Разия Саджад Захир

Невольница

1

— Госпожа, получилось всего двадцать два места, — доложил Гафур.

Госпожа Сахават Хусейн открыла коробочку с паном и присела на край широкой низкой тахты. Под рукой у нее стоял кожаный саквояж с драгоценностями. Напротив сидела Нилам, ножницами подравнивала листики бетеля и бросала их в металлическую коробочку, выстланную изнутри мокрой тряпицей. На другом конце тахты Нафис разложила груду браслетов и перебирала их. Она была в узких шароварах из дорогой белой материи ручного производства с крупными синими и желтыми цветами и в длинной узкой рубашке с разрезом снизу. Воротник рубашки по форме напоминал лодочку. На плечах лежал цветастый шарфик, сделанный из куска материи, оставшейся от рубашки. Нафис была коротко подстрижена, в ушах качались массивные серьги из черного янтаря. На шее никаких украшений не было. Одну ногу она поджала под себя. Другую опустила вниз. На ноге был виден простой одноцветный носок.

Не удостоив Гафура ответом, госпожа Саха-ват Хусейн повернулась к Нафис:

— Ну, возьмешь ты все эти браслеты, а где их там хранить? Я вижу, придется брать не двадцать два, а тридцать два чемодана. Нилам, какую плевательницу ты положила? Серебряную взяла или нет? Да, о чем я только что говорила?.. Ах да, эти браслеты…

Вместо того чтобы просто ответить хозяйке, Нилам высказала свое мнение.

— Госпожа, надо обязательно взять с собой браслеты, даже если для этого потребуется вместо двадцати двух захватить тридцать два чемодана. Серебряную плевательницу я положила в большой ящик, а ту, что привезли из Мурадабада, запихнула в сумку. — Потом она расправила подол надетой поверх грязных шаровар красной рубахи, которую ей когда-то подарила Нифис, и сказала Гафуру: — А ты отправляйся укладывать вещи. Нечего тут околачиваться.

— Ты смотри, и эта уже стала командовать, — возмутился Гафур. — Вот скажет хозяйка — и буду укладывать.

— Что? — спросила госпожа, возвращаясь из состояния отрешенности от всего земного. — Да-да, начинай укладывать. Ведь тебе уже сказали. Нечего переспрашивать несколько раз. Каждый год мы ездим в Найниталь, и каждый раз он делает вид, будто впервые слышит об этом.

Гафур уже уходил из комнаты, когда госпожа крикнула ему вдогонку:

— Да не укладывай в машину обеденный сервиз, мы возьмем его с собой! И вытащи из ящиков ножи, сними с машины корзинки с едой и коричневый чемодан! Уже удрал… Колеса приделали этим слугам вместо ног. Нилам, догони-ка его и скажи, чтобы он отложил в сторону все, что мы возьмем с собой. И пусть сразу отправляет грузовик. Да скажи, чтобы он посадил в грузовик повара… О чем это я только что говорила?.. Да, и вещи сахиба… Дочка, Нафис… Взгляни-ка сюда… Да оставь ты наконец эти браслеты! — Проворчав, госпожа захлопнула коробочку с паном, опустила ноги с тахты, поправила штанину шаровар из серого шелка, всунула свои маленькие полные ноги в бархатные домашние туфли и вышла из комнаты, продолжая бормотать себе под нос: — И вечно так с ними. А этот божий слуга появится только тогда, когда поезд даст сигнал к отправлению. Пусть накажет бог этого бродягу, этого игрока в бридж.

Нафис вышла на улицу. Вещи укладывали на грузовик; домоправитель, которого все называли мунши, суетился около машины и подавал ненужные советы; сторож, садовник, повар, Гафур и шофер — бородатый сикх — грузили домашний скарб. Нилам вытащила обеденный прибор, ножи и корзинку для съестных припасов, а сейчас снимала коричневый чемодан, по ошибке попавший на грузовик.

Мунши почтительно поздоровался с Нафис. Ему было лет шестьдесят или даже шестьдесят пять. Он был в старом, доверху застегнутом сюртуке из китайского шелка, пожертвованном ему навабом-сахибом, широких брюках со сборками, в которых уже мало что осталось от брюк, зато образовалось слишком много сборок, и на колене зияла рваная дыра. На ногах у него были начищенные до блеска, но вконец изношенные черные туфли, а на шее — цветастый платок. Сам мунши был сухоньким человечком с глубокими морщинами на лице, идущими от уголков глаз к вискам, с тонкими потрескавшимися губами. Изо рта торчали длинные кривые зубы, красные от бетеля, глаза были водянистые, волосы цвета каши, в которую положили много риса и немного горохового пюре. Он быстро бегал вокруг грузовика, отдавал бестолковые распоряжения слугам, появлялся на мгновение перед Нафис и тут же снова исчезал.

— Посмотрите на него, — сказала Нилам. — Стоит понаблюдать за этой старой развалиной. Будто помогает кому своим усердием. Еле скрипит, подлый, а заметь, как смотрит на меня. Будто голодный барсук.

Нафис прикрыла лицо концом шарфика и захохотала. В это время у ворот громко засигналил автомобиль. Садовник побежал навстречу, широко распахнул ворота и почтительно вытянулся перед приехавшими. Наваб-сахиб остановил свою машину позади грузовика и вышел. Вслед за ним из машины выскочил стройный молодой человек среднего роста, крепкого сложения, с красивыми чертами смуглого лица. Одет он был в синие хлопчатобумажные брюки, в желтую тенниску, которая немного топорщилась сзади из-за того, что юноша держал руки в карманах брюк. В заднем кармане у него лежал кошелек или что-то еще, так как отчетливо обрисовывалась выступающая неровность. Он был в мягких туфлях из оленьей кожи.

Увидев его, Нафис даже тихонько присвистнула от удивления и закричала с веранды:

— Привет, Салман! What a surprise! Откуда ты взялся?

— Я только что приехал в Лакнау, — ответил Салман, поднимаясь по лестнице. — Зашел позавтракать в «Кволити», там встретил дядюшку, и он изловил меня. Я, собственно, намеревался остановиться в гостинице.

Нафис заметила, как сторож достал из багажника машины чемодан, а затем вытащил и узел с постелью. И тут же посыпались упреки:

— Хорош бы ты был, если б остановился в гостинице!..

Нилам открыла дверь, и он вошел в дом. Нилам отправилась вслед за ним.

— Видишь ли, — оправдывался Салман, складывая на стул пакеты с фруктами и стряхивая с брюк пыль, — это Юсуф сказал мне, что вы уезжаете в Найниталь.

— Верно, уезжаем. Но не увозим же мы с собою дом, — ответила Нафис все еще сердито.

— А мне кажется, что на этот раз вы решили забрать с собой и дом. Смотри, целый грузовик вещей. Издали мне показалось, что грузят твое приданое.

— Дорогой мой, все это барахло грузят лишь потому, что нам придется в Найнитале устраивать у себя гостей, которые являются без зова. — Нафис ни за что не хотела оставаться в долгу.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Салман, — ах ты, ехидная девчонка! Но я должен разочаровать тебя — я приехал не без зова. Сам дядюшка прислал мне персональное приглашение. Конечно, я отдаю себе отчет, что мне придется поскучать. С тобою будет множество подруг, как мыши похожих друг на друга, а я… И откуда в любом месте набирается так много девчонок?

Салман закончил свою речь и направился к дому. Нафис думала о Юсуфе. У нее затрепетало сердце, когда она услышала его имя. Она ждала, что Салман еще что-нибудь расскажет о нем, и, когда он пошел к дому, не выдержала. Бесстрастным, ровным голосом, будто ей это совсем безразлично, она бросила вслед Салману:

— Юсуф до сих пор в Канпуре? Он не собирается к нам?

— После революции. Я несколько раз пытался его уговорить съездить к вам, но он несет какую-то чепуху. Я приглашаю его поехать отдохнуть в Найниталь, а он мне начинает рассказывать, что у него важная встреча, какое-то собрание, а еще где-то ему надо выступить с речью… Кажется, он немного помешался на этих собраниях.

— Ничего не помешался, — обиделась Нафис. — Дня два или три назад он писал маме, что закончил свои дела и надеется съездить с нами в Найниталь…

— Просто хотел написать приятное. Но зачем нам спорить об этом? Давай лучше рассудим, что он будет делать в Найнитале. Коньками он не интересуется, греблей не занимался никогда, от танцев отказывался наотрез. Единственное, что его может там привлечь, — альпинизм. Карабкаться на вершины — его страсть…

Но Нафис уже не слушала его. Перед ее взором стоял Юсуф, высокий, худощавый — любая одежда казалась на нем просторной, — умный и внимательный. Она видела его глаза, которые всегда первыми замечали все, его полные губы, с которых, увы, так редко слетало слово. Он всегда дружил с детворой, и трудно было догадаться, глядя на него, окруженного толпой малышей, что это тот самый Юсуф, который всегда был первым на всех экзаменах и способности, трудолюбие и гуманность которого ставили другим в пример его учителя.

Матери Юсуфа и Нафис были двоюродными сестрами, и обе происходили из тех помещичьих семей, у которых были свои земли в деревне и собственные дома в городе. Раньше их называли навабами. Но теперь многое изменилось. Отец умер, когда Юсуф был ребенком. У матери Юсуфа была еще сестра, моложе ее на четыре года, и старший брат, который мог бы содержать всю семью, но он уехал в Пакистан. После смерти мужа мать Юсуфа из последних сил старалась дать сыну образование. Помещичье землевладение постепенно отмирало. Большую часть дома отобрали из-за отъезда брата в Пакистан.

Отец Нафис, Сахават Хусейн, был ловким осторожным дельцом и уважаемым человеком. Сперва он вступил в Мусульманскую лигу и был там одним из руководителей. Но во время раздела страны, исполнив ловкий трюк, стал членом Конгресса. С большой выгодой он продал свои земли государственной ферме, а принадлежавшие ему в городе дома сдал в аренду. На выборах он выставил свою кандидатуру от партии Конгресса, вложил большие деньги в избирательную кампанию и одержал победу. После этого снял в аренду дом в аристократическом районе Лакнау и переселился туда. Это был район, застроенный особняками важных правительственных чиновников. Влиятельные друзья обеспечили ему нужные связи, и сейчас он уже подумывал, как бы получить разрешение на открытие большой аптеки и из законодательного собрания штата перебраться в парламент страны.

Нафис была единственной дочерью Сахавата Хусейна. Она вместе с Юсуфом училась в английском колледже, но мать Юсуфа испытывала все большие материальные затруднения, и ему пришлось перевестись в недорогую индийскую школу. Среднее образование Нафис получила в колледже Ламартина, где воспитанников обучали по программе старших классов Кембриджа, а Юсуф — в исламской школе. В университете они снова встретились. Но между их детством и теперешними взглядами лежала пропасть. Окружение Нафис внушало ей: все, что тебе удалось получить, используй для себя. Жизнь Юсуфа подсказывала ему, что человек должен делиться с другими всем, что имеет. Эти взаимоисключающие точки зрения сталкивали их теперь друг с другом.

Сахават Хусейну нравился способный и целеустремленный юноша, он высоко ценил его и в то же время опасался, даже боялся. И вполне естественно, что там, где поселился страх, не оставалось места для любви. Ему не хотелось, чтобы Нафис встречалась с Юсуфом. Юсуф прекрасно понимал дядю и поэтому, несмотря на всю свою любовь к Нафис, старался по возможности избегать ее. Нафис любила Юсуфа и теперь, но она никак не могла представить, чем кончится эта любовь. Когда он заходил к ним, она была безгранично рада. Спешила приготовить чай, подавала на стол все лучшие кушанья, какие были в доме, оживленно беседовала с ним о чем угодно, лишь бы слышать его голос. И в то же время она постоянно боялась, как бы Юсуф не сказал чего-нибудь, что могло бы не понравиться отцу. И хотя Юсуф вел себя неизменно вежливо, почитал дядю и тетю, Нафис не могла быть спокойна — ей представлялось, что портрет Юсуфа всегда будет казаться не на своем месте в рамке у нее дома. Когда он уходил, она постоянно думала о нем, молила бога о скорейшем его возвращении и молча проливала слезы, если он долго не шел.

Из дома донесся голос госпожи:

— Диву даешься: для этих двоих, что стоят на улице, палящее солнце, видно, кажется лунным светом! Дочка, Нафис, хвала твоему разуму, сама жаришься на солнце и заставляешь Салмана изнывать от жары. Идите-ка сюда! Обед уже подан.

Салман тут же направился в дом.

Нафис взяла со стула привезенные им пакеты, тяжело вздохнула и медленно открыла дверь.

Вся мебель в доме была уже закрыта чехлами. Двери и окна, с которых сняли портьеры, казались голыми. Вся посуда запакована в бумагу и перевязана бечевками.

За этой первой комнатой находилась столовая, где стояли длинный обеденный стол и вокруг него двадцать обитых кожей стульев. Вся остальная обстановка была уже вынесена и погружена. На столе осталась большая стеклянная ваза, в которой увядали белые и красные розы. Гафур и Нилам подавали на стол.

Госпожа уже сидела, наваба-сахиба еще не было. Вошла Нафис и села справа от матери. Салман сел слева. Госпожа обратилась к нему:

— Как это тебе удалось вырваться сюда? — И, не дождавшись ответа, продолжала: — Наваб-сахиб только что рассказал мне, что ты едешь с нами в Найниталь. Это замечательно. У наваба-сахиба с его предвыборной борьбой нет ни минуты свободного времени. Что это случилось с поваром, спрашиваю я? Нилам! Что это за лепешки испек он сегодня?.. Да, так на чем я остановилась?.. Ну да, хоть один мужчина будет в доме там, на чужбине… Вот и отправился грузовик. На два часа запоздали с отъездом. Когда-то они теперь доберутся до Катхгодама. Да, кстати, вот ты едешь с нами, а ты догадался хотя бы захватить с собою теплую одежду?

— Кое-что взял. А кроме того, туда же едет Нафис! Она свяжет мне свитер. А шерсть купить можно и там.

— Не буду я вязать там никаких свитеров, — вспылила Нафис. — Не для этого я туда еду.

— А что же ты будешь там делать? Учеба тебя не интересует, рыбу ловить там не разрешают, ходить пешком ты не любишь. Мух бить?

Госпожа попыталась положить себе котлетку, но котлетка тут же развалилась.

— От радости, что он едет в Найниталь, подлый повар окончательно свихнулся, — заворчала она. — Не поймешь, что это — котлета или просто фарш… Да, шерсти там много и всегда продается самая лучшая. Юношам больше всего идет голубое или сероватое… О чем это я только что говорила?.. На, Нилам, если повар не уехал еще, то возьми это блюдо и швырни ему в физиономию. Котлеты!

Продолжая ворчать, она разломила лепешку и стала макать ее в соус.

2

В маленьком политом водой дворике доктора Рафика стояли несколько кресел и журнальный столик, накрытый клетчатой скатертью. Немного в стороне — еще стол, чуть побольше первого. На нем — настольная лампа, несколько книг и письменные принадлежности.

В одном кресле, откинувшись на спинку, сидел сам хозяин, а на краешек другого присел Юсуф и что-то читал ему, а тот внимательно слушал. Когда Юсуф кончил, Рафик выпрямился в кресле и оказал:

— Прекрасный доклад. Но что ты имел в виду, настойчиво подчеркивая слово «индивидуальность»?

Вам не понравилось слово или сама постановка вопроса? — улыбнулся Юсуф.

Хозяин засмеялся.

— Мои студенты всегда заранее знают, какие слова мне не нравятся. Ты прав, мне не нравится это слово. Но неверна и сама мысль, утверждающая, будто мы должны сбросить со счетов личность как индивидуум. Я хочу спросить: можем ли мы отрицать сам факт, что порой люди, во всем согласные с принципами организации, из-за своего эгоизма, догматизма, отсталости, любви к броским словам, то есть в конечном счете из-за своей индивидуальности, наносят ей вред? Хотя нет оснований сомневаться в их преданности делу.

— Бывает и так.

— А такие, кто ради личных интересов, или для того, чтобы прикрыть свою трусость, или из-за своих упрощенческих взглядов возводят на Ассоциацию самые различные обвинения. Ведь есть такие?

— Конечно.

— Некоторые совсем бросили учиться. А отговариваются тем, что сейчас, дескать, «нет никакого общественного движения, поэтому и душа не лежит к учебе». Ответь мне: не являются ли они — сознательно или бессознательно, виновниками слабости нашего движения?

— Все это так, но объективные критерии?

— Критерием в литературе может быть только творчество писателя, его конкретное произведение. Я знаю писателей, имеющих право жаловаться на Ассоциацию. Но тем не менее они и сейчас с нею, и происходит это потому, что они настоящие писатели. Никогда они не переставали писать, никогда не продавали свое перо…

— Если только индивидуальное творчество остается критерием для оценки деятельности писателя, то зачем организованное движение литераторов и их Ассоциация?

— Видишь ли, Юсуф, если ты считаешь, что Ассоциация может сама по себе сделать кого-то писателем или поэтом, ты глубоко ошибаешься. Дело в том, что в наше время без организации вообще немыслимо разбудить трудящийся класс. А кто трудится больше писателя? В любой организации более заметную роль играют те или больше уважают тех, кто отличается наивысшим сознанием долга, кто достигает больших успехов в своем труде. Такое же положение должно быть и в писательской организации. Я не могу признать образцом для студентов неуспевающего студента. Не смогут и не захотят объединяться писатели, создающие пустые, безжизненные, низкие и реакционные произведения. Я хочу привести пример. Ты так заискивал перед Фахми, ты привел его к нам. Он прочел свои рассказы. Был среди них хоть один стоящий? А ведь именно он больше всех рассуждает о свободе личности в литературе! Что он создал, пользуясь этой свободой?

— Когда возобновились собрания Ассоциации, их основной целью… — улыбнулся Юсуф.

Улыбнулся и Рафик, но тут же совершенно серьезно заметил:

— Юсуф, конечная цель может быть запланирована в политике и не может — в искусстве. В тот день вы не дали мне выступить. Но я заявляю совершенно определенно, что не могу больше терпеть болтовню… Когда всякий мусор подают под видом новой литературы…

Юсуф собрал бумаги и положил их в папку. Поднимаясь, он спросил:

— Так вы будете читать статью на следующем заседании?

— Не обещаю. Она еще не закончена. Если бы ты…

В наружную дверь постучали, и кто-то громко позвал:

— Рафик-сахиб!

— Ох, кажется, это Номан соизволил пожаловать, — испуганно проговорил Рафик. — Юсуф, встреть-ка его. Ты ведь знаешь, он все время кричит, что выполняет важную работу и везет за всех…

Рафик встал с кресла. Пересел к письменному столу и, перебирая бумаги, беспокойно посматривал на дверь. Юсуф не успел дойти до двери — она распахнулась, и вошел Номан. Это был человек небольшого роста. Юсуф отошел в сторону. Номан, отдуваясь, протиснулся вперед и, вытирая пот с лица и шеи, тяжело опустился в кресло.

Рафику не оставалось ничего другого, как пересесть поближе. Усаживаясь, он сделал знак Юсуфу, чтобы тот остался. Юсуф положил свою папку на стол и снова сел на то же место, где сидел раньше.

Номан протянул руку и, не спрашивая разрешения, взял со столика пачку сигарет. Там оставалась одна сигарета, но это его не смутило. Он закурил и, попыхивая дымом, совсем не замечая Юсуфа, командным голосом произнес:

— Товарищ! Приближаются выборы в Фаизпуре.

Рафик незаметно взглянул на Юсуфа, скромно сидевшего в стороне.

— Номан, позвольте вас познакомить. Это Юсуф, мой студент с последнего курса и секретарь здешнего отделения Ассоциации писателей. Очень способный юноша.

Юсуф вежливо поклонился.

— Прекрасно! — покровительственно ответил Номан. — Ассоциация писателей! Писатель и его ассоциации… — Он произнес это откровенно небрежно, словно хотел сказать: «Видно, вы и впрямь совершенно бесполезный для мира человек, если связались с этим жалким кружком…»

По правилам хорошего тона Юсуфу надо было что-то ответить, и он сказал:

— Сейчас у нас полоса заседаний. Вы видели, очевидно, в газетах мои отчеты о последних собраниях Ассоциации. На прошлом собрании присутствовало около сорока человек. Читали неплохие вещи.

— Да, да, — подтверждал Рафик.

На лбу у Номана вздулись жилы. Он подвинулся вперед, глубоко затянулся сигаретой и заговорил, описывая в воздухе круг правой рукой:

— Уважаемые, ну будем же наконец серьезными. Что могут сделать эти несколько человек? Даже если их сорок. До тех пор, пока вы не поймете народ, не станете ближе к массам, вы ничего не добьетесь. Проводите собрания в городских кварталах, и народ…

Доктор Рафик неожиданно встал и ушел в дом. Номан сидел спиной к двери, а Юсуф видел, как Рафик сделал в комнате несколько кругов, потом вернулся и молча уселся на свое место.

— …Сколько раз вы пытались создавать ассоциации, организации, — говорил Номан, — а все впустую. Почему? Да потому, что у вас, литераторов, нет связи с народом, вы не знаете народ, не знаете нужд и стремлений простых людей. До тех пор, пока вы не осознаете этого, этой ошибки, вы будете топтаться на месте.

Юсуф наблюдал, как лицо доктора Рафика стало сперва розовым, потом покрылось густым румянцем и, наконец, совсем побагровело. Доктор рывком поднялся, положил руки на спинку кресла, в котором сидел Юсуф, и, наклонившись вперед, взволнованно заговорил:

— Послушайте, Номан, я понимаю, что мы сделали большую ошибку, мы положились на вас, догматиков, в вопросах литературы. Но я заверяю вас, что впредь эта ошибка не повторится. А вообще, неплохо бы и вам поглубже поинтересоваться вопросами литературы.

Готовясь к схватке, Номан выпрямился в кресле.

— Рафик, постарайтесь правильно понять меня. Дело в том, что…

— Я все понимаю, Номан. Из сказанного вами следует, что мы, литераторы, не знаем народа, а вы знаете. Я живу в этом городе уже пятнадцать лет, мы состоим в одной ячейке. Но хоть бы раз вы мне сказали: мы проводим митинг в таком-то районе, прочтите там свой рассказ или статью. Скажите, предлагали вы мне такое, ну хоть раз?

Номан важно откашлялся и с апломбом заявил:

— Дело в том, что у нас очень плохо с кадрами. Мы подчас не справляемся со своей непосредственной работой, где уж нам браться за литературные собрания. — Он снова, не спрашивая разрешения, взялся за пачку сигарет, но она бы та пуста. Он с сожалением положил ее на стол.

— А если так, зачем же предъявлять претензии нам, литераторам? Для того чтобы приблизиться к народу, нам вовсе не обязательно украшать собственной персоной литературные собрания. На обычном собрании, где говорят о дороговизне и требуют прибавки к зарплате, найдется место для писателя. Конечно, тогда лично вам, Номан, придется сократить свои речи и выкроить время для выступления писателя. — Он наклонился к Юсуфу. — Юсуф, на столе у окна лежит зеленая папка. Там моя чековая книжка. Пойди принеси, пожалуйста.

Юсуф принес чековую книжку, взял с письменного стола ручку, открыл ее и подал все это Рафику. Номан принял чек так, будто делал Рафику одолжение, прочел его и, нахмурившись, спросил:

— Сто рупий?

— Вам, вероятно, известно, что я сам получаю всего триста. Правда, я холост, но расходов набирается порядочно. — Рафик бросил чековую книжку на стол, закрыл ручку и пододвинул ее Юсуфу.

— Я полагал, что вы… гм… собрали это. У вас ведь большой круг знакомств…

— Верно, у меня много знакомых. И я часто собираю среди них пожертвования. Но почему, Номан, вы вспоминаете обо мне лишь тогда, когда ячейка нуждается в деньгах? Вы полагаете, что для чего-либо другого я не гожусь, что в других случаях мне не нужно ваше общество? В прошлом месяце я тяжело болел, Номан. Я бы умер, наверное, если бы не мои знакомые-«буржуи» и не мои ученики. Я сообщал вам об этом, но вы не соизволили даже навестить меня.

Номан встал.

— Вы говорите так, словно не считаете себя одним из нас. Ошибочен сам базис такого понимания.

— Если бы я не считал себя «одним из нас», — спокойно, не вставая с кресла, ответил Рафик, — я не стал бы отдавать ячейке заработанное своим трудом. А что касается базиса, то да, есть «ошибка» в базисе. Именно поэтому Индия больше какой бы то ни было другой страны созрела для революции.

Нахмурившись, Номан вышел из комнаты. Доктор Рафик взглянул на Юсуфа, и они рассмеялись.

— Подумай, пожалуйста, на досуге, — сказал Рафик, — над незавидным положением тех, кому дома приходится драться со своими друзьями, а вне дома — с врагами.

3

Было около одиннадцати часов вечера, в девятый день после новолуния. Луна бледным светом заливала землю, и длинные тени деревьев казались совсем черными. Проникая через переплетения ферм моста, лунный свет серебрил реку. В воде дрожало расплывчатое отражение луны, и лениво перекатывавшиеся волны будто баюкали луну на своей груди, тихонько напевая ей колыбельную песню. На улице Даммар, близ Лакнауского университета, стояла глубокая тишина. Лишь изредка с деревьев на берегу шумно срывались птицы, издавая пронзительный, как свист, крик, и улетали к реке. Иногда с одного телеграфного столба на другой перелетала летучая мышь. И снова воцарялась полная тишина.

