероятно шла к его внешности.

– Вася, сними вот этого медведя, – показал подполковник на сейф. – Такого снимка в моей коллекции, кажется, еще не было.

– Хорошо, – охотно согласился Зябликов, направляя объектив в угол комнаты.

– Представляю, как тут полыхнуло, – проговорил подполковник Крапивин, осторожно обходя труп, лежавший в центре помещения. – Взрыв был направленный, в основном в сторону двери, эта стена особенно черная. На какую-то секунду здесь был самый настоящий ад!

– Правда, покойники понять этого так и не успели.

– Это точно. Просто сгинули в раскаленном пламени, и все тут! На фугас похоже. – Подполковник потрогал ладонью почерневшее шероховатое бревно, вытащил из кармана лупу, всмотрелся в распилы.

– И что там? – заинтересованно спросил Федосеев.

– Взрывное устройство было без оболочки. Представляю, что тут могло произойти, если бы имелся стальной корпус или хотя бы взрывчатка была начинена железом. Тут бы все стены были в осколках, а так… ничего. Если, конечно, не считать вот этого куска металла, – ковырнул Крапивин перочинным ножом брус. – Ага! Понимаю… Похоже, что это фрагмент от замка. Эк его раскурочило! Интересно, в какой таре они держали тротил? – повертел он головой по сторонам.

– А может, вот это? – поднял Федосеев с пола небольшой кусок замасленной картонки.

– Давай погляжу…

Взяв картон, Крапивин внимательно осмотрел его со всех сторон. Поскреб поверхность ногтем, после чего объявил:

– Похоже, что так оно и есть. Марк Егорович, у тебя глаз алмаз! А может, тебе бросить оперативную работу и подаваться к нам, а? Нам такие способные люди позарез нужны! А то ты все бегаешь с пистолетом по темным улицам, тебе даже передохнуть некогда.

Техник-криминалист, стараясь не пропустить и малейшей детали, снимал на видеокамеру обстановку в срубе, точнее, то, что от нее осталось. Особое внимание уделил развороченному сейфу, как если бы намеревался отыскать в его раскуроченном нутре нечто такое, что не удалось заприметить другим.

– Василия я тотчас прогоню, – продолжал Крапивин с серьезными интонациями и посмотрел на техника-криминалиста, склонившегося в этот момент над убитым. – Возьмешь у него видеокамеру и будешь снимать. А то иногда смотришь его творения и, ей-богу, не понимаешь, чего он там отснял: то ли оперативную съемку произвел, то ли фильм ужасов сделал.

Техник-криминалист оказался парнем серьезным, не отрываясь, он склонился еще ниже, запечатлевая лица убитых. Трудно было понять, для каких именно целей экспертам понадобился смертельный оскал, но, судя по тому, как старался Зябликов, какой-то глубинный смысл во всем этом присутствовал.

– Предложение интересное, – столь же серьезно ответил Федосеев, – я подумаю. Но сейчас нам нужно разобраться с этим делом. Значит, ты полагаешь, что тротил хранился в обычной коробке из-под торта?

– Что-то вроде того. Разумеется, был запал, иначе бы не рвануло. – Внимательно изучив надпись, подполковник добавил: – Торт, кстати, назывался «Осень».

– Вряд ли это что-то даст для экспертизы. Такие торты продают едва ли не в каждом магазине. А потом и коробка прошлогодняя.

В комнату с сумкой через плечо вошел капитан Никита Чумаков, один из помощников Крапивина. С ним Федосеев не единожды пересекался по совместным делам и сейчас искренне обрадовался, что в усиление прикрепили именно его. Руководство так поступало всегда, когда дело считалось приоритетным и его требовалось раскрыть в кратчайшие сроки. Никита Чумаков был из той редкой и въедливой породы людей, мимо которых не проходила ни одна мало-мальская мелочь. Даже из самых скудных данных он умудрялся получать максимум информации. Сотрудники не без основания шутили, что следы жизни он сумел бы отыскать даже во Вселенной.

Он со своей черной сумкой, вмещавшей всевозможные порошки и жидкости, о значении большей части которых Федосеев даже не догадывался, способен был на месте преступления проводить криминалистическое исследование одежды, дактилоскопическую экспертизу, габитоскопию и еще много чего другого.

Не замечая присутствующих, Никита Чумаков присел на корточки и принялся всматриваться в следы, оставленные на полу. Теперь окружающий мир для него перестал существовать; казалось, что он впадает в какой-то транс. И не выйдет из него до тех самых пор, пока, наконец, не будет разгадана очередная криминалистическая загадка. Согнувшись в три погибели, Чумаков посыпал на одежду покойника какие-то порошки. Удовлетворенно хмыкнув, достал липкую ленту.

– Странная получается история, – задумчиво протянул Марк Егорович. – Выходит, что убитых кто-то специально подвел под этот заминированный сейф. Знаете, кому принадлежит эта хибара? – повернулся он к участковому, скромно стоявшему у порога.

– Так точно, товарищ майор, – с готовностью отозвался капитан. – Сруб принадлежит Владлену Лозовскому. Здесь когда-то проживала его бабка, дом достался ему от нее по наследству.

– Как часто он здесь бывал?

– Появляется он в деревне редко, может быть, один или два раза в неделю. В основном приезжал с девушками… Готовили шашлыки, пили вино, потом ночевали… Ничего подозрительного за ним не наблюдалось. Обыкновенный парень. Как и все.

– Вижу, что вы зря время не теряли, – одобрительно проговорил Федосеев. – Похвально. А не узнали, чем занимается этот Лозовский? Кем он работал?

Участковый пожал плечами:

– В деревне о нем никто ничего толком не знает. Контактов особых у него ни с кем не было. Знаю, что как будто бы учился какое-то время в вузе, а потом перебивался временными заработками.

– Перебивался, – невесело хмыкнул Марк Егорович. – Ведь где-то он раздобыл пять килограммов тротила. Ладно, разберемся… Карманы у убитых не проверили? – остановил Федосеев строгий взгляд на капитане.

– Посчитали, что это лучше сделать экспертам.

– Что ж, правильно, что так посчитали, – отозвался подполковник Крапивин. – Никита, посмотри, что у него там в карманах.

Отложив в сторону пластиковые пакетики, заполненные каким-то серым сором, Чумаков надел резиновые перчатки и осторожно перевернул на спину мертвеца. Аккуратно прощупал карманы и принялся вытаскивать из них содержимое: початую пачку сигарет, затертую белую зажигалку, связку ключей, после чего стал аккуратно складывать на картон, прикрепляя к каждой вещичке номерки.

– Сфотографируй, – распорядился Чумаков.

Техник-криминалист, осторожно ступая по расчищенным местам на дощатом полу, приблизился и сделал несколько снимков крупным планом.

Чумаков сунул руку во внутренний карман и вытащил бумажник с пачкой денег.

– Сколько? – спросил Марк Егорович.

Пересчитав, Никита сообщил:

– Пятнадцать тысяч рублей.

– Нехило! Документы имеются? – с надеждой спросил Федосеев.

Открыв бумажник, Никита Чумаков осмотрел каждый отсек:

– Ничего!

– Что там у второго?

Эксперт аккуратно постучал по карманам убитого.

– Кажется, что-то есть. – Чумаков сунул ладонь во внутренний карман джинсовой куртки.

Так оно и есть – паспорт! Открыв первую страницу, прочитал:

– Владлен Рувимович Лозовский, прописан по адресу Москва, проспект Энтузиастов, двадцать один. Взгляните, – протянул он паспорт майору Федосееву.

– Значит, это и есть хозяин? – всмотрелся Федосеев в фотографию в паспорте, с которой на него смотрело молодое приветливое лицо, не имевшее ничего общего с человеком, лежавшим на полу. – Лицо обезображено, не узнать.

– Получается, что так, – с некоторым сомнением проговорил Чумаков. – Нужно будет сделать дактилоскопию; может, пальчики трупа имеются в базе данных. А это еще что такое? – Между страницами паспорта лежала визитная карточка. Приподняв ее, майор Федосеев прочитал: – Илья Тимофеевич Никольский, следственный отдел. Что бы это могло значить? Похоже, что у нашего мертвеца были какие-то дела со следственным отделом. Нужно будет выяснить, в чем тут дело.

– Я вот чего не пойму: они ведь должны были приехать на машине, сюда же никакой транспорт не ходит. Тогда где же в таком случае их машина? – спросил озадаченно Федосеев.

Осторожно уложив пластиковые пакетики в портфель, капитан Чумаков отозвался:

– Я обратил на это внимание… У самого плетня свежий след протектора от легковой машины. Какой именно, сказать пока трудно, можно лишь только предположить.

– Что же тогда получается? Выходит, что здесь был некто третий, который после взрыва сел в свободную машину и укатил восвояси? Хотелось бы познакомиться с этим умником, – в задумчивости произнес майор Федосеев. – Ладно, вы тут работайте, а я поговорю с местными, может, из них кто-то чего-то вспомнит.

Марк вышел из дома. Деревенского люду прибавилось. Собравшиеся у ветхого плетня аборигены, покуривая, о чем-то негромко разговаривали, даже спорили, кидая красноречивые взгляды на покосившийся дом. Федосеев подошел к группе мужиков.

– Табачком не угостите? – улыбнувшись, проговорил он.

Один из курильщиков, – долговязый, с опущенными плечами и сонным выражением, – несильным щелчком выбил из пачки сигарету и протянул ее Федосееву.

– Благодарю, – кивнул майор, воткнув сигарету в уголок рта. – Огоньку бы еще.

Так же молчком долговязый чиркнул зажигалкой. Во внутреннем кармане пиджака у Федосеева лежала собственная нераспечатанная пачка «Кэмела», купленная накануне. Однако он решил ее не доставать. Известно, что более подходящей причины для разговора, чем попросить сигареты, не существует. Тут как бы сразу становишься членом некоторого братства по отравлению никотином собственных легких.

Пыхнув дымом, Федосеев спросил:

– Взрыв, наверное, на всю округу был слышен?

– Верно, – бесцветно отозвался долговязый. – Так долбануло, что от взрывной волны все стекла в соседних домах повышибало.

– Верю… Я майор ФСБ Федосеев, – раскрыл удостоверение Марк Егорович, – занимаюсь этим делом. Вы случайно никого из чужих не видели в деревне перед взрывом? Ну, может, машина какая-то подъезжала?

– Была машина, – уверенно сказал невысокий человек с грубоватым загорелым лицом. – Она остановилась как раз около плетня, вон у того угла, – махнул он рукой.

Майор Федосеев кивнул, соглашаясь:

– А какой марки, не помните?

– Трудно сказать, – ответил невысокий, держа сигарету большим и указательным пальцами. В основании большого пальца Федосеев заметил пять вытатуированных точек: квадрат, в центре которого еще одна, более жирная. Смысл нехитрый – «кругом стены, а я посередине». Обычно такими наколками помечают себя малолетки, оказавшиеся в колонии. Глядя на степенного мужчину, чьи ладони погрубели от тяжелой деревенской работы, трудно было заподозрить его в чем-то противозаконном. – Возможно, «Ниссан», а может, и «Тойота», но точно не скажу. Особенно ведь и не приглядываешься. Приехал сосед, ну и ладно! У каждого свои дела.

– Тоже верно. А вы случайно не заметили, кто выходил из машины?

– Кажется, трое вышли, – неуверенно ответил татуированный. В глубине рта блеснула золотая фикса. Собеседник имел куда более сложную биографию, чем могло показаться поначалу, а если задерет на спине рубашку, так наверняка можно будет увидеть с пяток выколотых куполов. – Один из них точно был Владлен.

– А где ваш дом?

– Во-он тот, у косогора.

– Далековато будет. Как же вы его так сразу рассмотрели?

– Его лица я не разглядел, – слегка смутившись, ответил татуированный, – но вот походка верно его. Я тогда еще удивился, думаю, почему это он вдруг не на своей машине прикатил? Да еще с какими-то угрюмыми мужиками. В прежние времена он как-то все больше по девкам специализировался.

– А во время взрыва вы где были?

– Теплицу подправлял… Позавчера у нас ураган прошел – яблони поломал, крышу с теплицы сорвал… Я только начал столб вкапывать, чтобы стенку у теплицы подправить, а тут как долбанет! У меня все стекла в доме посыпались. Сразу понял, что это тротил, причем его было много. Несколько килограммов. Баллон с газом все-таки по-другому взрывается.

– А с чего вы решили, что тротил?

– Лет двадцать назад на Чукотке горняком работал. Так что взрывов насмотрелся.

– Понятно.

– Пока в окна выглядывал, чтобы выяснить, что там стряслось, услышал, что машина отъехала. Повернулся, а она уже у леса. А тут смотрю, дом у соседа как-то перекосило, дверь входная вообще в огороде лежит. А она у него здоровущая, вдвоем едва поднимешь. Думаю, крепко шибануло. Вышел посмотреть, что там у него случилось. Подошел. Повсюду стекла валяются, дом почернел, завалился как-то. Зашел внутрь, а там два покойника лежат, а в углу сейф стоит развороченный.

– Это не вы позвонили в полицию? – спросил Федосеев, докуривая сигарету. Только пошел обстоятельный разговор, а табачок уже на исходе.

– Кому-то нужно было это сделать. Хотел было уйти… да натоптал уже. Наверняка чего-нибудь отыщется, будут меня искать. – Прищурившись, спросил: – А мне это надо? Думаю, чего же осложнять ситуацию.

Перед ним стоял человек, много повидавший, битый жизнью. Такие люди обычно больше наблюдают, нежели говорят. А уж если что-то произносят, так только крепко подумавши.

– Все так…

– Думаете, что это Владлен сделал? – В голосе татуированного прозвучало откровенное сомнение. Чувствовалось, что в этой компании он был за главного. Собственно, и не удивительно с таким-то послужным списком!

Вот они, побочные последствия табачного гостеприимства: мы тебя угостили сигареткой, уважили, ответили на все твои вопросы, теперь твоя очередь быть откровенным. Следовало подчиниться неписаным правилам радушия, иначе в следующий раз общаться с ними будет значительно труднее. А уж из этого матерого человечища и вовсе слова не вытянешь, даже если будешь тянуть клещами.

Откинув сигарету в сторону, как бы подведя черту под состоявшейся беседой, майор произнес:

– Трудно так сразу сказать. Разобраться во всем надо… А потом ведь несколько килограммов тротила – дело нешуточное, его где-то раздобыть нужно. Провезти через весь город, как-то хранить, чтобы не нашли… Это не каждый сумеет. Может, еще что-нибудь необычное заметили?

– Кроме этой машины, что у плетня остановилась, еще одна подъехала. Заезжать в поселок она не стала, а просто стояла около леса. А когда взрыв прогремел, так она сразу уехала.

– Может, это грибники подъехали? – предположил Федосеев.

– На грибников не похоже. Обычно те с ведрами по лесу шастают, а эти даже из машины не вышли, чтобы размяться, только приоткрыли окошко и все на дом смотрели, – махнул татуированный рукой с дымящейся между пальцами сигаретой. – Может, я и ошибаюсь, но у меня такое впечатление, что они просто следили за домом.

– А модель машины не запомнили?

– Далековато было… А потом меня это как-то особо не интересовало. Своих дел полно.

– У меня еще такой вопрос: а среди убитых хозяин был?

– В комнату я не проходил, сказал уже, мало ли чего… Поэтому не рассмотрел. Ведь и меня могут ненароком приплести.

– Случалось?

– Доводилось, – скупо обронил татуированный.

– А может, вы пройдете со мной, посмотрите, есть ли там хозяин?

Отбросив сигарету в сторонку, татуированный невесело произнес:

– Пойдемте, если нужно.

* * *

Никита Чумаков, надев резиновые перчатки, аккуратно перебирал в углу мусор. Вряд ли он искал что-то определенное, просто никогда не знаешь, на что можно натолкнуться. Это может быть пустая гильза от пистолета, из которого было совершено убийство, или золотая брошь, числящаяся в розыске. Так что лучше переусердствовать, чем чего-то упустить. У трупа, одетого в джинсовую куртку, ладони были перепачканы краской, и листки с отпечатками его пальцев техник-криминалист аккуратно складывал в бланк дактилокарты.

– Подойдите сюда, – пригласил Федосеев татуированного.

Похрустывая стеклом, разбросанным по полу, мужчина приблизился.

– Взгляните на этого человека… Это случайно не хозяин дома?

Мужчина приблизился. Понять его чувства можно – все-таки разглядывать приходится не полотна Третьяковской галереи, а обезображенный взрывом труп.

– Трудно сказать. Лицо изуродовано, осколками побито… Вроде бы похож, а вроде бы чего-то не хватает.

– А одежда его?

– Парень он был модный, – неопределенно пожал плечами татуированный. – Одежды у него было много, в одних брючках и в одной рубашечке не ходил. Так что всего и не упомнишь. Но, кажись, курточка все-таки его, – голос мужчины неожиданно окреп. – Да, точно его! – с уверенностью проговорил он.

Глава 2

1518 год. Дурной знак

В двенадцатый год правления ацтекского императора Монтесумы Второго в ночном небе Теночтитлана, столицы государства, вдруг появилось огромное светящееся тело. Прочертив широкую сверкающую дугу, помалу сужавшуюся к головной части ярко-красным цветом, загадочный круг устремился к самому центру небосвода. В городе сделалось так светло, как случается лишь во время лесного пожара.

Огненный свет пропал только с рассветом, а ближе к полудню неожиданно вспыхнул храм главного божества, и его не смогли потушить даже к заходу следующего дня.

К утру воды озера без особых причин поднялись и затопили город. Три дня вода стояла на улицах, плескаясь у подножий храмов, и большая часть жителей ушла в горы, а остальные пережидали непогоду на крышах своих домов. Затем вода спала столь же неожиданно, как и возникла. А еще через сутки по небу с запада на восток пролетела комета, разбрасывая в почерневшее небо искры, словно раскаленные уголья.

Дурные знаки следовали один за другим, пугая жителей. И чтобы умилостивить кровожадных богов, главным жрецом храма бога войны было решено провести большое жертвоприношение прямо на ступенях святилища…

* * *

Подгоняемый дурными предчувствиями, на третий день после появления светящегося тела, в темный душный вечер, император пришел к древней ведунье Чтилане и попросил поведать о своей судьбе.

Старая ведьма долго что-то колдовала среди разложенных горшков с потрохами ящериц и птиц, а потом неодобрительно закачала головой:

– Через семь месяцев с моря к границам государства на больших плотах прибудет Пернатый змей Кетцалькоатль. Змей расстался со своим народом, чтобы установить в твоем городе свой новый порядок, где тебе уже не будет места, – посмотрев в глаза императора, уверенно проговорила она.

Сглотнув, Монтесума спросил:

– А куда же денусь я? Что будет со мной?

Старая колдунья, явно сочувствуя императору, с горечью произнесла:

– Ты погибнешь, Монтесума… А следом за тобой исчезнет и вся твоя империя.

Удрученный услышанным предзнаменованием и переполненный невеселыми мыслями император вернулся во дворец. Всю следующую неделю он не выезжал в город, не показывался на балконе перед народом, как бывало прежде, не прогуливался в парке. Из ближнего окружения он допускал к себе только своего брата, наследника Куитлаука, и главного жреца храма бога войны Хуакана, с которыми подолгу беседовал о судьбе империи и даже зачитывал собственные стихи, полные печали.

Единственной отрадой для императора оставался огромный зверинец – какого не было ни у одного венценосца, правившего до него – вмещавший тысячи четвероногих и птиц. Поздней ночью Монтесума подходил к клеткам и смотрел на животных. Звери, собранные с обширного континента, помещались в огромных вольерах и просторных клетках, за которыми присматривали около трехсот слуг.

По соседству в отдельном помещении, выложенном гранитными глыбами, помещался террариум, где в огромных банках размещались различные ядовитые змеи. Через небольшую перегородку располагались большущие гремучие змеи, украшенные перьями. Остановившись у высокого вольера, едва ли не в половину человеческого роста, император через прозрачные толстые стекла наблюдал за крупной гремучей змеей. С переплетающимся красивым узором, она выглядела необыкновенно красиво. Неожиданно развернув упругое мускулистое тело, змея поднялась на хвосте, уставившись немигающим взором на Монтесуму.

Это была самая крупная гремучая змея из всех существующих на Земле, едва ли не в два человеческих роста. Прежде чем ее удалось пленить, она сумела ужалить трех слуг, которые вскоре в страшных муках скончались. Еще четверо погибли в тот момент, когда пресмыкающееся пересаживали в большой застекленный вольер, где она могла бы достойно встретить свою старость. Так что за свое пленение она взяла приличную дань.

Перед ним была царица змей, и когда она стучала погремушкой, размещенной на конце хвоста, то невольно затихали все змеи, находящиеся по соседству в вольерах, как если бы желали услышать, о чем хочет поведать повелительница.

Никто из его подданных не осмеливался посмотреть императору в глаза; лишь змея была способна на такой поступок, воспринимая Монтесуму как равного, не признавая над собой ничьей власти. Каким-то невероятным образом император вдруг осознавал, что попадает под влияние ее немигающих глаз. Получается, что змея сильнее, если сумела покорить его своей воле.

Монтесума вдруг похолодел от пришедшей мысли: «А что, если пойманная гремучая гадина – дочь Пернатого змея и он явится в его владения для того, чтобы освободить ее?»

Прозвучали сухие щелчки – именно таким образом гремучие змеи предупреждают о своем нападении, – в ту же секунду, раскрыв большую пасть, сверкнув при этом обнажившимися длинными кривыми зубами, она с силой ударила тупой мордой в стекло, заставив императора в страхе отпрянуть.

– Сегодня все змеи какие-то встревоженные, – проговорил немолодой слуга, ухаживающий за царицей змей.

– Это дурной знак, – еще более нахмурился Монтесума. – Змея лежала неподвижно в дальнем конце террариума, но стоило мне только подойти к ней, как она подползла поближе, чтобы броситься на меня.

– Великий владыка, – не смея посмотреть императору в глаза, произнес старый слуга, – эта змея отличается от всех остальных. Невозможно предугадать ее поведение. Она способна вцепиться даже в руку, которая ее кормит.

– Именно так ведут себя повелители. Они всегда непредсказуемы… Отпусти эту змею, – распорядился Монтесума.

– Великий владыка, – слуга продолжал стоять согнувшись, – я занимаюсь змеями без малого тридцать лет, но никогда не видел более породистой, чем эта. Уверяю вас, великий повелитель, это настоящая королева змей. Если мы ее отпустим, то никогда больше ее не поймаем. Такой редкий экземпляр встречается только раз в жизни, может быть, один раз в сто лет, – не желал сдаваться слуга.

– Не годится императору держать в заточении королеву, – сказал Монтесума и направился к выходу. Обернувшись у самой двери, добавил: – Я хочу увидеть, как ее отпустят. Сегодня же вечером.

– Слушаюсь, – низко поклонившись, ответил слуга.

На закате солнца, когда император уже садился в носилки, чтобы прогуляться по своему любимому саду, к нему подошел смотритель зверинца. Рядом с ним стоял высокий юноша с большой банкой в руках.

– Великий повелитель, вы хотели посмотреть, как мы отпустим владычицу всех змей.

– Да. А где прежний смотритель?

– Его больше нет, великий император, он умер два часа назад. Королева змей ужалила его в шею.

На лице Монтесумы не дрогнул даже мускул. Восемь пожертвований Пернатому змею – не так уж и мало, чтобы спасти империю. Может, после этого тот не станет тревожить его царство.

Со всех сторон дворец обступали величественные деревья, уходящие кронами высоко в небо. Дорожки парка, прямые, будто стрелы, уводили вдаль. Порой император любил прогуляться по ним, чтобы насладиться ароматом распускающихся цветов.

– Отпускай! – распорядился Монтесума. – Я хочу побыстрее увидеть, как змея уползет.

– Великий владыка, по вечерам в саду бывает много сановников, по утрам здесь часто гуляют дети. Змея может на кого-нибудь наброситься, – склонившись, возразил смотритель.

– Такая королева должна жить только в императорском саду, – немного подумав, ответил Монтесума.

Восемь жертвоприношений Пернатому змею, конечно же, хорошо, но будет лучше, если жертв окажется больше.

– Слушаюсь, великий повелитель… Отпускаю!

Юноша с банкой в руках прошел по тропе и без особого пиетета, как если бы в ней находился какой-то сор, а не королева змей, вытряхнул ее на землю.

Упав на полированные гранитные плиты, змея свернулась в клубок, затем подняла голову и осторожно осмотрелась. Некоторое время пресмыкающееся смотрело на Монтесуму, как если бы хотела навсегда запечатлеть его образ в своей махонькой головке. От немигающего взора змеи по телу императора пробежали мурашки, королева взирала на него так, как если бы обещала вернуться и наказать за свое пленение. Затем, скрутившись в тугой комок, змея прыгнула в разросшийся куст роз и, прошуршав в густой траве, исчезла.

Глава 3

1519 год. Золото ацтеков

Раздвинув ветки деревьев, Тиуакан увидел, как к берегу подошли две огромные пироги, из которых по широким доскам на берег вышли люди, облаченные в металлическую одежду. Следом вывели больших животных, очень напоминающих оленей, вот только без рогов. Чужеземцы быстро разбили лагерь с высокими шатрами, окружив его небольшим забором из срубленных тонких деревьев.

Один из чужаков направил палку, что держал в руках, на пролетавшую в небе куропатку – раздался грохот, от которого у Тиуакана заложило уши, а убитая птица упала вниз.

Подозвав к себе гонца, отличавшегося от прочих воинов вплетенными в волосы красными лентами, Тиуакан приказал:

– Передашь следующему гонцу все, что увидел. И про большие пироги, и про безрогих оленей, на которых можно ездить верхом, и про палки, которые убивают на расстоянии.

– Я ничего не забуду, командир, – ответил гонец.

– Беги, чем раньше дурная весть дойдет до ушей императора, тем будет лучше для нас всех. А я сейчас спущусь к ним и узнаю, что им надо в наших землях. Следом за тобой побежит еще один гонец, так что постарайся быть первым.

Кивнув, гонец помчался по горной дороге через перевал.

* * *

По своему обыкновению, Монтесума проснулся рано.

После завтрака император первым делом отправлялся кормить своих любимых ягуаров, которые, завидев его еще издалека, приветствовали дружным рыком. В пище звери были неразборчивы. Они одинаково охотно поедали как мясо оленей, так и человеческие останки, оставшиеся после жертвоприношений. Но в этот раз император решил побаловать их мясом собак, посмевших разорвать его любимого попугая. Слуги уже порубили трупы на куски, сложили в большие корзины, и императору оставалось только побросать фрагменты тел через металлические прутья.

Слуги повязали на талии императора кушак, надели нарядную накидку, сплетенную из зеленых перьев тропических птиц. Монтесума уже готов был выйти из дворца, как в гостиную неожиданно вошел сановник Ахаякатль, отвечавший за неприкосновенность имперских границ, и, упав на колени, как и полагалось при дурной вести, горячо заговорил:

– Гневный владыка, только что прибыли два гонца; они сообщили мне, будто недалеко от границ государства пристали большие пироги, в которых было много чужеземцев. На них металлическая одежда. Они ездят верхом на приученных оленях. А палки, что они держат в руках, полыхают огнем и способны убить на большом расстоянии любого зверя.

Пророческие слова ведуньи сбывались. Появившиеся на море корабли вполне могли быть огромным плотом Кетцалькоатля, Пернатого змея, о котором поведала ему выжившая из ума старуха.

– Когда вы их заметили?

– Два дня назад. Почти сразу же… Мы были уже на берегу, когда они разбивали свой лагерь. Среди них была женщина, которая хорошо говорила на нашем языке.

– Она из ацтеков?

– Нет, она из народа майя, – поспешно ответил Ахаякатль. – Ее зовут Малинче. Она все время была рядом с мужчиной, которого чужеземцы называли Кортесом. Начальник гарнизона Тиуакан утверждает, что он у них главный.

– Чужеземцы о чем-нибудь спрашивали солдат? – спросил взволнованный император.

– Чужеземцы спросили, откуда мы пришли, – ответил сановник.

– Что же они ему ответили? – В голосе императора послышался ужас. Теперь он понимал, что сбываются не только предсказания сумасшедшей ведуньи, но и все те видения, которые преследовали его в последнее время. Следовательно, он станет свидетелем краха ацтекской цивилизации, одной из самых величайших империй мира.

– Они назвались торговцами и сказали, что родом из этих мест.

– Солдаты поступили дальновидно. Ни один чужеземец не должен знать, где находится столица ацтеков.

– Великий владыка, рано или поздно они все равно узнают об этом, их очень много, – возразил сановник. – Они любопытны и стараются проникнуть в глубь территории. Мне кажется, что они не поверили ни одному сказанному слову.

– Пусть Тиуакан и его люди следят за ними, будут все время рядом и не отходят от чужаков ни на шаг. Возьмите большие дары: золото, драгоценные камни, дорогие ткани и снесите все это на их пироги. Пусть они пообещают никогда больше не заходить на наши земли.

– Твои слова мудры, великий владыка, мы так и поступим, – поклонился сановник и, пятясь к двери, удалился.

Не проронив ни слова, Монтесума поднялся и вышел из покоев, увлекая за собой многочисленных вельмож.

Быстрым шагом император пересек дворец и вышел в сад, откуда можно было увидеть семиярусный храм Пернатого змея. Внешне святилище не изменилось, было таким же, как двести и даже триста лет тому назад. Его ярусы были украшены чередующимися рядами статуй каменных кобр и изваяний лиц с выпученными глазами. Каменные головы змей, обрамленные короткими широкими перьями, выкрашенные охрой, украшали фасад здания. Их глаза, выточенные из черного обсидиана, ярко сверкали на солнце и были устремлены прямо на него. Вроде бы все обычно – и все-таки что-то в облике каменных зверей было не так. В них как будто бы проявилась какая-то угроза, неведомая прежде.

* * *

Прошло почти пятнадцать лет, как командор Эрнан Кортес отправился в Новую Испанию, куда позвал его дальний родственник дон Овандо, доверенное лицо короля. Авантюрного склада, честолюбивый, Кортес не совершил на Кубе никаких подвигов, кроме разве что донжуанских. А вскоре под обаяние молодого Кортеса попала свояченица губернатора Веласкеса красавица Католина, которая, пренебрегая наставлениями строгой матушки, прямо среди ночи убегала к дому разгульного колониста. А когда их тесные отношения сделались настолько очевидными, что их невозможно было скрыть даже под бесформенными платьями Католины, рассерженный губернатор явился в его дом в сопровождении стражи и потребовал, чтобы тот немедленно женился на сеньорите, если не хочет быть съеденным заживо крысами где-нибудь в подземельях городской тюрьмы. А еще через три месяца Кортес стал счастливым отцом прелестной малышки по имени Анна.

Семейная идиллия продолжалась ровно два месяца, до тех самых пор, пока однажды, замаливая очередной блуд в церкви, Эрнан не столкнулся в притворе с двумя прехорошенькими сестричками, Хуанитой и Летисией, прибывшими на Кубу всего-то на прошлой неделе. Эрнан Кортес тотчас взял их под свое личное покровительство, пообещав показать все местные достопримечательности, а их на Кубе имелось немало. Девицы не возражали против общения со статным и галантным красавцем, а Кортес, не лишенный слуха и голоса, пленил их все сильнее и в порыве накативших чувств нередко исполнял для девушек серенады собственного сочинения. Сестрами Кортес увлекся всерьез, настолько, что не знал, на которой из них остановить выбор, а потому перескакивал из одной койки в другую, напрочь позабыв о молодой жене. Так что в окружении Кортеса никто даже не удивился тому, когда через положенный срок обе сестрицы разрешились мальчиками, которые были точной копией молодого колониста. Отношения с губернатором, уставшим от похождений родственника, разладились окончательно, а однажды, глядя в глаза Кортесу, суровый Веласкес заявил, что он не удивится, если когда-нибудь ему доложат о том, что зятя нашли где-нибудь в придорожной канаве, погибшим от рук ревнивца-мужа.

Подобное изречение следовало воспринимать как откровенную угрозу, и капитану Кортесу ничего более не оставалось, как скрыться подальше от злой воли губернатора, а именно – открывать для Испании новые земли.

* * *

На пути была Мексика, таинственная и богатая. По многочисленным рассказам индейцев, где-то в глубине континента в широкой долине размещались десять городов, главным из которых был город ацтеков Теночтитлан.

Высадившись близ индейского города Табаско, во многом уже испанского, Кортес принял в своем шатре послов из города Теночтитлан, расположенного в мексиканской долине. Среди них высоким ростом – едва ли не на полголовы выше остальных, – а также богатыми шерстяными одеждами, которые смеют носить только люди знатные, выделялся мрачноватого вида индеец.

– Малинче, – обратился Кортес к женщине из своей свиты, – кажется, ты говоришь на их языке?

– Я пять лет прожила среди них, командор. Когда-то отец отдал меня замуж за одного из жрецов, я была его шестой женой. Мне пришлось выучить язык ацтеков.

– У тебя хорошая практика, Малинче; надеюсь, она тебе пригодится. Спроси у них, кто они такие? Что им нужно?

Полгода назад в числе двадцати других женщин, вместе с золотыми изделиями, она была подарена индейцами майя командору. Испанцы сразу же стали звать ее на свой манер. Поначалу Кортес хотел отдать ее своему сподвижнику, капитану Эрнандесу де Портокареро, но, узнав, что она знает испанский язык, решил оставить в качестве переводчицы.

Женщина перевела, стараясь скопировать интонации конкистадора.

Индеец стал что-то быстро говорить.

– Он сказал, что его зовут Тиуакан.

– Кто он?

– Он начальник гарнизона и посол императора Монтесумы. Он сам и его люди прибыли из ацтекского города Теночтитлан, – пояснила женщина. – Его отправил грозный владыка и император Монтесума. Они знают, что ты идешь в их сторону, и хотели бы, чтобы ты туда не шел.

Выслушав перевод Малинче, Кортес ответил:

– Слова вашего владыки для меня ничего не значат. Даже если он грозный… У меня свой сеньор, император Карл Пятый, а кроме того, я волен ходить туда, куда мне вздумается. Ваша столица большая?

Малинче тотчас перевела вопрос. Выслушав ее, посол улыбнулся и заговорил, с важным видом приподняв подбородок:

– Он сказал, что не только большая, но еще и очень красивая.

– Спроси у него, сколько там жителей

Малинче перевела.

Тиуакан говорил долго, он то размахивал руками, а то вдруг сцеплял пальцы в замок и показывал на своих людей, почтительно склонявших головы.

Наконец Малинче заговорила:

– Он сказал, что в городе людей так много, что если их всех выстроить в ряд, то они протянутся от одного моря до другого.

– Ишь ты, – хмыкнул Кортес. – Таким количеством нас не запугать, у нас есть мортиры. Впрочем, что это такое, он пока не знает.

– Наш владыка хотел бы преподнести тебе дары.

Выслушав слова переводчицы, Эрнан Кортес с интересом посмотрел на вельможу, что-то коротко сказавшего своим слугам.

– Хм, интересно взглянуть.

Удивить Кортеса было трудно. За то время, пока командор пробыл в Новом Свете, он успел повидать немало: одежду, сплетенную из золотых нитей, городские статуи, украшенные драгоценными камнями. Что же будет на этот раз?

Через минуту шесть ацтеков затащили в шатер три больших сундука из кожи. Открыв первый, вельможа вытащил из него накидку, сшитую из перьев и украшенную драгоценными камнями.

– Это накидка нашего императора Монтесумы.

Возможно, что для ацтекского правителя такая накидка была несравненной ценностью; возможно, что одеяние индейского дикаря было столь же священно, как для христиан – щепа из Гроба Господня; Эрнан Кортес даже не исключал того, что она была снята с плеч императора. Но для европейца, привыкшего к совершенно другой одежде, она не представляла интереса. Единственное место, куда ее можно приспособить, так это повесить вместо занавеси у входа, чтобы трепыханье чувствительных к ветру перьев отпугивало надоедливых мух и гнуса.

Расценив мимику капитана Эрнана Кортеса по-своему, Тиуакан добавил:

– Накидка императора священна. К ней не может прикасаться никто из смертных под страхом смерти. Но для тебя, чужестранец, император сделал исключение и подарил ее.

Услышав перевод, Кортес лишь хмыкнул: у европейца столь сомнительный подарок вызовет лишь снисходительную улыбку. Однако следовало дать понять, что он несказанно рад такому подношению.

– Переведи ему вот что… Я очень ценю подарок вашего императора, – с самым серьезным видом произнес капитан.

Услышав перевод, сановник что-то произнес, низко поклонившись. Малинче перевела:

– Вельможа сказал, что вы можете надеть накидку прямо сейчас.

Испанские бароны, стоявшие рядом с Кортесом, сдержанно улыбнулись. Сказанное походило на хорошую шутку. Видно, ацтекский правитель с хорошим чувством юмора. Однако по строгому выражению, с которым вельможа смотрел на Кортеса, было понятно, что к сказанному он относился серьезно.

– Ну-ка, набросьте мне эту шкуру на плечи, – пожелал Кортес.

Два рыцаря аккуратно надели накидку на плечи Кортесу, повязав края узлом, и ацтеки, стоявшие рядом, в смирении упали на колени. Капитан прошелся по лагерю, вызывая улыбки матросов и конкистадоров, а потом распорядился:

– А теперь снимите с меня этот шутовский наряд, не разгуливать же мне в нем до самого вечера.

Так же осторожно рыцари развязали накидку и, сняв ее с плеч командора, положили на сундук, стоявший здесь же в шатре.

– Переведи ему, – обратился командор к Малинче, – что я очень ценю этот подарок и решил его поберечь.

Услышав ответ, Тиуакан понимающе закивал:

– Наш владыка дарит вам золото. Он знает, что чужеземцы его очень любят, говорят, что оно нужно им для того, чтобы лечить внутренние болезни. В нашей империи его много, так что золота хватит для всех.

При этих словах двое ацтеков пододвинули к Кортесу громоздкий сундук, до самого верха наполненный золотом, из которого были изготовлены статуэтки зверей, птиц, змей. Многие изделия были украшены драгоценными камнями и представляли собой совершенные произведения искусства. Реалистичные, с оскаленными зубами, выполненные в виде черепов, они вселяли мистический страх во всякого, кто их лицезрел. Было понятно, что все эти изделия изготавливали талантливые люди.

В новых испанских владениях Эрнан Кортес повидал много интересного. Приходилось встречать статуи, украшенные драгоценными камнями, а однажды в парковой зоне он даже прошелся по дорожке, выложенной золотыми плитами. Однако ни у кого из аборигенов не возникало даже мысли отковырять кусок благородного металла. А все потому, что золото для туземцев имело иную, чем для европейца, ценность. Но сейчас при виде такого количества золота стоимостью многие тысячи пиастров глаза конкистадора вспыхнули лихорадочным блеском.

– И это все… королю? – с придыханием спросил Кортес.

– Да. Это вашему императору, – перевела Малинче.

– А это наш самый главный подарок, – произнес посол.

Индейцы пододвинули третий сундук и аккуратно вытащили из него человеческий череп, сделанный из куска горного хрусталя, и поставили на землю.

– Он принесет тебе удачу.

Огромные рубины, вставленные вместо глаз, вспыхнули багровым светом и, казалось, хотели разглядеть, что прячется на темной стороне души конкистадора.

Эрнан Кортес невольно нахмурился: божку удалось разгадать его в полной мере.

– Кажется, этот череп на меня за что-то сердит, – насупившись, произнес он.

Малинче перевела. Беспристрастное лицо индейца дрогнуло в чуть заметной улыбке:

– Наоборот. Это означает, что он принял тебя как своего хозяина. Теперь он твой. Это подарок нашего великого императора. Идол защитит тебя от всех опасностей. Если ты его сейчас не уронишь…

Командор Кортес внимательно посмотрел на хрустальный череп. Теперь глаза божка показались ему не столь суровыми. Кажется, он сумел найти с ним общий язык. Если разобраться, то у него с ним было много общего: оба привыкли повелевать людьми. Не считаясь с жертвами.

Кортес взял божка в руки и к своему немалому удивлению почувствовал на своих ладонях тепло, исходящее от его гладкой поверхности. В этот момент, держа идола в ладонях, капитан Кортес осознал значимость подарка. От него, намоленного многими поколениями жрецов, исходила какая-то мистическая сила, которая, казалось, прожигала кожу на ладонях, заставляя Кортеса отпустить череп, и ему пришлось, крепко стиснув зубы, проявить волю, чтобы удержать дар. Вскоре командор почувствовал, что жар ослабевает, а потом тепло сделалось приятным. Эрнан прошел испытание. Языческий бог принял его всецело и теперь стоял на его защите. А с его помощью он сумеет не только уцелеть среди враждебных племен дикарей, но завоевать их богопротивное государство. И когда-нибудь этому божку отыщется среди фамильных реликвий достойное место.

– Как его зовут? – спросил Кортес.

– Это бог огня, – ответил индеец. – Он будет полезен такому великому воину, как ты. Этот бог способен на многое, он может сделать обычного солдата военачальником, а военачальника – великим полководцем, доблесть которого переживет века.

– О да, теперь я понимаю. Ваш бог попал в надежные руки. Обещаю, что скучать со мной ему не придется.

– Он признал тебя, – произнес посол. – Иначе ты не сумел бы удержать его в руках. Никому из нас сделать это было не под силу.

Капитан Эрнан Кортес осознал, что ему никогда и ничего так сильно не хотелось, как в этот раз, – заполучить языческого бога. Они нашли друг друга: два разбойника, два непримиримых воина. И если им суждено погибнуть, так только вместе. Предложи сейчас конкистадору поменять целый караван лам, груженных золотом, на хрустальный череп с рубиновыми глазами, он с негодованием отверг бы подобную сделку.

Аккуратно поставив подарок на раскладной стол, Кортес сказал:

– Передайте своему владыке, что я чрезвычайно польщен тем уважением, которое он мне оказывает.

– Наш великий владыка сказал, что вы получите еще три сундука с золотом, если не войдете в город Теночтитлан.

За пятнадцать лет пребывания в Новом Свете Эрнан Кортес сумел научиться азам дипломатии. Иногда приходится говорить одно, подразумевая при этом совершенно другое, а в памяти приходится держать третье. И чем шире улыбка, тем искуснее дипломат, тем больше возможности перехитрить даже самого искусного собеседника.

Выждав паузу, капитан заговорил:

– Передайте своему владыке, что я люблю путешествовать и специально прибыл из Старого Света, из Испании, чтобы полюбоваться его государством. Что же, я должен лишать себя подобной радости? Когда я вернусь домой, то должен буду рассказать своему королю: что я видел, что я слышал, о чем говорят люди в дальних землях. – Широко улыбающийся Кортес источал обаяние.

В действительности подразумевалось нечто противоположное: я прибыл из-за моря к вашему государству, чтобы бросить его к ногам испанского короля. И если вы с этим не согласитесь, то мне придется пройтись по вашим землям огнем и мечом!

Некоторое время ацтеки о чем-то негромко переговаривались, осмысливая услышанное. Затем вельможа Тиуакан, приложив к груди ладонь, вновь заговорил:

– Великий владыка Монтесума готов выплачивать вам дары ежегодно, если вы не войдете в его город, – произнес он после короткой паузы.

Возможно, что ацтеки были не самыми искусными дипломатами, но торговаться они все-таки умели.

– Малинче, переведи ему вот что… – сказал конкистадор женщине, с готовностью наклонившей к нему голову. – Мне бы не хотелось лишать себя радости увидеть вашу прекрасную столицу. – С лица Кортеса не сходила приветливая улыбка. – Ваш великий владыка Монтесума оказал мне любезность и преподнес богатые дары. В ответ я хочу подарить ему тоже что-нибудь особенное.

Действительность подразумевала: «Я желаю войти в ваш город, несмотря на все просьбы. Я не нуждался в жалких подачках, что вы мне дали. Я собираюсь заполучить не только город, но и все то, что он вмещает: золото, драгоценные камни, руды, рабов».

Послы переглянулись.

– А теперь прошу, оставьте меня, сеньоры; я устал с дороги и хочу отдохнуть.

* * *

В огромный тронный зал через высокие и узкие окна, уходящие под самый потолок, проникало солнце, заливая светом мозаичный пол и высокий деревянный трон из черного дерева, на котором в накидке, завязанной узлом на плече, сидел император ацтеков. Перед ним, выражая почтение, в полупоклоне стоял вернувшийся от Кортеса посол.

– Ты в точности передал мои слова? – нахмурился император.

– Да, великий владыка, – ответил Тиуакан. – Я несколько раз приходил в его лагерь, но он все время заявлял, что хочет войти в город со своими солдатами.

– Что еще он говорил?

– Сказал, что много слышал о нашей столице, что повсюду говорят, будто бы Теночтитлан самый красивый город на Земле.

– А что ты ему ответил?

– Я сказал, что наш город – это пышное и прекрасное дерево, которому нет равных на свете. Что он так же прекрасен, как камень жадеит. Великий владыка, я не мог солгать.

– Я тебя понимаю… Значит, он придет, чтобы лично убедиться в этом. Он спрашивал, сколько в нашем городе жителей?

– Да.

– Что же ты ответил?

– Что в лесах нет столько животных, сколько в городе жителей.

– Чужеземцы не знают короткой дороги в наш город и будут здесь не скоро. Тиуакан, подкупи соседние племена. Дай им все, что они попросят: шерстяные ткани, золото… Отряд чужестранцев не должен войти в наш город! Пусть они перекроют им прямую дорогу, оттеснят отряд в джунгли и там уничтожат его. Если чужеземцы не погибнут в джунглях от ядовитых стрел, так умрут от болезней, а лучше, если бы их сожрали голодные аллигаторы!

– Я сделаю все, что в моих силах, великий владыка, – с готовностью ответил Тиуакан.

Глава 4

Теперь уже не спросишь

Неделю назад в Староконюшенном переулке заточкой в сердце был убит сторож «Стройинвеста» Иван Петрович Кочергин. На первый взгляд, банальнейшее убийство, какие в таком крупном городе, как Москва, происходят едва ли не ежедневно. И все-таки в произошедшем было немало странностей, в которых предстояло серьезно разобраться.

В результате расследования были выявлены трое подозреваемых. Наиболее очевидный фигурант – Владлен Лозовский. Двое других, со слов случайных свидетелей, гнались за ним.

Составив психологический портрет Владлена Лозовского, майор Илья Никольский понимал, что тот вряд ли мог оказаться убийцей: окончил университет, профессионально занимается кладоискательством. Ну совершенно не тот типаж, чтобы таскать с собой заточку, а уж тем более пускать ее в дело! Так мог поступить только человек, прошедший тюремную школу, профессиональный убийца, для которого чужая жизнь – все равно что гнутый пятак. Остается предположить, что киллер – кто-то из тех двоих.

Но каким же образом все трое оказались подле убитого сторожа, охранявшего пустынный дом? Может быть, они втроем искали в доме нечто ценное? Переругавшись, они, видимо, решили устранить кладоискателя, но тот оказался прытким малым и бросился наутек по Староконюшенному переулку.

Впрочем, существует еще и вторая версия. Не исключено, что Владлен Лозовский оказался в охраняемом доме в тот самый момент, когда произошло убийство сторожа, и стал нечаянным очевидцем случившегося. Вот они и решили его устранить.

В этом деле вырисовывается еще одна любопытная деталь. Убитый сторож состоял в личной охране генерального директора Мурата Курбанова, одного из крупнейших акционеров «УралСибНефти», застреленного несколько месяцев назад из снайперской винтовки. Причем это не последняя смерть служащих «УралСибНефти», – несколько дней назад в своем загородном доме был убит еще один акционер, Георгий Лаврентьев. По оперативной информации, оба они не поладили с Михаилом Пономаревым, – главой компании «УралСибНефть», занимавшимся поставками нефти в Западную Европу. А ведь дом в Староконюшенном переулке был куплен Пономаревым и планировался использоваться под офис своей фирмы.

Илья чувствовал, что правда находится где-то рядом, оставалось лишь поглубже копнуть.

Аккуратно пролистав листы дела, Никольский сунул его в стол. В пятнадцать часов он назначил встречу Владлену Лозовскому, который должен будет ответить ему на вопрос: что именно он искал в доме в Староконюшенном переулке.

Прозвеневший звонок прервал его размышления. Подняв трубку, Никольский ответил:

– Слушаю.

– Вас беспокоит майор Федосеев, из ФСБ.

Никольский нахмурился: к чему бы это? Майора Федосеева он знал по совместной работе. Год назад он вместе со своей группой был передан в его отдел на усиление, когда был застрелен один из руководителей Национального банка. Причем банкир был убит за день до того, как должен был подписать договор о сотрудничестве с немецким концерном на сумму в два миллиарда евро. Планировалось, что Германия будет участвовать в строительстве крупного металлургического завода на Южном Урале. Поначалу дело воспринималось как криминальное, но вскоре приобрело политический подтекст: в результате убийства проект был заморожен, а Россия понесла огромные экономические убытки. Материалы следственных мероприятий по распоряжению начальства Илья передал майору Федосееву. Чем завершилось это дело, Никольский не знал, а спрашивать у Федосеева не считал нужным – не такие у них были отношения, чтобы откровенничать.

Но почему он позвонил в этот раз? Неужели дело еще не завершено?

– Да, товарищ майор, слушаю.

– Илья, давай без официоза, договорились?

– Хорошо, Марк. Что там случилось?

– Ты слыхал что-нибудь о Владлене Лозовском?

Майор Никольский невольно напрягся:

– Да. В деле, которое я сейчас веду, он один из главных подозреваемых в убийстве.

– Вот даже как.

– Сегодня он должен прибыть ко мне на допрос в три часа дня.

– Похоже, что ты его не дождешься.

– Почему?

– Сегодня я прибыл на место взрыва, а там лежат два покойника; у одного из них обнаружился паспорт на имя Владлена Рувимовича Лозовского.

– Вот так новость! – опешил майор. Все-таки они его достали. – Признаюсь, не ожидал. Но как ты вышел на меня?

– В его паспорте оказалась твоя визитка.

– Теперь понятно. Но это точно он? – невольно понизил голос Никольский. – Может, кто-то другой? Знаешь, как это иногда случается…

– Лицо его обезображено, узнать будет непросто. Его нужно привести в порядок. Ты не знаешь, чем он конкретно занимался? Почему в своем доме хранил пять килограммов тротила?

– Даже так?.. Это для меня новость. Мне он представлялся вполне мирным. Занимался кладоискательством и прочей чепухой…

– Кладоискательством, говоришь, – задумчиво протянул Федосеев.

– Именно так. У них создан клуб кладоискателей; так вот, он был одним из самых его активных участников.

– Если он был кладоискателем, тогда что же ему мешает быть «трофейщиком»?

– Это кто еще такие?

– Знаешь, в наше время есть места, где до сих пор со Второй мировой войны осталось немало неразорвавшихся мин и снарядов. И вот «трофейщики» разыскивают такие мины, выковыривают из них тротил, а потом продают его.

– Где же есть такие места?

– Например, в Киришах, это под Петербургом. Своеобразная Мекка для разного рода «трофейщиков», «черных следопытов», «падальщиков»… Мины там до сих пор на поверхности лежат. Но меня здесь смущает другое. Тротил Лозовский готовил не на продажу; тот лежал у него в сейфе, где он и установил растяжку. Люди погибли в тот самый момент, когда открылась эта дверца. Следовательно, он знал, что за ним ведется какая-то охота. Получается, что таким образом он хотел избавиться от преследователей, да вот не рассчитал и погиб сам.

– Выходит, что так…

– Мне кажется, что он нашел нечто очень ценное, из-за чего за ним началась настоящая охота. Ты мог бы хотя бы предположить, что именно он мог найти?

– Честно говоря, я просто теряюсь в догадках; но если он действительно мертв, то теперь этого у него не спросишь.

– Понятно… Ладно, будем держать связь.

– Договорились, – отозвался Никольский и в задумчивости положил трубку.

Глава 5

1519 год. Город Тлашкала. Визит императора

В Тлашкалу капитан Эрнан Кортес вошел поздним вечером.

Конный вооруженный испанский отряд с рыцарями во главе выехал на многолюдную базарную площадь, где возвышалась высокая пирамида, насчитывающая пятьсот ступеней, уходящих к самому центру. На вершине находились шестеро жрецов с перемазанными сажей лицами. Длинные нечесаные волосы повязаны кожаными лентами. У подножья пирамид на деревянных подставках стояли человеческие черепа. Их было много. Очень много! Двое жрецов в черных одеждах, перепачканных кровью, деловито раскладывали на ступенях внутренности, а третий служитель – с большим шрамом на левой скуле – раздувал очаг, чтобы преподнести их в дар кровожадному богу.

Кортес, в общем-то привыкший к крови, не выдержал ужасного зрелища и сосредоточил взгляд на многолюдном рынке. Продавцы, спрятавшись под навесы, продавали с небольших лотков соль, крупы. Носильщики с торбами за плечами и закрепленными на лбу ремнями разносили товар. Отдельно стояли женщины для утех; их можно было узнать по ярко накрашенным лицам, а еще с какой небрежностью они задирали на коленях юбки. Обыкновенная жизнь большого города. Такая встречается и в Испании.

Правитель Тлашкалы царь Оакан, находящийся с ацтеками в состоянии войны, разрешил отряду испанцев не только пройти через их земли, но и дал в сопровождение несколько тысяч человек. Оставалось только произвести впечатление на послов Монтесумы, прибывших также в город, чтобы поторопить «владыку людей» принять выдвигаемые условия о сдаче своей столицы.

Присутствовать на предстоящих переговорах царь Оакан не пожелал, но пообещал выделить для них небольшое помещение в своем дворце.

Эрнан Кортес вместе с Малинче ехали в карете; кованые обода слегка постукивали по каменным плитам, привлекая внимание индейцев.

Уже приблизившись ко дворцу, в котором располагался испанский отряд, Кортес заметил группу людей из двадцати человек, среди которых богатыми ожерельями из цветных камней и шерстяными накидками (их могли позволить себе только состоятельные люди) выделились шесть человек: это были послы «владыки людей Монтесумы Второго».

– Ты сделала то, о чем я тебя просил? – спросил Кортес, повернувшись к Малинче.

– Да, командор Кортес, – ответила Малинче. – Я сделала все что нужно. Каждое произнесенное слово будет убедительным. Хотя я думаю, что Монтесума и так уже представляет, с каким человеком он имеет дело.

– Что ты думаешь об индейцах, которые тащатся за нашим обозом?

– Все те индейцы, что следуют за нашим обозом и представляются торговцами, в действительности большие хитрецы и искусные шпионы, – объявила Малинче. – Они докладывают своему «гневному владыке» о каждом нашем шаге. Один из этих торговцев – первоклассный художник. Он нарисовал наших людей, наши ружья, наши пушки и наших солдат во всем вооружении. Вы будете удивлены, командор, но среди этих рисунков я видела и ваш портрет. Так что Монтесума представляет, как вы выглядите.

– Как тебе удалось заглянуть в его рисунки? – удивился Эрнан.

– Пока один из моих людей отвлекал художника торговлей, я осмотрела его багаж.

– Хитро! Что ж, в таком случае надеюсь, что мои слова будут убедительны.

Слуги царя Оакана отвели капитана Кортеса и сопровождавших его людей в просторный зал, по углам которого стояли статуи пернатого койота. Возможно, в скульптурах был какой-то сакральный смысл, но Кортеса интересовал только стул, сидя на котором можно было вести переговоры.

– Малинче, сейчас подойдут послы, подбери мне во дворце какой-нибудь подходящий стул для обстоятельного разговора, чтобы я не выглядел идиотом, – распорядился капитан.

– Хорошо, командор, – поклонилась женщина.

Вскоре Кортесу принесли кресло с высокой спинкой, на вершине которой был изображен бог с широким лицом и страшными безобразными глазами. Взирать на такое впечатляющее страшилище не было желания, но верилось, что Малинче знает, что делает.

Взор услаждал висячий сад, устроенный в углу помещения, освещенный через потолок потоком дневного света. В центре комнаты размещался большой бассейн с экзотическими разноцветными рыбами.

Устроившись в кресле, Кортес повелел позвать послов.

В комнату, ступая рядком, видно, сообразно установленной иерархии, вошли послы, за ними, сгибаясь под тяжестью сундуков с дарами, вошли слуги. Когда к ногам командора были поставлены подношения, заговорил посол в длинной цветной накидке, вошедший первым. Некоторое время над сводами звучал его высокий голос, затем он неожиданно умолк и посмотрел на Малинче.

– Этот человек представился правой рукой императора, его зовут Ахаякатль, – произнесла переводчица. – Он сказал, что император оставляет вам эти дары, но взамен просит повернуть назад и не вести никаких дел с врагами ацтеков.

– Он много от меня хочет, – буркнул Эрнан. – Скажи ему вот что… Я так долго добирался до его города, столько людей потерял во время перехода, в сельве, и когда его город остался всего лишь в паре дней пути, он вдруг хочет, чтобы я повернул обратно. Переведи ему вот еще что: мои люди не одобрят такого решения. Пусть император знает, что с ним ничего не случится и я буду рад нашей встрече. А дары… пусть послы забирают с собой.

Выслушав ответ, посол проговорил:

– Мы не забираем того, что уже подарено, тем более что это приказ нашего господина.

– Вот что, господа послы, мое решение окончательное. Я бы хотел войти в ваш город и обнять вашего владыку, как брата. А сейчас я вам что-то покажу. Давайте я вас провожу до крыльца.

Лицо Ахаякатля напряглось, но уже в следующее мгновение губы растянулись в любезной улыбке:

– Это будет большая честь для нас.

Вышли из дворца прямо в большой ухоженный парк, засаженный кофейными деревцами. Невысокие, всего-то в два человеческих роста, они были усыпаны плодами. Здесь же небольшой пруд, где плескалось семейство уток. По обе стороны от входа стояли две статуи, высеченные из базальта, тела которых обвивали змеи. Поодаль установлены три пушки, подле них – оружейники с зажженными факелами.

– Как далеко летают ваши копья? – неожиданно спросил Эрнан Кортес, строго посмотрев на посла.

– Некоторые наши воины способны метнуть копье до дальнего дерева, – с гордостью вымолвил Ахаякатль, показав на палисандр, разросшийся в середине сада.

– А способно ли такое копье убить воина, спрятавшегося за щитом?

Для того чтобы стать вельможей, одного благородного происхождения недостаточно, подобает проявить себя на поле брани многими победами. Только в этом случае он может рассчитывать на признание соплеменников. Даже сам великий император Монтесума восемнадцать раз побеждал в поединках во время ритуальных войн, причем каждое из сражений могло стать для него последним. Вряд ли он потерпел бы в своем окружении аристократа, не отличившегося доблестью в войне.

– Копье легко может пробить щит и даже поранить воина, – с некоторым пафосом произнес вельможа.

– Это еще попасть нужно, – буркнул командор. – Зато мое оружие может стрелять куда дальше и способно уничтожить сразу двадцать человек.

Ахаякатль недоверчиво посмотрел на Кортеса. «Этот чужеземец невероятный хвастун!»

– Видишь ту поляну, где растет жакаранда?

У самого горизонта росло несколько деревьев, распустившихся фиолетовым цветом.

Сановник едва заметно кивнул.

– Так вот, мои снаряды долетят не только до этих деревьев, но еще изрядно попортят кроны.

Губы аристократа тронула недоверчивая улыбка. Он уже был наслышан о том, что чужеземцы на поле брани поступают как настоящие трусы и могут набрасываться на одного воина даже по нескольку человек, но он никак не думал, что они еще и бахвалы. Даже орел не способен долететь до конца поля, не сбив при этом дыхания, а брошенное копье не пролетит и четверть пути.

– Мне бы хотелось это увидеть, – сдержанно высказался Ахаякатль. – И то, что я увижу, непременно передам нашему правителю.

– Уж будь добр, передай!

Сановник широко улыбнулся, подумав о том, как он вместе с императором будет смеяться над хвастовством чужеземца. По этому поводу можно будет сочинить стих и прочитать его на ближайшем религиозном празднике, пусть собравшийся народ посмеется над откровенной похвальбой чужеземцев.

– Мы ждем, – перевела ответ Ахаякатля Малинче.

– Скажи ему, что они не только увидят наши снаряды, но еще и услышат, как они летят, – хмыкнул командор Кортес. – Пли!

Пушкари слаженно подожгли порох, и огромные чугунные мортиры высотою в рост человека, с грохотом содрогнувшись, разом выстрелили. Выпущенные ядра, снаряженные взрывчаткой, ударившись о вершины деревьев, взорвались, разбрасывая во все стороны смертоносную начинку. Фиолетовый цвет, слетев с деревьев, мгновенно укрыл землю, будто ковром.