Со стороны университета показался человек, быстро двигавшийся к Кайсарбагу. Он нес несколько книг, через руку был перекинут пиджак, который он снял, очевидно, из-за жары. Он был высок и хорошо сложен. При свете луны можно было различить его густые, черные с проседью волосы. По походке легко было догадаться о его силе. В другой руке у человека мигала зажженная сигарета. Он быстро перешел мост и уже хотел повернуть на улицу к Кайсарбагу, когда сзади раздался громкий повелительный крик: «Стой, рикша!» Он обернулся, посмотрел туда. Нигде не было видно рикши. Откуда же донесся крик? Он направился своим путем и тут же опять услышал:

— Стой, рикша!

Мимо него на огромной скорости пронеслась коляска велорикши. Следом мчались два велосипедиста. Рикша попал колесом в выбоину на дороге, и с колеса соскочила цепь. Велосипедисты догнали коляску и стали тащить из нее пассажира.

Человек положил пиджак и книги на землю, швырнул сигарету и поспешил туда.

— Кто такие? — Но его окрик никак не подействовал на тех двоих, продолжавших тянуть пассажира из коляски. Он подошел теперь настолько близко, что мог разглядеть несчастного. Похоже, что это был совсем мальчик — тоненькая, худенькая фигурка. Он еще заметил, что тот повязан черным платком… Широкие брюки и поверх всего этого шелковое покрывало. В лунном свете блестела его черная кожа, но это была какая-то неестественная чернота — будто кто-то обильно смазал кожу маслом с сажей.

Велосипедисты оказались крепкими парнями. Сперва они ссадили рикшу и потом принялись за мальчика. Но этот худенький мальчишка творил чудеса: он сражался сразу с двумя. Человек подбежал к ним.

— Кто такие? Берегись!

В это время со стороны, противоположной университету, показался автомобиль голубого цвета, кузов ниже молдинга, и колеса были выкрашены в красное. Лицо водителя было закрыто надвинутой на лоб шляпой, задние сигнальные огни машины погашены. Вероятно, из-за того, что дорога была освещена луною, не были включены и передние фары. Машина с шумом проскочила в тот момент, когда высокий прохожий добежал до рикши, и чуть не сбила его с ног. Водитель выругался, и за автомобилем остался лишь шлейф дыма, вырывавшегося из выхлопной трубы.

Велосипедисты, увидев, что машина промчалась мимо, забеспокоились, вскочили на велосипеды и исчезли. Удирая, один из них толкнул велосипедом юношу-пассажира, и тот упал на землю. Рикша встал, стряхнул с одежды пыль и стал надевать цепь. Высокий человек подал юноше руку и помог ему встать. Рука пассажира показалась ему необыкновенно мягкой и нежной. Паренек стремительно отдернул ее, еще плотнее закутался в покрывало и, поправляя сбившийся платок, поспешил забраться в коляску. Высокий заметил и то, что в коляске, в ногах у юноши, стояла пишущая машинка и лежал узелок, в который, наверно, была увязана какая-то одежда.

Пассажир откинулся на спинку коляски, но промолчал. Он даже не поблагодарил своего спасителя. Он ничего не сказал: кто он, куда едет, откуда появились эти велосипедисты и что это за машина, хотя, судя по всему, машина, несомненно, имела к происшествию какое-то отношение. Высокий нагнулся и заглянул в коляску. От его взгляда не мог укрыться блеск глаз юноши. Это не был лихорадочный блеск, вызванный страхом, ужасом или болью. Это был естественный блеск. Невольно обращала на себя внимание и такая мелочь — все лицо юноши было темным, а кончик носа — совсем светлым.

Высокий обратился к рикше, а не к юноше:

— Ну что, поедешь один или проводить вас?..

И он заметил, как юноша изнутри коляски сделал знак рикше, который, очевидно, означал, что теперь нет никакой нужды провожать их.

— Нет, господин, — ответил рикша. — Теперь уже не страшно. Да и ехать нам только до улицы Лал Багх.

— Хорошо, я постою здесь минут пять-десять. Как только вы скроетесь за поворотом, я пойду.

Когда рикша был уже у поворота, человек повернулся к дереву, у которого оставил свои книги и пиджак. Не успел он сделать несколько шагов, как снова появилась голубая машина и на огромной скорости пронеслась мимо, подмяв под колеса пиджак и книги, будто на них водитель срывал зло за то, что ему пришлось упустить свою жертву.

Человек успел лишь выругаться.

Водитель выглянул, тусклый лунный свет на миг осветил его густые рыжие волосы. Прохожий не успел рассмотреть его лицо, машина исчезла.

Он присел на корточки и стал приводить в порядок свои книги. Содержимое одной папки было разбросано. Пришлось собирать по бумажке. Потом он отряхнул пиджак, бросил его на плечо, достал из кармана брюк сигарету, закурил и, задумавшись, побрел в сторону Кайсар-бага.

4

Курортный сезон в Найнитале был в самом разгаре. Около десяти утра в долине начиналось гуляние. Озеро бороздили лодки, в аллеях расхаживали люди в ярких одеждах. Здесь можно было увидеть брюки и джинсы; сари самых модных расцветок; прически самых причудливых стилей; губную помаду всех цветов радуги. Люди окрестных возвышенностей стекались сюда на равнину с таким же постоянством, с каким ручейки стремятся к реке.

От Дубового парка к озеру спускались госпожа Сахават Хусейн, Нафис и Салман. Госпожа Сахават Хусейн по обыкновению ворчала: «Пусть бог накажет этого мунши. Забросил на такую высоченную гору. Мыслимо ли каждый день взбираться туда. Пока спустишься, туфли без подошв остаются. Дочка, Нафис, зачем ты к красной рубашке надела красный же свитер? В горах не принято ходить в одном цвете. В горах человек выглядит привлекательнее, когда он носит на себе гамму цветов. Вот я и говорю — не я буду, если завтра не сгоняю сюда дважды этого противного мунши. Покарабкается сам, тогда узнает, дрянь этакая! Сколько ему долбили, чтобы снял дачу на ровном месте, так нет — отдал тысячу рупий, а за что? За гору! Мерзавец полоумный!»

— Дорогая тетя, вот лавка братьев Раисов. У них продается восхитительная шерсть, — сказал Салман.

— Верно! Зайди-ка и выбери сам! — ответила госпожа.

— Пусть выберет Нафис. Вязать-то придется ей, — прищурился Салман.

— Я уже сказала, что не буду вязать никаких свитеров, — раздраженно ответила Нафис, но тут же вошла в лавчонку и попросила шерсть таких расцветок, которые идут на мужские свитеры.

Госпожа Сахават Хусейн намеревалась было войти вслед за дочерью, но остановилась на пороге.

— Салман, взгляни-ка! Это уж не сын ли раджи Али Хусейна?

— Я ведь не знаю его, — сказал Салман. — Тот, что ли, высокий, в кожаной куртке, между этими двумя парнями в синих костюмах?

— Тот самый, рыжий.

— Не знаю, тетя. Никогда не встречался с ним. Походка, как у раджи, идет враскачку, будто пьяный. А шевелюра, неужели это естественный цвет, или он красится?

— Ничего не красится. У его матери была такая же. Она ведь англичанка. А его младшая сестра была просто красавицей, даром что рыжая. Смотри, кожаные куртки очень идут юношам. Заказал бы себе такую. О чем это я говорила?.. Да, его младшая сестра была такой красавицей, что не рассказать словами. Бедняжка умерла еще совсем молоденькой.

С ними поравнялись эти трое. Средний внимательно посмотрел на госпожу Сахават Хусейн, потом быстро вышел вперед, поклонился и вежливо с ней поздоровался:

— Здравствуйте, aunty.

Его товарищи пошли дальше.

— Будь и ты здоров, Джавид. Я тебя узнала еще издали, хотя мы не виделись несколько лет. Ишь, какой ты вымахал с божьей помощью. Но больно уж ты тощ, да и загорел слишком. Дома все в порядке? Как поживает младший? О чем это я только что говорила? Да, с чего это ты так похудел? И какой беленький был, а теперь почернел. Что это с тобою?

— Ничего особенного, aunty. Просто в этом году я поздно собрался в Найниталь, а там, внизу, жара страшная. Через несколько дней приду в норму. Где вы остановились?

— Голубчик, я приехала сюда дней пятнадцать или двадцать назад. Тут было еще совсем безлюдно, тишина, покой. Только сейчас стала собираться публика. Но мой негодяй мунши устроил нас около Дубового парка! Ни сходить к кому, ни к себе пригласить! А это Салман. У наваба-сахиба есть старый друг Хусейн, адвокат из Канпура. Так Салман — его сын. Я вытащила его сюда с собой, беднягу. Уж очень не хотелось нам быть одним. Салман, ты, конечно, слыхал о покойном радже Али Хусейне-сахибе. Это был известный человек, наш сосед. Так вот Джавид — сын покойного раджи. Да, о чем я рассказывала?.. Подлец мунши забросил нас в этот Дубовый парк! Что я могла поделать? — И она медленно побрела к озеру. Джавид почтительно пошел рядом. Салман остановился, чтобы подождать Нафис. Она вышла из лавки, приоткрыла сверток и показала покупку Салману.

— Полюбуйся, какой чудесный цвет я тебе подобрала.

— Чудо, — восторженно согласился Салман, заглянув в пакет. — Лучший из всех, какие есть. Во всем Найнитале только я один буду носить такой свитер.

— А где мама?

Он показал рукой.

— Кто это вместе с нею? — спросила Нафис, снимая черные очки и вглядываясь.

— Не знаю, — пожал Салман плечами. — Жил-был один раджа, Али Хусейн, а это — его любимое чадо Джавид.

— О, так это Джавид! — Нафис даже присвистнула от удивления. — Совсем мужчина! А ходили слухи, что, когда отменили заминдарство, им пришлось очень трудно. Но сейчас этого не скажешь, судя по его роскошному костюму. — Нафис водрузила очки на нос.

— Занял где-нибудь деньжонок, чтобы съездить в Найниталь, — высказал предположение Салман.

— Ну, деньги-то у них всегда водились. Знаешь, Салман, какими друзьями были мой отец и отец Джавида. Но когда папа почти все время стал проводить в Лакнау, дружба между ними почти прекратилась. В прошлом году мы узнали, что у Джавида умер отец, а сам он поступил на службу в департамент социального благосостояния — так это, кажется, называется — и живет теперь в Лакнау. Но он никогда не заезжал к нам. Каким ветром его занесло сюда?

— Тетушка узнала его. И теперь он изливает ей свою душу.

— Такой уж обычай, да и не только у них, у всех выходцев из старой аристократии. Встречаются — и будто рады этому бесконечно, расстаются — и словно убиты печалью. Смотри, мама направляется к озеру, а мне еще нужно купить кое-какие книги. Салман, догони их, попроси, чтобы подождали.

— С какой стати я буду гоняться за ними? — Салман и не думал торопиться.

— Какой же ты неуслужливый, — рассердилась Нафис. — Видно, зря мы взяли тебя с собой.

— Ха-ха-ха! Вы взяли. А может быть, все-таки меня пригласил сам дядюшка? Ну да ладно, пожалею тебя. Пойдем за твоими книгами. Тетушка увидит и сама остановится.

И они зашагали быстрее.

Госпожа действительно оглянулась и остановилась. Когда они подошли, госпожа обратилась к дочери:

— Дочка, ты узнала Джавида?

Нафис сняла темные очки.

— Hello, — поздоровался Джавид.

— Привет, — ответила Нафис и покраснела.

Джавид был совсем не похож на того мальчишку, которого она знала семь-восемь лет назад. В последний раз Нафис видела его в Канпуре, когда умерла сестра Джавида. Он был подавлен горем. Тогда это был худенький длинноногий мальчишка, выросший из своих одежд. Он был неловок и то и дело стукался о дверь, натыкался на стол или тахту. Ему часто попадало при игре в крикет, обязательно доставалось клюшкой на хоккейной площадке. Вечно у него что-нибудь было забинтовано, перевязано или заклеено пластырем. На локтях и коленях были незаживающие ссадины. Теперь его было не узнать. Высокий, плечистый мужчина в дорогом, ладно сшитом костюме важно шагал рядом с ее матерью, и на губах у него играла скептическая улыбка от сознания собственного достоинства.

Нафис была и удивлена, и обрадована. Они вместе направились к озеру. Но тут Нафис сказала:

— Мама, мне надо зайти в книжную лавку.

— Идем! — живо откликнулась госпожа.

Нафис удивленно посмотрела на нее — с чего бы это вдруг? Просто мила. Неужели из-за Джавида. Чем он успел околдовать ее за несколько минут?

— Сюда, Нафис, — показал Джавид, когда они вошли в магазин. — Ты ведь будешь брать книги на английском? Они в этом уголке.

Госпожа двинулась за ними, но неожиданно увидела мунши, проходившего по нижней улице, ведущей в Найниталь. С ним шел Гафур. В одной руке он нес петуха, а в другой у него раскачивалась корзинка.

Салман легко пробежал по склону и окликнул мунши.

Но госпожа не стала дожидаться, пока те подойдут.

— Эй, мунши, — кричала она на всю улицу, — скажи мне, когда же будет готов обед, если вы только сейчас ползете с продуктами? Ему мало того, что он снял мне дом на задворках! Он выходит из дому в семь утра, а возвращается в одиннадцать. Я вас спрашиваю, когда будет готов обед? Купили цыпленка?

— Да, госпожа, нам удалось купить, — поспешно отвечал запыхавшийся от бега мунши, перекладывая бетель из-за одной щеки за другую. — Кроме того, госпожа, я купил кебабы. А продукты я отослал еще раньше, обед теперь уже на огне. Я сию минуту буду дома.

— Пользы от этого! Не забудьте сказать повару, что лапша в корзине. Сахар выдайте ему из той же корзины. Да будьте экономнее с сахаром. Я привезла совсем немного. Что? О чем это я только что говорила? Да, прикажите приготовить лапшу, а по пути купите абрикосов, груш, да не забудьте полфунта вишни. Не забудьте, иначе придется прогуляться еще разок. Снял дом на самой вершине. Держите ключ от корзинки! — И она швырнула ключ.

Мунши нагнулся, чтобы подобрать ключ, и тут штанина на коленке лопнула и расползлась. Пробормотав проклятие, он закрыл дыру ладонью, но оказалось, что так ему не выпрямиться.

Со стороны Тилитала к ним со всех ног бежала Нилам. Забыв о штанах, мунши заулыбался, показывая все свои кривые зубы.

— Госпожа, госпожа, пришла телеграмма от хозяина — сегодня он приезжает! Я решила разыскать вас — может быть, вы пойдете встречать его на автобусную станцию.

Салман взял телеграмму из рук Нилам, развернул и прочел вслух.

— Конечно, пойдем, — сказала госпожа. — Нилам, отправляйся домой. Хотя нет, подожди. Пойдешь вместе с Нафис. Она до сих пор выбирает книги. Что за история с этими книгами?

— Госпожа, пошлите Нилам с покупками, — подал внизу свой голос мунши. — Ведь надо еще приготовить комнату для господина.

— Как же! — вспыхнула Нилам. — Отправляйтесь с покупками сами. Что мне там делать? А комнату можно убрать за несколько минут. Идите. Мне с вами не по пути. — И она мгновенно скрылась за дверью книжного магазина.

Нафис и Джавид в углу рассматривали книги. Нафис снимала книгу с полки, листала ее и ставила на прежнее место. Джавид стоял, опершись одной рукой о шкаф. В другой у него была сигарета. Он стоял в такой позе, будто преграждал путь Нафис к выходу. Он очень внимательно рассматривал девушку.

Как изменилась Нафис. Совсем не та, какой он знал ее. Само изящество. Какие стройные ноги. Яркие губы без всякой краски, глаза блестят радостью и счастьем. Тонкие проворные пальцы Нафис, на одном из которых было кольцо с рубином, перебирали книги. Небрежно наброшенный на шею нейлоновый шарф подчеркивал ее грациозные формы.

Нафис раскрыла еще одну книгу, полистала ее и выпрямилась.

— Возьмем эту.

Джавид не отрываясь смотрел ей в лицо.

— Ну, и что вы разглядели? — с улыбкой спросила Нафис.

— Очень многое. — И совсем другим голосом добавил: — Прости, Нафис.

Она смутилась.

— Как-то получилось, — продолжал он, — что о романах в жизни я только слышал. Часто слышал это слово… — Он помолчал и заговорил о другом. — Что это вы забрались на самый верх? Неужели нельзя было снять что-нибудь приличное здесь внизу? Сейчас еще много свободных коттеджей. Сезон начнется только в конце мая.

— Не знаю, — пожала плечами Нафис. — Мунши подыскал этот дом. А вы где остановились?

— У раджи Анари. Но рядом с Нами есть еще два или три пустых коттеджа. Сказать твоей маме?

— Скажи, — ответила Нафис, открывая и закрывая книгу.

— Ты так говоришь это, будто тебе все равно, — заметил Джавид.

— А что я могу сказать? — И Нафис пожала плечами. — Ведь хозяйка — мама.

— Старики сами по себе, — подмигнул Джавид, — но кое-что может организовать и молодежь.

Нафис это не понравилось, но она промолчала и снова принялась рассматривать книги.

В это время в магазин влетела Нилам.

— Вы здесь? — закричала она. — До сих пор выбираете книги? Или уже купили? Давайте я отнесу их. Знаете, сегодня приезжает господин наваб. Автобусом в двенадцать или в час. Он едет сюда прямо из Дели. Знаете, что придумал этот развалина мунши? Чтобы я тащила его покупки? Я принесла телеграмму, так он тут же стал говорить госпоже, чтобы она отослала меня с ним, он один не донесет…

Она заметила Джавида. Удивленно, широко раскрытыми глазами посмотрела на него и церемонно поздоровалась.

— Как вы выросли, да хранит вас Аллах, — сказала она. — Вы тоже приехали отдыхать? Здоровы ли? Как поживает ваша матушка? Она тоже здесь?

Заметив, что они оба напряженно молчат, Нилам тут же умолкла, поклонилась и пошла к выходу.

— Нилам, мама все еще здесь? — спросила Нафис.

— Да, госпожа ожидает вас.

Нафис пошла за ней, но зацепилась за что-то шарфом. Джавид протянул руку, аккуратно освободил шарф и набросил его на плечо Нафис.

5

По соседству с полицейским участком в Вазиргандже стоит бывшая усадьба Ладла-наваба. Внутрь ведут высоченные ворота, по обе стороны которых тесно жмутся друг к другу домишки, крытые переходы, коридоры, пристройки и галереи. В домах как будто все на месте — окна, двери, светильники, но все это поломано, побито или пришло в ветхость. Там висит сломанная решетка, здесь села дверь, во многих окнах стекла выбиты и рамы заделаны картоном, газетами, а то и просто заткнуты тряпьем. Усадьба обнесена высокой стеной из обожженного кирпича. Известь и раствор, скреплявшие кирпичную кладку, давно выветрились. Старожилы Лакнау говорят, что эти стены не смогли разрушить даже пушки англичан, где уж времени справиться с ними? Но время справляется. Стены поросли травой, покрылись зеленым мхом, на них выступила плесень. Но кирпичи еще по-прежнему крепки.

Внутри усадьбы к стене прислонились отдельные домики, которые при жизни наваба предназначались для его учеников, ремесленников и домашней челяди. Сейчас в них живет самый разный люд: рикши, дхоби, конторские служащие, полунищие студенты, безработные молодые люди, отставные полицейские. Есть здесь крошечная неопрятная чайная, лавчонка с зеленью и два ларька, где торгуют сигаретами, паном и прочим.

Когда проходишь мимо этих домишек, взгляд невольно обращается на один, самый крепкий из них, с пристроенным к нему сооружением, крытым черепицей и несколько напоминающим веранду. Домик привлекает внимание еще и потому, что кажется удивительно чистым среди окружающей грязи и мусора. В единственной комнате этого домика на стене висит календарь, на полу разостланы коврики. Свешивающиеся в проемах галереи циновки защищают комнату от палящих лучей солнца.

На одном из деревянных столбов, поддерживающих крышу веранды, прибит кусок грубого картона, на нем большими буквами написано: «Мисс Оман Кумари, машинистка и преподаватель английского языка».

За домиком мисс Кумари двор становится несколько чище. Посреди него даже разбит небольшой сквер с бездействующим фонтаном в центре. В окружающей фонтан чаше бассейна валяется сухая листва от нескольких кустов и огромного дерева чуть поодаль.

Справа виднеется часовенка, позолота которой потускнела и вовсе сошла. На резных решетках и узорах дверей осела толстым слоем пыль, притолоки дверей из крепких толстых брусьев расшатались, но запоры прочны, как и раньше. На всех дверях висят огромные, покрытые ржавчиной замки.

Слева стоит полуразрушенное здание с лестницами, ведущими наверх. Внизу семь или восемь комнат и длинная галерея, на которую выходят двери. В одной из комнат — маленькая чайная, в другой — государственный магазин, где по карточкам продаются нормированные продукты, на третьей прибита вывеска: «Фахруддин — торговец мебелью». Остальные три комнаты смежные. Перед ними — маленький дворик, окруженный кирпичной стеной. Последнюю комнату занимает парикмахерская, украшенная вывеской: «Бомбейский салон — бритье и стрижка». На обращенной к дворику стене смежных комнат висит табличка: «С. К. Номан, М. А., Л. Л., Б.».

Дверь одной лестницы, ведущей на крышу, закрыта на замок. Если же подняться на десять-двенадцать ступенек по второй, то попадешь на площадку, на которую выходят двери еще четырех комнат: двух больших, одной поменьше и одной совсем маленькой, почти кельи.

Посреди большой комнаты стоит тахта. В беспорядке расставлено несколько кресел, поближе к стене — две кровати, поверх которых натянуты пологи от москитов. У этой же стены стоит и дорогой шкаф с зеркалом в рост человека. Позади тахты на стене прибита полочка, а на ней вполне профессионально написанный портрет красивого, представительного человека, одетого в шелковый халат и шапку. На полке — Коран в старинном сафьяновом переплете и рядом с ним — серебряный подсвечник.

На тахте сидит худенькая седая женщина со светлым лицом. Черты лица говорят о том, что она была красавицей, но годы не пощадили ее, и она состарилась раньше времени. На ней белые широкие шаровары, длинная муслиновая рубашка и белое кружевное покрывало, на лице — очки в тонкой золотой оправе. На среднем пальце руки — кольцо с рубином и бирюзою, в ушках — маленькие жемчужные серьги. Женщина держит белое муслиновое сари и вышивает его золотой нитью.

Из кухни напротив выходит девушка в белых шароварах, рубашке и накинутом на плечи шарфе. Она почти белая, и черты ее лица свидетельствуют, какой была в молодости пожилая дама. Волосы девушки в беспорядке разбросаны, глаза красны от дыма. Она держит ложку с кусочком мяса на ней.

— Мама, попробуй, готово ли?

— Ахтар! Ты совсем сожжешь себе лицо! Даже в каникулы ты все лезешь на кухню. Оставь это Кариман. Юсуф ест все, что ему подадут. Он ведь никогда не жалуется на еду. А нам с тобой и надо-то по одной лепешке.

— Мамочка, ну что умеет Кариман? С тех пор как умерла тетушка Фирози, мы уже забыли о вкусной пище. Кариман. В горло не лезет ее стряпня. Вспомни, как она вчера приготовила кебабы. Мы привыкли есть другое… Помнишь, как готовил наш повар?

— Наш повар брал пятьдесят рупий в месяц. И чем плохи показались тебе кебабы? По-моему, они были очень вкусно приготовлены. А кроме того, приходится соизмерять свои вкусы с достатком. Иначе произойдет то же, что с моей старшей сестрицей Тадж…

Постучали в дверь.

— Это Юсуф. Кариман, посмотри-ка, не братец ли пришел, — крикнула Ахтар, выходя на площадку.

Юсуф поднялся по лестнице, легонько шлепнул Ахтар и, не выпуская из рук узелка и связки с книгами, пошел к матери. Ахтар шла за ним следом.

Юсуф положил узелок перед матерью, книги поставил на полку и только тогда сказал:

— Суман просила передать вам этот узелок.

Ахтар нахмурилась, как только услышала о Суман.

— Что это она повадилась останавливать вас? — спросила она.

— Она никогда не останавливает меня, — ответил Юсуф. — Она здоровается со мной, разве это плохо?

— Не защищай ее, братец. Нам все видно сверху, вот с этой площадки.

— Вот как, — Юсуф поймал ее за ухо, — значит, ты шпионишь за мной? Отвечай-ка. А все эти детективные романы, которые ежедневно приносят твои несчастные подружки! — Он отпустил ее ухо, снял пиджак и аккуратно повесил его на вешалку. Госпожа Асаф развязала узелок. Там было немного сластей и маленькая записка: «Здравствуйте, многоуважаемая госпожа! Я узнала, что господин Юсуф сдал экзамены по первому разряду. В газетах результаты будут объявлены, очевидно, завтра или послезавтра. Примите от вашей покорной слуги поздравления по поводу блестящих успехов вашего сына. Преданная вам Суман».

— Юсуф, — она протянула ему записку, — смотри, сынок, что она пишет. Это правда?!

Юсуф повесил пиджак, присел на край тахты и стал снимать носки. Он протянул руку, чтобы взять записку, но тут подскочила Ахтар и выхватила ее у матери. Она быстро прочла ее, бросила на пол, обхватила плечи брата и зарыдала.

— Дорогой братец, милый мой братец, ты закончил по первому… — Дальше она не могла говорить. Госпожа Асаф повернулась к стоящему на полке портрету и тоже всхлипнула. Юсуф подобрал с пола записку, прочел.

— Чего вы разревелись? — Но и у него на глазах показались слезы. Юсуф положил на тахту записку и крепко обнял мать. — Мама, моя прекрасная мама!

— Она пишет «господин Юсуф»? сказала Ахтар.

— А что она должна была написать, «сынок»? — усмехнулся он и понес в угол туфли и носки».

— Почему не написать «братец Юсуф»?

— Хватит того, что я тебе братец…

— Тетя пришла! — сказала госпожа Асаф, показывая вниз, на лестницу, и тщательно вытерла платком глаза.

По лестнице, с трудом неся отяжелевшее тело, задыхаясь и ворча, поднималась, придерживая рукой широкие штанины шаровар, госпожа Тадж ун-Ниса. Войдя в комнату, она тяжело опустилась на тахту и, ответив на приветствие госпожи Асаф, заговорила быстро и плаксивым голосом:

— Что стали выделывать эти водоносы! Пусть бы их занесло туда, где они сами не увидят воды. С самого утра звала, только сейчас соизволил явиться. И всякий раз у него готов ответ: «Некогда!» Что только за времена настали? У этих несчастных, которых мы выкормили своим же куском хлеба, не стало на нас времени. Неблагодарные!

Юсуф и госпожа Асаф не проронили ни слова. Только из кухни доносился недовольный голос Ахтар, выговаривающей служанке за испорченные лепешки.

Тадж ун-Ниса вытащила завернутое в уголок черного платка письмо и протянула его сестре, а сама взяла коробочку с паном, приготовила себе листок, положила за щеку и сообщила:

— Сестрица уже приехала в Найниталь.

— Да, — госпожа Асаф занялась письмом.

— Что ты поддакиваешь? Почитай вот дальше. Она пишет, что чистильщик хлопка, который увез дочь Нуруддина, а потом женился на ней… Как его зовут? Там написано, что начинается как-то с Дин…

— Да-да, читаю, — машинально ответила госпожа Асаф, не отрываясь от письма.

— Да что там читать? Его сын стал каким-то начальником по налоговой части, приехал, мерзкий, в Найниталь, явился к брату. Возомнил о себе! А тот пил с ним чай… Ну и времена настали!

— Что ж тут страшного? — Юсуф вытер стакан и поставил его на скатерть, разостланную на тахте.

— Я не с тобой разговариваю, молодой человек. Я принесла письмо, чтобы его прочла твоя мать и помнила о такой молодежи, как ты! Смотри, что там еще пишет сестрица. Будто сейчас готовится такой закон, по которому на службу станут принимать все касты: башмачников, кожевенников, ткачей, чистильщиков хлопка… Вот времена настали: скоро благородные навабы сами вынуждены будут чистить себе обувь.

Улыбаясь, Юсуф поставил на скатерть тарелку и, выложив на вазу принесенные от Сумай сласти, пододвинул их тете.

— Кушайте, тетя, и бросьте эти разговоры. Я закончил университет. Послезавтра в газетах будет сообщение.

Тадж ун-Ниса даже приоткрыла рот. Она забыла обо всем на свете и принялась расхваливать племянника.

— Пусть хранит тебя Аллах! Да отведет он все трудности от тебя. Вот дожил бы почтенный Асаф до такой радости. — И она тут же расплакалась, повернув лицо к портрету на полочке.

— Тетушка, кушайте сладкое. Потом когда-нибудь соберетесь и поплачете от души. — И Юсуф пододвинул ей тарелку.

Тетушка высморкалась, всхлипнула еще несколько раз, вытерла слезы и радостно заговорила:

— Пусть хранит тебя Аллах! Ведь ты единственный светильник нашей семьи, один среди сестер. Пусть даст тебе бог купаться в молоке и взрастить многих сыновей! — Продолжала она, засовывая сласти в рот.

— А где вы это покупали? — спросила она.

Госпожа Асаф побледнела и озабоченно посмотрела на сына. Тот ответил совершенно спокойно:

— Это прислала Суман, дорогая тетушка.

— Суман? Кто такая? Что за странное имя! Откуда она?

— Просто человек, — ответил Юсуф.

— Кушайте, сестрица, она мусульманка, — попыталась успокоить ее госпожа Асаф и выразительно посмотрела на Юсуфа.

— Нет, сестрица, не стану я есть. — И Тадж ун-Ниса положила все, что держала в руке, обратно на тарелку. — Твой Юсуф хочет, видно, осквернить мою веру. Да простит его бог. Кариман, эй, Кариман! Принеси-ка воды, я выполощу рот. Тьфу-тьфу! Ну и времена наступили!

Юсуф засмеялся:

— Неужели всю религию, всю веру можно проглотить с кусочком сладкого теста! Невелика же она!

— Замолчи! Не зубоскаль! — возмутилась госпожа Асаф.

Ахтар внесла блюдо с горячими лепешками.

Тадж ун-Ниса тяжело вздохнула и стала рассказывать, что подавали на стол в домах навабов в дни ее юности.

Госпожа Асаф осторожно взглянула на сына, улыбнулась и взяла лепешку, произнеся при этом имя Аллаха.

6

Суман вернулась с частных уроков и теперь раздувала в мангале огонь. От усталости ломило тело, болела голова. Угли то загорались, и тогда пробивался тоненький язычок пламени, то гасли. Наконец Суман отказалась от мысли приготовить обед, оттащила мангал в сторону, достала хлеб из кастрюли и стала искать нож. Она отдернула в сторону занавеску с ниши, заменяющей шкаф. За занавеской на полках было все ее хозяйство — небольшое зеркало, гребень, флакон с маслом для волос, коробка из-под конфет, в которой лежали нитки, иголки, спицы и всякий мелкий скарб. Рядом с зеркалом стояла ее собственная фотокарточка, на которой она была в широких шароварах и длинной рубахе. На другой полке стояли книги — Галиб, роман Шарара, дешевое издание Омара Хайяма, собрание сочинений Низира Акбарабади, несколько книг современных поэтов и писателей, кое-какие журналы, а рядом с ними — тетради ее учеников, взятые на проверку. На самой нижней полке — несколько алюминиевых тарелок, ложки и нож. На тарелке лежало несколько луковиц, в банке белело сухое порошковое молоко. В уголке — бутылка с денатуратом и другая — с керосином.

Она отрезала от буханки два ломтика хлеба и намазала их тонким слоем масла. Потом взяла эмалированный кувшин и, подумав немного, решительно пошла к расположенной по соседству чайной.

Солнце уже клонилось к закату, но жара все не спадала. Даже через подошвы босоножек Суман чувствовала, как раскалилась земля. Перед глазами плясали красные и желтые огоньки. Она уже вылила на голову несколько кружек воды. Мокрые волосы принесли прохладу, и ей стало немного легче. Но глаза больно резало от солнца. Суман была в синем ситцевом сари, ветхом от каждодневной стирки, кофточка уже совсем отжила свое и почти расползалась, так что она вынуждена была прикрывать грудь краем сари.

На обратном пути ей вслед пронзительно свистнули. Суман не повернула головы, только ускорила шаг. Тогда из комнаты дхоби, перебивавшегося стиркой, понеслись слова непристойной песни.

Кто-то громко засмеялся, подбадривая певца. Суман была уже у своей двери и хотела войти, когда заметила Юсуфа. Он широким шагом направился к фонтану, откуда свистели Суман, и вскоре там зазвучали громкие, раздраженные голоса.

Суман поставила чайник на треногую подставку и стала наблюдать из окна за происходящим.

— Если я еще когда-нибудь услышу твои непотребные песни, — кричал Юсуф, — я позову полицию и выброшу тебя из этой комнаты… Ведь ты годишься ей в отцы. И не стыдно тебе? Или ты считаешь этот квартал притоном, где все дозволено?

Дхоби что-то лепетал в ответ, и Юсуф все больше распалялся:

— …и знать не хочу, что ты живешь здесь со времен моего отца, хоть со времен моего деда!

Из-за груды железных банок подал голос отставной инспектор полиции:

— Оставьте, дорогой, стоит ли из-за этого ссориться? Мы уже догадывались, что, как только этой особе сдадут здесь комнату, она начнет свои интрижки. Я еще тогда предупреждал госпожу. Не послушали — ваша воля.

— И вы тоже? — набросился на него Юсуф. — Я наблюдал. Она не сказала никому ни единого слова, даже не взглянула в вашу сторону, это вы не даете ей проходу, это вы не даете ей вести честную жизнь. Чего вы добиваетесь?

— Господи, кто же покушается на ее честь? — вмешался в разговор рикша Рахмат. — У нас своей девать некуда. А если она из благородных, так почему ей не сиделось дома?

Юсуф снял с ноги туфлю и собирался тут же отхлестать рикшу, но вмешался отставной инспектор полиции. Он подошел к Юсуфу.

— Господин Юсуф, вся эта учеба, уроки — лишь предлог, — заговорщицким голосом начал он. Но, заметив, что Юсуф настроен решительно, поспешил ретироваться в дверь своей каморки.

Кипя от гнева, Юсуф повернулся и пошел к себе. Инспектор тут же вышел и присоединился к остальной компании, засевшей у фонтана. Вдоволь насмеявшись, он стал подворачивать рукава и, усевшись на барьер бассейна, закричал, ни к кому не обращаясь:

— Эй, малый! Неси-ка воды для омовения. Приближается время вечернего намаза… Я совершенно не понимаю господина Юсуфа, — разглагольствовал он. — Стоит ли защищать эту низкую тварь. Эх, был бы жив покойный наваб!

— Я тоже замечаю, что у молодого господина не все ладно, — заметил дхоби.

— Вот это ты зря. Юсуф еще играл у меня на коленях. Он замечательный, добрый парень. Но сейчас распространилось такое поветрие — считать, что благородные и низкие равны. Правительство даже специально рассматривало вопрос об улучшении жизни гулящих девок. Говорят, что они, собравшись вместе, даже ходили на встречу с министрами. Там их поили чаем…

— Правильно, господин инспектор, — поддержал владелец чайной. — Скоро, кажется, снова начнутся их музыкальные вечера.

— Непременно. Там, где есть эти самые, там обязательно слышна дробь барабана, звон колокольчика, — счел нужным принять участие в разговоре одноглазый рябой, сидевший на скамье в чайной. И он стал отстукивать по скамье, подражая игре на барабане.

Отставной инспектор повернулся к Мекке и собрался молиться.

Суман прижала руки к груди и опустилась на кровать. Уходить и отсюда? Оскорбления, клевета, незаслуженные обвинения. Сколько она выслушала их.

Суман заплакала.

Сама госпожа — прекрасный человек. Суман рассказала ей всю правду, и все-таки та, даже не поколебавшись, сдала ей комнату и тут же вручила ключ. Юсуф тоже был добр. Она стала припоминать всех мужчин, с которыми ей приходилось сталкиваться в жизни. Подругу богатых мужчин — вот кого из нее хотели сделать. И хотя Суман выросла в доме, где ей приходилось видеть десятки мужчин, хорошо запомнились лишь несколько.

Один из них был Саид, о котором говорили, будто он и есть отец Суман. Дома у этого господина была жена, были дочери и сыновья, была невестка и зять и трое внуков. Зачем ему понадобилось давать жизнь еще и Суман? Никто не мог ответить на этот вопрос. Суман не помнит, чтобы она ела когда-нибудь принесенные им сласти, чтобы носила подаренные им платья или украшения. Она презирала и ненавидела его всей душой.

Однажды Суман сказали, что он отправился паломником в Мекку и там умер. Это известие не произвело на нее никакого впечатления. Она, наверное, огорчилась бы куда больше, если б умер ее попугай.

Еще она помнит учителя Рам Дина. Она и сейчас думает о нем и всегда со слезами благодарности на глазах. Он был каястх по касте и тридцать пять лет преподавал в государственной средней школе английский язык, язык урду и арифметику. Потом он вышел на пенсию и подрабатывал частными уроками. Суман училась у него урду, хинди и английскому. Мать Суман была недовольна им. Она считала, что Рам Дин, и никто иной, испортил дочери жизнь. Он так засорил ее мозги, что стало совсем невозможно наставить ее на путь истинный; он вбил в еще не сформировавшийся разум Суман мысль, что дочь куртизанки необязательно сама должна стать куртизанкой, что благородство заложено в самой натуре человека, а не достается ему в наследство. Что ее музыкальные способности — это великий и бесценный дар и что страшный грех и невежество разменивать такой талант на деньги и смешивать его с грязью.

Учитель Рам Дин преподавал Суман с одиннадцати до шестнадцати лет. Она стала прекрасно говорить, читать и писать на английском языке, читала, понимала и могла объяснить, если требовалось, стихи на урду. Кроме того, она неплохо знала хинди. Мать радовалась способностям дочери. Музыке и танцам Суман учили с детства, красотой и добрым характером ее щедро одарили родители, она получила прекрасное воспитание. Теперь девушка была во всеоружии, чтобы увлечь любого раджу или наваба, видного правительственного чиновника или богача подрядчика. Рекой к ней польются богатства, навеки исчезнет нищета!

Суман тяжело вздохнула. Ей было жаль маму, но что она могла поделать с собой? Не могла она стать на тот единственный открытый для продажных женщин путь, который ведет к богатству и роскошной жизни.

…Однажды мать вернулась с базара и услышала в комнате дочери странный стук. Она вошла и увидела Суман, пишущую машинку и учителя Рам Дина, показывавшего, как надо печатать.

— Что здесь происходит? — спросила она.

— Ваша дочь хотела научиться печатать… — и Рам Дин умолк.

— Это я вижу сама. — Мать опустила на стол сумку с овощами и стала позади стула Суман. — Учитель Рам Дин! Вы старше меня. Я не хотела бы быть с вами невежливой, но мне не нравится тот путь, на который вы толкаете Суман. Пожалуйста, не приходите больше и заберите с собой машинку. В этом доме она не нужна.

Учитель Рам Дин был удивлен, ошеломлен, растерян. Он внимательно вглядывался в лицо матери. На него нашло какое-то оцепенение. Казалось, будто он онемел. Но Суман протянула руки, схватила машинку, поставила ее себе на колени и сказала:

— Нет.

— Нет? — закричала мать.

— Господин Рам Дин говорит, что хорошей машинистке нетрудно найти приличное место.

— Место?!! — еще громче закричала мать. — Так учитель Рам Дин готовит тебя к службе? Вы хотите, чтобы Суман стала клерком, учитель Рам Дин?

Учитель Рам Дин ничего не сказал. Он протянул руку и взял стоявший в углу зонтик, дрожащими руками раскрыл его, встал и уж тогда ответил прерывающимся от волнения голосом.

— Бог свидетель, что я хочу лишь одного: чтобы Суман была счастлива. И я уверен, что путь, на который хотите толкнуть ее вы, счастья ей не принесет.

— Выходит, вы лучше знаете мою дочь, господин учитель?

Уходя, Рам Дин погладил Суман по голове и сказал:

— В жизни бывает и так, что давшие жизнь не слышат голоса души своего ребенка, а посторонние слышат его, ближние не чувствуют биения сердца, а чужие — да. За всем этим стоит близость родственных душ. Я знаю, что Суман согласится голодать, дробить камни на мостовой, просить милостыню, но не пойдет по указанной вами дороге. В этом я уверен.

— Хорошо, хорошо, а теперь можете идти. Я больше не нуждаюсь в ваших советах, а она — в уроках. И в будущем, пожалуйста, не заглядывайте в эту дверь. Когда голодаешь, то ни бог не приходит на помощь, ни родственные души. Я уже слишком много слыхала об этом. Приберегите свои советы для других, господин учитель! Получите свое жалованье.

Мать вытащила из кошелька три бумажки по десять рупий и швырнула их к ногам учителя. Тот рассмеялся, зонтом отодвинул их в сторону и медленно-медленно пошел из комнаты.

Сердце Суман разрывалось от горя и гнева, но она не склонилась перед матерью. Ни одна слезинка не скатилась у нее из глаз, она не показала даже своего огорчения. Она ведь даже не могла попрощаться с учителем Рам Дином. Она знала, что учитель обойдется без ее последнего привета, не обидится на нее. Про себя она уже решила, что сходит к нему, если учитель не сможет навестить ее сам. Его дом недалеко отсюда, она знает адрес. Она пойдет, когда-нибудь обязательно навестит его. Но это будет, когда она встанет на ноги, когда заживет жизнью всеми уважаемой женщины…

Суман тяжело вздохнула. Родство душ. Действительно, отношения между нею и учителем Рам Дином можно было объяснить только родством душ. Но как они были недолговечны. Лишь несколько коротких детских лет…

Потом ей вспомнился день, когда мать отругала мальчишку — разносчика газет и запретила ему приносить газеты в их дом. Суман всей душой любила этого мальчика. О, если бы у нее был такой брат! Вдвоем они сумели бы заработать себе на жизнь. Он был горец, почти светлокожий, в лохмотьях, худой, с глубоко запавшими глазами. Ввалившиеся щеки и заострившийся подбородок еще больше подчеркивали его худобу. Но глаза блестели живым, умным блеском. Он торговал газетами и этим зарабатывал на хлеб себе и своей младшей сестренке, которую продолжал водить в школу. На каждом экзамене она была первой, и это доставляло мальчику безграничную радость. Сам он учился в вечерней школе, где не приходилось платить за обучение. «Газеты, газеты, газеты!» — разносился по утрам его голос.

Однажды Суман по ошибке дала ему шесть лишних монет. Он побежал вниз, пересчитывая на ходу деньги, потом вернулся и постучал в дверь. Суман уже успела закрыть ее.

— В чем дело?

— Госпожа, здесь шесть лишних, — и он положил на ладонь Суман еще горячие от его руки монеты.

Кто сказал, что человек не может заработать на жизнь честным трудом? Меньше — но может, тяжело — но будет жить. Суман удивленно рассматривала мальчика.

— Госпожа, я никогда никого не обманывал.

Если бы она могла продавать газеты! Суман просила его приходить каждый день до обеда, по черной лестнице и оставлять газету за ящиком с углем. Там же она будет оставлять ему деньги.

Потом Суман узнала, почему Мать запретила ей читать газеты. Суман прочла, что для женщин, занимающихся проституцией, открываются специальные дома и приюты. Правительство стремится покончить с тем, чтобы они торговали своим телом, и намерено помочь им избавиться от низкого ремесла. Многие уважаемые граждане готовы оказать в этом помощь правительству и пытаются освободить общество от извечного позора. Потом стали появляться и другие сообщения на эту тему. Какой-то господин Рафик Хасан написал статью, в которой говорилось, что общество до тех пор не освободится от этого порока, пока человеку не будет гарантировано право на труд, пока не будут созданы необходимые предпосылки для обеспечения работой всех, а приюты следовало бы поручить надзору лиц, за которых можно поручиться, что они непреклонны перед сильными мира сего. Одна женщина написала, что заниматься благотворительностью по отношению к проституткам — заблуждение. Пока в обществе не станут относиться к ним как к равным, они все равно будут страдать от сознания собственной неполноценности и не сумеют противостоять презрительному к ним отношению. А в другой статье разоблачались весь этот обман и лицемерие, которые скрываются за красивыми словами о «перевоспитании» проституток. Автор раскрывал тайны многих важных чиновников и руководителей приютов для падших женщин и приводил имена и подлинные случаи из жизни тех женщин, с которыми он встречался сам и от которых он получил эти важные сведения.

Суман прочла все эти статьи подряд и совсем запуталась. Кое-что ей удалось понять. Кто эти люди, писавшие такие статьи, могла она встретиться с ними? Может быть, они помогут ей найти какую-нибудь достойную работу, какую-то честную службу. Кто они, эти люди? Где они?

Потом она придумала. Втайне от матери она написала письмо редактору.

«Господин редактор!

Я дочь потомственной таваиф. Я пока еще не занималась этим ремеслом, но мать принуждает, и, кажется, мне вряд ли удастся избежать уготованного. Помогите мне найти другое занятие, чтобы мне не пришлось вести эту страшную жизнь. Я могу преподавать детям или женщинам английский язык, урду, хинди и арифметику, знаю музыку, пою, умею печатать на машинке. Я готова выполнять любую работу, лишь бы не торговать собой, и я буду с прилежанием выполнять все порученное мне».

Она подписала письмо, оставила свой полный адрес и отдала конверт продавцу газет, чтобы тот отнес его на почту. Но прошло много дней. А ответа не было.

И вот наступил день, когда должна была решиться судьба Суман. Она не знала, кто этот человек, откуда он, не видела его и не знала его привычек. Утром ее нарядили, повесили на шею гирлянду цветов и должны были увезти, как жертвенную козу на заклание. Куда? Она не имела об этом ни малейшего представления. А когда рассвело, Суман увидела возле дома голубую машину с красными колесами. В этой машине она должна была уехать.

Кто-то постучал в дверь. Несколько человек шумно втиснулись в комнату. Вместе с ними вошел полицейский. Один из вошедших был высокий и худой старик в одежде из грубой домотканой ткани, кхаддара, ставшего символом патриотов, с тяжелой палкой в руках. С его лица так и струились доброта и благолепие. Он спросил у Суман ее имя, потом объявил, что пришел забрать ее в женский приют. Мать растерзала бы этого старика, но увидела полицейского и сникла, а когда узнала, что Суман сама написала редактору газеты и, значит, сама пригласила этих людей, то упала в обморок…

Когда Суман вспоминает обо всем этом, она и сейчас не находит себе места. Но что ей тогда оставалось делать?

…Она сняла украшения, оделась в простенькое сари, взяла с собой пишущую машинку и несколько книг. Мать пришла в себя, но не проронила ни слова. Она знала, что принуждать кого-нибудь торговать своим телом считается преступлением. Уходя, Суман протянула руку к ситару — не затем, чтобы взять с собой, а чтобы проститься с любимой вещью. Неизвестно, что подумала мать, когда закричала:

— Убирайся отсюда! И не смей даже притрагиваться…

— Поторопись, дочка, — сказал старик.

Она обернулась, взглянула еще раз на ситар и танпуру. Это были друзья ее детства. Она собралась с силами и пошла из комнаты.

Два месяца, проведенные в приюте, так и остались вечным кошмаром. Две смены верхнего платья. Одно носила, другое находилось в стирке. Вставала в пять утра и трудилась без отдыха до одиннадцати вечера. Она делала все, что поручали, — учила грамоте, присматривала на кухне, следила за качеством питьевой воды, рассчитывалась с зеленщиками за овощи для столовой. И хотя работу распределяли между всеми, некоторые обитательницы приюта научились уклоняться от нее. И получалось так, как бывает везде: на Суман, показавшую прилежание и безропотность, свалили всю работу.

Кроме Суман, там было еще двенадцать или тринадцать женщин. Она сразу заметила, что некоторые из них — те, что были помоложе и покрасивее, — во время вечернего намаза принаряжаются, красятся и пудрятся, а к ужину являются только в двенадцать или даже в час ночи. Была еще одна, которая когда-то, в детстве, оказалась жертвой развратника. Днем она вела себя как все нормальные люди, а ночью из ее комнаты доносились дикие крики, визг и сумасшедший хохот. Еще было несколько старых нищенок, пытавшихся кокетничать, хотя теперь им было трудно шевельнуться, чтобы зачерпнуть себе воды. И потом, самое странное — мужчины беспрепятственно посещали этот приют. Несколько раз Суман порывалась сказать об этом благообразному старику, Шарме, который привез ее туда. Изредка он появлялся в приюте… Но когда он приезжал, мужчины куда-то исчезали, кроме господина Шадилала и двух вооруженных охранников, не оказывалось никаких мужчин.

«Я здесь всего несколько дней, — думала Суман, — кто мне поверит? Вот поживу еще немного и тогда уж наверняка расскажу».

Несколько раз приходила в голову мысль: а не сходить ли к учителю Рам Дину? Но когда она все-таки рискнула отпроситься, управляющий забросал ее десятком вопросов и в конце концов не разрешил. Снаружи у входа стоял вооруженный охранник. Приют? Заключение. Она и сама не хотела выходить тайком. Она не хотела потерять доверия к себе.

В этой замкнутой, беспокойной и унизительной жизни у Суман была одна радость — малышка Мину, дочка Сохни. Девочке было около четырех лет. Она повсюду бродила за Суман, не выпуская из крохотных ручонок подол ее сари. Мину с интересом слушала сказки, которые ей рассказывала Суман, и часто оставалась ночевать у нее в постели. Суман всегда что-нибудь припрятывала для нее, умывала ее, купала, стирала ее платьишки, играла с нею. У нее было такое же худенькое личико, как у мальчишки-газетчика. Сохни, ее мать, не собиралась быть матерью, а вот родилась эта девочка. Иногда Сохни безжалостно избивала ее, и Суман дрожала от негодования и плакала вместе с ребенком. Однажды она хотела защитить Мину, и удар пришелся по запястью Суман. Рука долго болела, разбились стеклянные браслеты. Это была последняя память о доме, о матери. Теперь не осталось даже памяти.