Ахаякатль стоял оглушенный, не в силах проронить даже слово. Он вдруг осознал, что стоит в одиночестве, а сопровождавшие его сановники с перепуга попадали в обморок и теперь с расшибленными лбами катались по земле.

Чужестранец, взявшись за бока, громко смеялся, а Ахаякатль продолжал стоять с помертвевшим лицом.

– Это и будет мой привет твоему господину. Обязательно передай ему, что скоро я появлюсь в его доме.

Перешагнув через распластанное на земле тело слуги, Ахаякатль зашагал по тропе, увлекая за собой растерянную свиту.

* * *

Ацтекский столичный город Теночтитлан со стороны представлял впечатляющее зрелище. Он был не просто большим (даже по европейским меркам), он был огромным! Башни с храмами, возвышающиеся на площадях, буквально подпирали небесный свод. Даже Рим, с его населением в сто тысяч человек, по сравнению с ацтекским городом выглядел всего-то захудалым поселением.

Испанский отряд, облаченный в железо с головы до ног, выстроившись в строгом боевом порядке, где в числе первых на высоком коне ехал командор Эрнан Кортес, с флагами в руках и тяжелыми алебардами на плечах, торжествующе сверкавшими на солнце, спустился по хорошо укатанной дороге к столице. Железо угрожающе бренчало, а ноги, закованные в броню, поднимали по дороге густую пыль.

Эрнан Кортес, подняв забрало, посмотрел по сторонам, на возвышающиеся над городом пирамиды, на дома, рассыпанные в низинах и на склонах, на людей, выбежавших на дамбу, чтобы получше рассмотреть чужаков.

Рядом с Кортесом, отступая от него на полшага, также на лошади, ехал проповедник Берналь Костилью. Он прибыл в Новую Испанию восемь лет назад, чтобы нести слово Божье в языческие народы. Его корабль на подходе к землям Мешико потерпел крушение, и Костилью, оставшийся в живых единственным из всей команды, был подобран племенем майя, среди них он прожил шесть лет.

Повернув голову к Кортесу, сделавшись вдруг неожиданно торжественным, проповедник произнес:

– Капитан, я в своей жизни не видел ничего подобного. Такое зрелище можно лицезреть только во сне.

Командор попридержал коня, желая получше рассмотреть ступенчатую пирамиду, вздымающуюся в самом центре города.

– Не могу поверить собственным глазам, что такое возможно, – отозвался он столь же удивленно, как и проповедник. – Причем все эти каналы, храмы, башни сделали какие-то дикари, которые даже не упоминаются в Библии. Поверь мне, Берналь, не пройдет и года, как этот город со всем его великолепием будет принадлежать нам.

На вздернутом подбородке конкистадора отчетливо вырисовывался багровый шрам, полученный в недавней стычке с отрядом ацтеков.

Уже проезжая мимо зверинца, раскинувшегося близ центрального парка, Кортес увидел, как в одной из клеток огромный ягуар раздирал обезглавленное человеческое тело.

– Что за дьявол?! – невольно воскликнул Кортес, попридержав коня. – Они кормят людьми животных?

Берналь лишь усмехнулся:

– Я вижу, командор, у вас слабые нервы, и очень хорошо, что вы не оказались здесь вчера, когда состоялось жертвоприношение богу солнца. Эти жрецы настолько наловчились в своем гнусном ремесле, что специальными обсидиановыми ножами вырезают из груди пленников сердца. Толпе они показывают дымящееся сердце еще до того, как жертвы умрут, а потом кидают сердце прямо в морду идолу.

– Для чего они это делают? – не сумев сдержать омерзения, вскричал Кортес.

– По их убеждению, человеческие сердца и человеческая кровь нужны богу для устройства мира. Для того чтобы солнце продолжало свой путь, чтобы луна не упала на землю, а звезды не осыпались. Тела для них не представляют никакого интереса, а потому они скармливают их животным или…

– Съедают сами? – в ужасе продолжил Эрнан Кортес.

– Именно так. Боже мой, вы побледнели! Я никак не полагал, что вы такой чувствительный.

– Они отстроили большие города, но совершенно не представляют, что такое мораль.

– Вот здесь вы глубоко ошибаетесь, командор. Их мораль не менее высока, чем у аристократов Испании. Они почитают своих господ, на первом месте у них личная доблесть, а на поле брани никто из них не ударит противника в спину, и уж тем более они не станут нападать на врага вдвоем, а то и втроем, как это принято в наших армиях.

– Они что, будут дожидаться, пока враг укокошит их солдата, так, что ли? – зло спросил Кортес.

Зверинец остался далеко позади, но запах человеческой крови продолжал преследовать. Казалось, что им пропиталась вся его одежда, все окружающее пространство, включая листья на деревьях, даже придорожные камни источали скверный запах. А может, так оно и было в действительности.

– Война у ацтеков – это в первую очередь поединки с врагом, кто-то третий не имеет права вмешиваться в их своеобразную дуэль. По-другому это называется доблесть. Если одного убивают, тогда на его место становится другой.

– Чертовы язычники! У них все не так, как предписано христовыми заповедями! Невозможно понять, где доблесть, а где безрассудство и откровенная глупость.

– Даже когда они побеждают, то не убивают своего противника, а пленяют его, чтобы потом принести в жертву. Причем победивший воин должен сказать своему пленнику: «Он мне как любимый сын». А тот непременно должен ответить: «Он мне как любимый отец». И знаете, как называются эти ритуальные войны?

– Даже не представляю. Какое-нибудь гнусное название.

– Вы опять не правы, дорогой Эрнан. Они называются цветочные войны!

– Однако! Эти дикари весьма романтичны, если каннибализм называют цветами.

– Вы зря насмехаетесь. В их государстве весьма развита поэзия, а ацтекский император не лишен поэтического дара. Он вообще покровительствует деятелям искусств.

– Вы говорите так, как будто бы речь идет о просвещенной Европе, а не о каких-то дикарях, одетых в кушаки и перьевые накидки.

– Все мы дети божьи. Среди них немало заблудших, и наша задача – наставлять их на путь истины. А по поводу их дремучести вы явно погорячились. Вот скажите мне, где в Европе вы видели храмы, которые больше этих пирамид? – показал священник перстом на огромное строение с высокими ступенями, уходящими в небо. – И народу в этом городе будет раза в два больше, чем в Риме.

Более честолюбивого человека, чем Эрнан Кортес, проповедник не встречал за всю свою жизнь. Ради воплощения своих честолюбивых планов тот готов был пожертвовать как собственной жизнью, так и вверенным ему экспедиционным корпусом. В Испанию капитан полагал вернуться триумфатором, рассчитывал быть обласканным при дворе, а для этого ему нужно было завоевать столицу ацтеков Теночтитлан и всю Мексику. И надо признать, он был близок к этой цели.

– Надеюсь, что так оно и будет.

– Мы сотрем эту чертовую варварскую религию в порошок, а на этом гнойном капище водрузим крест!

Ацтеки робко выходили из своих жилищ, наблюдали за приближающимся отрядом – кто с любопытством, а кто с откровенным страхом. Неужели сбылось пророчество императора Монтесумы про Пернатого змея, о котором он недавно говорил во всеуслышание с балкона дворца?

На дамбу, соединявшую город с сушей, вышли сотни людей и с интересом принялись наблюдать за приближающимся военным отрядом. На озере в узких лодчонках рыбаки, застыв с сетями в руках, взирали на растянувшийся на дороге отряд. Узкие полотнища чужеземцев, будто крылья летучих мышей, трепетали на ветру. А начищенные копья сверкали на солнце так, что слепили глаза. А кони, укрытые тяжелыми длинными ткаными попонами, выглядели диковинными зверями.

Выстроившись по трое, отряд конкистадоров вошел в тенистый парк, засаженный красивыми тропическими деревьями. Вдоль узких и прямых тропинок, выложенных небольшими разноцветными плитками, росли орхидеи, источавшие тонкий аромат. В глубине парка высились деревянные резные беседки, выкрашенные в различные цвета. Через многовековые кипарисы, посаженные в стройный ряд, просматривался большой пруд, в котором плавало множество птиц.

– Однако эти дикари умеют окружать себя красотой, – признал Кортес. – Такого великолепия не встретишь даже в саду испанского короля.

– Здесь вы правы, командор, даже Венеция не столь великолепна, как этот варварский город.

Для многих, кто знал Эрнана Кортеса во времена учебы в университете, его возвышение было весьма неожиданным. Было известно, что в молодости он обладал необузданным нравом и не упускал возможности помахать шпагой на дуэлях. Во всяком случае, рана, полученная им пятнадцать лет назад от какого-то обманутого мужа, едва не стоила ему жизни и отдалила его давнюю мечту отправиться в недавно открытый Новый Свет. Кто бы мог подумать, что из болезненного изнеженного юнца, который намеревался стать деревенским священником, вырастет бесстрашный конкистадор, задумавший покорить Мексику с ее многомиллионным населением.

– Этот город я преподнесу королю на золотом блюде вместе с головой их императора, – торжественно пообещал Кортес.

Вошли в густой сад, наполненный ароматами. Звучало пение птиц. Не знакомые с Библией индейцы, сами не зная того, воспроизвели на Земле райский сад.

Вдруг на тропу в окружении не менее чем двухсот сановников слуги вынесли резные носилки, украшенные золотом, внутри которых Эрнан Кортес рассмотрел правителя ацтеков. Свита императора, одетая торжественно, в накидках из цветных тканей, сообразно чину, двигалась следом. В глазах сановников Кортес заметил любопытство, замешенное на страхе.

Неожиданно прозвучала короткая команда императора. Аристократы, несшие носилки, послушно остановились и склонили головы, чтобы не встретиться с господином взглядом. И император, высокий жилистый человек, легко сошел на землю и в ожидании посмотрел на Кортеса, ехавшего на лошади.

На императоре, великом Монтесуме, был плащ, сотканный из темно-зеленых перьев каких-то диковинных тропических птиц. Причем каждое перо было вставлено в петлицу изящной тонкой паутины из золота и выложено замысловатым узором. Всмотревшись в центр накидки, можно было увидеть очертания черепа. Тело императора опоясывал широкий кушак с густой бахромой, украшенный вышивкой, в него были вплетены изумруды с рубинами. На голове шапка из длинных зеленых перьев, в основании которой были вплетены золотые пластины. На мускулистых загорелых ногах сандалии с подошвой из золота, а верхняя часть украшена драгоценными камнями, среди которых преобладали изумруды.

Потянув за поводья, Кортес придержал коня:

– Мне нужно поздороваться с этим дикарем. Кажется, он ждет от меня почтения, придется его уважить. Тем более я взял для него подарок.

Подскочивший оруженосец попридержал за поводья коня, и Кортес, бренча железом, осторожно сошел на землю.

– Вот наша встреча и состоялась.

– Теперь много зависит от вас, капитан, – сказал Берналь. – Будьте хитрым и никогда не показывайте дикарям своего истинного лица.

– Уж постараюсь… Малинче, – обратился Кортес к наложнице, ехавшей немного позади.

– Да, командор.

– Пойдешь со мной. Не отставай от меня ни на шаг. Мне важно знать каждое его слово.

– Слушаюсь, господин.

Кортес направился к императору, стоявшему в окружении вельмож, Малинче шла, отставая от него всего на полшага.

Монтесуму можно было назвать человеком красивым: мускулистый, упругий, как натянутая тетива; руки длинные, сильные, привыкшие к физическим упражнениям. Шерстяная накидка, завязанная на левом плече аккуратным узлом, спадала до самых колен. Выпуклую мускулистую грудь украшал крупный синий камень с иероглифами. Черты лица правильные, через выпуклый широкий лоб, разделяясь надвое, шел багровый шрам, видно полученный в одном из поединков, что добавляло к облику настоящего воина еще большую мужественность.

– Здравствуй, император, – раскинув руки, произнес Кортес, надеясь заключить Монтесуму в объятия.

Отстранившись, император тотчас спрятался за спины приближенных. Двое сановников в шерстяных накидках, что-то гортанно приговаривая, тотчас встали на его пути и отвели в стороны раскинутые руки командора.

– Что они хотят? – с подозрением спросил Кортес.

Малинче, показывая радушие, улыбалась во все стороны, очевидно стараясь загладить ошибку командора.

– Успокойтесь, командор, пока они не собираются причинять нам зла. Притрагиваться к одежде императора – значит нанести ему смертельное оскорбление. Самое большее, что от вас требуется, так это быть приветливым. И все будет в порядке.

– Чертовы дикари! – показал Кортес в широкой улыбке крепкие белоснежные зубы. – Никогда не знаешь, как следует вести себя в следующую минуту.

– Сейчас самое время преподнести императору подарок; кажется, он этого ждет, – сказала переводчица. – Только не смотрите Монтесуме в глаза. С вашей стороны это может выглядеть невероятной дерзостью.

– Дьявол разберет все их традиции! Переведи, Малинче… Великий владыка, я очень рад нашей встрече. Именно таким величественным я вас и представлял, – торжественно заговорил капитан, посмотрев на напыщенного императора. – Позвольте мне в знак нашей дружбы преподнести вам этот скромный дар. – Эрнан Кортес раскрыл небольшую резную шкатулку, инкрустированную золотом, и достал ожерелье из золота, лежавшее на черной бархатной подушечке.

Выслушав перевод, император с интересом посмотрел на крупный белоснежный жемчуг. Кортес готов был поклясться, что в этот самый момент глаза императора алчно блеснули. Человека, владевшего целой империей, заинтересовали бусы, которые можно было купить в Испании едва ли не в каждой ювелирной лавке.

Бережно, как если бы опасался, что может разорвать нить, император принял подарок и что-то коротко произнес.

– Император спрашивает, где вы достали такие красивые и белые камни? – перевела Малинче. – Они выглядят как живые.

– Ответь ему, что эти камни в самом деле живые. Их обязательно нужно носить на теле, иначе они могут умереть. А сами камни были найдены в раковинах на морском дне. Скажи ему еще вот что… Это ожерелье проделало большой путь, чтобы оказаться на груди величайшего из императоров.

Малинче едва заметно улыбнулась и перевела. Оказывается, командор хороший дипломат: маленькая лесть в дипломатических вопросах никогда не повредит.

Монтесума что-то сказал стоявшим подле него вельможам. Один из них взял из его рук ожерелье и, аккуратно приложив к императорской шее, бережно застегнул миниатюрный золотой замок.

Император приподнял голову, выглядел он торжественно. Высокий головной убор, четыре фута высотой, составленный из зеленых перьев кетцаля, синих перьев котинги и золотых пластин, обрамляющих основание каждого пера, делал его особенно патетичным. Легкий ветерок трепал длинные перья. В самом центре головного убора Кортес рассмотрел крупный изумруд идеально глубинного цвета и необыкновенной прозрачности, ограненный строго по форме, заданной ему природой. Капитан невольно сглотнул: такой необыкновенный камень в Европе мог стоить целое состояние. Скорее всего, этот дикарь даже не представляет ценности своего убранства. Перо какой-нибудь разноцветной птицы для него значит куда больше, чем изысканный самоцвет.

Император что-то произнес, притронувшись к амулету, висевшему на груди, и в ожидании перевода посмотрел на Малинче. Она коротко ответила, поклонившись, а потом повернулась к Эрнану Кортесу:

– Господин, император говорит, что очень растроган поднесенным даром и теперь будет носить его вместе со своим священным камнем, что оберегает его от злых духов. Сейчас у него нет при себе подходящих даров, но как только он вернется во дворец, так подберет подарок, который будет достоин уважаемого гостя.

– Надеюсь, что это будет золото, а не перо какой-нибудь экзотической птицы, – буркнул командор. – Спроси у него про изумруд на шапке. Откуда он у него взялся?

Поклонившись императору, Малинче быстро перевела вопрос.

– Монтесума сказал, что этот изумруд когда-то принадлежал императору Несуалю. Этот правитель, будучи подростком, был свидетелем того, как захватчики убили его отца. Он был вынужден покинуть свою страну и два года прятался в горах, где ему подарила этот изумруд одна ведунья и сказала, что он обязательно вернет себе трон. Она предупредила его, что этот камень он должен передавать своим сыновьям. И пока этот камень будет находиться при императоре, государство не погибнет.

– Он вернул себе трон? – заинтересовался конкистадор.

– Да. Он получил помощь от ацтеков, вступил в битву с захватчиками и выиграл войну. В народе он получил известность как правитель-воин и правитель-поэт. Нередко Несуаль, переодевшись в обычное платье, ходил среди своих граждан и восстанавливал справедливость, а достойных награждал.

– Вот оно что… Малинче, скажи ему, что мы покорены красотой его столицы. Она необыкновенно хороша. Эти язычники явно обладают научными знаниями и ремеслами. Скажи ему еще вот что… город впечатлил своим величием и размахом. Таких прямых и аккуратных улиц в Европе не встретишь.

Похвала чужестранца была приятна: губы императора вдруг разошлись в широкой улыбке, и он ответил, показав на огромное здание в центре города.

– Монтесума ответил, что город действительно очень красив, и видит в нас своих добрых и желанных гостей. Он сказал, что мы можем находиться в городе столько, сколько нам заблагорассудится.

– Переведи ему вот что… Я буду здесь столько, сколько мне потребуется для осуществления моих планов. И для этого мне не нужно разрешение какого-то дикаря, – проговорил Эрнан Кортес, не убирая с лица приветливого выражения. – Впрочем, не нужно… Скажи ему вот что… Я с радостью принимаю его предложение и с удовольствием ознакомлюсь со столицей империи. Мне думается, что здесь много интересного.

Малинче быстро перевела. Император дружески улыбался.

– Пусть теперь его вельможи проводят меня во дворец и выделят мне в нем подходящие покои, а то я чертовски устал, пока добирался до его города.

Выслушав ответ, император заговорил. Малинче некоторое время оставалась серьезной, а потом неожиданно рассмеялась.

– Чем тебя рассмешил этот дикарь?

– Он сказал, что непременно проводит нас во дворец, но сначала хотел бы посмотреть на металлические бревна, в которых прячутся грозные боги.

– Это он говорит о пушках? Я так понимаю?

– Именно. Он спрашивает, действительно ли они способны разрушить стены крепостей, если рассердятся?

Командор Эрнан Кортес показал на длинную корабельную мортиру, задравшую чугунный ствол кверху, и произнес:

– Это самое грозное орудие, в нем живет бог войны. И если я на кого-то сердит, то могу сказать своему богу, чтобы он наказал этого человека, и он обязательно исполнит мое поручение.

Император лишь коротко крякнул, видимо соглашаясь.

– Когда наш бог сердится, то он так громко кричит, что у всех, кто стоит рядом, просто закладывает уши, – продолжал конкистадор. – Его вопль можно услышать даже на берегу океана. Даже бог грома не так голосист, как наши пушки.

– Мне рассказывали об этом, – посмотрел Монтесума на сановника, в котором Эрнан Кортес узнал Ахаякатля.

– И если бог грома находится где-то далеко на небе и часто ему нет дела до нас, грешников, то мой бог всегда находится рядом. – Конкистадор показал на лафет, запряженный парой вороных коней. – И я могу отдать ему приказ когда угодно и следовать за мной куда угодно.

– Ты приказываешь богам? – изумленно спросил Монтесума.

– Да.

– И они тебя слушаются?

– Конечно же, слушаются, – серьезно отвечал Кортес. – Если они не будут меня слушаться, я разрушу их жилища, и тогда они все погибнут. Хочешь, я покажу тебе, император, на что они способны? Видишь то строение? – показал он на огромный храм, возвышающийся над городом. – Достаточно мне сказать своим богам «Пли!», как от него останутся только одни руины.

Малинче перевела.

Император что-то отчаянно закричал, показывая на храм. Некоторое время Малинче лишь кивала и учтиво улыбалась. Наконец, она повернулась к Кортесу.

– Что сказал этот варвар?

– Он просил не разрушать его храм. Это главное святилище его империи. Если вы желаете, то Монтесума готов преподнести в дар вашим грозным богам дюжину красивых девственниц.

– Этого еще не хватало… Скажи ему вот что… завтра он должен прийти в мое расположение, и пусть его покорность увидят все жители столицы. Если этого не случится, то мои боги разгневаются, они разрушат все храмы в городе, а его самого убьют.

Волю конкистадора император выслушал с непроницаемым лицом. Сановники, окружавшие Монтесуму, переглядываясь, зашептались о чем-то. Шестеро ацтеков, стоявших между императором и конкистадором, шагнули вперед, нацелив на Кортеса копья. В какой-то момент Эрнану показалось, что губы императора сжались, чтобы выкрикнуть короткую команду наказать чужестранца за дерзость, но в следующее мгновение он строго глянул на разволновавшихся вельмож и негромко произнес:

– Мне надо посовещаться со жрецами.

Солдаты, опустив копья, отступили, тотчас смешавшись с толпой сановников.

– Хорошо, посовещайся… Только советую не затягивать с решением и прислушаться к собственному разуму, а не к чьим-то словам, а то мои боги могут не выдержать долгого ожидания, и я не смогу остановить их, – продолжил Кортес с суровым видом.

* * *

Капитан вместе со своим отрядом расположился в одном из дворцов императора, по одну сторону которого находился Великий храм, а по другую, растянувшись на добрую сотню футов, простирались вольеры с птицами. Их гомон не умолкал даже ночью, и Кортесу пришлось выпить две бутылки крепкого вина, чтобы забыться и не замечать их оглушительного пения.

Жилище императора по своему убранству, почти лишенное внутренних перегородок, во многом превосходило лучшие европейские дворцы. Стены были украшены барельефами каких-то мифических персонажей, на которых были изображены звери и птицы, стены покрыты орнаментом, а по углам стояли идолы с оскаленными пастями, вырезанные из местного кедра.

Вечером следующего дня, когда солнце начинало клониться к закату, опалив багрянцем росшие на склонах ели, император в сопровождении сотни вельмож и такого же количества стражи вышел из дворца. Впереди в черной одежде, с длинными спутанными волосами шли двое жрецов и во все стороны из высокого глинистого сосуда кропили кровью дорогу.

– Что за дьявол?! – выглянул из окна Кортес. – Что это еще за балаган? Уж не идут ли они нас поджаривать? Лейтенант!

– Да, капитан. – На окрик командора из соседней комнаты выскочил невысокого роста с аккуратной рыжеватой бородкой молодой мужчина.

– Всем тревога! Навести ружья на эту ряженую толпу. Не хватало нам сдохнуть в этой чертовой дыре под ударом жертвенного ножа.

– Да, командор!

– При малейшей опасности стрелять на поражение!

– Слушаюсь, капитан, – тотчас отозвался лейтенант и, позвякивая шпорами, вышел из комнаты.

– Вы зря беспокоитесь, командор, – миролюбиво произнесла Малинче. – Никто не собирается вас прикончить на жертвенном алтаре. Если бы ацтеки хотели, то сделали бы это значительно раньше, еще на подходе к городу. Они полагают, что вы бог, Пернатый змей или что-то в этом роде. Вот поэтому и не осмеливаются нападать.

– Что же будет, когда они все-таки поймут, что я соткан из мяса и костей?

– Советую вам не разочаровать их и убедить, что вы действительно божий человек. Вряд ли когда-нибудь ацтекские императоры приходили в дом к чужеземцу. Так что нужно его уважить и встретить у самого входа.

Звуки барабана усиливались, заставляя горожан выходить из своих жилищ навстречу шествующему императору.

Монтесума никогда не появлялся без сопровождения вельмож и многочисленной стражи, и сейчас, сомкнув вокруг него плотное кольцо, они не давали рассмотреть даже его одеяние. Чаще всего приходилось видеть лишь носилки, в которых за плотным балдахином прятался император. Если уж очень повезет, то можно было лицезреть часть его сандалии с золотой подошвой.

В этот раз все выглядело иначе.

На Монтесуме была шерстяная накидка с вышитыми на груди орлами. На голове, отзываясь на каждое дуновение ветерка, высокая шапка из длинных перьев, украшенная золотом. В эти минуты, несмотря на свой императорский наряд, Монтесума казался доступнее прежнего: был частичкой большого города. Никто из собравшихся горожан никогда не наблюдал столь впечатляющего императорского шествия. Усиленное ритмичными ударами, оно казалось особенно зловещим. Приветствуя Монтесуму, индейцы падали ниц и вставали лишь тогда, когда процессия миновала их.

– Я никогда не видел ничего подобного, – завороженный зрелищем, произнес Кортес. – Эти дикари не перестают удивлять меня. Так даже не встречают римского папу.

– Для них Монтесума куда более значим, чем ваш святейший папа, – вмешался в разговор отец Берналь.

Кортес невольно усмехнулся:

– Святой отец, хорошо, что тебя не слышат иерархи священной инквизиции.

– Это уж точно, тогда бы я не только лишился сана, но и закончил свои дни где-нибудь на костре. Прости меня, Господи, – привычно приложил он ладонь ко лбу.

Взволнованная толпа следовала за императором, запруживая улицы. Будоража нервы, пронзительно завопила молодая женщина, на ее вопль тотчас отозвалось несколько десятков глоток.

– Черт возьми! Мне это совершенно не нравится. Если так будет продолжаться и дальше, то они нас просто сожрут. Лейтенант!

– Да, капитан.

– Надеюсь, все готово?

– Пушки наведены, прикажете палить? – охотно отозвался конкистадор.

– Жди команды! Что они говорят? – обратился Кортес к Малинче, стоявший неподвижно.

– Они говорят, что чужеземцы принудили императора явиться к ним. Другие говорят, что чужеземцев надо изгнать, пусть только император прикажет, – побледнев, проговорила переводчица, предчувствуя худшее.

– Проклятье! Пушки к бою!

Неожиданно император остановился и что-то быстро заговорил.

– Постойте! – воскликнула Малинче.

– Что еще такое? – недовольно протянул Кортес.

– Император говорит, что его никто не принуждал, что он сам идет к чужестранцам, чтобы нанести визит вежливости своим гостям. Призывает сограждан к благоразумию и повиновению.

– Этот Монтесума не так глуп, – вздохнул с облегчением капитан Кортес.

Крики стали громче. Воины-ацтеки, потрясая копьями, уже окружили императора, не давая ему пройти. Монтесума что-то громко и гневно говорил, отчаянно размахивая руками.

– Что там происходит? – посуровел Эрнан Кортес.

Подле Кортеса с напряженными лицами, крепко сжав ружья, стояли конкистадоры.

– Монтесума убеждает их успокоиться, говорит, что если мы обидим чужеземцев, то тогда Пернатый змей, что сейчас живет в логове у чужеземцев, рассердится и погубит всех ацтеков.

Гневные крики ослабли. Воины, окружившие императора, попритихли, только на противоположной стороне улицы, не желая угомониться, кто-то разъяренно кричал, неистово вскидывая копье кверху.

– Если сейчас начнется заварушка, нам с ними просто не справиться, они нас всех передавят!

Император остановился, что-то гневно и громко прокричал, показывая рукой на Великий храм. Удары барабана, зазвучавшие ритмично и быстро, придавали его речи особый драматизм. Затем воины расступились, и Монтесума, задрав высоко подбородок, зашагал навстречу Эрнану Кортесу, стоявшему в окружении офицеров подле дворца.

– Он сумел убедить своих воинов в том, что мы ничего ему не сделаем. Что это всего лишь визит вежливости, какой он должен оказать нам, как самым почетным гостям.

Узкие переулки скоро вобрали в себя собравшихся. Многочисленная толпа поредела. Немногие оставшиеся горожане, пристроившись в хвост к императорской свите, зашагали по улице.

Приблизившись к Кортесу, император что-то коротко произнес. Жрец, вымазанный сажей, уже не выглядел зловещим. Смолкли удары барабанов. Лишь из птичьего питомника раздавался истошный крик какой-то рассерженной птицы.

– Монтесума сказал, что ты ему брат, и хотел бы на ближайшее время разделить с тобой жилище.

Осмотрев многочисленную свиту, смиренно стоявшую позади императора, Эрнан Кортес, широко улыбнувшись, произнес:

– Многовато вас будет, но ничего, разместимся. Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Солдат, стоявший рядом, широко распахнул перед императором дверь, и Монтесума вошел в помещение.

Глава 6

Безопасное место

В жизни каждого кладоискателя обычно случается находка, о которой он будет вспоминать даже через десятилетия. Для одного это серебряная ложка, отрытая на бабушкином огороде, для другого – Золотая Баба, найденная в одной из пещер Южного Урала, для третьего – библиотека Ивана Грозного. Для Владлена Лозовского это было яйцо Фаберже, найденное в кладке старого дома в Староконюшенном переулке.

Большая удача всегда соседствует с огромными неприятностями. Стараясь разглядеть находку получше, он подошел к окну – и сделался невольным свидетелем убийства сторожа, охранявшего пустующее здание. В старый дом неизвестные явились для того, чтобы забрать из тайника яйцо Фаберже, а заметив в окне человека, решили избавиться от ненужного свидетеля.

Вырваться из дома в Староконюшенном переулке Лозовскому удалось лишь чудом. И теперь он вздрагивал от каждого стука в дверь, вспоминая звук пуль, свистящих над головой.

Влад понимал, что убийцы не оставят его и будут искать, пока наконец не отыщут, зная, что именно у него находится пасхальное яйцо Фаберже. Готовясь к худшему, он раздобыл тол от противотанковой мины и установил растяжку внутри сейфа в летнем домике, куда нередко приезжал с друзьями на пикник. Оставалось только ждать появления гостей.

В своих расчетах Владлен не ошибся: он был перехвачен преступниками в тот самый момент, когда выходил из дома. Его посадили в машину и потребовали, чтобы он показал место, где спрятал яйцо Фаберже. И Лозовский привез их к заминированному сейфу.

В тот самый момент, когда один из преступников открывал дверь, Владлен сумел спрятаться за печь, которая, собственно, и спасла ему жизнь, приняв на себя ударную волну. После чего он вложил свой паспорт и визитку Никольского в одежду одному из преступников. Сев в «Ниссан», на котором неизвестные довезли его до Выселок, он поехал в Москву, тайно надеясь, что никто из деревенских его не заметил.

Теперь для всех он мертв. Во всяком случае, до тех самых пор, пока не откроется правда. В запасе у него оставалось несколько дней, и следовало что-то предпринять.

Чужой «Ниссан» Владлен оставил в нескольких кварталах от своего дома. Прежде чем выйти из салона, тщательно протер тряпкой те места, до которых дотрагивался. Затем посмотрелся в зеркало и, когда убедился, что на его лице нет ни царапины, вышел из автомобиля и направился к дому.

Его машина стояла на прежнем месте, едва ли не уткнувшись капотом в забор. За время его отсутствия с ней ничего не произошло: дверцы никто не вскрывал, не пытался заглянуть в багажник, кузов не поцарапан. Достав ключ от машины, он открыл багажник и вытащил из него холщовую сумку. Поколебавшись, развязал узел и вытащил яйцо Фаберже, завернутое в обыкновенную газетную бумагу.

Не удержавшись от соблазна, приподнял край газеты. На самой маковке яйца была закреплена российская императорская корона, украшенная рубинами и сапфирами. Само же эмалированное пасхальное яйцо со вставками из белого металла было установлено на золотой подставке в виде четырех ножек. По обе стороны от яйца были закреплены золотые крылья. Изделие выглядело верхом совершенства.

Полюбовавшись на произведение искусства, Владлен аккуратно завернул его, уложил в сумку и сел в машину. Затем, взяв телефон, набрал номер Людмилы. Она отозвалась тотчас, как если бы все это время караулила его у аппарата. Возможно, так оно и было в действительности.

– Где ты был?! – пронзительно воскликнула Людмила. – Что случилось? Ты когда обещал прийти?

– Вот что, Люся, давай поговорим об этом позже. Быстро собирай вещи, спускайся вниз и иди к машине. Да, еще вот что… Не забудь захватить мой загранпаспорт.

– Влад, что произошло? – Голос девушки задрожал.

– Ничего особенного. Ты только не поднимай панику… Расскажу потом. В нашу квартиру мы больше не вернемся… Во всяком случае, в ближайшее время, – добавил Владлен после паузы.

– Хорошо, я сейчас выйду.

Следующий звонок был Назару Шелестову:

– Сиди дома. Подъеду через час.

– Что-нибудь случилось?

«Они что, все сговорились, что ли?» – с раздражением подумал Лозовский.

– Расскажу при встрече.

Владлен отключил телефон и через затемненные стекла салона принялся рассматривать пустынный двор. Оно и к лучшему, что он заявился домой в рабочие часы, когда большая часть жильцов занимается своими делами. Увидеть его никто не успел; хотелось так же незаметно исчезнуть, как и прибыл.

Из подъезда, застегивая на ходу легкую серую кофточку, с черной сумкой через плечо выскочила Людмила. На первый взгляд она выглядела прежней. Вот только ускоренный шаг и наспех нанесенная косметика выдавали ее волнение. Открыв переднюю дверцу, девушка плюхнулась в кресло:

– Рассказывай, что произошло.

– Поедем к Назару, там расскажу, – ответил Лозовский, выруливая со двора.

Шелестов проживал в большом доме сталинской постройки. Открыл он не сразу. Его лицо выглядело озабоченным. Было понятно, что за те сорок минут, что они добирались до его дома, он о многом успел подумать.

– Проходите, – пригласил Назар, широко открыв дверь. И когда Владлен с Людмилой ступили в прихожую, нетерпеливо спросил: – Что у вас произошло?

Только сейчас, оказавшись в безопасном месте, Лозовский вдруг осознал, насколько сильно он устал. Присев на диван, посмотрел на Людмилу: щеки у нее слегка порозовели, пухлые губы, сложенные бантиком, казались капризными, что невероятно шло ей, но вряд ли Люся об этом подозревала. Назар же был хмур, предполагая самое худшее.

– Кое-что произошло.

– Потеряли яйцо Фаберже? – И уже в отчаянии, не дожидаясь ответа, Шелестов продолжил: – Я так и знал! Такая вещь дается в руки только раз в жизни! Да и то не каждому. Извини меня, Владлен, но нужно быть простофилей, чтобы потерять яйцо Фаберже! Это надо же – три лимона баксов проворонить! Я же говорил, что нужно было положить его в банковскую ячейку, оттуда бы оно никуда не делось!

Сил, чтобы спорить, не оставалось. Выдохнув, Лозовский сел и устало произнес:

– Отрезать бы тебе язык за кощунственные слова. Ну, уж ладно, шепелявь дальше!.. Успокойся. Яйцо Фаберже не пропало, оно при мне, – приподнял он холщовую сумку.

– Так что там произошло, рассказывай, – Успокоившись, Назар присел рядом.

Скрипнув стулом, устроилась подле Владлена и Людмила.

Лозовский, упуская второстепенные детали, рассказал о том, как заманил грабителей в заминированную ловушку, и о том, как вложил в одежду одного из убитых свой паспорт.

Некоторое время Шелестов сидел молча, осмысливая услышанное. Новость оглушила, как реагировать на нее, Назар не знал. Для чего-то вытащил зажигалку и принялся крутить ее между пальцев. Затем, щелкнув, зажег огонь. Некоторое время он смотрел на колыхающееся пламя, будто бы зачарованный, а потом глухо обронил:

– Значит, получается, что тебя как бы больше нет?

Владлен невольно усмехнулся: десятиминутный монолог был воспринят верно.

– Получается, что так.

– И что ты намерен делать?

– То, что и делал, – нужно продать яйцо Фаберже и сваливать отсюда подальше! Возможно, у меня есть еще неделя. Ну, может, дней десять… За это время полиция наверняка поймет, что тот убитый – не я, и станет разыскивать меня всерьез. А я уже уеду очень далеко.

– Эту неделю тебе нужно где-то пересидеть. Может, у меня? Сам что об этом думаешь?

Владлен улыбнулся:

– Если за семь дней я тебе не надоем, тогда согласен.

– Договорились. Что будем делать?

– Нужно звонить Кощею, договариваться о встрече, а там будет видно.

Вытащив телефон, Владлен тотчас набрал нужный номер.

Глава 7

1519 год. Убийство императора

Власть Монтесумы закончилась в тот самый момент, когда он перешагнул жилище чужестранцев. Даже императорская свита перестала выказывать ему прежнее почтение. А жизнь между тем продолжалась. Рыбаки ловили рыбу, купцы продавали привезенный товар, земледельцы выращивали сельскохозяйственные культуры, а жрецы исполняли страшные обряды, заведенные многие столетия назад, посвящая пролитую человеческую кровь и вырванные сердца своим безжалостным богам.

День начинался под громкие удары барабана, а далее главный жрец государства, не стесняясь присутствия Монтесумы, вещал о том, что империя ацтеков умерла в тот самый момент, когда император склонил голову перед чужестранцами. Разрезая обсидиановым кинжалом себе лицо, он впадал в транс и сообщал о том, что великое ацтекское государство не продержится и года и что на его обломках воцарится новое. Прежние святые будут безжалостно затоптаны, статуи богов разобьют на куски, храмы разрушат, а там, где сейчас находится жертвенный камень, будет возвышаться крест.

Прошло полгода после вступления испанцев в Теночтитлан. О бескровном взятии города было сообщено испанскому королю Карлу Пятому, и тот, в знак прибавления к своим прежним землям новых владений, прикрепил к короне огромный рубин, отличавшийся от прочих камней глубоким пурпурным цветом.

* * *

Все сокровища Нового Света отныне должны принадлежать испанскому королю, а потому распоряжение Карла Пятого было простым: золото грузить на фрегаты и везти к берегам Испании. Следующим приказом испанский король наделил Эрнана Кортеса особыми полномочиями, назначив губернатором обретенной земли и присвоив чин капитан-генерала.

Губернатор Кубы Веласкес неожиданно вспомнил про старые обиды, про обесчещенную свояченицу и направил в Теночтитлан большой рыцарский отряд, обязанный доставить Эрнана Кортеса на Кубу закованным в железо. Не пожелав искушать судьбу, Кортес уехал из города и обещал вернуться только тогда, когда рыцари уберутся восвояси. Покидая дворец, капитан-генерал со смехом сказал, что было бы неплохо, если бы Веласкес приехал в город лично, а уж он со своей стороны сделал бы все возможное, чтобы препроводить бывшего родственника к жертвенному алтарю ацтеков.

Сказанные слова докатились до ушей губернатора Кубы, и тот поклялся, что не успокоится до тех самых пор, пока не предаст Кортеса в руки святой инквизиции.

Неприятности начались сразу после Пасхи. Гонец, прибывший из Теночтитлана, – тощий рыжий сержант с обветренной кожей, валившийся с коня от усталости, – сообщил о том, что гарнизон, оставленный в столице, большей частью был пленен вместе с лейтенантом восставшими ацтеками, а солдаты, сумевшие спастись, организовали оборону в одном из дворцов города. И если капитан-генерал Кортес не подоспеет к окруженным в течение суток, то остатки испанского отряда будут уничтожены или пленены, а затем сложат свои головы на жертвенном алтаре.

Объявив сбор, командор немедленно отбыл на помощь лейтенанту. Еще через десять часов Кортес был во дворце Монтесумы и, оттеснив стражу, вошел в тронный зал, где император обедал под тяжелыми расшитыми занавесками.

Выдернув из ножен меч, разгневанный завоеватель распорол ткань и с лицом, перекошенным от злобы, приблизился к невозмутимому императору, который в одиночестве поедал шматок мяса из большого золотого блюда.

Монтесума оставался безмятежным, он лишь посмотрел на занесенный меч, а потом с аппетитом откусил очередной кусок, выказывая тем самым презрение к смерти.

– Ни один из смертных не должен видеть, как император ест. Нужно оказать ему уважение, – негромко подсказала подошедшая Малинче.

Сунув меч в ножны, Кортес произнес:

– Я не силен во всех этих дикарских этикетах. А по большому счету мне на них просто наплевать. И если потребуется, то я засуну этот кусок мяса ему в глотку и буду держать его до тех пор, пока он, наконец, не сдохнет! Вот что, Малинче, переведи ему: какого дьявола он захватил в плен моего лейтенанта и его людей? Это заговор?

Малинче перевела. Император распрямился, теперь, когда он стоял рядом с Кортесом, было понятно, что он не только силен, но еще и очень высок.

Где-то у входа прозвучали выстрелы, сотрясая своды. Потом грохнул залп. Это испанский отряд отстреливался от наседавших ацтеков. На лице императора не дрогнул ни один мускул; некоторое время он молчал, как если бы рассчитывал на продолжение, а потом быстро заговорил.

– Что он там лопочет?

– Монтесума сказал, что не имеет никакого отношения к захвату испанцев. Они сами напали на ацтеков во время праздника. Сначала они отрубили руки и ноги барабанщику, потом поубивали главных жрецов храма и многих воинов, и тем ничего более не оставалось, как ответить на нападение и захватить большую часть отряда в плен. И теперь их ждет жертвоприношения богу войны.

– Почему он не прекратил расправу?

Малинче перевела. Император покачал головой и отвечал:

– Сейчас у жрецов больше власти, чем у меня самого. Жители меня не слушаются.

– Не слушаются, говоришь… Сейчас ты пойдешь к своим дикарям и скажешь им, чтобы они немедленно отпустили лейтенанта и его людей. Если не хочешь умереть.

Женщина выслушала короткий ответ и повернулась к Кортесу:

– Монтесума сказал, что не боится смерти, и приготовился к ней в тот самый день, когда испанский отряд вошел в город.

– Если ты сейчас не подойдешь к окну и не прикажешь своим людям разойтись, тогда мне придется подгонять тебя кинжалами.

Помолчав, император грустно произнес:

– Мне очень жаль, что мы с тобой в ссоре, брат. – И вышел на террасу.

Ацтеки, заполнившие площадь, в ожидании умолкли, а потом Монтесума что-то заговорил прямо в напряженные лица собравшихся.

– Что он там лопочет? – повернулся Кортес к Малинче.

– Он говорит, что нужно освободить лейтенанта, и тогда испанский отряд уйдет.

– Что за бред?! Мы никуда не собираемся уходить. Это земли короля Карла Пятого, и я, как губернатор этой земли, представляю здесь его волю!

Слова императора ацтеки встретили гневными криками, в Монтесуму полетел град камней, два из которых просвистели рядом с его головой. Даже не пытаясь увернуться, он продолжал стоять на террасе и что-то горячо говорил прямо в неистовую толпу. Потом вдруг резко повернулся и покинул террасу.

– Что сказали ему эти дикари?

– Ацтеки не желают его слушать и говорят, чтобы он немедленно спускался к народу, был рядом с ними в минуты наихудшего испытания для их государства, а иначе они приволокут его на площадь за платье.

– С этими дикарями вечно что-нибудь не так. Никогда не знаешь, как они поведут себя в следующую минуту.

– Командор, если толпа ворвется во дворец, то она разорвет нас в клочья. Уверяю вас, в этом случае нам не помогут никакие ружья.

– Надо убираться из этого чертового города как можно дальше. Мы вернемся сюда с большим гарнизоном и возьмем в руки город!

Капитан-генерал Кортес подошел к окну. На площади перед дворцом собралось не менее тридцати тысяч индейцев. В первых рядах, вооруженные копьями и боевыми топорами, стояли воины. Среди возмущенного моря людей они выглядели каменными изваяниями, какие конкистадор наблюдал перед святилищами. Кортес, знавший законы войны, отчетливо представлял, что застывшие лица свидетельствуют о решительности. Достаточно всего одной искры, пущенной в толпу, чтобы подмять и уничтожить караул с направленными в толпу ружьями.

Собравшиеся ацтеки подались вперед, потеснив отряд испанцев. В глазах молодого сержанта, почти юноши, Кортес заметил откровенный страх. Парень был молод, переполнен честолюбивыми планами, которые могли в одно мгновение закончиться под ударами ритуального ножа на ступенях храма. Наверняка где-то в Испании сержанта ждет красивая невеста, которой будет даже не суждено узнать, какой страшной смертью погиб ее суженый.

Стараясь унять нахлынувший ужас, он неистово закричал, гневно взмахнув мечом:

– Разойтись! Разойтись!

Яростный крик сержанта ацтеки приняли за вопль отчаяния. Толпа колыхнулась, но лишь затем, чтобы в следующее мгновение еще более потеснить испанский отряд.

Предупреждающе грохнул оружейный выстрел. Толпа разом отхлынула, обнажив перед дворцом аккуратно выложенную каменную плитку. На какое-то время на площади установилась тишина, потом в испанских солдат вновь полетели булыжники.

Немолодой индеец с глубокими шрамами на лице вышел вперед, держа в одной руке деревянный щит, обтянутый кожей, а в другой – дубинку с обсидиановым лезвием. На его нижней губе было золотое украшение, свидетельствующее о том, что он принадлежит к высшей знати. На спине длинными ремнями закреплен небольшой барабан, какой обычно встречается у ацтекских военачальников, чтобы подавать своим воинам команды. За ним осторожно двинулось полторы дюжины индейцев из его личной охраны. Этих смертью не испугаешь. Даже если их перестрелять из пищалей, то следующий выдвинувшийся отряд индейцев покрошит испанцев на куски.

Кортес понимал, что располагает минимумом времени. Возможно, уже через мгновение он услышит на лестницах дворца топот сандалий воинов и их душераздирающий боевой клич.

– Ацтеки не желают нас выпускать. Они хотят всех нас убить, – спокойно объявила Малинче, видно приготовившись к неминуемой смерти.

Если бы не губы, дрогнувшие при последних словах, страха было бы не распознать.

– Сделаем вот что, пускай Монтесума скажет им, что проводит нас до окраины города.

Малинче, стараясь не смотреть императору в лицо, как того требовал обычай, быстро перевела. Император что-то резко ответил.

– Он отказывается выходить из своего дворца.

– Скажи ему, что если он не послушается нас, то умрет. У нас просто нет другого выхода!

Монтесума посмотрел на Кортеса, который учтиво улыбнулся и в знак почтения даже слегка наклонил голову. Император вновь вышел на террасу. Толпа, узревшая своего императора, затихла. Некоторое время он что-то говорил, а потом вернулся в комнату.

– Он сказал все, что от него требуется? – повернулся Кортес к побледневшей Малинче.

– Да.

– Чего встали? – прикрикнул Кортес на солдат. – Хватайте его под руки и тащите в карету.

Двое солдат, взяв императора под руки, повели из комнаты. Император что-то отчаянно выкрикнул, пытаясь освободиться от крепкой хватки.

– Что он там лопочет? – спросил Кортес, повернувшись к переводчице.

– Император говорит, что ни один смертный не должен дотрагиваться до него.

– Нам сейчас не до этикета.

– Если ацтеки увидят, как солдаты обращаются с императором, то они просто убьют их. И нас вместе с ними… Их не остановят никакие жертвы!

– Проклятье! Отпустите его, – распорядился Кортес.

Солдаты послушно отпустили упирающегося императора. Некоторое время Монтесума стоял посредине комнаты, свирепо раздувая ноздри, а потом неожиданно бросился в сторону окна.

– Не дайте ему уйти! – в отчаянии закричал Кортес солдатам.

Монтесума вскочил на подоконник, чтобы спрыгнуть во двор, но подскочивший солдат с размаху ударил императора в бок кинжалом. Застыв, Монтесума с откровенным удивлением посмотрел на испанца, а потом медленно спустился с подоконника и небольшими шажками, зажав кровоточащий бок, направился к выходу. Взявшись за ручку, потянул ее на себя.

– Добей его! – закричал Кортес. – Ацтеки не выпустят нас отсюда, если увидят, что император ранен!

Солдат, затаив дыхание, наблюдал за императором. Первый шаг, давшийся ему с невероятным трудом, оставил на мозаичном полу несколько капель крови. За ним следующий шажок, столь же неуверенный, и пролилась целая лужа. Сила уходила из Монтесумы вместе с кровью, однако того, что оставалось, было достаточно, чтобы выбраться из дворца и, показав распоротый бок, призвать подданных к уничтожению чужестранцев.

Неожиданно Монтесума приостановился, сдавленно заговорил. Кортес не сомневался, что это были проклятия в его адрес.

– Добей его! – прокричал капитан-генерал.

Будто бы очнувшись, солдат подскочил к слабеющему императору и несколько раз ударил его в грудь кинжалом. Монтесума Второй выставил вперед руки, пытаясь укрыться от разящего удара, а потом медленно стал сползать на пол, упав, он закатил глаза.

Кортес подошел к поверженному императору, из ран, заливая пол, обильно сочилась кровь. Перья на шапке поломались и теперь, лишенные былого торжества, выглядели нелепо. Глядя на неподвижную фигуру Монтесумы, трудно было представить, что еще совсем недавно этот человек обладал громадной властью, простиравшейся от одного океана до другого.

Кортес наклонился к императору и некоторое время рассматривал его неподвижное лицо. В очерствевшей душе шевельнулось нечто, подобное жалости, – все-таки он успел привыкнуть к этому дикарю и между ними установилось даже что-то вроде дружеских отношений. Вытащив из ножен кинжал, он срезал с шапки огромный изумруд. Подбросил его на ладони, как если бы хотел оценить его стоимость, и довольно хмыкнул.

– Вы напрасно это сделали, командор, – произнесла Малинче, – камень священный и принадлежит только императору.

– Там, куда он отправляется, изумруд ему не нужен.

Неожиданно император открыл глаза и, крепко вцепившись в рукав камзола Кортеса, что-то быстро заговорил.

– Дьявол! – пытался вырваться конкистадор, но хватка умирающего Монтесумы оказалась невероятно сильной. Размахнувшись, он с силой ударил его в горло. – Получай!

Через рану просочились остатки крови. Монтесума вытянулся и затих.

– Он изрядно перепугал меня, этот чертов дикарь, – вытер Эрнан Кортес проступивший на лбу пот.

– Монтесума мертв… Теперь нам отсюда живыми не выбраться, – глухо обронила Малинче.

– Лучше быть убитым в бою, чем попасть к ним в плен, – возразил стоявший рядом солдат. – Окажешься в плену, тогда они непременно всех сожрут!

– Умирать пока мы не собираемся. – Внимательно посмотрев на говорившего, Кортес спросил: – Как тебя звать, солдат?

– Августо, командор.

– А ведь ты одного роста с императором. Даже внешне на него малость похож… Вот что, раздевайся и напяливай на себя его одежду.

– Капитан-генерал, но ведь… – Глаза солдата расширились от ужаса.

Рука Кортеса потянулась к рукояти меча:

– Ты хочешь со мной поспорить? Уверяю тебя, ты выбрал не самую подходящую минуту. Сегодня у меня скверное настроение.

– Никак нет, господин капитан-генерал! Я не собирался спорить.

– Я так и понял. Ты – славный малый. А эту дохлятину, – кивнул он в сторону убитого императора, – суньте куда-нибудь подальше в укромный уголок, чтобы в ближайшие несколько часов об него ненароком никто не споткнулся.

Скинув камзол, Августо облачился в императорскую накидку, затем повязал сандалии, невольно задержав взгляд на золотой подошве, и с некоторым почтением принялся стягивать с головы убитого императора шапку с перьями.

– Августо, – заговорил Кортес, когда тот облачился в императорскую одежду, – тебе не нужно ничего делать. Нужно просто быстро дойти до кареты. У ацтеков не будет времени тебя рассмотреть, а потом смотреть императору в лицо. А мы постараемся загородить тебя так, чтобы никто не разглядел твоей фигуры.

Подозвав к себе сержанта, Кортес сказал:

– Как только мы станем выходить, пальнете из ружей. Они боятся стрельбы не меньше, чем своих свирепых богов. Этого времени нам вполне достаточно, чтобы проскочить до кареты. Ацтеки даже не поймут, что же произошло.

– Хорошо, командор, – охотно отозвался сержант. – Сделаю все так, как вы приказываете.

– А хорош! – одобрительно закачал головой Кортес, смерив взглядом переодевшегося солдата. – Настоящий император Монтесума. – Крики на площади усилились. Послышались удары барабана. – Только шапку на лоб немного опусти, – командор подправил растрепавшиеся перья, – так, чтобы лица не рассмотреть.

С солдатом, переодетым в одежду императора, окруженным со всех сторон стражей, спустились к площади. Ацтеки, собравшиеся перед дворцом, заметно заволновались при появлении императора, слегка подались вперед, стремясь потеснить стражу. Раздался первый залп, заставивший ацтеков отступить. Воспользовавшись их замешательством, переодетого солдата втолкнули в распахнутую карету; рядом, проявив проворство, плюхнулся Эрнан Кортес, дверца захлопнулась, и застоявшиеся кони, громко всхрапнув, тотчас заторопились по мощеной дороге.

Оседлавшие коней рыцари двинулись за каретой, а за ними, взяв ружья наперевес, зашагали солдаты.

– Теперь худшее позади, – откинувшись в кресле, объявил Кортес. – Можешь снять с себя этот птичий наряд.

– Что будет с лейтенантом и его людьми?

– Боюсь, что им никто не сможет помочь, кроме господа бога. Нам остается только молиться об их спасении. Надо возвращаться на Кубу, примириться с этим чертовым Веласкесом. Мы вернемся сюда уже с целой армией. А что он там такое лопотал перед смертью?

– Монтесума проклинал вас, командор, – посуровев, ответила Малинче.

– Что конкретно он говорил?

В долгой дороге прежние страхи казались пустячными. Хотелось послушать какую-нибудь презабавную историю.

– Он проклял вас, командор, и сказал, что ваше тело не найдет себе покоя даже после смерти. Земля ацтеков отторгнет вас.

– Ха-ха! Это каким же образом? Хотел бы я посмотреть на это представление.

– Командор, на вашем месте я не была бы столь беспечной, – сдержанно заметила женщина.

Оставшуюся дорогу проехали молча. Желание веселиться у Кортеса пропало.

Глава 8

Жив или мертв?

Сцепив ладони, Алексей Павлович Таранников с угрюмым видом слушал Упыря с Кентом, прибывших пятнадцать минут назад, и понимал, что предстоит начинать все сначала.

– Мы подъехали к его дому, как ты нам и сказал. Тут Владлен из подъезда выскочил. Мы не успели даже из автомобиля выйти, как к нему какие-то двое громил подвалили. Ткнули стволом в бок и препроводили в свою машину.

– Что же им было нужно? – уныло спросил Таранников.

Произошедшее ему крайне не нравилось. В деле, что он считал исключительно своим, появились серьезные игроки с оружием, с коими следовало считаться.

– Кто их разберет, – пожал плечами Упырь. – Может, то же, что и нам, яйцо Фаберже потребовалось?

– А не сболтнули ли где-нибудь по пьяной лавочке? Вот залетные и налетели…

– Обижаешь, Алексей Павлович, у нас нет такой привычки, болтать. А потом, с пьянками мы уже давно завязали.

– Что там было дальше?

– Сели они втроем в машину и поехали через весь город в какую-то деревню. Честно говоря, я ни разу там не был. Даже не предполагал, что где-то еще такие места поблизости сохранились: лесок, ручеек, избы деревенские…

– Дальше! Без романтики, – нетерпеливо перебил Таранников.

– Подъехали они к какой-то избе на окраине деревни, высадились. Зашли втроем…

– А вы где были?

– Мы у края леса остались. Не переться же за ними в дом!

– Они вас не видели?

Упырь с Кентом переглянулись:

– Не видели, это точно. Мы остановились около леса и стали наблюдать за ними. Даже десяти минут не прошло, как в доме что-то шарахнуло. Изба подпрыгнула метра на полтора и осела. Думали, что по бревнышку рассыплется от такого взрыва. Ничего, выдержала, крепкий домина оказался. Ну, мы сразу оттуда и сорвались. Чего зазря палиться!

– Так Владлен живой или нет?

– Я ему потом на трубу позвонил, он отозвался. Так что с ним все в порядке.

– Гриша, ты уверен?

– На все сто! – ответил Упырь. – Я ему еще сказал, чтобы он пошевеливался с ремонтом машины. Так что отвечал он вполне адекватно. Можешь у Иннокентия спросить.

– Хорошо. Значит, Владлен никуда не пропал, и, стало быть, придется начинать все сначала. А если так, то, следовательно, он должен объявиться очень скоро.

Телефонный звонок прозвенел неожиданно. Нажав на кнопку приема, Таранников удовлетворенно хмыкнул:

– Слушаю.

– Алексей Павлович?

– Он самый.

– Это Владлен вас беспокоит.

– Уже понял, у меня определился твой номер.

– Я бы хотел перенести нашу встречу дня на три-четыре. Вы не против?

– Что-нибудь случилось? – невинно поинтересовался Алексей Павлович.

– Нет, у меня все в порядке. Просто возникли некоторые проблемы личного характера. Хотелось бы их уладить.

– Если так, тогда конечно. Улаживай… Деньги я уже собрал, тебе осталось их только забрать. Можешь подъехать в любое время, но предварительно позвони.

– Сейчас я не в Москве.

– Ах, вот как?

– Я вам звякну.

Отключив телефон, Таранников сунул его в карман:

– Вот теперь он никуда от нас не денется.

* * *

– Я к тебе на минутку. – В кабинет Федосеева, сжимая в руках папку с бумагами, вошел Крапивин.

– А что так ненадолго? – усмехнулся Марк. – Диванчик свободный, можешь прилечь, а то и вздремнуть. Никто тебе не помешает.

– Как-нибудь в другой раз, – пообещал Крапивин. – Трупы с Выселок тебя еще интересуют?

– Есть что-то интересное? – слегка напрягся Федосеев.

– Проанализировали результаты дактилоскопической экспертизы. Данные по одному из них есть в нашей базе. Это Всеволод Федорович Артюшин. Весьма интересная личность. Взгляни, – положил он на стол перед майором папку.

Марк придвинул к себе бумаги и углубился в чтение.

* * *

– Сделаем вот что, – произнес Лозовский, посмотрев на Назара. – Сейчас я не могу показываться на улице, поэтому большую часть дела ты возьмешь на себя.

– Хорошо. Говори, что нужно сделать.

– Кощей сказал, что деньги уже собраны, осталось их только забрать. Этого нам мало; нужно не только их забрать, но еще и уцелеть самим. Никогда не знаешь, что у человека на уме, когда на кону такие серьезные деньги.

– Тоже верно.

– Ты, кажется, неплохо говоришь по-английски?

– Спецшкола, вуз, потом полгода стажировался в Англии. Говорю свободно. А что?

– А я вот похуже, хотя, когда на Кипре общался, проблем не возникало. Виза в Европу у тебя открыта?

– Когда отдыхал в Греции, то дали на три месяца, использовал только пару недель. Так что могу пробыть в Европе еще два с половиной месяца. Были бы деньги!

– У меня тоже имеется. А что касается денег, теперь они у тебя будут. Созвонись с кем-нибудь из Германии и сними там для нас квартиру. Немножечко отдышимся, а потом махнем на Кипр!

– Но почему Кипр? – удивился Назар. – Можно поехать и в другое место.

– Кипр – оптимальный вариант. С визами там не так строго, как, например, в Швейцарии. А кроме того, там полно русских, почти два миллиона, так что не пропадем!

– Я что-то тебя не понял, Влад, ты хочешь совсем свалить? – подивился Назар.

– А что мне остается делать? Через какую-то неделю моя фотография будет висеть в каждом отделении полиции, так что нам нужно постараться успеть продать яйцо Фаберже и выехать.

У Назара, как и в большинстве холостяцких квартир, имелось самое необходимое: несколько пачек сигарет (они имеют тенденцию заканчиваться всегда неожиданно, а потому лучше запастись ими заранее), пара бутылок пива и кофе. Причем кофе у него всегда был отменный. Людмила взяла на себя роль хозяйки и заварила его в маленьких чашечках.

– Так ты все серьезно говоришь?

– Неужели ты думаешь, что ближайшие двадцать лет мне захочется провести в тюрьме? Если будет возможность, отыщи банк с хорошим депозитом на пару месяцев. Чтобы в этом банке никому до нас не было никакого дела: кто мы такие, откуда взялись, какой счет открываем и зачем.

– К чему такая конспирация?

– Если вдруг в России нас надумают пробить, то наши счета для них будут закрыты.

– Думаешь, такое возможно?

– Конечно, возможно. Почему тогда чиновники свои миллионы за границей прячут? Им тут дают десять лет за воровство, а они уезжают к своим деньгам, и с ними ничего поделать не могут. С нами же ситуация попроще. Мы ни у кого и ничего не воровали, мы просто нашли вещь, которую хотим продать. Вот и все! Часть денег мы положим в этот банк, скажем, миллиона полтора, а часть возьмем с собой на Кипр. Зачем же держать все деньги в одном месте, а вдруг счет заморозят, тогда что?