Ночью, когда женщины стелили себе на полу, появлялась Мину, звала мать и, часто не находя ее, забиралась в постель Суман и оставалась у нее до утра. Иногда поздно ночью приходила Сохни, на ощупь пробиралась между спящими, спотыкаясь и задевая их впотьмах, добиралась до постели Суман, рывком подхватывала Мину и тащила к себе. Девочка капризничала, упиралась, но мать не обращала на это внимания. До Суман доносился резкий запах дешевых духов и вина, шаги Сохни были нетвердыми. После десяти часов вечера везде, кроме конторы, выключали счет. Поэтому Суман никогда бы не смогла в точности рассказать, как выглядела в такие ночи беспутная Сохни.

И вот настал день, когда приют должны были посетить известные в городе благотворительницы, жены министров, общественные деятельницы. В тот день все было вымыто и выскоблено до блеска. Канавы, заполненные гниющими отбросами, источали запах фенола, лестницы были уставлены цветами в горшках, дорожки во дворе присыпаны гравием, швейные машинки вычищены и смазаны. Женщинам приказали начистить обувь, переодеться в чистые сари. Приют оплатит все дополнительные расходы. На обед вместо одного овощного блюда приготовили два. Подали гороховое пюре и сладкий рис.

В тот день Суман закончила свои дела пораньше, вымыла и причесала Мину и послала ее на улицу, так как девочка должна была надеть гирлянды из цветов на шеи почетных гостей. А сама она направилась в кладовку за кухней, где хранился уголь, подтащила к окну два полных мешка, поставила один на другой, забралась на них и стала ждать. Окно было расположено удобно, отсюда она могла наблюдать всю церемонию.

Шурша шинами по гравию, к подъезду подкатывали роскошные автомобили. Иногда подъезжали коляски рикш и легкие крытые двуколки-тонги, но приехавшие на них предпочитали останавливаться за воротами. Они, очевидно, и сами понимали, что их честь находится в их собственных руках. Разве могли соперничать тонги и коляски рикш с великолепными машинами, стоявшими в ряд у подъезда? На лицах этих посетителей были написаны стыд и смирение, будто она просили прощения: «Что поделаешь, вы уж простите нашу вину, средства не позволяют иметь лучший выезд!»

Суман с удовольствием любовалась этим зрелищем. Каких только женщин не было тут! Они были одеты в дорогие, модные одежды, у них в руках были красивые сумочки, распухшие от банкнот, их уши и шеи были увешаны драгоценностями. На каждом лице — толстый слой румян и белил, на седеющих волосах были заметны густые тени хны. В сердцах у них — сострадание к своим беспризорным заблудшим сестрам, и неукротимое желание позаботиться о морали этих потерянных женщин, не имеющих близких. Бедняжкам, озабоченным стремлением исправить общественные нравы, пришлось даже оставить свои дома, бросить все — званые вечера, клубы, скачки, танцевальные залы, коктейли…

Но вот в ворота въехала машина, верхняя часть которой была голубая, а колеса ярко-красные. Но эта машина не остановилась у парадного подъезда, а развернулась и стала напротив окна кладовой. Суман сразу узнала ее. Машину вел юноша. Тот, тот! У него были рыжие, почти красные, волосы. Суман отпрянула от окна и заспешила вниз. Этого человека она видела здесь. Однажды часов в пять утра, когда она выходила, чтобы выбросить мусор, она видела, как он покидал приют. А сейчас на нем была тонкая, расшитая золотой нитью рубашка, темнокрасные брюки из дорогого материала и модные остроносые туфли. Он вышел из машины, открыл заднюю дверцу и помог выбраться высокому толстому мужчине в одежде из грубой домотканой материи. К тому тотчас подбежал управляющий приюта. Одетый в грубую ткань господин снова опустился на свое место в машине. Потом с одной стороны от него сел этот молодой человек, с другой — управляющий Шадилал, и несколько минут они оживленно о чем-то беседовали, покачивая головами, после чего Шадилал направился к парадной двери встречать гостей, а юноша нажал на стартер и захохотал. Мотор взревел. И машина подкатила теперь прямо к подъезду. Суман успела выбежать к двери, ведущей во двор, когда машина с красными колесами остановилась перед приютом. Все гости встали, дочка Сохни вышла вперед. В руках она держала гирлянду, свисавшую до земли. Из машины, опираясь на трость, вышел тот важный господин, управляющий взял Мину на руки. Гирлянда очутилась на шее господина и закачалась у него на толстом брюхе. Все захлопали в ладоши.

Шарма, организовывавший встречу, совсем сбился с ног, но, к общему удовольствию, церемония прошла замечательно. Господин управляющий прочел длинный доклад, потом были речи гостей, а в конце объявили, что «Общество исправления женщин» жертвует приюту пять тысяч рупий. Некоторые почтенные дамы прихватили из дому узлы со старой одеждой. Читали имена жертвователей, и после каждого имени гремели аплодисменты. После встречи остались только самые именитые гости. Они соизволили откушать пищу, которую подают в приюте. До поздней ночи после отъезда гостей в приюте только и говорили о торжественном событии.

Наутро Суман проснулась позже обычного. Сквозь сон она чувствовала, что кто-то будит ее, но она так устала, что только поворачивалась и тут же снова засыпала. А когда ее принялись трясти, она все-таки приподнялась у себя на постели. И тут увидела, что перед нею стоит Шарма. Она принялась поспешно оправлять платье. Как он попал в это время в приют?

— Суман, — старик взял ее за руку и повел за собой, — Суман, мне нужно сейчас же поговорить с тобою.

Она встревожилась, но не посмела спорить. Старик вывел ее в другую комнату, положил ей руку на плечо и сказал:

— Суман, люди говорят, что ты была… м-м… падшей женщиной. Но я-то знаю, что из всех собравшихся здесь ты единственный честный и благородный человек. Так скажи мне правду, где Сохни?

Суман растерянно уставилась на него. Потом, не говоря ни слова, побежала к своей постели. Девочка безмятежно спала. Суман вернулась к Шарме.

— Ее девочка здесь, Шарма-джи. Спит на моей постели.

— Ее я видел, а вот Сохни исчезла. Мы не сообщали в полицию — не хочется позорить приют. Люди говорят, что она иногда разговаривала с тобой. А, Суман?

— Она где-нибудь здесь, Шарма-джи, — уверенно заявила Суман. — Разве может мать бросить своего ребенка?

— Суман, как ты еще наивна. — Печальная улыбка появилась на губах Шармы. — Из того, как ты отвечаешь, мне совершенно ясно, что ты действительно не знаешь, где Сохни. — Опираясь на палку, старик побрел к двери и, обернувшись, добавил: — Кажется, я недолго буду связан с этим приютом. Уже сейчас я не все понимаю здесь. Но меня не мучают угрызения совести — я сделал все, что мог. Об одном жалею — зря я привез сюда тебя, Суман. А выпустить тебя уже не в моих силах. Но запомни мои слова: если женщина хочет сохранить себя, сам царь демонов не сумеет справиться с нею.

Суман рассмеялась в душе. Бедный Шарма! Он разыскивает Сохни, девушку из хорошего дома, против ее воли оторванную от семьи, помимо ее желания ставшую матерью, взятую в приют против ее воли, а теперь по своей воле убежавшую отсюда. Да еще произносит такие речи! Бедняга был старым конгрессистом, большую часть жизни просидел в тюрьмах, годы, полные стремлений и надежд юности, провел, облачившись в грубый домотканый кхаддар, подавив в себе все желания, и столько личного принес в жертву. Он смотрел на мир сквозь розовые очки. Она сказала ему правду, что ничего не знает о Сохни. Она знала еще много другого, о чем не раз собиралась рассказать ему. Но какая от этого польза теперь, если он оставляет приют? Он боялся сплетен и злословия и, можно считать, признавал себя побежденным, оставляя этот приют. А что толку жаловаться побежденному? И она снова промолчала.

Прошел день-другой… На третье утро Суман зачем-то вышла к главному входу и снова увидела машину с красными колесами, что в день приезда делегации дам-благотворительниц стояла у задней стены. Когда она вошла в дом, то заметила, что управляющий приютом Шадилал кружит около кухни. Суман удивленно посмотрела на него: что ему делать здесь в такую рань? Она прикрыла лицо концом сари, наклонила голову и, обойдя его, хотела уже войти в кухню, когда он остановил ее и сказал, чтобы она принесла завтрак на троих в приемную. «Поторопись», — сказал он.

Суман принесла туда завтрак и протянула поднос, не входя за портьеру.

Но Шадилал не взял поднос, а приподнял портьеру и пригласил ее войти.

— Господин управляющий, на мне грязная одежда, — сказала она. Поднос с посудой дрожал у нее в руках.

— Ну чего ты испугалась, входи. Здесь все свои, — ответил он.

Суман вошла в комнату, поставила поднос на стоявший посередине стол, сердито осмотрелась, потом гордо подняла голову. Расправила плечи и, вызывающе глядя на всех троих, прислонилась к притолоке. Шадилал испугался этой неожиданной перемены у нее в лице.

— Можете идти, Суман, — раздраженно бросил управляющий, посмотрел на нее и резко повторил: — Можете идти.

Она вышла. Теперь она хорошо рассмотрела толстяка в одежде из домотканого полотна. Это был пожилой человек. У него наверняка уже были невестки и зятья. Крашеные волосы казались неестественно черными. Когда Суман ставила поднос с завтраком на стол, он промолвил на чистом хинди:

— Благодарствую. Мы причинили вам беспокойство. — И стал поудобнее усаживаться на диване.

Суман ничего не ответила, она сразу поняла все лицемерие, заключенное в этой маленькой фразе. Она вышла из комнаты и сердито плюнула. Смотрительница редко появлялась на кухне, но сейчас она была там. Она увидела Суман и заговорщически улыбнулась.

— Что так быстро?

Суман не ответила, будто вовсе не слышала.

Часов в десять вечера, когда она вымыла кухню и ушла к себе, чтобы лечь, когда уже были потушены все лампы, она услышала доносящийся из приемной шум и приглушенные голоса. Вот так собирались гости в доме ее матери. Она знала этот шум и ненавидела эти голоса. Приют? Притон. У нее будто что-то оборвалось внутри, бешено застучало сердце, задрожали руки. Она молча направилась в кладовку, где сама складывала полученную приютом в подарок одежду, раскидала это тряпье, нашла старый серый ширвани и мужские брюки, грязный черный платок, завязала в узел все, с чем приехала сюда, потом взяла свою пишущую машинку. Впотьмах добралась до кухни и сложила там все свое имущество. Потом тихонечко, на цыпочках подошла к своей постели — там беспечно спала Мину. Суман очень хотелось поднять ее, прижать к груди и унести с собой. Ведь теперь девочка оставалась в приюте совсем одна. Но она могла взять с собой или Мину, или узел с одеждой и машинку. Суман заплакала. Ах, если бы только она могла взять с собой девочку! Если бы… Она решительно встала — нужно идти. На кухне Суман решительно вымазала себе лицо сажей со сковородки, надела брюки, сунула ноги в мужские туфли, повязала голову черным платком. Теперь она точь-в-точь походила на работавшего в приюте мадрасца Ранга. Она подтащила мешки с углем, взобралась на них, опустила наружу узел, потом завернутую в сари машинку, затем сама забралась на подоконник и спрыгнула во двор.

Проходя через ворота, она слышала, как переговаривались охранники.

— …В приюте есть хоть на что посмотреть, — смеялся один.

— И не только посмотреть, а? — в тон ему откликнулся другой и захохотал.

И долго еще в ушах у Суман звучал их смех — грязный и злой.

…Суман казалось, что раскаты смеха, зловещего, уничтожающего и презрительного, слышны со всех сторон. Она обхватила голову руками и долго сидела так — до тех пор, пока где-то вдали башенные часы не пробили десять. Тогда она очнулась от дум и встала. Чай уже остыл и покрылся тонкой пленкой от порошкового молока. Она взяла с тарелки ломтик хлеба и макая его в холодный чай, принялась жевать.

7

По небу плыли легкие светлые облака. Начинало припекать. От Дубового парка с багажом на плечах, притороченным для прочности тесемками, перекинутыми через лоб, спускались носильщики.

За носильщиками, волоча по земле ноги в истрепанных туфлях, плелся мунши, он же домоправитель госпожи Сахават Хусейн. Домоправитель то и дело поднимал полу ширвани и подтягивал штаны. Из кармана у него торчала коробочка с паном и виднелась застежка засаленного кошелька. Концы грязного, когда-то красного, пояса, поддерживавшего штаны, покачивались в такт шагам и бились о колени.

На значительном расстоянии от него спускаюсь с горы, опираясь на толстую палку, сама госпожа. Вместе с ней шла Нилам, тащившая целую кучу жакетов и зонтиков.

Госпожа Сахават Хусеин жаловалась:

— Сколько раз я запрещала ей купаться и что ни день мыть голову. Это же Найниталь, а не Лакнау. Но разве теперь кто слушает меня? Вот и докупалась до простуды… Благодарение богу, что хоть теперь съедем с этой проклятой горы. Додумался завезти нас… О чем это я говорила? Да, вот и простудилась. Нилам, спускайся здесь. Здесь ты скорее доберешься. Да приготовь сразу же кипяток для Нафис. — Она обернулась. — А где же паланкин? Никого не видно! Ну ничего, носильщики ходят быстро, да и то сказать, под гору идти нетрудно. Послал этот мунши приглашения на послезавтра… Кому послал — неизвестно. Ох, домоправитель. Эй, мунши!

— Слушаю, госпожа! — остановился тот как вкопанный.

— Послали приглашение госпоже Макбуль, госпоже Шахир и миссис Тандан? Да пригласи гостей господина Номана, что приехали к нему из Ассама. Сын-то их приехал? А невестка? Господин Шадилал тоже здесь? Мунши, кому я говорю?

— Я слушаю, госпожа…

— Толку от того, что ты слушаешь… Отвечай!

— Я уже докладывал вам, что я всем позвонил. Только у миссис Тандан нет телефона, к ней пришлось послать человека.

— И ты послал? Это наверное? Текрама послал? Кстати, чем он у тебя занят? Со вчерашнего дня будто все повымерли в доме. Да побыстрее идите. Как придете, сразу позвоните навабу в клуб, скажите, что мы переехали на Счастливую виллу. А то он вернется в Дубовый парк… О чем это я говорила? Да, пошли сразу Текрама к миссис Тандан и передай ей приглашение. Она живет где-то поблизости, у Брукхилла.

— Я знаю ее дом, госпожа, — вмешалась в разговор Нилам. — Только позавчера молодая госпожа посылала меня к ней взять свитер для образца.

— Тогда ты и зайди к ней прямо сейчас, по пути. А эти жакеты и зонтики отдай вот этому господину. — Она показала на мунши. — Что он плетется порожняком… А миссис Тандан скажи, что я прошу ее послезавтра в половине восьмого пожаловать к нам. Обязательно. Да спроси у нее об этой красильной мастерской, о которой мы говорили. Нет, не надо. Ну, иди. Я расспрошу ее сама.

— Госпожа, ведь сейчас придется растапливать печь, да и другой работы наберется, — вставил мунши. — Пусть Нилам идет с нами, а я пошлю к миссис Тандам нашего Текрама. — И он бросил на Нилам жадный взгляд.

— Пошлешь ты, жди. Он и будет ползти как черепаха. Иди, Нилам, да не задерживайся. А вы тоже двигайтесь поживее и прикажите Текраму растопить печь и все приготовить… Забыла, что я хотела сказать… Этих гостей из Ассама…

Нилам швырнула мунши зонты и остальные вещи, он согнулся под их тяжестью, прищурил глаза, а когда открыл их, Нилам уже взбиралась по склону Брукхилла.

Джавид спускался от поворота к отелю «Швейцария». Правой рукой он сдерживал на цепи огромную овчарку, рвавшую поводок, и из-под ног у него срывались вниз гравий и крупная галька. В левой руке у него была сигарета.

Нилам поправила шарф и приветствовала его.

Джавид вздрогнул, на какое-то мгновение даже растерялся. Неужели эта красавица — Нилам? Та девчонка Нилам, которая носилась по дому, у которой что-нибудь валилось из рук, раскалывалось, ломалось, разбивалось: тарелки, чашки, стаканы. Везде и все она задевала, всегда была в синяках. Та Нилам, что носила чужие обноски, то слишком просторные, то чересчур тесные, то короткие, то длинные до пят? Он не видел ее в обуви, у нее ее вовсе не было. Единственную пару красных шлепанцев она берегла на тот случай, когда приходилось сопровождать хозяйку в гости или уж на очень большие праздники. Да и причесывали ее, наверное, не чаще раза в неделю, волосы смазывали маслом похуже и косы заплетали туго, чтобы они не расплетались раньше, чем через десять дней…

А сейчас Джавид снял темные очки. Чудо! Больше ничего не скажешь. Чудо! Он преградил путь Нилам и с удовольствием ответил на ее приветствие:

— Привет и тебе, Нилам! Как поживаешь? Ваши уже переехали на Счастливую виллу? Да подожди, остановись на минутку. Куда ты мчишься?

Нилам испугалась Джавида. Она хотела только поздороваться с ним и пройти мимо. Но когда Джавид снял очки, она остановилась и отвечала ему прерывающимся от волнения голосом.

— Если вы поспешите, то догоните их… — И она снова попыталась уйти.

Овчарка Джавида рвалась на поводке и тянулась к Нилам. Джавид бросил сигарету, притянул к себе собаку, а другой рукой, чтобы защитить Нилам, обнял ее.

— Тигр, Тигр, на место! Не бойся, Нилам, он не тронет.

Нилам знала красивых, прекрасно одетых юношей из богатых семей. Но только издали. Никогда в жизни ей не представлялось случая быть с ними рядом. Ей не нравились ухаживания и заигрывания слуг, сторожей, поваров, официантов и мойщиков посуды, а тем более ухаживания этой развалины мунши. Иногда ей очень хотелось одеться так же красиво, как одеваются девушки из богатых семей, что учатся в колледжах, надушиться и пойти побродить с друзьями, сходить в кино, покататься на лодке, проехаться верхом на лошади. Ей хотелось быть рядом с красивым, хорошо одетым юношей, который курил бы дорогие сигареты, от которого исходил бы запах таких же духов, какой доносится, когда открываешь сундук с вещами хозяина. Она не хотела, чтобы от ее спутника пахло горьким дымом дешевого табака, чтобы от его рук шел неприятный запах пригорелой пищи, чтобы он пел глупые и грубые песенки и старался рассмешить ее неуклюжими остротами.

Джавид обнял ее и привлек к себе. Другая рука, в которой он держал поводок, скользнула по талии Нилам. Теперь ее грудь касалась широкой груди Джавида, и она припала к нему. Джавид склонился к ней и поцеловал.

Овчарка зарычала, рванулась в сторону и вырвала поводок.

Только тогда Джавид пришел в себя. Он тут же бросил Нилам и погнался за собакой. Он бежал вверх по склону и кричал:

— Тигр, Тигр!

Нилам не двинулась с места. Не сон ли все это — запах его одежд, аромат сигареты на его губах, еле уловимый запах духов «Вечер в Париже»? Может быть, этот поворот у отеля «Швейцария», эти спуски и подъемы каменистой извилистой дороги, вот те далекие горы, на которые приходится смотреть, высоко задрав голову, — все это сон? И эти густые, огромные и таинственные, как духи, кедры, в вершинах которых ветер насвистывает: «Нилам, Нилам, что же ты делаешь?»

Паланкин с Нафис миновал подножие Брукхилла. Носильщики без устали болтали на своем непонятном горском языке. Нафис молчала. Голова разламывалась от нестерпимой боли, нос распух и стал совсем красным. Насморк измучил Нафис. Ее густые черные волосы красиво выбивались из-под платка и черного шарфа, которым она закрыла шею. У нее была небольшая температура, и ее закутали в ватное одеяло, обшитое красной каймой с золотой вышивкой. Рядом с паланкином с термосом в руках шагал Салман.

— Главное в том, сколько понадобится пудры на твой красный нос, ведь послезавтра званый обед. В технологии косметики успешно разработана проблема превращения белого в красное, но как красное сделать белым?

— Салман, ты мне надоел. Ведь я сказала, что даже не покажусь на этом обеде. — Нафис сморщилась и чихнула в платок. Она сначала услышала, как вскрикнул Салман, и только потом увидела, что мимо, волоча по камням тяжелую цепь, промчалась огромная овчарка. Овчарка проскочила совсем рядом с Салманом. Издали послышался свист и чей-то отчаянный крик:

— Тигр, Тигр!

— Спаси меня боже, — промолвил Салман, машинально отряхивая костюм от пыли. — Мне показалось, что меня толкнула лошадь. Хорошо, что хоть термос уцелел, а то досталось бы мне от тетушки. Боже, но это же Джавид!

Задыхаясь от бега, Джавид спустился с поворота, ведущего к отелю, на дорогу к Брукхиллу и тут столкнулся с ними.

— Привет, — бросил он задыхаясь.

Тигр пробежал вперед, описал несколько кругов и, тяжело дыша, вернулся к хозяину. Высунув язык, роняя на землю слюну, собака принялась обнюхивать паланкин. Нафис попросила убрать собаку.

Джавид ухитрился поймать Тигра за цепь и велел ему идти у ноги. Он спросил, как Нафис себя чувствует.

— Простудилась немного, — сказала Нафис и в подтверждение закашляла.

— Это я заметил. Смотри, как покраснел нос, — сказал Джавид. — Ты лечишься? Или во всем полагаешься на природу?

— Это все мелочи — простуда, лечение, природа, — сказал Салман. — Главную беду вы уже заметили: красный нос. Что будет, если послезавтра на обеде каждый обратит внимание именно на это?

Джавид рассмеялся.

— Есть о чем беспокоиться. До послезавтра еще далеко. Да, Нафис, твоя мама прислала мне записку. Мне приказано обеспечить обед напитками. Будет пир?

— Да. Приезжают мамины и папины друзья.

— А твои?

— А у нее их нет. Бедняжка совсем одинока, Поэты урду называют таких «Юсуфом, отставшим от каравана».

— А вы? — заинтересованно спросил Джавид. — Вы ей не друг?

— Я брат. Кто принимает братьев в расчет? В наше время обращать внимание на братьев считается признаком дурного тона. В них нуждаются только тогда, когда требуется провожатый. Хотя нет, совсем было забыл, есть у нее один друг. Он и мне друг, хотя у него есть один недостаток: не любит ездить в горы; он приедет в горы лишь тогда, когда на горные курорты переберется весь индийский народ. Да и тогда народ, очевидно, скажет ему, что тут уже все забито, теснота неимоверная и лучше было бы ему уехать отсюда, уступить место другим во имя блага народного…

Нафис и Джавид рассмеялись.

Паланкин пополз по склону к Счастливой вилле. Носильщики шли быстро. На подъеме Салман и Джавид отстали.

— Могу я спросить, чем вы занимаетесь? — поинтересовался Джавид.

— Живу. В Канпуре. Меня совершенно не интересует учеба и эти вечные экзамены, но отец приказывает сдавать их, и я сдаю. Когда станет совсем невмоготу, срежусь.

— А чем же вы интересуетесь? — полюбопытствовал Джавид.

— По-настоящему меня интересует лишь выявление чужих секретов, скрытых мотивов поведения людей. Интересно заглянуть и вытащить на свет грязную подоплеку, скрытую внешним лоском общества. Большие возможности для этого дает журналистика. Но мой отец — юрист и твердо убежден, что каждый разумный человек должен обладать дипломом, свидетельствующим о юридическом образовании. Я приехал к матери Нафис лишь затем, что она вступилась за меня. Отец относится к ней с большим уважением. Вот я и подумал, что сумею использовать эту родственную связь и она поможет мне перейти к журналистике.

— У вас с ними, кажется, давняя дружба… семейные связи.

— Да, считайте, что родственные. Мой отец и отец Нафис вместе учились в Аллахабадском университете, мы с Нафис в Лакнау, а если даст бог, то мои дети будут учиться в каком-нибудь университете с детьми Нафис. Чем занимаетесь вы?

— Я работаю в департаменте общественного благосостояния. Среднее образование получил в колледже Шервуда, дома занимался с гувернанткой. Но когда отменили заминдарство, наши доходы резко сократились, пришлось бросить учебу и поступить на службу.

— Ну и правильно. Велико ли дело, что я сдал экзамен на степень магистра… Или вот наш друг, двоюродный брат Нафис, о котором я говорил и который сначала и до конца всегда был первым учеником. Посмотрим, какую перепелку пошлет ему за это судьба. — Он вдруг вспомнил: — Вы не смотрели сегодня газеты? Должны быть опубликованы результаты экзаменов на степень магистра искусств в университете Лакнау.

— Есть уже, — подтвердил Джавид.

— Есть? Где? — нетерпеливо спросил Салман.

— В «Нэйшнл».

— Боже мой! Тетя так привержена ко всему английскому, что не признает ничего, кроме «Стэйтсмена». Если вам не трудно, давайте спустимся вниз и купим «Нэйшнл».

Они повернули назад.

Нафис сидела на постели, обложившись подушками, с теплым шарфом на плечах и ногами, укутанными в одеяло. В руках она держала чашку с отваром.

— Но, милая мамочка! О боже, до чего же противно! Такой невкусный отвар, меня того и гляди вырвет. Да я здорова, мне уже сделали растирание, не буду я пить эту дрянь!

Госпожа набросила на себя шелковое одеяло и закурила.

— А где это Нилам до сих пор? Эй, Гафур, принеси-ка соли — белой, столовой. А как же обед, Нафис? Так и будешь сидеть в постели? О чем это я только что говорила? Да, Нилам, наверное, не застала миссис Тандан, вот и задержалась…

Вошел Гафур и принес соль и чайную ложку.

— Госпожа, она пришла, — доложил он. — Она плачет, наверное, где-нибудь упала и ушиблась.

— Ай-ай, — встревожилась госпожа. — Надеюсь, она не вывихнула ногу? Кто будет бегать с поручениями? Узнай, нет ли вывихов и переломов. Да позвони доктору Панту. Скажи, что…

В это время дверь распахнулась, и Салман с порога крикнул:

— Вот и мы, тетя!

Госпожа вытянула шею и попыталась рассмотреть, кто стоял позади Салмана.

— Кто там? Джавид? И Джавид пришел? Входите, входите.

Первым вошел Салман, за ним — Джавид. Салман держал в руке газету. Он протянул ее Нафис.

— Держи. Господина Юсуфа на этот раз подвесили.

Нафис поставила чашку на стол и принялась лихорадочно листать газету. Джавид наблюдал за ней. Она нашла то, что искала, и рассмеялась:

— И не стыдно тебе, Салман, так пугать? Подвесили! Он снова первый. Посмотри, мама! — И она протянула газету матери.

— Я и сказал «подвесили», — заметил Салман. — Когда подвесят, человек находится где-то вверху. Да ведь ты училась в английской школе, где тебе понимать урду.

Он встал, взял со стола сумочку тети и подал ей. Она вытащила оттуда очки, не спеша надела их и стала читать.

Джавид подвинул свой стул поближе к Нафис.

— Когда я входил сюда, то слышал, что тетушка послала Гафура за врачом. Тебе стало хуже? — спросил он вполголоса.

— Нет, это Нилам. Она ходила в Брукхилл передать приглашение миссис Тандан, вернулась и плачет не переставая. Мама боится, что она вывихнула или сломала ногу.

— При чем тут ноги, — сказал Салман. — Просто испортилось настроение. Она ведь такая: поссорится с поваром — и тут же у нее лихорадка, повздорит с мунши — сразу болит голова, поцапается со сторожем — подхватывает ангину. А на этот раз у нее, кажется, болит сердце.

Он повернулся к Джавиду, хотел что-то сказать, но, увидев, как тот побледнел, замолчал.

— Вывих — очень болезненная штука, — пролепетал Джавид, пряча от собеседника глаза. Он подумал, что спасется от разоблачения, если отвернется от Салмана.

Нафис с откровенным удивлением смотрела на Джавида. Что с ним?

— Да нет у нее никакого вывиха, — заверил Салман. — Вот я притащу ее сейчас сюда.

— Оставь ее, Салман. Я сама пойду к ней, — сказала госпожа и поднялась.

Как только она ушла, Нафис достала из-под подушки две колоды карт и предложила сыграть. Джавид отказался. Он тоже встал и торопливо распрощался с ними.

— Я пойду. Мне надо успеть к четырехчасовому автобусу в Лакнау, — сказал он.

8

Кто не видел сезона дождей в Лакнау, тот не видел ничего.

Серые, черные, багровые тучи медленно надвигаются с востока и приносят с собой прохладу — это еще совсем слабый, чуть ощутимый ветерок. Он нарастает, крепнет, и уже слышится предгрозовой трепет листвы в могучих кронах деревьев ашоки, эвкалиптов, горькоплодных ним и манго; потом падают редкие, чуть заметные капельки дождя, переходящие в сплошные нити, свисающие с неба до земли и питающие веселые, бурлящие ручейки, и вот уже вода, драгоценный дар божий, начинает метаться и биться под ногами человека…

И теперь порывы ветра несут густой аромат плодов манго и запах омытой дождем зелени, и воздух наполнен песней, и все это приглушается идущими от самого сердца земли томными вздохами — будто кто-то очень большой и сильный спокойно и удовлетворенно вздыхает, получив долгожданное свидание с любимой после многих дней разлуки, словно кто-то тихонько бредет в объятия сна, чтобы увидеть грезы о творении, о зарождающейся жизни.

Был последний день июня. Облака стали собираться еще с ночи. Утром солнце уже не показалось, подул ветер. Женщины, делавшие в Хазратгандже закупки, и мужчины, слонявшиеся там, чтобы поглазеть на женщин, в панике побросали свои дела и бросились искать укрытия. Но все были рады, и как не радоваться? Не страшно, если и вымокнешь, зато они не пропустят величественного зрелища начала барсата, великолепного зрелища начала сезона дождей. Все с нетерпением ждали дождя, от молитв о дожде уже высохли языки, и вот он пошел…

На веранде старенького кафе собрался чуть не весь поселок. Те, кто успел захватить столики, смотрели на толпившихся в проходе, так же, как удобно расположившиеся в общем вагоне пассажиры взирают на своих менее удачливых сограждан, оставшихся на перроне без надежды уехать.

Но и те, кому не досталось столика, не убывали. Они стряхивали сбегавшую по головам воду, отжимали шаровары и брюки. У какой-то девушки насквозь промокла белая муслиновая кофточка, нескромно обрисовав округлости, кто-то башмаками оставил на веранде длинную полосу следов и теперь размазывал их к стене, и лужа расплывалась по полу замысловатой картой Америки и Великобритании. Продавец манго с полной корзиной знаменитых лакнауских плодов бесстрашно шагал под дождем и выкрикивал: «Вкуснее меда, слаще, чем сахар, приятнее мороженого. Подходите, берите лакнауское манго, золотистое манго из Лакнау!» Озабоченный клерк, зажав под мышкой папки с бумагами, старался любой ценой спасти их от дождя, даже если б ему самому пришлось вымокнуть до нитки.

В углу веранды, ближе к улице Хазратганджи, прижалась к колонне молодая женщина. Она с головой укуталась в полосатое полотенце, закрывавшее ей грудь и спину. Свисающие вниз мокрые волосы говорили о том, что она не сразу нашла укрытие. В руках у женщины была сумка, которую она заботливо оберегала от дождя. Вымокший конец сари тяжело колыхался на сквозняке, женщина шевелила тонкими нежными пальцами ног в красных резиновых сандалиях.

Со стороны переулка Пяти особняков подкатила коляска рикши и остановилась напротив кафе. Из коляски вышел Юсуф, взял лежавшую на сиденье кожаную папку, медленно раскрыл ее, достал деньги, внимательно сосчитал их и расплатился. Он делал это так спокойно и неторопливо, будто с неба низвергалась не вода, а цветы жасмина. Но как только рикша тронулся с места, Юсуф бегом поднялся на веранду и стал пробираться в самый дальний угол. Капли дождя оставили следы на его старой рубашке из искусственного шелка. Брызги блестели на волосах, а манжеты брюк успели вымокнуть основательно. Он заметил женщину, прятавшуюся в полосатое полотенце, и остановился. Он отступил назад, еще раз внимательно посмотрел на нее, будто желая удостовериться, что не ошибся, и только тогда окликнул ее.

— Суман!

Он так произнес ее имя, что если это была Суман, то она непременно услышала бы, а если б он обознался, то женщина даже не заподозрила бы, что обращаются именно к ней.

Суман резко обернулась, полотенце соскользнуло у нее с головы, ярко заблестели огромные глаза, и в улыбке раскрылись ярко-красные, как сок граната, губы.

— Почему ты стоишь здесь, Суман? Позвать рикшу? Я позову, — предложил Юсуф.

— Нет, — ответила Суман, отодвигая сумку в сторону. — Я пережду здесь. Спасибо.

Юсуф подумал, что у Суман, очевидно, нет денег на рикшу, а спросить ее об этом и тем более предложить ей деньги он бы ни за что не решился. Он с минуту поколебался, открыл папку и заговорил о том, что он купил новый роман. Прекрасно написанный.

Суман вытерла свою мокрую руку о сухой конец сари и потянулась за книгой.

— На урду?

— Конечно, — ответил он. Достал книгу из папки и протянул ей. — Купил на прошлой неделе. Вот так… Может быть, пойдем посидим где-нибудь… Стоять здесь неуютно и неудобно.

На них уже стали обращать внимание. Высокий господин, по виду чиновник, с лицом, обезображенным оспой, уже несколько раз прошел мимо. Он что-то насвистывал с независимым видом, но Суман показалось, что он пытается разглядеть ее лицо.

Они выбежали и добрались до опрятного ресторанчика, который почему-то оказался почти пустым, тогда как все находившиеся поблизости чайные и закусочные были забиты людьми, искавшими, где укрыться от дождя.

Хозяин выглядел на редкость подавленным и измученным. Он дремал, склонившись у конторки. Официанты слонялись без дела и двигались так медленно, словно перед этим накурились опиума.

— Какое-то сонное царство, — рассмеялся Юсуф. — Поищем что-нибудь повеселей?

Суман подошла к отдельно стоявшему столику, сняла с головы полотенце, повесила его на спинку стула, положила сумочку и, усаживаясь, ответила:

— А мне здесь нравится. Тут тихо.

Юсуф сел напротив.

— Кофе, чай? — спросил он.

— Чай мы пьем каждый день.

Юсуф заказал кофе и бисквиты, а потом спросил, открывая свою папку:

— Куда ты направлялась, Суман?

— Домой.

Юсуф достал книгу и подал ей.

— Мне очень жаль, Суман, что каморка, которую мы предоставили тебе для жилья, недостойна того, чтобы называться домом… Но… Но ты знаешь, каково наше собственное положение. И я еще ничего не понимаю во всех этих тяжбах, судах, исках…

— А я слышала, что вы очень способный человек… — улыбнулась Суман.

— От кого это? — засмеялся Юсуф.

— От господина Номана, адвоката. — Она немного помолчала. Будто колебалась, сказать ему или нет, а потом продолжила: — Правда, когда зашла речь о вас, он сказал кое-что такое, что поразило меня…

— Что же? — заинтересовался Юсуф. Он уже ощущал удовольствие оттого, что сейчас узнает о себе мнение Номана.

— Видите, дело в том… — запинаясь начала Суман, — дело в том, что меня больше всего мучила мысль — как бы кто-нибудь не наговорил чего госпоже и не настроил ее против меня. — Она помолчала еще немного. — Господин Юсуф, я отношусь к вам с огромным уважением, но еще больше я почитаю вашу мать. Ну, в общем, мне не хотелось чем-нибудь огорчать ее… — Опустив голову, она стала чертить на столе чайной ложечкой.

Юсуф внимательно смотрел на нее и молчал.

Наконец она резко вскинула голову и решилась?

— Скажите, вы коммунист?

Юсуф не ожидал этого вопроса. Он был к нему не подготовлен. Он просто не думал, что Суман спросит его об этом. Ему понравились откровенность и непосредственность, с которыми она это спросила…

Он откинулся на спинку стула.

— А что ты знаешь о коммунистах?

Суман оперлась подбородком на скрещенные руки и сказала:

— Я слышала, будто коммунисты добиваются справедливости и равенства во всем мире. Они враги тех, кто сосет кровь бедняков, и с сочувствием относятся к труженикам. Еще… — Она умолкла, а потом продолжала, но видно было, что она заставляет себя говорить: — И еще… я слыхала, что в странах, где коммунисты находятся у власти, где из них состоит правительство, там будто вовсе покончено с торговлей живым товаром, там женщина свободна и счастлива, может выполнять любую работу, может жить самостоятельно… Но… мне не верится, что где-то может быть такое… Верно все это? Где это уже есть?

— Как «где»? Где коммунисты находятся у власти, — сказал Юсуф.

— Я хотела сказать… Вы никому не расскажете? Вы, наверное, помните, что когда я появилась здесь, то комната, в которой я сейчас живу, была занята другими. Поэтому сначала госпожа сдала мне комнату, в которой сейчас живет рикша Рахмат…

— Как же, прекрасно помню. Там жил портной Гафур, который уехал в Пакистан.

— Да, да, — закивала Суман. — Тогда крошечный дворик между той комнатушкой и квартирой господина Номана был разделен только циновкой, на месте которой теперь по приказу госпожи выложили кирпичную стену…

— Совершенно верно, — кивнул Юсуф.

— Часто в летние вечера или в зимние дни, когда у меня бывало свободное время, я выходила посидеть во дворик. Ну, высушить волосы или повесить белье. Господин Номан обычно сидел на веранде и не сводил с меня глаз. Но это не страшно. Его жена и обе дочери относились ко мне с большой любовью… Рассказывать дальше?

— Конечно, я внимательно слушаю.

— Ну так вот, однажды его жена с дочерьми уехала к родителям. Он сразу стал оказывать мне знаки внимания. Раз в воскресенье он подходит и говорит: «Пойдемте, я угощу вас кофе». Я не подумала ничего плохого и пошла. Вот также я пришла сюда, когда пригласили вы. Он привел меня в ресторан. — Она улыбнулась. — Вы знаете, деньги на расходы ему давала жена. Она работала на радиостанции или где-то в этом роде, не знаю. А он хоть и адвокат, но у него никогда не было клиентов…

— Что же тут плохого, что жена дает деньги? — возразил Юсуф. — Миллионы мужчин в мире отдают свой заработок женам. Велика ли беда, если несколько мужчин кормятся на деньги жены? — И Юсуф улыбнулся.

— Боюсь, мы не поняли друг друга, господин Юсуф. — Она помолчала. — Мы сидели с ним в ресторане, и он все старался внушить мне, что молодость лишь в сердце человека, что возраст и седые волосы не имеют никакого к ней отношения. И все в том же роде. — Суман засмеялась. Юсуф не мог сдержать улыбки.

Она вытерла платком лицо, провела рукой по густым черным волосам и продолжала:

— В другой раз он повел меня в салон изящных искусств. Там он подолгу останавливался перед каждой картиной, на которой была изображена обнаженная натура, и долго мне что-то объяснял. И пусть я совсем не разбираюсь в живописи, но его взгляды я отлично поняла, я ведь не какая-то наивная девочка из благородной семьи, чтобы ошибиться в этом… — Ее голос задрожал, в нем слышны были гнев и глубокая обида, но она больше ничего не сказала, будто в волнении забыла, о чем ей надо было сказать. И только потом добавила: — А еще называет себя коммунистом. Все обещает, что при вашей власти мужчины и женщины будут равны.

Юсуф сел поудобнее, внимательно посмотрел на Суман.

— Суман, я думаю, ты знаешь: многие коммунисты долгие годы провели в тюрьмах, семейная жизнь не была их уделом, на их долю выпали только лишения; любовь и дом были для них недосягаемой мечтой и…

— Простите, но все это ложь, — резко прервала его Суман. И извиняющимся тоном добавила: — Я не умею говорить убедительно, но сейчас вы говорите неправду, господин Юсуф. По крайней мере эти слова неверны по отношению к господину Номану. Его жена всей душой любит его. Да, она не блещет красотой, а разве сам он красавец? Я видела в доме этого человека, болтающего о равенстве мужчин и женщин, как жена стирает, метет, моет, с почтением подает мужу чай, чистит его обувь, а он, считая себя большим лидером, сидит в кресле с газетой в руках. Если так поступает коммунист, что говорить о других? — Суман повысила голос.

Юсуф поднял руку и остановил ее. Она замолчала и задумчиво крошила бисквит.

— Суман, — Юсуф наклонился вперед, и было видно, что он собирается с мыслями, — постарайтесь понять одно: нужно очень и очень долгое время, чтобы переделать психологию человека. Ведь господин Номан происходит из семьи состоятельного торговца. Он воспитывался и вырос в богатстве. Его родственники до сих пор не знают ни в чем недостатка, а он…

— Я все это знаю, господин Юсуф. Он как-то намекал о предстоящей ему поездке в Европу. Он тогда пригласил меня в парк. И там все его стремления сводились к очень простым вещам — завести меня в какую-нибудь уединенную беседку, а по пути он старался забить мою глупую индийскую голову европейскими названиями цветов. Но и с этим у него тоже ничего не вышло, — чуть слышно закончила она.

Юсуф рассмеялся.

— О, Суман! Я тоже боюсь, что не сумею «вбить» тебе в голову ту мысль, которую так хотелось бы разъяснить. В тебе говорит раздражение, Суман. А куда еще водил тебя господин Номан, адвокат без практики? — В его голосе послышались насмешливые нотки.

— Это все. — Суман рассмеялась. — Я поставила точку после прогулки в парке. А потом ваша мама дала мне новую комнату. Так я избавилась от него. И вот вы говорите…

— Прекрасно, наконец-то добрались и до меня, — усмехнулся Юсуф. — Я ведь тоже коммунист, — объяснил он серьезно. — Ну и что я за человек?

Суман перестала улыбаться. Она смутилась. Но, осмелившись, подчеркнуто спокойно ответила:

— Я ведь очень мало знаю вас. И все-таки… Мне кажется, что вы хороший человек, — и она покраснела.

— Ну вот, Суман, видишь, и среди коммунистов есть люди получше, и похуже, и очень хорошие — самый разный народ. Это же партия, объединяющая людей, а не ангелов. И люди иногда могут поддаться страсти, слабости…

— Вот об этом я и спрашивала, господин Юсуф. Если так, чем же коммунисты отличаются от других? Ведь во всех партиях и организациях бывают хорошие и плохие люди. Должно же что-то отличать их от других. Вот это я и хочу узнать.

Дверь ресторана рывком распахнулась, и Суман посмотрела туда. Вошел высокий человек. Он был Хорошо сложен. На нем были черные хлопчатобумажные брюки и белая рубашка из грубого полотна. На тронутых дождем волосах блестели мелкие капли дождя. Немного намокла и одежда.

Юсуф встал.

— Сейчас я познакомлю тебя с человеком, который достоин называться настоящим коммунистом, — сказал он вполголоса. — Это и будет ответом на твой вопрос.

Вошедший заметил Юсуфа. Улыбнулся и помахал ему рукой. Потом он направился к конторке — очевидно, ему надо было разменять деньги. Хозяин что-то долго говорил ему, пока брал у него из рук деньги и отсчитывал мелочь. Тот громко смеялся. Суман вздрогнула и затаила дыхание. У нее в ушах загремел крик: «Кто такие? Берегись!»

Человек взял деньги с конторки и быстрым шагом направился к их столику. Юсуф ему поклонился. Тот ответил тоже поклоном и, не присаживаясь, спросил:

— Кажется, вы уже заканчиваете?

И снова Суман вздрогнула, услышав этот голос. Когда он, попросив глазами разрешения, подставил еще один стул и сел, Суман поздоровалась с ним, а Юсуф его представил:

— Это мой учитель, доктор Рафик Хасан, — сказал Юсуф. — Он преподает английскую литературу и пишет на урду рассказы и статьи. Если я чему-нибудь и научился в жизни, то лишь благодаря доктору Рафику.

Человек захохотал.

— Все, что Юсуф говорит обо мне, делите на четыре, прошу вас. Частное будет приблизительно соответствовать истине. — И он протянул ей руку.

— Это Суман, она снимает у нас комнату, дает уроки, прекрасно знает музыку, — сказал Юсуф, и Суман подала человеку руку.

Когда их руки встретились, он пристально посмотрел на Суман и, овладев собой, скрыл готовое прорваться изумление.

— Я угощаю, — сказал Рафик. — Я здорово проголодался. С одиннадцати часов заседали. Обсуждали состав комитета по подготовке школьного учебника истории Индии. Знаешь, Юсуф, столько предлагали кандидатур, и все они, как нарочно, приходились родственниками кому-нибудь из членов Исполнительного совета; все они никогда не интересовались историей и не любили детей. А чего-нибудь стоящих людей отвели, ибо те придерживаются прогрессивных взглядов…

Рафик рассказывал, а мозг его лихорадочно работал совсем в другом направлении. Где, когда он держал эту руку в своей руке? Да, не может быть никакого сомнения. Та же рука, мягкая, нежная, такие же длинные, тонкие пальцы, тот же изгиб запястья. Какое отношение к ней имеет Юсуф? И кто она сама?.. Он вспомнил, что рядом стоит и ожидает официант, повернулся к нему и попросил три омлета, чай и пирожные.

— Или вы будете пить кофе, барышня? — спросил он.

Суман внимательно рассматривала его. Опустив глаза, она сказала:

— Благодарю, мы только что пили кофе.

— Прекрасно, тогда все выпьем чаю.

— Но… позвольте мне уйти. — Нерешительно сказала Суман, вставая.

Он высоко поднял брови.

— Почему? — И весело захохотал. — Юсуф, объясни барышне, что у меня бывают только честно заработанные деньги, что мое угощение можно принять.

Юсуф улыбнулся.

— Посиди, Суман, успеешь. Да и дождь еще не перестал.

Суман и самой не хотелось уходить. Она заговорила об этом ради приличия. Села. Этот человек нравился ей.

Он несколько старомодно и очень вежливо называл ее барышней. Суман слышала, что в благородных семьях так обращаются к дочерям и невесткам. Ее влекло к этому человеку. Бывают среди хороших людей самые лучшие. Она сидела смирно и ловила каждое его слово, прислушиваясь к дружеской речи, в которой он, казалось, не заботился о сухой формальной вежливости, и, несмотря на непринужденность обстановки, в его речи и намека не было на ненавистную Суман фамильярность. Кто он такой? Потом она вспомнила, что видела в газете статью о проблеме таваиф, подписанную таким же именем. Это он? Какую жизнь вел он сам, если так много знает о таких, как она? Этого человека хвалил Юсуф, и ей хотелось узнать его получше. Когда еще доведется встретиться! И она осталась.

Он пододвинул Суман тарелку с омлетом, и в это время открылась дверь и вошел Номан в сопровождении двоих юношей, казавшихся совершенно подавленными. Номан без передышки монотонно говорил им что-то поучительным тоном.

— …Товарищи, это же коренная ошибка соглашателей, — услышала Суман. — Я хотел подробно проанализировать внесенное на сегодняшнем заседании предложение, но товарищ Моханлал не дал мне договорить, он прервал меня под тем предлогом, что еще предстоит дать слово трем представителям с мест…

Тут он заметил Рафика, перевел взгляд на Юсуфа, а потом увидел и сидевшую между ними Суман. Вместо того чтобы прямо направиться к ним, он зашел со стороны, где сидела Суман, подав сопровождавшим его юношам знак подождать, и бесцеремонно обратился к ней:

— Я включил вас в число членов городского комитета мира. — Он сделал ударение на «я». — Смотрите, обязательно приходите на собрание. — И он прошел в другой конец зала.

Суман промолчала.

Рафик посмотрел на нее. Суман улыбалась. Юсуф упорно молчал.

— Вы знаете его? — спросил Рафик, разрезая омлет.

— Знаю, — ответила Суман. — Мы жили по соседству. Теперь я переехала оттуда. — Юсуфу понравилась ее откровенность.

— Умно поступили, — серьезно заметил Рафик.

Юсуф и Суман усмехнулись.

— Что же, — спросил Рафик, — Ахтар сдала экзамен на бакалавра?

— Сдала, — сказал Юсуф. — Вот ожидаем результатов. Что-то долго не публикуют.

— Чем она думает заняться теперь?

— Пока еще не решили. Мама говорит, что надо посоветоваться с вами. Скажете — отдадим учиться дальше, в учительский колледж. А можно выдать замуж — есть два прекрасных жениха. Если колледж, то придется посылать в Алигарх. Ведь здесь нет колледжей с отделением для девушек-мусульманок, соблюдающих обычаи, предписывающие женщине затворничество. Мать согласилась учить ее до бакалавра лишь потому, что здесь был мусульманский колледж и она могла там соблюдать этот обычай. А иначе…

— Подождем, пока объявят результаты, — сказал Рафик.

Снова помолчали.

Суман осмелилась:

— Господин Рафик. У вас… не найдется для меня немного свободного времени?

— Свободного времени? — переспросил он, отрываясь от еды.

Суман смущенно посмотрела на Юсуфа, потом собралась с духом и закончила:

— Мне хотелось бы поговорить с вами. Мне тоже хотелось бы воспользоваться вашим советом. Вот господин Юсуф знает — я живу одна и… — Но, почувствовав, что ее могут неправильно понять, Суман умолкла.

Пока Суман говорила, Рафик, подняв чашку, внимательно следил за ней.

— Иногда человек даже выигрывает оттого, что он одинок, — сказал он. — Что ж, приходите ко мне. Что могу, сделаю. С четырех до семи вечера я не занят, то есть в эти часы я не занят служебными обязанностями и, следовательно, располагаю «свободным временем». Я живу на Парк-роуд, Юсуф знает.

Суман так это и поняла: если неловко приходить одной, захвати Юсуфа. Ей понравилось это.

Потом он открыл записную книжку и, полистав ее, сказал:

— Друзья мои, мне пора. В пять — заседание общества драматургов.

Юсуф и Суман встали.

Когда он удалился, Суман спросила:

— Господин Рафик знает и ваших домашних?

— Да. Нам он как родной. Моя мама даже не закрывает при нем лица.

— А вдруг он скажет госпоже, что мы сидели здесь с вами? — забеспокоилась Суман.