– Знаешь, у меня есть такой человек. Он российский немец. Я с ним в одном классе учился. Когда-то мы даже были большими друзьями. Лет восемь назад он уехал в Германию, в Мюнхен. Поступил там в университет, выучился на археолога, раскапывает какое-то поселение в Баварии. Два раза приезжал сюда к нам. Я его по нашим местам провел, так он от всего увиденного был в большом восторге! Одно время даже хотел обратно возвращаться. Идея у него такая есть – отыскать сокровища Наполеона. Он даже карту какую-то показывал, где примерно может находиться Клар. Так вот, у него родной дядя в Мюнхенском банке не последний человек. Если его попросить и посулить вознаграждение, то, думаю, он не откажет.

– Когда он нам поможет, мы ему такую экспедицию организуем по местам наполеоновских кладов, – подхватил Лозовский, – что он в жизни не забудет.

– Но как мы переправим по полтора миллиона долларов в Германию? Законным путем этого не сделаешь. Если бы у нас был свой легальный бизнес с большим оборотом валюты, тогда конечно. Просто положили бы эти деньги здесь на свой счет, а потом перевели бы на счет в Германию. Но сейчас, если мы откроем счет и положим на него такую огромную сумму, сразу возникнут вопросы, откуда у нас взялось три миллиона долларов, а объяснить этого мы не сумеем.

– Верно мыслишь, – улыбнулся Владлен.

– У тебя есть какая-то идея? Что ты предлагаешь?

– Есть один выход… Помнишь, пять лет назад мы перегоняли с тобой тачки из Голландии?

– И что?

– Наши машины никто толком не досматривал. Даже под капот не всегда заглядывали. В Финляндию в прошлом году ездил на машине, так тоже никто особо не смотрел. Можно попробовать проехать таким образом. Взять твой старенький «Land Cruiser», и спрячем в нем пачки с деньгами.

– А если все-таки досмотрят? Тогда и деньги пропадут, и срок реальный можно получить. Тут нужно придумать что-то похитрее.

– Нужно поднять всех наших знакомых, кто занимается перевозками. Короче, нужно найти дыру на таможне, через которую можно протолкнуть деньги.

– Будем искать.

* * *

Две недели назад к Михаилу Пономареву с неожиданной просьбой обратилась княгиня Раевская: отыскать в Староконюшенном переулке в тайнике на чердаке дома (известного всей Москве как дом бригадира Новосельцева), где прежде проживала ее семья, фамильную реликвию, а именно яйцо Фаберже. В деловых кругах Лондона княгиня была весьма влиятельной фигурой, и ее слово значило куда больше, чем иная рекомендация. И Михаил Степанович с радостью взялся за выполнение ее просьбы, тем более что по счастливой случайности он купил именно этот дом, рассчитывая организовать в нем офис. В случае благоприятного исхода дела он всерьез рассчитывал на расположение княгини Раевской, а там и до главного приза можно дотянуться – до ее дочери, красавицы Виктории.

В пакете через курьера он передал Константину, доверенному человеку, проживавшему в Москве, соответствующие инструкции, где следовало искать яйцо Фаберже и каким образом впоследствии переправить его в Лондон. Предстоящее дело обещало быть несложным, некриминальным, а потому весьма странным выглядело затянувшееся молчание доверенных лиц.

Беспокоиться пока не следовало, не исключено, что Константин сейчас занимается отправкой яйца Фаберже в Лондон. Дело непростое, следовало поднапрячь связи, а на это также требуется время.

По-настоящему Михаил Пономарев стал волноваться, когда Константин не позвонил и через неделю. Не выдержав, он набрал номер, но услышал в ответ лишь информацию о недоступности абонента. Нахмурившись, осознал, что случилось нечто недоброе, разрушающее намеченные планы.

Некоторое время Пономарев колебался, просчитывая возможные последствия от своего звонка, но потом уверенно поднял трубку телефона. Дождавшись сдержанного: «Слушаю», произнес в ответ:

– Иван Гаврилович? Это Пономарев тебя беспокоит…

* * *

Дверь приоткрылась, и в комнату вошел техник-криминалист Петр Гиппиус:

– Разрешите?

– Входи.

Сутулый, словно держащий на своих плечах каменные своды (в эти минуты он казался особенно нескладным), он положил на стол два листка бумаги.

– Помните, я говорил, что мы обнаружили на заточке размазанный фрагмент большого пальца?

– Было дело, – охотно откликнулся Никольский. – Что-нибудь удалось выяснить?

– Удалось, – произнес Петр.

За скупой сдержанностью чувствовалась профессиональная гордость. Гиппиус не однажды удивлял своих сослуживцев познаниями и способен был отыскать следы даже в самом безнадежном месте. Так что воскрешение размазанного отпечатка фаланги большого пальца – это было одно из чудес, на которое он был способен. Именно благодаря таланту Пети на многие его чудачества смотрели сквозь пальцы. Он мог уехать на недельку в Испанию, никого не оповестив; поддаться меланхолии, и там, где следовало смеяться, мог загрустить; мог рьяно ухаживать за женой начальника, требуя от нее взаимности; мог ходить нестриженым и небритым, пропуская мимо ушей настойчивые требования начальства следить за внешним видом. Но зато когда наступала работа, отдавался без остатка.

Похоже, что сейчас был тот самый случай. От прежней сонливости не осталось и следа, глаза полыхали азартом.

– Докладывай! – сказал Никольский, указав криминалисту на стул.

Разложив на столе листки бумаги, Гиппиус с жаром заговорил:

– Посмотрите вот на эту фотографию, на заточке имеются следы рук. Правда, большая часть следов размазана и не поддается идентификации. Он не просто касался рукояти, а держал ее так, как это бывает с человеком, готовым нанести удар. Могу сказать совершенно точно, что разыскиваемый был правша и оставил след от большого пальца, он немного шире остальных. Больше никаких отпечатков не имеется. Вот взгляните на папиллярные узоры на этом снимке и на этом, – увлеченно продолжал криминалист. – На обеих фотографиях тип узора дуговой, с петлевидными спиралями. Число линий между точками также одинаковое, – ткнул он пальцем в начерченные квадраты. – Все совпадает в точности: излом линий, утолщение, микрорельеф папиллярных линий…

Илья Никольский внимательно всмотрелся в фотографии. Они и в самом деле выглядели одинаковыми, как если бы были сняты с одной фаланги.

Майор понимающе кивнул.

– А вот посмотрите более мелкие участки флексорных линий, места их пересечения также одинаковые.

– А это что такое белое? – ткнул Никольский на небольшую белую черту в самом углу снимка.

– Это, скорее всего, шрам. Видите, на обеих фотографиях он почти одинаков. Если на первой фотографии он выглядит грубее, то на второй уже сглажен. Это говорит о том, что одна фотография сделана на несколько лет позже другой, и этот шрам уже успел немного затянуться и не выглядит теперь грубым.

– Ты прав. Теперь я вижу, что эти фотографии одного и того же пальца. И кому принадлежат отпечатки?

– Всеволоду Федоровичу Артюшину по прозвищу Сева. Возраст тридцать четыре года. – Подняв фотографию, продолжил: – Этому отпечатку десять лет.

– За что Артюшин?

– Разбой. Был осужден Тверским гарнизонным судом на восемь лет. Отбыл срок наказания всего лишь год.

– Это что же получается – отпущен на волю за хорошее поведение, так я понимаю?

– Очевидно, у него был какой-то очень серьезный покровитель.

– Нужно сделать запрос в Тверь, – повернулся Никольский к помощнику. – Посмотри, что там имеется на него. А ты молодец, хорошо поработал.

– Разрешите идти?

– Ступай.

Петр Гиппиус удалился. Майору Никольскому показалось, что в этот раз его спина выглядела прямее обычного.

Открыв календарь, Илья написал крупным размашистым почерком: «Тверской гарнизонный суд по делу Артюшина. Очень важно!»

Глава 9

1536 год. Мадрид. Губернатор Эрнан Кортес

Карл Пятый сидел на крепком широком стуле, обитом красным бархатом. Его худощавое лицо с аккуратной седеющей бородкой выглядело если не изнуренным, то по крайней мере усталым. Облаченный в черную бархатную мантию без каких-либо отличительных признаков монарха, он больше походил на провинциального купца, нежели на человека, наделенного невероятной властью и владевшего едва ли не всей Европой. Причем большая часть земель досталась ему не в результате проведения успешных военных кампаний, а благодаря благоприятному скрещению династических линий. Лишь только орден Золотого руна указывал на его высочайшее происхождение.

В последние несколько лет, устав от власти и от восстаний, что бесконечно возникали в разных концах огромнейшей империи, отчаявшись объединить столь разные земли в одно монолитное государство, он подумывал о том, чтобы уйти в монастырь и провести остаток дней в молитвах и в смирении. Страдавший меланхолией, король Карл Пятый порой впадал в короткое сумасшествие, видно, унаследованное от своей матери Хуаны Безумной.

Единственное, что вызывало у него неподдельный интерес, так это земли Новой Испании, что удалось присоединить в последние десятилетия. Он мог подолгу слушать о невероятной жизни туземцев, о диких, леденящих душу обычаях индейцев и даже намеревался, дабы избавиться от усиливающейся хандры, отправиться с королевской ревизией куда-нибудь на Кубу. Колонизация удаленного континента происходила не столь быстро, как того хотелось бы, а потому он отправлял на Кубу и в Мексику все новые и новые корабли с хорошо вооруженными полками.

В этот раз он слушал доклад своего личного секретаря графа Родригеса Эль-Бьерсо. Посмотрев в бледное лицо короля, тот отодвинул в сторону исписанную бумагу, осталось подвести итог под сказанным:

– Эрнан Кортес ведет себя в Новой Испании как полноправный король; он пренебрегает интересами Испании, а королевскую армию использует для личного обогащения, хотя повсюду твердит о том, что всего лишь инструмент в руках Карла Пятого.

Прозвучало не самое страшное обвинение – все-таки благодаря военной кампании капитан-генерала Кортеса Испания значительно расширила свои заморские территории и многократно пополнила казну золотом. А за такую ревностную службу можно закрыть глаза на некоторые губернаторские шалости.

– Забавно, – вяло отреагировал король. – И это все?

– Нет, ваше королевское величество. Два года назад вы отправили Хуана де Гарая на завоевание северной Мексики, не поставив об этом в известность Кортеса. Во время переговоров с Кортесом, в которых они должны были разделить королевские полномочия, Хуан де Гарай вдруг загадочным образом умер. У нас есть основания предполагать, что он был просто отравлен Кортесом.

Король едва пожал плечами:

– Хуан де Гарай скверно выглядел в последние годы; не исключено, что он просто заболел какой-нибудь тропической болезнью.

– Губернатор Кортес невероятно жесток со своим окружением. Повсюду, где он бывает, ему видятся постоянные измены и предательства, а последнего правителя ацтеков Куаутемока он подверг пыткам и казнил.

– Вы мне все говорите про Кортеса, но я ведь сместил его с поста и поставил вместо него Хуана Понсе де Леона.

– Именно так, ваше королевское величество. Но Хуан Понсе де Леона умер, – печально произнес граф. – И на губернаторство опять вернулся Кортес.

– Странная закономерность: всякий претендент на должность губернатора Новой Испании странным образом умирает, едва ступив на ее земли.

– Вы правильно подметили, ваше королевское величество. У нас есть информация, что он также был отравлен людьми Кортеса.

Король нахмурился. Приходится разбираться с отравлениями в далекой Мексике, хотя в настоящий момент у него есть более важные вопросы: Европа, объединенная под его единоначалием, расползалась подобно ветхой рубахе на сильном мускулистом теле. И этому следовало помешать. Династические противоречия усиливались с каждым месяцем, и Карл Пятый понимал, что скоро будет втянут в длительную и затяжную войну. Первыми, кто осмелился нарушить шаткое равновесие, оказались французы, которые заявили свои права на города Милан и Неаполь, причем свои претензии они подкрепили многочисленными войсками, придвинув их к границам Испании.

А где-то на периферии его международных проблем находилась фигура губернатора Новой Испании Эрнана Кортеса, с которой тоже предстояло что-то решать. Для начала его следовало отстранить от дел, а потом вызвать в Испанию для обстоятельного отчета. И если капитан-генерал действительно виноват в грехах, на которые указал секретарь, то его следует примерно наказать, дабы было неповадно прочим.

– И это все? – поднял король глаза на Родригеса.

Смешавшись, секретарь удивленно захлопал глазами, того, что он доложил королю, было вполне достаточно, чтобы иному отрубить голову трижды. Правда, в этот раз речь шла о покорителе Мексики, капитан-генерале Эрнане Кортесе…

– Нет, ваше величество, это еще не все. Кортес чрезвычайно честолюбив. У нас имеется информация, что он причастен к смерти своей первой жены, свояченицы губернатора Кубы Веласкеса. Тот даже выдвигал против Кортеса отряд солдат, но капитан-генерал уговорил их перейти к нему на службу.

– Хм, однако, он красноречив…

– Этого у него не отнять.

Впервые за время долгого разговора король, преодолев меланхолию, слабо улыбнулся:

– Хочу заметить, что жены бывают разные.

Министр лишь слегка поклонился, стараясь скрыть усмешку. Карл Пятый был счастливо женат на своей двоюродной сестре Изабелле Португальской, но прежде чем закрепить отношения, имел предлинный список романтических увлечений. Злые языки шептали, что по количеству возлюбленных он превзошел самого Дон-Хуана, и в каждом уголке Испании, где король останавливался хотя бы больше чем на один день, имел сердечную подругу.

– Полностью с вами согласен, ваше королевское величество, но это еще не все.

Карл Пятый вздохнул:

– Что у вас там еще есть, граф?

Меланхолическое настроение вновь взяло верх.

– Ваше королевское величество, вокруг себя Кортес собирает всякий сброд. Среди него есть преступники, скрывающиеся от уголовной ответственности, пираты, солдаты, согласные служить только за деньги, а не за интересы Испании. Но все они очень преданы Кортесу и готовы сражаться даже с регулярными королевскими войсками. Не исключено, что он захочет отторгнуть от Испании новые земли.

– Вот как? – удивленно посмотрел Карл Пятый на секретаря. Кортес и в самом деле любопытнейшая личность. – И что, случались столкновения с королевскими войсками?

– Таких случаев пока не наблюдалось, ваше королевское величество, – вынужден был признать граф, – но я совсем не удивлюсь тому, если однажды он возомнит себя не губернатором Новой Испании, а королем этих земель! И тогда испанским войскам придется сражаться с ним по-серьезному. Тем более что в средствах он совсем не нуждается и с каждым наемником расплачивается золотом. Поверьте, ваше королевское величество, ситуация усугубляется с каждым днем; если мы не предпримем решительных мер, то вернуть Мексику нам будет очень трудно.

– Что ж, вы убедительны. Мне бы хотелось переговорить с Кортесом. Пусть возвращается в Испанию и отчитается. Кого вы видите на его месте?

Граф сделал вид, что вопрос застал его врасплох, – глубоко задумался. В действительности кандидатуру нового губернатора он держал в уме – Маркос де Агиляр. Неделю назад Родригес проиграл ему в карты родовое имение в Бургундии и непременно хотел его вернуть. Но за это он должен был де Агиляру устроить губернаторство в новых землях Испании.

– С этими обязанностями весьма неплохо справился бы Маркос де Агиляр.

– Но говорят, что он серьезно болен.

– Ваше величество, не настолько серьезно, чтобы не навести там порядок.

– Что ж, пусть будет Маркос де Агиляр, – согласился король. – Подготовьте соответствующий указ.

Хлопнув ладонью по колену, он подозвал огромного черного дога, стоявшего у дверей. А когда тот подошел, радостно помахивая хвостом, погладил его по коротким ушам. Аудиенция была завершена.

Глава 10

1536 год. Испания. Изумруд Монтесумы

Получив уведомление о своем смещении, командор Эрнан Кортес тотчас передал дела новому губернатору и в знак особого расположения к нему заказал торжественный ужин со сменой пятидесяти блюд.

На капитан-генерале Кортесе во время ужина был тот самый камзол, в котором он отправился с Кубы добывать для испанского короля новые земли. Не любивший светских мероприятий, командор в особых случаях мог облачиться в парадные одежды. Ужин прошел великолепно: с пальбой из ружей, с грандиозным салютом на дворцовой площади и танцами в губернаторском доме до самого утра. Так что все приглашенные остались довольны и еще долго вспоминали прошедший вечер, включая вновь назначенного губернатора Маркоса де Агиляра.

После столь сердечного приема Кортес был вправе рассчитывать на расположение губернатора и, ссылаясь на некоторое недомогание, изъявил желание остаться в Новой Испании еще на некоторое время. Однако получил решительный отказ. А секретарь назначенного губернатора с усмешкой добавил, что если командор будет столь плох, что не сможет ходить, тогда придется заносить его на корабль в кресле.

После оскорбительных слов, отдав короткое распоряжение, Эрнан Кортес отправился в Испанию с докладом королю о состоянии дел.

* * *

Только такой человек, как император Карл Пятый Габсбург, дальновидный политик и человек большого эстетического вкуса, мог отважиться построить в самом сердце Гранады, в Альгамбре, королевский дворец. Еще каких-то двадцать лет назад эта часть Испании считалась вотчиной султана Мохаммеда Двенадцатого, и следовало иметь большое мужество, чтобы сразу после свадьбы, столь торжественно отпразднованной в Португалии, отправиться в Альгамбру, камни которой еще помнили поступь султанов.

Прибыв сюда, Эрнан Кортес тотчас попросил у короля аудиенции, рассчитывая на скорый прием. Однако приглашения не последовало ни на следующий день, ни через неделю. Уезжать с королевского двора было бы откровенным безрассудством, и в некоторых случаях расценивалось как неуважение к его величеству, а потому экс-губернатору Новой Испании ничего более не оставалось, как запастись терпением и блуждать по огромному зеленому парку, заводить приятельские отношения с вельможами и пугать прелестных дам нравами мексиканских индейцев.

Трижды, подавляя брезгливость, Кортес подходил к секретарю, молодому слащавому человеку с жеманными манерами, у которого во внешности было больше от женщины, чем от мужчины, и спрашивал о причине столь долгого ожидания. Но тот, благоухая духами, как дворцовая клумба ароматом цветов, лишь слащаво улыбался и заверял в том, что королю о его появлении было доложено и он будет вызван немедленно, как только его величество освободится от неотложных дел.

Дважды Эрнан Кортес видел короля издали, в сопровождении многочисленной свиты гуляющего в дворцовом парке вместе с молодой женой Изабеллой. Королевская чета вела себя столь нежно, так много шутила и веселилась, не замечая при этом окружающих людей, что можно было с уверенностью сказать, что их связывало большое и сильное чувство. В чем-то Карлу Пятому стоило позавидовать. Поговаривали, что королева сумела излечить Карла от меланхолии, которой он страдал последние несколько лет. Изабелла Португальская была не только женщиной редкой красоты, но и обладала незаурядным умом, если сумела влюбить в себя столь могущественного человека, как испанский король. Брак, основанный исключительно по политическим соображениям, неожиданно перерос в крепкую любовь, что случается в королевских дворцах крайне редко.

Кортес даже хотел было пройти через многочисленную свиту к Карлу Пятому и доложить ему о своем прибытии напрямую, но в самый последний момент раздумал – его остановили счастливые глаза королевской четы. Встревать в их разговор было бы в высшей степени бестактно.

В тот же вечер, очаровав молодую фрейлину разговорами о Новой Испании, он увел ее в свое жилище, надеясь, что ожидание королевской аудиенции в ее обществе не будет слишком утомительным. Однако миновала еще одна предлинная неделя – за это время он успел изучить все прелести молодой фрейлины и даже пресытиться ими, – а вестей от короля так и не было. В какой-то момент командору показалось, что хитрый секретарь, по наущению недоброжелателей, просто водит его за нос, и Кортес отправился во дворец, чтобы оттаскать его за щеголеватую кудрявую бороду. Но в тот самый миг, когда он уже хотел пройти в резиденцию, неожиданно к дворцовой колоннаде, вытянувшейся полукругом, подъехала королевская карета. Через небольшое окошечко в двери кареты Эрнан Кортес приметил профиль короля: слегка вытянутое лицо, заостренный подбородок с русой бородкой.

Один из слуг открыл перед его величеством дверь, другой скинул складную лестницу. Эрнан Кортес, понимая, что подобного случая может не предвидиться еще долго, выскочил из толпы приближенных и, пробежав через вооруженную охрану, бросился к карете и вцепился в подножку руками:

– Ваше величество! Позвольте мне обратиться к вам!

Остановив движением ладони подскочившую охрану, король спросил:

– Кто вы такой, милейший?

– Вы разве меня не помните, ваше королевское величество… Я тот человек, который подарил вам больше стран, чем ваши предки оставили вам городов! Я бывший губернатор Новой Испании капитан-генерал Эрнан Кортес!

Брови короля удивленно взмыли вверх.

– Но почему мне не доложили о вашем прибытии?

– Я прибыл около двух недель назад, уже несколько раз обращался к секретарю и умолял об аудиенции с вами, но он всякий раз утверждал, что докладывал вам о моем появлении и что встреча должна состояться.

– Ах да, кажется, я что-то припоминаю… Знаете, в последнее время у меня очень много дел. Вы подготовили отчет? – заинтересованно спросил король.

– Да, ваше величество, я могу передать его вам немедленно.

– Передавать его сейчас нет нужды, – вяло улыбнулся король, посмотрев в глубину кареты, откуда выглянуло любопытное прелестное личико Изабеллы Португальской. – На сегодня у нас несколько иные планы. Сделаем вот что: подходите ко мне завтра утром. Уверен, что вы расскажете много интересного о Новой Испании. Я просто обожаю такие рассказы!

Едва кивнув на прощание, Карл Пятый зашагал к настежь распахнутым дверям, а придворная свита, оттеснив низко склонившегося Кортеса, заторопилась следом.

* * *

Прежде Кортесу не доводилось бывать в Альгамбре, и он был сражен его великолепием: стены залов были украшены полотнами итальянских и французских мастеров, а гобелены, расшитые золотыми и серебряными нитями, были столь хороши, что перед ними, забывая о времени, можно было простаивать часами.

Король принял Кортеса в небольшой уютной комнате, видно служившей ему кабинетом. В этот раз Карл Пятый пребывал в одиночестве; по дворцу ходили упорные слухи, что в королевской семье ожидается прибавление, и Изабелла Португальская, почувствовав дурноту, вызвала лейб-медика.

Карл Пятый сидел в большом красном кресле, положив красивые ладони на подлокотники. Ни в его худощавой фигуре, ни тем более в жестах не было ничего величественного. На небольшом полированном столе с кривыми ножками, имитирующими какого-то диковинного зверя, лежали карты Таро и раскрытая Библия, а на спинку соседнего кресла, меньшего размера, но столь же изящного, видно принадлежавшего королеве, переброшена меховая накидка. По заверениям самого короля, в Альгамбре он провел лучшие месяцы своей жизни, и если бы не дела империи, требующие немедленного присутствия, так и прожил бы в его стенах до конца жизни.

Подле ног короля, согревая его узкие стопы своим теплом, расположилась испанская короткошерстная легавая. По тому, с какой нежностью Карл Пятый гладил ее по голове, становилось ясно, что он ничего не имел против такого соседства. В присутствии короля Эрнан Кортес ощущал неловкость, как если бы был опутан веревками. Глаза у короля были кроткими, взгляд – ласкающим, голос – смиренным, будто бы у праведника. И уже в который раз конкистадор удивился шутке провидения: человеку со столь невыразительной внешностью, далеко не самого твердого характера, досталась столь могущественная империя.

– Как вам Мексика? – наконец спросил король.

– Она великолепна! Это лучшее, что мне удалось увидеть в своей жизни, ваше королевское величество, – честно признал Кортес. – Разумеется, после Испании… Я уверен, что Новый Свет ожидает большое будущее. Земли Мексики необыкновенно богатые: там есть золото, серебро, драгоценные камни; людей тоже немало, и все они готовы работать на процветание вашего королевства.

– Мне тут докладывали, что вы намеревались отторгнуть эти земли от испанского владычества. И даже набрали в свои отряды всякий сброд, готовый за звонкую монету противостоять полкам короля. Это действительно так?

Эрнан Кортес невольно сглотнул. В словах короля отсутствовал даже намек на возможную угрозу: внешне он выглядел невозмутимым, как сфинкс. Узкая ладонь продолжала поглаживать рыжеватую шерсть пса, отчего тот истекал обильной слюной. И все-таки это был один из самых сложных моментов жизни Кортеса. Он осознавал, что его судьба, а быть может, даже жизнь зависит от того, насколько убедительным будет его ответ.

С малолетства привыкший к опасности, умевший даже в самые трудные минуты военной кампании отыскивать правильные решения, способные спасти тысячи жизней, закаливший характер в беспрестанных столкновениях с опасностью, Эрнан Кортес вдруг испытал ужас перед этим немногословным печальным человеком, выглядевшим в черном бархатном одеянии как-то по-домашнему.

– Это наговор моих недоброжелателей, ваше королевское величество. Не скрою, ко мне не однажды обращались разного рода проходимцы с предложением, чтобы я отторгнул мексиканские земли от Испании. Говорили, что лучшего времени, чем нынешнее, не придумаешь.

– И почему же самое лучшее? – спросил король.

Кортес выглядел слегка смущенным.

– Потому, что королю сейчас не до меня: он воюет с турками, против него поднимают восстания немецкие князья…

– Отчего же вы не согласились?

– Потому что я слуга испанского короля. Я просто прогонял этих людей со своего двора. Год назад они были особенно назойливы. Чтобы они более мне не докучали, двух из них я посадил в темницу, а остальным сказал, что если они будут обращаться ко мне с подобными предложениями, то я начну их просто вешать!

– Похвально, командор, – сдержанно отозвался король.

– Я прибыл в Мексику с отрядом конкистадоров только для того, чтобы увеличить ваши владения, и бесконечно горд тем, что мне удалось бросить к ногам вашего величества земли, которые значительно превышают территории Испании.

– А для чего же вы тогда создавали там армию?

– Для того, чтобы удержать в вашей власти мексиканские территории и дать отпор воинствующим индейцам, чьи земли находятся на границах Новой Испании.

– А правда, что среди ваших людей имеются пираты и беглые разбойники?

– Люди, которых я беру в свои полки, далеко не ангелы, не всегда есть возможность проверить их личность… Но все они преданы вашему величеству и не однажды доказали это в бою с племенами индейцев, проливая кровь, а многие из них и вовсе сложили за короля головы. И если вы мне позволите, я пойду дальше в глубь континента, чтобы добавить в вашу корону такой же блистательный алмаз, как Мексика, – поклонился Кортес.

Ответ командора Кортеса королю понравился; улыбнувшись, он довольно произнес:

– Вы очень убедительно говорите, капитан-генерал.

За время разговора король составил об Эрнане Кортесе собственное мнение: отчаянный авантюрист, неутомимый искатель приключений, один из тех неистовых гордецов, что готовы поставить на кон собственную жизнь, чтобы заполучить все то, что иным дается по праву рождения: богатство, славу, почет.

Поговаривают, что в молодости Эрнан Кортес был надменным юнцом, отличавшимся среди ровесников беспокойным нравом и буйным темпераментом, что стоило ему дополнительно несколько шрамов на теле, один из которых был у самого сердца. Не уставая испытывать судьбу, он вызывал на дуэльные поединки прочих гордецов при каждом подвернувшемся случае, и было весьма странно, что после огромного числа поединков он все еще оставался в живых.

Земли Новой Испании, где опасность таится едва ли не за каждым кустом, именно для таких людей, как Кортес. Иначе жизнь для них представляется бессмысленной и невероятно глупой. Для них не имеет значения, где и когда умереть: от удара копья где-нибудь за тысячу миль от родной Испании или от пули в одном из сражений с янычарами Сулеймана Великолепного. С чем он никогда не сможет смириться, так это с бесчестием и с позорной смертью на плахе.

Таких людей, как Кортес, в королевских дворах всегда было много. Но сейчас, с открытием Нового Света, их количество возросло многократно. Закаленные войной и испытаниями, выпавшими на их долю в далеких землях, они требовали от вельмож уважения, а от короля ждали титулов и богатства и существенно потеснили знать, чьи предки веками топтались у трона испанского владыки.

Король Карл Пятый прекрасно осознавал, что именно за такими людьми, как Эрнан Кортес, будущее испанской короны, а следовательно, он просто обязан раздавать им титулы, удостаивать почестей, наделять землями, и тогда они вынуждены будут вместе с собственными интересами отстаивать и власть короля.

– Но я хочу спросить вас вот о чем… Вы были назначены командующим похода на Мексику губернатором Кубы Диего Веласкесом?

– Именно так, ваше величество.

– Но потом он отменил свое решение и назначил вместо вас другого.

– Все верно, ваше королевское величество…

– Почему же вы его не послушались?

– Солдаты хотели идти только со мной и другого командующего не признавали. Мне не нужно было даже проявлять свое красноречие, чтобы убедить их следовать за мной. А потом, эти земли я открывал не для губернатора Кубы, а для испанской короны.

Король ответил ободряющей улыбкой. Ответ ему понравился. Кортес не только доблестный воин, но еще и прекрасный оратор. Неудивительно, что солдаты посмели ослушаться всесильного губернатора.

– Да, вы настоящий аделантадо. Солдаты не были разочарованы походом? Рассказывают, что вы очень долго плутали в сельве и подвергались нападению враждебных индейских племен, прежде чем нашли столицу ацтеков.

Вспомнив, с каким остервенением они выковыривали золотые плитки в тронном зале Монтесумы, Кортес не сумел сдержать улыбки:

– Если и были какие-то лишения, то впоследствии каждый из моих солдат был вознагражден в полной мере.

– Не сомневаюсь… У меня к вам еще один вопрос… Из Нового Света в Испанию вы отправляли золота и серебра намного меньше, чем того требовала королевская пятина. Что вы на это скажете?

– Ваше величество, мне нечего добавить к тому, что я уже написал в своем докладе. Я лично распоряжаюсь отправкой королевских пятин и могу вам заявить со всей ответственностью, что все было проверено и отправлено в установленный срок. Мне нечего скрывать от своего короля, я довольно богат, и король не обделяет меня своими милостями, – поклонился Эрнан Кортес, глянув на заостренные носки туфель Карла Пятого. – Все это наговор моих недоброжелателей. Все, что было отправлено в качестве пятины, записано в моих книгах до последнего грамма золота.

– Тогда почему выходило так мало? – развел руками король.

– Уверен, что если сравнить количество отправленного золота с получаемым вами, то его будет намного меньше. Значительная часть отправленных драгоценностей пропадает еще в порту и по дороге в королевскую казну. Вот поэтому королевскому казначейству может показаться, что пятина мала.

– Возможно, что вы правы. Я учиню самое беспристрастное расследование. И если подтвердятся те вещи, о которых вы только что мне сказали, виновные будут наказаны со всей строгостью.

– Буду рад помочь вашему величеству, – поклонился командор. – Два года назад мне пришлось выплатить даже двойную пятину, – продолжал Кортес. – Два галеона, груженные золотом и серебром, утонули во время шторма недалеко от берегов Испании. Поэтому мне вновь пришлось снаряжать корабли.

– Да, мне докладывали об этой печальной истории. Вы проявили себя как настоящий рыцарь.

– Рад служить вашему величеству.

– Где вы расположились в Мексике?

– В Оахаки, ваше величество.

– Говорят, там много золота?

– Да, это так. Об этом мне сказал еще император ацтеков.

– Это очень хорошо, что там будет такой человек, как вы… Подойдите сюда, – неожиданно сказал король.

Приблизившись на расстояние вытянутой руки, Кортес заметил, что король выглядит устало, а под глазами обозначились темные синеватые мешки. Говорят, что его мучают сильные головные боли.

– Преклоните колени.

Кортес повиновался.

Король поднял меч, стоявший рядом, и аккуратно положил его на повинную голову командора:

– Я, король Испании и император Священной Римской империи Карл Пятый, глава ордена Сантьяго де Компостела, за вашу доблестную деятельность, направленную на благо укрепления королевского трона и империи, жалую вам членство в рыцарском ордене Сантьяго де Компостела.

Эрнан Кортес облегченно вздохнул. Добиваясь аудиенции у короля, он готов был к самому худшему: отстранению от службы, ссылке на окраину империи, заточению в замок, готов был даже умереть на плахе под ударом меча. Но он не мог предположить, что будет принят в самый почетный рыцарский орден.

– Благодарю за оказанную честь, ваше королевское величество, – справляясь с подступившим к горлу комом, проговорил командор. – Я вас не подведу.

– Это еще не все милости, командор. Жалую вам титул маркиза Оахаки. – Король выдержал паузу и с улыбкой всмотрелся в Эрнана Кортеса, переменившегося в лице. С этой минуты он становился одним из крупнейших землевладельцев в Новой Испании, а быть может, даже самым богатым, с мнением которого отныне не могут не считаться даже могущественные губернаторы. – Вы можете держать на своей земле двадцать три тысячи вассалов.

Аудиенция была окончена, осталось только низко поклониться и попятиться к выходу.

Развязав кошель, командор Эрнан вытащил из него крупный изумруд.

– Ваши милости не знают границ, ваше величество. Но позвольте мне преподнести вам скромный подарок.

– Подарок? – невольно удивился король. – Забавно!

– Да, подарок. Это золотое кольцо с изумрудом. Драгоценный камень я снял с шапки покойного императора ацтеков Монтесумы Второго. Изумруд являлся символом всей империи, пусть отныне он будет на вашей короне.

Карл Пятый взял кольцо, едва притронувшись к камню пальцами, произнес:

– Он теплый.

– Да, ваше величество. У этого изумруда такая особенность. От него исходит тепло.

– Удивительно. Столь большого и прозрачного изумруда с такой совершенной формой мне не приходилось встречать за всю свою жизнь. Для такого большого изумруда подобная чистота крайняя редкость. Кажется, вы удочерили младшую дочь императора ацтеков? – неожиданно спросил Карл Пятый.

– Именно так, ваше величество, – слегка смутившись, ответил командор.

– Вы благородный человек, Эрнан.

– Это самое меньшее, что я мог сделать в память о погибшем императоре. Он был достойный человек.

Некоторое время король любовался безупречными гранями драгоценного камня, его редкой прозрачностью, затем поднес к глазам и посмотрел на окна. Мир, еще минуту назад столь унылый, вдруг приобрел краски, подняв королю настроение.

– Изумруд красив. В моей коллекции он найдет достойное место, – проговорил король и отпустил счастливого маркиза восвояси.

Глава 11

Опознан второй труп

За прошедшие пять лет подполковник Ермолаев Иван Гаврилович успел привыкнуть к комфорту. Приятно было осознавать, что за годы службы он сумел добиться не только погон с большими звездами, но и сумел заработать кое-какие материальные блага. Мало кто из сослуживцев знал, что в центре Москвы на Новом Арбате он имел трехкомнатную квартиру стоимостью почти в двадцать миллионов рублей. При этом считал, что ему невероятно подфартило с ценой, так как реальная рыночная стоимость была несоизмеримо выше. Так что Ермолаев мог заявить со всей определенностью, что ему невероятно повезло. Имел он еще и загородный дом по Ленинградскому шоссе. Земли было не так уж и много, каких-то пятнадцать соток, да и дом неприметный, каких в округе не одна сотня. Но оно и к лучшему, не стоит выделяться из окружающей среды и привлекать к себе лишнего внимания. А то, что он имеет, вряд ли может позволить человек даже с высоким уровнем достатка.

Подполковник Ермолаев был человеком общительным, на службе старался со всеми ладить и поддерживать добрые отношения, но, несмотря на внешнюю открытость, в душу к себе никого не пускал. А потому мало кто догадывался, что служба в полиции являлась далеко не главным источником его дохода. Параллельно с основной деятельностью Иван Гаврилович наладил небольшой бизнес в пределах ведомства и за определенное вознаграждение мог договориться с дознавателем, закрыть уголовное дело, а то и вовсе отпустить фигуранта на все четыре стороны. А так как преступлений по Москве числилось немало, то дело было поставлено на поток, и члены группы, в которую, кроме Ермолаева, входили еще пять человек из подчиненного ему состава и двое из соседнего отдела, могли считать себя вполне обеспеченными людьми. Нередко, отряхнувшись от служебного бремени, они частенько, собравшись с семьями, уезжали куда-нибудь в теплые страны предаваться безумному веселью.

Если бы кто-то из сослуживцев бросил Ермолаеву обвинение в том, что он «оборотень в погонах», он крайне возмутился бы подобным высказыванием. С точки зрения подполковника, в его действиях не было ничего такого, что могло бы нанести ущерб его репутации. Он числился одним из самых опытных сыскарей, а раскрываемость преступлений в его отделе была одной из лучших по району. Причем раскрытие преступлений было не дутым, а самым что ни на есть достоверным. Так что в своем деле Иван Гаврилович считался человеком талантливым и за долгие годы службы привык к тому, что его постоянно ставили в пример.

А еще подполковник был в приятельских отношениях с самим Михаилом Пономаревым, генеральным директором «УралСибНефти», и нередко выполнял его поручения, за которые тот щедро расплачивался. Именно Ермолаев пять лет назад предупредил Пономарева о возможном аресте, посоветовав немедленно скрыться за границей; три фразы телефонного разговора пополнили его банковский счет на значительную сумму. Иметь дело с Михаилом Пономаревым было одно удовольствие: хлебосольный, шумный, он всегда щедро расплачивался даже за незначительные услуги.

В этот раз Пономарев позвонил в третьем часу ночи в загородный дом. Звонок был поздний, но олигарх полагал, что вознаграждения, выплачиваемые Ермолаеву ежемесячно, с лихвой перекрывают все житейские неудобства.

– Что там, опять с работы? – спросила Анна, проснувшись от телефонного звонка.

С Анной, своей второй женой, Иван Гаврилович познакомился пятнадцать лет назад. И надо отдать должное, в отличие от первой супруги, на которой он женился еще на пятом курсе университета, она никогда не высказывала неудовольствие по поводу его службы, воспринимая полуночные звонки как составную часть оперативной работы. Так что, пользуясь случаем, прямо среди ночи он мог уйти к своей молодой любовнице Марусе, появившейся в его жизни два года назад. Познакомился он с ней в универмаге, покупая для младшей дочери мягкую игрушку. Накрашенная, с высокой прической девушка немногим отличалась от кукол, выставленных в витрине. После недолгого разговора он предложил ей встретиться вечерком, и Маруся неожиданно для него самого согласилась.

Иван Гаврилович ответил:

– Можно сказать и так… Звонит Пономарев.

– Тогда понятно, – буркнула супруга и повернулась на другой бок, обнажив полные плечи.

Иван Гаврилович избегал разговоров о служебных делах в присутствии посторонних, это же правило распространялось и на жену. В его работе встречаются такие вещи, о которых женщине знать не нужно.

Взяв телефон, Ермолаев ушел в соседнюю комнату, плотно закрыв за собой дверь.

– Слушаю, Михаил Степанович, – бодро отозвался подполковник.

– У меня к тебе одно небольшое дельце, сможешь выручить?

– Разумеется, Михаил Степанович, – энергично ответил Ермолаев. – В чем дело?

– Пару дней назад пропали двое моих людей: на звонки не отвечают, на связь не выходят; что с ними и где они находятся, я не знаю. Ты не мог бы узнать об их судьбе через свое ведомство?

– Конечно, выясню. – Включив настольную лампу, Ермолаев взял со стола карандаш, пододвинул к себе раскрытый блокнот, лежавший здесь же, сделал пометку «Важно». – Как их зовут, называйте. Записываю.

– Одного зовут Константин Петрович Анисимов, возраст тридцать пять лет, а другой – Всеволод Федорович Артюшин, примерно такого же возраста. Я вышлю тебе по факсу их фотографии.

– Да, снимки пригодились бы. Можете хотя бы приблизительно сказать, при каких обстоятельствах они исчезли?

– Дело, в сущности, было пустяковым. Я отправил их в Староконюшенный переулок забрать для меня кое-какую посылку, а они вдруг пропали. Ты уж посмотри; может, сидят где-нибудь в каталажке, а я ни сном ни духом.

– Они проходили по нашему ведомству?

– Артюшин проходил. У него есть судимость; больших денег стоило, чтобы ему срок скостили. Но все это было по молодости. Можно сказать, исправился. Работать он умеет, и я ни разу не пожалел, что вытащил его из тюряги.

– Хорошо, Михаил Степанович, – проговорил Ермолаев. – Завтра же займусь этим делом… точнее, уже сегодня. И сразу же вам отзвонюсь.

– Договорились, – ответил Понамарев и отключил телефон.

Михаил Степанович был человеком конкретным, не умевшим размениваться по мелочам, а потому, завершая телефонный разговор, никогда не прощался. Но вряд ли кто-нибудь осмелится поставить ему в вину подобные вещи. Возможно, что в таком поступке был некоторый психологический момент: обычно так поступают с подчиненными или людьми зависимыми. Ермолаев хмыкнул, он был как раз из таковых.

Розыском пропавших придется заняться с самого утра. Селезенка вдруг неприятно заныла (Ермолаев, невольно поморщившись, ухватился за бок) – верный признак того, что дело будет непростым.

* * *

В Тверском гарнизонном суде следователю дали понять, что уголовное дело Артюшина находится под грифом «Совершенно секретно». Но даже то, что ему разрешили скопировать, позволило сделать кое-какие выводы о характере Артюшина.

Открыв файл, Никольский увидел фотографию довольно привлекательного худощавого человека с правильными чертами лица. Типаж обыкновенный, без особых примет. Человек с такой физиономией может быть как хорошим руководителем, так и отменным исполнителем.

Перевернув страницу, майор увидел лаконичную надпись: спецподразделение «Витязь», военная специальность – снайпер. Теперь понятна природа его беспристрастного лица; такое может быть у человека, много повидавшего, которого трудно чем-либо удивить. Такие люди спокойны, невозмутимы, их трудно вывести из себя, но уж если они встали на тропу войны, то превращаются в машину для убийства. Неудивительно тогда, почему многие страницы его жизни засекречены.

В чем же таком он был замешан? Илья Никольский углубился в чтение файла.

УГОЛОВНОЕ ДЕЛО

№ 12184

«…По данным следствия, в октябре 2006 года Артюшин В.Ф. проник в ломбард на улице Мирная, вскрыв замки дубликатами ключей. Расправившись с охранником ломбарда, он похитил деньги и ювелирные изделия на общую сумму более 550 тысяч рублей. Во время нападения на ломбард у него был травматический пистолет, переделанный под боевой…

Тверской гарнизонный суд приговорил старшего лейтенанта Центрального командования Внутренних войск МВД РФ к 8 годам строгого режима…»

Далее последовали страницы не менее интересные. Полгода Артюшин находился в Екатеринбургской пересылке, одной из самых беспредельных. Каким-то неведомым образом ему удалось выжить, и это несмотря на нелюбовь уголовников к разного рода «цветным». Почти год он пробыл в Печорских лагерях, вместе с другими мужиками валил лес, но потом вдруг неожиданно в его судьбу вмешалась какая-то неведомая сила, выдернувшая его из сибирского забвения на свободу и погасившая судимость. Потом следы Всеволода Артюшина потерялись. И он объявился только через восемь лет бездыханным в старой деревенской избе.

Все это было более чем странно. Создавалось впечатление, что Артюшину покровительствовал кто-то очень влиятельный. Это могла быть такая серьезная организация, как ФСБ, для которой спрятать своего агента не представляет большого труда, или какой-то человек с большим капиталом, способный за хорошие деньги выторговать любое нужное решение. Разобраться в этом деле Никольскому мог помочь майор Федосеев, и после некоторого раздумья Илья набрал его номер:

– Марк Егорович?

– Он самый.

– Вас Илья Никольский беспокоит…

– Слушаю, в чем дело?

– Никак не могу разобраться с убийством в Староконюшенном переулке. Здесь у меня появился один отпечаток, оставленный на заточке, которой убили сторожа. Так вот, этот отпечаток принадлежит Всеволоду Артюшину, он значится в нашей базе.

– Как ты сказал, Артюшин?

– Так точно. А в вашей базе он не значится?

– А с чего ты это взял?

– Кхм… Его очень быстро выдернули из колонии. По материалам дела, за такое преступление ему сидеть еще не менее шести лет. А тут через год он уже на свободе…

– К нашему ведомству Артюшин не имеет никакого отношения. Кто его вытащил, точно не знаем, можем только предположить… Может, ты здесь нароешь что-то поконкретнее. Тогда поделись! Но у нас есть основания считать, что он работал на человека, который впоследствии вытащил его из тюрьмы.

– И что же он делал?

– Исполнял заказы. Человека, похожего на него, видели в Мегионе незадолго до убийства Курбанова. Возможно, именно он устранил еще одного крупного акционера Лаврентьева. Так что Артюшин птица очень высокого полета и на низких высотах просто не летает. Странно, зачем он убил сторожа?

– Трудно сказать. Спасибо тебе, Марк.

Лозовский… Теперь вот Артюшин. Значит, опознан и второй труп.

– Ничего. Это общее наше дело.

Глава 12

1537 год. Мадрид. Готовьте карету!

По своему обыкновению, испанский король Карл Пятый вставал рано. Совершив традиционную утреннюю прогулку по парку, он возвращался в свой кабинет, когда неожиданно его остановил секретарь.

– Ваше королевское величество, вам пришло письмо, – протянул он вдвое сложенный лист бумаги, скрепленный сургучовой печатью и перевязанный алой лентой.

– Откуда оно? – посмотрел на секретаря король.

– Из Флоренции.

– Вот как? – удивился Карл Пятый, забирая письмо.

Он хотел открыть его тотчас, но, переборов нетерпение, вернулся в кабинет. Оставшись в одиночестве, обломал печать и развернул письмо. Доверенное лицо Пьеро Альбертиннели сообщал о том, что герцог флорентийский Алессандро де Медичи был убит своим кузеном Лоренцино по прозвищу Плохой.

Странно, но полученному известию Карл Пятый не удивился. Столь печальный конец был закономерен. Алессандро Медичи был один из самых скверных людей, с которыми ему приходилось встречаться. Лично для него оставалось большой загадкой, почему его столь рьяно поддерживал папа Климент Седьмой. Впрочем, злые языки поговаривали о том, что он был его побочным сыном. Если это действительно соответствует истине, то тогда его поведение многое объясняет. Но самое скверное заключалось в том, что замуж за Алессандро Карл Пятый отдал свою незаконнорожденную, но горячо любимую дочь Маргариту. Отличаясь деспотичным нравом и имея склонность к извращениям, Алессандро причинил немало огорчений своей четырнадцатилетней жене, любимой девочке испанского короля. Одна из любимых его забав – вторгаться в женские монастыри, где забавы ради он насиловал хорошеньких монахинь. Весьма странно, что благочестивые отцы не оторвали голову ему раньше. Судя из письма, герцог был убит в тот самый момент, когда посягал на честь безутешной вдовы, оплакивающей недавно убитого на дуэли мужа, – пикантность ситуации заключалась в том, что она была сестрой Лоренцино.

Его бедная девочка, герцогиня Маргарита, помолвленная с Алессандро в семилетнем возрасте, невероятно обожала своего неверного супруга, прощая ему многочисленные измены. Возможно, что в это самое время она оплакивает его бренное тело, проклиная себя за некоторую холодность в отношениях.

Маргарита родилась от кратковременного романа с горничной губернатора бельгийского городка Аудепарде. Тогда, прельстившись чарами девушки, Карл даже не подозревал, что внебрачная дочь сделается едва ли не единственной его сердечной привязанностью. А потому, едва она подросла, он отправил дочь ко двору своей тетки Марии Австрийской, где девочку, зная о безграничной к ней любви короля, баловали несказанно.

Позвонив в колокольчик, король вызвал секретаря и, когда тот вошел, почтительно согнувшись, приказал:

– Распорядитесь приготовить карету. Я выезжаю во Флоренцию. Мне нужно поддержать свою дочурку.

– Когда вы изволите выехать?

– Немедленно! Пусть принесут мне перо и бумагу.

– Слушаюсь, ваше величество, – ответил граф Родригес и удалился.

Через минуту секретарь принес письменные принадлежности. Некоторое время Карл разглядывал на безымянном пальце кольцо с крупным изумрудом – подарок командора Кортеса, – пытаясь сосредоточиться.

Поначалу он хотел распилить его на части, чтобы королевские мастера сделали из него броши, но потом передумал. Столь редкий камень должен украшать ладонь короля. Еще изумруд обладал одной странностью: драгоценные камни, как долго их не держи в руках, никогда не нагреваются, а этот едва ли не обжигал кожу, стоило только взять его в руки.

В какой-то момент король почувствовал, что камень причиняет неудобства, и, повернув его, взялся за перо. Подумав, написал первые слова:

«Ваше Святейшество, надеюсь, что вы пребываете в добром здравии. Я долго размышлял о нашем прошлом разговоре и намереваюсь выделить из казны значительную сумму на устройство Рима. Как Вы и советовали в Ваших посланиях, я делаю все возможное, чтобы принести крест Христов на земли Новой Испании. Только за последний год в христианство было обращено около пятидесяти тысяч язычников. Надеюсь, Вас порадует эта цифра. – Подумав, продолжил: – Ваше Святейшество, хотел бы обратиться к Вам с одной необременительной просьбой…»

Написав послание, Карл Пятый скрепил его королевской печатью и, вызвав секретаря, приказал:

– Немедленно доставить письмо в Ватикан к римскому папе. Коней не жалеть. Я хотел бы получить ответ раньше, чем мы доберемся до Флоренции.

– Слушаюсь, ваше величество. Распоряжусь, чтобы письмо было доставлено безо всякого промедления.

Король подошел к окну. Погода была скверная, под стать настроению. Моросил дождь, какой обычно случается только осенью и может продолжаться несколько дней кряду. Площадь перед дворцом была заставлена каретами, в которых вместе с королем во Флоренцию должна была отправиться его свита. Облачившись в плащи, придворные терпеливо под накрапывающим дождем дожидались выхода его величества. А на краю площади, выстроившись в колонну, находились три сотни рыцарей, что должны оберегать выезд испанского короля и императора Священной Римской империи. Даже непродолжительный вояж всегда напоминал военную экспедицию и приносил неудобства сановникам, привыкшим к комфорту королевского замка.

У дверей дворца стояла большая золоченая карета, приспособленная к долгому путешествию. Вокруг нее в почетном карауле застыли оруженосцы с алебардами на плечах. По металлическим загнутым снизу шлемам на тяжелые доспехи стекал холодный дождь, тонкими струйками проникал за стоячие воротники камзола, но оруженосцы, не обращая внимания на неудобства, стояли неподвижно, будто бы скульптуры, одетые в металл. Все придет в движение в тот самый момент, когда король в сопровождении приближенных, что уже топтались у его дверей, выйдет из покоев.

Дорога до Рима без малого займет неделю, а потому Карл Пятый намеревался останавливаться только в случае крайней необходимости. Возможно, что он опоздает к дочери со своими соболезнованиями, но он не может опоздать к ней, как отец, в чьей помощи Маргарита сейчас нуждается. Оставшись во Флоренции, бедное дитя чувствует себя невероятно одинокой, а потому он не может медлить с поездкой. Застегнув придворный камзол, король решительно вышел из комнаты, и тотчас под его взглядом, будто бы ощущая тяжесть, согнулись придворные.

– Доны и доньи, надеюсь, что вы не станете возражать, если я предложу вам совершить со мной небольшую поездку во Флоренцию. – Ответом королю послужил шелест камзолов и платьев. – Вот и прекрасно! – бодро отозвался император. – Я знал, что могу на вас рассчитывать.

Быстрым шагом он пересек зал, увлекая за собой две сотни придворных, и проворно стал спускаться по лестнице.

Глава 13

Он обвиняемый?

Накануне вечером Ермолаев просмотрел сводки за последние несколько дней. Однако в них не упоминались ни Анисимов, ни Артюшин. Оставалась небольшая надежда, что парни все-таки живы и, как это нередко случается с молодыми людьми, просто зависли на какой-нибудь хате с девками, и пока не утолят свои неуемные желания, не дадут о себе знать.

Впрочем, подобная версия скоро была отброшена. Пономарев мужик крутой, наказывал за малейшее непослушание, долгие загулы не поощрял, и вряд ли кто-нибудь из его людей способен ослушаться его приказа. За те деньги, которые он им платит, парни должны надрывать жилы и грызть землю зубами. Следовательно, произошло нечто серьезное. Возможно, вляпались в скверную историю и сейчас ждут своего часа в каком-нибудь обезьяннике.

Сидевший в своем кабинете Ермолаев взялся за телефонную трубку и принялся обзванивать отделения. Через полтора часа выяснилось, что ни в одном из них «клиенты» под такими фамилиями не значатся. Требовалось расширить зону поиска. Не исключено, что они могут находиться где-нибудь в Московской области. Однако запрос тоже не дал результатов.

Откинувшись в кресле, Иван Гаврилович закурил. Выпустив тонкую струйку табачного дыма, проследил за тем, как, завихряясь, серые клубы рассеиваются в просторном помещении. Не исключался и более скверный вариант: парни нарвались на каких-то дерзких хлопцев и сейчас лежат где-нибудь в дремучем лесу в земле на глубине двух метров. При таком раскладе шансы отыскать их сводятся к нулю.

Так или иначе, следовало просмотреть все варианты, и если имеется хоть какая-то возможность найти пропавших, нужно ее использовать.

В близком окружении Ермолаева находился человек, который реально мог помочь в поисках. Правда, до сегодняшнего дня он старался не смешивать дружбу со служебными отношениями. Но видно, настал тот момент, когда табу следовало нарушить. Иван Гаврилович поднял трубку и принялся набирать номер.

Третий гудок прервался сухим щелчком, и трубка ответила глуховатым голосом Федосеева:

– Слушаю.

– Привет, Марк Егорович. Это тебя Ермолаев беспокоит.

– Слушаю, Иван. Есть какое-то дело ко мне?

В голосе Марка Федосеева прозвучала некоторая настороженность или все-таки показалось?

– Да. Имеется одна просьба, – бодро заговорил Ермолаев. – Пропали два человека. Мне бы хотелось их найти. У нас они нигде не значатся. Может, как-то проходят по вашему ведомству?

– За ними числится что-то серьезное?

– Пока трудно сказать. Есть только предположение. Точнее, одна рабочая версия, – туманно объяснил Ермолаев.

– Хорошо. Поинтересуюсь. Что за люди?

– Один из них – Константин Петрович Анисимов, а другой – Всеволод Федорович Артюшин.

На какое-то время в трубке установилось молчание, как если бы Федосеев записывал в блокнот произнесенные фамилии. Но Ермолаеву отчего-то показалось, что это не так, и в подтверждение догадки послышался неясный шорох, а следом прозвучал негромкий щелчок, какой обычно случается в тот момент, когда к линии подключается кто-то третий или включается подслушивающее устройство.

Ермолаев невольно вздрогнул – дурное предчувствие усилилось.

С майором Федосеевым его связывало много общего: от совместного выезда за грибами в подмосковный лес до тихой болтовни на кухне, где они не таясь могли говорить о чем угодно. Но он никогда не забывал, что тот работает в органах ФСБ, и все их отношения могли полететь к черту, если тому вдруг покажется, что он залезает не на свою поляну.

– У меня такой вопрос: в чем ты их конкретно подозреваешь? Можешь ответить?

По затылку подполковника пробежался неприятный холодок. К подобному повороту беседы он не был готов.

– Это только предположение, – все тем же бодрым голосом ответил Ермолаев. – Они похожи на домушников, по которым мы сейчас работаем.

– Понятно… Знаешь, я как раз занимаюсь одним из этих людей. К домушникам он не имеет никакого отношения, это не его профиль.

– О ком именно ты говоришь?

– Об Артюшине.

– Ты что-то о нем знаешь?

– Несколько дней назад Артюшина нашли мертвым на месте взрыва. Его личность определили по отпечаткам пальцев. Еще тот герой!

Внутренне Ермолаев был подготовлен к подобной развязке, но голос предательски сел. Предстоящее объяснение с Пономаревым тяготило.

– Вот оно что, – протянул подполковник рассеянно. – Теперь понятно, почему этим делом заинтересовалась ФСБ. И где же его так?

– Деревня Выселки. Слыхал о такой?

– Доводилось. Вот только не бывал там ни разу.

– Вот и я впервые туда ездил. Кстати, а как выглядел этот второй… Анисимов, кажется?

– Он самый. Высокий брюнет, – поднял Ермолаев со стола присланную фотографию. – Лицо узкое, глаза крупные, большие, губы тонкие, уши прижаты к черепу…

– Понятно, – по-деловому откликнулся Федосеев. – Будем искать.

– Ну и дела… Что с ним произошло?

– Мы сами толком пока ничего не знаем. Такое впечатление, что под взрыв его подвел кто-то третий. Сейчас ничего сказать не могу, информация проверяется.

– Все ясно, Марк… Буду иметь в виду. Надо бы нам как-то посидеть, что ли… а то давно не виделись.

– Договорились. Как будет время, я тебе позвоню. Сейчас загружен работой по самое горло.

Иван Гаврилович положил трубку. Худшие опасения оправдались сполна. Как бы там ни было, но поручение Пономарева он выполнил.

* * *

Включив магнитофон, Федосеев еще раз прослушал записанный разговор.

В оперативной работе не бывает случайностей, а потому звонок Ермолаева показался Федосееву по меньшей мере странным. С чего это вдруг тот стал интересоваться Артюшиным, которого разрабатывает ФСБ? А потом, подполковник откровенно лгал, когда говорил про домушников. Артюшин был киллером, причем высокого класса, и ко взломам не имел никакого отношения. Кроме того, имеется информация о том, что он работал на Пономарева, находящегося сейчас в Англии. В свое время кто-то предупредил Пономарева о том, что за ним ведется наблюдение и скоро будет произведен арест. Такой человек мог быть только из своих. И сейчас в качестве первого подозреваемого высвечивался подполковник Ермолаев. А раз так, то выстраивается следующая логическая цепочка: «Пономарев – Артюшин – Ермолаев».

Если подозрения верны, то Ермолаев выйдет с ним на контакт еще раз. Он прирожденный оперативник, а потому попробует организовать случайную встречу: она может состояться в магазине, на улице, даже в коридоре управления, где подполковник как бы ненароком спросит о том, как продвигается дело по Артюшину с Анисимовым.

А раз так, то к возможной встрече стоит подготовиться.

* * *

Следствие зашло в тупик. Иначе – уперлось в стену. Такую стену не прошибить лбом. Стена логическая, и пока не было вариантов как-то ее обогнуть.

Вообще, тюрьма – это не богадельня, да и сидельцы далеко не святые, так что нечего удивляться тому, что она с таким трудом распахивает свои ворота на волю. Войти в «чалку» можно за пятак, а вот чтобы выйти из нее, порой бывает недостаточно даже всех сокровищ Аладдина. Тем более выглядит очень подозрительно, что Всеволод Артюшин освободился из строгой зоны через год с небольшим.

Майор Никольский вышел из-за стола и приблизился к карте. Отыскал поселок близ Полярного круга с труднопроизносимым названием и решил, что самое время съездить в командировку. Можно позвонить, конечно, но телефонный разговор никогда не сумеет передать настроение беседы и, самое главное, глаза собеседника – а ведь они бывают куда красноречивее жестов, мимики, которыми сопровождается каждая беседа. Следовательно, нужно увидеть все воочию.

На следующий день, ближе к вечеру, Илья Никольский уже был на месте. Полет на самолете занял всего-то три часа, столько же предстояло трястись на служебном «уазике». Так что подкатил как раз к завершению рабочего дня.

Несмотря на поздний час, офицеры вместе с начальником зоны были на месте. Лагерь, огороженный высоким каменным забором, плотно укутанный колючей проволокой, с высокими вышками по периметру среди размахнувшегося во все стороны леса, отчего-то не выглядел чужеродно и казался точно такой же неотъемлемой частью окружавшего мира, как бараки, выстроенные на территории, отвоеванной у тайги, и как куцые огороды, спрятанные за ветхими покосившимися изгородями.

Как выяснилось, Всеволода Артюшина в колонии помнили. Не столь часто полицейского отправляют в обычную зону, пусть даже «цветного». А заместитель по оперативной части со смехом рассказывал о том, что между собой сотрудники колонии заключили своеобразное пари, сколько дней тот сумеет продержаться. Однако худшего не произошло. После трех стычек с блатными, в одной из которых Артюшин проломил голову обидчику, от него неожиданно отстали, и он зажил, как и остальные заключенные, отмеривая срок съеденными пайками. Он был всего лишь одним из многих и, собственно, ничем особым не выделялся.