— Не знаешь ты еще этого человека. Это река, которая смывает всякую грязь.

9

Огни иллюминации, ослепительный блеск туалетов, аромат дорогих духов и резкий запах спиртного манили отдыхающих в лодочный клуб в Найнитале.

На диванах и в креслах крытой галереи расположилась живописная группа красивых женщин. Они непрерывно обращались друг к другу и, поправляя сползавшие с плеч концы шелковых бенаресских или нейлоновых сари, отпивали по глотку из стоявших перед ними стаканов, провожали глазами каждого проходившего мимо офицера, раджу или тахсильдара, отпускали в их адрес остроты, чаще едкие, и заливались смехом, и тогда начинали искриться бриллианты их ожерелий, сияли золотые украшения на руках.

В стороне от этой группы на диване сидели Джавид и Нафис, а напротив них на жестком стуле — Салман. Джавид держал в руках стакан с виски, Салман и Нафис пили апельсиновый сок.

Между ними и группой женщин стояла еще одна софа и несколько стульев. На софе сидели мужчина и женщина, по виду муж и жена, на стульях — две дамы. Одна из них, более смуглая, была ярко накрашена. Напротив нее развалился на стуле Шадилал, управляющий женским приютом в Лакнау.

Стол посередине был заставлен закусками, бутылками и бокалами.

Женщина на софе была бы здесь королевой красоты, если б не покров таинственной, гнетущей печали у нее на лице. Она громко смеялась, но и тогда мрачная озабоченность не сходила у нее с лица. Она была в гладком оранжевом сари из дорогого жоржета без каких-либо украшений и того же цвета шелковой блузке, тоже без всяких драгоценностей. Ее спутник был чудовищно некрасив, даже уродлив. Самым приметным в его фигуре был круглый внушительный живот.

— Кто этот господин, с которым вы поздоровались? — спросила Нафис у Джавида.

— Это Шадилал. Правительство открыло в Лакнау приют для беспризорных женщин. Так он управляющий этим приютом. Приехал сюда за пожертвованиями на свое заведение.

— Одет в домоткань, отшельник, а вино хлещет не переставая. Удивительные на свете происходят дела, — заметила Нафис.

— Ничего удивительного. Он только командует беспризорными женщинами, сам-то он не беспризорный. А вы хотите, чтобы в мире было, как в стихах, — как это: «Тот, кто голодным сочувствует, и сам голодал бы… кто лошадь жалеет, сам бы лошадью стал?»

Джавид поднялся.

— Я сейчас вернусь. Мне надо подойти к радже Ратипура. — И он с бокалами в руках отправился в зал.

Джавид едва не столкнулся с высоким блондином, направлявшимся прямо к сидевшей на софе красавице с грустным лицом. Блондин наклонился и что-то шепнул ей. Женщина печально улыбнулась и отрицательно покачала головой. Блондин взглянул на ее спутника, тот глупо улыбнулся и закивал:

— Конечно, конечно.

Но женщина продолжала отказываться. Тогда блондин просто взял ее за руку и потащил за собой. Все дружно подняли бокалы.

— Молодец, герой. Вот это настоящий мужчина! Не отпускай ее, ни за что не отпускай!

— Что тут происходит? — испуганно прошептала Нафис.

Салман повернулся на шум, потом спокойно добавил соку в стоявший перед ним стакан и только тогда ответил:

— Жена да покорится мужу своему.

— Что?

— Видишь ли, это принцесса княжества Лангарпура. Или, точнее, бывшая принцесса бывшего княжества Лангарпура. Теперь она вышла замуж за крупного дельца, торговца цементом, того, что сидит с ней рядом. Это ее муж. А тот, что тащит ее, — один из ее бывших возлюбленных. Он приглашает ее танцевать.

— Почему же она отказывается? Зачем устраивать эту неприличную сцену? — недоумевала Нафис.

— Она же индийская женщина. Как она может пойти танцевать, если нет на то воли супруга?

— Но ведь муж разрешил ей.

— Это он только так, на людях. А, видишь, палец на бокале с виски говорит совсем другое. — И Салман положил палец на бокал, потом снял его и так повторил несколько раз. — А это значит: берегись! И если она не послушается, кто знает, что произойдет сегодня в обитой шелком и муслином спальне?

Теперь Нафис не спускала глаз с этой группы. В самом деле, муж как-то странно играл пальцем по бокалу. И все же она не поверила, рассмеялась и спросила Салмана:

— А ты откуда все это знаешь?

— Я ведь говорил, если б мне вместо изучения юриспруденции доверили заняться выведением на чистую воду темных делишек этих людей, вы узнали бы многое-многое…

Но тут заиграл оркестр.

Со всех сторон поднялись пары и потянулись в зал, поближе к оркестру. В воздух вздымались разноцветные шлейфы, по сверкающему полу, залитому ярким светом, метались силуэты дам. Прижавшись друг к другу, танцующие, опьяненные близостью, кружились по залу, следуя капризу мелодии.

Потом из-за занавеса выпорхнула тоненькая накрашенная певичка-англоиндианка. Ее измученное и грустное лицо под толстым слоем краски бросалось в глаза пятнами румянца.

Она подошла к микрофону.

Мой любимый, приди,

Сегодня я все забуду, прощу,

Я забуду о самой себе,

Забуду про землю и небо…

У нее дрожал голос.

Не вспомню сегодня о смерти,

Забуду всех, кроме тебя.

Так приди, мой любимый,

Сегодня я все прощу…

Она пела, и ее худенькое тело извивалось в такт песне, глаза закрылись, словно у нее кружилась голова и она вот-вот упадет в обморок.

Но песня становилась все живее, задорнее, а вместе с песней быстрее двигались пары. Теперь в зале царило всеобщее забвение, пьяное и бесшабашное.

Салман попросил разрешения у Нафис и тоже отправился танцевать. Нафис поставила на стол бокал с апельсиновым соком, взяла сумочку и стала медленно пробираться между танцующими к балюстраде веранды. Оттуда было хорошо видно озеро.

На небе висел месяц, похожий на ломтик дыни. Здание клуба затеняло берег, но кое-где в свете огней отражались камни и галька. Лодки приближались к берегу, отплывали или тихо покачивались у причала. Мальчишка-горец подогнал свою огромную лодку почти к веранде и зазывал пассажиров. Парусные яхты клуба, на которых катались только днем, стояли неподвижно и уныло, с парусами, намотанными вокруг мачт. Издали слышались плеск и бурлящее ворчание разрезающих воду весел.

Нафис стояла, прислонившись спиной к колонне. Этот уголок клуба был необитаем, хотя и сюда доносились крики, смех, музыка и шум из танцевального зала. Голос певицы-англоиндианки был здесь чуть слышен.

Мой любимый, приди,

Сегодня я все позабуду… кроме тебя…

Сегодня из Лакнау вернулся Джавид. Он дважды по ее просьбе ходил к Юсуфу, но оба раза не застал его дома. В первый раз мать передала, что Юсуф ушел в университетскую библиотеку. И это вполне естественно — не знал же он, что кто-то придет от Нафис. А второй раз? И во второй раз Джавид не застал его дома. Мать Юсуфа послала ему из дому со слугой конверт и корзинку с дынями, а также тысячу извинений Юсуфа — у него на это время было намечено какое-то собрание, и он не мог не пойти, так как он избран секретарем.

Нафис сжала сумочку.

Там конверт… В нем письмо от Юсуфа, всего несколько строчек. Он благодарил Нафис за поздравление, которое она ему послала по поводу окончания университета. Писал он и о беспокойстве в связи с поисками работы, немного о матери и об Ахтар… Вскользь упоминал о какой-то Суман, ее смелости, благородстве и уме и ни слова о ее внешности.

Кто такая Суман?

Если б Юсуф любил ее, он прямо написал бы об этом. Хотя как знать? Может, поэтому и не написал. Но почему Юсуф должен что-то скрывать от нее, зачем ему скрывать от нее правду?

«Мне хочется, чтобы она позанималась с тобой музыкой, когда ты вернешься из Найниталя. На радостях, что я закончил университет, мама устроила обед. Приходила и Суман. Она пела. Я не могу передать ту боль и страдание, которые звучали в ее голосе…»

«Зачем он это пишет?»

Кончился танец, Нафис очнулась от грез. Она огляделась и медленно побрела к дивану, где сидела до этого, положила сумочку и взяла свой стакан с апельсиновым соком.

Мимо, насвистывая, шел Салман. Он откровенно удивился, увидев ее за столиком.

— Хелло! Неужели ты с тех пор сидишь здесь? Идем со мной, я познакомлю тебя с Аминой.

— Что за Амина? — уныло спросила Нафис.

— Я расскажу тебе о ней. Идем.

Нафис встала и со стаканом направилась за ним.

Посредине галереи, прислонившись спиною к стене, одиноко стоял человек среднего роста и потягивал виски. Ему было лет тридцать пять — сорок, черная повязка закрывала один глаз. Увидев его, Салман улыбнулся. Тот ответил взмахом руки. Салман шел медленно и рассказывал:

— Это сын раджи Ратипура. Ты заметила повязку? Он ранен. Современный способ разрешения споров! Он утверждал, что Саида здесь красивее всех, а Удай Синг возражал и говорил, что нет, красивее миссис Чопра.

— Саида? Та, у которой дядя министр? Так она и в самом деле красавица, этот господин говорил истинную правду, тут и спорить не о чем, — сказала Нафис.

— Ты же не видела Амину. Поэтому-то я и хочу вас познакомить. Пройдем вот сюда. — И Салман стал пробираться между стульями в банкетный зал.

Нафис шла следом, робея под оценивающими взглядами, которые бросали на нее мужчины. Они прошли в отдаленный уголок зала, скрытый колоннами от посторонних взглядов. У стены полукругом стояли мягкие кресла, а перед ними несколько низких столиков. Здесь собрался интимный кружок.

В центре восседала ослепительная молодая особа в дорогом сари фисташкового цвета и парчовой блузке, усеянной искорками мелких бриллиантов. Каждый раз, когда она поднимала глаза, в них отражался блеск бриллиантов и рассыпался тысячами искр. Она держала стакан виски и подшучивала над сидевшим рядом господином.

Салман представил ей Нафис.

— Амина! Это моя сестра Нафис. Она все хотела познакомиться с вами, вот я и сказал ей, что с восьми утра до часу ночи вы принимаете в клубе…

Амина рассмеялась.

Нафис хотела извиниться за бесцеремонность Салмана, но та не дала ей этого сделать. Она дружески взяла Нафис за руку, легонько потянула ее к себе, усадила рядом и сказала:

— Это правда. А что делать дома? Даже ребенка няня приводит сюда. Здесь собираются все мои друзья, мы и обедаем здесь. Кормят тут прекрасно. Кроме того, не за тем же мы ездим в Найниталь, чтобы сидеть затворницами. Что вы будете пить? — Но тут она спохватилась: — Ах да, познакомьтесь с моим мужем.

И она показала на еще бодрого, с цветущим лицом господина рядом. У него было почти молодое лицо, свежесть которого делала только привлекательной его седину, а открытые, как у ребенка, губы придавали ему совсем наивный вид. Он был влиятельным чиновником из управления лесного хозяйства.

Сложив лодочкой руки, Нафис приветствовала его, он ответил медленным поднятием руки, на какое-то мгновение задержал на Нафис проницательный взгляд и снова занялся своим стаканом.

— Вы не назвали, Амина, настоящее имя вашего супруга и не упомянули также, что он дровяной король, — заметил Салман.

Амина расхохоталась.

— Или просто пень.

Муж даже и бровью не повел и молча продолжал тянуть виски.

Нафис не слышала этой реплики. Она уловила за колонной голос Джавида и прислушивалась к тому, что он рассказывал своему собеседнику.

— Шадилал, — говорил он, — я уверяю вас, что собственными глазами видел Суман. Почему вы мне не верите? Ну что вам за дело, где и когда? При случае я и это скажу. И кроме того, я хотел…

— Ладно, ладно, мой друг, — перебил его незнакомый голос, — за нее ты получишь сполна. А вот другая, братец, оказалась кривой.

— Кривой? — изумленно прошептал Джавид.

Послышался приглушенный смех.

— Да, брат, кривой. Один глаз был у нее стеклянный. А сделан был здорово, я вначале и сам не разобрался. Знал бы ты, как разозлился Чопра, когда в самый такой момент у нее выпал глаз… — И снова послышался сиплый приглушенный смех.

— Да что с вами? — донесся до Нафис голос Амины, и она вздрогнула.

— Простите.

Салман пристально посмотрел на нее.

— Она и здесь, и нет ее, — продекламировал он. — Нафис, ты была сейчас в Лакнау?

— Кажется.

«Приехал, приехал», — послышалось от дверей. В зал вошел мужчина и направился к стойке бара. Он стоял в профиль, и Нафис смогла рассмотреть его. Хорошо было видно узкое вытянутое лицо, острый подбородок, маленький, прищуренный, часто моргающий глаз. Он подошел к бару, схватил оставленный кем-то стакан и стал жадно пить.

Военный, сидевший у бара на высоком стуле, насмешливо спросил:

— Дорвался, друг?

— Вы были на дровяном складе? — поинтересовалась красивая дама.

— Неужели сбежала? — притворно удивился бородатый сикх.

Вошедший зло бросил стакан об пол. Все повернулись на звон стекла. Но он, ни на кого не глядя, направился через зал к женщине, что сидела за столиком в углу. Это была несказанно тощая анемичного вида особа с лошадиным лицом и резкими мужскими движениями, с падающей на узкие, словно прорезанные бритвой, глаза прядью волос и плоской грудью. Она была совсем пьяная, поворачивалась то к одному, то к другому мужчине и громко разговаривала с ними. Один из сидевших с ней был в белой гандистской шапочке, длинной рубахе с разрезами по бокам, такой же, как носил Джавахарлал Неру, в сюртуке и свободных широких брюках. На другом был сюртук светло-коричневого цвета и длинные брюки, свисавшие складками, третий был в синем шерстяном костюме.

— Опять старая история? — закричал, подходя к ней, тот, с острым подбородком. — Ты снова звонила ее мужу и наплела такого, что он тут же примчался. Ты ревнуешь? Ревнуешь меня к каждой хорошенькой женщине. Я вытряхну из тебя твою паршивую душонку…

— Возьмите себя в руки, — посоветовал ему господин в гандистской шапочке, на всякий случай засучивая рукава. — Она дала вам отставку, и вы решили сорвать зло на других? У вас есть доказательства, что она звонила по телефону?

Женщина с лошадиным лицом проговорила в нос:

— Что ему нужно получить — пусть берет, что хочет бросить — пусть бросает… Когда ты ей был нужен, она увлекала тебя, не стал нужен — выгнала. А теперь поплачь. Садись, Тхакур-сахиб. Господин капитан, дайте, пожалуйста, платок, я вытру ему слезы.

Тот, что был в синем костюме, выхватил из кармана шелковый платок, благоухающий духами. И протянул его женщине.

— Так вы еще вздумали издеваться, — взревел Тхакур. — Хорошо же, подлецы, я припомню вам! У меня отобрали имение, земли, отобрали усадьбу. Вам и этого кажется мало! Теперь вы отняли у меня любовницу. Но что из этого досталось вам? Свиньи! — Он схватился руками за голову, побрел к стойке, взял полный стакан виски и уже хотел выпить, но какая-то внезапная мысль удержала его. Он стоял так с минуту, затем медленно опустился на пол, прижал к груди стакан и зарыдал.

Нафис стало не по себе. Мужчина валялся на полу и хныкал, как упрямый ребенок. Но после того, что она услышала, что она теперь знала о Джавиде, все остальное казалось не важным. Все спуталось в голове. Не о той ли Суман шла речь в письме Юсуфа? Но какое отношение она имеет к Шадилалу, откуда ее знает Джавид? Нафис встала и обратилась к Салману:

— Пойдем. Наверное, уже около десяти.

Салман встал, и они пошли к выходу.

За одним столиком громко спорили.

— … Нельзя было избирать Джагат Прашада от Конгресса, — горячился старый конгрессист, со стаканом апельсинового сока в руке. — Если вы не знаете, то я могу рассказать вам, что этот джансанговец виновен в резне, которая произошла в Шахджаханпуре. Что из того, что теперь он стал конгрессистом? Этот святоша и впредь будет хранить лишь одно — собственную выгоду…

— Но господин Салим раньше тоже был членом Мусульманской лиги, — возразил его собеседник. — А ведь ему разрешили заведовать магазином нормированных продуктов.

— И это глупо. Разрешение должен был получить Мангал, — не унимался старик.

Остальные за столом рассмеялись и заговорили все разом.

— Ну разве это подходящая личность, ваш Мангал? Он же нелюдим, он не сумеет ладить с начальством, он не сумеет ни провести собрание, ни выступить с убедительной речью… Он ни разу не появлялся в Найнитале, хотя здесь каждое лето собирается все общество…

— Да, теперь только эти качества принимаются в расчет, — сокрушенно вздохнул старик. — А сколько лет провел Мангал в тюрьмах, чтобы приблизить час освобождения страны. Сколько раз его избивали, сколько лет он ходил, одетый в грубый кхаддар? Сколько лет он не брал в рот ни капли вина, скольким людям помог и сейчас помогает, об этом теперь никто не вспомнит. Теперь самые надежные сторонники Конгресса — это те, кто сидит здесь в клубе, пьет вино и играет в «шестьдесят шесть»! — Голос старика гремел, и он повернулся к столику в углу, за которым играли в карты два министра.

— Господин Шарма, это не «шестьдесят шесть», это бридж, — заметил кто-то.

Старик рассмеялся полным горечи смехом.

— Да, теперь изменились не только люди, изменились также слова и их значение. И слово «конгресс» становится у народа синонимом «теплого местечка»… Вот поэтому я и бросил политику. Решил я поинтересоваться делами одного приюта, но бросил и это. Кажется, каким бы делом ты ни занимался сейчас, оно все равно ведет тебя к подъезду какого-нибудь министра…

— Да, вы ведь бросили приют. Я был опечален, когда узнал об этом. Что там у вас произошло, господин Шарма?

— Трудно сказать, что произошло. — Старик замолчал и принялся за апельсиновый сок. Перед его глазами появился наивный, простой и обаятельный образ той девушки из приюта. Где-то она теперь, все там, смирилась? Или сбежала?

Выходя из клуба, Нафис обернулась еще раз и посмотрела кругом. Каким реальным и в то же время каким призрачным и фальшивым был весь этот мирок! Какие сладкие мечты и какая горькая действительность. Все они были обычными людьми, но больше походили на движущиеся тени, на блуждающих духов, на потерявшие покой привидения, которые смеются, не зная чему, говорят, не думая что, тянутся к красоте, не отдавая себе отчета в том, что такое красота, проливают слезы, не подозревая, что такое горе.

Она вышла. Салман задержался у входа, с кем-то разговаривая. Нафис спустилась по лестнице и по берегу озера добралась до площади. Носильщики паланкина еще издали бросились к ней. Они хватали и отталкивали друг друга, переругивались и каждый старался обогнать других.

Неполная луна уже спустилась к самому краю неба и висела над горизонтом. Бледным неверным светом освещала она этих одетых в черные, бурые, серые лохмотья людей, на плечах которых покоился весь груз существования тех, кого она оставила в клубе, груз, возложенный неизвестно с каких времен и по какой день. Их натруженные руки взлелеяли таких, как она, под босыми ногами дрожала земля. Вместе с ними жили их музыка и танцы, их жизни, их вино и опьянение, их красота и их страсти. Вдали группа носильщиков разложила костер и сидела вокруг него. Слышалась печальная мелодия горцев. Песня уносилась далеко, отражаясь от зеленых вершин, и эхо ее заполняло собой все пространство.

Джавид тоже увидел уходившую Нафис. Он направился другой дорогой, наперерез Салману. Он подошел туда, где Нафис торговалась с носильщиками, и спросил:

— Ты домой, Нафис? Так рано? Ведь еще нет десяти.

Нафис испугалась его неожиданного появления, но собралась с духом и ответила, что ей надо идти, что мама не совсем здорова и Нилам тоже.

В это время подошел и Салман. Она видела, как он бежал, очень быстро, скользя по гальке. Салман остановился рядом с паланкином, вытащил из кармана брюк сигареты, протянул Джавиду. Из другого кармана он извлек зажигалку, дал Джавиду прикурить, закурил сам.

— Нафис, ты обратила внимание на старуху, которая продает на углу бетель?

— Не-ет, — протянула Нафис, усаживаясь в паланкин. Я никогда не обращала на нее внимания. А ты стал заглядываться на старух? В ней есть что-нибудь особенное?

— Видишь ли, у нее один глаз стеклянный. И сделан так искусно, что я сперва даже не заметил…

Нафис насторожилась и подняла голову. Значит, тот разговор слыхал и Салман? Но как это могло быть — ведь он без умолку разговаривал с Аминой?

— Ну а какое отношение к нам имеет эта старуха и ее стеклянный глаз? — только и спросила она.

Салман пропустил ее слова мимо ушей. Он обратился к Джавиду:

— Господин Джавид, у вас сигарета потухла. Держите зажигалку! Не надо много думать, господин Джавид. В мире плохо живется тем, кто много думает.

10

Ахтар открыла комнату брата и принялась за уборку. Вечером поднялась пыльная буря, и теперь все в комнате было покрыто густой серой пеленой. Юсуф встал очень рано и сразу же отправился по своим делам. Ахтар воспользовалась его отсутствием и принялась за уборку, торопясь сделать все до его прихода. Юсуф не позволял ей наводить порядок в его комнате.

У стены в комнате Юсуфа стояла кровать, покрытая набивным покрывалом ручной работы. У изголовья — стол. Слева — письменные принадлежности, справа — бритвенный прибор. Рядом на вешалке — брюки, рубашка и потертый шелковый халат. Ниши в стенах заставлены книгами. Книги лежали и на кровати, ими были забиты до отказа и обе тумбочки письменного стола. У кровати — еще один шкаф. В нем тоже полно книг. На стене напротив — портреты Галиба и Фаиза, а на другой стене у окна — большой портрет Максима Горького.

Ахтар подпрыгнула и хлопнула тряпкой по верхней полке с книгами. Ахтар была маленького роста и не доставала до полки. Сверху свалилось несколько книг, они упали на шкаф у кровати и увлекли за собой все, что было на нем.

— О, горе мне, — вырвалось у нее. Она присела на корточки и стала подбирать книги. Прежде всего она стряхнула пыль с альбомов и положила их на кровать, потом принялась за книги, упавшие со шкафа, затем подтащила стул. Забралась на него, поставила книги на место и еще раз посмотрела — так ли она расставила, как надо, не узнает ли Юсуф, что кто-то трогал его книги. Она уже собиралась спрыгнуть со стула, но тут шевельнулась занавеска на двери и приятный голос спросил, можно ли войти. Ахтар не сразу узнала Суман.

— Войдите, — чуть слышно ответила она и затаила дыхание. Неожиданно для себя она разозлилась на Суман. «Ничего себе, выбрала время для хождения по гостям… Как принимать ее в таком виде? Волосы растрепанные, одежда в беспорядке и еще сама, как слуга, вытираю пыль». Но Суман уже стояла на пороге.

Ахтар провела рукой по волосам, отложила тряпку.

— Сколько наносит пыли за ночь, просто ужас! — сказала Суман. — Я тоже только что кончила уборку.

Она открыла свою дешевенькую сумочку из пластика, вытащила из нее шесть новых хрустящих бумажек по рупии и протянула их Ахтар.

— Я принесла квартирную плату.

— Отдайте маме, — грубовато ответила Ахтар.

— Я так и хотела сделать, но Кариман сказала, что госпожа принимает ванну, а вы здесь. Я и подумала, что могу передать вам.

— Хорошо. Положите на стол и придавите чернильницей, — сказала Ахтар и показала на письменный стол.

Суман пошла туда и увидела на столе рядом с чернильницей фотографию Ахтар. На карточке она была в сари. Суман повернулась к Ахтар и сказала:

— Как вы хорошо получились на фотографии. И сари вам очень к лицу. — Потом присела на кровать, взяла в руки альбом и спросила: — Можно посмотреть? — И стала листать альбом, не ожидая ответа.

Больше всего там было фотографий самой Ахтар, или Ахтар вместе с Юсуфом, или Юсуфа с матерью. В одном месте всю страницу занимал большой портрет Нафис.

— А это кто? — полюбопытствовала Суман.

Ахтар подошла и посмотрела.

— Это моя троюродная сестра Нафис. Ее мать и наша мать — двоюродные сестры. Мы собираемся женить на ней брата.

Ахтар сказала об этом предполагаемом браке специально, чтобы посмотреть, как на это будет реагировать Суман. Но она удивилась и даже почувствовала неудовольствие, когда увидела на лице Суман искреннюю радость. Та оторвала взгляд от карточки и теперь смотрела на Ахтар.

— До чего же она красива, ваша сестрица Нафис. Дай бог, чтобы побыстрее исполнилось ваше желание! Господин Юсуф и она составят замечательную пару. Может быть, и меня пригласят на свадьбу.

— Конечно, — улыбнулась Ахтар. — Подождите, я покажу вам новые фотографии Нафис. Она прислала их из Найниталя. Это такой курорт.

Ахтар убежала в свою комнату и вернулась с красным конвертом в руках.

— Смотрите. — Она протянула конверт Суман.

На первой фотографии была госпожа Саха-ват Хусейн. Тяжелое ожерелье из семи ниток жемчуга плотно охватывало ее шею. Вместе с очками в золотой оправе оно почему-то делало ее похожей на птицу.

На второй карточке была Нилам в шароварах и длинной рубахе. Она стояла рядом с огромной овчаркой.

— Это Нилам, — склонившись над столом, объяснила Ахтар. — Она живет у наших родственников с самого детства. Во время голода тетушка купила ее у какой-то бенгалки. А сейчас она все умеет делать — прекрасно шьет, готовит. Гладит белье, убирает дом. С нею тетушке не приходится ни о чем беспокоиться. Нилам умеет даже читать и писать на урду. Ее научил Юсуф.

Потом она достала третью карточку. Это был вид ночью на озеро в Найнитале.

— Ох, какая красота, — вырвалось у Суман. — Вы были там?

— Однажды, еще совсем маленькой. Как сейчас помню, в марте я болела тифом, и в мае тетя увезла меня с собой в Найниталь. Я приехала оттуда такой здоровой толстушкой.

На четвертой фотографии была изображена Нафис в бриджах и рубашке с открытым воротом, с шелковым цветастым платком на голове, концы платка небрежно свесились на грудь. Огромные круглые серьги придавали образованной городской девушке из знатной семьи вид кокетливой цыганки. В одной руке она держала авторучку, в другой — конверт.

Суман очень понравился этот снимок. Она даже присвистнула от удовольствия.

— Трепещите, мужчины! — Она засмеялась и спросила: — А господин Юсуф видел эту карточку? — И они обе захохотали.

— А знаете, Юсуф говорит, что, как только они вернутся, он посоветует ей учиться у вас пению.

— С удовольствием буду учить ее пению. — Суман вынула из конверта следующую карточку. На ней тоже была Нафис, но уже в широких женских шароварах, длинной рубахе с разрезами, с шарфиком на плечах. Она сидела в благочестивой позе и читала Коран.

— Вот такой мне хочется видеть ее, когда она станет невестой Юсуфа. Как ослепительно красива она будет в свадебном наряде!

Ахтар взглянула на карточку и подтвердила:

— Да, она будет прекрасна. А вот еще одна фотография.

Ахтар заметила, как побледнела Суман. Даже прикрыла рукою рот, будто хотела удержать крик. Суман рассматривала карточку широко раскрытыми глазами, потом перевернула ее. На обороте было написано: «Но не бывает то тебя, то меня…»

Она вопросительно взглянула на Ахтар.

— Это тоже Нафис, — объяснила та. — Разве можно не узнать?

— Ее-то я узнала. А кто это вместе с ней в лодке?

— Ах, это! Это Джавид, — ответила Ахтар. — В Нурпуре был раджа Али Хусейн. Вы, очевидно, слышали это имя? Так вот это его сын. Они хорошо знакомы с дядюшкой. Но все же и мама и я соблюдаем при нем обычай парды: он никогда не приходит к нам, даже не знает нашего дома.

— Разумно поступает ваша мама, что сама соблюдает обычай и не позволяет вам показываться ему на глаза, — задумчиво сказала Суман и бросила карточку на кровать.

Ахтар удивленно наблюдала за ней, потом взяла карточку и долго изучала лицо Джавида.

— Вы знакомы с ним? — спросила она.

Суман поудобнее устроилась на кровати, подняла конверт с фотокарточками, которые Ахтар бросила на постель, повертела его в руках, положила на подушку, охватила руками колени и после долгой паузы с трудом выдавила:

— И да, и нет. Единственное, что я могу вам сказать, — не позволяйте встречаться с ним вашей невестке. Это очень плохой человек.

— Родители Нафис — современные свободомыслящие люди. Они принимают у себя всех. Нужны веские причины, чтобы делать исключение для Джавида. А почему им нельзя встречаться?

— Не могу я сейчас ответить вам на этот вопрос. Вы еще ребенок, Ахтар. А я уж такого насмотрелась за свой век…

Ахтар внимательно следила за нею. Когда у Суман вырвалось это горькое признание, она и вправду будто постарела на двадцать лет. Она сникла, добрые блестящие глаза затуманились печалью, сжатые губы стали походить на кровоточащую рану, и вся она как бы согнулась под грузом чего-то тяжелого.

— Ахтар! Я пойду, — чуть слышно сказала она. — Передайте госпоже мой поклон. — Она дошла до двери, остановилась, ласково положила руку на плечо Ахтар и добавила: — Передайте господину Юсуфу, что я согласна учить Нафис пению. Вы, наверное, не знаете, как внимательно отнесся ко мне господин Юсуф. Он ангел, а не человек… В моей душе — безмерная любовь, безграничное уважение к нему. Таких людей поискать. И я… Я не потерплю, чтобы его счастью… Простите меня, — осеклась она. — У меня нет никаких прав вмешиваться в ваши семейные отношения, но когда я увидела эту карточку… Я друг господину Юсуфу, и ведь существуют же какие-то права у друзей… — Заметив, что Ахтар ничего не поняла из ее бессвязной речи, Суман опустила занавеску, попрощалась и быстрым шагом спустилась по лестнице.

Ахтар забыла про уборку. Что тут наговорила эта Суман? Брат — ее друг. Ахтар никогда не слышала, что между мужчиной и женщиной бывает такое. Друг! Ясно, что Суман влюблена в Юсуфа. И откуда она знает Джавида? Как она рассердилась… Откуда она знает его? Мало ли кого ей приходилось знать. Кто считал их, ее знакомых. Никто не знает, откуда она. А брат? Что брат — он готов помочь каждому. Потом ей припомнились слова Суман — простые, искренние и незатейливые, точно такие, какие она не раз слыхала от своих подруг. Суман была веселой и радовалась, когда рассматривала эти фотографии, а стоило ей взглянуть на карточку Джавида — и ее словно подменили. Ей стало жаль Суман. Конечно, Джавид причинил ей какую-то боль, и если он такой человек, то Суман права, надо обязательно предупредить Нафис. Потом она рассердилась на Нафис. Нужно ей было сниматься вдвоем с Джавидом!.. И что это за надпись на обороте? На глазах Ахтар появились слезы. Кажется, брат перестал и надеяться на Нафис. Он, наверное, всерьез считает, что нечего тачать мешковину с муслином. А почему? Чем мы хуже их? Разве только тем, что у нас нет денег. Но зато мы никому не должны, ни от кого не зависим… И где они найдут такого зятя, как ее братец? Правильно говорит Суман, он действительно ангел. Тогда зачем эти рассуждения о дружбе? Что это за дружба?

Ахтар взяла конверт с фотографиями, сунула его в середину альбома, захлопнула альбом, поставила его на полку шкафа и снова взялась за тряпку.

11

Не вставая с постели, Суман протянула руку и отдернула занавеску на двери своей комнаты. Если приподняться на локте, отсюда виден весь внутренний двор. Было около шести вечера. Жильцы госпожи Асаф выползали из своих щелей, куда их загнал полуденный зной, и собирались у маленькой харчевни. Одни прохлаждались там шербетами, другие, искупавшись и переодевшись во все белое, направлялись к воротам, решив провести вечер на прохладной зеленой лужайке какого-нибудь парка. Дня четыре или пять назад прошел дождь, он прибил пыль, а после того, как водоносы еще польют лужайки, земля станет совсем прохладной. Рикша Рахмат мыл из ведра свою коляску.

Суман вздохнула и задернула занавеску. С тех пор, как она увидела эту фотокарточку, ее ни на миг не оставляло чувство тревоги. Что, если он разузнает, где ее найти. И еще неизвестно, что он может наговорить о ней матери этой Нафис. После вмешательства Юсуфа соседи наконец-то оставили ее в покое. Некоторые даже жалели ее, конечно, им просто надоело злословить или было все абсолютно безразлично, но Суман больше не трогали.

… С каким трудом она добралась тогда до дома учителя Рам Дина! А учитель умер. Еще за месяц до этого. Она тогда впала в какое-то забытье. Она не плакала, не рвала на себе волосы, не царапала лицо, не кусала губы, просто проглотила подступивший к горлу ком и дала себе клятву, что не свернет с указанного им пути. Она рассказала все о себе его старушке вдове. Та пыталась утешить и ободрить ее, называла дочкой и плакала вместе с ней. Но ее слезы не могли смыть стену религии, что стояла между нею и Суман. А потом она и сама во всем зависела от домашних. Суман осталась у них. А на четвертый или пятый день она почувствовала, что сколько здесь ни работай, невестка все равно не потерпит, чтобы в их доме жила красивая молодая женщина. Суман потихоньку принялась искать квартиру, и соседи дали ей вот этот адрес… А потом она пришла к матери Юсуфа, госпоже Асаф. Она еще долго колебалась, но все-таки решила откровенно рассказать обо всем.

Госпожа с большим сочувствием выслушала ее горестный рассказ, долго ее успокаивала и сразу же дала ключи от квартиры. Суман знала, что многие жильцы пытались настроить госпожу против нее, но тщетно. Госпожа осталась при своем мнении, она поверила Суман, а не им. Немалую роль в этом сыграл Юсуф.

Когда она сюда переехала, у нее было только кое-что из одежды, пишущая машинка да четыре с мелочью рупии денег. Это все, что осталось от денег, которые ей тайком от невестки сунула жена учителя Рам Дина. А в тот день, когда Суман уже стала подумывать, не заложить ли ей машинку, госпожа прислала за ней Кариман, и, когда Суман пришла, ей сообщили, что Юсуф подыскал для нее уроки. В тот день она долго и очень ласково разговаривала с Суман. Больше всего говорилось о Юсуфе, и Суман поняла, что все самое дорогое в мире для этой благородной, богобоязненной, мужественной и принципиальной женщины сосредоточено в сыне. Через некоторое время Суман подыскала еще одно место, уроки пения. Иногда Юсуф приносил ей что-нибудь перепечатывать. И хотя все это означало, что она должна трудиться с утра до ночи, она была счастлива. Она даже купила вдове Рам Дина кое-какую одежду. И себе тоже. Одежду, немного посуды, туфли и даже будильник! И ей еще удалось отложить около полусотни рупий. И теперь, когда она как-то устроилась и свыклась со своей новой жизнью, на нее снова сваливается это несчастье… Снова этот человек.

Она ускользнула от Джавида только благодаря тому, что на повороте дороги случайно оказался какой-то благородный человек и, рискуя собственной жизнью, спас ее. Та машина могла сбить его, и никто не проведал бы об этом. Она не знала, кто был ее спасителем, но кто бы он ни был, это прежде всего большой Человек, храбрый Человек. Ведь чаще всего в таких случаях люди предпочитают держаться подальше, чтобы не нарываться на неприятности из-за чужой беды.

Тут без всякой видимой связи она вспомнила доктора Рафика, его голос и то, как он пожал ей руку в ресторане.

Но ведь это же и был доктор Рафик!

Как только ей раньше не пришло этого в голову?!

Суман вскочила с кровати. Почему бы ей и вправду не пойти к доктору Рафику, не рассказать ему все? Уж он-то что-нибудь присоветует. Ведь дело теперь не только в том, чтобы спастись от Джавида самой. Надо еще предупредить и родных Юсуфа. Вступаясь за нее, он не побоялся перессориться с соседями. А она будет молча наблюдать, как этот Джавид вырвет из рук Юсуфа ему принадлежащее счастье?!

Нет, она должна непременно пойти что-то делать и сделать сегодня же, сейчас, немедленно.

Она вылила на себя две кружки воды, сменила одежду, достала из-под подушки записную книжку, в которую записала тогда адрес доктора Рафика, сунула ее в сумочку, закрыла на замок свою комнатушку и помчалась.

Суман постучала, и ей тут же открыли. Слуга доктора Рафика оглядел Суман с головы до ног, провел ее во внутренний дворик и попросил подождать, а сам отправился на кухню. «Доктор в ванной, он сейчас выйдет», — сказал он.

Суман села в одно из стоявших во дворике кресел и осмотрелась. На столике перед креслом в беспорядке лежали несколько журналов, сигареты и спички. В стороне под навесом стояла кровать, застланная синим покрывалом. У изголовья на маленьком столике стояли кувшин и стаканы, а на нижней полочке — стопка газет и журналов.

Суман волновалась. Прийти-то она пришла, а как она начнет разговор? Конечно, он посчитает ее дурой или подумает что-нибудь похуже. Открыть ему все или нет? Если не рассказывать все, он может подумать, что у нее что-то было с Джавидом. Конечно, надо было посоветоваться с Юсуфом… Калитка на улицу оставалась открытой. Ей захотелось встать и убежать. Но это было бы совсем глупо. Неизвестно, зачем пришла и неизвестно почему убежала.

Она услышала скрип открывающейся двери, густой бас, что-то мурлыкающий, и шлепанье домашних туфель, и на веранде появился доктор Рафик. На одной руке у него висело мокрое отжатое белье, другой он приглаживал коротко остриженные волосы. Он заметил ее, приподнял брови и приветливо улыбнулся.

— Вот и вы. Прекрасно, — сказал он.

Суман встала и почтительно приветствовала его.

— Сидите, сидите, я вот только повешу эти тряпки. — Он пошел к натянутой между двумя деревьями веревке.

Суман поколебалась, потом вышла вперед и, запинаясь от страха, предложила:

— Позвольте, я помогу вам.

Он протянул ей рубашку, а сам стал расправлять на веревке полотенце.

— Здоровы? Чем теперь занимаетесь?

— Спасибо, здорова… Просто работаю. Преподаю, как и раньше…

Она успокоилась. И сама по себе пришла уверенность, что все обойдется хорошо. Они развесили белье, и доктор Рафик закрыл калитку на улицу. Суман села в кресло, он устроился напротив нее и, закуривая, спросил:

— Чашку чаю? Я тоже еще не пил. — И, не ожидая ответа, попросил слугу подать чай.

— Курите. — Он подвинул ей сигареты.

— Что вы, нет, — смущенно ответила Суман.

Немного помолчали. Он не произносил ни слова, будто хотел ей дать время собраться с мыслями и справиться со смущением. Суман собрала все свое мужество и заговорила:

— У вас найдется для меня свободная минута? Если нет, я зайду в другой раз.

— Рассказывайте, — просто ответил доктор Рафик. Суман заметила, что он очень внимательно смотрел на ее руки. Она волновалась и никак не могла сообразить, с чего начать.

— Я слыхал, что вы прекрасно поете, — сказал он. — Я не очень разбираюсь в тонкостях музыкального искусства, но хорошая песня радует и мою душу.

Суман стало легче от его улыбки.

— Господин Рафик, — решилась она наконец, — я попала в ужасно трудное положение. Я пришла к вам посоветоваться.

Он молча курил сигарету.

— Господин Юсуф не рассказывал вам обо мне? — Она подняла голову и вопросительно посмотрела на него.

Подали чай. Он стал разливать и, не глядя на нее, заговорил:

— Я не расспрашивал Юсуфа о вас, и он ничего не рассказывал. Однажды, когда мне надо было перепечатать какие-то бумаги, он взял их и сказал, что отдаст их вам. А о том, что вы поете, он сказал тогда в ресторане. Помните? Вот и все. Больше я ничего не знаю. Но я готов выслушать все, что вы захотите мне рассказать.

— Я дочь танаиф, куртизанки, — вымолвила Суман, вскинув голову, и тут же снова опустила ее. — Дочь подруги богатых мужчин.

— И это мешает вам держать голову прямо? Не от нас зависит наше рождение. А часто и выбор профессии, — добавил он.

У Суман защемило сердце. Он пододвинул ей чашку и сказал:

— Рожденному в добродетели остается только следовать ее примеру. Не больше ли достоин похвалы тот, кто боролся с породившей его средой, чтобы изменить ее к лучшему и наперекор всему стать человеком? Пейте чай, Суман.

Суман взяла чашку, взглянула на него благодарными глазами и, размешивая ложечкой сахар, стала рассказывать о своей жизни. Он не перебивал ее, когда она останавливалась.

И она продолжала:

— …А потом я, вымазав лицо сажей, убежала. Я взяла рикшу, а они погнались за мной. Но бог посчитал нужным меня защитить. Со стороны Университетской улицы показался какой-то человек, схватился с этими негодяями и, рискуя жизнью, вступился за меня. Автомобиль мчался на него… Подумайте, они могли сбить его, и никто бы не узнал, что произошло на той пустынной улице… Я как подумаю, меня бросает в дрожь — ведь могло случиться, что он сам погиб бы там…

— Он поступил так, а не иначе потому, что счел это своим долгом, — сказал доктор Рафик. — А расправиться с теми, кто готов рисковать своей жизнью ради долга, тоже не так-то легко. Они испытывали его нервы, Суман.

Суман внимательно следила за ним. Он был очень серьезен и больше никаких чувств не отражалось на его лице. Неужели она ошиблась, когда думала о нем, как о своем спасителе.

Темнело. Теперь она уже плохо различала черты его лица, но, собрав все силы, продолжала рассказ. А закончив, умолкла и стала ждать, что он скажет.

Он закурил вторую сигарету, наклонился вперед, чтобы видеть ее лицо, и сказал:

— Суман, вы видели много богатых мужчин, но, судя по всему, не встречались с женщинами из богатых домов. Вам приходилось сталкиваться с ними вплотную?

— Нет, — ответила Суман, не поняв, к чему он спрашивает об этом.

— Тогда я скажу вам, что жалеть таких, как Нафис, — слишком неблагодарное дело.

— Но… но ради Юсуфа, — запинаясь, пробормотала Суман.

— Я понимаю. Но что такое Юсуф для Нафис? Я давно знаю их семью. Нафис — типичная девушка из богатой семьи. Литература для них — мода, политика — забава, поэты и писатели — реквизит для спектаклей, которые они разыгрывают, вроде бенаресских игрушек из дерева, лакнауских — из глины или бенгальских — из папье-маше… Разве трудно тем, кто каждый день покупает для своей собачки кувшин молока, достать каплю хмельного для поэта? А цель одна — развлечение…

Суман смотрела на него, не отрывая глаз.

— Это так неожиданно для меня, — прошептала она. — Но… но ведь эти поэты, писатели и другие — грамотные, ученые люди… Как же они не поймут этого? Как они позволяют дурачить себя, не разгадают этого лицемерия?

— Они понимают, — горько усмехнулся Рафик. — Но все это очень сложно, Суман. Каждому человеку хочется побыть в красивой обстановке. Всем нам присуще стремление к красоте. Человек с рождения любит слушать, как его хвалят. Очень трудно удержаться от соблазна. Остается ответить на другой вопрос: какой ценой приходится расплачиваться за это? И ответ на этот вопрос определяет выбор человека.

Суман молчала.

Он затянулся сигаретой и продолжал:

— Скажите, неужели вам не хочется, чтобы на вас было красивое сари, на ногах изящные туфли, в ушах, на шее и запястьях рук сверкали украшения, чтобы вы ездили в роскошной машине по фешенебельным курортам, чтобы в вашей сумочке не переводились деньги, чтобы вы могли купить в магазине все, что хочется. Вся беда в том, что цену, которую надо заплатить за это, вы лично считаете слишком высокой. Поэтому сейчас на вашем красивом теле грубое ситцевое сари, поэтому ваша шея не украшена дорогим ожерельем, а на руках нет браслетов, поэтому ваши ноги покрыты дорожной пылью…

Суман молчала. Она внимательно прислушивалась к каждому слову.

Еще никто так не разговаривал с ней. Она не все понимала, но ей нравились его слова, она видела, что они искренни. Она слушала очень внимательно и ощущала радость и силу, которые ей никогда раньше не приходилось испытывать.

— Вы знаете Нафис? Расскажите мне, какая она? — спросила Суман.

— Добрая, хорошо воспитана, умна. Насколько я понимаю, привязана к Юсуфу, но, по-моему, она еще сама не разобралась, чего ищет в жизни. Вот поэтому, очевидно, она и не сможет быть с Юсуфом.

Суман все больше запутывалась. Любит Юсуфа и не может быть с ним? Бессмысленная любовь.

— Но ее все-таки нужно предупредить, — напомнила она.

— Я рад, что вы настойчивы, — улыбнулся доктор Рафик. — Я не удерживаю вас, Суман, от этого намерения. Вам надо самой убедиться, что богатые люди, может быть, и не сумеют оценить ваш чистосердечный порыв. Их приводит в смущение сама мысль о бескорыстии, так как это — единственное, что они не могут купить за деньги.

— Что же вы посоветуете? Я расскажу Нафис все, как и намеревалась, но вдруг это действительно будет неправильно понято?

— Ну, бояться тут нечего. Расскажите, чего тут бояться. Но если вы ищете совета… Я поделился бы вначале с Юсуфом именно для того, чтобы не произошло недоразумений между ним и вами, Суман.

— Вы правы, — согласилась Суман.

— Ну, и не забывайте меня. Тем более что Нафис еще не вернулась из Найниталя. Когда она приезжает?

— Сестра Юсуфа сказала, что на следующей неделе. Господин Юсуф хотел рекомендовать меня Нафис как учительницу пения. Вот я и подумала — я стану учить ее пению, подружусь с нею и тогда смогу рассказать ей все. Но сначала она должна почувствовать ко мне доверие.

— Это будет их счастье. Но никогда не надейтесь на богачей, Суман! Какими бы они ни казались, их мозг опутан паутиной принадлежности к богатой и знатной фамилии.

Суман почему-то вспомнила Номана. Ей захотелось рассмеяться, но она сдержалась. Она встала, взяла сумочку и хотела попрощаться, когда в калитку постучали. Слуга выскочил из кухни, но Рафик жестом остановил его, встал и сам пошел открывать. Он приоткрыл калитку — так чтобы пришедший не мог видеть Суман, но тут же распахнул ее.

— Ты очень кстати, — сказал он гостю.

Он отступил в сторону, и Суман увидела Юсуфа. Судя по всему, Юсуф не ожидал ее здесь встретить. Но он ни слова не сказал, просто опустился в кресло рядом.

— Как поживаешь? — спросил он чуть погодя.

— Все в порядке, — ответила Суман. И повернулась к Рафику: — Заварить свежий чай?

— Обязательно.

Когда она принесла из кухни чайник, над столиком горел свет, они обсуждали вопрос об устройстве Юсуфа на работу.

— Похоже, что сейчас мы не придумаем ничего лучшего, как согласиться на службу в этом магазине нормированных товаров. А между делом будем продолжать поиски.

— Я тоже так думаю, — без энтузиазма согласился Юсуф. — Хоть мне и не по душе эта правительственная служба.

— Какое бы у нас сейчас ни было правительство, оно прежде всего индийское, — сказал доктор Рафик. — Государственная служба теперь не означает прислуживание иностранным господам.

— Я не хочу вообще никому прислуживать, — как-то смущенно проговорил Юсуф.

— Это несерьезно, Юсуф. Наша задача сейчас — принимать самое активное участие в любом деле в своей стране. Мы ничего не добьемся, если будем стоять в стороне, как мальчики-нигилисты. Критиковать смело и плодотворно может только тот, кто что-то делает сам. Что, если бы мы принялись обвинять строителей плотины в том, что в ней образовалась течь, а сами бы палец о палец не ударили, чтобы ликвидировать ее? Мог, да не хотел?

— Вы же сами знаете, в четырех местах мне отказали в работе лишь потому, что я коммунист, — проворчал Юсуф. — А вы говорите палец о палец… Рады бы…

— Частный случай. Если б не такие, как Номан, мы б давно доказали, что страна не может обойтись без нас, и с нами считались бы в любом деле. Мы, которые всегда и везде стояли и стоим за коллективизм, из-за таких Номанов скатываемся порой до сектантства. Вот и теряем доверие, вот и складывается мнение, что, куда ни прими нас на работу, мы только и занимаемся, что протестами и обструкциями.

— Значит, по-вашему, я могу поступать на эту работу?

— Должен. И работать там старательно, не считаясь со временем, работать лучше, чем кто-либо другой. Я уверен, что никто не может продемонстрировать такое качество труда, как мы. На любой работе.

Суман поднялась.

— До свидания, господин Юсуф, до свидания, господин Рафик, я отняла у вас столько времени.

— Ну что вы, что вы. — Он встал и проводил ее до дверей. Поднялся и Юсуф. Суман еще раз попрощалась с обоими и вышла.

Пробило десять. Но на улице еще царило оживление. У ворот рынка на Лайош-роуд при тусклом свете фонарей распродавали овощи, оставшиеся от дневной торговли. У подъезда кино ждали рикши, они полулежали в колясках, вытянув ноги на велосипедные седла, и бормотали песенки из кинофильмов.

У Суман были деньги, чтобы заплатить рикше. Но она все-таки пошла пешком. Она повторяла про себя каждое слово, сказанное доктором Рафиком. И чем больше она думала над его словами, тем острее чувствовала, будто снова отправляется в какую-то неизведанную дорогу, готовится стать на такой путь, о многих каменистых милях которого она не имеет ни малейшего понятия.

Она повернула к Назирабаду, кварталу кустарей, прошла мимо всех этих людей, которым ночь не отдых, вышивальщиков, которые и ночью шили золотом по тончайшему муслину, мимо штопальщиков, цветочниц, мимо хозяев дешевых харчевен и сновавших около посетителей ребятишек в грязных, засаленных рубахах, с тарелками в руках. Все это, как в калейдоскопе, промелькнуло перед глазами, и через несколько минут она дошла до поворота на Аминабад.