Разговор проходил в кабинете начальника колонии, удобном и уютном. Глядя на мягкую дорогую мебель, расставленную вдоль стен, отчего-то казалось, что окна выходят не на плац, где происходит перекличка, а в тихий уютный сквер, в котором прогуливаются мамаши с колясками.

Начальник колонии, иначе «барин», был невысоким круглолицым мужчиной лет сорока пяти, чем-то неуловимо напоминавшим Наполеона. Поговаривают, что в полицейской системе барин зоны не только один из самых уважаемых людей, но и самых богатых. Не исключено, что где-нибудь в Альпийской республике он имеет загородный дом и на каждое Рождество отправляется туда с семьей, чтобы покататься на лыжах и растрясти обозначившийся животик.

– Я вам так скажу, Илья… ничего, что я по имени? – Голос начальника колонии прозвучал покровительственно.

– Да, конечно.

– Кто-то очень сильно помог Артюшину.

– Что вы имеете в виду?

– Месяца за три до его освобождения у нас в поселке появился Пономарев.

– Тот самый? – удивленно переспросил Илья Никольский.

– Тот самый… Дело в том, что его компания собирается прокладывать через наш лес газовую трубу. И Пономарев отчего-то захотел повидаться с Артюшиным.

– А вы что?

– А что я? – пожал плечами «барин». – Разрешил. Ничего в этом противозаконного нет. Заключенный Артюшин режим не нарушал, а о чем они там разговаривали, я даже не знаю. Да и неинтересно как-то было. Других дел полно!

– А откуда Пономарев знает этого Артюшина?

– Я тут как раз его личное дело просмотрел перед твоим приходом. Знаешь, они когда-то вместе учились в военном училище. Вот только Пономарев доучился, а Артюшину не довелось. Был отчислен за драку. Так вот, по нашим оперативным данным, зачинщиком драки был как раз этот самый Пономарев, но Артюшин друга выдавать не стал, взял всю вину на себя. Потом их пути на какое-то время разошлись. Но вот когда Артюшин попал в наше заведение… Пономарев сделал все возможное, чтобы его вытащить. Вот такой, я понимаю, был расклад. Как, помог я тебе, майор?

Нужный ответ получен, да и время уже вечернее, пора собираться в обратную дорогу.

– Да, очень выручили, товарищ полковник.

* * *

Вернувшись в Москву, Никольский собрал оперативный состав.

– Вот что, коллеги, – проговорил он. – В деле об исчезновении Владлена Лозовского не все понятно: то ли он жив, то ли мертв, то ли где-то скрывается. Машины его, кстати, во дворе тоже нет… Его надо найти. Любая информация о нем очень важна! Активизируйте работу своей агентуры; может быть, ваши люди что-нибудь подскажут. Поспрашивайте по его месту жительства, может быть, что-нибудь нароете. Постарайтесь побывать во всех тех местах, где он обычно появляется. Он ведь занимается кладоискательством? Поговорите с его приятелями, только поаккуратнее – он не должен знать, что мы его усиленно разыскиваем.

– Он обвиняемый? – спросил Вадим Кузнецов, оперативник, перешедший три месяца назад из соседнего отдела.

– Пока еще нет, – признался Никольский. – Пока это первоначальные проверочные мероприятия. Если они не дадут результатов, то по истечении десяти суток передаем дело в розыскное подразделение, выбираем меру пресечения, составляем план мероприятий организационной работы для розыска. Но хотелось бы уложиться в отведенный срок… Вот это вам суточная сводка, а это портрет разыскиваемого Лозовского. Может, у кого-то есть вопросы? – внимательным взглядом окинул он собравшихся. Вопросов не оказалось. – Разбирайте фотографии!

Глава 14

Владыка людей

В просторном, строго обставленном кабинете дона Писрро Альтамирно над столом из черного дерева висел огромный, в полный рост портрет выдающегося предка командора Эрнана Кортеса, испанского конкистадора, завоевавшего Мексику и уничтожившего государственность ацтеков. Узкие ладони командор сжал в замок, и на безымянном пальце, приковывая взгляд, был запечатлен крупный перстень с изумрудом. Легенда гласит, что камень когда-то принадлежал последнему императору ацтеков Монтесуме.

Рядом висел портрет поменьше, лишь отдаленно напоминавший самого командора, – имя этому человеку было дон Мартин Кортес, родившемуся от незаконной связи Эрнана Кортеса с переводчицей и любовницей Малинче (совсем не случайно Мартина когда-то прозвали первым метисом Мексики), которую он любил крепче всех своих женщин, – а их в жизни у великого завоевателя было немало. Именно от него пошли все предки дона Писрро Альтамирно.

Во внешности Эрнана Кортеса не было ничего зловещего. Скорее наоборот, его можно было назвать привлекательным: он имел тонкое худощавое лицо, свойственное людям из высшей аристократии, крупные пронзительные глаза, над которыми удивленно взмыли дугообразные брови, острый подбородок с аккуратной бородкой. Костюм из черной и красной тканей изыскан, а аккуратные валики расширяли линию плеч; горделивую голову поддерживал жесткий кружевной ворот. На голове у Кортеса мягкий берет с жестким, опущенным книзу бортиком. Женщины, по всей видимости, находили его невероятно привлекательным.

Для одних в памяти потомков дон Эрнан Кортес оставался жестоким завоевателем, разорившим процветающую империю ацтеков; для других он был патриотом, до конца выполнившим дворянский долг перед испанским королем. Где в действительности присутствовала правда, разобраться сейчас было невозможно; скорее всего, беспристрастного портрета не получить. Но для дона Альтамирно Кортес был знаменитым предком, блистательным полководцем, относящимся весьма уважительно к порабощенным индейцам. Для своей удочеренной дочери (младшей дочери императора Монтесумы) он построил замок в Испании, доставшийся впоследствии ее потомкам. А в завещании просил придать законный статус своим детям-метисам, рожденным от многих индейских наложниц.

Эрнан Кортес, проживший буйную жизнь, впоследствии забытый испанским королем, для которого он завоевал целую империю, не понятый церковью, упрекавшей его в излишней жестокости, не сумел отыскать успокоения даже после смерти: останки командора были перезахоронены восемь раз. Предки воинственных ацтеков грозили вытащить его из могилы и казнить, пусть даже мертвого. В последний раз перезахоронение произошло тайно по приказу президента страны, и о том, где покоится прах великого конкистадора, знал весьма ограниченный круг людей. В число посвященных Писрро Альтамирно не входил – возможно, в силу того, что в нем текла ацтекская кровь. Не раз он пытался узнать могилу своего предка, но всякий раз получал из администрации президента вежливый отказ.

Возможно, именно тогда дон Альтамирно осознал, что ацтекской крови в нем куда больше, чем крови колонизаторов. Разбавленная впоследствии многими поколениями испанцев, кровь не сделалась жиже, она-то и толкала его на дальнейшее противостояние властям. Узнав, что в Вене, во дворце Хофбург, хранится шапка с перьевым украшением императора ацтеков Монтесумы Второго, Писарро снарядил три десятка индейцев, чтобы они пикетировали правительственные здания Австрии и требовали возвращения реликвии на родину. Нарядившись в одежду ацтеков, с плакатами в руках, собирая вокруг себя десятки туристов из различных стран, индейцы требовали вернуть им национальное достояние. Последующие переговоры о передаче артефакта ни к чему не привели, но международный резонанс был значительный.

Дон Альтамирно вернулся к столу, на котором, в память от предков, стояло несколько фигурок ацтекских божков. Несколько столетий назад они должны были вызывать трепет у всякого, кто их созерцал, но сейчас исполняли роль украшений. Лишь только один из них, бог жертвоприношений, Ицли – сделанный из черного обсидиана в виде копьевидного ножа, с большими агатовыми глазами по обе стороны ручки и огромными белыми заточенными зубами по краям, – внушал откровенный страх; по спине невольно пробегал холод при мысли о том, для какой именно цели этот нож был предназначен.

Притронувшись к его отполированной поверхности, Альтамирно подумал о том, что жертвенный нож и сейчас не растерял своей зловещей силы.

Еще один тотем, доставшийся дону Писрро от Эрнана Кортеса, хранился в углу кабинета, в отдельном шкафу за пуленепробиваемым стеклом, – это был человеческий череп, высеченный из цельного куска горного хрусталя. Командор с ним никогда не расставался и, даже умирая, попросил дать его в руки.

Предки дона Писрро, став прилежными католиками, служили испанскому королю столь же ревностно, как когда-то императору ацтеков. Сделавшись едва ли не самыми богатыми людьми Мексики, получив власть, земли и титулы, они никогда не забывали о том, что в их жилах течет кровь воинственных ацтеков, и совершенно не случайно, что именно его предки когда-то возглавили борьбу с испанскими колонизаторами и добились независимости Мексики.

Нажав на кнопку коммутатора, Альтамирно спросил у секретарши:

– Клавдия, машина готова?

– Да, дон Писрро, она ждет вас у входа.

– Прекрасно, я выхожу… Если будет звонить господин министр, скажете ему, что я скоро подойду. Сейчас у меня важная встреча.

– Хорошо, дон Писарро, я передам Гарсию Родригесу.

Альтамирно вышел из парадного подъезда и заторопился к белому «Мерседесу» представительского класса, стоявшему у обочины. Водитель вскочил со своего места и предупредительно распахнул дверцу перед боссом:

– Прошу вас, дон Писрро!

– Благодарю, Карлито, – опустился Альтамирно в мягкое кресло.

Пошел уже четвертый год, как дон Писрро возглавил отдел по экспорту сырой нефти. Подобные места на дороге не валяются, под них тщательно подбирают нужных людей, и родословная при этом имеет не последнее значение. Усмехнувшись, Альтамирно подумал: «Интересно, а кто же в его назначении сыграл большую роль: конкистадор Эрнан Кортес или Малинче, наложница великого конкистадора?»

– Трогай, Карлито, – поторопил Альтамирно, – мы опаздываем!

– Хорошо, дон Писрро, – поспешно отозвался водитель, выруливая на проезжую часть, переполненную автомобилями.

«Мерседес» занял крайнюю левую полосу и ускорил движение.

Накануне вечером дон Писрро получил открытку от доньи Крузиты, привлекательной тридцатилетней женщины, которая назначила ему встречу в своем загородном доме. Познакомился он с ней на приеме у премьер-министра, как выяснилось впоследствии, оказавшегося ее кузеном; вот только дон Писрро никак не предполагал, что знакомство с доньей может перерасти в какие-то отношения. Конечно, ему было известно о том, что донья Крузита не придерживается пуританских взглядов на жизнь, но дон Писрро совсем был не прочь поухаживать за ней некоторое время, сделать ей несколько дорогих подарков и только после этого заполучить к себе в качестве желанного и долгожданного приза. Но если донья полагает, что ухаживания – всего лишь пустая трата времени, то он ничего не имеет против.

Дорога заняла полчаса – донья проживала в элитном районе среди роскошных особняков, – но даже среди этого великолепия ее дом отличался броским фасадом. Злые языки поговаривали, что особняк достался ей от одного из ее многочисленных высокопоставленных поклонников.

– Прошу вас, – пригласил дворецкий дона Писрро в гостиную. – Донья Крузита сейчас выйдет.

Ждать пришлось недолго – выкуренную на четверть сигарету он с силой вмял в пепельницу, когда в гостиную, одетая в длинное черное платье без рукавов, вошла хозяйка. Сейчас донья Крузита казалась еще стройнее, еще выше, еще обворожительней. Наверное, именно так должна выглядеть ацтекская богиня. Вот только кто он сам: жрец или жертва?

– Вы обворожительны, Крузита, – широко улыбнулся дон Писрро.

Похоже, что все-таки жрец.

– А вы льстец, дон Писрро. Впрочем, мне это нравится. Что вы хотите: вино, виски, коньяк? – спросила донья Крузита, продемонстрировав красивые белые зубы, точно такие же, какие неведомый мастер изобразил на жертвенном ноже.

– Я бы предпочел вина, – ответил дон Писрро, слегка коснувшись пальчиками тонкой женской ладони.

– Какое? Французское, итальянское? Может быть, испанское?

– Французское.

– Мигель, принеси бутылочку «Шардонне», – распорядилась хозяйка.

– Будет исполнено, – с готовностью произнес слуга, удалившись в соседнюю комнату.

– Знаете, зачем я вас позвала к себе? – спросила донья, когда за Мигелем закрылась дверь.

– Право, мне как-то неловко рассчитывать на вашу благосклонность, но почему бы нам не познакомиться как-то поближе?

– А вы самонадеянны. – Донья улыбнулась, и вновь Писрро померещился жертвенный нож.

Пришел слуга: в руках он держал небольшой поднос, на котором стояла бутылка белого марочного вина и высокие фужеры из тончайшего стекла. Умело выдернув штопором пробку, вышколенный слуга, заложив одну руку за спину, наполнил бокал.

Альтамирно бережно поднял бокал за тонкую ножку. Холод, исходивший от стекла, подействовал на него успокаивающе.

– Вовсе нет. Просто в этот момент я самый счастливый человек на свете! Глядя на вашу красоту, даже самый стойкий из мужчин потерял бы голову.

– О, господи! Только умоляю вас, не нужно никакого безрассудства. Давайте лучше выпьем вина; возможно, оно охладит ваш пыл. У меня к вам есть серьезный разговор.

Отпив глоток, дон Писрро поставил бокал на столик.

– Я в вашем распоряжении, донья. – Ключевое слово было произнесено, власть над красавицей Крузитой была потеряна, теперь он пребывал в роли жертвы. Впрочем, умереть под таким острым взором было не страшно.

– Вы знаете о том, что моя далекая прапрабабка была ацтекской ведуньей Чтилане? – неожиданно спросила Крузита.

– Мне это известно, – сдержанно отвечал дон Писрро Альтамирно, даже красивые женщины имеют некоторые недостатки. – Когда-то она предсказала императору Монтесуме прибытие с моря плота Пернатого змея Кетцалькоатля. И как следствие, его скорую смерть, а затем гибель всей империи.

– К сожалению, она оказалась права. Так вот, ее дар передался и мне. Это у нас наследственное.

Альтамирно отпил вина, показавшегося ему теперь кислым.

– Только к чему вы мне это все говорите? – скрывая раздражение, спросил он.

Надежда на приятный романтический вечер была похоронена под холодным взором колдуньи. Следовало немедленно подыскать подходящую причину, чтобы отправиться восвояси. Еще есть время, чтобы закончить сегодняшний вечер достойно.

Ведунья мягко улыбнулась:

– Я понимаю, о чем вы подумали. Только прошу вас выслушать меня до конца. – Открыв альбом с литографиями, лежавший на столе, Крузита показала на изображение мужчины в испанском костюме начала шестнадцатого века. – Вы узнаете этого человека?

– Разумеется! – ответил дон Писрро. – Примерно такой портрет висит в моем кабинете. Это дон Эрнн Кортес, маркиз дель Валье-де-Оахака.

– Совершенно верно. Обратите внимание на его правую ладонь.

Альтамирно всмотрелся. В его пальцах не было ничего странного, за исключением разве что перстня с невероятно крупным камнем.

– Вы говорите о перстне?

– Да, – тихо произнесла колдунья. – А теперь посмотрите на этот рисунок, – перевернула она страницу.

С глянцевой страницы на дона Писрро смотрел сам Монтесума в большой шапке, украшенной длинными зелеными перьями. Осанка, как и подобает императору, величественная, взгляд пронзительный, наводящий страх на всех подданных. Прежде ему не доводилось видеть этой старинной литографии. Сосредоточиться на рисунке мешало глубокое декольте колдуньи – дону Писрро так и хотелось заглянуть в разрез ее платья.

– Я вас не понимаю, – с некоторым вызовом отреагировал он.

– Посмотрите на его шапку, – подсказала донья Крузита.

Бог ты мой! В самом центре императорской шапки был точно такой же изумруд!

– Вы хотите сказать, что Эрнан Кортес забрал у императора его камень? И что это не легенда?

– Да. Этот изумруд был символом императорской власти. Свое могущество Монтесума потерял сразу после того, как расстался с этим камнем. – Мигель! – громко позвала донья Крузита слугу.

– Да, госпожа, – предстал перед нею престарелый слуга и слегка поклонился.

– Ты приготовил то, о чем я тебя просила?

– Приготовил, госпожа.

– Принеси.

– Слушаюсь!

Через минуту Мигель появился, сжимая в руках огромный глиняный горшок с крышкой.

– Не желаете ли взглянуть, что там внутри? – с любезной улыбкой поинтересовалась хозяйка дома.

– Не знаю, что вам сказать, – засмущался дон Писрро. – Право, я не голоден…

– Я настаиваю.

– Только для того, чтобы доставить вам удовольствие.

– Мигель, приподними крышку.

Слуга приподнял крышку, и на глиняном дне Альтамирно увидел окровавленное сердце и потроха.

– Черт возьми, что это такое? – преодолевая отвращение, спросил гость. – Уж не собираетесь ли вы потчевать меня этой гадостью?

– Не пугайтесь, – успокоила хозяйка. – Это сердце и внутренности барана. С их помощью можно заглянуть в будущее. Хотя наши с вами предки использовали для этих целей человеческие сердца, не правда ли?

Дона от омерзения передернуло:

– И что же говорит это сердце?

– Не хотела бы вас пугать, уважаемый дон Писрро, но эти внутренности говорят о том, что вы должны раздобыть утраченный изумруд. Иначе вас ожидает смерть.

– Однако! – невольно выдохнул дон. – Провел, стало быть, приятный вечерок. – Он ослабил ворот галстука. – И где же я, по-вашему, должен его отыскать? Он, наверное, уже давно потерялся!

Колдунья осталась равнодушной к заявлениям гостя.

– Такие камни никогда не теряются. – Взглянув на вырезанное сердце, она продолжила: – Ацтеки возродятся только тогда, когда изумруд императора вернется на родину и украсит безымянный палец ацтекского владыки. Что вы на это скажете?

– Куда же мне деться? Попытаюсь… Я пойду, донья, – устало проговорил Альтамирно. – У меня сегодня еще масса дел.

– Не торопитесь, дон Писрро, я еще не все сказала.

– Слушаю вас, – устало проговорил дон, опустившись в кресло.

– Когда-то Эрнан Кортес удочерил младшую дочь императора ацтеков. В испанских источниках она известна как донья Мария Кортес де Монтесума. Впоследствии она приняла христианство и была весьма набожна.

– Мне известно об этом, – раздраженно ответил Альтамирно. – Что с того?

– Однако род Монтесумы прервался. А по ацтекским законам следующим главой государства должен стать верховный жрец.

– Какое отношение это имеет ко мне?

– Дон Писрро, вашей прародительницей была донья Малинче, дочь верховного жреца империи инков. Следовательно, вы законный наследник империи.

Альтамирно нервно сглотнул:

– Я не думал об этом.

– Это ваш крест, дон Писрро.

– Кажется, я понимаю…

– Вы мой господин, а я ваша раба. Я целиком в вашей власти. – Положив свою узкую ладонь на короткие пальцы дона, женщина продолжила: – Распоряжайтесь мной, как вам заблагорассудится.

– Я бы хотел забрать у вас этот альбом с литографиями.

– Берите, он ваш.

– Спасибо, донья Крузита.

– И это все? – разочарованно произнесла молодая женщина.

– Остальное как-нибудь в другой раз, – нахмурился «верховный жрец». – Сейчас у меня много дел. – И, поднявшись, заторопился к выходу.

– И последнее… Этот камень нельзя отнимать или украсть. Вы должны его обменять или вам должны его подарить, только в этом случае он может сохранить первоначальную силу.

– Вы в самом деле в это верите? – хмыкнул дон Писрро.

Ведунья строго посмотрела в глаза гостю:

– А вы разве нет?

– Чего только не услышишь, – невесело буркнул Альтамирано.

– А ведь проклятье Монтесумы сбылось: земля Мексики так и не приняла командора Кортеса. Разве вы забыли об этом?

– Не забыл, – проскрежетал зубами дон Писрро.

– Вы знаете, сколько раз его приходилось перезахоранивать?

– Кажется, это было восемь раз.

– Нет, девять! Ацтеки сумели найти его могилу даже после тайного перезахоронения. Он вновь погребен еще раз… Неделю назад. Так что вы должны представлять, что означают проклятия ацтеков и их святыни.

Не ответив, дон взялся за ручку двери.

– Отныне в этом доме вы самый желанный гость… владыка людей.

Писрро подумалось о том, что когда-то именно так ацтеки называли своего императора.

– Надеюсь, донья, что так оно и будет.

Не попрощавшись, Альтамирно вышел из дома.

Глава 15

Счет на двоих

Неожиданно после обеда в офис Пономареву позвонила Виктория Раевская, вернувшаяся из Москвы. Михаил Степанович мог пересчитать по пальцам, когда это случалось. Следовательно, в ее отношении к нему произошли какие-то благоприятные подвижки. Возможно, она даже прониклась симпатией; в конце концов – чего уж тут лукавить – заполучить ее сердце пытается не самый худший из мужчин, да и не самый бедный.

Успех следовало закреплять, а потому он пригласил Викторию провести сегодняшний вечер в каком-нибудь фешенебельном ресторане и получил согласие.

Для предстоящего вечера Михаил Пономарев выбрал ресторан «Gordon Ramsay» – один из немногих ресторанов Лондона, награжденный тремя звездами Мишлен, что указывало на его исключительную кухню. На всякого, кто бывал в заведении, обстановка производила сильное впечатление. Обычно такие рестораны посещают в особых случаях, а встреча с Викторией для него была тем самым событием.

Телефон завибрировал в тот самый момент, когда Михаил уже взялся за ручку двери.

– Слушаю, – приложил Пономарев телефон к уху.

– Всеволод Артюшин погиб, – раздался в трубке голос Ермолаева.

– Как это случилось?

– Подробностей не знаю. Известно только то, что он погиб в результате взрыва. Опознан по отпечаткам пальцев, его данные имеются в полицейской картотеке.

Радужное настроение, не покидавшее Пономарева целый вечер, начало понемногу угасать:

– Та-ак… А по Анисимову что?

– По нему пока ничего не известно, но если они были вместе, его тоже нет в живых.

– Вот что, Иван Гаврилович, выясни все как следует. Узнай, кто стоит за этим взрывом.

– Дело непростое. Большой риск! Где взрывы, там всегда ФСБ, а с этими ребятами лучше не связываться.

– Я это почувствовал на собственной шкуре, не нужно мне рассказывать. Иначе я был бы не в Англии, а в Москве.

– Михаил, понимаю, к чему ты клонишь, но есть вещи, которые мне неподсильны…

– Плачу втрое больше, – оборвал Пономарев. – Я должен знать, кто их убрал и при каких обстоятельствах.

– Чудак-человек, дело тут не в деньгах. У нас не принято совать нос в чужие дела, это может вызвать подозрение.

– Я не намерен оставлять такие вещи безнаказанными. Иначе в следующий раз могу увидеть этих людей у порога собственного дома.

– Хорошо, – вздохнул Ермолаев. – Но только хочу сразу предупредить, что ничего не обещаю. За такой интерес могут не только сорвать погоны, но и отправить куда-нибудь подальше. Сам знаешь куда…

– Договорились, – ответил Пономарев. – Буду ждать ответа. – И он отключил телефон.

Михаил Степанович вернулся в комнату и всмотрелся в свое лицо в зеркале. «Улыбку! Вот так… Виктория не должна видеть, что настроение у меня испорчено».

* * *

Нелепость ситуации заключалась в том, что, имея многомиллионное состояние в виде яйца Фаберже, из него невозможно потратить ни копейки. А денег в настоящий момент катастрофически не хватало, и приходилось экономить даже на молоке.

– В Германию звонил? – спросил Владлен.

– Звонил. Подходящего варианта пока не нашел. Буду искать.

– Хорошо. Меня вот что беспокоит. Знаю, что доверять Кощею не следует, – ответил Лозовский. – Всякое везение имеет свой лимит, если в первый раз нам повезло, то во второй раз этого может не случиться. Таранникова мы знаем как коллекционера антиквариата, но еще неизвестно, как он поведет себя, когда речь зайдет о миллионах долларов. Сейчас мы планируем, моделируем ситуацию, а передача денег от Кощея к нам – дело весьма деликатное. Это когда мы вместе пьем пиво, он нам кажется невероятно дружелюбным, но в действительности он волчара, и расставаться с такими серьезными деньгами для него крайне болезненный процесс. А ты не подумал о том, что ему захочется и деньги у себя оставить, и пасхальное яйцо у нас забрать?

– Каким же образом?

– Простым, – невесело хмыкнул Владлен. – Пригласит с собой парочку приятелей, те наставят нам в лоб стволы, возьмут яйцо Фаберже и скажут: «Выметайтесь отсюда, друзья!» И что мы сумеем сделать? В полицию, что ли, потащимся?

– Почему бы и нет?

– Предположим, пойдем в полицию, расскажем, как было дело. А там у нас спросят: «Откуда у вас взялось яйцо Фаберже? Почему не сообщили о находке нам?» А мы что ответим? Наследство, что ли, получили? Даже если они войдут в положение и как-то захотят помочь, то Кощей будет от всего открещиваться, говорить, что он ничего у нас не брал, и мы ничего не сумеем доказать. А добавь сюда его связи, влияние! Тут нужно действовать как-то похитрее.

– Что же ты предлагаешь? У тебя есть идея?

– Имеется. Нужно привлечь в помощь полицию, – улыбнулся Лозовский.

– Как это?

– Муж моей двоюродной сестры работает во вневедомственной охране, старшим смены. Можно притянуть его. Думаю, он мне не откажет.

– А он расспрашивать не станет? – обеспокоенно спросил Назар. – Как ты ему скажешь, для чего полиция нужна? Ведь не для того же, чтобы яйцо Фаберже продавать.

– Ему это без надобности. Скажу, что продаю квартиру и боюсь, что могут кинуть. В общем, найду что сказать. Когда будем получать деньги, они подъедут всем экипажем, с мигалками, с парой автоматчиков, как положено. Если что-то пойдет не так, могут и до банка довезти. Поляну им шикарную потом накроем, заплатим прилично… В общем, не обидим! Для пущей убедительности попросим, чтобы еще и у подъезда автоматчиков поставили. Будет все очень солидно. Никто с полицией связываться не захочет, это себе дороже.

– А где передавать деньги? Продумал?

Эта была самая тонкая часть операции. Чтобы избежать неприятных сюрпризов, лучше всего передавать деньги на своей территории, в том месте, которое очень хорошо знаешь.

– Кое-что имеется, – неопределенно протянул Лозовский. – Но сейчас пока рановато об этом говорить. Меня вот что интересует: как мы переправим деньги через границу?

– У тебя есть какие-нибудь соображения?

Владлен улыбнулся. Несколько лет назад он провел пару чудных месяцев на Кипре, где сумел не только славно отдохнуть, но еще и прилично заработать. Там у него остались деловые партнеры, которые не прочь были бы замутить с ним какое-нибудь очередное выгодное дельце, а в случае каких-либо осложнений могли помочь.

– Сделаем вот что: давай скатаем дня на четыре на Кипр.

– Владлен, не самое лучшее время для отдыха, – нахмурился Назар. – Дел полно!

– Не о том ты подумал! Кипр – офшорная зона. Гарантия конфиденциальности. Если мы довезем туда свои миллионы, то ни один банк не станет раскрывать своих вкладчиков. Предлагаю открыть один счет на двоих. Ты не возражаешь? Мы же не станем приезжать сюда по отдельности.

– Вижу, что ты все продумал… Но почему сейчас?

– Потом может быть просто поздно. Уверен, что в полиции уже догадываются, кому принадлежал взорванный дачный домик. У меня всего несколько дней, а потом меня начнут искать всерьез. Так что уезжать сейчас самое время, тем более что виза у меня открыта.

– И когда?

– Сегодня берем билеты, а завтра вылетаем в Лимасол.

Назар Шелестов, вспомнив самый веселый город острова, заулыбался:

– Кажется, там еще не закончился купальный сезон…

* * *

От аэропорта до Лимасола добирались на такси. Водитель, признав в пассажирах русских, без умолку болтал на смеси греческого и английского, объяснялся в любви ко всему русскому, хвалил красоту русских женщин, говорил, что мечтает съездить в Москву, – в общем, нес всякую чепуху, чтобы расположить к себе выгодного клиента. Своего он сумел добиться: когда свернули к офисному центру, Владлен выгреб из кармана мелочь, превышающую раза в два установленную цену, и сунул ее жизнерадостному водителю.

– Куда теперь? – спросил Назар.

– Вот в это здание, – кивнул Лозовский на высотку, стоявшую в самом центре офисного квартала. – Мне здесь уже приходилось бывать… На шестнадцатом этаже. Там работает один знакомый юрист, очень бы хотелось, чтобы он работал на прежнем месте.

Повезло. Юрист не уволился.

В помещении ничего не переменилось со времени их последней встречи. У Лозовского невольно возникло ощущение, будто он только что покинул офис. На столах по-прежнему бесформенными кипами лежали бумаги и всевозможные документы.

– Ставрос, привет. Узнаешь?

– Господи! Мой друг Владлен! – жизнерадостно произнес юрист на приличном русском.

Во внешности юриста также ничего не поменялось – прежняя белая рубашка с короткими рукавами и серым галстуком в белую полоску. Вскочив с места, юрист двинулся навстречу гостю и принялся рьяно похлопывать Владлена по плечу и обнимать. Он радовался встрече, как ребенок.

– За что это он тебя так любит?

Заметив удивленную физиономию приятеля, Лозовский хмыкнул:

– Они всех так встречают. Менталитет, наверное, такой. А потом, я водку его учил пить, разве такое позабудешь?

– Тоже верно. Подобное не забывается, – поддакнул весело грек.

Усадив гостей на стулья, Ставрос некоторое время расспрашивал о прежних знакомых, и, судя по тому, как оживленно протекала беседа, Лозовский оставил о себе хорошую память.

Повернувшись к Назару, он заговорил:

– Первый раз, когда я сюда приехал, он вообще ни одного слова по-русски не знал. А сейчас вон как разговорился!

– Это точно, – довольно улыбнулся Ставрос, – выучил. Сейчас у нас без русского языка никак нельзя. У нас в Греции три главных языка: английский, русский и немецкий. Если русский знаешь, так можно рассчитывать на продвижение в карьере, а если не знаешь, лучше переквалифицироваться в официанты, – рассмеялся он.

– Когда мы первый раз встретились, вообще не могли понять друг друга. А потом бутылку водки уговорили – и ничего, все поняли.

– Ты же вроде на английском не очень? – удивился Назар.

– Все верно, не очень. Только Ставрос говорил на той части английского, которую я знаю. Ставрос, у нас к тебе есть дело.

– Догадываюсь. Иначе бы вы сюда не приехали.

– Обижаешь. Мы совмещаем отдых с деловой поездкой.

– Так в чем дело? Не стесняйтесь, говорите. У нас так принято; а потом, не забывайте, все-таки вы находитесь в офшорной зоне, – ободряюще улыбнулся грек.

– Поэтому мы здесь. Тут такое дело, Ставрос… В ближайшее время мы ожидаем очень неплохое поступление.

– Понимаю, – кивнул Ставрос, сделавшись сразу же серьезным. – Вы хотите вложить деньги в солидный бизнес? Решение верное. У нас на Кипре минимизация налоговых отчислений. Можно создать фирму за один день. Уже завтра я могу вам подобрать с десяток готовых решений для бизнеса, рассчитанных на определенные финансовые вложения. Вам останется только выбрать – и черпать деньги лопатой. Ха-ха-ха! Кажется, русские так говорят? Уверяю вас, получится очень выгодное предприятие.

Владлен покачал головой:

– Ставрос, ты не так нас понял. Нам нужен банк, где мы могли бы хранить деньги, которые привезем сюда.

– Ах, вот оно что… Нет проблем! Уже сегодня я вам подберу подходящий банк. Вам останется только вложить деньги и получать прибыль. В банке наверняка спросят, о какой сумме пойдет речь; что мне им сказать?

Назар с надеждой посмотрел на Лозовского.

– Сумма составит около трехсот тысяч долларов, – уверенно произнес Владлен прямо в широко распахнутые глаза грека.

Ставрос удовлетворенно кивнул:

– Сумма впечатляющая. Думаю, что вы можете рассчитывать на самые выгодные условия сбережения.

– Мы бы хотели открыть один счет на двоих.

В последнее время Ставрос обслуживал русских клиентов, так что разучился удивляться:

– Нет проблем, организуем все в лучшем виде. Как вы планируете это сделать?

– Мы не рассчитываем приезжать отдельно. Будем наезжать вместе и вместе будем следить за счетом.

– Понимаю, – охотно подхватил грек. – Для подобного дела есть неплохой вариант; думаю, он как раз для вашего случая.

– Какой?

– С электронными ключами.

– Что это за электронные ключи?

– Принцип простой: счетом вы можете пользоваться вдвоем и только в том случае, когда активированы оба ключа.

– А если один ключ будет активирован, а второй нет, тогда что? Вдруг один ключ потеряется?

– Подобный вариант тоже предусмотрен. В этом случае счет просто блокируется на три месяца. Таковы правила. Но по истечении трех месяцев блокировка снимается, и пользоваться счетом можно одним ключом. Вы подумайте, а я отойду.

Закурив, Ставрос приблизился к окну и стал разглядывать побережье, где отдыхали туристы.

– Как ты? – посмотрел Лозовский на Назара.

– Мне кажется, подходит. – Усмехнувшись, Шелестов добавил: – Не станем же мы, в самом деле, убивать друг друга из-за денег. Есть вещи ценнее их – дружба, например.

– Мне тоже так кажется. Значит, соглашаемся?

– Да.

– Ставрос, – проговорил Лозовский. – Мы согласны.

Потушив сигарету в пепельнице, юрист подошел к клиентам:

– Да, предложение выгодное. Значит, так и запишем?

– У меня вопрос: а если все-таки второй ключ объявится, тогда что?

– По истечении срока можно пользоваться и вторым ключом, – пожал плечами юрист. – Ничего сложного, на это и рассчитано; вдруг все-таки ключ обнаружится?

– Тоже верно.

– Еще нужно написать заявку на две именные акции.

– Зачем?

– Счет имеет двух хозяев, значит, у каждого должны быть собственные акции.

– Понятно, пусть так и будет, – согласился Лозовский. – Гонорар прежний?

– Как обычно. Для вас я могу сделать даже некоторую скидку – скажем так, по старой дружбе. Оставьте копии паспортов. Я займусь вашим делом и свяжусь с банком.

– Когда нам подойти?

– Полагаю, что часа через три все будет точно известно. Вы можете пока прогуляться по городу. Он красив! За углом открыт прекрасный бар. Я часто туда захожу во время обеда.

– Мы так и сделаем.

Сняв копии с паспортов, Лозовский и Шелестов оставили их юристу и вышли на улицу.

Глава 16

1537 год. Флоренция. Герцоциня Маргарита

Во Флоренцию Карл Пятый прибыл ранним утром, о чем жителей города известила дюжина трубачей, ехавших впереди императорской кареты на белых лошадях. Император повелел повернуть к собору Санта-Мария-дель-Фьоре, где у мощей Зиновия Флорентийского в полнейшем одиночестве молился более часа. После чего, с обновленной душой, оставив за порогом храма меланхолию, вышел на городскую площадь, где императора уже встречали тысячи горожан.

Гвардейцы, обступив Карла Пятого, сдерживали наступающую толпу, желавшую хотя бы одним глазком увидеть императора Священной Римской империи. Молодая женщина с младенцем на руках, сумевшая проскочить через расставленные алебарды, подбежала к монарху.

– Благословите сына, ваше императорское величество, – сказал она, протягивая пищавшего младенца.

Девушка была совсем юная, как мадонна с фресок Микеланджело. Чертами лица она напоминала императору его прежнюю возлюбленную Иоханну ван дер Гейнст, мать Маргариты. Та же кротость во взгляде, тот же продолговатый овал лица; даже голос у нее был столь же мелодичен. После рождения дочери Иоханна ван дер Гейнст вышла замуж за камердинера и родила ему девятерых детей. При воспоминании о бывшей возлюбленной губы Карла Пятого разошлись в мягкой улыбке:

– Как зовут младенца?

– У него пока еще нет имени… Но я бы хотела назвать его Карлом, – проговорила женщина.

– Карл… – Император неожиданно посуровел. – С древнескандинавского это значит «свободный человек». Пусть он будет не только свободным, но и счастливым. – Император благословил младенца и зашагал к карете.

Один из слуг сбросил складную лестницу, другой распахнул перед королем дверцу кареты, и Карл быстро взошел по ступеням. Через минуту под восторженные крики собравшихся карета тронулась.

Остановилась она у палаццо Питти, где проживала вдовствующая герцогиня Маргарита. Даже издали дворец выглядел величаво, а сейчас, при ближайшем рассмотрении, с фасадами, облицованными огромными мраморными блоками, он был величественен. Дворец служил резиденцией великим герцогам Медичи, представлявшим самую могущественную династию Италии.

Задержавшись в соборе, Карл Пятый предоставил дочери возможность подготовиться к своему нежданному визиту, и теперь герцогиня, облаченная в черное траурное платье, в сопровождении многочисленных слуг вышла навстречу отцу и императору империи.

По длинной красной ковровой дорожке, выстланной загодя, Карл Пятый прошел мимо строя трубачей, чьи инструменты в знак траура были перевязаны черными лентами; мимо строя рыцарей, одетых в тяжелые доспехи; мимо огромного количества куртуазных слуг, выстроившихся в почтительном поклоне – прямо к любимой дочери Маргарите, спешащей к нему с распахнутыми для объятий руками. Сейчас, одетая в черный траурный бархат, подчеркивающий ее бледное от природы лицо, девушка выглядела особенно очаровательно. Глядя на ее совершенное лицо, достойное кисти величайших флорентийских мастеров, верилось, что печаль не для таких девушек, как она, и только слезы, неожиданно проступившие в уголках глаз, указывали на то, что дочь погружена в большую скорбь.

Острая жалость резанула отцовское сердце, и Карл Пятый едва удержался, чтобы не застонать от нахлынувшей боли. Дела империи тотчас отступили на второй план – перед ним было родное дитя с истерзанной душой, которую следовало утешить и защитить.

– Дай я тебя обниму, моя девочка, – прижал Карл Пятый к груди Маргариту.

Герцогиня, уже не справляясь с накатившими чувствами, горько зарыдала, окропив слезами императорский камзол.

– Полно, Маргарита, успокойся, – прижимая дочь к груди, сказал отец, с трудом справляясь с подступившим к горлу комом. – На нас смотрят слуги. Потерпи.

– Хорошо, я попробую.

– Ты у меня умница. – Краешком платка Карл вытер со щеки дочери выкатившуюся слезинку.

Маргарита улыбнулась.

Карл Пятый, опьяненный свежим утренним воздухом и возможностью прогуляться с дочерью по большому зеленому парку, не спешил проходить во дворец. Он зашагал во внутренний дворик, украшенный скульптурами, стоявшими по обе стороны проходов, и фонарями с разноцветными стеклами, развешанными в высоких галереях.

Свита, шедшая за императором и герцогиней, предусмотрительно остановилась у высоких чугунных ворот с гербом рода Медичи, и отец с дочерью, уже не опасаясь быть услышанными, завели прерванный разговор.

– Мне тяжело, отец.

– Я знаю, дочка. Держись!

– Я любила Алессандро.

– Мне это известно, хотя он и не был достоин твоей любви. Тебе рассказали, как он погиб?

– Умоляю тебя, отец, – простонала Маргарита, – я не хочу слышать об Алессандро ничего дурного, для меня он мужчина, которого я очень любила и который всегда был нежен со мной.

Слегка скрипнув, приоткрылись тяжелые ворота. Карл Пятый повернулся, чтобы выразить свое неудовольствие, но увидел королевского почтальона, державшего в руках пакет, на котором разглядел сургучовую печать римского папы. Послание от Святейшего король ждал уже несколько дней и слегка нервничал, понимая, что глава католической церкви может медлить с ответом намеренно.

– Давай его сюда, – произнес император.

Стараясь не выдать нетерпения, он сорвал сургучовую печать и развернул письмо, написанное рукой папы, в котором было всего лишь одно слово: «Благословляю, – а ниже подпись, выведенная тем же красивым аккуратным почерком, – раб всех рабов Божьих Климент Седьмой».

Карл Пятый улыбнулся. Письмо было составлено в духе римского папы – невероятная гордыня сочеталась в нем с таким же большим самоуничижением.

Перед отъездом из Испании Карл написал папе римскому письмо с просьбой разрешить Маргарите выйти замуж вторично после окончания траура. И вот теперь получил положительный ответ. Более никаких политических браков, он сам определит судьбу собственной дочери.

– Ты еще молодая, дитя мое. – Император бережно сложил письмо. – У тебя впереди вся жизнь. Тебе нужно думать о завтрашнем дне. Положись на меня, я позабочусь о твоем будущем.

Король посмотрел на дочь. Ее лицо выглядело умиротворенным, уже ничто не свидетельствовало о горе, обрушившемся на ее хрупкие плечи. А слезы высохли, будто бы роса, не оставив после себя и следа.

– Я очень надеюсь, отец.

Император поднял голову и увидел, что из окон второго этажа за ним наблюдают дворцовые слуги. Им представилась редкая возможность лицезреть властителя Священной империи. Наверняка об этом коротком событии они будут во всех подробностях рассказывать своим внукам.

– Через год, когда пройдет траур, я отдам тебя замуж.

Девушка подняла на отца рассерженные глаза.

– Только не спорь со мной, дитя мое, так надо. Я желаю тебе добра.

– Хорошо, отец. И кто же будет мой избранник?

– Оттавио Фарнезе.

Длинные ресницы девушки удивленно вспорхнули.

– Отец, я никогда не сумею полюбить его.

– Отчего же?

– Ведь он еще мальчишка, ему всего лишь тринадцать лет.

– Девочка моя, – рука короля ласково коснулась головы дочери, – но ведь ты же у меня тоже юная.

– Отец, ты забываешь, что я уже вдова.

– Ничего, все уладится, Маргарита. Я тебе обещаю. Оттавио Фарнезе достойный юноша. Ты будешь с ним счастлива. Уверен, его ждет большое будущее!

Дочь успокоилась, щеки слегка раскраснелись. Теперь она выглядела еще более красивой. Надо было знать ее по-настоящему, чтобы понять: умиротворение далось ей нелегко.

– Спасибо, отец, что ты печешься обо мне.

– Кто же это еще сделает, дитя мое, как не твой отец? В честь помолвки с Оттавио я подарю тебе замок в Испании, а сейчас возьми от меня вот это кольцо.

Карл Пятый снял с безымянного пальца золотое кольцо с крупным изумрудом и протянул его дочери.

– Господи, какая прелесть!

– Я очень рад, что оно тебе понравилось.

Маргарита сжала кольцо в ладони:

– Изумруд теплый.

Король улыбнулся:

– Так оно и есть.

– Мне не приходилось видеть таких камней… – Герцогиня разжала ладонь. Изумруд, собрав на своих гранях свет, полыхнул зеленой искрой. – Камень большой и невероятно прозрачный. Откуда он у тебя?

– Этот изумруд украшал шапку ацтекского императора. Говорят, что это был его талисман и оберегал империю от всяческих бед. Когда императора не стало, камень достался маркизу Эрнану Кортесу, а уже он передал его мне. Все это время я носил его на безымянном пальце. Теперь кольцо твое, ты вправе поступить с ним, как тебе заблагорассудится. Уверен, что изумруд поможет преодолеть тебе все невзгоды.

– Ваше императорское величество, я буду носить этот изумруд у самого сердца в память о вашей любви ко мне, – сделала реверанс герцогиня Маргарита.

Король улыбнулся:

– Пойдем во дворец, моя девочка, нам надо о многом с тобой поговорить.

Глава 17

Ангелы не плачут

Антонио Фарнезе выглянул из окна и увидел, как графиня Жанна Шевеньи с азартом играет в пелоту. Ее партнером был мексиканский маркиз Пауло Оахаки, имевший в Новой Испании обширные земли, которые по своим размерам вполне могли соперничать с небольшим королевством Европы. Ударяя ракеткой по упругому мячу, графиня громко и заразительно смеялась, наполняя душу Антонио мучительной ревностью.

Так же весело графиня смеялась два часа назад, когда они играли в прятки в дальнем конце коридора. Ему удалось отыскать ее в темном чулане. Потом Антонио ломал голову, что это в действительности было: Жанна Шевеньи хотела спрятаться от него в темном углу, как от навязчивого кавалера, или, наоборот, решила отыскать укромное место, чтобы никто не смог помешать их близости. Но как бы там ни было, едва он заглянул в чулан, как графиня крепко обвила его шею, опьянив ароматом своего дыхания. Ослабив тесемки платья Жанны, герцог предоставил ей максимум свободы и к своему немалому изумлению понял, что, несмотря на молодость, она была весьма искушенной в амурных делах. В тот момент герцог всерьез опасался, что тонкие стенки чулана под ударами ее острых каблучков могут обрушиться и придавить их своей тяжестью. Может случиться невероятный конфуз, когда на грохот сбегутся слуги и застанут хозяина замка в пикантной ситуации.

Худшего не произошло. Исцарапав его плечи ноготками, Жанна Шевеньи на некоторое время затихла. А потом недовольно произнесла беспристрастным голосом:

– Герцог, вы меня раздавите.

– Простите меня, дорогая графиня.

Поправив платье, Жанна ушла играть в свою любимую пелоту.

Глядя на гибкую прямую спину графини, ее трудно было заподозрить в чем-то предосудительном. Видно, ее муженек – святой человек, если не желает замечать многочисленных измен своей благоверной.

И вот теперь, ударяя ракеткой по мячу, графиня заливалась громким смехом, кокетливо поглядывая на мексиканского аристократа. Щеки ее раскраснелись, русые локоны неряшливо выбивались из-под шляпы, что не портило ее, а даже наоборот, добавляло к ее броской внешности еще большего очарования.

Два дня назад маркиз Пауло Оахаки предложил Фарнезе продать за весьма большую сумму кольцо с изумрудом, прежде принадлежавшее императору ацтеков Монтесуме Второму. Антонио, проявив такт, отказался уступить кольцо, которое не снимая носил на безымянном пальце. Вчера маркиз подошел вновь, значительно увеличив сумму. Герцог даже не сразу нашелся с ответом; деньги были настолько впечатляющими, что на них можно было купить целый замок.

Антонио Фарнезе обещал подумать.

Этот великолепный изумруд достался ему от отца Франческо Фарнезе, которому в свою очередь передал его отец – Рануччо Второй, оставшийся в памяти современников мрачноватым властолюбцем. Ему же изумруд достался от Алессандро Третьего – блистательного испанского полководца, одного из самых даровитых людей своего времени. Военоначальник носил изумруд на груди в качестве амулета, считая, что камень оберегает его от опасностей. Возможно, что так оно и было, потому что герцог был ранен при осаде французского города Руана в тот самый момент, когда отцепил его от камзола. Уже умирая, Алессандро продолжал сжимать амулет в ладони, надеясь, что изумруд победит смерть. Однако чуда не произошло, полководец скончался. Изумруд, вправленный в брошь, достался Алессандро от матери Маргариты Пармской, которая всегда носила его на платье у самого сердца в память об отце, императоре Карле Пятом, подарившем ей этот драгоценный камень. Из семейного предания следовало, что прежде изумруд был закреплен на шапке императора ацтеков Монтесумы Второго и после его смерти достался командору Эрнану Кортесу, который и подарил его испанскому королю Карлу Пятому.

Последний, по природе большой мистик, считал, что душа убитого императора переселилась в изумруд, иначе откуда тогда в камне продолжал держаться жар, обжигавший пальцы? Возможно, со времен испанского короля душа погибшего ацтекского императора потеряла свою прежнюю силу, потому что Антонио испытывал лишь холод, исходящий от ровных граней. Но вчера вечером он вдруг почувствовал, что камень, неожиданно нагревшись, сильно обжег кожу. Душа, спрятанная внутри камня, как будто бы хотела о чем-то предупредить.

Графиня продолжала смеяться.

Антонио, ощущая жгучую ревность, с силой сжал в кулаке коралловые четки. Вот маркиз ударил ловушкой по мячу; отскочив, тот устремился в сторону Жанны. Раздался хлесткий удар по кожаной поверхности, и мячик, отлетев от каменной стены, ударился о металлическую перегородку на противоположном конце поля. Заработав очко, Жанна Шевеньи весело рассмеялась и захлопала в ладоши. Маркиз, видно рассчитывая на благосклонность женщины, намеренно проигрывал ей очередную партию.

– Графиня, умоляю вас, – взмолился маркиз. – Пощадите меня! Вы так великолепно играете, что я прямо даже не знаю, что мне делать.

В Парме маркиз Пауло Оахаки был человеком новым, а потому стремился завоевать расположение вельмож многочисленными подарками, среди которых были золотые мексиканские украшения, ацтекские шерстяные ткани, пользующиеся невероятным спросом, жадеитовые статуэтки. И, надо отдать ему должное, вскоре маркиз заполучил расположение самых влиятельных людей герцогства, включая дам. К тому же он был не женат и хорош собой, и самые благородные семьи, в которых имелись на выданье сеньориты, спешили пригласить его в гости. Но, видно, его больше привлекали замужние женщины. И за прошедшие два месяца, что Пауло Оахаки провел в Парме, некоторые из них потеряли репутацию порядочных дам.

Теперь на очереди была графиня Жанна Шевеньи.

Во всяком случае, изумруда Пауло от него не получит, пусть довольствуется женскими прелестями. Герцог с силой сжал пальцы и почувствовал, как грани впились в ладонь. С тоской подумалось о том, что, не имея детей и каких бы то ни было талантов, в памяти потомков он останется всего-то как последний герцог из династии Фарнезе.

Антонио прошел в зал, где со стен пристально и строго на него взирали его знаменитые предки. Герцог остановился напротив портрета Павла Третьего, одного из основателей величия дома Фарнезе, сделавшего все, чтобы фамилия вошла в наиболее могущественные династии Италии. Улыбнувшись, Антонио подумал о том, что его роду есть чем гордиться.

Неожиданно он почувствовал загрудинную боль, как если бы кто-то под самым сердцем попытался разжечь костер. Ухватившись за грудь, герцог потихонечку, опасаясь, что возникший пожар может испепелить его внутренности, стал сползать на пол. Антонио еще успел заметить, как графиня произвела очередную подачу, вот только не сумел увидеть, насколько она была точной, и, раскинув руки, упал на пол…

* * *

Фарнезе не знал, сколько он пребывал без сознания, но когда очнулся, обнаружил, что находится в мягкой уютной постели. Почувствовал, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой, но страха не испытал. Над головой висел полог из тяжелой бархатной ткани синего цвета, под стать небосводу, с каким-то замысловатым рисунком. Всмотревшись, герцог понял, что это был дракон с оскаленной пастью. Кажется, похожую ткань он уже видел в замке своего деда, подаренную ему губернатором Новой Мексики.

Неожиданно над ним, выражая скорбь, склонилось красивое молодое женское лицо. Губы герцога слегка сжались: так мог выглядеть только ангел…

– Что со мной? – выдавливая из себя слова, произнес он.

Ангел с лицом женщины наклонился ниже, пытаясь разобрать сказанное; теперь, находясь от него на расстоянии вытянутой ладони, герцог мог сказать, что у него было горячее дыхание и глаза изумрудного цвета.

Собрав остатки сил, Антонио громко повторил прямо в широко распахнутые глаза, но плохо шевелившийся язык вытолкнул наружу едва различимые звуки.

– Герцог, вы находитесь в своей спальной комнате, – ответил, наконец, ангел, разобрав его слова. – Слуги перенесли вас на кровать. У вас будут какие-нибудь распоряжения?

Теперь Фарнезе вспомнил, что произошло. Женщина, склонившаяся над ним, не была ангелом. В действительности это его любовница графиня Жанна Шевеньи, ласки которой были так горячи и волнительны. И вот теперь в ее жизни появилось новое увлечение – маркиз Пауло Оахаки, прибывший из Мексики. Кажется, он намеревался купить у него золотое кольцо с изумрудом ацтекского императора…

Повернув голову, герцог увидел в спальной комнате всех домочадцев, вытянувшихся в неровный строй перед кроватью: родственников, приехавших со всего герцогства; немногих, но верных друзей. Теперь он понимал, что собравшиеся уже вычеркнули его из списка живых и теперь ожидали последнего распоряжения.

– Герцог, – произнесла графиня, пытаясь обратить на себя внимание, – маркиз хотел услышать ваше указание по поводу изумруда императора ацтеков.

У Антонио более не оставалось сил ни чтобы рассердиться, ни чтобы сожалеть. Время, проведенное в беспамятстве, навсегда отодвинуло его от графини. Теперь она была ему неинтересна. Балансируя между жизнью и смертью, наиболее остро воспринимаешь фальшь, пусть даже такого ангела, как Жанна Шевеньи.

Ответить на улыбку графини не получилось: одеревеневшие губы не желали слушаться.

– Я бы хотел передать кольцо своему сыну, – прошептал умирающий герцог.

– Антонио, – проговорила графиня. Голос ее звучал невероятно красиво, герцогу хотелось верить, что именно так в раю звучат голоса птиц. Он попытался улыбнуться, но лицо перекосила гримаса боли. – Маркиз специально приехал в Италию, чтобы купить у вас это кольцо… Милый, – ласково пропела Жанна Шевеньи, – согласитесь.

Сил не оставалось даже на эмоции. Никогда прежде графиня не обращалась к нему столь ласково. А жаль! Услышь он подобное хотя бы неделю назад, то подарил бы ей корону герцогини. Сейчас ее слова ничего не значили. Через какую-то минуту все, что окружает его, и все то, что он когда-то любил, окажется в прошедшем времени.

– Дорогой, ты хочешь сказать, что ты согласен?.. Уверена, что ты не прогадаешь.

– Я завещаю кольцо с изумрудом императора ацтеков своему сыну Джованни, – негромко повторил герцог.

Улыбка на лице графини превратилась в негодующую насмешку. Отстранившись, она заговорила, и теперь ее голос не показался Антонио райским.

Обернувшись к собравшимся, графиня Жанна Шевеньи громко произнесла:

– Неужели вы не видите, что герцог заговаривается? У него нет никакого сына! – Наклонившись к Антонио, она вновь принялась настаивать: – Милый, вам, видно, показалось; мы же знаем, что у вас нет сына. Вы должны отдать распоряжение относительно кольца с изумрудом. – Графиня притронулась к пальцам Антонио, и герцог почувствовал, как от тонкой ладошки обжигающее тепло распространилось по всему телу. Странно, но на какой-то миг в нем даже проснулось желание, не оставшееся незаметным для графини.

Жанна ободряюще улыбнулась.

– Позовите сюда кардинала, – зашептал герцог, понимая, что силы уходят из него с каждым произнесенным словом.

– Я здесь, ваша светлость, – предстал двадцатипятилетний кардинал Франческо Морозини.

Кардинальскую митру молодой человек заполучил в пятнадцатилетнем возрасте – привилегия, доступная только избранным. Поговаривали, что он приходился побочным сыном папы римского. Как бы там ни было, но, несмотря на молодость, он снискал уважение своим благочестием.

– Ваше высокопреосвященство, у меня есть незаконнорожденный сын, его зовут Джованни…

– Я это слышал, ваша светлость, – мягко перебил кардинал, замечая, с каким трудом герцогу даются слова. – Говорите дальше.

– С его матерью я сошелся семнадцать лет назад. Она простая горничная в таверне «У святого Луки» – той, что находится перед въездом в город с южной стороны, – уточнил герцог.

– Мне известно это место. Что бы вы хотели, ваша светлость?

– Я бы хотел, чтобы он был признан моим законным наследником.

– Ваша светлость, боюсь, что это просто невозможно, вы слишком поздно спохватились. Даже если бы вы написали такое распоряжение в вашем завещании… Ведь он не усыновлен, никто не знает, кто он такой. А значит, он не в силах унаследовать герцогство. – Кардинал развел руками. – Я даже не знаю, как вам помочь.

– Жаль… В свое время я был очень нерешителен, теперь пришла пора расплачиваться за свое малодушие. Ваше высокопреосвященство, я хочу у вас спросить, возможно ли хотя бы передать ему свою фамилию без права наследования герцогства.

– Думаю, что возражений не последует.

– Обещайте выполнить еще одну мою просьбу.

– Все, что в моих силах, герцог, если просьба не будет противоречить моему долгу.

– Моя мольба вас ни к чему не обяжет. Если не получается иначе… тогда свое герцогство я завещаю Елизавете Фарнезе, наследнице по женской линии. Надеюсь, эта просьба не будет для вас обременительной?

– Ни в коей мере. Я прослежу за исполнением вашей воли, – пообещал кардинал, чуть наклонив красивую породистую голову.

– Это еще не все, ваше высокопреосвященство. – Сняв с пальца кольцо с изумрудом, он протянул его кардиналу: – Передайте его моему сыну. Скажите ему… что я всегда помнил о нем, его отец был достойным человеком… Пусть знает это.

– Хорошо, я исполню вашу волю, – произнес кардинал, забирая кольцо с изумрудом. Странное дело, но едва он притронулся к камню, как почувствовал исходящее от него тепло. – Он знает, кто его отец?

– Полагаю, что нет. Его мать была гордой женщиной. Она умерла три года назад, и я ничем не сумел ей помочь. Сейчас, на смертном одре, я очень корю себя за это. Насколько мне известно, она унесла тайну наших отношений в могилу…

– Вы желаете исповедаться, ваша светлость? – негромко спросил кардинал.

– Там, куда я отправляюсь, мои откровения всего лишь пустой звук, – нашел для ответа силы Антонио.

– Очень жаль…

– У меня к вам имеется еще одна просьба, ваше высокопреосвященство.

– Слушаю, ваша светлость.

– Я бы хотел увидеть ангела.

К услышанному кардинал отнесся с пониманием: умирающий заговаривается, так бывает. Его нужно успокоить.

– Боюсь, что это невозможно, каждому времени свой срок. Уверяю вас, вы его увидите.

Губы Антонио Фарезе изобразили нечто похожее на улыбку:

– Вот здесь я с вами не согласен. Ангелы существуют даже на земле… позовите ко мне Жанну.

– Я здесь, Антонио.

– Графиня, дитя мое, подойдите сюда, я бы хотел посмотреть на вас вблизи… в последний раз.

Графиня Жанна Шевеньи склонила над герцогом опечаленное лицо.

– У вас слезы, графиня. Но ведь ангелы не плачут.

– Это не так, Антонио, я просто женщина, которая хотела быть с вами.

– Дайте мне руку, графиня.

Герцог Антонио взял длинные пальчики девушки в свои слабеющие ладони:

– Прошу вас, графиня, посидите со мной. Я немного посплю.

– Вам нужно отдохнуть, Антонио.

– Обещайте, что никуда не уйдете.

– Я буду здесь, рядом с вами.

– Это я и хотел услышать. А теперь я хочу спать.

Герцог закрыл глаза. Грудь приподнялась от глубокого вдоха. Вот только на выдох силы не хватило. Ладонь, сжимавшая пальчики графини, бессильно разжалась и замерла. Лицо у герцога было восковое и неподвижное. Некоторое время графиня сидела молча, как если бы надеялась, что он вернется к отложенному разговору. Однако не случилось. Когда стало ясно, что ждать больше нечего, она поднялась и неслышно вышла из комнаты.

Глава 18

Деньги из воздуха

Лимасол – небольшой городок, растянувшийся вдоль морского побережья, защищенный от северных ветров небольшими горами, весьма удобный для проживания и туризма. И у Лозовского, оказавшегося в нем вновь, невольно возникло ощущение, что он отсюда никуда не уезжал. Так бывает всегда в тех местах, что особенно дороги.

Расположились в небольшом пабе, нависающая терраса которого выходила на морское побережье. Притягивали взгляд песчаные пляжи, растянувшиеся на многие километры, по большей части пустынные, но оборудованные всем необходимым для приятного времяпрепровождения и купания. Рай, да и только!

Заказали пива и мясные салаты.

– А сухарики? – неожиданно спросил официант по-русски, широко улыбнувшись, явно распознав в клиентах русских.

Владлена всегда удивляла способность гарсонов среди множества самых разнообразных посетителей узнавать именно российских туристов. Вроде бы сидели себе неприметно, не шумели и не скандалили, лишь пялились молча на пустынный песчаный берег – а гарсон безошибочно определил в них русских.

– Неси, – разрешил Лозовский по-русски.

Официант выложил на столик три небольших пакетика с сухариками, нарезанными кубиками.

– Скоро они будут предлагать нам воблу, как где-нибудь в московском баре. Откуда это они знают про сухарики? – сделав первый глоток пива, спросил Назар.

– Это я их научил.

– Вот так раз! – неподдельно удивился Назар. – Это каким же таким образом?

– Несколько лет назад я здесь делал бизнес именно на сухариках.

– Никогда бы не подумал, что на этом можно заработать серьезные деньги.

– Это ты зря. Деньги получились хорошие; в то время у меня их было столько, что я мог купить себе три квартиры где-нибудь в центре Москвы. Одну, кстати, купил здесь, на Кипре…

– И куда же она делась? – удивился Назар.

– Оставил одной девушке, – признался Владлен.

– Ты мне никогда не рассказывал об этом этапе своей жизни, – заметил Назар. – Владлен, каково это чувство: почти из миллионера превращаться в нищего?

– Скверное ощущение… – Лозовский посмотрел на часы. – Ого, как быстро время идет! Пора возвращаться. Допивай пиво, и пойдем!

* * *

Вернувшись в контору, они увидели, что Ставрос пребывает в хорошем расположении духа. Оно и понятно – ему перепадет приличное вознаграждение от каждого подписанного договора, и сейчас он, очевидно, размышляет над тем, как поэффективнее распорядиться полученными деньгами.

Ринувшись навстречу, грек так рьяно тряс Лозовскому руку, словно они не виделись вечность:

– Вот заявление об открытии бизнеса.

– Когда оно вступит в силу? – по-деловому осведомился Владлен, тщательно ознакомившись с документом.

– У нас все происходит быстро, – заверил юрист. – Всего-то один день. С этим заявлением вам нужно будет отправиться в муниципалитет, а уже оттуда можете идти в банк открывать счет и считать себя предпринимателями. Ха-ха! Туда вам нужно отправиться лично, иначе нельзя.

– В муниципалитете, наверное, очереди, – буркнул Лозовский.

Юрист задорно улыбнулся. Было в нем что-то от мелкого шулера: обаяния хватало на троих.

– Греция – это не Россия, у нас очередей не бывает.

Так оно и случилось.

В муниципалитете молодая женщина с типичным эллинским профилем прочитала заявление, выписала бумагу на открытие счета и объявила, что документы будут готовы через неделю, но производством можно заниматься уже на следующий день. Что ж, не страшно. Этим вопросом можно озадачить юриста, пусть вышлет документы в Россию почтой. В банке тоже не возникло проблем: уставный капитал внесли наличными, расписались на нескольких листах и двинули отмечать открытие фирмы в близлежащий ресторан.

Весь следующий день, дожидаясь отъезда, просидели в номере. Делать было нечего, а потому, мучаясь от безделья, полистывали журналы, привезенные с собой, и играли в карты на «копеечный» интерес. А когда на ресепшне сообщили о том, что заказанное такси прибыло, они вздохнули с явным облегчением.

Прошли регистрацию, терпеливо дождались объявления посадки, а потом вместе со всеми пассажирами, слегка взволнованными предстоящим перелетом, прошли в салон.

Самолет неторопливо и как-то очень солидно развернулся, а потом покатил в сторону взлетной полосы. Еще через минуту он взмыл в воздух, оставив позади переживания. Глянув вниз, Владлен увидел чистое побережье Кипра, смыкавшееся, казалось, с бесконечностью; лазурные пятна глубин обступившего моря; горные массивы, заросшие хилыми деревцами, а потом, набрав высоту, самолет спрятался за облаками, представив взору лишь очертания острова.

Подошла стюардесса – предложила напитки. Владлен с Назаром предпочли по стаканчику красного вина.

– Влад, я вот о чем думаю, а не слишком ли рискованное предприятие мы затеяли? Ведь нас могут тормознуть в любом месте, и тогда хлопот не оберешься. Взять хотя бы рейс из Германии до Кипра.

– Не слишком, – сделав глоток, сказал Владлен. – В Германию приезжает очень много турков, у них там родни навалом. Эти рейсы практически не досматриваются. Таможенники на такие вояжи смотрят сквозь пальцы. А потом, дорога уже опробована, мне приходилось добираться этим маршрутом.

– Ладно, добираемся до Турции, а дальше-то что?

– В Турции имеется одна неплохая контора, она занимается перевозкой людей; с ее помощью доберемся до Кипра. У меня даже телефон этой конторы имеется.

– Ты хочешь сказать, что нас довезут до греческого Кипра? – удивился Назар.

– Нет, только до турецкого. Но дальше не очень сложно. Путь тоже проверен. Греческую и турецкую часть острова разделяет забор, но это не препятствие. Там переведут.

– Сколько уйдет дней, чтобы добраться до Кипра?

– Думаю, что дня два-три, не больше. Деньги спрячем в двери машины.

– А как же границы? Их несколько! Ты уверен, что нас нигде не задержат?

– Во-первых, мы не дальнобойщики, которых трясут на каждом пункте, а в тоннах металла можно спрятать все что угодно. Мы едем как обычные туристы, а к ним и отношение соответствующее. Трогать нас никто не станет. Во-вторых, граница между Россией и Белоруссией почти отсутствует. В Белоруссии дороги хорошие, проедем без проблем. А граница между Белоруссией и Польшей почти условная. В Польше обычно машины не останавливают (это не у нас!), если, конечно, не вляпаешься в какую-нибудь аварию. Сейчас Польша в Евросоюзе, с Германией тоже нет никакой границы. Просто стоит столбик с условным обозначением, вот и все! Где могут возникнуть какие-то сложности, так это когда будем добираться самолетом, но думаю, что тоже можно как-то решить вопрос, – заключил Владлен.

* * *

Москва встретила друзей уныло: слякоть, дождь. Оно и немудрено – ведь не Греция! Рубашки с короткими рукавами в такую погоду выглядели глупо и у всякого прохожего вызывали если уж не жалость, то откровенное недоумение. Осталось лишь сожалеть, что поступили легкомысленно: не взяли в дорогу ни плащей, ни зонтов.

Добежав до стоянки такси, изрядно промокли. Водитель, посмотрев на сырую одежду клиентов, уверенно накинул дополнительно к тарифу еще пару сотен рубликов. В России, в отличие от Греции, деньги делаются прямо из воздуха.

Часть II

Изумруд монтесумы

Глава 19

Кольцо не продается!

Три дня назад Джованни за руку поймал бакалейщик, когда он в толпе срезал с его пояса кошелек. За кражу судья приговорил его к тридцати ударам кнута, и теперь он с тоской ожидал наказания в городской темнице.

До решетки было высоко. Подпрыгнув, Джованни сумел уцепиться за металлические прутья и подтянулся. Его взору предстал тесный тюремный двор, на котором был установлен эшафот с высокой лестницей. По коже пробежали мурашки.

Палач, крепко сбитый чернобородый мужчина, уже готовился к предстоящей экзекуции, осматривая свой нехитрый арсенал для наказания. На небольшом столике, стоявшем в углу помоста, лежали два кнута, один из которых был снабжен кожаными длинными ремешками, а другой, немного поменьше, – оборудован железными цепочками. Джованни подавил тяжелый вздох: достаточно всего лишь несколько раз полоснуть по телу таким тяжелым кнутом, и мясо с костей приговоренного начнет сходить лоскутами.

Палач взял сначала кнут с кожаными ремнями, слегка качнул его в руках, как если бы пробовал на вес. Поморщившись, отрицательно покачал головой – для предстоящего наказания тот показался ему несерьезным. Поднял второй, с болтающимися цепями, довольно хмыкнул: то, что нужно! Неожиданно палач взглянул на зарешеченную башню, и арестант встретился с его холодными оценивающими глазами. Джованни тотчас спрыгнул на пол, внутри похолодело от дурного предчувствия.

Более позорного и сурового наказания за несколько жалких монет трудно было придумать. Палач – фигура влиятельная. Джованни знал, что многие из узников откупались от наказания звонкой монетой, и заплечных дел мастер мог ударить в половину силы, не причиняя существенного вреда. А мог с первого удара рассечь спину до самых костей… Денег у Джованни не было, а потому следовало приготовиться к худшему, и он, уткнувшись в угол камеры, стал молить Деву Марию о милосердии.

Неожиданно в скважине забряцали ключи. Замок скрипуче провернулся, дверь тяжело отошла, и Джованни, к своему немалому удивлению, увидел начальника тюрьмы – высокого нескладного гладко выбритого человека с длинной каштановой шевелюрой, которого прозвали Рыжебородый Каин, и кардинала Франческо Морозини в сопровождении двух охранников.

Повернувшись к начальнику тюрьмы, кардинал негромко произнес:

– Оставьте нас. Мне нужно поговорить с арестантом наедине.

– Ваше высокопреосвященство, я бы не советовал вам делать этого. Это преступник, от него можно ожидать чего угодно.

Кардинал мягко улыбнулся:

– Это всего лишь мальчишка, которого заперли в четырех стенах. А потом, я не обделен силой и в случае чего сумею за себя постоять.

– Как вам будет угодно, ваша светлость, – проговорил Рыжебородый Каин. Прикрывая за собой тяжелую металлическую дверь, добавил: – Если что… мы будем здесь, у порога.

– Я вас понял, любезнейший.

Джованни похолодел. В любое другое время встреча с кардиналом сделала бы его счастливым, но сейчас парадные одежды священника внушали ему только ужас. Значит, дела куда более скверные, чем он предполагал поначалу, – бичевание успели заменить виселицей, что случалось не однажды. И вот сейчас кардинал пришел для того, чтобы принять от малолетнего бедного воришки покаяние и отправить его на эшафот…

Неожиданно Морозини, раздвинув в легкой улыбке губы, негромко произнес:

– Вы знаете, зачем я здесь?

– Вы пришли для того, чтобы исповедать меня перед тем, как меня вздернут на виселице.

Кардинал улыбнулся вновь. Священник пребывал в хорошем расположении духа. Его высокопреосвященство был хорош собой, прекрасно сложен, с привлекательным лицом. Ему следовало быть героем-любовником, разбивать женские сердца, наставлять рога мужьям-недотепам, а он, по прихоти судьбы облачившись в мантию, был вынужден принять обет безбрачия.

– Вы сделали нечто такое, за что должны быть повешены?

– Я украл кошелек у одного торговца, – признался Джованни. – Но это были не последние его деньги, вряд ли тем самым я мог бы нанести значительный ущерб его благосостоянию. За подобную провинность дают всего лишь десятка два плетей.

– Вы не смогли убежать?

Джованни внимательно посмотрел на кардинала: странно, что его высокопреосвященство могут интересовать подобные подробности.

– Этот мерзавец ухватил меня за руку и сказал, что если я попытаюсь убежать, то он переломает мне ноги. Я нисколько не сомневаюсь, что так оно и было бы в действительности.

Франческо Морозини был любимчиком богини Фортуны. В шесть лет он получил епископский сан, а уже в пятнадцать лет папа римский возвел его в сан кардинала. У него были весомые шансы для того, чтобы стать следующим понтификом. По городу ходил слух, что одно время он хотел оставить церковную службу, чтобы завести наследника, но его святейшество отказал в прошении. Впрочем, горожане Пармы настолько обожали своего кардинала, что простили бы ему блуд во славу продолжения рода.

– Вполне может быть, но сейчас вам не стоит беспокоиться. Торговец не выдвинет против вас никаких обвинений.

– А как же суд?

– Ваше дело улажено. Я поручился за вас и сказал, что подобного больше никогда не повторится. Мне поверили.

Жизнь преподнесла неожиданный сюрприз, какой случается лишь однажды в судьбе. Да и то не в каждой. Неопределенность, столь пугающая, как эшафот с виселицей, стоявшей в глубине тюремного двора, исчезла.

– Я очень тронут, ваше высокопреосвященство! Вы поставили на кон свою репутацию… Но чем я заслужил подобную честь?

– У меня некоторый долг перед Антонио Фарнезе, вот я и хотел его исправить.

– Но какое отношение все это имеет ко мне?

– Вы разве ничего не знаете?

Пожав плечами, карманный воришка ответил:

– А что же я должен знать, ваше высокопреосвященство?

– Он ваш отец, и признался в этом незадолго до смерти.

– Вы хотите сказать, что я незаконнорожденный сын герцога Антонио Фарнезе?

– Именно так.

– Вот оно что… А я-то думаю… Дважды я наблюдал, как карета герцога останавливалась подле нашего дома; он даже любезно раскланивался с матушкой, но я не подозревал, что отношения столь серьезны. Так я свободен?

– Разумеется. Вы можете идти, – ответил кардинал, показав рукой на выход.

Происходящее напоминало чудо. Еще каких-то полчаса назад Джованни думал о том, что может закончить свои дни, болтаясь на веревке под перекладиной, а теперь уже строил планы на предстоящий день и думал о том, где раздобыть денег на ужин.

– Меня никто не задержит, когда я выйду из ворот тюрьмы?

– Никто, – последовал любезный ответ, – охрана уже предупреждена.

– Как-то все очень неожиданно… Мне кажется, что наш разговор затянулся, мне пора идти, ваше высокопреосвященство, меня ждут дела.

Джованни заторопился к двери. Самое благоразумное – как можно быстрее выбраться из тюремного замка, если это, конечно, не глупый розыгрыш. А вдруг этот странный кардинал Морозини передумает и уйдет из камеры первым, захлопнув за собой дверь?

– Но это еще не все, – произнес в спину Джованни кардинал. – У меня для вас есть еще один подарок.

– Что же может быть дороже свободы, ваше высокопреосвященство?

– Я обязан выполнить посмертную волю герцога Антонио Фарнезе.

– Для меня это неожиданно. И в чем же заключается… батюшкина воля?

– Он оставляет вам свою фамилию.

– Хм… Уж лучше бы он оставил мне один из своих замков. Прощайте!

– Постойте!

– Что там еще?

Кардинал разжал ладонь.

– Что это?

– Это золотое кольцо с изумрудом, оно принадлежит вам по праву. Он передает его вам вместе с фамилией.

– Наверняка оно стоит немалых денег. – Глаза Джованни алчно блеснули. – В ломбарде его можно будет заложить за полсотни таллеро.

На губах кардинала мелькнула усмешка.

– Вы думаете, больше? – удивленно протянул юноша.

– Когда-то этот изумруд принадлежал ацтекскому императору. Он был символом государства, и вряд ли тот обменял бы его даже на гору золотого песка. А вы говорите о каких-то пятидесяти таллеро…

– Ацтекскому императору не нужно было думать о том, что он будет есть на ужин.

– Вы вправе распорядится им, как вам заблагорассудится… А еще рассказывают, что кольцо обладает какой-то мистической силой.

– Ваше высокопреосвященство, меня интересуют только деньги!

– Прежде чем совершить такой шаг, я бы посоветовал вам как следует подумать. Все-таки это единственная вещь, которая останется вам от отца.

– Я подумаю.

– Не хотел бы влиять на вас, но я наслышан о том, что это кольцо приносит удачу. Все-таки когда-то оно принадлежало императорам и королям.

Джованни бережно взял кольцо и, к своему немалому удивлению, почувствовал, что оно теплое, как если бы внутри него находился какой-то уголек.

– Благословите меня, святой отец, – попросил Джованни.

– Живи во Христе, сын мой, – проговорил двадцатипятилетний кардинал и, благословляя, сложил персты. Просьба умершего герцога выполнена, теперь его здесь ничто не держало. Скорым шагом кардинал направился к двери.

– Святой отец, можно мне с вами увидеться еще раз?

– На все воля божья, – произнес кардинал, открывая дверь.

Сунув кольцо в карман, Джованни вышел из камеры и направился по коридору. Тюремная стража, стоявшая в коридоре, без слов распахнула перед ними двери. Любопытство выразил лишь вратник, плотный, невысокого роста человек с длинными отвислыми усами. Приподняв сползающий шлем, он весело поинтересовался:

– Что мне передать палачу, Джованни? Он интересовался тобой. Когда тебя ждать в следующий раз?

Вспомнив благословение кардинала, юноша ответил:

– На все воля божья. – И, глянув на эшафот с виселицей, к которому согласно заведенному правилу с веревкой в руках, под присмотром двух стражников, уже гнали очередного приговоренного, добавил: – Сеньору палачу от меня глубокий поклон. Надеюсь, он не очень расстроится, когда узнает, что наша встреча не состоялась.

– Ха-ха! – расхохотался вратник. – Обязательно передам. Ему будет приятно, что о нем помнят.

Джованни вышел из ворот тюремного замка с твердым намерением никогда больше не возвращаться в унылые стены. Пересек площадь, на которой бойко шла торговля свежими овощами. У торговых рядов он заметил высокого купца с огромным животом; на расшитом золотыми нитями поясе висел кожаный кошель, набитый таллеро (весьма легкая добыча для опытного карманника), его легко можно было срезать заточенной монетой и последующие два месяца проживать беззаботно. Пальцы, вопреки воле Джованни, привычно прощупали подкладку, за которой лежала заточенная монета. Преодолев соблазн, юноша двинулся дальше. Площадь тюрьмы – не самое подходящее место, чтобы заниматься воровством. Наверняка в это самое время из окон тюремного замка за ним наблюдали надсмотрщики.

– Джованни Фарнезе? – услышал юноша позади негромкий голос.

Повернувшись, он увидел молодого привлекательного человека, не более тридцати лет, в красном до колен кафтане и с огромными бантами на плечах. Под кафтаном был коричневый камзол, украшенный жемчугом; на голове пышный, высоко торчащий черный парик; на тощих ногах узкие туфли с золотыми пряжками; на перевязи длинная шпага.

Перед ним был аристократ из высшего испанского общества.

– Да… Что вам угодно?

– Меня зовут маркиз Пауло Оахаки, я прибыл из Мексики.

– Ваше имя мне ни о чем не говорит, – с некоторым вызовом произнес Джованни.

– Зато мне о вас известно многое, и в частности то, что кардинал Морозини передал вам золотое кольцо с изумрудом. Вы не могли бы мне его продать, скажем, за сто таллеро?

Джованни невольно сглотнул: сумма показалась ему впечатляющей. На один таллеро, ни в чем себе не отказывая, можно прожить несколько дней, а тут целых сто! Это три месяца безбедной жизни. Не об этом ли он мечтал, когда ходил по рынкам, залезая в карманы простофиль и срезая кошели у зевак? Когда-то его матушка мечтала о том, что он станет искусным сапожником и заполучит клиентуру в лице сиятельных сеньоров. Вот тогда он не будет нуждаться в куске хлеба. На деньги, что предлагал ему маркиз, юноша мог организовать собственное производство: накупить первоклассной кожи, нанять пару сапожников, умеющих шить модные туфли, и продавать их обеспеченным горожанам. Но сейчас, взглянув на доброжелательную улыбку маркиза, Джованни вдруг осознал, что сапожное ремесло не для него – его предназначение в ином.

Расценив молчание Джованни по-своему, маркиз Пауло Оахаки слегка нахмурился; видно, он был не из тех людей, что вступают в торги.

– Хорошо… Вы меня убедили, я предлагаю вам пятьсот таллеро.

Джованни отрицательно покачал головой, понимая, что не сумеет отдать кольцо даже за самые большие деньги. Вот только жаль, что этого не мог понять маркиз.

– Вам мало? Пусть будет тысяча таллеро! Уверяю вас, это очень большие деньги.

– Я знаю… Но они мне не нужны.

– Вы меня хотите рассмешить? Я не знаю человека, которому не нужны деньги. В них нуждаются даже самые богатые. А человеку вашего возраста и положения они просто крайне необходимы. Ведь жизнь полна всевозможных соблазнов и разного рода удовольствий…

– Мне не нужны ваши деньги.

– Хорошо, я даю вам три тысячи таллеро.

– Нет.

– Десять тысяч! Поверьте мне, ни одно кольцо не стоит таких денег.

Джованни улыбнулся. На предложенную сумму можно было купить огромный замок. Еще вчера он и подумать не мог о том, что когда-нибудь может заполучить столь впечатляющую сумму, и уж тем более не мог и помыслить, что предложенные деньги окажутся ему не нужными. Воистину, пути господни неисповедимы!

Джованни лишь молча покачал головой.

– Сколько же вы хотите?

– Я оставлю кольцо себе. Оно не продается.

– Жаль. Это неблагоразумно. Вы упускаете хорошую сделку, – сказал маркиз. – Когда-нибудь вы об этом пожалеете.

– Надеюсь, что я не ошибаюсь. Верю, что путь до Мексики не будет для вас трудным, – произнес Джованни и скорым шагом заторопился к дому.

Глава 20

«Неожиданная» встреча

Была пятница, в этот день Марк Федосеев сам забирал дочь из детского садика. Жена наотрез отказывалась подменять его, потому что вместе с подругами ходила вечером в бассейн. После некоторого препирательства Федосеев согласился. Но сейчас он опаздывал на целых полчаса и уже представлял недовольное лицо молоденькой воспитательницы, у которой тоже были планы на вечер – быть может, сходить с кавалером в кино, – а она вместо праздного досуга вынуждена сидеть с оставшейся малышкой до тех самых пор, пока ее не заберет нерадивый родитель.

Остановив машину неподалеку от ворот, Марк выбрался из салона и заторопился к калитке. Он даже не удивился, когда навстречу ему вышел подполковник Ермолаев. В глубине души ворохнулось легкое разочарование: значит, предположение оказалось верным.

– Вот так встреча! – жизнерадостно произнес Иван Гаврилович. – Ты как здесь оказался?

– Дочь из детского сада забираю.

– А у меня здесь брат живет, – неопределенно махнул рукой в сторону новостроек Ермолаев.

Федосеев понимающе кивнул. Оперативник просто обязан быть отличным артистом. А Ермолаев слыл настоящим профессионалом, и лицедействовать ему не привыкать.

– Жаль, а то могли бы посидеть где-нибудь.

– Как-нибудь в следующий раз. Обещаю!

– Марк, знаешь, у меня это дело с Артюшиным просто из головы не выходит. Никак не можем с места сдвинуться. А кто их все-таки взорвал? Разборки, что ли, бандитские?

– Трудно сразу сказать, в чем дело, но дом, в котором произошел взрыв, принадлежит некоему Владлену Лозовскому.

Ермолаев кивнул:

– Да, я просмотрел сводки.

– Что там произошло, неизвестно, но рабочая версия такая: хозяин дома связан с каким-то очень серьезным криминалом.

– Почему так решили?

– Сам посуди, откуда же у него в доме тогда взрывчатка? Кто-то же его снабдил…

– Возможно и так.

– Что он там собирался с ней делать, пока не понятно. Но взрыв организовал Лозовский.

– И где же он сейчас, этот Лозовский?

– Ищем. Может, его и в живых-то нет. Но лично я больше склоняюсь к тому, что он все-таки жив и сейчас пытается выйти на хозяина этого Артюшина, – равнодушным тоном произнес ключевую фразу Марк.

– Ну, а второй труп…

– Второй труп явно не Лозовского. Во всяком случае, знакомые его не опознали. У нас нет ориентировок на Анисимова, но не исключено, что второй убитый – именно он.

Подполковник встретил новость спокойно, вот только правый уголок рта чуть дрогнул.

– Ладно, побегу, – проговорил он. – А ты забирай дочь, а то она, наверное, истосковалась в саду.

Федосеев хмыкнул.

– Ничего, она у меня привычная.

* * *

Продрав глаза, Лозовский увидел, что половина кровати, на которой спала Людмила, пуста: подушка примята, в ногах скомканное одеяло. Интересно, куда подевалась девушка в такую рань? День для нее раньше девяти часов не начинался: в силу каких-то убеждений Люся полагала, что кратковременный сон вредит цвету кожи, а к своему внешнему виду она относилась с куда большим трепетом, чем иная фотомодель.

Откинув одеяло, Владлен вышел из спальни и направился в зал, где и застал Людмилу, стоявшую в коротком шелковом халатике перед зеркалом. Вытащив из шкатулки шифр императрицы – золотой с крупным изумрудом вензель, – она приколола его к левой стороне груди и увлеченно вертелась перед зеркалом, разглядывая украшение, не замечая вошедшего Владлена.

Фрейлинский шифр императрицы они нашли в тайнике дома в Староконюшенном переулке. В том, что вещь действительно уникальная, было понятно с первого же взгляда. Но особенно впечатляющим был изумруд, который наверняка имел свою длинную историю. Шифр решили продать, благо что на него всегда найдется хороший покупатель. Разумеется, это не яйцо Фаберже, но деньги тоже будут весьма достойные.

– Нравится? – спросил Лозовский из-за спины.

– Господи, ты меня напугал!

– Извини, не хотел, – смиренно произнес Владлен.

– Мне кажется, что у него есть какая-то магическая сила. Когда держишь его в руках, он начинает нагреваться, от него исходит какое-то нежное тепло, как будто бы он живой.

– Неужели? Что-то я этого не замечал.

– А ты сам посмотри, – протянула девушка вензель, сверкнувший крохотными бриллиантами.

Владлен притронулся к изумруду и ощутил, к своему немалому изумлению, исходящее от него тепло, как если бы камень нагрели в раскаленной печи. В какой-то момент он даже хотел его выпустить, опасаясь обжечься. Перетерпев, Лозовский почувствовал, что жар начинает понемногу угасать, – камень проверял его на крепость.

– Теперь ты мне поверил?

– Знаешь, никогда ничего подобного не испытывал, – честно признался Владлен. – Если бы мне об этом рассказали, ни за что бы не поверил.

– Я не хочу расставаться с этим камнем, – негромко произнесла Людмила. – Уверена, такой шифр носили самые достойные девушки из высших аристократических фамилий. Может, ты оставишь мне его?

– Это будет действительно королевский подарок… Нужно переговорить с Назаром. Сама понимаешь, мы его нашли вместе.

– Он не будет против, – вспыхнули глаза девушки. – Яйцо Фаберже мы тоже нашли вместе и должны будем разделить обе вещи на троих. Я отказываюсь от своей доли. Точнее, вместо нее заберу вот этот изумруд.

– Ну, если так… – пожал плечами Владлен. – Думаю, что Назар не будет против. Но вещь серьезная, она может стоить не меньше, чем само яйцо Фаберже, если вдруг окажется, что у нее впечатляющая история. Вот только как ты собираешься его носить? За него и убить могут. К такому камню нужно нанимать с дюжину телохранителей. Может, оставим его где-нибудь здесь, под замком?

– Где именно? – фыркнула девушка.

– Например, в банке.

– Я бы хотела забрать камень с собой, на Кипр. Это возможно? Он принесет нам удачу.

– Задала ты задачу… Как ты собираешься его протащить через все границы? Обычно такие вещи не перевозят.

– Неужели нельзя ничего придумать?

– Если везти такое искусное изделие, на него обязательно обратят внимание. А сам камень? Такие изумруды продают только на аукционах. И если его перевозить через границы, потребуется специальное разрешение. У нас могут возникнуть сложности.

– А если его задекларировать?

Лозовский отрицательно покачал головой.

– Не поможет. Ты посмотри, какая огранка. Сейчас такую просто не делают; сразу видно, что она очень старинная. – Неожиданно его глаза блеснули. – Хотя имеется один вариант. Думаю, что он пройдет. Изумруд можно вытащить из золотой оправы и вставить в обычное кольцо. Его можно задекларировать как наследство, доставшееся от прабабушки. Знаешь, для этого дела у меня есть подходящее старинное золотое кольцо.

– Ой, а как же оправа?

– Про оправу забудь, нам нужны деньги. Без них ничего не сделаешь, тем более что я нашел достойного покупателя. – Заметив, как нахмурилась девушка, спросил: – Может, ты что-то другое хочешь предложить?

– Нет.

– Вот видишь… Вензель я пока возьму с собой, нужно будет аккуратненько вытащить изумруд и вставить его в кольцо. Ты на меня не в обиде?

– Как же я могу на тебя обижаться? Какой ты все-таки умный, – проговорила Люся и обхватила Владлена за шею. – Я так тебя люблю!

Как мало все-таки нужно сделать, чтобы услышать признание от любимой женщины: всего-то подарить ей мелочь стоимостью в миллион долларов.

– Знаешь, отчего-то хочется верить, что так оно и есть. Ладно, давай, одеваемся, у нас сегодня очень много дел.

Глава 21

С какого рожна?

– Игорек, это ты? – спросил Лозовский, услышав привычное «слушаю».

– Он самый. Привет, Владлен. Давненько не объявлялся.

– Трезвоню тебе целый день, никак не могу застать… Ты где пропадаешь?

– Оперативка была, потом вызывали к начальству.

– Тогда понятно.

– У тебя какое-нибудь дело или просто так звонишь?

– Да, есть небольшое дельце.

– Разумеется, ты просто так не позвонишь… В прошлый раз я тебе сруб помогал подправлять. А на этот раз какую работу для меня придумал?

Владлен рассмеялся:

– Сейчас без сруба обойдемся. Да и нет его уже.

– Как так нет? Сгорел, что ли?

– Вроде того.

– Знатный был домина… Жаль! А ты бы позвал меня к себе просто так. Сказал бы, Игорек, тут такое дело, есть водка, закуски полно, а пить и жрать некому, так я бы тотчас подъехал. Поверишь, бросил бы все дела и примчался!

Владлен снова рассмеялся:

– Верю! Обещаю, что водка будет, а может, и еще кое-что поинтереснее, только помоги мне.

– У тебя что-то серьезное?

– Для тебя пустячное.

– Ну-ну… В прошлый раз ты то же самое говорил, а потом я после твоих бревен неделю не мог разогнуться. Так что там у тебя, говори.

– Не хотелось бы по телефону объясняться, давай лучше встретимся. Ты где сейчас?

– На работе. Давай ко мне. Как подъедешь, позвони, я выйду.

– Договорились.

Игорь был парень с характером, к нему следовало найти подход, но что-то подсказывало Владлену, что затея непременно выгорит. Настроение улучшилось.

Вневедомственная охрана, где работал Игорь, находилась в Северном Бутово, неподалеку от лесопарковой зоны. Надо признать, не ближний свет; придется переться часа полтора при лучшем раскладе, но ради предстоящего разговора Владлен был готов ехать даже в противоположный конец России.

Подъехав к отделению, Владлен Лозовский расположился на лавочке, с которой хорошо просматривался вход в здание, и нажал на кнопку вызова:

– Игорек, я уже приехал.

– Хорошо. Спускаюсь.

Через минуту из отдела вневедомственной охраны скорой походкой вышел высокий полицейский с сержантскими погонами. Увидев сидящего под деревом Владлена, он приветливо махнул рукой. Знакомы они были лет десять, так что, кроме Риты, двоюродной сестры, их связывала целая река выпитого портвейна и, конечно же, девушки (как же без них!).

– Привет, – пожал Владлен протянутую руку и слегка отодвинулся, как бы тем самым приглашая Игоря устроиться рядом на лавку.

Тот присел:

– Что там у тебя?

– Послушай, Игорек, на чем ты сейчас ездишь?

– По-разному, – неопределенно пожал плечами Игорь. – Когда на «уазике», а когда на «шестерке».

– «Уазик», наверное, старый?

– Разумеется, старый, – хмыкнул полицейский. – Кажется, на второй круг пошел. А что тебя, собственно, заботит?

– Да я так… – неопределенно пожал плечами Лозовский. – Просто смотрю, ваше начальство на дорогих иномарках разъезжает, а вы все на отечественном автопроме.

– Так начальству положено. Задницы у них мягкие, чувствительные, геморроем битые, их поберечь надо, а нам и такие машины сойдут. Мы люди молодые да простые. Так чего надо-то?

– Мы тут вещицу одну дорогую продаем, хотелось бы серьезное прикрытие… Чтобы не кинули. Можно официально все оформить, а можно и так… по договоренности. Заплатим как следует, поляну шикарную где-нибудь в кабаке накроем… В общем, не обидим!

– Лично я не против, – задумчиво протянул Игорь. – Криминала никакого не вижу, а другу почему бы не помочь? А что продаете-то, если не секрет?

– Игорек, пойми, без обид; секрет не только мой. Хотелось бы оставить его в тайне. Но никто вас подставлять не будет, делаем все официально…

– Или почти официально, – хмыкнул Игорь.

– Можно и так сказать, – согласился Владлен. – Вещь дорогущая; боимся, что за нее могут нас просто грохнуть. Нам от вас нужно, чтобы вы нас прикрывали в квартире, где мы будем пересчитывать деньги, на улице, пока мы будем передвигаться, в машине и в банке, куда мы потом положим деньги от сделки… В общем, во всех местах, где мы можем появиться.

– Какая сумма ожидает нас на выхлопе дела? Пойми меня правильно, Владлен, этот вопрос возникнет, – прижал Игорь руку к груди. – Люди будут работать не за идею, у каждого из нас семьи; а потом, ведь ты сам говоришь, что имеется определенный риск.

– Три месячных оклада. Разумеется, это не считая поляны в кабаке. Ты, как старший смены, получишь еще и премиальные. Устроит?

– Деньги неплохие. Не каждый день подобное предлагают… Как долго продлится это мероприятие?

– Думаю, что часа три-четыре, не больше.

– Понятно… Нужно будет посоветоваться с ребятами, как у них с планами. Сам я тоже не решаю такие вопросы. Я тебе перезвоню. Договорились?

– Лады.

– Если возражений не будет, тогда вечерком и подъеду. Но идея в принципе мне нравится; тем более что сейчас с деньгами у меня напряг.

Игорь поднялся со скамейки:

– Пойду. Дел по горло.

Владлен направился к своей машине. Теперь предстояло договориться с банком.

* * *

Банк «Заречье» был то что нужно: кабинет для операций просторный, помещения расположены удачно; но, самое главное, ячейку можно было открывать без присутствия работника банка.

Договорившись о встрече, Лозовский ушел. Телефонный звонок Назара застал его в машине.

– Какие вести из Германии? Дом снял? – по-деловому спросил Владлен.

– Да, все в порядке, – ответил Назар. – А ты с банком все уладил?

– Уладил.

– А сопровождение?

– Должны перезвонить, но думаю, никаких сложностей не возникнет.

– Отлично! До встречи.

– Пока. – Владлен отключил телефон и бросил его на переднее пассажирское сиденье.

Глава 22

Отец Маттео, подарок Бога

Кардинал Франческо Морозини подошел к высокому зеркалу и всмотрелся в свое изображение. Красная мантия невероятно шла к его высокой широкоплечей фигуре. Не удивительно, что во время проповедей на него засматриваются самые благочестивые горожанки.

Морозини снял шапку, отчего-то показавшуюся в этот раз невероятно тяжелой, потом стянул перстень, символизирующий верность церкви, и аккуратно положил его на полку.

Кардинальский перстень был украшен крупным рубином, напоминавшим застывшую каплю крови. На внешней стороне была показана сцена распятия Иисуса Христа, а на внутренней нарисован герб папы римского. Перстень был вручен ему на особой церемонии, в ознаменование соединения с кафедрой святого Петра. Он был таким же символом власти, как золотая корона у императора или как рыцарская цепь у магистра ордена. Лишиться перстня – это все равно что потерять доверие Господа. Однако его потеря произошла неделю назад, когда Морозини, выйдя из кареты, принялся благословлять собравшихся на соборной площади Пармы. Весьма неблагоразумным поступком было выйти прямо в толпу навстречу верующим, которые протягивали к нему своих младенцев, подставляя под крестное знамение больные части тела, и в религиозном экстазе простирали руки. В какой-то момент он почувствовал прикосновение к своим пальцам и в следующую секунду осознал, что перстень стянули. Прямо на него смотрели сотни глаз молящихся: полные надежд, отчаяния, любви. Обвинять страждущих в святотатстве было грешно.

В нескольких шагах позади, не подозревая о смятении кардинала, шествовали архиепископы и епископы; полукругом, стараясь оградить его высокопреосвященство от особо безумствующих верующих, двигалась стража, предупреждающе покачивая алебардами.

Его высокопреосвященство заприметил большие карие глаза, стыдливо потупившиеся в землю, когда он глянул в сторону воришки. Стараясь не поддаться гневу, Франческо прошел через площадь, останавливаясь в тех местах, где было особенно многолюдно, а потом, взобравшись в карету, укатил в палаццо.

Весь последующий день кардинал Морозини размышлял, как ему следует поступить. Лишившись символа кардинальской власти, он не ощущал себя прежним прелатом, как будто бы лишился благословенного духа. Произошедшее можно было бы оставить в тайне, заказав точно такой же перстень – вряд ли кто из священнослужителей станет присматриваться к его ладоням, – но в этом случае он невольно обманул бы доверие понтифика. Надеясь на чудо, Морозини решил подождать до вечера, а когда терпение иссякло, он решил пойти с покаянием. И в этот самый момент один из секретарей принес ему коробочку, обшитую красным бархатом.

– Ваше высокопреосвященство, вам просили передать вот это, – произнес секретарь, поставив на стол коробочку.

– Кто передал?

– Какой-то бродяга, – произнес секретарь, пожав плечами, и тотчас удалился.

Открыв коробочку, кардинал увидел в ней пропавший именной перстень.

* * *

Франческо Морозини нравилось быть кардиналом. Папа Бонифаций Восьмой дал кардиналам княжескую мантию, а Павел Второй позволил иметь белую лошадь с красным покрывалом и золотыми поводьями.

Сегодняшний день был особенным. Морозини был взволнован, хотя внешне настроение не проявлял. Вот разве что мочки ушей слегка покраснели.

Все началось после богослужения, когда он занял место в конфессионале, чтобы выслушать исповедь. Первой была молодая вдова, признавшаяся в том, что отравила свою престарелую парализованную мать ядовитыми грибами, растолковав, что в последний год изрядно с ней намучилась, так как у нее оставались еще четверо малолетних ребятишек. Избавившись от обузы и лишнего рта, она, по ее собственным словам, спасала детей от голода. Где-то в глубине души Морозини понимал поступок отчаявшейся женщины, но он, как духовный учитель, указал на тяжкий грех смертоубийства и напомнил, что за первым преступлением может последовать второе, столь же тяжкое. Подумав о малых чадах, решил отпустить грех смертоубийства. Женщина благодарила его столь горячо, как если бы он облагодетельствовал ее деньгами.

Вторым был мужчина, судя по голосу, в летах. Он поведал о смерти сына, преждевременно ушедшего, и каялся в том, что в прежние годы бывал несправедлив с ним. Родительское горе было безмерным, и отпущение грехов далось легко.

Третьим кающимся была молодая женщина, и кардинал разволновался, мысленно пережив диалог…

– Ваше высокопреосвященство, я грешна.

– В чем же, дочь моя? – умиротворенно произнес кардинал, предчувствуя обыкновенную историю о супружеской измене, каких за годы службы он наслушался великое множество. Подчас ему начинало казаться, что в Парме не осталось ни одной супружеской пары, которая не осквернилась бы плотским грехом.

– Я полюбила одного человека.

– Здесь нет никакого греха, дочь моя. Любовь идет к нам от Бога.

– Человек, которого я люблю, – священник.

– Священник?

– Да.

– Кхм… У тебя с ним была связь, дочь моя?

– Да, ваше высокопреосвященство, была. Правда, это было давно… Но этот человек – лучшее, что было в моей жизни.

– Это страшный грех, дочь моя. Ты ввела в блуд служителя Бога, который клялся в любви и в служении Господу. Именно ему принадлежит его любовь. Советую тебе, дочь моя, позабыть его; уверен, что ты отыщешь человека, который полюбит тебя по-настоящему.

Окошко исповедальни было обтянуто черной материей, не позволявшей увидеть кающегося, но даже через плотную ткань он ощущал горячее дыхание грешницы.

– Но я не могу без него жить.

– Нужно его забыть.

– Я пробовала забыть его все эти годы, но у меня ничего не вышло.

Кардиналу вдруг показалось, что он уже слышал где-то эти грудные интонации, всплывшие теперь через пласты далеких переживаний.

– Как зовут твоего возлюбленного? – спросил он.

– Его зовут Франческо. Он был забавным славным юношей и когда-то обещал жениться на мне. Но я прождала напрасно, он так и не выполнил своего обещания.

Горло у Морозини пересохло:

– Что же с ним случилось?

– Он стал священником и отрекся от всего мирского.

– А ты не подумала о том, что служить Богу было его призванием? – тихо ответил кардинал, вспомнив красивую девочку, которой когда-то клялся в любви.

– Любовь – это дар Божий. И разве любить – это не служение Богу, святой отец? – И уже совсем тихо, как если бы опасалась, что их может услышать кто-то третий, продолжила: – Неужели ты все позабыл, Франческо?

– Я все помню, Антонелла.

– Тогда почему же вы меня избегаете, ваше высокопреосвященство?

– Я не могу быть с тобой, Антонелла, ты прекрасно знаешь об этом.

Антонелла Барберини принадлежала к одному из могущественнейших и богатейших итальянских семейств, представитель которого однажды даже вошел на папский престол под именем Урбана Восьмого. Это семейство умело получать то, чего желало, и вот сейчас на очереди находился кардинал Франческо Морозини. Самое скверное заключалось в том, что он не мог противостоять искушению.

– Меня выдают замуж, Франческо.

– Уверен, что он достойнейший человек, и ты обязательно будешь с ним счастлива.

– Ты же знаешь, что это не так. Я могу быть счастлива только с тобой. Мы еще можем все исправить и воссоединиться.

– Графиня, вы же знаете, что это невозможно.

Голос Морозини надломился. Будто бы почувствовав произошедшую в нем перемену, Антонелла произнесла:

– Возможно, что я и буду кому-то принадлежать и даже стану этому человеку верной женой, но все это произойдет потом, когда мы поклянемся Богу быть вместе и в радости и в горе. Но прежде я бы хотела быть твоей, Франческо.

– Антонелла…

– Я буду ждать тебя сегодня в десять часов вечера в своей карете у храма Святой Луизы, – решительно проговорила Антонелла и быстро вышла из исповедальни, не дав возможности его высокопреосвященству ответить.

Неумолимо надвигалось условленное время, и чем настойчивее кардинал убеждал себя не думать об Антонелле, тем больше размышлял о ней, тем сильнее хотелось ее увидеть. А когда часы пробили восемь, Франческо уже понимал, что непременно явится к месту встречи, и вряд ли отыщется сила, способная противостоять искушению. От принятого решения душа просветлела. Улыбнувшись, подумал: странно, что такая простая мысль не явилась к нему раньше.

На память о свидании графине следовало оставить какой-нибудь ценный подарок. Достав из шкафа шкатулку с драгоценностями, он выбрал фаянсовый медальон, украшенный бриллиантами, и положил в него срезанный локон своих волос.

– Ваше высокопреосвященство, – потревожил одиночество кардинала секретарь, – к вам пришел какой-то юноша.

– Чего он хочет?

– Он сказал, что лично все расскажет вашему высокопреосвященству.

– Пусть войдет, – распорядился кардинал.

Закрыв шкатулку, Морозини запер ее в секретер. Его ящики хранили немало тайн, а в одном из отсеков он держал письма от герцогини великого княжества Тосканы Элизабет, с год назад признавшейся в любви молодому кардиналу. Теперь же все его мысли занимала предстоящая встреча с графиней Антонеллой. В какой-то момент, повинуясь накатившим чувствам, он даже подумывал облачиться в мирское платье, позволившее бы сохранить инкогнито. Но потом раздумал – пусть все останется как есть.

Дверь открылась, и в покои вошел Джованни Фарнезе.

– Я грешен перед вами, ваше высокопреосвященство, – склонил юноша колени перед кардиналом.

Ладонь клирика мягко опустилась на макушку кающегося.

– Что заставило тебя вернуться ко мне, сын мой?

– Совесть.

– Это Божий голос, сын мой.

– Ваше высокопреосвященство, я хотел бы стать вашим братом, – поднял Джованни на кардинала крупные, чуть навыкате, карие глаза.

– Ты хочешь стать монахом?

– Да, святой отец.

– Твои намерения серьезны?

– Да.

– Ты должен пройти испытание.

– Я выдержу их.

– Только после этого возможен постриг.

– Я готов.

Убрав ладонь с головы Джованни, кардинал с мягкой улыбкой произнес:

– Ты облачишься в монашеские одежды и должен дать клятву, что никогда их не снимешь.

– Я сочту это за счастье, ваше преосвященство.

– Думаю, что из тебя получится хороший монах. – И уже тише, как если бы говорил самому себе, добавил: – Быть может, лучше, чем я сам.

– Каково будет мое имя?

– Маттео, что значит «подарок Бога».

Глава 23

Охота

Вернувшись домой, Ермолаев тотчас набрал телефонный номер Пономарева:

– В устранении Артюшина и Анисимова виноват Лозовский. Он заманил их в свой дом, подорвал, а сам исчез.

– Кто стоит за ним?

– Я тут пробил о нем со своей стороны… За ним никого нет. Для тебя он не опасен, он одиночка. Обычный пацан, ничего собой не представляет.

– Я так не считаю. Мне надо подумать… Я перезвоню тебе позже, – произнес Михаил Степанович и положил трубку.

* * *

Пономарев подошел к бару, налил себе полстакана коньяка и выпил одним махом. Столь дорогущий напиток выдержкой в полсотни лет полагалось пить крохотными глотками, наслаждаться вкусовыми ощущениями и настоянным ароматом. Возможно, что где-нибудь в серьезной компании он поступил бы именно таким образом, представляя себя тонким знатоком крепких напитков; но оставаясь в одиночестве, он выпивал его точно так же, как в Москве – водку. Пребывая в Лондоне, Михаил многому научился, в том числе правильно организовывать бизнес, подыскивать деловых партнеров, даже мыслил как западные бизнесмены. Он сумел окружить себя вещами, столь важными для западного образа жизни: от вышколенной прислуги до роскошной яхты. Пономарев практически ничем не отличался от предпринимателей верхнего эшелона бизнеса. Но все это было наносное. Оставаясь наедине с собой, он тотчас превращался в прежнего московского хулигана.

Настроение не улучшилось, просто действительность стала видеться через хмельной дурман не столь остро, как какой-то час назад. Оно и к лучшему!

К своему удивлению, Пономарев воспринял гибель Анисимова и Артюшина болезненно. Давно он не получал столь чувствительных ударов. И дело даже не в том, что каждого из них он знал довольно близко и ценил как профессионалов, а в том, что какой-то мальчишка осмелился бросить вызов его могуществу. Заманил в какую-то деревню и взорвал его людей!

Прощать он не намерен. Если хотите, это кодекс двора: не трогай наших, и сам будешь цел. Кроме того, его конкуренты, возможно, уже догадываются, что Анисимов с Артюшиным – его люди. Если они увидят, что с его стороны не последовало никаких санкций и что кто-то может безнаказанно убивать его людей, то они посмеют усомниться в его силе, сделают выводы, что он не тот, что бывал раньше, и начнут атаковать со всех сторон, станут подтачивать основы бизнеса. И года не пройдет, как он лишится всего того, что нажил! Это наверх залезать тяжело, а скатываться вниз всегда очень просто. А занять опустевшее место всегда отыщется немало охотников.

Вчера вечером позвонила княгиня Маргарита Раевская и, несколько смущаясь, поинтересовалась: не позабыл ли он об ее просьбе? Пономарев, подавив в себе раздражение, сообщил ей о том, что дом реставрируется, в нем находится очень много рабочих, а потому его людям требуется всего-то деликатность, чтобы изъять яйцо Фаберже из тайника. Кажется, женщина поверила в сказанное; во всяком случае, голос ее оставался бодрым. Можно было бы сообщить ей правду: проще купить какое-нибудь другое яйцо Фаберже на аукционе «Сотбис», чем рыскать по Москве в его поисках. Но в этом случае большая вероятность навсегда потерять Викторию – если он не был способен выполнить ее «небольшую» просьбу, то как она может доверять ему такое сокровище, как единственное чадо?!

Для принятия окончательного решения требовалось еще полстакана виски. Михаил вдруг вспомнил, что целый день ничего не ел, но голода не ощущал. Так с ним бывало всегда в стрессовой ситуации. Пить натощак – не самая лучшая идея, однако от одного вида пищи его просто воротило. Уверенно налил полстакана коньяка. Поколебавшись, долил до краев. Взял стакан и посмотрел через него на свет. Янтарная жидкость выглядела невероятно красивой. Хотелось верить, что после выпитого мозг просветлеет. Выдохнув, он в два больших глотка выпил содержимое и аккуратно поставил стакан в барную стойку.

Вскоре решение было принято. Подняв трубку телефона, Пономарев быстро набрал нужный номер, терпеливо дождался полусонного «слушаю», а потом сказал:

– Лозовского нужно убрать.

На какое-то время в трубке установилось молчание. Похоже, абонент переваривал услышанное:

– Это рискованно. Они могут выйти и на тебя.

– Я не из тех, что прощает убийства своих людей.

– Знаю. Но сейчас ситуация другая. Дело в том…

– Ты можешь организовать все по-тихому?

– Сложно, – глухо ответил Ермолаев. – Вокруг этого дела очень много непонятной шумихи. И все это мне очень не нравится. Мне тоже могут поджарить пятки.

– Даю пятьдесят тысяч.

– Деньги, конечно, хорошие, но…

– Семьдесят! Ты ведь не сам будешь этим заниматься, верно?

– Хорошо, – послышался в трубке вздох. – Сделаю все, что нужно.

Хмель понемногу забирал, окутывал тело в вату, движения сделались вялыми и какими-то размазанными. Самое время завалиться в кровать и проспать до самого обеда.

Аккуратно положив трубку на рычаг, Пономарев потянулся и зашагал в спальню.

* * *

Высокий мужчина с выправкой строевика, держа в руке кейс, твердым уверенным шагом пересек неширокую улицу и подошел к худощавому парню с узким лицом, заросшим клочковатой серой щетиной. Поздоровавшись за руку, они отошли за угол, спасаясь от людского потока. На первый взгляд непримечательная встреча, каких в большом городе случается великое множество.

– Вычислил, где живет Лозовский?

– Вычислил, гражданин начальник. У своего приятеля. С ним еще девушка какая-то.

– Что за девушка?

Парень достал пачку сигарет, но закуривать не стал:

– Полагаю, его подруга. Уж больно он с ней ласков.

– Как ты его засек?

– Пришлось проявить терпение. Он заявился на свою прежнюю квартиру за каким-то шмотьем, там я его и срисовал.

– Понятно. Аккуратно вел, он тебя не заметил?

– Обижаете, гражданин начальник.

– Так спросил… Но будь повнимательнее. Мало ли.

– Не впервой, сами знаете.

– Знаю. Что он делал? – по-деловому спросил мужчина.

– На первый взгляд ничего особенного, просто разъезжал по городу.

– И все?

– Да нет, не все. Подыскивал для чего-то банк.

– Вот как? – Ермолаев не удивился. – Ладно, разберемся с этим делом. Тут вот что, Корень: ситуация немного поменялась. – Мужчина умолк, выжидая, когда мимо пройдут две девушки, о чем-то энергично беседовавшие, и продолжил тем же спокойным голосом: – Нужно его убрать. Это тебе не впервой. Прикрытие я тебе устрою.

– Мы так не договаривались, – скрипнув зубами, произнес Корень.

– Мы о многом не договаривались. Не забывай, кому ты всем обязан! Если бы не я, тебя уже давно черви жрали бы. – В голосе мужчины послышались угрожающие интонации. – А то ведь я могу опять дело поднять… Забыл, кого замочил? Эти люди такого не прощают.

– Я помню, – глухо отозвался Корень.

– Вот и правильно, – примирительно сказал Ермолаев. – Ты очень многих выручишь.

– Когда это нужно сделать?

– Чем раньше, тем лучше. Получишь дополнительное вознаграждение. Тридцать тысяч долларов устроят?

– Договорились.

– Вот и славно. Это тебе, – протянул он кейс.

– А что в нем?

– Ствол. Не руками же ты его душить будешь.

– Откуда ствол?

– Ствол неучтенный и чистый. Лично проверял. Изъяли у одного клиента. Теперь, можно сказать, он твой. Как выполнишь заказ, отзвонись.

– Хорошо.

– Побегу. Машину в неположенном месте поставил, а то еще штраф выпишут, – улыбнулся Ермолаев.

Парень посмотрел вслед удаляющемуся подполковнику, а потом зашагал в сторону метро.

* * *

Последние несколько дней Лозовский проживал у Назара. У каждого из них было по комнате, что его всецело устраивало, потому как Людмила нередко оставалась с ним. В этот раз, несмотря на позднее время, девушка решила отправиться к родителям. Владлен пробовал уговорить ее остаться, но Люся сумела настоять на своем. Проводив ее до дома, Владлен вернулся назад.

Въехав во двор, он увидел, что свет в окнах погашен. Наверняка Назар, выпив бутылочку пива, забылся глубоким сном. Тревожить его не следовало, благо что комнаты в квартире не были смежными и располагались по обе стороны от коридора. Не помешает принять с дороги ванну и также завалиться спать.

Неподалеку от подъезда был припаркован белый седан «Шевроле», в котором просматривались неясные очертания водителя. Владлен не мог отделаться от ощущения, что ему прежде встречалась эта машина. А может, все-таки показалось?

Поднявшись на свой этаж, Лозовский открыл дверь ключом, который дал ему накануне Назар. Проходя по коридору, услышал громкое сопение хозяина квартиры – парень отключался мгновенно, стоило ему только склонить голову на подушку.

Лег в постель и попытался уснуть. Сон, как назло, не приходил.

Поднявшись, Владлен набросил на плечи рубашку и отправился на кухню, чтобы выкурить сигарету. Неожиданно за входной дверью он услышал настораживающее шуршание: определенно, у порога кто-то топтался. Владлен отступил в спальню. В следующую секунду в замочную скважину вставили отмычку, и в замке неприятно царапнул металл. Стараясь не шуметь, Лозовский выдвинул ящик и вытащил из него «Вальтер». Полгода назад этот ствол он выменял у одного «трофейщика», разбившего по соседству лагерь, на два немецких ордена: Рыцарский крест с дубовыми листьями и знак ордена Заслуг германского орла.

Щелкнул открывшийся замок. В коридоре послышались осторожные шаги. Враг уже шел по квартире. Лозовский взвел боек и поднял с кровати подушку. Дверь слегка приоткрылась. В проеме Владлен увидел чью-то вытянутую физиономию и, приложив ствол к подушке, пальнул через нее в противоположную стену. Выстрел глухим эхом отозвался в углах комнаты, а пуля, брызнув во все стороны клочковатым синтепоном, отрикошетила от каменной кладки и сбила стул, стоявший у окна. Дверь тотчас прикрылась, и в коридоре послышался топот ног убегающего человека.

«Главное, чтобы не проснулись соседи и не вызвали с перепугу полицию! – с досадой подумал Лозовский. – Вот тогда на одно приключение будет больше».

Осторожно, стараясь не натолкнуться на расставленную мебель, он двинулся в сторону двери. Протиснувшись в проем, вышел из комнаты и, стараясь не шуметь, на цыпочках прошел через весь коридор. В комнате было тихо, из соседней комнаты раздавалось негромкое сопение Назара (он даже не проснулся от пистолетного выстрела, оно и к лучшему). Ничего такого, что могло бы насторожить. Может быть, нежданный визитер померещился? Поверить в привидение мешала лишь приоткрытая входная дверь.

Закрыв дверь на два замка, Лозовский подошел к окну и посмотрел на пустынный двор, освещенный фонарями. Ничего не свидетельствовало об опасности, и уж тем более невероятным казалось, что нынешняя ночь могла быть последней в его жизни. На дороге в тесный ряд выстроились машины; детская площадка с качелями, огороженная небольшим забором; подле стояли две небольшие лавки. Из окон второго этажа на кусты аккуратно постриженного барбариса падал рассеивающийся свет. Послышался негромкий разговор, прозвучавший неподалеку, а затем – сдержанный девичий смешок. Подавшись вперед, Владлен рассмотрел молодую пару, стоявшую под деревом. Парень и девушка были увлечены собой; даже если бы по соседству грохотала канонада, то вряд ли бы обратили на нее внимание. На углу дома он заметил немолодого высокого человека, прикуривающего от зажигалки. На мгновение вспыхнувшее пламя осветило его скуластое лицо, заросшее щетиной, торчащий кадык, широкую, явно не по плечам куртку. Обыкновенный работяга, возвращающийся с работы, ожидать от такого неприятностей – грех.

Владлен прошел в комнату Назара и включил свет. Свернувшись калачиком, тот негромко похрапывал.

– Просыпайся, – проговорил Лозовский, тронув за плечо приятеля.

– Что-нибудь случилось? – спросил Шелестов, щурясь от яркого света.

– Случилось. Надо поговорить.

– Так срочно? До утра нельзя подождать?

– Боюсь, что нет.

Сев на край кровати, Назар набросил на плечи рубашку и потребовал:

– Выкладывай, что там стряслось.

Владлен вкратце рассказал о внезапном вторжении в квартиру, о своем выстреле, и в ожидании реакции посмотрел на приятеля. Тот уныло молчал, осознавая, что впереди следует ожидать еще бо́льшие неприятности.

– Ну и дела, – наконец протянул он. – Как ты думаешь, это все те же, что хотели забрать у тебя яйцо Фаберже?

– Похоже на то, – негромко ответил Владлен.

– Но откуда они могли взяться, если погибли во время взрыва?

– Выходит, у них были подельники, или они кому-то рассказали обо мне, или… Впрочем, неважно!

– Что будем делать?

– Квартира засвечена, нужно уходить отсюда.

– И куда? У тебя есть идея?

– Особо мудрить не будем. Просто позвоним в агентство, нам подберут варианты, а мы выберем из них наиболее подходящий. Сюда мы еще долго не вернемся, так что собери вещи и не забудь документы.

Утром позвонили в агентство недвижимости, где им предложили несколько вариантов квартир. После некоторого размышления остановились на двухкомнатной квартире, расположенной в огромном жилом комплексе, напоминавшем муравейник. Оно и к лучшему: в таких огромных домах чужие лица не в диковинку, в них легче затеряться, и вряд ли кто обратит внимание на нового человека.

В девять часов утра вышли из дома. Во дворе царила деловая суета: разогревающиеся машины отбрасывали во все стороны клубы смрада, готовясь к долгому простаиванию в пробках, а пешеходы скорой походкой двигались по направлению к метро.

Назар сел в старенький внедорожник «Тойота», рядом с ним на пассажирском кресле разместился Владлен.

– Где ты свою машину оставил?

– На стоянке, – ответил Лозовский, приоткрывая окно.

– А где яйцо Фаберже?

– Там же.

– Что значит «там же»?! – повернулся к другу Назар.

– Я же тебе сказал, на прежнем месте, – хмуро обронил Лозовский. – В багажнике машины. Лучшего места, чем стоянка, сейчас не найти. Сам подумай, во-первых, под охраной, а во-вторых, ни у кого и в мыслях не будет, что вещь за несколько миллионов долларов мы можем прятать в каком-то багажнике.

В словах Лозовского был смысл.

Назар с мрачным видом аккуратно объехал капот припаркованного авто и вывернул на улицу.

– А знаешь… – посмотрел в стекло заднего вида Владлен. – Нас, кажется, пасут.

– Что за машина?

– Белый седан «Шевроле». Я видел его еще вчера вечером. С правой стороны у нее слегка крыло поцарапано.

– Что будем делать?

– Попробуй сбросить «хвост».

– Как?

– Остановись на светофоре, а потом ломанись на скорости на красный свет куда-нибудь в переулок. Только смотри, чтобы ДПС не было. Не самый подходящий случай, чтобы влипнуть по-глупому.

– Попробую.

Выбрались на проспект Вернадского. «Шевроле», будто бы привязанный, двигался следом. На одном из перекрестков Назар, изловчившись, перестроился в правый ряд, оставив «Шавроле» в соседнем ряду. Он видел, как «Шевроле», стиснутый с двух сторон автомобилями, пытался пробраться поближе.

– Давай! – скомандовал Владлен.

Назар, нажав на газ, вырвался с перекрестка и смешался с потоком машин. Свернув в переулок, Лозовский увидел, как белый «Шевроле», увлекаемый потоком машин, проехал мимо.

– Все, оторвались, – объявил Владлен. – Теперь они нас не догонят.

– Куда теперь? На квартиру?

– Давай сделаем вот что. Я сейчас заберу машину со стоянки и поеду к Люське, а ты расплатись там за квартиру, посмотри и стоит ли она тех денег, что запросили хозяева. А потом я уже подъеду.

– Договорились.

– Подвозить меня не надо. Останови где-нибудь у метро. Отсюда недалеко, я доберусь.

– Как скажешь.

Назар подкатил к метро.

– Будем на связи. Если что, звони!

Захлопнув дверцу, Лозовский бодрой походкой зашагал к метро. Нужно будет захватить Людмилу и перебраться на новую квартиру, о которой не знает никто.

Еще через полчаса Владлен был на стоянке. Старенький «Ниссан» стоял на прежнем месте, недалеко от будки сторожа. За подобную роскошь Лозовский заплатил дополнительно, но зато был уверен в том, что никто не попытается вскрыть багажник. Однако когда он подходил к автомобилю, то почувствовал, что слегка нервничает. А вдруг?..

Охранник приветливо кивнул, узнав его, и вновь уткнулся в кроссворд. Владлен осмотрел машину со всех сторон: ничего, что могло бы указывать на взлом, и снял машину с сигнализации. Открыв багажник, он приподнял замасленную грязную тряпку; под ней находился пакет, в котором лежало яйцо Фаберже. Открывать не стал, просто потрогал руками и, убедившись, что яйцо в целости, положил на прежнее место.

Выезжая со стоянки, посигналил. Охранник оторвал взгляд от журнала и, увидев Владлена, сидящего за рулем, приподнял шлагбаум.

Вытащив мобильный телефон, Лозовский позвонил Людмиле:

– Люся, давай выходи, я еду за тобой.

– Но почему? – удивилась девушка. – Мы так не договаривались.

– Сейчас нет времени объяснять, потом все расскажу. Не забудь взять документы, в ближайшее время дома ты не появишься.

– Случилось что-то серьезное?

– Да, случилось.

– О, господи! Я так и знала! Ну не можешь ты без приключений…

Лозовский отключил телефон, чтобы не сорваться на грубость, – в последнее время у Люси появилась скверная привычка обвинять его во всех злоключениях, что происходят с ними. Если отношения будут развиваться подобным образом, то девушка начнет винить его во вспышках на солнце.

Подъезжая ко двору Людмилы, Лозовский вдруг увидел у ее подъезда белый «Шевроле». В душе ворохнулось дурное предчувствие. А может, все-таки это какая-то другая машина? Владлен подъехал поближе, пытаясь рассмотреть правое крыло автомобиля. В этот самый момент из подъезда выпорхнула Людмила и, приветливо махнув ему рукой, заторопилась навстречу. Неожиданно дверцы «Шевроле» одновременно распахнулись, и из салона выскочили двое крупных, коротко стриженных парней. Подхватив девушку под руки, они быстро втолкнули ее в автомобиль. Дверцы машины тотчас захлопнулись, и «Шевроле» рванул с места.

– Люся! – закричал в отчаянии Владлен.

Нажав на газ, он поехал за «Шевроле». Стараясь не отстать, перескакивал из одной полосы в другую, держа машину в зоне видимости.

Черт возьми, кто бы это мог быть?

Набрав телефон Назара, Лозовский горячо заговорил:

– Назар, тут такое дело… Люсю похитили.

– Что значит «похитили»?

– А вот то! Взяли и похитили, – стараясь не сорваться на крик, произнес Лозовский. – Я как раз к ее дому подъезжал, а тут какие-то двое выскочили из «Шевроле», затолкали в машину и поехали.

– Ты запомнил номера машины?

– Я сейчас за ними еду, они от меня на расстоянии двух машин.

– Они тебя заметили?

– Не думаю. Держусь позади них.

– Я выезжаю к тебе. Где ты сейчас находишься?

– Двигаюсь по Мичуринскому проспекту.

– Понял, я как раз нахожусь в этом районе. Ты со мной через блютус говоришь?

– Да.

– Отлично! Как выглядит машина, за которой ты едешь?

– Ты ее помнишь, белый «Шевроле» с поцарапанным крылом.

– Помню. Значит, старые знакомые… Ну держись!

– Что ты надумал? – встревоженно спросил Владлен.

– Сейчас увидишь.

Лозовский увидел, как старенький внедорожник «Тойота», подрезая машины, резко перестроился с левой стороны вправо и ударил правым крылом проезжавший «Шевроле». Раздался скрежет тормозных колодок «Опеля», двигавшегося позади. Избегая столкновения, вильнул черный «Лексус», следовавший по соседней полосе. Раздался звук удара. Лозовский заметил расширенные от ужаса глаза водителей, пешеходов, метнувшихся во все стороны, подобно перепуганным воробьям, а «Шевроле», скрежеща металлом о бордюр, выталкиваемый внедорожником, выкатился на тротуар и уперся правой стороной кузова в гранитную облицовку здания.

– Влад! – заорал в микрофон Назар. – Выходи! Хватай Люську! Я сейчас подаю назад!

Включив заднюю скорость, он отъехал в сторону, а из «Ниссана» уже выскочил Владлен и подскочил к покореженному «Шевроле». Распахнув заднюю дверцу, он что-то дико заорал прямо в лица перепуганным быкам, размахивая перед их носами взведенным «Вальтером». После чего, ухватив Людмилу за запястья, выдернул из машины. Девушка, цепляя длинными каблуками асфальт, покорно потащилась за Владленом к автомобилю, стоявшему здесь же, у бордюра. Втолкнув ее в распахнутую дверцу, Лозовский вскочил на водительское кресло и тотчас отъехал.

– Ты молоток! – проорал Назар в телефон. – У тебя все получилось!

– Сам ты как? С тобой все в порядке? Удар был сильный.

– Не переживай, со мной все о’кей! Я был готов к удару.

– А стекла не расколотил?

– Нет, они целые.

– Давай за мной!

– Не торопись, у них машина скорее всего на ходу. К чему нам лишние неприятности? Хочу проверить.

– Что ты собираешься делать?

– Есть кое-какая дельная мысль…

Назар, вернувшись на прежнее место, проехал немного вперед и прижал дверцы «Шевроле» с правой стороны – теперь этим уродам не выбраться!

– Ага, вот так! Встретимся на квартире, что сняли. Буду через часок.

– Договорились.

Парни, зажатые между машиной и домом, что-то кричали через стекла. Глядя на их перекошенные от гнева физиономии, Назару вдруг стало от чего-то весело. Выглядели они беспомощно и нелепо. Открыв дверцу, он по-деловому обошел свою машину, подмечая небольшие повреждения, потом критически осмотрел «Шевроле». Довольно хмыкнул. Ударившись передком о капот здания, бампер раскололся на куски, а капот смялся, будто фольга. Под двигателем уже образовалась небольшая лужица: наверняка потек антифриз. Нагнувшись, увидел, что свернут рычаг передней подвески и двигатель провис. С такими неполадками не уедешь, нужна эвакуация.

Опустив стекло передней дверцы, водитель заорал:

– Ты чего творишь, баран?!

Широко улыбнувшись, Назар миролюбиво произнес в круглое лицо водителя:

– А в чем, собственно, дело, братан? Тебя что-то не устраивает?

– Ты чего пургу мне тут гонишь? – взбеленился крепыш. – Какого хрена ты въехал?! Убирай свою машину!

Назар открыл багажник, вытащил из него отвертку и зашел со стороны капота.

– И не подумаю.

– Я тебя сейчас здесь урою!

Присев на корточки, Назар принялся быстро откручивать номер.

– А ты сначала выберись. Как ты собираешься это делать? Через стенку, что ли? А может, через лобовое стекло? Так давай, я посмотрю, как это у тебя получится.

Пассажиры «Шевроле» зло посматривали на Назара.

– Ты чего делаешь, урод? – Водитель попытался завести автомобиль, но стартер работал вхолостую.

– Номер откручиваю, неужели не видишь? Мне так думается, он теперь тебе без надобности.

Следовало уезжать: не исключено, что скоро подъедут инспекторы дорожной полиции.

– Ты хоть знаешь, идиот, с кем связался?

– Конечно же, знаю, – процедил сквозь зубы Шелестов. – Связался с одним уродом, который похищает женщин. И еще хочу сказать, что тебе очень повезло. Будь народу поменьше, мы бы вас просто здесь сожгли. – Он сел в машину и крикнул через опущенное стекло: – Так что лучше в следующий раз мне не попадайся! А инспекторам передавай от меня привет… Если же, конечно, не хочешь, чтобы я рассказал, как все было. А женщина подтвердит. Думаю, что условным сроком тебе не отделаться.

Губы у здоровяка плотно сжались: видно, он хотел произнести в ответ что-то грубое, но передумал и отвернулся.

У места аварии, как это зачастую случается, собирался народ – не иначе, как в расчете на продолжение. Спектакля не дождетесь, братцы! Повернув ключ стартера, Назар легко запустил двигатель. И, подав назад, отъехал от места аварии.

* * *

Квартира оказалась небольшой, но очень удобной: две аккуратные чистые изолированные комнаты, большая кухня. В более просторной комнате расположились Владлен с Люсей, во второй устроился Назар.

Людмила деловито постукивала кастрюлями на плите, готовя еду, а Лозовский вместе с Назаром пили кофе.

– Как ты думаешь, Влад, кто бы это мог быть? – спросил Шелестов, глотнув горьковатый напиток.

– Понятия не имею, – честно признался Лозовский.

– А если это Кощей? – предположил Шелестов.

Владлен внимательно посмотрел на встревоженного Назара:

– Знаешь, поначалу я тоже так посчитал… Но потом подумал: а какой ему резон заниматься откровенным гоп-стопом? Грубовато слишком, не по его уровню. Если он захочет нас облапошить, то сделает это как-то по-хитрому. Изысканнее, что ли… – Расслабленно улыбнувшись, добавил: – Но с этой стороны мы себя – во всяком случае, я надеюсь – как-то обезопасили. А потом, чего ему так по-глупому подставляться? Ведь не думает же он о том, что мы будем держать яйцо дома, где его могут просто украсть. Да и смысла ему нет похищать Люсю. За всем этим стоит кто-то другой.

– Я не о том. – Лицо Назара сделалось серьезным. – А что, если они хотели убить нас?

– Что-то не вяжется. Как в таком случае они отыщут яйцо?

– Может, яйцо им без надобности? Или они о нем даже не подозревают. Вспомни: в твоей биографии не было ничего такого, за что тебя могли бы грохнуть?

Лозовский сделал крохотный глоток кофе. Подобную мысль он допускал и даже не удивился тому, что Назар думает в этом же направлении.

– Знаешь, сколько уже раз меня хотели грохнуть… Все эти угрозы я просто перестал воспринимать всерьез.

– Возможно, что одна из этих угроз не была пустым звуком.

Владлен пожал плечами:

– Кто его знает… У меня были кое-какие неприятности на Кипре. Возможно, не могут простить. Там не получилось, решили замочить здесь.

– Ты это серьезно?

– Вполне. Достаточно только связаться с местным московским криминалитетом, заплатить как следует – и можно считать дело выполненным.

– А что, если это психологическая атака Кощея? Ясное дело, что ему не хочется переплачивать, вот он и решил провернуть такую аферу, чтобы мы не особенно упирались в цене. С Люсей вот…

– Не думаю… Хотя кто его знает. Когда на кону стоят большие деньги, человек становится очень изобретательным. Когда мы должны с ним встретиться?

– Послезавтра.

– Уже скоро… Сейчас для нас главное – нигде не засвечиваться. Просто отсидеться в этой дыре, а потом получить свои деньги и свалить отсюда как можно дальше. Иначе нам просто не дадут житья. Я вот что подумал: лучше всего совершить сделку здесь.

– В этой квартире?

– Именно. Назовем Таранникову адрес в самый последний момент, чтобы он не сумел ничего предпринять. А потом переедем на новую съемную квартиру, так что если кто-то захочет нас вычислить, то отследить наши передвижения ему будет очень трудно.

– Хорошая идея.

– Надо бы еще достать счетную машинку. Сумеешь?

– У меня есть одна знакомая, в магазине работает, – сладко заулыбался Назар. – Этот вопрос я беру на себя.

Глава 24

Возражения не принимаются

Вернувшись в имение, дон Писрро Альтамирно осознал, что взвалил на свои плечи невероятно тяжелую ношу. Видно, нечто похожее испытал император ацтеков Монтесума, когда древняя ведунья сообщила ему о скорой гибели его империи. Не принесла облегчения и рюмка проглоченного виски. Дон Писрро четко осознавал, что его судьба определена. Чем бы он теперь ни занимался, каких бы вершин ни достиг в своей карьере, все его помыслы и действия будут направлены на возвеличивание ацтеков, великого и древнего народа.

Сейчас, как никогда болезненно, дон Писрро вдруг осмыслил несправедливость произошедшего: великая ацтекская империя была уничтожена в самом расцвете. А испанцы, пришедшие ей на смену, постарались сделать все возможное, чтобы об ацтеках позабыли на долгие столетия: они разрушили их памятники, осквернили алтари, где многие столетия проводились религиозные обряды, сровняли с землей древний и величественный город, высмеяли и предали анафеме прежних богов и неповторимую религию… И вот теперь настал его черед помочь своему народу.

Подняв трубку, дон Писрро коротко произнес:

– Фернандо?

– Да, дон Писрро.

– Ты мне нужен, – произнес он тоном, не терпящим возражений.

– Именно сейчас, дон Писрро? – В голосе архивариуса прозвучала некоторая нерешительность.

– Ты мне нужен немедленно!

– Хорошо, я выезжаю.

Доктор Фернандо Хосе работал в Национальном автономном университете Мексики и большую часть своей жизни посвятил изучению культуры ацтеков. Вряд ли о них знал кто-то больше, чем этот нескладный тучный коротышка в больших роговых очках. Долгие годы дон Писрро Альтамирно находил средства, чтобы поддерживать начинания молодого архивариуса, словно знал, что когда-нибудь придется воспользоваться его услугами. И вот теперь этот час настал. Воля провидения свершилась.

Альтамирно не успел даже допить бутылку виски, как услышал под окнами звуки подъезжавшего автомобиля. Из салона выкатился доктор Фернандо Хосе и, сжимая в руках черную кожаную папку, заторопился к дому.

– Входи, Фернандо, – распахнул дон Писрро перед гостем дверь.

– Я так торопился… Думал, что-то очень серьезное. – Архивариус прошел в гостиную.

– Ты не ошибся, так оно и есть, – заверил дон, пожимая пухлую теплую руку ученого.

Фернандо имел бледную, почти мраморную кожу, через которую просвечивала едва ли не вся кровеносная система. Видно, так выглядит вампир, выбравшийся из склепа. Впрочем, удивляться не стоило: большую часть времени доктор скрывался в глубине архива, и десять этажей, что нависали над ним, давили не меньше, чем могильная плита.

– Когда вы мне позвонили, я был у господина директора, а он у нас…

– Присаживайся, – перебил дон Писрро, показав на мягкий диван, стоявший у стола. – Ты ведь лучше всех разбираешься в культуре ацтеков?

Сцепив ладони на пухлом животе, толстяк, слегка смутившись, ответил:

– Пожалуй, я не стал бы так утверждать. Хотя… Скажу так: я один из немногих, кто действительно разбирается в их культуре.

Открыв альбом в том месте, где была закладка, дон Писрро показал на императора Монтесуму:

– Ты что-нибудь знаешь об изумруде, который Монтесума носил на шапке?

Поправив сползающие очки, архивариус проговорил:

– Разумеется. Этот изумруд – такой же символ империи, как главный храм или статуя бога Солнца. Имеется описание этого камня. Он уникален во всех отношениях, другого такого просто не существует.

– Чем же он уникален?

– Что я могу сказать… – пожал плечами толстяк. – Он очень крупный, прозрачный. Такие крупные и прозрачные изумруды встречаются один на миллион, а может, и того реже… А кроме того, на обратной стороне отчетливо просматривается крест. Этот изумруд как бы предопределил судьбу империи.

– Что стало с камнем?

– Известно, что он утерян.

– В моем кабинете висит портрет Эрнана Кортеса, на безымянном пальце у него точно такой же изумруд.

Архивариус отрицательно покачал головой:

– Боюсь, что это не так. Художник просто хотел польстить вашему предку, он был выдающийся человек… Но у нас нет свидетельств тому, что этот изумруд впоследствии достался командору Кортесу.

– А если он просто отнял его у императора? – понизив голос, предположил дон Писрро. – Как ты считаешь? Неужели он будет об этом распространяться? Как-то недостойно аристократа.

Архивариус понимающе покачал головой:

– Все это так… Частично вы уже ответили на мой вопрос, это во-первых… А во-вторых, полагаю, что этот изумруд можно было снять только с мертвого Монтесумы. Он бы никогда не отдал его живым. Император был человеком большого мужества, в сражениях он участвовал наравне с другими воинами и по праву считался среди них лучшим. Даже военачальников он отбирал по принципу личной доблести. Сначала каждый из них должен был прославить свое имя в бою.

– Вот что… Я допускаю, что этот изумруд существует. У меня есть на это причины. Ты должен разыскать его!

– Но каким образом?

– Все свои знания ты должен направить на то, чтобы узнать, где он может находиться. Меня интересует этот камень! Его могли вправить в брошь, в кулон, в браслет. Куда угодно!

– Но его также могли и распилить, – возразил архивариус. – Не забывайте, изумруд был очень крупный.

Дон Писрро на секунду задумался.

– Даже если камень уничтожен, то об этом я тоже должен знать. Такие камни не пропадают бесследно.

– Возможно, что вы правы… Я постараюсь привлечь все существующие источники, чтобы узнать о его судьбе. В таком случае мне придется съездить в Испанию и попробовать поискать его там, а это, сами понимаете, дополнительные…

– Траты тебя не должны тревожить, – перебил дон Писрро. – Расходы я беру на себя.

– Если, конечно, так…

– И еще… Если ты сумеешь доказать, что камень не уничтожен, то получишь пятьдесят тысяч песо.

– Сколько вы сказали?

– Пятьдесят тысяч песо!

Архивариус широко улыбнулся:

– За такие деньги я готов приступить к поиску немедленно.

– Это то, что я ждал от тебя. – Протянув руку, дон добавил: – Не будем тянуть время. Через два дня я жду от тебя первых результатов.

– Это трудное дело…

– Возражения не принимаются!

Проводив архивариуса, дон Писрро заметил, что виски в бутылке оставалось ровно на один палец. Вполне достаточная порция, чтобы отпраздновать начало поиска. «Как же назвала его эта колдунья?.. «Владыка людей»! А в этом что-то есть». Во всяком случае, такой титул не повредил бы ему.

* * *

Два следующих дня доктор Фернандо Хосе изучал книги и манускрипты шестнадцатого столетия. Надев белые перчатки, чтобы не повредить обветшавшие страницы, он с трепетом переворачивал листы, все более углубляясь в средневековую историю; разглядывал через увеличительное стекло гравюры, пытаясь увидеть на одеждах вельмож знакомые очертания изумруда; перебрал тонны манускриптов и писем разного содержания, однако ничего не находил. Два раза он был близок к тому, чтобы бросить порученную работу и сообщить дону Писрро о бессмысленности предпринятых поисков.

За двадцать пять лет работы Фернандо не однажды пролистал все имеющиеся источники, но в них ничего не говорилось об изделии с крупным изумрудом. На такую подробность он непременно обратил бы внимание. Достав книгу шестнадцатого века в кожаном переплете, Фернандо Хосе отстегнул массивные металлические застежки, взял ее и аккуратно открыл. Отпечатанная на толстой бумаге с красивыми цветными гравюрами на библейские сюжеты книга невольно поражала воображение. Один из рисунков показался ему особенно интересным; взяв книгу со стола, он решил рассмотреть его при дневном свете. Вдруг книга, перегнувшись, выскользнула у него из рук и с сильным стуком упала на пол.

– Проклятье! – невольно выругался доктор Фернандо.

Подняв книгу, архивариус тщательно осмотрел ее со всех сторон и, не отыскав повреждений, облегченно вздохнул. И тут его внимание привлек вчетверо сложенный листок пожелтевшей бумаги с затертыми изгибами, выпавший из книги. Взяв его, доктор Фернандо бережно развернул, стараясь не надорвать края, и увидел почти каллиграфический почерк, показавшийся ему невероятно знакомым. Это был фрагмент сохранившегося черновика. Архивариус принялся вчитываться и враз почувствовал, как лоб мгновенно вспотел. В руках он держал отрывок послания Кортеса испанскому королю. Во всех своих письмах, являвшихся выдающимися памятниками эпохи Великих географических открытий, командор описывал свои приключения. Доктор Фернандо Хосе помнил едва ли не наизусть каждое из сохранившихся четырех писем. И вот теперь ему попался фрагмент письма, не известного ранее…

«…едва остался жив и потерял на левой руке два пальца. И меня до сих пор беспокоит рана на голове. Считаю, что мне еще повезло, потому что многие мои товарищи остались калеками, кто потерял ногу, а кто руку… – Далее следовал значительный кусок затертых слов; как ни всматривался архивариус, но прочитать его не сумел… – Ваше Королевское Величество, я уже неделю добиваюсь встречи с Вами, но Ваш личный секретарь, граф Родригес Эль-Бьерсо, всякий раз откладывает аудиенцию на следующий день. Мне кажется, что он просто за что-то зол на меня и водит меня за нос. Не знаю, дошли ли до вас золотые изделия ацтеков, что я передавал Вашему Королевскому Величеству третьего мая, но сдается мне, что большая их часть была просто разворована Вашими доблестными слугами. При встрече я лично передам Вашему Королевскому Величеству изумруд императора Монтесумы, который он носил до самой своей смерти на шапке… – Вновь пошли затертые строчки, разобрать которые не удалось. – …В преданности Вашему Королевскому Величеству… капитан-генерал Эрнан Кортес».

Набрав дрожащей рукой номер телефона дона Писрро, архивариус, забыв поздороваться, произнес осипшим голосом:

– Дон Писрро, кажется, у меня есть для вас хорошие новости.

Глава 25

1797 год. Рим, Ватикан. Почетный капеллан его святейшества

Неделю назад на пути полков Наполеона Бонапарта стоял город Манту, ключ ко всем Апеннинам. Город искусств превратился в крепкий южный бастион империи Габсбургов. Предполагалось, что он станет тем орешком, о который корсиканский выскочка поломает свои челюсти. Однако ничего подобного не произошло: город пал. Но он запомнился французским войскам, привыкшим в последние годы к быстрым победам, тем, что его осада была продолжительной.

Дальше простиралась обширная Папская область и Рим. В это время он больше походил на прифронтовой город; дыхание войны ощущалось даже в Ватикане, и папские гвардейцы, одетые в необычную военную форму с чередующимися оранжевыми и синими полосами на камзоле и панталонах, боевито вышагивали по площади Святого Петра.

За долгую историю существования Папской области неприятель второй раз посягал на Рим. Впервые это случилось почти триста лет назад, когда войска императора Карла Пятого, состоящие из испанских, немецких и итальянских солдат, вторглись на территорию Рима, и швейцарские гвардейцы вступили в бой прямо на ступенях базилики Святого Петра. Почти все они погибли, но спасли жизнь и честь папе римскому Клименту Седьмому, перебравшемуся под защитой швейцарцев по секретному ходу из Ватиканского дворца в крепость Святого Ангела.

Сейчас гвардейцам предстояло вновь доказывать свою преданность, возможно ценою собственной жизни.

Усиливающийся ветер безжалостно трепал рясу, норовил оборвать пуговицы. Епископ Маттео, придерживая рукой шапочку, внимательным взглядом провожал ровные ряды швейцарцев, всматривался в их лица, пытаясь отыскать в них нечто похожее на обреченность или сомнение. Но его встречали спокойные глаза людей, готовых выполнить свой долг. А знают ли они о том, что им предстоит столь же суровое испытание, что выпало на долю их предшественников триста лет назад? Похоже, что знают. Не могут не знать! Сомнений более не оставалось – гвардейцы готовы умереть за папу римского.

– Ах, вот вы где, ваше преосвященство! А вас повсюду ищут, – услышал епископ Маттео за спиной взволнованный голос.

Повернувшись, он увидел, что к нему торопится монсеньор Фабио.

– Что случилось?

– Вас разыскивает папа.

– Я только что из библиотеки. Вы не знаете, зачем? – слегка волнуясь, спросил епископ.

– Подробностей он не сообщал, но предупредил, что дело срочное, не терпящее отлагательств.

– Хорошо. Я немедленно к нему еду.

Папские апартаменты размещались в Апостольском дворце, на площади Святого Петра. Кабинет папы и помещения для частных аудиенций находились на третьем этаже, рядом с Большим и Малым тронными залами. Всякий раз, перешагивая порог его кабинета, Маттео испытывал невольное волнение. Сегодняшний день не стал исключением. Остановившись перед высокой резной дверью, епископ унял учащенное дыхание и прошел вовнутрь.

Папа Пий Шестой сидел в кресле из слоновой кости. Через высокие окна на противоположную стену, расписанную сценами из жизни в раю, падал яркий свет.

Теперь в Пие не было ничего от того двадцатипятилетнего кардинала, у которого он, Маттео, ради озорства, будучи базарным воришкой, снял с пальца перстень. Сейчас это был человек, наделенный немалым влиянием, к слову которого прислушивались далеко за пределами Папской области. В какой-то степени он был хозяином всего католического мира.

– Садитесь, ваше преосвященство, – показал папа на свободный стул.

Как и всякий человек, Пий Шестой не был лишен слабостей, и большая часть его церковных деяний сводилась к тому, что он организовывал празднование юбилейного года, где допускалось особое отпущение грехов. Папа столь часто грешил, что порой казалось, будто бы подобные мероприятия он организовывал исключительно для себя.

Тридцать лет назад епископ Маттео связал свою судьбу с братством иезуитов и не мог простить папе роспуск ордена, чье решение сильно ударило по всему католицизму. Однажды в кругу иерархов Маттео резко осудил приказ папы. А на следующий день Пий Шестой, не прощавший даже малых обид, вызвал его к себе в кабинет и велел возглавить миссионерство в Мексике. Миссионерство прошло успешно, за что Маттео получил орден Святого Людовика из рук самого его святейшества. Сейчас эта была вторая встреча с папой после его возвращения.

– Вы знаете, зачем я вас позвал? – спросил Пий Шестой.

– Я могу только догадываться, ваше святейшество, – негромко произнес отец Маттео. – Наполеон Бонапарт?

– Вы, как всегда, проницательны, епископ. А это означает, что я не ошибся в своем выборе. Наполеон захватил Урбино, Болонью, Феррару; теперь на очереди Папская область. Недавно от этого корсиканского выскочки я получил письмо, он предлагает мне отказаться от светской власти. Каков нахал!

Возможно, что Пий Шестой обладал некоторыми грехами, но уж в чем ему не откажешь, так это в самопожертвовании. За свои идеалы он способен был отдать жизнь. Военные действия, развернувшиеся на границах Папской области, негативно отразились на его внешности. На высоком выпуклом лбу отчетливо обозначились морщины; кожа на скулах пообвисла.

Его папство, длившееся свыше двадцати лет, было едва ли не самым длинным в столетии. А молодым прихожанам казалось, что Пий Шестой просто родился папой римским. Всем своим обликом он всегда излучал уверенность, его слова обладали проникновенностью и твердостью одновременно. Но сейчас перед Маттео сидел старик, сомневающийся в собственных силах. Государству, которому он посвятил всю жизнь, которое возглавлял столь длительное время, грозила смертельная опасность. Беспощадный враг уже стоял у порога, громко стучал алебардой в запертые двери и желал разорить порядок, державшийся многие столетия. У его государства не имелось достаточно сил, чтобы противостоять наступлению, а у кардиналов, подпиравших папский престол, – должной воли.

Отец Маттео как никогда остро осознал, что папа Пий Шестой остался в полнейшем одиночестве.

– Что вы будете делать, ваша светлость? – спросил он, испытывая к понтифику сочувствие.

Возможно, что именно в эту минуту папа пожалел о роспуске ордена иезуитов, чье влияние при королевских дворах было когда-то безмерно. Это был тот цемент, который мог сплотить королевства в единое целое и противостоять Наполеону Бонапарту.

– Рассчитываю на преданность Бурбонов, а также на Австрию. Хотя они сами далеко не в лучшем положении. Как бы там ни было, но мы должны собрать собственное воинство и выдвинуть его навстречу Наполеону.

– Наполеон объявил Риму войну?

Едва заметно кивнув, папа ответил:

– Два часа назад мне принесли от него депешу… Но это еще не все. Со своей стороны Наполеон требует от меня, как главы Рима, немедленной капитуляции. В противном случае обещает взять меня под стражу и держать в крепости до конца моих дней. Смерть меня не страшит, меня пугает другое – папскому государству, построенному нашими великими предшественниками, грозит гибель от антихриста, замахнувшегося на святой престол!

У Пия Шестого изначально было все, чтобы стать великим понтификом. Ему следовало возглавить орден иезуитов, преумножая его могущество и влияние католической церкви, но где-то в середине своего жизненного пути он размяк и все свои силы растратил на организацию церковных празднеств.

– Этого не будет, ваше святейшество! – невольно воскликнул Маттео.

– Мне знакома порода таких людей, как Бонапарт. Не пройдет и пяти лет, как он захочет, чтобы папа римский объявил его императором и лично надел на его голову корону. Сейчас ни один король не смеет противиться его воле. Каждый из них всецело зависит от его многочисленных прихотей. А теперь он пожелал иметь ручного понтифика. Возможно, что мы проиграем в этой войне, но мы обязаны оказать Наполеону сопротивление. На нас смотрит весь христианский мир. В ближайшие часы мы выступаем навстречу корсиканцу.

Епископ Маттео старался не показать своего удивления. В прежние времена папа римский не бывал с ним столь откровенен. Порой ему казалось, что понтифик давно позабыл о его существовании. Ему бы сейчас собрать кардиналов и поведать о надвигающейся угрозе, а он беседует с епископом далеко не самой влиятельной епархии.

– Как мне помочь государству, ваше святейшество? – спросил Маттео, понимая, что был вызван не случайно. Понтифику свойственно досконально обдумывать каждое свое решение.

– Вместе с папским войском на войну отправятся кардиналы. Но ни одному из них я не могу доверять. Уж слишком роскошную жизнь они проводят в Риме и за собственное благополучие готовы продать половину папских земель. Никто из них не прошел через те лишения, что выпали на вашу долю. Кажется, вы были карманником, отец Маттео?

– Среди отпрысков герцога Фарнезе карманников нет, – едва улыбнулся епископ, подумав о том, что папа не мог не помнить о том, что когда-то он украл у того кардинальский перстень. – Это было в другой жизни.

– В другой жизни вас били за воровство?

– Да, святой отец, мне крепко доставалось, – признался Маттео.

– Били кнутами?

– Случалось. Честно говоря, я до сих пор не пойму, почему меня не прибили.

– Видно, Господь оберегал вас для того, чтобы подготовить к главному испытанию в своей жизни, – серьезно отозвался Пий Шестой.

– Я весь в вашем распоряжении, ваше святейшество.

– Я могу опереться на то, что сопротивляется. Теперь я понимаю, что был не прав, когда распускал орден иезуитов. Они слеплены совершенно из иного теста и не похожи на других монахов. Уверен, что даже сейчас, после роспуска, они не исчезли, а лишь укрылись в катакомбах от гонений. Признавайтесь, вы иезуит?

Особенность иезуитов заключалась в том, что они могли скрывать свою принадлежность к братству за светским образом жизни; им разрешалось носить мирскую одежду, но при этом продолжали оставаться священниками.

– Да.

– Я бы хотел, чтобы вы находились вместе с моим воинством, вдохновляли его божьим словом и своим личным примером. Вы можете облачиться в светское платье, – разрешил понтифик, – иезуитам это не возбраняется.

– Даже если я сниму светское платье, то не сниму епископский перстень. – Отец Маттео положил на стол ладонь, на безымянном пальце которой полыхал золотой перстень с крупным изумрудом.

– Это изумруд Монтесумы?

– Именно так.

– Перстень можете не снимать, это ваше право. Я подпишу распоряжение, что с сегодняшнего дня вы можете именоваться титулом «почетный капеллан его святейшества».

– Спасибо, ваше святейшество, – сдержанно ответил отец Маттео. – Считаю этот титул всего лишь авансом перед предстоящим сражением. Уверяю вас, я буду хорошим капелланом.

Глава 26

Кукольные дела

Накануне вечером позвонил Владлен и сообщил, что перезвонит часов в десять, чтобы сообщить время сделки. Алексей Павлович Таранников, поднявшись рано утром, находился в приподнятом настроении. Пройдет каких-то несколько часов, и он станет обладателем уникальной вещи, о которой мечтал всю жизнь! Тщательно побрившись, он с удовольствием отметил, что, несмотря на тревожную ночь, выглядит великолепно. И вообще, Алексей Павлович обратил внимание на странную закономерность своего организма – адреналин всегда действовал на него благотворно.

С полчаса назад позвонили Кент с Упырем, сообщили, что находятся по дороге к его дому, и Таранников велел им быть на связи. Так что день начинался благоприятно.

Одевшись неброско – в привычные джинсы и в рубашку светлого цвета, – Алексей Павлович открыл кейс, в котором лежали заготовленные деньги, и довольно хмыкнул. Если все пройдет именно так, как он и планировал, то он заполучит не только яйцо Фаберже, но и оставит при себе кровные сбережения.

Зазвонил телефон. На экране высветился номер Владлена.

– Слушаю, – коротко произнес Таранников, стараясь придать своему голосу некоторую беспечность. Очень хотелось верить, что так оно и вышло.

– Предлагаю совершить сделку по адресу: Аграрная, восемнадцать, квартира шесть.

Алексей Павлович невольно нахмурился. Это был первый неприятный сюрприз, и хотелось верить, что он будет последним. Обычно в деловых переговорах Кощей предпочитал сам задавать тон и особо важные встречи проводить на своей территории. Кроме обычного психологического преимущества, что всегда дают родные стены, можно было как следует подготовиться и уберечься от разного рода неприятностей.

А вдруг парни куда более ушлые, чем представлялось поначалу, и надумают облегчить его на несколько миллионов долларов? Такой поворот событий не стоило сбрасывать со счетов, нужно быть готовым к любому варианту. Он не первый год работает с людьми и не раз имел возможность понаблюдать, как быстро могут меняться убеждения, если вдруг на кону появляются огромные деньги.

Но все-таки следовало вести себя осмотрительно, как если бы ничего не произошло. Подозрения ни в коей мере не должны отражаться на деловых отношениях.

– Почему именно там? – с полнейшим равнодушием в голосе отреагировал Алексей Павлович.

– Потому что мы проживаем по этому адресу. Не хотим рисковать артефактом, а вдруг еще вляпаемся в какую-нибудь скверную историю. Спросят, откуда у нас взялось яйцо Фаберже, придется как-то объяснять… А делать этого не хочется.

Таранников понимал, что в доводах Лозовского присутствовал определенный резон, но все-таки чувствовал себя как облапошенный.

– Хорошо, пусть будет так.

– Вы приедете один? Или еще кого-нибудь прихватите?

– В руках у меня будет три миллиона долларов… Так что предпочитаю сопровождение. А разве ты будешь один?

– Нет, я тут нанял охрану.

– Ах, вот как… Тогда давай сделаем вот что: уравновесим наши силы. Пусть с каждой стороны будет по два человека, больше не нужно. Чего же нам базар устраивать?

– Тоже верно, – охотно согласился Владлен. – Так и поступим. Когда мне вас ждать?

– От меня к вам ехать минут сорок, так что буду где-то через час.

– Договорились.

Едва Таранников отключил телефон, как в дверь коротко позвонили. Глянув в глазок, он увидел Упыря с Кентом, стоящих с унылыми физиономиями: то ли еще не проснулись, то ли полагали, что в квартире их ожидает плаха. В последнее время минорный тандем вызывал в нем немалое раздражение, но Алексей Павлович старался держать эмоции на контроле, понимая, что в ближайшее время иной рабочей силы не предвидится.

Открыв дверь, он поднял заготовленную сумку и вышел навстречу.

– Все, отправляемся! Едем на Аграрную, сделка состоится там. – Строго посмотрев на Упыря, спросил: – Не забыл, что должен делать?

Тот скривил губы, изобразив нечто похожее на улыбку, и бодро ответил:

– Не забыл. Сделаю все, что нужно. Как только вы подадите мне сигнал, я тотчас поменяю деньги на «куклу».

– Все верно, – кивнул Таранников. – Сумка с «куклой» при тебе?

– Да, она в машине.

– Превосходно! – сказал Алексей Павлович и сбежал по лестнице.

Глава 27

1797 год. Италия. Смерть капеллана

Настроив подзорную трубу, отец Маттео глянул на ровные ряды французских пехотинцев. Немного в стороне, на пригорке под широким навесом, спасающим от палящего солнца, он рассмотрел пестрые мундиры генералитета. Среди множества лиц епископ сумел даже разглядеть главнокомандующего армией Наполеона Бонапарта, сидевшего на плетеном стуле. «Стало быть, вот такую личину имеет Антихрист, осмелившийся двинуть войска на Папскую область».

Для больших дел корсиканец был вызывающе молод, не более тридцати лет. Сухощавый, с резкими нервными движениями. Широко расставленные крупные глаза и тяжеловатый волевой подбородок делали его лицо выразительным. Бонапарта можно было бы назвать даже привлекательным, если бы не большой нос, производивший зловещее впечатление.

На переднем плане с пиками в руках гарцевал отряд уланов. Немного позади, выстроившись в боевой порядок, терпеливо дожидалась приказа пехота. Французы готовились к бою. Дни сражений в войсках Наполеона рассматривались как большой праздник, а потому армия одевалась в парадные мундиры. От обилия цветов просто рябило в глазах. На киверах и шапках густым лесом развевались султаны.

Вот один из офицеров – высокий горбоносый брюнет в черном однобортном фраке, в белых кюлотах, укороченных до колен штанах, и такого же цвета чулках с черными туфлями – стремительным шагом подошел к Наполеону и что-то быстро ему зашептал. Чем-то неуловимым подошедший офицер напоминал ему важного ворона, расхаживающего по распаханной пашне. Наполеон коротко ответил, и офицер тотчас побежал к полкам солдат, одетых в одинаковые синие суконные однобортные жилеты.

– Возьмите, – вернул епископ подзорную трубу капитану швейцарских гвардейцев.

В расположении итальянской армии среди шинелей, фраков и плащей разлинованными костюмами выделялись три десятка швейцарских гвардейцев, решивших на поле сражения доказать верность престолу. К ним успели привыкнуть, а командование намеренно не выделяло их среди прочих солдат. В открытых взглядах гвардейцев не было ни тени сомнения в выбранном пути. Они были готовы к смерти.

– Что скажете, ваше преосвященство? – спросил капитан.

– Лучше зовите меня капелланом. Теперь я такой же солдат, как и все.

– Хорошо, господин капеллан.

– Кажется, сейчас начнется.

– Войска уже приведены в боевую готовность, исполняются последние приготовления.

– У вас найдется для меня форма гвардейца? – неожиданно спросил епископ.

– Зачем она вам, господин капеллан? – удивился капитан.

– Я хочу поддержать понтифика на поле сражения.

Глаза капитана расширились.

– Простите… Не понял.

– Я хочу быть там, куда меня отправил папа. Это моя война с Антихристом за веру. Более благодатной смерти трудно пожелать.

– Но вы священник… Вы возьмете оружие?

– Мое оружие – вера и крест. Этого будет вполне достаточно, чтобы убедить противника в своей правоте.

– Не уверен, что папа одобрил бы ваше решение снять сутану и облачиться в костюм гвардейца.

– Иезуит может прятаться под любой одеждой, – сдержанно напомнил отец Маттео. – Даже под сутаной епископа.

– В таком случае, я распоряжусь принести форму, – сказал капитан. – Капрал! – подозвал он одного из гвардейцев. – Принесите для его преосвященства… для господина капеллана гвардейский костюм.

– Слушаюсь, господин капитан, – охотно ответил капрал, не удивившись столь необычному приказу.

Через несколько минут он вернулся с отглаженной формой папского гвардейца:

– Прошу, господин капеллан.

Не стесняясь направленных взглядов, отец Маттео снял шапку епископа и, расстегнув сутану, стянул ее с себя, после чего уложил в стопку. Затем неторопливо надел камзол и брюки гвардейца.

– Господин капеллан, я бы посоветовал вам надеть морион, – протянул капрал шлем с высоким гребнем.

– Это лишнее, – отстранил протянутые руки епископ, – мне будет довольно берета. Командуйте, капитан, теперь я один из вас.

– Что ж, господин капеллан, тогда прошу вас стать в строй… Через минуту – война!

Ряды швейцарцев раздвинулись, впустив в себя еще одного гвардейца. Единственное, что отличало его от прочих, так это епископский перстень с крупным изумрудом на правой руке.

– Может быть, шпагу, господин капеллан? – спросил капитан. – Так оно как-то вернее.

– Нет, – отрицательно покачал головой отец Маттео, – со мной слово божье.

Теперь, когда войска папы римского выстроились в боевые ряды полков, было видно, что они значительно уступали французской армии в численности. Перевес в вооружении также был на стороне французов. Артиллеристы уже выкатили на передний рубеж пушки. Полковник-артиллерист, явно нервничая перед предстоящим сражением, громко наставлял пушкарей:

– Стрелять только по моей команде, пусть подойдут поближе! Мы тогда всыплем этим французам по первое число!

Метрах в ста от гвардейцев расположился эскадрон уланов, присланных в помощь папе римскому герцогом Миланским. Возбужденные предстоящим сражением, они весело смеялись и шутили.

С французской стороны громко ахнули пушки, пустив тяжелые облака дыма, чей грохот, несмотря на длительное ожидание, показался неожиданным. Выпущенные ядра угодили точно в центр пехотного полка, расстроив его ряды. Упали убитые; совсем рядышком, задетый осколком в руку, вскрикнул гвардеец-капрал.

С итальянской стороны неровным залпом отозвались пушки, не причинив особого вреда наступающей французской пехоте.

– За престол! За папу!

– За Христа! – услышал отец Маттео собственный голос и вдруг понял, что рука высоко вскинула руку с крестом, а ноги понесли его прямо на колыхающиеся ряды французов, встречавших папские полки с перекошенными от криков ртами, ощетинившимися гранеными штыками.

Вдруг совсем рядышком что-то крепко ухнуло. Окружающее перестало интересовать. Ноги вдруг отказались слушаться. Отцу Маттео казалось, что он по-прежнему продолжает кричать, вдохновляя своим героизмом гвардейцев, но в действительности из его горла вместе с кровавой пеной вырывался только хрип. Колени под тяжестью тела подогнулись, и епископ упал лицом на разрыхленное поле.

Глава 28

Хранилище банка

Лозовский понимал, что вряд ли в его жизни случится более важная сделка, чем предстоящая, а потому постарался подготовиться к ней как можно обстоятельнее.

Сделку планировалось проводить в зале, где стоял большой стол и было достаточно места, чтобы пересчитать деньги, а потому все старые кресла перетащили на кухню; на них должны были расположиться сопровождающие. Осмотрев приготовления, Владлен остался доволен, теперь следовало ждать гостей.

– Вы будете сидеть на кухне вместе с людьми Таранникова, – обратился он к Игорю. – Я там для вас все приготовил: чаек, бутерброды, так что угощайтесь!

– Разберемся, – одобрительно кивнул тот.

Одетый в джинсы и в просторный пиджак темно-синего цвета, под которым скрывался бронежилет, он ничем не отличался от остальных. Лишь боковой карман, заметно оттопыривающийся, заставлял поверить, что он человек серьезный.

– Конечно, ничего из ряда вон выходящего произойти не должно, но, как говорится, береженого бог бережет!

– Все правильно. Мы вдвоем будем здесь, – показал Игорь на долговязого рябого младшего сержанта. – А еще одного с автоматом я поставлю у двери. Четвертый будет за рулем. Договорились?

– Самое то, – довольно улыбнулся Владлен.

Младший сержант с надеждой поглядывал на кухню. Вместо предполагаемого перерыва на обед он был вынужден отправиться на какую-то сомнительную квартиру, а потому причиненные неудобства решил компенсировать едой.

– А мне что делать? – спросила Людмила.

– Поможешь ребятам, – сказал Лозовский. – Чай разольешь, бутербродиков еще приготовишь.

– Хорошо.

Ровно через час в квартиру позвонили. Открыв дверь, Владлен увидел Таранникова с двумя сопровождающими. К своему немалому изумлению, в одном из вошедших, высоком плотном блондине, он узнал владельца «Bentley Azure», – в его машину с неделю назад въехала сестра.

– Вот так встреча, – невольно выдохнул Владлен. – Уж никак не ожидал тебя здесь увидеть. Но, кажется, мы этот вопрос уже утрясли; я отдал деньги сестре, она должна была расплатиться.

– Все так, – вяло отреагировал сопровождающий. – Твои документы я ей передал. Так что все без обид. Не думал, что такие встречи возможны, однако вот оно как бывает…

– А машину починил?

– Да, царапину заделал. Так что как новенькая. – Широко улыбнувшись, добавил: – Могу как-нибудь прокатить.

– Не нужно, – быстро отреагировал Владлен. – У меня своя есть.

Пожав плечами, блондин отвечал:

– Как знаешь.

– Садитесь, – справившись с замешательством, показал Владлен Таранникову на кресло, стоявшее у стола. – А вы на кухню, – посмотрел он на владельца «Бентли».

Тот перевел взгляд на Алексея Павловича и, дождавшись одобрительного кивка, вместе с приятелем составил компанию полицейским, уже расположившимся за столом.

– А вы основательно подготовились, – кивнул Таранников в сторону кухни.

– Вы не подумайте, что мы вам не доверяем, просто вокруг всегда очень много случайных людей. Кто-нибудь мог ненароком проговориться в каком-нибудь обществе, а его слова могли дойти до нежелательных особ… В общем, мы решили оградить нашу сделку от возможных случайностей.

– Что ж, правильно, и нам как-то безопаснее.

Подошла Людмила, расставила на столе чашки с кофе:

– Угощайтесь.

– Спасибо. Тогда начнем?

– Пожалуй.

– Прежде чем, так сказать, приступить к финансовой части, нам бы хотелось увидеть предмет… из-за которого мы сюда пришли.

– Разумно, – согласился Лозовский.

Отхлебнув кофе, он подошел к буфету и, распахнув дверцу, вытащил из него небольшую шкатулку.

– Вот это новость! – весело воскликнул Алексей Таранников. – Оказывается, вы, ребята, большие оригиналы. Вы так и хранили яйцо Фаберже в этом буфете?

Подействовала ли выпитая чашка кофе или непринужденность, с какой заговорил Алексей Павлович, но нервное напряжение, тяготившее всех в последние несколько часов, неожиданно спало. Взамен пришло успокоение. Однако расслабляться не стоило. Из кухни раздавался оживленный разговор: парни сыпали анекдотами и, по всему видать, были весьма довольны общением.

– Вовсе нет. Мы принесли его буквально пару часов назад. Держали в Сберегательном банке, – соврал Владлен. – У них там ячейки недорогие. А то мало ли что… Могли ограбить по наводке или какие-нибудь залетные вломились бы, чтобы достать деньги на дозу.

– Тоже верно… Вот у меня есть приятель, один очень известный коллекционер антиквариата; так к нему трижды в квартиру пытались залезть. А у него такие вещи, что о-го-го! Одни только картины на полтора миллиона долларов потянут. Я ему все говорил: поставь сигнализацию, а он отмахивался. А в прошлом месяце отъехал к себе на дачу, всего лишь часа на три, так у него все вынесли, вплоть до коврика!

– Он заявил?

– Заявил. А что толку? Все равно не нашли и не найдут! А потом ведь домушники знали, с кем имеют дело; большая часть его коллекции досталась ему, так сказать, неофициальным путем, и засвечивать ее он не хотел. Ведь вы же тоже ко мне не случайно обратились?

На мгновение губы Алексея Павловича тронула улыбка, о причинах которой никто из присутствующих знать не мог: в коллекции ограбленного коллекционера находились полотно Рубенса и рисунок Пикассо, которые он не однажды просил коллекционера продать, но всякий раз получал категорический отказ. Так что когда к Алексею Павловичу обратились с предложением приобрести знакомые шедевры, он, долго не раздумывая, купил по дешевке.

– Если, конечно, так… – вынужден был согласиться Владлен.

– Давайте показывайте.

Лозовский поставил на стол шкатулку и бережно приподнял резную крышку.

– Мне можно осмотреть яйцо? – спросил Алексей Павлович. – Знаете ли, хочу убедиться, что действительно все в порядке; все-таки не пять копеек отдаю.

– Пожалуйста. Только поаккуратнее, прошу вас.

– Разумеется… Я все понимаю.

Таранников притронулся к эмалированным пластинам, чувствуя, как его душу переполняет восторг. От накативших волной переживаний вдруг захотелось кричать во весь голос. Обладание столь красивой вещью может осчастливить даже самого горемычного человека, а самодостаточного сделать еще сильнее.

Эмалированное пасхальное яйцо со вставками из платины, украшенными драгоценными камнями, было закреплено на небольшой металлической подставке из четырех ножек. На маковке была установлена миниатюрная корона, а по обе стороны от нее крылья из золота. Изделие выглядело совершенным.

– Оно великолепно, – с восхищением изрек Алексей Павлович, поворачивая яйцо во все стороны.

Осторожно поставив яйцо Фаберже на стол, он достал увеличительное стекло и принялся осматривать его со всех сторон, словно намеревался выявить дефект. Но работа ювелира была безукоризненна. На внутренней стороне одной из ножек было запечатлено личное клеймо Фаберже и полное имя ювелира, написанное кириллицей. А рядом еще две крохотные буковки – инициалы мастера, отвечавшего за выполненную работу. Подделать яйцо, как и само клеймо, было невозможно, а следовательно, в его руках был подлинник.

Лозовский не торопил Таранникова, времени было достаточно: пусть полюбуется.

Наконец Кощей поднял на Владлена повлажневший взор (неудивительно, встреча с прекрасным даже самого черствого человека делает немного сентиментальным), аккуратно положил яйцо в шкатулку и произнес негромко:

– У меня нет никаких нареканий.

– Я не сомневался.

– Держите, пока оно ваше. Но уже ненадолго… Эй, где вы там? – громко позвал Таранников. – Гвардия!

Смех на кухне тотчас прекратился, и в комнату вошел высокий плотный блондин. Следом, чуть ссутилившись, вошел другой сопровождающий.

– Гриша, вот что, – обратился Алексей Павлович к блондину, – постойте пока здесь.

– Хорошо.

Поставив на стол объемную сумку, Кощей щелкнул замками и, чуть помедлив, надо полагать, подчеркивая торжественность момента, раскрыл. Внутри нее лежали пачки долларов, перетянутые обыкновенным шпагатом.

– Сколько здесь?

– Как и договаривались. Здесь триста пачек, в каждой по сто штук. Итого три миллиона. Будем пересчитывать?

– Конечно.

– Разумно, – произнес Алексей Павлович, – на вашем месте я сделал бы то же самое.

Перевернув сумку, он вытряхнул деньги на стол, которые рассыпались неровной кучей. Получилась некая сюрреалистическая картина, в которую не хотелось верить. И в то же время более волнующего зрелища Влад в жизни не ощущал. Пачки денег означали только одно: прощай навсегда, бедная жизнь! Более не следовало заботиться о куске хлеба на ближайшие годы; можно было даже прикупить домик где-нибудь на берегу теплого моря и, нежась на песчаном пляже, поживать себе в собственное удовольствие. Черт возьми, как все-таки приятно ощущать себя состоятельным человеком!

Владлен подошел к столу и взял верхнюю пачку. Некоторое время он просто вертел ее в руках, разглядывая со всех сторон; даже понюхал, явно наслаждаясь запахом «загнивающего Запада». Сорвав шпагат, пролистал, просмотрел нумерацию банкнот (не одинаковые ли?). Старался поступать с некоторой ленцой, как если бы ему не раз приходилось пересчитывать миллионы, но чувствовал, что получалось явно фальшиво: руки сделались деревянными, а кончики пальцев слегка подрагивали. Владлен невольно поймал себя на желании выразить свои чувства. Захотелось с восторженным криком подбросить пачку высоко вверх, чтобы деньги рассыпались во все стороны веером, а потом искупаться под этим долларовым дождем; хотелось раскидать их по полу, схватить в охапку, уткнуться в доллары лицом и вдыхать вонючую типографскую краску. Однако следовало поступать благоразумно. Совершенно не та ситуация, чтобы безумствовать.

Повернувшись к Шелестову, в лице которого он прочитал точно такую разноречивую гамму чувств, что испытывал сам, Влад как можно спокойнее произнес:

– Назар, давай пересчитаем. Счетную машинку подготовил?

– Да, она у меня с собой, – отчего-то осипшим голосом отозвался напарник.

– Вот и отлично, – бодро проговорил Лозовский, вставив пачку денег в приемник.

Машина пересчитала деньги. Владлен одобрительно кивнул – в пачке оказалось ровно десять тысяч долларов. Ни одной фальшивой.

Алексей Павлович стоял в сторонке и вяло улыбался:

– А вы молодцы, солидно подошли к делу.

– Мы понимаем, что вы не собирались нас обманывать, но все-таки очень большая сумма… Могут быть фальшивые деньги, в наше время их изготовляют качественно.

– Все так…

На пересчет денег ушло около полутора часов. Но процедура была приятная, время пролетело быстро. Людмила, вооружившись ножницами, расторопно перевязывала деньги жгутом в более крупные пачки. Действовала она ловко, даже с некоторым артистизмом, как если бы всю жизнь занималась подсчетом денег. Когда была перетянута последняя пачка, Лозовский повернулся к Назару:

– Конверты заготовил?

– Да. Они при мне, – все тем же сиплым голосом отозвался Назар, поглядывая на деньги.

Он пододвинул к себе небольшую сумку и вытащил из нее связку бумажных темно-коричневых почтовых, ничем не примечательных конвертов для бандеролей.

Алексей Павлович подошел к окну и закурил, пуская тонкую струйку через распахнутую форточку. Лозовский оказался не таким простаком, каким представлялся поначалу: сумел настоять на том, чтобы провести сделку на своей территории, для пущей безопасности пригласил полицию и вот теперь выдумал какой-то трюк с конвертами… Повернувшись к Владлену, он беспечно спросил:

– С деньгами, надеюсь, все в порядке?

– Да.

– А позвольте полюбопытствовать, для чего вам нужны конверты?

– Все очень просто, – с готовностью ответил Владлен, засовывая в пакет очередную заготовленную пачку. – Все это делается для банка.

– Я никогда не слышал о таком. Может, сейчас в банках действуют какие-то новые инструкции?

– Правила все те же. Но в банке работают разные люди, и им не нужно знать, какую сумму мы кладем в банк.

Владлен принялся перекладывать деньги в сумку, припасенную ранее. Алексей Павлович натянуто улыбнулся: поменять деньги на «куклу» более не представлялось возможным.

– Остроумное решение.

С деньгами Таранников расставаться не собирался, а потому разработал несколько планов возврата своих денег, на разные случаи. Первый, наиболее простой, – выследить месторасположение Лозовского и просто элементарно ограбить. Второй вариант заключался в том, чтобы вырвать сумку, когда компания будет выходить из машины. Третий, наиболее остроумный, заключался в том, чтобы подменить сумку на точно такую же, подстроив небольшую дорожную аварию. За время, пока они будут дожидаться автоинспекцию и выяснять суть дела происшествия, можно будет без суеты поменять сумку. Его люди, находившиеся в соседнем переулке в стареньком «Вольво», только и дожидались от него отмашки, чтобы ударить машину Лозовского в багажник.

Следовало придумать что-нибудь новое. Хотя элементарное ограбление тоже не стоило сбрасывать со счетов.

Уложив всю наличность в пронумерованных конвертах в сумку, Лозовский закрыл ее на ключ и передал Алексею Павловичу:

– Пожалуйста, возьмите.

– Хорошо.

– Яйцо Фаберже пока останется с нами. В банке мы осуществим обмен.

– Договорились.

– Сейчас мы едем в банк.

– Это далеко?

– Нет, минут десять, – успокоил Лозовский. – Мы едем первыми, а вы следуйте за нами.

– Вы уж только не торопитесь, – усмехнулся Таранников, – а то ведь мы можем и отстать.

– Ничего, если что, мы подождем. Людмила, ты останешься в квартире. Делать тебе там нечего.

– Как скажешь.

Владлен взял шкатулку, сиротливо стоявшую на столе и, аккуратно уложив ее в другую сумку, также закрыл на ключ. Отсюда она никуда не денется.

– Пойдемте… Игорь, – окликнул он охранника, расположившегося на кухне.

– Закончили? – спросил полицейский.

– Да, уже едем.

Быстро спустились по лестнице. У входа с унылым выражением дежурил третий полицейский (вот для кого время тянулось медленно).

– Сделаем вот что, – проговорил Игорь. – Вы садитесь в нашу машину, – сказал он Владлену, показав на полицейский «уазик», – а ты, Миша, – повернулся он к другому полицейскому в широком пиджаке, из-под которого выпирал бронежилет, – поедешь в машине Алексея Павловича. Мало ли что… Нам не нужны случайности.

– Договорились, – охотно отозвался тот, направляясь к машине.

– Вижу, что у вас все продумано, – одобрительно проговорил Таранников. – Пусть так и будет. – Дождавшись, когда Лозовский отойдет, обратился к Иннокентию, слегка повысив голос: – Ну, чего стоишь? Иди в машину, садись за руль. А ты, Гриша, останешься дежурить около банка и посмотришь, вышли ли они с деньгами. Если деньги при них, тогда проследишь за ними. Посмотришь, куда они поедут. А там решим.

– Хорошо.

Отъехав от дома, «уазик», как бы приглашая следовать за собой, включил «мигалку», и машины устремились следом.

До банка добрались за пятнадцать минут. Выходя из машины, Лозовский сказал:

– Игорь, жди моего звонка, как и договаривались. А я пойду с Михаилом.

В банке под присмотром заместителя начальника управляющего Никанора Глебовича Ерофеева вчетвером прошли в хранилище – довольно просторное помещение, где вдоль стен были встроены банковские ячейки из титана. Михаил с Григорием остановились у дверей, а Лозовский с Таранниковым вместе с заместителем управляющего углубились в хранилище.

– Это ключ от вашей ячейки, номер пять, – отдал Никанор Глебович Лозовскому длинный ключ с многочисленными зазубринами. – А вот это ваш, – передал он ключ Таранникову. – У вас будет шестьдесят четыре.

– Давайте отойдем в сторонку. – Алексей Павлович сделал несколько шагов в угол помещения. Заместитель управляющего шагнул за ним. – Бывает так, что я в силу своей работы не могу появляться в банке, в то время как ценности, хранящиеся в ячейке, мне будут нужны. Можно ли сделать так, чтобы вместо меня ячейкой по моему распоряжению воспользовался другой человек?

– У нас предусмотрена такая услуга, – охотно ответил заместитель управляющего. – Вы хотите оформить прямо сейчас?

– В следующий раз мне трудно будет найти время.

Открыв папку, Никанор Глебович вытащил несколько листочков и заговорил:

– Договор стандартный. Вам нужно будет только поставить свою подпись. Вы будете владельцем ячейки, но в случае необходимости можете передать ключ своему доверенному лицу. Ему нужно просто будет пройти регистрацию, показать паспорт и…

– А если без регистрации и без паспорта? Так сказать, только на основании ключа, который он вам покажет?

– Такие договоры мы тоже заключаем, хотя и не часто.

– Прекрасно! Я бы хотел заключить именно такой договор.

Полистав бумаги, Никанор Глебович отобрал несколько нужных листков:

– Возьмите. Вы будете подписывать сейчас?

– Да, конечно. Где?

– Ниже, пожалуйста, там, где галочка. В двух экземплярах.

Таранников размашисто расписался на обоих листочках.

– Один экземпляр можете взять себе, – лучезарно улыбнулся заместитель управляющего, просовывая договор в прозрачный файл. – Это ваш!

Алексей Павлович взял договор и, быстро прочитав, удовлетворенно кивнул и уложил его в папку.

– У вас есть ко мне еще какие-нибудь вопросы?

– Как будто бы нет.

– Тогда давайте вернемся к остальным. – Лозовский в ожидании посмотрел на подошедшего Никанора Глебовича. – Вы готовы?

– Да.

– Пожалуйста, можете начинать. – Заместитель управляющего отошел в сторонку, тем самым как бы предоставляя клиентам некоторую конфиденциальность.

Владлен приблизился к своей ячейке и, открыв ее, вытащил металлический ящик, выполненный из титанового сплава. У противоположной стороны открывал ячейку Таранников. Ящики поставили на стол, стоящий в самом центре комнаты.

– Приступим? – спросил Владлен с улыбкой.

– Я не возражаю, – охотно откликнулся Таранников. – Вот возьмите ключ от сумки, можете открывать.

– А вот вам ключ от моей сумки, – проговорил Владлен, протягивая небольшой ключ.

Алексей Павлович, кивнув, открыл сумку и вытащил из нее шкатулку. Приоткрыв крышку, он некоторое время любовался яйцом Фаберже, отчего на его губах запечатлелась довольная улыбка, а потом решительно положил шкатулку в титановый ящик.

Лозовский открыл ключом сумку, внутри которой аккуратными стопками лежали заклеенные конверты. Не удержавшись (мало ли чего!), он поднял один из них и, распечатав, заглянул вовнутрь. В конверте, перетянутая шпагатом, лежала пачка долларов.

– Все в порядке? – спросил Алексей Павлович.

– Да.

Подняв свой ящик, Кощей задвинул его на прежнее место и закрыл на ключ.

– Теперь оно отсюда никуда не денется, – с облегчением произнес он.

Таранников, попрощавшись, ушел, а Лозовский задержался.

Владлен распахнул сумку и сложил с десяток пачек в ящик (пусть останутся в банке на крайний случай), после чего задвинул его на прежнее место и повернул ключ. Заместитель управляющего не торопил Лозовского, стоял в сторонке.

Влад посмотрел на часы. Времени прошло достаточно, чтобы Алексей Павлович отъехал от здания банка.

– У вас все? – любезно поинтересовался Никанор Глебович.

– Почти, – ответил Лозовский, застегнув сумку. – Можно выходить. Я у вас вот что хотел спросить: у вас будет свободная комната, где я мог бы привести себя в порядок, что ли…

Брови заместителя управляющего удивленно изогнулись: весьма беспокойные клиенты попались.

– У нас есть комната для переговоров… Сейчас она как раз свободна. Вас устроит?

– Вполне. Я вас долго не задержу.

– Тогда пойдемте. Вы зайдете вдвоем?

– Да.

Никанор Глебович набрал цифровой код и пропустил в раскрывшуюся дверь хранилища клиента:

– Прошу вас.

– Благодарю. – Лозовский вместе с Михаилом вышли в коридор.

– Вот сюда, пожалуйста, – толкнул банкир соседнюю дверь. – Здесь вас никто не побеспокоит.

– Я ненадолго, – сказал Владлен, закрывая за собой комнату. Оставшись один, он тотчас вытащил из кармана мобильный телефон: – Игорь?

– Да. Как прошло?

– Как и задумано. Вызови своего напарника из машины, подходите в комнату для переговоров, я вас там жду.

– Что-нибудь случилось? – послышался встревоженный голос.

– Пока ничего. Посмотри, уехал ли Таранников.

– Сейчас посмотрю…

– Сам не выходи, – предупредил Лозовский, – лучше запроси по рации.

– Понятно.

– И тут же подходи ко мне.

– Договорились.

– Еще скотч не позабудь.

– А скотч-то зачем? – удивился Игорь.

– Так надо, потом объясню.

– Ну, смотри.

Через пять минут в комнату для переговоров вошел Игорь со своим напарником.

– Что там? – спросил Лозовский.

– Машина уехала. Но водитель сказал, что будто бы из нее кто-то вышел, хотя не уверен в этом.

– Понятно, – протянул Лозовский, осознавая, что не ошибся в своих наблюдениях.

– Ты что-то задумал? Чего вызывал?

– Снимайте бронежилеты.

– А это для чего? – удивился Игорь.

– Не беспокойся, все будет в порядке. Знаешь, что-то я не совсем уверен в своих партнерах. Возможно, что Таранников мужик и неплохой, но мне очень не понравились его сопровождающие. Черт его знает, что у них там на уме. Мне уже приходилось столкнуться с одним из них, и поэтому я им не доверяю. Подкараулят около дома, да и стукнут по башке!

– Мне тоже они не понравились. Я сразу понял: наши клиенты! – отозвался Игорь. – У многих просто реально едет крыша, когда они видят большие деньги.

– Сделаем вот что: вы сейчас снимете бронежилеты, под них мы положим пачки с деньгами, заклеим их как следует изнутри скотчем, а потом вы в бронежилетах выйдете отсюда. Никто даже не поймет, что под ними деньги. А мы покинем здание с пустыми руками, как будто бы все деньги оставили в банке.

– Остроумно, – согласился Игорь. – Ну, чего стоим? – повернулся он к приятелям. – Снимайте броники!

Пачки с деньгами аккуратно разложили внутри бронежилетов и закрепили их скотчем. Оставшиеся – всего-то с пяток пачек – Владлен рассовал по карманам, а сумку, небрежно свернув, сунул подмышку.

– И что теперь? – надев поверх бронежилета пиджак, спросил Игорь.

– Вы поедете со мной в машине. А ваша пускай отправляется в участок.

– Договорились. – Включив рацию, Игорь произнес: – Валера, ты на месте?.. Вот что, давай возвращайся обратно. Мы тут немного еще побудем.

– Хорошо.

– А теперь выходим.

Открыв дверь, Владлен увидел заместителя управляющего, стоявшего перед дверью.

– Вам больше не нужна комната?

– Да, можете закрывать.

Лозовский увидел, как полицейский «уазик», блеснув синими огнями мигалки, отъехал от банка. Помахивая беспечно пустой сумкой, Влад в сопровождении трех полицейских вышел из здания. Он не мог отделаться от ощущения, что за ним наблюдают. Широко распахнув дверцу, сел рядом с Назаром, вцепившимся в руль. Несколько вальяжно расположились на задних сиденьях полицейские.

– Чего сидим? Поехали! – сказал Лозовский. – И не торопись. Теперь уже все позади.

Внедорожник аккуратно вырулил со двора банка и, блеснув мигающим светом поворотника, влился в поток транспорта.

– Кажется, никто не следит, – заметил сидевший за рулем Назар.

– Спасибо вам, – произнес Владлен, протянув руку Игорю. – Без вас нам было бы труднее. Сегодня же вечером зайду в ваше отделение и накрою поляну.

Остановились на небольшой безлюдной улочке, с которой просматривалось всякое движение. Полицейские быстро сняли с себя пиджаки с брониками, а Владлен, срезав скотч, покидал деньги в дорожную сумку.

Вот, кажется, и все!

– А вот это вам. – Вытащив из кармана заготовленную пачку с деньгами, он протянул ее Игорю.

– В самый раз будет, – кивнул тот, забирая деньги. – До отделения подкинете, а то мы и так подзадержались?

– Не беспокойся, довезем в лучшем виде.

Глава 29

Подарок конкистадора

Расположившись в удобном кожаном кресле с высокими подлокотниками, дон Писрро Альтамирно просматривал документы по траншу сырой нефти. Оставались какие-то формальности: расписаться на кипе бумаг, сделать с дюжину звонков, согласовать перечисления в Национальный банк, известить об удачной сделке господина министра – и после этого два танкера могут отправляться к берегам Америки.

Прозвеневший звонок показался дону Писрро невероятно громким. Подняв трубку, он произнес:

– Слушаю вас.

– Дон Писрро, кажется, у меня есть для вас хорошие новости, – услышал он взволнованный голос архивариуса. – Я нашел доказательство того, что изумруд Монтесумы был подарен Эрнаном Кортесом испанскому королю.

– Однако ты невероятно везучий человек. Впрочем, я не сомневался в твоих способностях. Как тебе это удалось?

– Совершенно случайно. Просто из книги, которую я смотрел, выпал небольшой листок. Это оказался отрывок пятого, пропавшего послания испанскому королю. В этом письме я даже узнал руку самого Кортеса! В нем Эрнан пишет о том, что хотел бы сделать королю подарок, а именно подарить изумруд, который прежде принадлежал ацтекскому императору. Не исключено, что это всего лишь фрагмент его черновика; обычно их бывает несколько, прежде чем пишется чистовик. Настоящее письмо может иметь совершенно иное содержание, но это уже не важно. Главное, изумруд был у Кортеса, и он намеревался отдать его испанскому королю! Вы даже не представляете, как я взволнован!

– Представляю… – Дон Писрро почувствовал невероятное возбуждение. – Значит, следует искать дальше. Ты на правильном пути. Что нужно лично от меня?

– Полагаю, что мне нужно ехать в Мадрид в Национальную библиотеку. Если где и содержатся отрывки этого письма, так только там. Возможно, исследователи его не заметили и оно находится в одной из книг. Так что нужно будет пересмотреть все манускрипты самым тщательным образом. На это потребуется время…

– Выезжай сегодня же, – перебил дон Писрро. – Не будем терять время. Мой адвокат свяжется с тобой через час и передаст деньги за работу…

– Дон Писрро, вы меня не так поняли, – горячо заговорил архивариус. – Дело тут совершенно не в деньгах; это самая настоящая сенсация, меня больше интересует наука…

– Научный интерес – это здорово. Но он тоже оценивается деньгами.

– Хорошо, вы меня убедили. Я могу взять у вас деньги… Разве только на дорогу до Испании, – сдался архивариус.

– Доктор Фернандо Хосе, что-то я тебя совершенно не понимаю. Деньги еще никому и никогда не помешали. Я тебе их обещал, и ты их получишь. Если отыщешь в этой библиотеке разгадку, где может находиться изумруд Монтесумы, получишь еще пятьдесят тысяч песо. Договорились?

– Да, дон Писрро, – энергично отозвался архивариус, – сделаю все, что от меня потребуется.

– Вот и прекрасно. Как приедешь в Мадрид, дашь мне знать, – бодро произнес дон Писрро и, не дожидаясь ответа, положил трубку.

Глава 30

Гвардейцы его святейшества

Папское воинство было разбито. Французским войскам потребовалось всего лишь одно сражение, чтобы уничтожить основные силы. Отчаянно сопротивлялись лишь гвардейцы его святейшества, все как один оставшиеся лежать на поле брани. Их сине-оранжевые одежды на черной земле, взрыхленной копытами лошадей, привлекали всеобщее внимание и невольно вызывали сожаление о печальном исходе битвы.

Наполеон в сопровождении небольшой свиты, осторожно обходя убитых, приблизился к погибшим швейцарцам.

– Я бы хотел иметь в своих рядах таких солдат, – с некоторой печалью в голосе произнес он.

– Непонятно, на что они надеялись, – проговорил генерал Луи Бертье. – Они ведь были обречены. Мы же предложили им сдаться.

– Луи, вы забываете, что это не простые солдаты, а гвардейцы его святейшества. – Посмотрев на полковника, шедшего от него по правую руку, Наполеон распорядился: – Они прирожденные солдаты и были готовы умереть за папу. Похороните их со всеми подобающими почестями, как настоящих солдат.

– Сделаем все что нужно, господин командующий, – откликнулся полковник. – Мы уважаем достойных противников.

Не ответив, Наполеон сел на лошадь и поскакал через поле следом за полками, направлявшимися в Рим.

– Ну, чего встали? – прикрикнул полковник на солдат, расположившихся неподалеку. – Стаскивайте гвардейцев в одну кучу, не мне же заниматься этим делом. А вы, четверо, ройте яму!

– Слушаюсь, господин полковник!

Пехотинец перевернул одного из гвардейцев на спину и тотчас в ужасе отпрянул в сторону:

– Господин полковник, кажется, этот швейцарец живой.

– Живой?.. – удивленно проговорил полковник, глянув на пропитанный кровью камзол. – Его труп уже давно окоченел!

Приблизившись, полковник посмотрел в застывшее лицо с полуоткрытыми глазами:

– Так… Но он живой!

– Сколько лет ты воюешь?

– Пять лет, господин полковник.

– Тебе никогда не приходилось видеть покойников?

В глазах унтер-офицера застыл неподдельный страх, как если бы он лицом к лицу столкнулся с восставшим из могилы мертвецом.

– Я насмотрелся на трупы, господин полковник, но вот с таким встречаюсь впервые.

– Чем же он особенный?

Страх в глазах унтер-офицера уже не удивлял, а настораживал. Свой чин он заслужил бесстрашием, нередко оказываясь в самой гуще сражения, не боялся ни штыка, ни осколков пушечного ядра, ни оружейного огня; тогда чего же ему опасаться мертвеца?

– Когда я дотронулся до его руки, то она была теплой. Я подумал, что мне показалось, но когда я притронулся к ней вновь, то его пальцы обожгли мою ладонь.

Более странного объяснения слышать не приходилось. А может, все дело в ином: унтер не первый год находится на войне, на его долю выпало немало тяжких испытаний. Тут зарыдает даже камень, а что же тогда говорить о человеке, сотканном из плоти и крови? Бедный солдат просто лишился рассудка.

Полковник всмотрелся в унтер-офицера. Тот взирал ясно, безо всяких признаков помешательства, если не считать глаз, расширенных от ужаса. Подавив укор, уже готовый было сорваться с уст, спросил:

– Какая именно рука?

– Правая.

Через рваный рукав проглядывал тощий, изрядно посиневший костистый локоть. Преодолевая отвращение, полковник притронулся к нему ладонью. Пальцы ощутили мертвую плоть; уж чем они обжигали, так это едва переносимым могильным холодом. И покажется же такое!

– Тебе этого хватит? – усмехнулся полковник.

– Притроньтесь к ладони, – неожиданно проявил настойчивость унтер-офицер.

Несколько солдат с любопытством посмотрели на полковника, решившего преподнести урок мужества старому вояке. Унтер-офицер слишком долго воюет, а когда живое соседствует с мертвым, то может померещиться всякая чертовщина.

Полковник притронулся к ладони убитого и вдруг почувствовал исходящее от пальцев тепло. От ужаса волосы на его затылке стали вздыматься. Ничего подобного прежде он не испытывал. Столкнись он с реальной опасностью где-нибудь на поле боя – штыком, пулей или пушечным ядром, – он знал бы, что делать. От летящего снаряда можно укрыться в траншее, от пули – спрятаться за деревом, от штыка – увернуться. Но он совершенно не представлял, как следует поступить в этом случае.

– Дьявол! – воскликнул он. – В этом покойнике определенно сидит какая-то чертовщина!

– У него перстень, – подсказал унтер-офицер. – Тепло исходит от него.

Действительно, на посиневший неподвижный палец был надет золотой перстень с изумрудом. Приподняв ладонь убитого, полковник осмотрел перстень с печатями:

– Это епископский перстень.

– Откуда же он у швейцарского гвардейца?

– Может, этот перстень ему подарил епископ?

– Исключено. Такие перстни не дарят, они уходят в могилу вместе с его владельцем.

– А может, он сам епископ? По возрасту подходит. Да и руки у него явно не солдатские. С такими только крестом размахивать. – Страх понемногу отступил, ему на смену пришло желание действовать. Запугать старого солдата было трудно, еще и не с такими демонами приходилось сталкиваться. – А может, он иезуит? Им разрешается служить хоть в мирской, хоть в военной одежде.

– Хм… Епископ-иезуит в одежде гвардейца его святейшества?

Изумруд был крупным и невероятной чистоты. Отполированные поверхности, собрав весь небесный свет, пальнули колючим лучиком в глаза, заставив зажмуриться.

– Мне не доводилось видеть ничего подобного, – признался полковник. – Я возьму у него этот перстень; теперь он ему без надобности, а мне еще послужит.

Ухватив покойника за палец, полковник попытался снять перстень, будто бы вросший.

– Дьявол! Никак не снять.

– Господин полковник, скверная примета – забирать у покойника его личные вещи, – произнес унтер-офицер, наблюдая за стараниями офицера.

– Ты думаешь, будет правильно зарывать такой перстень в землю?

– Да.

– Тебе приходилось видеть такие изумруды?

– Нет.

– Мне тоже не доводилось, а их я на своем веку повидал немало. Я не уйду отсюда, пока не сниму с него этот перстень. Серж!

– Да, господин полковник! – подался вперед адъютант.

– Вот что, давай подержи его за ладонь… Да не так, прижми к земле.

Адъютант повиновался. Вытащив саблю, полковник аккуратно приложил острие к пальцу и с силой надавил. Подобрав отрезанную фалангу, снял перстень и с восхищением осмотрел его со всех сторон.

– Никогда не встречал ничего подобного! Он так и светится изнутри! Говоришь, что этот камень может принести мне несчастье? – строго посмотрел полковник на унтер-офицера.

– Существует такая примета, господин полковник.

– Сегодня же скажу капеллану, чтобы он прочитал молитву над перстнем и очистил его ото всякой скверны, а уже потом сделаю из него амулет. Уверен, что с такими сокровищами мне ни одна пуля не страшна!

Глава 31

Мы еще встретимся

– Заводи, – посмотрел на Иннокентия Таранников.

Повернув ключ, Кеша завел двигатель:

– Трогаться?

– Подожди пока… Вот что, Гриша, глянь: нас никто не пасет?

Упырь прильнул к окну и внимательным взглядом окинул стоявшие у входа машины.

– Все спокойно. Сюда никто не смотрит.

– Выходи… Да не через эту дверь, а через другую, чтобы не увидели. Затаись где-нибудь и посмотри, с деньгами они выйдут или без. Я не из тех людей, кто занимается благотворительностью. Свои деньги я все равно верну. Да смотри не проворонь! – напутствовал Алексей Павлович. – Этот Владлен не так прост, как кажется.

– Я это уже понял, – приоткрыв дверь, ответил Григорий.

Повернувшись к Кеше, Таранников сказал:

– Поехали!

* * *

Минут через двадцать в сопровождении трех полицейских из банка вышел Лозовский. Григорий невольно чертыхнулся, увидев, что в руках у него пустая сумка. Худшие опасения оправдались – все деньги остались в хранилище.

Остановившись подле машины, они о чем-то переговорили, а потом втроем зашагали к внедорожнику «Тойота». Загрузившись, завели машину. Полицейский «уазик», включив мигалку, шуганул короткой сиреной грузовичок, перегородивший ему дорогу, и выехал с территории банка. Следом, осторожно объезжая припаркованные автомобили, выбралась «Тойота».

Дождавшись, когда машины скроются за углом, Григорий подошел к таксисту, сел в машину и потребовал:

– До тридцать девятого отделения подбрось.

Добрались быстро: таксист, знавший, казалось, все московские подворотни, сумел доехать до отделения кратчайшим путем.

– Притормози около того киоска, – указал Григорий на стояночное место неподалеку от отделения. – Подождем немного.

Через некоторое время подъехал знакомый «уазик». Остановив машину подле дверей отделения, из нее выскочил водитель и скорым шагом вошел в здание.

«Куда же они подевались?» – заволновался Григорий, подумав о том, что ошибся в расчетах. Но уже через минуту во двор отделения въехала белая старенькая «Тойота», за рулем которой он рассмотрел Назара. На переднем пассажирском кресле сидел Лозовский. Из автомобиля, остановившегося рядом с «уазиком», вышли трое полицейских в просторных пиджаках. Махнув на прощание Владлену, оставшемуся в салоне, рукой, они отправились в охранное отделение.

– Сейчас сделаем вот что… Как только «Тойота» тронется, поедешь за ней. Держись на расстоянии, чтобы тебя не засекли, – попросил таксиста Григорий.

– Не переживай, – успокоил водитель. – Признаюсь, не нравятся мне все эти рамсы… Ладно, сделаю все что нужно.

«Тойота» аккуратно вырулила со двора. Пропустив на перекрестке молодую пару, выехала на шоссе. Держась от внедорожника на значительном расстоянии, таксист не выпускал ее из вида. И когда она повернула на Песчаную, а потом остановилась перед большим массивным зданием сталинской постройки, предупредительно переместился на противоположную сторону дороги. Из машины, уже не таясь, вышел Лозовский. Он постоял на краю тротуара, посмотрел в сторону припаркованной машины.

– Кажется, заметил, – невольно подался назад Григорий.

– Все в порядке, – успокоил таксист, – через стекла трудно рассмотреть, да и расстояние большое.

– Все! Уезжаем!

– Ну, как знаешь. – Развернув машину, таксист выехал из переулка.

* * *

– Останови, – сказал Лозовский.

– Зачем?

– Предчувствие дурное. Вот что, Назар, ты пока посиди, а я сейчас выйду. Мало ли чего…

– Вроде бы за нами никто не ехал, я наблюдал.

– Осторожность не помешает. – Широко распахнув дверцу, Владлен ступил на тротуар.

На противоположной стороне дороги остановился белый «Шевроле». Владлену показалось, что водитель – худой, с короткой стрижкой, средних лет мужчина – уже однажды ему встречался, вот только никак не мог вспомнить, при каких обстоятельствах произошло знакомство. На заднем сиденье расположился пассажир; лицо, спрятанное в глубине салона, не рассмотреть. Ничего подозрительного. Тогда откуда же появилось смутное ощущение тревоги?

Таксист неожиданно развернул машину, и она скрылась за поворотом. Посмотрев вслед удаляющейся машине, Лозовский крикнул Назару, продолжавшему сидеть за рулем:

– Выходи! Вроде никого нет.

Назар вышел из машины, открыл багажник и, вытащив одну сумку, протянул ее Лозовскому:

– Забирай!

– Тяжеленная какая, – перехватил Владлен груз двумя руками.

– А ты как думал? – довольным тоном отозвался Назар. – Все-таки три миллиона долларов. Тут главное не рассыпать пачки по дороге. Вот получится казус!

– Не рассыплем, – уверил Владлен. – Я закрыл на ключ.

– Давай помогу, – ухватился Назар за другую ручку.

– Помоги… Пройдем через этот дом, а дальше дворами на соседнюю улицу.

– А может, хватить маскироваться, за нами ведь никого не было.

– Может, оно и так, только мне не понравился «Шевроле», что за нами ехал. Да и таксист какой-то странный… Лучше перестраховаться, чем потом локти кусать.

– Может, ты и прав.

Владлен вошел в подъезд, оказавшийся проходным, и вышел с другой стороны дома.

– Отсюда до нашего дома минут десять топать.

– Можно было доехать на машине.

– Нет. Пусть лучше думают, что мы живем где-то здесь поблизости. Как говорится, береженого бог бережет. – Обернувшись, добавил: – А потом, если кто-то за нами увяжется, мы его обязательно заметим.

* * *

– Давай теперь на Покровскую! – распорядился Григорий.

– Послушай, парень, – остановился водитель у обочины. – Ты сначала со мной за предыдущий маршрут рассчитайся, а потом уже указывай, куда ехать.

– Боишься, что кину? – хмыкнул Гриша.

– Я в этой жизни уже ничего не боюсь, разве что жидкого стула.

– Какой же ты все-таки несговорчивый. – Вытащив из кармана несколько купюр, Упырь спросил: – Столько устроит?

Шофер взял деньги, бросил их в отсек для перчаток и сказал:

– Вполне. А теперь вытряхивайся из салона.

– Что-то я тебя не понял, – удивленно протянул Упырь. – Тебе этого мало, что ли?

– На ближайшие два часа у меня другие планы.

– Я никуда отсюда не пойду.

– А монтажкой по башке не желаешь?

По холодным глазам водилы было понятно, что тот не шутил.

– Черт с тобой! – в сердцах произнес Григорий. – Как-нибудь и без тебя доберусь.

– Правильное решение, целее будешь!

Выходя из машины, Григорий с силой захлопнул дверь:

– Мы еще с тобой встретимся.

– Непременно, – усмехнувшись в злое лицо клиента, проговорил водитель.

Глава 32

1812 год. Санкт-Петербург. Крендели с маком

Чтобы согреться и перевести дух после длительного перехода, Наполеон остановился в селе Злобино. Единственным уцелевшим строением в селе был амбар с истлевшим сеном, где император и расположился.

Игнорируя декабрьскую стужу с немилосердным ветром, Наполеон взобрался на косогор и посмотрел на долину, по которой плелась его измотанная и обескровленная боями армия, слывшая еще каких-то полгода назад «непобедимой». Растянувшиеся на многие версты полки, нестройные и пестро одетые, безо всякого желания бороться с наседающим неприятелем, думали лишь о том, как бы им победить преследовавший их холод.

Другим врагом была русская армия, устремившаяся вдогонку.

Несколько дней назад маршал Виктор, теснимый дунайской армией и отрядами Ермолова, был разбит окончательно, и теперь русские полки, не встречая особого сопротивления, стремились отрезать дорогу основным силам. Желание пленить Наполеона было столь велико, что казаки, пренебрегая мелкими отрядами французов, оставшимися у них в тылу умирать голодной смертью у тлеющих костров, рвались вперед.

Неожиданно до слуха императора донеслись отдаленные крики. Подняв подзорную трубу, он увидел, как кавалерийский полковник верхом на тощей лошади отбивается саблей от десятка голодных людей в ободранных одеждах, еще совсем недавно гордо именовавших себя императорской гвардией. Он что-то громко и отчаянно кричал, но гвардейцы, подгоняемые отчаянием и чувством голода, все теснее обступали полковника. Обессилевшая лошадь, едва переступавшая ногами, казалось, вот-вот упадет.

Один из наседавших солдат пересек невидимую черту, и тотчас разящий клинок полковника рассек его от плеча до пояса. Упавший гвардеец не издал и звука, лишь простер далеко руки, и в смерти не отказываясь от своего желания схватить добычу. Конь захрапел от страха, поглядывая крупными лиловыми глазами на истощенных от голода людей; каждая клетка его существа осознавала, что он обречен. Лишь полковник, не желая мириться с очевидным, продолжал защищать животное, размахивая заточенной саблей.

Прозвучал сухой, будто бы треснувший орех, выстрел. Полковник вдруг неожиданно застыл с поднятой саблей, а потом кувыркнулся с седла в стоптанный снег, продолжая сжимать в руках саблю.

– Проклятие! – невольно выругался Наполеон, понимая, что его власть ограничена рубежами небольшого русского поселка. А дальше… Там, где лес подступает к самому косогору и где размещались остатки его умирающей армии, его слова уже мало что значили.

Один из подскочивших пехотинцев проворно перерезал кинжалом горло лошади, и та, всхрапнув, с расширенными от ужаса глазами повалилась на дорогу. Лошадь еще жила, но ее уже кромсали ножами, вырезая наиболее аппетитные места, рвали на части жадными руками и тотчас запихивали теплые куски в рот. Глядя на сцену, развернувшуюся перед глазами, Наполеон Бонапарт понимал, что люди, сгрудившиеся перед убитой лошадью, толкаемые животными инстинктами, переступали последнюю грань морали. Толкаясь и отталкивая друг друга, сгрудившись над трупом лошади, они напоминали стаю голодных волков, руководствующуюся лишь инстинктами самосохранения – во что бы то ни стало выжить!

Сложив подзорную трубу, Наполеон подозвал адъютанта:

– Жан!

– Да, ваше величество, – подскочил адъютант.

– Позовите сюда мою личную охрану, для них имеется работа.

– Слушаюсь, ваше величество!

– Хотя постой… – остановил Наполеон уходящего адъютанта, понимая, что одним победным эпизодом ход сражения не переломить. – Пригласите ко мне Мюрата, Бертье… и всех маршалов.

– Слушаюсь, ваше величество.

Уже через полчаса командование армии собралось в полном составе. Настроение у присутствующих было подавленное. Люди, собравшиеся за столом, были разными как по социальному происхождению, так и по возрасту. Возможно, каждый из них уехал бы в свою сторону, но вместе с тем еще продолжал верить в величие Наполеона, надеясь, что его гений вдохнет жизнь в погибающую армию и состоявшееся собрание подведет черту под прежними горькими неудачами.

– Господа, – произнес император Наполеон Бонапарт, вселяя в души собравшихся надежду. – Сейчас Бог не на нашей стороне. Видно, чем-то мы его прогневали, если он послал на нас такое ненастье. Можно воевать с неприятелем с оружием в руках и победить его, но как можно бороться с природной стихией, у которой нет обличия? Именно непогода привела к краху нашу военную кампанию в России.

Собравшиеся молча слушали Наполеона, голос которого звучал уверенно, как и прежде, словно речь шла не об обреченной армии, а о грандиозных замыслах, выстроенных гением императора.

– Господа, проиграно только одно сражение, но не вся война. Я должен оставить вас и вернуться в Европу. Империя без императора существовать не может. Я привезу вам сюда триста тысяч солдат! Только так мы сумеем одолеть русских. Командование армией я поручаю Мюрату. Ты готов?

– Да, ваше величество, – поднялся маршал из-за стола.

– Пока будете ожидать меня, соберите войско в Вильно и дайте отпор русским.

– Сделаю все, что в моих силах, ваше величество, – не без пыла отозвался Мюрат.

– А вы, граф, – перевел Наполеон взор на Карла Шварценберга, – при возможном отступлении войск Мюрата за Неман будете прикрывать Варшаву и Гродно.

Карл Шварценберг принадлежал к древнейшему рыцарскому роду, главным ремеслом которого была война. Так что не было ничего удивительного в том, что он выбрал военную карьеру. Осторожный, он избегал кровопролитных сражений с русской армией, так что его осмотрительность поможет сохранить хотя бы остатки армии и уравновесить пыл Мюрата.

– Сделаю все, что от меня зависит, – негромко пообещал граф. – Но я бы советовал вам не отъезжать, армия держится на одном вашем имени. Если вы уедете, начнется разброд и шатание. Армия будет дезорганизована и рассыплется.

Сказанное прозвучало вызовом. Многие из собравшихся были свидетелями того, что Наполеон приказывал расстреливать и за меньшие провинности. За столом установилась гнетущая тишина. Шварценберг, чуть приподняв подбородок, смотрел в серо-голубые глаза Наполеона. Ему ли, чьи предки служили королям и императорам Священной Римской империи, склонять голову перед отпрыском мелкого аристократа из захудалой французской провинции?

Бонапарт нахмурился. За время правления привыкший ко всеобщему обожанию, он отвык от того, что кто-то способен ему перечить, и сейчас с любопытством разглядывал графа.

Тоненькие черточки на лбу императора понемногу разгладились.

– Не исключаю, что будет некоторое негодование, но вряд ли мой отъезд подорвет боевой дух французской армии… На этом, господа, закончим, меня ждет Париж.

Поднявшись, Наполеон вышел из-за стола. Накинул на плечи шинель, поданную адъютантом, распахнул дверь, уклонившись от встречного морозного ветра, ударившего со двора. Удобно расположившись в санях, он обернулся в медвежью шкуру и надвинул на самые глаза шерстяную шляпу. Немногочисленный отряд уланов, застывший по обе стороны от саней, терпеливо дожидался приказа Наполеона.

Бонапарт посмотрел на маршалов, вышедших из избы проводить командующего, насупился, глядя в их посмурневшие лица, а потом распорядился:

– И еще вот что… накормите солдат.

– В запасе только вино, – ответил Мюрат.

– Вино?.. Пусть будет вино. Трогай!

Кучер взмахнул вожжами, и сани, поскрипывая полозьями, понеслись по утрамбованному снегу, увлекая за собой малочисленный эскадрон.

* * *

– Казаки!

Крик переполошил растянувшееся французское воинство. В спешном порядке поредевшие полки отошли за сопку и приготовились к обороне. За ними, едва ли не цепляя хвост отходящей армии, вышли казаки войска Донского, в передовом отряде которого двигался командующий генерал-лейтенант Матвей Иванович Платов.

– Ваше превосходительство, – подъехал к Платову ординарец, – разрешите доложить!

– Докладывай!

– Полки Атласова перегородили французам дорогу, но они побросали обозы и ушли лесом, а вместе с ними сбежал и маршал Мюрат. Едва не успели! – горестно посетовал казак.

– Ничего, как-нибудь в другой раз поспеем, – кивнул атаман и, поддав коню в бока, въехал в поселок.

Подле одного из домов, бывшего, по всей видимости, харчевней, он заметил несколько скрюченных замерзших трупов. Жалкие лохмотья едва прикрывали истощенные тела.

– Замерзли, видать?

– Так точно, ваше превосходительство, – с готовностью ответил адъютант. – Мюрат выкатил им бочку вина, вот они напились и слегли.

– Лучше бы едой обеспечил, чем вином, – буркнул атаман и, дав коню шпор, проехал мимо.

– Да где же им еды-то взять, когда они всех своих лошадей поели.

– Лошадей, говоришь, поели… Вижу!

Взор атамана всевеликого войска Донского упал на разодранный белый скелет лошади с оскаленной пастью, ребра торчали во все стороны огромными гребнями. Рядом с лошадью, распластавшись на снегу, выставив далеко вперед руку с саблей, лежал французский полковник.

– По всему видать, он свою лошадь защищал, – предположил ординарец, – а голодные французы все равно ее задрали.

– Какой же кавалерист позволит свою лошадь сожрать!

Неожиданно полковник пошевелился и протяжно застонал.

– Кажись, живой, – удивленно проговорил генерал-лейтенант Платов, попридержав коня. – Микола, глянь там, что с ним приключилось.

Спешившись, ординарец перевернул полковника на спину.

– Не жилец он, ваше превосходительство, – ответил ординарец, – пуля ему в бок попала.

Неожиданно полковник широко открыл глаза и что-то негромко пролопотал.

– Чего он там бормочет? – спросил Матвей Платов.

Ординарец склонился:

– Просит, чтобы мы забрали его в лазарет. Говорит, что может отблагодарить.

Генерал-лейтенант Платов громко рассмеялся:

– А этот француз, оказывается, шутник. На кой ляд мне его благодарность? Ладно, грузи его на сани.

– До лазарета не довезем, ваше превосходительство, – засомневался ординарец, – много крови повытекло. Помрет!

– Это уже как повезет. На все воля божья… Взяли, казаки, на сани его, – распорядился Платов. – Да шинель под него положите, чтобы от холода не околел. А то как-то не по-христиански получится.

Двое дюжих казаков аккуратно подхватили раненого стонущего француза под руки, подобрали ноги и бережно уложили на шинель, расстеленную на санях. Полковник слегка приподнял голову и что-то проговорил.

– Чего он там бубнит? – спросил Платов.

– Благодарит, ваше превосходительство.

– Ну и ладно, авось выживет. Поехали, Микола, не век же нам здесь на морозе куковать. Надо бы этого Мюрата за чуб оттаскать.

Неожиданно француз крепко ухватил ординарца за рукав.

– Никак воскрес! – подивился тот.

Морщась от боли, француз быстро заговорил, слегка подавшись остроносым лицом вперед.

– Просит вас взять от него подарок, ваше превосходительство.

– На что мне его подарок? – пожал плечами Матвей Иванович. – Ты ему сказал?

– Сказал, да уж больно упрямый француз попался. Говорит, что без подарка никак нельзя. Дескать, иначе несите меня на прежнее место.

– Эка бестия! – подивился генерал-лейтенант. – Этот непременно выживет. Пес с ним! Спроси у него, что там за подарок?

Ординарец перевел. Глаза француза оживленно блеснули, и он заговорил с еще большим жаром.

– Как его прорвало! – подивился Платов. – Так что он там?

– Говорит, что у него есть амулет, который якобы принадлежал императору ацтеков. Обладателю этого амулета всегда сопутствует удача и богатство. Говорит, что такой амулет должен быть у такого достойного человека, как русский генерал.

– Ишь оно как! Ты у него вот что спроси: чего же он тогда его своему Бонапарте не передал?

Адъютант перевел. Некоторое время полковник молчал, собираясь с силами. В какой-то момент атаману показалось, что он не заговорит вовсе, но нет, невзирая на рану, заговорил с прежним пылом.

– И что он там лопочет? Не разобрать!

– Говорит, что армия погибла, корсиканец не достоин той награды, которую когда-то носили ацтекские императоры.

– Пес с ним! Пускай покажет, интересно глянуть на заморское диво.

Полковник понимающе кивнул, распахнул ворот шинели и показал свою тощую шею с золотой цепочкой, на которой в платиновом обрамлении висел крупный изумруд. Отцепив цепочку, он протянул амулет атаману.

Матвею Платову, человеку военному, весьма далекому от ювелирных изысков, сразу стало понятно, что он видит нечто ошеломительное. Во всяком случае, прежде столь огромных изумрудов встречать ему не доводилось. Изумруды украшали его многочисленные ордена, золотую саблю «За храбрость». Но были они крохотными капельками, а этот камень был едва ли не величиной в половину грецкого ореха. Видно, этот предводитель ацтеков прилично разбирался в драгоценностях, если украшал себя такими камнями.

Несмотря на сумрак, изумруд собирал на широких полированных гранях небесный свет, полыхавший зеленым огнем.

– Признаться, я никогда такого не видывал, – произнес Платов, все более дивясь. – Как бы не обжечься. – Он взял в ладони амулет и, к своему немалому удивлению, почувствовал теплоту камня.

– Странно… – Улыбнувшись своим мыслям, произнес: – Будет чем государя порадовать. – Затем сунул изумруд в карман. – Везите француза в лазарет. Заморозите ненароком!

* * *

На следующий день генерал Платов получил от государя депешу спешным порядком прибыть в Санкт-Петербург. Расположение войска Донского он покинул вечером, убедившись, что воинство расквартировано и накормлено. Путь до столицы занял у Платова четыре дня.

Об истинной причине интереса императора к своей персоне Матвей Иванович не знал, но отчего-то был уверен, что дело приятственное во всех отношениях и, возможно, связано с поощрением.

Император Александр Первый принял заслуженного боевого генерала в Екатерининском дворце, в своем любимом парадном кабинете. Оформленный в стиле ампир, его интерьер выглядел необычайно простым – облицованный светло-розовым искусственным мрамором, он в то же время содержал в себе эффектное архитектурное решение, где даже вход в кабинет был оформлен в виде экседры-лоджии. Монументальность и сдержанный лаконизм смягчала живопись на стенах.

На секунду растерявшись среди великолепия, Матвей Платов даже не сразу увидел, как из-за стола с расставленными на белой скатерти фаянсовыми приборами поднялся Александр Первый.

Генерал-лейтенанту Платову вспомнилось о том, что императора во дворце называли Загадочный Сфинкс. И он сейчас осознал, насколько прозвище было близко к истине. Высокий, стройный, с невероятно располагающей внешностью, с белокурыми волосами и крупными голубыми глазами, он невольно притягивал к себе взгляды присутствующих. За его напускной меланхолией как будто бы пряталась какая-то тайна, разгадать которую было не дано.

Сейчас, находясь в великолепии императорского кабинета, Матвей Иванович невольно ощутил разницу между прежним Александром, которого знавал по военным походам – импульсивного, эмоционального, невероятно впечатлительного, готового играть на мировой арене ведущую роль, – с нынешним, усталым и предельно сдержанным. Этих двух разных людей объединяла лишь легкая располагающая улыбка.

– Как вам Петербург? – поинтересовался император.

– Замечательно. Погода великолепная.

Александр Павлович едва заметно кивнул. Платов вспомнил о том, что Наполеон называл государя «невероятно талантливым актером». По поводу лицедейства можно и поспорить, но Александр Первый имел обыкновение от эмоционального состояния переходить к полнейшей меланхолии. Во всяком случае, подобное перевоплощение под силу только самым великим комедиантам. Кто знает, может быть, Наполеон был по-своему в чем-то и прав.

– Да. Безусловно. Еще утром был ветер, а сегодня как-то успокоилось… Вы отдохнули?

– Да. У меня было время переодеться и передохнуть после дороги.

– Прекрасно, – оживленно продолжил Александр Павлович, подведя черту под светскими условностями. – Вы знаете, зачем я вас вызвал?

– Не имею чести знать, ваше величество.

– Дорогой Матвей Иванович, вы прекрасно проявили себя в этой кампании…

– Она еще не закончилась, ваше величество, – сдержанно напомнил Платов.

– Разумеется! И она не закончится до тех самых пор, пока ваши казаки не войдут в Париж и не напоят своих коней из Сены.

Сказанное не походило на шутку.

– Надеюсь, что так оно и случится.

– Но я не люблю откладывать награждение героев. Они должны получать немедленно то, что заслужили по праву. Вы сами и ваши казаки в этом походе проявили невероятную доблесть. Особенно знаменателен ваш подвиг под Вильно. Донское войско отрезало путь к отступлению французской армии и разгромило корпуса маршалов Даву и Нея. Ваша доблесть выше всяких похвал!

– Рад стараться, ваше величество! Я всего лишь солдат вашего величества и делал то, что было должно.

– Похвальная скромность. Возможно, что иной на вашем месте не сделал бы и половины того, что удалось вам. Я хотел у вас спросить, как складываются ваши отношения с фельдмаршалом Кутузовым? Мне известно, что вы его избегаете.

– Наши отношения и в самом деле прохладные, ваше величество. Но рабочие.

– И когда же произошли ваши разногласия, позвольте полюбопытствовать?

– Это случилось после того, как Михаил Илларионович настоял на том, чтобы войска оставили Москву. Я был категорически против этого решения. Я предлагал дать бой французам на подступах к Москве.

– Но время показало, что Михаил Илларионович был прав.

– Позвольте возразить вам, ваше величество. Я так не думаю и сейчас. Москву разграбили и сожгли, погибло много горожан… Да и каково это – оставлять Белокаменную? Э-эх!

– Экий вы упрямец! Ну да ладно. Собственно, я вызвал вас в Петербург совершенно для другого разговора. За вашу беспримерную доблесть и за боевые заслуги с сегодняшнего дня я вас жалую титулом графа. Так что поздравляю вас… ваше сиятельство!

– Рад стараться, ваше величество! – распрямил спину атаман Платов.

– Сегодня вечером состоится, так сказать, официальная часть награждения, где в вашу честь будет организовано торжество. Так что готовьтесь принимать поздравления. Ну, а сейчас давайте посидим с вами по-домашнему. Вы жалуете крендели? – совсем запросто поинтересовался император.

– Ежели они, конечно, с маком…

– С маком, милейший граф. С маком… Прошу вас к столу.

– Ваше величество, позвольте вам сделать подарок, так сказать, ответный.

– Подарок? – удивленно протянул император. Выглядел он слегка обескураженным. Что же можно подарить человеку, владеющему целой империей. – Что за подарок?

– Один драгоценный камушек. Изумруд.

Император весело рассмеялся:

– А вы хитрец, ваше сиятельство! Я вам жалую титул графа, а вы мне в ответ всего лишь камушек. – И, заметив, как генерал-лейтенант нахмурился, быстро продолжил: – Ну-ну, полноте, я же пошутил! Показывайте, что у вас там за камушек, я просто сгораю от любопытства.

Генерал-лейтенант вытащил из кармана коробочку, обшитую красным бархатом, и щелкнул крышкой. Взору императора предстал огромный ограненный изумруд. Александр Павлович, повидавший на своем веку множество самых выдающихся украшений, не сумел сдержать вздоха восхищения. Камень был совершенен. Обычно столь крупные изумруды имеют существенный изъян, как правило, они мутноваты, содержат различную цветовую гамму, а этот обладал невероятной прозрачностью, будто был создан из зеленых морских глубин.

Император был славен своим часто меняющимся настроением: порой беспричинное веселье менялось на глубокую подавленность. Через меланхолию, неожиданно накрывшую его, проступил задорной улыбкой свет.

– Откуда же у вас такая красота, Матвей Иванович? Признавайтесь! Уж не с ордена ли самого Бонапарта?

– Пленный полковник передал. Француз.

– Француз? – удивленно протянул государь.

– Да, ваше величество. Он был ранен, мои казаки отправили его в лазарет, вот он в качестве благодарности и передал мне этот изумруд.

– Этот полковник выжил? – спросил Александр Павлович, продолжая изучать камень.

– Я справлялся о нем, ваше величество. Мне сказали, что с ним все в порядке. Он пошел на поправку. Француз сказал мне, что этот изумруд принадлежал когда-то ацтекскому императору.

– Ах, вот оно что! – подивился государь. – Можно только представить, через сколько рук прошел этот камень, и, надо полагать, что держали его не самые последние люди… Ваш подарок великолепен, Матвей Иванович.

– Не хуже вашего, ваше величество.

Александр Первый рассмеялся. Уныние ушло, в нем проснулся молодой жизнерадостный человек, ценивший добрую шутку.

– Однако мы с вами заболтались, дорогой Матвей Иванович: прошу отведать кренделей с маком! – широким жестом пригласил он генерала к столу.

Глава 33

Случайная встреча

Высадив пассажира, таксист повернул в переулок, выехал на параллельную улицу и остановился у металлических ворот с небольшой калиткой. Он даже не удивился, когда минуты через две из нее с объемной сумкой вышли Лозовский и его приятель. В этом районе таксист проживал в детстве, так что знал здесь каждый закоулок, и для него не являлось откровением, что дом, в который вошли Лозовский с Назаром, был проходным и уводил в большой двор, огороженный по периметру сталинскими постройками.

В здание с запасным выходом парни вошли намеренно, чтобы сбить с толку возможного преследователя. Весьма остроумно придумано!

Вытащив телефон, таксист произнес:

– Я нашел их.

– Молодец.

Отключив телефон, Корень сунул мобильный телефон в карман куртки. Сухой, жилистый, с потемневшей кожей, с длинными мускулистыми руками со вздувшимися венами, он и в самом деле чем-то напоминал корень крепкого могучего дерева. От всей его фигуры так и веяло скрытой угрозой.

Более не таясь, Лозовский что-то энергично говорил своему приятелю, совершенно не подозревая о том, что за ними наблюдает внимательная пара глаз. Видно, сговорившись, приятели поставили сумку на землю и, ухватившись поудобнее за ручки, зашагали дальше. Аккуратно обошли выпиравший угол палисадника, после чего направились к ближайшему подъезду. Взявшись за ручку двери, Лозовский потянул ее на себя и вошел в здание.

Корень вышел из «Шевроле» и, держась противоположной стороны, направился за ними. Как только дверь за Назаром захлопнулась, он, убыстряя шаг, приблизился к дому и через узкие окна подъезда увидел, как приятели поднялись по лестнице на второй этаж. Потоптавшись на лестничной площадке, Лозовский позвонил в правую дверь. Довольно хмыкнув, Корень вытащил телефон и сообщил:

– Командир, все в порядке. Они затаились на Гвардейской, восемнадцать, квартира пятьдесят восьмая.

– Ты знаешь, что нужно делать?

– Знаю.

– Можешь приступать сейчас же. Тянуть не стоит.

– В руках у них была какая-то сумка.

– И что?

– Мне показалось это странным.

– Сумка, говоришь… Ладно, возвращайся, решим!

– Понял.

* * *

Иннокентий объявился только через три часа. Брякнув пакетом с двумя бутылками пива, прошел в коридор.

– Что там, рассказывай! – нетерпеливо потребовал Таранников.

– Из банка они вышли пустыми, – ответил Иннокентий.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Сумку он держал подмышкой. В ней и пару тапочек не спрячешь. На всякий случай я даже фотографию сделал. – Разблокировав телефон, Иннокентий сказал: – Взгляни.

Алексей Павлович всмотрелся в экран, на котором отчетливо были видны фигуры четырех человек. Первыми в джинсовых куртках, из-под которых просматривались бронежилеты, выходили полицейские, а за ними, широко улыбаясь, топал Владлен со своим другом. В небрежно свернутой сумке невозможно было укрыть даже пачку чая, не говоря уже о сумме в три миллиона долларов.

– Проклятье! – вырвалось у Таранникова. – А я, честно говоря, почему-то думал, что деньги они все-таки заберут с собой. Тогда какого же рожна он остался в хранилище? Не нравится мне все это, что-то здесь не то…

– Получается, деньги остались в хранилище?

– Выходит, так. Даже если они распихали десять пачек по карманам, это совершенно не та сумма, из-за которой стоит идти на криминал. Они тебя не видели?

– Нет, я как только вышел из машины, так сразу смешался с толпой. А потом зашел в продуктовый магазин, оттуда и сделал фотографии; вон, даже блики от стекла на снимке имеются.

– Вижу… Не думал я, что так скверно получится. Переиграли они нас, засранцы! Хотя все логично. Не будут же они сейчас держать деньги дома. В банк они могут прийти и позже, так сказать, без лишних свидетелей. А сейчас просто набрали в ближайшем супермаркете какого-нибудь винища и хлещут при закрытых дверях… Что ж, пускай пока попьянствуют, справят победу. Мешать пока не станем. Два-три дня они будут пребывать в эйфории, считать себя самыми умными людьми на Земле, раз удалось удачно провернуть такое серьезное дело. А вот потом, когда нажрутся деликатесов и напьются водки, тогда попрутся в банк и заберут все, что у них там имеется. Ты как-то говорил о том, что у них было желание уехать куда-то за границу?

– Да, я услышал об этом совершенно случайно, – ответил Иннокентий.

– Вот и отлично. Без денег они вряд ли поедут. Наверняка будут искать возможность переправить их за бугор. Если посудить здраво, то таких путей не так уж и много… законных, разумеется, да так, чтобы не поделиться с государством. Уверен, делиться им не захочется, а следовательно, они выйдут на тех людей, с которыми я прекрасно знаком. Со своей стороны я предупрежу их, что к ним заявится парочка хмырей, пусть будут наготове… Так что отчаиваться нам не стоит. Игра только начинается! Ты узнал, где они живут?

– Да. Сняли квартиру на Песчаной, десять.

– Отлично. – Неожиданно широко улыбнувшись, Таранников добавил: – А вы молодцы, отработали свой хлебушек сполна. – Он подошел к столу, вытащил из ящика два пакета с деньгами и протянул их Иннокентию и Грише: – Это ваше.

Григорий, не удержавшись, заглянул вовнутрь.

– Хочешь пересчитать? Пожалуйста.

– Это я так, – смущенно сказал Григорий. – Просто содержимое глаз радует.

– Смотрите, не потеряйте. Больше не дам!

– Не потеряем.

– Что с деньгами думаете делать? Их тут столько, что хватит на приличную тачку.

– Надо подумать, – проговорил Иннокентий.

– А я, пожалуй, пойду в кабак, напьюсь как следует, – честно признался Гриша. – День сегодня какой-то уж очень тяжелый выдался. Там найду какую-нибудь ляльку и приглашу к себе в холостяцкую квартиру. Очень надеюсь, что она меня не разочарует.

– Возможно, ты окажешься прав, – согласился Алексей Павлович. – Выпроваживая гостей в коридор, произнес: – День действительно был трудный. Отдыхайте. Жду вашего звонка в обед. – Неожиданно посуровев, добавил: – И очень надеюсь, что мне не придется вытаскивать вас из какого-нибудь обезьянника.

Кент с Упырем ушли. День в самом деле получился тяжелым. Не мешало бы выпить стопку-другую хорошего коньяка. Открыв бар, Таранников извлек пузатую бутылку «Хеннесси» и налил в низенькую рюмочку. За вас, господа кладоискатели! Отпив, Алексей Павлович сладенько прищурился. То, что нужно! Дьявольски хорош.

Теперь самое главное – не суетиться. Нужно все обстоятельно взвесить, продумать каждую мелочь. Эти кладокопатели никуда от него не денутся. Через недельку, когда чувство опасности у них притупится и они нагрянут в банк за деньгами, тогда можно будет нанести им визит.

* * *

На площадке второго этажа Владлен и Назар повстречали высокого мужчину, одетого в джинсы и рубашку с длинными рукавами. Посторонившись, он пропустил поднимавшихся и быстро сбежал вниз. Что-то в его взгляде было настораживающее. Проводив удалявшегося долгим взглядом, Лозовский надавил на дверной звонок. Дверь открылась, на пороге, растерянно хлопая глазами, предстала Людмила. Позабыв про дурное предчувствие, Владлен широко улыбнулся любимой девушке:

– Привет, как ты?

– Все удачно? Дай я тебя обниму!

– С чего ты решила, что удачно? – напустив на лицо хмурость, спросил Лозовский.

– Потому что у вас вид победителей, а потом – эта громоздкая сумка.

– Ладно, проходим. – Лозовский чуть подтолкнул девушку в глубину квартиры. – Не обсуждать же наши дела на лестнице.

Прошли в коридор и, поставив сумку на стол, принялись выкладывать из нее пачки денег. Движения парней были неторопливыми, размеренными; чем-то они напоминали людей, стоявших у конвейера и проделывавших скучную однообразную работу. В глазах не вспыхнуло даже торжествующего огонька. За прошедшие часы перемололись все рефлексы!

Людмиле казалось, что внутренне она была подготовлена к подобному исходу дела, предполагала, что денег должно быть много. Но никак не думала о том, что их может быть такое огромное количество, что они едва разместятся на раскладном столе.

– Боже! – невольно всплеснула руками девушка, опустившись на стул.

Владлен хмыкнул:

– Когда я увидел такое количество денег, то с языка у меня сорвалось более емкое междометие. А вот это твое, – протянул он золотое кольцо, в которое был вставлен огромный изумруд. – На таможне можешь смело говорить, что это прабабушкино наследство. Примерь, твой размер.

– С вензелем оно смотрелось бы получше. – Девушка надела кольцо на безымянный палец. Изумруд тотчас брызнул крошечными зелеными лучиками.

– Возможно.

– А где оправа?

– Оправу я продал, – честно признался Владлен. – Не ехать же нам без денег.

– Кому?

– Это уже не важно. Главное, что нам за нее хорошо заплатили. – Заметив, как Людмила погрустнела, продолжил строго: – Все, хватит о деньгах! Люся, ты что-нибудь приготовила? Знаешь, мы чертовски проголодались.

– Да, приготовила борщ, – несколько растерянно отвечала Людмила. – Есть гуляш с макаронами.

– Отлично! – потер ладони Владлен. – Назар, пойдем на кухню.

Разговор за столом протекал неспешно. Владлен чувствовал себя невероятно усталым и был уверен, что Назар испытывает ту же опустошенность. Груз в три миллиона долларов давил на плечи куда сильнее, чем атмосферный столб, к такому богатству следовало привыкнуть. Вот только времени на это не оставалось.

Богатство было реальным. Оно лежало на большом раскладном столе, сложенное в аккуратные ряды. Его можно было подержать, подкинуть кверху, даже понюхать, зная при этом, что оно не улетучится, не растворится в воздухе и будет по-прежнему лежать на столе и радовать взор.

Назар отодвинул от себя пустую тарелку и, поднявшись из-за стола, вернулся в зал. Подошел к столу, на котором лежали деньги; подняв одну пачку, повертел ее в руках и небрежно бросил на стол.

– Влад, я вот что предлагаю. Оставим себе тысяч по десять, их декларировать не нужно, а остальные деньги положим на счет в нашем банке. Сделаем пластиковые карточки, и за границей можно будет снимать наличность.

Владлен слегка поморщился:

– Хлопотно это все. А потом, ведь за каждое обналичивание будут брать процент. Ты думал об этом? Хоть денег у нас полно, но тоже как-то не хочется кормить бездельников. А еще мы не можем снять сразу большую сумму, скажем, на покупку машины – есть определенный лимит. Я тут вчера связался со своим армейским приятелем, он служит на таможне в Бресте. Сказал, что поможет нам переправить деньги.

– Хорошая новость, – кивнул Назар. – Ты по-прежнему хочешь на Кипр?

– Не раздумал. Устал я от этого снега! А там вечное лето. Море, пальмы, солнце… Красота! Можно будет замутить какой-нибудь бизнес. Скажем, выпекать бородинский хлеб. Он там пойдет на «ура»! Русских там много, так что заживем, как подобает.

– А нас не начнут обыскивать, когда мы полетим из Германии?

– Не переживай, не начнут. Там есть один хитрый чартерный рейс. Особенно там не досматривают, просто проверяют паспорта, и все!

– Знаешь, Влад, как-то все гладко у нас получается. Я к таким вещам настороженно отношусь.

– Просто нам везет.

– Пусть будет так. И все-таки, как будем переправляться на Кипр?

– Сидора знаешь?

– Ну?

– Я тебе не говорил о нем раньше времени. Но он именно таким образом перевез свои деньги на Кипр… В Турции нас должен встретить человек, который и переправит нас на греческую часть острова. Работают они за хорошие деньги. Отставники из какого-то турецкого спецназа.

– А не боишься, что эти спецназовцы могут из нас вытрясти душу вместе с деньгами?

Лозовский на мгновение задумался, после чего уверенно отвечал:

– Думаю, такого не случится. Во-первых, я доверяю этому парню, он не из тех, кто подставляет; а во-вторых, в переправке заинтересованы сами турки. В конце концов, они с этого кормятся, и если с нами что-то случится, к ним просто никто больше не пойдет, канал может закрыться. А мы им еще клиентов подгоним.

Назар покачал головой:

– Что-то мне это не нравится.

– Не переживай, все будет путем. Не нужно просто светить деньгами, чтобы не было соблазна. Мы придерживаемся такой версии: скопили кое-какие деньжата, но везти их через таможню боимся. Вот и все!

– А Люся как? – спросил Назар, показав взглядом на кухню, откуда раздавался звон посуды.

– Что Люся? – не понял Владлен.

– Ты ее берешь с собой?

– Да. Без нее я не могу, – признался Владлен. – Через пару дней выезжаем. Отвези машину к механику. Пусть посмотрит ее как следует. Мало ли что, все-таки путь не близкий, да и запчастей надо прикупить на всякий случай.

– Хорошо, сделаю.

– Как будешь готов, так утром, часов в пять, и поедем. На трассе в это время большегрузов очень мало, так что от Москвы сумеем отъехать далеко. За сутки спокойно доберемся до Германии, со всеми этими таможнями…

* * *

Спускаясь по лестнице, Вадим Кузнецов обратил внимание на двух парней, поднимавшихся ему навстречу с объемной сумкой в руках. Один из них показался ему знакомым. Так оно и есть! Всмотревшись, он узнал Владлена Лозовского, чью фотографию четыре дня назад ему дал Илья Никольский. Вот оно как получается: оперативники подключили всю мыслимую и немыслимую агентуру, расспрашивают о нем всех знакомых, а Лозовский затаился в его подъезде. Ну и дела!

Спустившись вниз, Вадим прислушался. Парни остановились на четвертом этаже. Еще через минуту приоткрылась дверь, и послышался женский голос. Дверь с шумом захлопнулась, и подъезд погрузился в тишину.

Вытащив телефон, Кузнецов набрал номер Никольского:

– Товарищ майор, кажется, я отыскал Лозовского.

– Это каким же образом?

– Случайно. Вышел из своей квартиры, спускаюсь по лестнице, а он мне навстречу идет с каким-то парнем.

– Тебе повезло.

– Есть такое дело. В квартире, что они остановились, кажется, проживает еще и девушка.

– Ты ее рассмотрел?

– Не сумел, я был внизу, не хотел светиться.

– Правильно сделал.

– Они несли какую-то тяжелую сумку.

– Сумку, говоришь… – задумчиво протянул Никольский. – Сделаем вот что, понаблюдай за ними пока. Может, еще что-нибудь всплывет.

– Хорошо, понаблюдаю.

– А завтра я пришлю группу для их задержания. Надеюсь, до утра они никуда не денутся.

– Как будто бы нет. Вели себя очень спокойно, не нервничали.

– Вот и договорились. Если будет еще что-нибудь интересное, звони!

Глава 34

Таврический дворец. Возлюбленный императрицы

На город легла темень, и Таврический дворец, увенчанный плоским куполом на невысоком барабане, спрятавшийся в глубине сада за высокими липами с колыхающимися кронами и освещенный многими тысячами свечей, напоминал корабль, скользивший в ночи по безбрежному морю.

– Михаил, ты уверен, что этот плут придет? – повернувшись к адъютанту Горчакову, спросил великий князь Константин Павлович.

– Как же ему не прийти, ваше высочество, если он у императрицы едва ли не каждую ночь пропадает. Побудет часа два-три и обратно возвращается. А вот и он! – махнул капитан в сторону гранитной ограды.

Повернувшись, великий князь Константин увидел стройного штаб-ротмистра Кавалергардского полка, кравшегося вдоль гранитной ограды Таврического дворца. Остановившись, кавалергард осмотрелся по сторонам и, мгновенно перемахнув гранитный забор, углубился в чернеющий сад. Спрятавшись в тени высокого каштана, великий князь сумел хорошо рассмотреть молодого человека. Был он высокого роста, пригож, с тонким аристократическим лицом и густыми вьющимися волосами, спадавшими на широкие плечи. Неудивительно, что в такого молодца влюбилась сама императрица.

– Кто он таков?

– Штаб-ротмистр Кавалергардского полка Алексей Охотников.

– Хорош плут! – процедил сквозь зубы великий князь. – Такому только императорский дом позорить.

– Может, окликнуть стражу? – предложил адъютант князь Горчаков.

Кавалергард с уверенностью человека, которому приходилось бывать здесь не однажды, заторопился по тропинке прямо к Таврическому дворцу. Приостановился, спрятавшись за дерево, когда мимо проходил караул, и вынырнул из темноты, едва служивые повернули за угол.

Неожиданно одно из окон на первом этаже распахнулось, и великий князь увидел в проеме женский силуэт, в котором без труда узнал императрицу Елизавету Алексеевну.

– Боже! За что же моему брату такое наказание? – невольно выдохнул Константин Павлович.

Кавалергард легко вскочил на подоконник и спрыгнул в темноту комнаты, угодив в объятия императрицы. Оконные рамы прикрылись, спрятав любовников от любопытных взглядов.

Александр Первый верностью молодой жене не отличался. Он всегда любил женщин, до женитьбы жил весьма бурно, а в покои своей матушки, переполненные молоденькими фрейлинами, заявлялся, как султан в собственный гарем. Редкая из них не удостаивалась его внимания. Правда, это обстоятельство ни в коей мере не пошатнуло их репутацию, а может, даже упрочило ее (не каждая из женщин может похвастаться тем, что в любовниках у нее был сам император), так что впоследствии они весьма удачно повыходили замуж, понарожали детей и играли в свите императрицы весьма заметную роль в качестве статс-дам.

При дворе поговаривали, что Александр имел с дюжину внебрачных детей. Возможно, так оно и было. Император не страдал постоянством – единственной женщиной, к которой он питал нежные чувства, оставалась Мария Нарышкина, родившая ему двух дочерей и сына. Так что у императрицы было предостаточно оснований обижаться на мужа. Но отплатить ему той же монетой… Это уж, право, слишком!

Поговаривали, что первым любовником Елизаветы Алексеевны был блистательный Адам Чарторыйский, личный друг государя, говоривший о Елизавете всегда в восторженных тонах:

– Такую женщину нужно не целовать, а поклоняться ей!

Император, возможно, сам подтолкнул друга юности в объятия Елизаветы, в шутку давая ему лукавые советы не теряться, чем тот не преминул воспользоваться. Симпатия, возникшая между князем Чарторыйским и восемнадцатилетней Елизаветой со дня первой встречи, переросла в нечто большее, чем обыкновенная дружба. И когда у Елизаветы родилась дочь, то при дворе никто не сомневался в том, кто в действительности является отцом ребенка. Когда до императора Павла Первого дошли слухи, порочащие наследника, он распорядился отправить князя Чарторыйского в Италию в качестве посланника при дворе Сардинского короля.

После случившейся измены, пережив публичный позор, Александр Первый еще более отдалился от супруги и, уже не стесняясь ее присутствия, открыто флиртовал с дамами. Императрица Елизавета Алексеевна, несмотря на кротость и проникновенный ангельский голосок, не умела прощать оскорблений и теперь обзавелась новым сердечным другом.

– Мне тут фрейлина императрицы рассказала, что Елизавета ведет записи. Набралось уже три больших альбома.

Некоторое время в комнате императрицы полыхали свечи, затем они потухли – остались только те, что находились в глубине помещения у самой кровати. Несложно было догадаться, отчего их колыхание вдруг стало особенно сильным.

– Как давно она ведет свои дневники?

– С того самого времени, как приехала в Россию.

– Что же она там пишет?

– Что очень одинока. Что государь к ней охладел. Пишет, что хочет быть обожаемой и жаждет любви.

– Вот и дождалась, – брезгливо поморщился великий князь Константин Павлович.

– Неделю назад этой же фрейлине удалось перехватить записку императрицы, отправленную своему любовнику.

– Вот как… И что же она там пишет?

– Елизавета Алексеевна называет его «моим нежным ангелом». Пишет, что он послан ей Богом за все те мучения, что она испытала в последние годы.

– Пусть выкрадет у нее эти альбомы. Скажешь, что я ей за это хорошо заплачу.

– Сделать это будет очень трудно, ваше высочество. Императрица хранит альбомы в своем будуаре, прячет в секрете в одном из потайных шкафов.

– Пусть что-нибудь придумает.

– Передам, ваше высочество. Что делать с этим кавалергардом?

– Его нужно убить!

– Прикажете вызвать его на дуэль? – с готовностью отозвался адъютант. – Можете не сомневаться, не впервой, исполню все в лучшем виде.

– Дуэль – не для таких, как этот кавалергард. Умереть на дуэли для него будет большой честью. На поединке дерутся люди благородные, а с бесчестными поступают, как с разбойниками. Сделайте вот что… Просто прирежьте его, когда он будет выходить от императрицы.

Тонкие брови адъютанта, изогнувшись, собрались на переносице:

– Ваше высочество, для такого дела я могу найти подходящего человека.

– Не хочу, чтобы тайна императрицы была известна еще кому-то. Я должен защитить честь брата и императора.

– Ваше высочество, но я дворянин, а не палач. Я не занимаюсь такими вещами.

– Может, вы мне предложите выйти с кинжалом на обидчика моего брата, я вас правильно понимаю? – посуровел великий князь.

– Хорошо, ваше высочество, – потупившись, проговорил Горчаков. – Я сделаю все что нужно.

– Вот и славно. А я потороплюсь во дворец. Выпью разогретого вина и пойду спать. Сегодня был очень скверный день. Да и погода мерзкая!

Константин Павлович ушел.

Адъютант вышел из Таврического сада и приготовился к длительному ожиданию. Для ухаря штаб-ротмистра время наверняка летело быстро. Ему следовало позавидовать. Такая женщина, как Елизавета Алексеевна, для мужчины настоящее сокровище. Умна, образованна, с невероятным чувством такта. Наверное, в этой хорошенькой женщине сосредоточены все высшие добродетели. Да еще и императрица! Стоит только удивляться слепоте Александра Первого, пренебрегающего супругой. Представься ему, Горчакову, возможность сблизиться с Елизаветой Алексеевной, так он бы…

Неожиданно рамы распахнулись, и в оконном проеме, освещенном серебряным лунным светом, Михаил увидел хорошенькое взволнованное личико императрицы. Осмотрев сад, она что-то произнесла в глубину, и тотчас появилось одухотворенное лицо штаб-ротмистра. Обняв императрицу, он впился губами в ее рот, а потом, отстранившись, запрыгнул на подоконник. Что-то сказав на прощание Елизавете Алексеевне, спустился на землю и заторопился прежней дорогой в сторону ограждения. Дважды звякнули шпоры, раздавшиеся в ночи колокольным звоном. Вопреки ожиданию, караул не появился.

Неподалеку послышался шорох раздвигаемых кустов, и адъютант увидел широкоплечую фигуру кавалергарда; в глаза бросились его глаза, светившиеся от счастья. Штаб-ротмистр и в самом деле был пригож. Выбор императрицы не удивлял. Остановившись у ограды, Охотников обернулся, полагая, что Елизавета Алексеевна провожает его взглядом, но, не рассмотрев в ночи желанного образа, взялся за прутья и легко перепрыгнул через чугунную позолоченную ограду.

Князь Горчаков вышел навстречу кавалергарду в тот самый момент, когда тот взял под уздцы привязанную лошадь. Погладив животное по холке, он что-то ласково ей зашептал, как если бы делился с ней своими любовными переживаниями.

– Ваше благородие, кажись, вы мундирчик свой запачкали, когда через кусты продирались.

– Что? – повернулся штаб-ротмистр.

– Я у вас спросил, как императрица в постели? – посуровел Горчаков. – Крепко обнимает? Каково это, такую бабу с самим императором делить?

Губы штаб-ротмистра сжались в тонкую линию.

– Кто ты таков, гнусный мерзавец?! – ухватившись за эфес палаша, спросил он.

– Сейчас узнаешь, – зло ответил Горчаков и, коротко размахнувшись, ударил штаб-ротмистра в бок кинжалом.

Тот тяжело охнул. Слабеющей рукой штаб-ротмистр попытался вытащить палаш, но, осознав тщетность усилий, сделал небольшой шаг, намереваясь дотянуться до обидчика. Князь Горчаков, скрестив на груди руки, молча наблюдал за умирающим офицером; в какой-то момент ему даже показалось, что тот сумеет дотянуться и его пальцы сомкнутся на шее обидчика, но сил хватило на два небольших шага, а на третьем ноги подломились, и кавалергард завалился на бок. Его губы шевелились, умирающий силился что-то произнести.

Наклонившись, Горчаков услышал вопрос:

– За что?

– За любовь, братец. За любовь… Надо знать, в какие окна следует стучаться.

Князь осмотрел свой мундир, неодобрительно покачал головой, обнаружив на лацкане небольшое пятнышко крови, и двинулся к экипажу, оставленному на берегу Невы.

* * *

Гвардейцы, совершавшие обход Таврического дворца, обнаружили умирающего Охотникова на рассвете и, признав в нем сердечного друга императрицы, доставили во дворцовые покои. Как только в комнату вошла императрица, штаб-ротмистр открыл глаза и внятно произнес:

– Богиня.

– Алеша! Кто с тобой это сделал? Кто?! – в отчаянии воскликнула Елизавета Алексеевна, обняв возлюбленного.

– Теперь это неважно… Положи мою голову… к себе… на колени, – через силу проговорил Охотников.

– Конечно, родной, – утирая слезы, ответила императрица, уложив голову штаб-ротмистра на свои колени.

– Рядом любимая женщина… Ее колени, – улыбнулся кавалергард обескровленными губами. – О лучшей смерти… я и не мечтаю.

Прикрыв глаза, кавалергард тихо, будто уснул, отошел.

Три дня Елизавета Алексеевна, не желая никого видеть, оплакивала погибшего любовника. На четвертый, когда горе позволило задышать ровнее, она, сопровождаемая фрейлинами, решилась осмотреть место нападения на Алексея. Затем с непроницаемым лицом вернулась в свои покои, а еще через час в дверь ее будуара раздался негромкий осторожный стук.

Потревожить государыню в такую минуту дозволялось только одному человеку. Императору.

– Войдите, – негромко произнесла Елизавета Алексеевна.

Александр вошел; на лице застыла печаль, что делало его еще более торжественным, чем в обычные дни:

– Елизавета… Мне известно, что вы не желаете никого видеть… в том числе и меня. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Глаза у императрицы были сухими, как если бы горе отступило. В действительности оно лишь спряталось внутри, еще более подчеркнув строгую красоту императрицы.

– Зачем вы это сделали? – подняла она взор на мужа, в котором виделся откровенный вызов.

Выдержав взгляд когда-то горячо любимой женщины, император произнес ледяным тоном, еще более отдалившись от Елизаветы:

– Я не понимаю вас… О чем вы говорите?

– Ведь это вы убили Алексея Охотникова.

– Вы хотите сказать, вашего любовника? Елизавета, я правильно вас понимаю? Так вот, к этому убийству я не имею никакого отношения.

– За что вы меня мучаете? – горестно спросила императрица. – Вы убираете из моего окружения всех людей, которые были мне очень дороги и близки.

– Насколько мне известно, сейчас вы говорите об Адаме Чарторыйском, вашем первом возлюбленном? Признаюсь откровенно, я не ожидал от друга юности подобного коварства… Он был едва ли не единственным человеком, которому я доверял и на которого мог всегда рассчитывать. И уж тем более я всегда был уверен в честном поведении Адама как по отношению ко мне, так и по отношению к вам… Но сами понимаете, я не мог быть настолько легкомысленным, чтобы равнодушно взирать на публичный позор.

– Вы отправили его в Италию.

– Это сделал не я, а мой батюшка. Но к смерти Охотникова я не имею никакого отношения. Елизавета, ответьте мне откровенно, почему вы так поступили со мной?

– Я поступила с вами так же, как и вы все эти годы поступаете со мной. – В уголках глаз императрицы блеснули слезы. Казалось, что она не удержится и разрыдается; но нет, вздохнув глубоко, Елизавета пересилила нахлынувшие чувства и продолжала с прежней прямотой: – Неужели вы думаете, что я должна была равнодушно взирать на все ваши бесконечные любовные увлечения?

– И вы решили мне отомстить, я вас правильно понял?

– Считайте, как вам вздумается, – отвернулась императрица.

Александр лишь вздохнул: Елизавета Алексеевна была дочерью наследного принца Карла Людовика Баденского, всецело унаследовавшей его бескомпромиссный прямой характер.

– Господи, Елизавета, что же с нами произошло? Почему мы так отдалились друг от друга? Ведь нас всегда считали красивой и счастливой парой, а моя бабушка Екатерина Вторая сравнивала нас с Амуром и Психеей. Куда же все это ушло? – с болью произнес император.

Упоминание о Екатерине Великой не было случайным. Между двумя этими женщинами было немало общего: обе пришли на Русскую землю из немецких княжеств, обе вышли замуж за наследников престола, став впоследствии императрицами. Также обе испытали охлаждение мужей, сделавшись едва ли не соломенными вдовами. Обе полюбили Россию. Склонные к сочинительству, вели дневниковые записи. Единственное, чем принципиально отличалась Елизавета от Екатерины, так это неприятием политических партий. Вокруг Елизаветы Алексеевны, как одной из центральных фигур империи, собиралось немалое количество молодых людей, мысливших прогрессивно. А некоторые, среди которых были влиятельные гвардейские офицеры, предлагали путем переворота сместить нерешительного Александра Первого и поставить на трон ее.

– Знаете, когда я приехала в Россию, единственным дорогим человеком для меня были вы, Александр. Мне казалось, что я могу перенести все что угодно, но только не ваше холодное отношение ко мне. Но когда это случилось… Я вдруг поняла, что могу жить и с этим. Главное, чтобы был рядом человек, который хоть иногда говорил бы мне добрые слова.

– Этим человеком оказался штаб-ротмистр Охотников, верно? – язвительно поинтересовался император.

– Представьте себе, да. В отличие от вас, он боготворил меня. Теперь его нет… И я вновь буду одинокой.

Александр Павлович нахмурился. Забавная ему выпадает роль: находить слова утешения для своей жены после смерти ее любовника.

– Кхм… Не знаю, что вам сказать, Елизавета… Чтобы там ни было, но мы по-прежнему супруги.

– Александр… я беременна.

Образовавшаяся пауза казалась невыносимой. Наконец император произнес:

– Вот как… Эта новость меня застала врасплох. Признаюсь откровенно, я даже не знаю, как на нее реагировать. Чей это ребенок?

– Алексея.

Император попытался сохранить самообладание:

– Если родится мальчик, он становится наследником престола… Вы осознаете это?

– Да.

– Право, даже не знаю, что вам ответить, – развел император руками. – Ваша беременность скоро будет заметна, а о том, кто его настоящий отец… во дворце подобного не утаишь. Представляю, насколько я буду смешон. От ребенка нужно немедленно избавиться, пока еще есть возможность.

– Александр, я уже приняла решение… Ребенка я сохраню, как память об Алексее. А потом уйду в монастырь, так будет лучше для нас обоих. Вы же можете соединиться с Марией Нарышкиной.

Подбородок Александра Павловича вытянулся, обнаружив крохотный шрам под губой. Нарышкина, устав от неопределенности, требовала немедленно узаконить их отношения. Давление было настолько сильным, что Александру ничего более не оставалось, как пообещать ей подумать. И вот теперь он со страхом ожидал следующей встречи с Нарышкиной. Она была из тех женщин, что ставят перед собой высокие цели и неизменно их добиваются. Теперь на очереди была корона императрицы. Роль официальной фаворитки больше ее не устраивала.

Повидавшись с Елизаветой, он знал, что скажет Нарышкиной.

– Этого не будет никогда. Вы моя супруга, ею и останетесь. А ребенок… я его признаю своим. А там как господь рассудит, – выдохнул Александр.

– А если все-таки будет мальчик? – глухо спросила Елизавета.

Александр Павлович закрыл глаза. Некоторое время он молчал, как если бы собирался с ответом, после чего проговорил:

– Я буду рад… если это будет девочка. Давайте больше не будем возвращаться к этому разговору. Знаю, что вам нелегко. Для меня в последнее время тоже все складывается не лучшим образом. Такое впечатление, что против меня ополчился весь белый свет. Хотя я не имею никакого отношения к смерти… кавалергарда. Со своей стороны я отдам распоряжение, чтобы убийство расследовали самым тщательнейшим образом. Пусть виновные будут наказаны, невзирая на чины!

Императрица отвернулась, стараясь скрыть от супруга набежавшие слезы:

– Вы поступаете благородно. Я очень вам признательна… Даже не знаю, как отблагодарить вас. Что вы хотите от меня взамен?

– Мне от вас ничего не нужно, Елизавета, – ровным тоном отвечал император. – Кажется, у меня есть средство, как облегчить вашу печаль. Во всяком случае, оно мне очень помогает. – Вытащив из кармана крупный изумруд, обрамленный платиновой короной, он протянул его супруге: – Возьмите.

– Что это? – недоуменно спросила императрица.

– Это и есть то самое средство.

– Это изумруд, – осторожно взяла Елизавета с ладони Александра камень.

– Совершенно верно. Когда-то этот изумруд принадлежал ацтекскому императору. Теперь он принадлежит мне. Изумруды никогда не нагреваются в ладони, сколько их ни держи. А этот, в отличие от остальных, набирает тепло почти мгновенно, стоит только до него дотронуться. Он обладает еще одним удивительным свойством: берет на себя все ваши неприятности, и чем больше он их в себя вбирает, тем больше нагревается. Вам от этого будет только легче.

Елизавета почувствовала, как камень в ее пальцах понемногу стал теплеть. А еще через минуту она ощутила в ладони сильное жжение, как если бы сжимала раскаленный уголек.

– Мне больно, – признала императрица.

– Вам нужно перетерпеть, Елизавета, – спокойно посоветовал Александр. Губы императрицы, преодолевая боль, крепко сжались. – Камень не поранит вас. Чем больше жжение, тем большую боль он от вас забирает. Перетерпите.

Стараясь не вскрикнуть, Елизавета Алексеевна перетерпела жгучую боль. А еще через мгновение почувствовала, что жар камня стал понемногу ослабевать, возвращая в растерзанную душу желанный покой.

– Мне хорошо, – призналась императрица, едва улыбнувшись.

– Он станет вашим талисманом, Елизавета. И будет охранять вас.

– Спасибо, ваше величество. Этот изумруд всегда будет напоминать мне о вас.

Император Александр Павлович хотел еще что-то добавить, но потом, коротко попрощавшись, вышел из будуара.

Глава 36

Вы заработали свои деньги

За время своей научной деятельности доктор Фернандо Хосе четырежды посещал Национальную библиотеку Испании. Всякий раз, перешагивая порог заведения, он невольно испытывал душевный трепет при мысли о том, какие духовные сокровища содержатся в его стенах. В зале редких книг хранились рукописи церковного писателя Беата Лиебанского, кодексы Леонардо да Винчи, гравюры Рембрандта, Веласкеса, Гойи, первопечатные манускрипты Лопе де Вега, Лорки…

В этот раз он работал в зале рукописей. Протянув библиотекарю заказы, доктор, опережая возможный вопрос, добавил:

– Разрешение господина директора получено.

Библиотекарь, по всему видать вчерашний студент, внимательно посмотрел на доктора Фернандо Хосе и, защелкав по клавишам, спросил:

– Вы уже бывали в нашей библиотеке?

– Приходилось. Правда, в других залах.

– Вы ознакомлены с правилами пользования?

– Разумеется, ведь я сам архивариус.

– Сейчас вам принесут рукописи. Проходите к тому столу.

Расположившись за столом, стоявшим подле окна, доктор Фернандо Хосе дождался заказа, – восемь редчайших рукописей и шесть книг, занявших целый отдельный стол. Он, открыв первую рукопись, даже не удивился тому, что увидел. На гравюре был изображен испанский король Карл Пятый, на безымянном пальце которого красовался золотой перстень с крупным изумрудом императора ацтеков Монтесумы.

Удача определенно ему сопутствовала.

Свою работу доктор Фернандо Хосе завершил только вечером. Пришло время насладиться заслуженным покоем. Он зашел в ближайший ресторан и, вопреки рекомендациям диетолога, заказал себе целое блюдо жареных сосисок с большим количеством макарон и две бутылки пива. Только утолив голод, решил позвонить дону Писрро Альтамирно.

– Кажется, я нашел то, что вы ищете, – торжественно проговорил архивариус.

Некоторое время в трубке была тишина, словно дон Писрро осмысливал услышанное. После чего раздался его негромкий голос:

– Вы уверены?

– Абсолютно! Изумруд не пропал.

– И где же он находится?

– В России. Последней его хозяйкой была фрейлина русской императрицы Александры княжна Анастасия Дмитриевна Раевская. В перерыве между работой я сделал несколько звонков… После революции она эмигрировала из России в Англию, где и вышла замуж. Умерла лет двадцать назад… Сейчас там живет четвертое поколение Раевских. Ее внучка – довольно известная в Великобритании женщина, занимается серьезным строительным бизнесом. Если кто и знает, где находится изумруд Монтесумы, так это только она. Я бы советовал вам повидаться с ней.

– Вы заработали свои пятьдесят тысяч песо, – без каких-либо интонаций произнес дон Писрро, и тотчас в трубке раздались короткие гудки.

Глава 37

1826 год. Город Белев. Авось понадобится

Императрица Елизавета Алексеевна пережила супруга на полгода. Сопровождая гроб с телом Александра, почившего в Таганроге от горячки, она простудилась и скончалась в Белеве.

В тихой купеческой горенке, где больная императрица доживала последние дни, на небольшой груботесаной тумбочке, в рамке из красного дерева, стоял портрет Александра Первого. Нередко Елизавета Алексеевна брала его в ладони и поглаживала узкой ладошкой, на безымянный палец которой был нанизан золотой перстень с огромным изумрудом.

За несколько часов до своей кончины она сняла перстень и положила его на тумбочку рядом с портретом. И тихо угасла в тот же вечер.

* * *

Мария Федоровна отказалась идти на похороны сына, заявив, что гроб пуст. Никакие увещания не могли убедить ее в обратном. Настроение у нее было ровным, а в глазах поблескивала лукавая искорка. Невольно возникало ощущение, что она знает больше, чем изволит говорить. А во дворце по углам шептались о том, что император нарочно съехал в провинциальный город Таганрог, подальше от столичного Петербурга, дабы инсценировать свою кончину и начать отшельническую жизнь.

Что бы там ни случилось, но императрица Мария Федоровна с удивительным спокойствием встретила сообщение о смерти первенца. А вечером, когда дворец поутих и большая часть его обитателей отправилась ко сну, она решила взглянуть на драгоценности почившей невестки.

Драгоценностей оказалось немного – всего-то небольшая шкатулка. Елизавета Алексеевна, удивляя царскую семью своим аскетизмом, жила на удивление скромно. Из миллиона рублей, что ей ежегодно выделял супруг, она забирала двести тысяч, пятнадцать из которых тратила на собственные нужды, а на остальные занималась благотворительностью: строила попечительские дома, приюты и разного рода богоугодные заведения. А во время войны с французами на нужды фронта отдала все свои украшения. Стоило удивляться тому, что еще что-то осталось.

Внимание Марии Федоровны привлек перстень с огромным изумрудом, который даже в слабо освещенной комнате – всего-то один канделябр с тремя свечами – полыхал так, как будто бы внутри него находился небольшой костер. Прежде этого перстня Мария Федоровна у невестки не замечала.

Взяв перстень, она с интересом осмотрела его со всех сторон, любуясь идеальными гранями. Приложила его к ладони: подойдет ли ей? И тут с удивлением почувствовала, как от него стало исходить тепло, какое бывает только от горящего уголька.

– Что это? – повернулась императрица к горничной фрейлине, принесшей шкатулку. – Откуда этот изумруд?

– Этот изумруд императрице Елизавете подарил Александр Павлович. Елизавета Алексеевна попросила ювелира вставить его в золотое кольцо. Она носила его до самой смерти и практически с ним не расставалась. Сняла его за несколько часов до своей смерти. Говорят, что этот изумруд принадлежал ацтекскому императору и что камень обладает какой-то мистической силой.

– Да уж, чувствую, – пробубнила императрица. – Едва ладонь не обожгла. Такой и носить-то боязно. Не по мне оно, чужое какое-то. Но и другим дать не могу, – строго посмотрела она на фрейлину, зачарованно смотревшую на перстень. – Императорские драгоценности должны оставаться в царской семье. Ты вот что сделай, голубушка, отнеси шкатулку в Оружейную палату. Там такого добра предостаточно. Пусть полежит, авось кому-нибудь из невестушек понадобится.

Глава 38

Заманчивое предложение

Большие напольные часы, занимавшие едва ли не целый угол кабинета, издали короткий звон – стрелки показали четверть первого. Через сорок пять минут начнется расширенное заседание у шефа. Среди прочих вопросов будет заслушано и выступление Алексея Павловича по поводу тендера на закупку металлических труб. Государство – всегда самый желанный заказчик, и стать его официальным партнером мечтает руководитель любого предприятия. Вот только никто из претендентов даже не догадывается, что их разводят вслепую, – среди массы соискателей, желающих быть официальным партнером государства, уже выбран единственный, сумевший заинтересовать его двумя процентами от прибыли. Останется только убедить собравшихся, что выбор компаньона осуществлен справедливо.

В результате этой сделки он должен получить сумму с пятью нулями – вполне неплохую за подпись в конце листка. В последние годы государственная служба начинала напрягать: зачастую карьера зависит не от способностей или личностных качеств, а от причуд вышестоящего начальства. Пришло время позаботиться о себе, а полученных денег вполне хватит, чтобы открыть туристический бизнес где-нибудь в Альпийской республике.

На столе завибрировал мобильный телефон. Таранников посмотрел на дисплей: звонил Упырь.

– Слушаю тебя.

– Алексей Павлович, вы сказали позвонить… – обращаясь на «вы», заговорил Григорий.

– Да, тут у меня к вам имеется небольшое дельце, – перебил Таранников. – Давайте подъезжайте ко мне, скажем, часика в три, я вам все объясню.

– На квартиру?

– Нет, на службу.

На несколько мгновений в трубке установилась тишина, даже по глуховатому сопению ощущалась растерянность абонента. Прежде Таранников никогда не приглашал на свою службу, а из этого вытекало, что дело не только серьезное, но и срочное.

– А что там за дела?

– Объясню вам на месте. Не по телефону же нам о делах говорить, – посуровел Таранников. – Как приедете, расскажу. Распоряжусь, чтобы вам выписали пропуска.

– Хорошо. Мы сейчас подъедем.

* * *

Григорий положил трубку.

– Что он там? – спросил Иннокентий, посмотрев на Упыря, отчего-то посмурневшего.

– Говорит, что нужно подъехать.

Кент осуждающе проговорил:

– Задолбал он своей простотой. Он думает, что у нас нет никаких дел, кроме тех, чтобы мотаться по его надобности. Платил бы как следует, тогда понятно, а то каждую копейку из него выжимать приходится. Не объяснил, что ему надо?

– Обещал рассказать, как подъедем.

Иннокентий с неодобрительным видом покачал головой:

– Он мне со своими желаниями уже вот здесь, – приложил он к горлу два пальца. – Боюсь, что когда-нибудь не выдержу и просто пошлю его!

– И что тогда? Чем займешься? Груши, что ли, будешь околачивать? С твоими запросами долго не протянешь. Давай перекусим где-нибудь, а потом поедем. Время уже поджимает. Не хотелось бы выслушивать нотации.

* * *

Настроение у Алексея Павловича было просто великолепное. Решение по тендеру прошло лучше, чем он предполагал. Заказчиком выбран солидный, с хорошей репутацией компаньон – Уральский металлургический завод, – работавший на рынке без малого десяток лет. За все это время руководство завода ни разу не подвело своих партнеров со сроками. Так что на него можно было всецело положиться. И никто из присутствующих даже не заподозрил, что его личный интерес в этом деле составляет цифру со многими нулями. Так что сегодняшний день можно было считать во всех отношениях удачным.

Его личная гвардия, состоявшая из Упыря и Кента, смиренно сидевшая за столом напротив, коротко и недоуменно переглядывалась, ломая голову о причинах неожиданно веселого настроения Таранникова. Они и понятия не имели, что час назад он пополнил свой бюджет на четверть миллиона долларов.

– Значит, вычислили, где живет этот Лозовский?

– Да, на Песчаной, – ответил Григорий.

– Прошла уже пара дней. За это время они наверняка наведались в банк и забрали все деньги.

– Возможно. Я тут краешком уха услышал, что они как будто бы в Германию собирались. Для такого дела нужны деньги.

– Вот видишь… Деньги у них нужно изъять… – заговорил Таранников, стараясь подобрать нужные слова. – Я не из тех, кто раздает свои деньги каким-то хмырям…

Кент хмыкнул:

– Это каким же образом забрать? Не уверен, что они захотят с ними расстаться.

Алексей Павлович ответил не сразу; некоторое время он угрюмо молчал, вслушиваясь в ритмичные удары маятника, потом вперил тяжеловатый взгляд в Иннокентия и заговорил:

– А нам разве нужно спрашивать у них разрешение? Вы должны их грохнуть, а деньги забрать!

– Ничего себе заказец! – произнес Григорий. – Одно дело взломать замки, и совсем другое… мокруха! Не знаю, что ты о нас думаешь, но прежде подобными вещами мы не занимались.

– Мне это известно, – спокойно парировал Алексей Павлович. – Но сейчас случай особый. За свою работу вы получите каждый по сто тысяч баксов!

– А не кажется ли глупым забирать по сто тысяч баксов у тебя, когда у него в квартире будет лежать целых три миллиона долларов? Может, мы их заберем себе и не нужно будет ни с кем делиться?

Неожиданно Алексей Павлович улыбнулся:

– Это хорошо; вижу, что вы уже начали торговаться, значит, сумеем договориться. Так и быть, я готов подвинуться, каждый из вас может взять себе по сто пятьдесят тысяч долларов. Думаю, что эти деньги стоят того, чтобы я вас подстраховал. А при худшем раскладе организовал для вас поддельные паспорта.

– И как ты себе это представляешь? – спросил Упырь.

– Вам не нужно будет делать ничего особенного. Я просто ему звоню и договариваюсь о встрече, а вы ловите его в подъезде, проламываете ему череп, поднимаетесь в квартиру и забираете деньги. Все! В свою очередь я обеспечиваю вам прикрытие. А если у вас есть желание, то могу открыть вам счет за рубежом и перевести деньги туда. Причем в любой валюте, какая вас устроит. Свои деньги вы сможете получить в любой точке мира.

– Предложение заманчивое, – сдержанно отвечал Григорий. – Нужно его обдумать.

– Вот и отлично, – бодро отреагировал Таранников. – Советую вам вернуться на Песчаную улицу. Осмотритесь, изучите возможные отходы, только постарайтесь не попадаться на глаза Лозовскому и его приятелю. Времени на раздумье у вас немного, максимум день-два; я не думаю, что они так долго будут держать при себе деньги.

Глава 39

1915 год. Санкт-Петербург. Пожалованный шифр

В конце будущей недели в свиту императрицы Александры Федоровны должны войти две шестнадцатилетние фрейлины, одной из которых была Анастасия Раевская – девушка редкой красоты, с огромными темно-зелеными глазами. Анастасию императрица думала оставить при себе, сделать свитской, а вот вторую девушку намеревалась отправить в отпуск и вызывать лишь на особые торжества, где всегда столь необходимы красивые и юные лица. Обычно государыня наделяла фрейлин необременительными поручениями, а зачастую просто велела стоять у входа и добрыми словами встречать приглашенных. Осталось выбрать для барышень драгоценные камни, чтобы вправить их в вензель, а затем вручить при назначении во фрейлины.

Большая часть девушек уже в первый же год служения при дворе выходила замуж, удачно подыскав знатного и богатого жениха; кроме того, от царствующего дома им полагалось значительное приданое. Так что, с какой стороны ни посмотри, а оказаться в свите императрицы, пусть даже в роли внештатной фрейлины, – весьма выгодное дело.

Императрица Александра Федоровна, в сопровождении лучшей и преданнейшей подруги Анны Вырубовой, прошла мимо застекленных шкафов, в которых находились сокровища, накопленные за многие столетия царствующего дома: государственные регалии, парадная царская одежда, облачение иерархов православной церкви, изделия с драгоценными камнями и множество изделий из золота и серебра, изготовленных российскими ювелирами. Каждый выставленный предмет имел собственную многовековую историю и переходил от одной царствующей особы к другой, а затем находил свое место в залах Оружейной палаты.

За императрицей следовал обер-камергер, отвечавший за быт царской семьи, имевший отличительный знак – золотой ключ, который он носил на шнуре из золотого гаруса, – барон фон Эйзенбах. За ними, держась на некотором отдалении, шел смотритель зала граф Ребендер, камергер.

Изделий было такое огромное количество, что истинная их ценность уже не воспринималась значимо, и только таинственные истории, что тянулись за каждой драгоценностью, позволяли взирать на них с должным пиететом.

Неожиданно государыня остановилась перед застекленной витриной, за которой висело платье царицы Евдокии Лукьяновны, второй супруги самодержца Михаила Федоровича. Именно в этом платье, украшенном огромным количеством бриллиантов, изумрудов и рубинов, великая княгиня Мария Павловна, жена Владимира Александровича, родного дяди Николая Второго, появилась на последнем балу, чем вызвала восхищение одних и недоумение других. Однако обвинить великую княгиню в бестактности по отношению к императрице не отважился даже государь Николай Александрович. Подняв голову, она с гордым видом расхаживала по залу, затмевая великолепием наряда даже императрицу Александру Федоровну.

Увидев ее на балу в платье русской царицы, государыня Александра Федоровна едва сдержалась, чтобы не спровадить великую княгиню с торжества. И только мягкая ладонь супруга и его понимающая улыбка уберегли великую княгиню от публичного скандала.

Между августейшей четой и великой княгиней Марией Павловной, или Михень, как называли ее в семейном кругу, отношения складывались непростые. Властная, привыкшая ко всеобщему почитанию и обожанию, Мария Павловна поначалу взяла на себя роль первой гранд-дамы при царствующих особах. Александра Федоровна вежливо, но твердо отвергла ее притязание на главенство среди дам. С тех пор Михень испытывала к августейшей чете неприкрытые враждебные чувства и свой салон в Санкт-Петербурге сумела сделать центром антицарских настроений, надо признать, что на этом поприще она во многом преуспела.

Перемену в настроении императрицы тотчас заметила Анна Вырубова и ненавязчиво предложила:

– Аликс, пойдем дальше. Впереди еще столько интересного.

– Да, пожалуй, – произнесла императрица и неторопливо проследовала по залу, где находились украшения из драгоценных камней и предметы одежды.

Многие изделия, спрятанные от широкой публики, лежали здесь десятки лет, казалось навсегда позабытые. Другие изготавливались для какого-нибудь торжества и, единожды надетые, помещались в стеклянный шкаф с сигнализацией и под охрану смотрителей. Немало было таких вещей, которые надевались исключительно по случаю коронации или венчания царских особ. Но большая часть драгоценностей, подаренная дипломатами и многочисленными делегациями, так и оставалась под охраной, не удостоившись чести блистать на балах или иного рода торжествах.

Неожиданно императрица остановилась перед небольшой витриной, за стеклом которой лежали золотые кольца с вправленными в них драгоценными камнями; инкрустированные браслеты, украшенные россыпью бриллиантов. Однако ее внимание привлекло золотое кольцо с крупным, невероятно прозрачным изумрудом, напоминающим крест.

– Что за кольцо? – повернулась императрица к барону. – Прежде я его не видела.

– Смею возразить вам, ваше императорское величество, – ответил барон фон Эйзенбах. – Оно было здесь всегда. Просто вы не обращали на него внимания, здесь и без того весьма большое количество самых блистательных вещей.

– Откуда это кольцо?

– Кольцо было заказано Елизаветой Алексеевной, а вот изумруд когда-то принадлежал последнему императору ацтеков. Теперь он находится в России, – не без гордости произнес барон. – Полагаю, что это символично.

– Он очень красив.

– Мы проводили экспертизу этого камня, он необыкновенно хорош. Один из самых больших в мире, а потом, просто невероятной чистоты.

– Я бы хотела взглянуть на него, – пожелала Александра Федоровна.

– Любезнейший, отключите сигнализацию, – распорядился барон.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – ответил камергер и тотчас удалился.

Через минуту лампочка, горевшая в углу бледно-желтым светом, потухла, и барон, распахнув застекленную дверцу, бережно извлек кольцо с изумрудом.

– Пожалте, ваше императорское величество, – произнес он, протягивая драгоценность Александре Федоровне.

Императрица аккуратно взяла кольцо и положила его на ладонь:

– Сколько же оно здесь пролежало?

– Думаю, около восьмидесяти лет, – ответил барон.

– Ах, вот оно как… Кольцо невероятно красивое; странно, что на него никто не обратил внимание прежде. Признаюсь, что я никогда раньше не видела такой красоты.

– Этот изумруд особенный. Если он хочет привлечь к себе внимание, то будет сверкать; если же нет… его едва отличишь от обычного зеленого камушка.

Повернув ладонь, императрица увидела, как камень, собрав на своих гранях мерцающий свет лучей, вспыхнул изнутри ярким светом.

– Господи! Такое впечатление, что он ожил! Он просто светится, – с восхищением произнесла императрица.

– Меня это не удивляет.

– От него исходит тепло, – удивленно проговорила Александра Федоровна и протянула барону кольцо. – Что вы на это скажете?

Фон Эйзенбах невозмутимо посмотрел на разволновавшуюся императрицу. Всегда уравновешенная, учтивая, где-то даже холодная, она оставалась спокойной даже во времена самых трудных испытаний, но сейчас несдержанность, пробившаяся через ее холодную невозмутимость, на мгновение вернула ее в мир беззаботного детства. Видно, точно таким же образом она радовалась игрушкам, подаренным на Рождество чадолюбивыми родителями.

Когда-то в античные времена люди считали драгоценные камни живыми и в своей классификации познанного отводили им вершину пирамиды. Невероятные гордецы, камни, пренебрегая человеческим теплом, всегда оставались холодными даже после того, если держать их в ладони длительное время. Единственное, что они могли дать человеку, так это радость от обладания совершенными природными формами.

Едва сдержав улыбку, барон взял кольцо и, к своему немалому изумлению, почувствовал, как от изумруда в самом деле исходит тепло.

– Это невероятно! – восторженно проговорил он. – Изумруд греет! Такое впечатление, что он и в самом деле живой.

– Я беру это кольцо, – сделала выбор Александра Федоровна. – И еще вот этот сапфир, – указала она на синий ограненный камень, лежавший на самом краю полки.

– Как вам будет угодно, ваше императорское величество, – поклонился барон.

– Я бы хотела, чтобы из этих камней сделали шифры для двух моих фрейлин. Найдутся подходящие мастера?

– Разумеется, – охотно откликнулся барон. – Сегодня же я свяжусь с Карлом Густавовичем Фаберже, он выполнит заказ в лучшем виде. Когда вам будет угодно их получить?

– Я бы хотела иметь шифры на руках, скажем, дней через десять. Это возможно?

– Полагаю, что это вполне реальные сроки.

– Благодарю вас, барон. Пойдемте, милочка, – повернулась императрица к Анне Вырубовой.

* * *

Ровно через десять дней Карл Фаберже явился во дворец. Ожидать пришлось недолго: из кабинета императрицы вышла Анна Вырубова, доверенное лицо императрицы:

– Карл Густавович, сейчас императрица очень занята, она просила забрать у вас фрейлинские шифры.

– Как вам будет угодно, – с почтением проговорил ювелир.

Вырубова, не имевшая при дворе должностей и титулов, по своему влиянию на императорскую семью значительно превосходила большинство министров. К ней стоило относиться с должным пиететом, и Фаберже, мягко улыбнувшись, передал лазуритовую шкатулку с заказом императрицы.

Анна попрощалась с ювелиром и вернулась в будуар государыни:

– Аликс, это для тебя.

– Ох, какая я все-таки… Нужно было бы пригласить Карла Густавовича к столу попить чаю… – посетовала императрица. – Но знаешь, я так устала сегодня.

– Карл Густавович очень воспитанный человек, думаю, что он на тебя совершенно не обиделся.

– А я так переживаю… Хорошо, давай посмотрим, что там он для нас приготовил.

Открыв шкатулку, императрица достала шифр, прикрепленный к бело-голубой ленте, – знак того, что фрейлина с отличием окончила Смольный институт благородных девиц. Предназначался он для княгини Раевской. Вензель был исполнен в виде инициалов императрицы и инкрустирован небольшими бриллиантами, венчавшими императорскую корону. А в основании букв был закреплен крупный изумруд.

– Какая прелесть, – произнесла Александра Федоровна. – Полагаю, что Анастасии понравится этот шифр.

– Аликс, голубушка моя, – душевно протянула Вырубова. – Такой подарок просто не может не понравиться. А потом, она же будет фрейлиной даже не великой княгини, а самой императрицы! Я до сих пор храню вензель с твоими инициалами, который ты мне подарила, когда я стала фрейлиной.

Александра Федоровна мягко улыбнулась, вспомнив робкую восемнадцатилетнюю Аннушку. Тогда императрица даже и подумать не могла, что юная искренняя девушка станет ее самой лучшей подругой, которой она отважится доверять самые интимные тайны. Она могла провести Вырубову на какую-нибудь значительную должность, определив ей большой свитский оклад; но в таком случае она приобрела бы еще одну статс-даму, потеряв тем самым преданнейшую подругу.

– Он был не такой богатый, как этот.

– Аликс, для меня это не имеет никакого значения.

– Как ты думаешь, может, стоит сделать Раевскую городской фрейлиной?

– Это будет как раз по ней. Аликс, а ты помнишь, я ведь начинала служить именно городской фрейлиной.

– Помню, Аннушка, ты прекрасно справлялась со своими обязанностями. Но все-таки как моя ближайшая подруга ты мне нравишься больше.

– Спасибо, Аликс.

– А где же у нас княгиня Раевская?

– Она сейчас находится во фрейлинской; ждет, когда ты ее позовешь.

– Наверное, очень волнуется? – улыбнулась императрица.

– Ты даже не представляешь, Аликс, как она волнуется. Когда я шла к тебе, чтобы получить фрейлинский шифр, у меня подкашивались коленки от переживания.

– Бедная Аннушка, а я ведь даже не догадывалась о том, что ты чувствуешь…

– Сейчас я ее позову.

Анна Вырубова вышла. Через несколько минут она вернулась в кабинет императрицы вместе с высокой девушкой в белом зауженном платье; тонкая талия была перехвачена широким шелковым поясом.

– А вот и наша дражайшая княгиня, – проговорила Вырубова, подтолкнув вперед себя Анастасию.

Княгиня Раевская согнула ноги и, придерживая юбку руками, застыла в полупоклоне.

– Господи, Анастасия, – проговорила государыня и приблизилась к девушке. – Какая же ты все-таки красавица. А какая высокая и стройная… Распрямись же ты, наконец! Я хочу на тебя посмотреть.

Девушка подняла голову, мягко улыбнувшись.

– Кого в России всегда было много, так это красавиц!

– Спасибо, ваше императорское величество, – смущаясь, произнесла Анастасия Раевская.

– С сегодняшнего дня я назначаю тебя своей фрейлиной. Прими от меня фрейлинский шифр.

Императрица Александра Федоровна подняла со стола шифр. Некоторое время она держала его в руках, давая возможность Анастасии как следует рассмотреть изумруд в золотой оправе, а потом аккуратно и ловко прицепила вензель на левую сторону ее платья.

– Теперь ты фрейлина императрицы, Анастасия.

– Я так благодарна вам, ваше императорское величество!..

– Послезавтра во дворце будет бал. Надеюсь увидеть тебя в придворном фрейлинском платье. Будешь сопровождать меня, княгиня?

– Ваше императорское величество, для меня это большая честь. Уверяю вас, вы во мне не разочаруетесь. – Глаза девушки вспыхнули от радости.

– Можешь звать меня по имени-отчеству, – великодушно разрешила царица.

– Хорошо… Александра Федоровна.

Глава 40

Форс-мажорные обстоятельства

Вышли на улицу. На душе отчего-то сделалось уныло. Подобное ощущение у Гриши появлялось всякий раз после общения с Таранниковым. С этим следовало что-то делать, как возможный вариант: послать к чертям обременительные отношения!

Иннокентий выглядел столь же унылым. На его лице Григорий разглядел отпечаток собственных невеселых раздумий. Мрачный взгляд так и вопил: Алексей Павлович умеет высасывать кровь похлеще всякого вурдалака!

– Что скажешь? – спросил Упырь, протягивая сигарету.

Состоявшийся разговор нужно было как следует осмыслить. Столь серьезные предложения полагается принимать сообща.

Кент взял сигарету и, чиркнув зажигалкой, закурил:

– И все-таки в чем-то он был прав.

– В чем же именно? – затянулся Григорий и выпустил дым в сторону.

– Надо еще раз осмотреть эту Песчаную улицу. Если все действительно именно так, как он расписывает, то проходить мимо таких денег будет большой глупостью.

– Так чего же мы стоим? – с вызовом спросил Кент. – Поехали!

Швырнув сигарету в урну, Упырь с готовностью отозвался:

– Едем!

* * *

Притеревшись правым передним колесом к бордюру, Кеша показал на крайний подъезд:

– Не этот?

– Он самый. Давай пройдем вовнутрь, а там посмотрим, что к чему.

Иннокентий быстро вышел из машины, негромко хлопнув передней дверцей, за ним столь же энергично выбрался Григорий. Обошли кусты насаждений, огороженные невысокой металлической оградой, и без суеты направились к дому.

Распахнув дверь подъезда, Кент пропустил вперед Упыря в просторный, хорошо освещенный холл.

– Что-то не нравится мне это, – произнес тот, махнув рукой вперед. – Там коридор.

– И что? Пойдем.

Не дожидаясь Иннокентия, он быстро прошел по коридору и свернул за угол.

– Проклятье! – раздался голос Григория.

– Что такое? – удивленно спросил подошедший Кент.

– А ты посмотри, – показал Упырь на тяжелую резную дверь в конце коридора. – Запасной выход… Эти уроды просто вышли через него во двор. Они могли пойти куда угодно. Могли зайти в соседний дом, а могли прогуляться до соседней улицы. Все, теперь нам их не найти!

– Но мы же с тобой видели, как они поднимались на второй этаж, – проговорил Кент.

– Кеша, это мог быть кто угодно, – спокойно ответил Григорий. – Это могли быть обыкновенные прохожие, которых мы просто не заметили, а могли быть жильцы, отправившиеся к соседям за солью.

– И все-таки давай проверим.

– Давай. Но шансы отыскать их у нас нулевые.

– Ты как будто бы видел, что они поднялись на второй этаж?

– Да.

– Давай позвоним и спросим, так сказать, наудачу, а если откроет Владлен, скажем, что его просил разыскать Кощей.

– Договорились.

Поднялись на второй этаж. Из большого белого плафона струился яркий свет, заливая все углы лестничной площадки. Григорий позвонил в правую дверь. Через минуту прозвучал надтреснутый старушечий голос:

– Кто там?

– Мы из эпидемстанции, – уверенно проговорил Григорий. – Вы не подскажете, где здесь проживает Лозовский?

– Я живу в этом доме сорок лет, но не слышала ни о каких Лозовских, – послышался строгий ответ.

– Нам сказали, он проживает со своей девушкой и снимает квартиру в вашем подъезде.

По косяку что-то шаркнуло, и дверь тотчас распахнулась на длину натянутой цепочки. В дверном проеме предстало узкое пожелтевшее старушечье лицо с острым выступающим носом и внимательными, глубоко запавшими глазами.

– Это не так, уверяю вас, – проговорила старуха. – В нашем доме никто не сдает квартиру. Вас неправильно проинформировали.

– Видно, мы действительно ошиблись домом, – охотно отозвался Григорий. – Попробуем еще поискать. Извините, что побеспокоили.

– Ничего…

Повернувшись, Григорий быстро сбежал по лестнице, ощущая впадинкой между лопатками колючий подозрительный взгляд пожилой женщины. Дверь захлопнулась только тогда, когда он сбежал на нижнюю площадку.

– Что ты на это скажешь? – спросил Кент.

– А что тут говорить? Очередной облом. У меня такое ощущение, как будто бы меня кинули.

– Ты не поверишь, но у меня такое же чувство. Что будем делать?

– А ведь у Таранникова имеется яйцо Фаберже… Если бы оно оказалось у нас, его можно было бы хорошо продать, – раздумчиво произнес Григорий. – Я даже знаю, как это сделать наиболее выгодно. Все-таки кое-чему он меня научил.

– И как ты думаешь у него забрать это яйцо? Попросить, что ли?

Упырь усмехнулся:

– Я придумал кое-что похитрее. Ладно, садимся в машину. Объясню по дороге.

* * *

После трех часов префект уехал с квартальным отчетом к мэру, обещав вернуться в конце рабочего дня. Однако всем было понятно, что это всего лишь обычная отговорка, вряд ли он сегодня появится – просто так с подобного мероприятия не улизнешь, – а сказано было для того, чтобы держать подчиненных в рабочем тонусе. Дескать, знайте, я могу объявиться и к полуночи. Но едва он переступил за порог, как расслабились даже заведующие отделов, а люди чином помладше дружно потянулись в курилку делиться последними новостями. А их за время рабочего дня всегда набирается немало.

Не стал отставать от других и Алексей Таранников, благо что его чиновничий статус позволял некоторую самодеятельность в работе. Почему бы в это самое время не съездить с инспекцией на строящийся объект? Сложив бумаги в портфель, он громко щелкнул замком и серьезно объявил:

– Нужно проверить стройку на Куликовской. Жалобы поступают по поводу нарушения техники безопасности; не хватало еще, чтобы кого-нибудь угробили.

В ответ он встретил понимающие взгляды: разумеется, жизнь человека превыше всего, но каждый из присутствующих догадывался, что причина была в ином – в отсутствии хозяина. А раз его нет, почему бы не устроить себе сокращенный рабочий день в то самое время, когда городской глава вытирает ноги о префекта.

– Да, конечно, Алексей Павлович, – отозвался референт. – Если кто-то будет спрашивать, мы непременно передадим.

Под этим обтекаемым «кто-то» понималась вполне конкретная персона – господин префект, которого в перерыве заседания вдруг может одолеть рабочий зуд и он надумает позвонить в отдел. А до остальных, будь то даже сам Господь, Таранникову не было никакого дела.

Уже покидая здание префектуры, Алексей Павлович почувствовал, как в кармане завибрировал мобильный телефон. Глянув на дисплей, он увидел, что номер не определен. Алексей Павлович не любил неизвестность, от нее всегда веяло неприятностями и непредсказуемыми сложностями. Под набором цифр мог скрываться кто угодно: налоговая инспекция, вездесущая полиция; не раз вот такой неустановленный номер портил настроение на целую неделю, вдребезги разбивал тщательно продуманные мероприятия, лишал его выгодных сделок. Так что Алексей Павлович предпочитал иметь дело с проверенными и знакомыми абонентами, которые не внесут в его жизнь проблем. Он уже хотел нажать на кнопку сброса, но, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, нажал на «прием».

– Здравствуйте… Алексей Павлович? – прозвучал вкрадчивый мужской голос.

– Он самый, – не очень любезно произнес Таранников, все более напрягаясь. Именно вот с таких ласковых интонаций порой начинаются самые крупные неприятности. – А в чем дело?

– Вам звонит из банка «Заречье» заместитель управляющего Никанор Глебович Ерофеев. Вы ведь открывали в нашем банке ячейку?

Таранников нервно сглотнул:

– Именно так.

– Извините, что мы не предупредили вас заранее, но сейчас в зале мы вводим дополнительную плановую степень защиты. Вам нужно подъехать в наш банк и переложить свои ценности в другую ячейку.

– Я даже не знаю, что вам ответить. – Гнев понемногу приближался к точке кипения; следовало приподнять крышку, чтобы выпустить пар. – Если сказать, что вы причиняете мне неудобства, это значит ничего не сказать.

Таранников подошел к машине и, выключив сигнализацию, устроился на водительском кресле.

– Мы все это понимаем и ручаемся, что ничего подобного в следующий раз не повторится. Но сейчас вам нужно будет выполнить требования банка. – В голосе говорившего звучала твердость.

– А если я сейчас не могу? Тогда что?

– В этом случае мы вправе вскрыть ячейку и перенести содержимое в надлежащее место.

– Это черт знает что! Хочется безопасности, а здесь получается прямо противоположное… Я буду жаловаться!

Алексей Павлович повернул ключ. Двигатель равномерно загудел.

– Это ваше право, – прозвучал ледяной голос.

– Вы еще не знаете, с кем связались… У вас просто отзовут лицензию!

– Не нужно нас пугать, вы преувеличиваете свои возможности.

– Ну, знаете ли…

– Когда нам вас ждать?

– Я подумаю.

– Все наши клиенты уже выполнили требования банка, очередь осталась за вами. Специалисты дожидаются вашего приезда, чтобы начать свою работу. Мы можем подождать вас два с половиной часа, если за это время вы не прибудете, тогда мы вправе поступать по правилам банка.

– Это какие еще, к дьяволу, правила? – Вырулив на проспект, Алексей Павлович влился в поток автотранспорта. Неожиданно с левой стороны, подрезая, вылетел черный «Порше», и Таранников, избегая столкновения, надавил на тормоз. – Проклятье!

– Если вы внимательно прочитали договор, то должны были увидеть, что банк учитывает форс-мажорные обстоятельства, при которых мы вправе переносить содержимое ячеек в безопасное место.

– Мне плевать на ваши «форс-мажорные обстоятельства»! Что там у вас произошло? Война, землетрясение или, может быть, ограбление?! Я больше не желаю иметь с вами никаких дел!

– Это как вам будет угодно, – холодно ответил заместитель управляющего. – У вас всего два с половиной часа; советую вам поторопиться, если не хотите, чтобы содержимое вашего ящика было вскрыто при свидетелях.

– Хорошо, я приеду! – прорычал Алексей Павлович.

– Не забудьте взять с собой ключ от ячейки, – напомнил подчеркнуто учтивый голос.

– Не забуду, – проскрежетал зубами Таранников и выключил телефон.

До дома было пятнадцать минут езды. Если не случится чего-то из ряда вон выходящего, то он сумеет уложиться в два с половиной часа. Кощей даже мысли не допускал о том, что кто-то будет вскрывать его ячейку, в которой находится яйцо Фаберже.

* * *

Вытащив из телефона сим-карту, Григорий швырнул ее в сторону.

– Ловко это у тебя получилось, – показав крупные зубы, проговорил Иннокентий. – Никогда не подозревал, что в тебе прячется такой артист. А голос как изменил!

– Ты многого обо мне не знаешь, – серьезно ответил Упырь. – Сложись моя жизнь иначе, так я, возможно, блистал бы на сцене МХАТа, а мне приходится сшибать копейку у какого-то Алексея Павловича… Обидно-с, сударь!

Кент расхохотался:

– Ну, ты даешь! А ты уверен, что в банке не спросят документы и достаточно будет одного ключа, чтобы проникнуть в хранилище?

– Абсолютно. Я рядом стоял и все слышал. Это дополнительная услуга, за нее идет доплата. Видно, он какие-то свои расклады готовил. Так что показываем ключ, проходим в хранилище, забираем яйцо Фаберже и уходим.

– Отлично! Куда мы сейчас?

– Поедем к Таранникову – Посмотрев на часы, Григорий добавил: – У нас не так много времени.

* * *

Всякий, кто перешагивал порог домашнего кабинета Таранникова, невольно взирал на полотно Айвазовского, висевшее напротив входа: девятибалльный шторм с небольшим суденышком на крутом гребне. Картина невольно притягивала взгляд, но никто не догадывался, что за картиной размещается сейф, встроенный глубоко в стену.

Алексей Павлович подошел к полотну и, приподняв раму, закрепил пружиной. Дверца, покрашенная под узорчатые обои, сливалась со стеной, лишь в самом углу блестела металлическая панель с цифрами. Набрав нужный код, он распахнул дверцу, взял со средней полки длинный ключ и сунул его во внутренний карман пиджака. Теперь на выход!

Захлопнув за собой дверь, Таранников шагнул на площадку и едва не столкнулся с Григорием, поднимавшимся по лестнице.

– Ты откуда здесь? – невольно вырвалось у Алексея Павловича.

– У меня к тебе дело.

Упырь стоял на проходе, не желая подвинуться, даже повел слегка плечом, потеснив Таранникова.

Холопов следует ставить на место, иначе они быстро садятся на шею.

– Какое еще у тебя может быть дело? – посуровел Алексей Павлович. – Денег на пузырь, что ли, не хватает? Так и скажи! Но ты не вовремя, я тороплюсь.

– Не надо со мной так разговаривать, Алексей Павлович.

– Пошел прочь! Не до тебя! – прикрикнул Таранников, чувствуя, что начинает терять терпение.

Позади что-то шаркнуло.

Обернувшись, Алексей Павлович увидел криво усмехавшегося Кента:

– Чего ты лыбишься, придурок?

– Зря ты так, – хмуро произнес Иннокентий.

Лицо Алексея Павловича неожиданно изменилось. Осознав, что происходит нечто ужасное, он бросился вперед, но натолкнулся на Григория, стоявшего словно скала.

– Пусти!

Удар по голове получился сильным, хрустнула затылочная кость, и Таранников, обхватив Григория, со стоном принялся сползать на кафельный пол.

– Ключи у него в кармане.

Сунув руку во внутренний карман пиджака Кощея, Кент вытащил связку ключей и ловко открыл входную дверь. Дружно взяв Таранникова под руки, они втащили его в прихожую и закрыли за собой дверь.

– Кажется, дышит, – наклонился Григорий.

– Может, придушить? – предложил Кент. – Вдруг очнется?

– Не надо, – отмахнулся Григорий Карасев, – и так сдохнет! Посмотри ключ от ячейки.

Иннокентий похлопал Таранникова по карманам. Тот застонал.

– Ага! Нашел!

– Давай сюда… – Забрав ключ, Григорий сунул его в накладной карман куртки. – Все! Сваливаем отсюда!

* * *

Полпятого утра. Москва еще спала. Предутренний покой нарушало лишь редкое движение автомобилей, раздававшееся с магистрали.

– Захлопни дверь, – сказал Владлен выходящей следом Людмиле. – Сюда мы уже точно не вернемся; очень надеюсь, что через пару дней доберемся до Германии. А там – на Кипр! Кольцо с изумрудом не забыла?

– Оно при мне, – показала девушка правую ладонь, где на безымянном пальце блеснул крупный изумруд.

– Советую им особенно не сверкать. Могут быть неприятности.

– Но ведь вы же со мной.

– Все так, но нужно быть осторожными. – Подхватив сумку с деньгами, стоявшую у порога, сказал: – Помоги, Назар. Тяжелая, зараза!

– Своя ноша не тянет, – сдержанно заметил приятель, взявшись за другую ручку.

Спустились в безлюдный двор.

– Куда сумку поставим?

– В багажник, конечно, куда же еще? – удивился Лозовский.

Открыли багажник и аккуратно уложили сумку.

– Когда деньги разложим? Ведь на выезде машину могут проверить. Заинтересуются, что в багажнике, – напомнил Назар.

– Отсюда недалеко есть небольшой безлюдный парк, заедем туда и там уложим деньги в дверцы, – отвечал Лозовский.

Людмила, разместившись на заднем сиденье, стала красить губы. Владлен, потеснив девушку, устроился рядом.

– Что, покатили? – спросил Назар, повернув ключ зажигания.

– Трогай! Хотелось бы доехать без приключений…

Content

Евгений Сухов
Шифр фрейлины

Часть I Подозреваемый

Глава 1 Направленный взрыв

Глава 2 1518 год. Дурной знак

Глава 3 1519 год. Золото ацтеков

Глава 4 Теперь уже не спросишь

Глава 5 1519 год. Город Тлашкала. Визит императора

Глава 6 Безопасное место

Глава 7 1519 год. Убийство императора

Глава 8 Жив или мертв?

Глава 9 1536 год. Мадрид. Губернатор Эрнан Кортес

Глава 10 1536 год. Испания. Изумруд Монтесумы

Глава 11 Опознан второй труп

Глава 12 1537 год. Мадрид. Готовьте карету!

Глава 13 Он обвиняемый?

Глава 14 Владыка людей

Глава 15 Счет на двоих

Глава 16 1537 год. Флоренция. Герцоциня Маргарита

Глава 17 Ангелы не плачут

Глава 18 Деньги из воздуха

Часть II Изумруд монтесумы

Глава 19 Кольцо не продается!

Глава 20 «Неожиданная» встреча

Глава 21 С какого рожна?

Глава 22 Отец Маттео, подарок Бога

Глава 23 Охота

Глава 24 Возражения не принимаются

Глава 25 1797 год. Рим, Ватикан. Почетный капеллан его святейшества

Глава 26 Кукольные дела

Глава 27 1797 год. Италия. Смерть капеллана

Глава 28 Хранилище банка

Глава 29 Подарок конкистадора

Глава 30 Гвардейцы его святейшества

Глава 31 Мы еще встретимся

Глава 32 1812 год. Санкт-Петербург. Крендели с маком

Глава 33 Случайная встреча

Глава 34 Таврический дворец. Возлюбленный императрицы

Глава 36 Вы заработали свои деньги

Глава 37 1826 год. Город Белев. Авось понадобится

Глава 38 Заманчивое предложение

Глава 39 1915 год. Санкт-Петербург. Пожалованный шифр

Глава 40 Форс-мажорные обстоятельства