Теперь, чтобы добраться домой, ей нужно было идти прямо, а потом повернуть к мосту Джаолала. Она перешла на левую сторону улицы и тут неожиданно для себя остановилась. В витрине мануфактурного магазина, рядом с лавкой ювелира Рикхабдаса, висело сари того волшебного цвета, назвать который Суман не могла, но любила больше всех других цветов. Казалось, что в этом сари воплотилось все умение мастеров, веками выделывавших воздушные чандери. Все беспримерные, непревзойденные образцы искусства, которые веками демонстрировала Индия в производстве тончайших тканей, воплотились в этом сари. Взгляд скользил по воздушной сетке из белых и зеленых нитей, и нельзя даже было определенно сказать — существует ли это сари в действительности или это лишь игра воображения. Сари заканчивалось золотистой каймой, о которую плескались волны этого изумрудного моря, покрытого нежными цветами. Разбросанные по кайме красные и белые капли переливались, как драгоценные камешки в кольце невесты.

Как бы она выглядела в нем? Она даже стала машинально притопывать ногой, ей показалось, что она танцует в этом сари. Она берет подол сари кончиками пальцев и оттягивает в сторону, и тут она как бы сливается с небом, нежной зеленью, растворяется в воздухе, кругом рассыпаются красные и белые драгоценные самоцветы, сотканная из золотых лучей сеть обволакивает все вокруг, с неба начинают срываться звезды и падают к ее ногам… А она все танцует, танцует, танцует… Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

И тут она увидела, что воздух и в самом деле стал зеленоватым, сари поползло и исчезло в проникшей в витрину руке, на запястье которой были золотые браслеты. Сари ползло и приоткрывало того, кто его снимал с витрины. Суман отпрянула в изумлении — перед ней за стеклом витрины стояла Сохни!

Суман машинально протянула вперед руки, руки, на которых не было украшений, и попыталась остановить Сохни. Но вместо того, чтобы дотянуться до Сохни, она сжала себе шею, на которой тоже не было украшений, и к горлу подкатил ком, а потом она почувствовала что-то холодное на шее и поняла, что это ее старая дешевая черная сумка из пластика, в которой бренчала мелочь.

…Сохни открыла сумочку, вытащила несколько новых, еще не смятых бумажек и протянула их продавцу, ее холеная рука взяла пакет с сари, и ее красивые золотые туфельки отправились к машине с красными колесами.

Голос Рафика звучал в ушах Суман:

«…Неужели вам не хочется, чтобы на вас было красивое сари, на ногах изящные туфли, в ушах, на шее и запястьях рук сверкали украшения, чтобы вы ездили в роскошной машине по фешенебельным курортам, чтобы в вашей сумочке не переводились деньги, чтобы вы могли купить все, что захочется… Вся беда в том, что цену, которую надо заплатить за это, вы лично считаете слишком высокой…»

Дрожащими руками она схватила себя за горло, и крик отчаяния замер у нее в груди.

«Сохни, Сохни, вернись! Это очень невыгодная сделка, ты расплачиваешься слишком дорогой ценой. Отбрось это золото, верни это волшебное сари, разорви в клочки и выбрось на ветер новые хрустящие деньги… Куда ты идешь, Сохни? Не смей садиться в эту машину».

Она вытерла полой своего ситцевого сари набежавшую на глаза слезу и пошла к дому. За поворотом к арсеналу улица не освещалась, и Суман стало страшно. Лучше бы она наняла рикшу. В этих переулках случались разные происшествия.

У нее с собой был фонарик, но он почти не светил. Суман шла ощупью и все-таки за углом наткнулась на что-то мягкое и живое, чуть не наступила на него. Она отпрянула, прижала сумочку к груди, сама прислонилась спиною к стене и замерла в испуге. Сердце стучало, казалось, оно вот-вот подкатит к горлу и выпрыгнет. Руки и ноги похолодели, одна туфля свалилась с ноги, когда она метнулась в сторону, и осталась лежать около того мягкого, что чуть заметно шевелилось около мусорного ящика.

Собака приподняла голову, посмотрела на нее, дружелюбно помахала хвостом и снова свернулась комочком у мусорного ящика.

Суман погладила ее и потянулась за своей туфлей. И тут она увидела, что у мусорного ящика, прижавшись к собаке, лежит ребенок. Суман так и застыла в оцепенении. Это же Мину!

Суман присела на корточки и посветила девочке в лицо. Девочка пошевелила рукой с зажатыми в ней пестрыми тряпицами, и рука снова бессильно упала на землю. Ну конечно же, это Мину.

Суман повесила сумочку на плечо и, обняв девочку обеими руками, подняла с земли.

Собака повернула к ней голову и уныло, с бесконечной тоской в глазах посмотрела на нее. Суман прижала к себе девочку, потом нагнулась и ласково потрепала собаку.

— Прости меня! Иди и ты с нами! Пойдем!

Собака медленно встала и побрела вслед за Суман.

12

Госпожа Сахават Хусейн искупалась, вышла на веранду, остановилась там под большим электрическим вентилятором и стала сушить волосы.

— Вернулись из Найниталя и сразу будто в ад угодили, — ворчала она.

Повар давно уже ждал на полу рядом с тахтой. Около него стоял лоток с мясом и овощами. Рядом с карандашом в руках сидела Нилам и переписывала груду грязного белья, которое собирались отдать в стирку. На другом конце тахты расположилась Нафис. Она копалась у себя в сумке, вынимала оттуда все лишнее, ненужное в городе и складывала горкой на тахте. У стены стояли — один на другом — два больших, еще не распакованных ящика, а рядом с ними на полу валялись развязанные узлы с постелями.

Госпожа села на тахту поближе к повару. Она глядела вниз, на лоток, и спросила:

— А курицу почему не купил? Зачем тебя послали из Найниталя на день раньше? Чем прикажешь кормить гостей, ведь сегодня у нас гости?

— Госпожа, мунши ничего не сказал мне про курицу, — оправдывался повар.

— Мама, я никак не могу найти флакон с духами. Нет ли его в твоей сумочке? — спросила Нафис.

— Я давно говорю, что наш домоправитель совсем из ума выжил. Сколько раз напоминала ему: приедешь, сразу же ступай на базар, в воскресенье можно недорого купить курицу… Нет. Дочка, у меня в сумке нет твоих духов… Нилам, а почему это постели до сих пор не вынесли просушить? Куда исчезли Гафур и садовник?.. Флакончик-то крошечный, куда-нибудь завалился. Посмотри в коробке с лекарствами… О чем это я?.. Да, этот мунши стал совсем никуда не годен. Нилам, ты, никак, собираешься отдать в стирку и это нейлоновое сари? Совсем ничего не соображаешь? После поездки в Найниталь ты стала очень рассеянная… Скажи мунши, чтобы купил курицу. Сама не ходи — занимайся обедом… Нилам, где мои ключи? Не эти, а та большая связка? Вот, полюбуйтесь на нее! У Салмана! Зачем ты отдала их Салману?.. Нашла флакон? Я же сказала, что валяется где-нибудь… О чем это я только что говорила? Да, скажи этой скрипучей развалине, чтобы сейчас же шел и не возвращался без курицы. Знать ничего не хочу…

В дверь, тяжело дыша, протиснулся Салман с огромной корзиной, которую он держал перед собой обеими руками.

— Все вещи внесли в дом, а самое дорогое бросили. — Он, отдуваясь, опустил корзину у тахты.

— Ой, Салман, — недовольно вскрикнула Нафис. — Нельзя ли потише!

— Вот видите, дорогая тетя. За доброе дело в этом доме платят только упреками! Я тащил эту громадную корзину, а молодая госпожа недовольна. Кто займется этой корзиной? Здесь фрукты, молодая госпожа.

— Позови Гафура, я занята делом, — отмахнулась Нафис.

— Делом? — Салман широко раскрыл глаза, показывая, как он удивлен. — Тетушка, поздравляю вас, — торжественно обратился он к госпоже. — Ваша дочь нашла себе дело. Видимо, у нас скоро разразится революция!

Нахмурившись, Нафис продолжала разбирать сумку. Салман опустился рядом с ней на тахту запустил руку и достал оттуда пилку для ногтей.

— Это что такое? — Салман рассматривал вещицу со всех сторон.

Нафис кипела от злости, но сдерживалась. Она промолчала.

— Удобная вещица. Вот ею я и открою корзину с фруктами.

— Сейчас же положи пилку, — не выдержала Нафис. — Мама! — В голосе Нафис уже дрожали слезы.

— Салман, не приставай к ней. Она сегодня не в настроении.

Салман встал с тахты.

— Тетушка, открыть корзину? Хорошо бы сегодня приготовить фруктовый пудинг.

— Как угодно. Я думаю заказать пирожное. Нилам, где ключи? Дочка, не сиди под вентилятором с мокрыми волосами. О чем я сейчас спрашивала? Да, Нилам, где ключи?

— Ключи? — Салман схватился за карманы. — К счастью, я взял их у Нилам. Она уже хотела отдать их мунши, а тот ведь спрячет их так старательно, что сам не сыщет до судного дня. Нилам, я никак не пойму, почему ты так добра к мунши?

Нилам стыдливо закрылась шарфом и отвернулась.

Салман возился с замком, а сам исподтишка наблюдал за Нафис. Та чувствовала, что он следит за ней, но делала вид, что ничего не замечает.

Салман открыл замок, приподнял крышку, бегло осмотрел содержимое корзины, выбрал большой сочный абрикос и сунул его в рот. Потом взял веточку с вишнями и подкрался сзади к Нафис.

Нафис повела плечом и сердито взглянула на него.

Он сел рядом.

— Боже мой, кажется, у нее и в самом деле плохое настроение, а мне хотелось поговорить с вами, мисс, о таком серьезном деле…

Зазвонил телефон.

— Салман, сынок, послушай, кто там, — крикнула госпожа со двора, где она приказывала, как развесить постели для просушки.

Салман побежал к телефону. Вскоре вернулся и сел рядом с Нафис.

Госпожа спросила со двора, кто звонил.

— Никто. Набрали не тот номер, — ответил Салман.

— А ведь ты с кем то говорил, — покосилась на него Нафис.

— Я сказал тому господину, что тут еще до него у всех испортилось настроение, поэтому нам недосуг слушать еще испорченный телефон. — А потом заговорщицки понизил голос: — Ты знаешь, что в Найнитале я учился у горцев колдовству? Серьезно. Хочешь испытать? Я могу через десять минут представить пред твои очи любого человека, ну, например, братца Юсуфа.

Нафис покраснела.

— Может, мама написала ему, что мы приехали? — спросила она, стараясь быть безразличной.

Салман прокричал:

— Тетя, вы сообщали Юсуфу, что мы сегодня возвращаемся в Лакнау?

— Ой, — притворно сердито взглянула на него Нафис. — Кто тебя просил вмешивать в это маму?

— Нет, дорогой, — услышала она раздраженный голос. — Не сообщала. Мы столько пробыли в Найнитале, а он даже не удосужился послать нам письмо. Так зачем же я стану писать ему?

Нафис внимательно посмотрела на Салмана. Тот, как бы прося у нее прощения, схватился за уши и уже серьезно заметил:

— Кажется, и у тетушки испортилось настроение.

Нафис улыбнулась.

Салман подсел поближе.

— Так прочитать заклинание? И через десять минут здесь появится Юсуф. Начинать?

Нафис схватила сумку и поднялась. Салман удержал ее.

— Подождите минутку. Чтобы заклинание подействовало, надо, чтобы тот, кто вызывает чужую душу, сидел перед читающим заклинание, иначе оно подействует наоборот: тот, кого вызывают, больше никогда не появится в этом доме! Посиди здесь одну минутку, ведь надо же испытать силу волшебства.

Нафис колебалась, но все-таки не ушла.

Салман принял позу Гаутамы Будды, одну руку положил на колено, а другую поднял на уровень глаз, сложил вместе большой и указательный пальцы и закрыл глаза.

— Начинаю великое заклинание, — пропел он. — На высокое дерево ним у огромного моря забралась маленькая обезьянка и съела его горькую ветвь, и съела с дерева плод. Так пусть же сюда придет вождь народа, рыцарь прекрасной Нафис. Пусть исполнится это заклинание великое, подействует это волшебство…

В столовой раздались чьи-то шаги, потом человек прошел на веранду, и Нафис услышала голос Юсуфа:

— Тетушка, можно войти?

Нафис действительно была поражена. Широко раскрытыми глазами она смотрела на Салмана. Тот поклонился ей и почтительно сказал:

— О, Нафис, не знаю, когда вы наконец станете ценить меня по заслугам.

— Входи, — крикнула Нафис Юсуфу.

Она вскочила с тахты и дрожащими руками подняла на двери занавеску.

Позади Юсуфа стояла Суман.

Салман посмотрел на нее, потом на Юсуфа, бросил беглый взгляд на Нафис, отошел к корзинке и присел около нее, делая вид, что перебирает фрукты. Юсуф сел на тахту, Суман продолжала стоять.

— Нафис, это Суман, — сказал Юсуф.

Вместо того чтобы ответить на приветствие Суман, Нафис как завороженная рассматривала ее с головы до ног. Так вот какая она! В простом розовом сари с черной каймой, в белой ситцевой кофточке. Густые иссиня-черные волосы собраны в тяжелый узел. На руках, на шее, в ушах никаких украшений. Сандалии на резиновой подошве. Но красота вырывалась из этой бедной одежды. Огромные глаза, длинные ресницы, нежное, будто изваянное талантливым скульптором лицо, прекрасно очерченные губы и тонкий прямой нос. Высокая, прекрасно сложенная, даже грациозная женщина стояла, изящно наклонившись, и Нафис вдруг вспомнила, что она до сих пор не ответила на ее приветствие. Она протянула ей руку.

Суман пожала Нафис руку и, не выпуская ее, ответила:

— Я столько слышала о вас от господина Юсуфа, что отважилась прийти, не спросив разрешения.

Юсуф посмотрел на нее. Он говорил ей о Нафис один или два раза, а теперь получалось, будто он чуть ли не постоянно твердит о Нафис.

— Если б вы хоть позвонили нам… чем вас угостить… — сказала Нафис.

— А я только что звонил, — озадаченно сказал Юсуф, — минут десять назад. Салман сказал, чтобы я приходил, что вы будете нас ждать.

Нафис повернулась к Салману:

— Салман?

— Не могу, не могу, я занят делом, — ответил Салман, старательно перебирая фрукты.

Суман посмотрела на него, их взгляды встретились, и ей показалось, что он старается выполнить в этом доме ту же задачу, ради которой и Она здесь, — помочь соединиться Юсуфу и Нафис. Они улыбнулись друг другу.

— Я попросил Суман спеть тебе сегодня, — сказал Юсуф, — а через несколько дней вы сможете начать заниматься.

Салман снова взглянул на Суман.

Нафис ответила:

— В письме, что ты прислал с Джавидом, ты писал об этом. Но я еще не посоветовалась с папой и мамой, и, кроме того, я не знаю…

Суман вздрогнула, услышав это имя. Она перебила Нафис:

— О плате за обучение и тому подобных вещах не беспокойтесь, я буду учить вас, как свою сестру. Вопрос о плате у нас даже не возникал.

Салман обернулся и посмотрел на Суман. Сандалии на резиновой подошве, а берется учить бесплатно.

— Да нет, я не о том, — сказала Нафис. — Платить мы можем… Все упирается во время. Когда мне учиться? Мне очень хочется заниматься музыкой, но время… — Она вытащила из сумочки свою записную книжку. — Смотрите, эта неделя занята целиком. Вторник, четверг, пятница… Я приглашена на ужин к друзьям. Суббота, воскресенье — мы собираемся поехать на пикник. Пикник в сезон Барсата! Вся эта программа составлена еще там, в Найнитале. Кроме того, «Бен Гур» тоже нельзя пропустить, все с ума сходят по этому кинофильму, а меня приглашали еще на две другие картины. Да, еще выставка живописи, ее открывает папин министр, и мне необходимо быть на вернисаже. Я еле упросила маму сходить туда. А вечером…

В ушах Суман зазвучали слова доктора Рафика: «Они даже не сумеют оценить ваш чистосердечный порыв».

Она обернулась и посмотрела на Салмана. Пока она слушала Нафис, в комнату вошла девушка и подала Салману большой фарфоровый поднос. Салман отобрал самые свежие фрукты, положил их на поднос и сказал:

— Вымой и принеси сюда. Хорошенько вы мой. И смотри не вздумай угощать мунши.

Девушка улыбнулась и вышла.

Она понравилась Суман.

Салман вытер руки и пошел в столовую. Он крикнул вдогонку Нилам:

— Нилам, приготовь апельсиновый сок!

Салман вышел, и из кухни появилась госпожа. Она даже подалась вперед, чтобы получше рассмотреть Суман, взглянула на Юсуфа, и у нее на лице появилось недовольное выражение.

Суман встала. Юсуф продолжал разговаривать с Нафис, но, заметив, что Суман поднялась, повернулся и тут же вскочил:

— Здравствуйте, тетушка!

— Пусть счастливо течет твоя жизнь, дорогой! — ответила она Юсуфу, а Суман будто вовсе не заметила. Госпожа села в кресло у самой стены и попросила подать ей коробочку с паном. Юсуф поставил перед ней коробочку.

— Сядь сюда, около меня, — сказала она.

Юсуф пересел в кресло рядом с тетушкой. Теперь он сидел спиной к Суман и Нафис.

— Как поживает мама? — спросила тетушка — Говорили, будто она нездорова.

— У нее разболелись суставы. Несколько дней держалась температура. Сейчас ей будто лучше.

— Лучше? У кого она лечилась? Надо показать ее какому-нибудь стоящему врачу, дорогой. А вы постоянно вызываете этого Банерджи. Чего ждать от доктора, который берет три рупии за визит?.. Говорят, Ахтар тоже сдала экзамены. Успешно? Поздравляю. А чем ты теперь занимаешься? Подыскал работу?.. Гафур, эй, Гафур! Ну-ка, переверни там постель… На чем я остановилась? Да, дорогой, принимайся вплотную за дело. До каких пор ты будешь заниматься партийными делами? Без денег в мире ничего не добьешься. Нилам, что ты так долго возишься у крана? Нужен целый час, чтобы помыть немного фруктов?.. Так вот, дорогой, станешь зарабатывать деньги — и мать будет счастлива, да и сам завоюешь уважение… Оно тебе не повредит. А это кто?

— Это Суман, тетушка, о которой я вам писал в Найниталь. Думаю, что Нафис говорила вам о ней. Было бы замечательно, если бы Нафис стала у нее учиться музыке.

Госпожа посмотрела на Суман.

— Что же, Нафис стоило бы поучиться пению. Девушки, которые хоть немного поют, украшают вечера. Но как она, — тетушка показала на Суман, — будет добираться к нам? У нее что, собственный выезд? Вы соседи? Значит, это ехать из самого центра города?

Суман разговаривала с Нафис, а сама жадно ловила каждое слово, сказанное госпожой. Она уже очень многое поняла здесь. Да, Нафис любила Юсуфа, но духовные интересы этого дома чужды ему, они резко противоречат всей его натуре. Здесь поклоняются деньгам, все меряют на деньги. А какой мерой они оценят ум, способности и человечность Юсуфа? Лучше бы он не любил эту девушку. Суман волновалась. Сможет ли она завоевать их доверие, сумеет ли стать подругой этой красивой и богатой девушке? А если они не подружатся, как тогда она предупредит об опасности, которая неотвратимо надвигается на Нафис?

— Да, я живу в доме Юсуфа. Госпожа сдала мне комнату. Она была так добра ко мне. У нее очень доброе сердце и прекрасный характер…

— О щедрости нашей тети говорить не приходится, — горячо произнесла Нафис. — Бедняжка, ей приходится теперь переживать огромные трудности, а она по-прежнему добра к людям.

Нилам внесла вазу, полную фруктов, поднос со стаканами и кувшин апельсинового сока и поставила все это на столик около госпожи. Она повернулась, чтобы идти в столовую за остальной посудой, но Салман уже нес дорогие, расписанные красивым узором тарелочки с золотой каемкой и серебряные ложки. Нилам отошла в сторону, а он принялся расставлять тарелки на столе.

Госпожа увлеклась разговором с Юсуфом, но, неожиданно обернувшись, всплеснула руками.

— Ты достал серебряные ложки?! Да кто тебе велел брать тарелки из нового английского сервиза! — Она нахмурилась.

— Мне приказала Нафис, — не задумываясь, соврал Салман. — Нафис подумала, раз пришли новые гости, то надо достать и новую посуду. Совершенно резонно. Я сразу же согласился с ней… Вы ведь знаете, что я редко прислушиваюсь к ее словам. — Тут он незаметно посмотрел на Суман и с серьезным видом стал разливать по стаканам апельсиновый сок.

Суман не понравился тон госпожи. Госпожа считает, что они с Юсуфом не из тех, для кого ставят тарелки из дорогого сервиза. Но в ответ на улыбку Салмана она и сама улыбнулась.

Нафис повернулась к матери спиной и закусила губу, чтобы не рассмеяться.

Салман взял два стакана с соком и протянул их Нафис и Суман. Первый он подал Суман и сказал:

— Меня зовут Салман. Я брат Нафис.

Нафис нежно посмотрела на него, взяла свой стакан и поставила рядом.

— Перед вашим приходом я чистила сумку и испачкала руки. Я оставлю вас на минуту — пойду вымою и присоединюсь к вам.

Салман сел на ее место и наклонился к Суман:

— Сейчас она больше всего нуждается в умном друге, которого у нее нет и которого она не найдет в своем окружении. И я надеюсь также, что вы не будете обращать внимание на такие вот разговоры о тарелках и ложках.

Суман удивленно посмотрела ему прямо в глаза. Как он догадался, что она пришла сюда с определенной целью? Она улыбнулась, чтобы скрыть свою растерянность, и спросила:

— Вы уверены, что я смогу стать ей другом?

Салмана обрадовали ее слова. Девушка оказалась умнее, чем он ожидал.

Он взял стакан Нафис, отпил глоток и серьезно ответил:

— Простите меня, я смотрю на вашу блузку. Она сшита из простой материи, но с большим вкусом. И она кажется такой изящной и к лицу вам. К жизни я подхожу с этой же меркой. Когда я вижу дорогую одежду, но сшитую лишь с целью ослепить чужой глаз своим богатством, мне хочется разорвать ее в клочья и выбросить вон. Но это опасно. И тогда с той же целью я пускаю в ход острые ножницы насмешки. Шуткой я защищаю себя. Только с помощью шуток мне удается иногда узнать содержание письма, лишь взглянув на конверт…

Суман слушала. Ее и удивили, и обрадовали слова этого жизнерадостного, остроумного и невозмутимого юноши, с такой серьезностью и достоинством говорившего о себе.

Юсуф встал с кресла.

— Я пошел, тетя. Как-нибудь зайду. Теперь и мама, наверное, забежит к вам.

— Посиди, что ты подхватился? Пусть обязательно зайдет, — ответила госпожа, но Юсуф видел, что это было сказано ради приличия.

Вытирая полотенцем руки, вошла Нафис.

— Что такое? Куда вы? Уже уходите? Так быстро. Но… мама? — Она перевела взгляд с матери на Юсуфа, не осмеливаясь задержать его.

Суман поняла. Ей хотелось попросить Юсуфа остаться. Салман молча пил апельсиновый сок. Суман тоже не сказала ни слова.

Юсуф шагнул к двери.

— Суман, ты остаешься?

— Конечно. Бросьте вы его. Мы отвезем вас, — вместо Суман ответила Нафис.

— Нафис, шофер до вечера отпросился домой, — нахмурившись, сказала госпожа.

— Я найму рикшу, — сказала Суман, — или дойду пешком.

— Конечно, — поддержал Салман. — Кроме того, я ведь вожу машину не хуже вашего шофера.

— До свидания, тетя, до встречи, Нафис, — попрощался Юсуф.

Нафис подошла к столу и села между Салманом и Суман. Было заметно, что она расстроена.

— Что тут произошло? Он обиделся? На что? — вполголоса спросила Нафис.

— Нет, он не обиделся, — горячо возразила Суман. — Ничуть. А где ваша комната? — спросила она. — Мы будем заниматься в вашей комнате?

Госпожа бросила на Суман презрительный взгляд, встала и вышла из гостиной.

Нафис жила в левом крыле дома. Огромное, во всю высоту комнаты окно выходило в сад. На веранду напротив открывались двери остальных комнат. На веранде стоял аппарат для охлаждения воды. Под окном росли два раскидистых дерева. До веток, усыпанных цветами, можно было дотянуться рукой. Из окна был виден гараж на две машины. В одном стояла малолитражка зеленого цвета. Другой, пустой, был открыт настежь, на большой машине уехал наваб-сахиб.

В комнате стояла кровать с москитной сеткой, покрытая шелковым китайским покрывалом. Огромный платяной шкаф с зеркалом, небольшой диван у окна, два кресла, маленький столик, на нем массивная стеклянная ваза, еще столик, и на нем — огромный радиоприемник. Дверь шкафа была приоткрыта, и было видно, что он битком набит дорогими туалетами. На низенькой тахте у шкафа лежала груда одежды, которую еще не успели убрать или только что вытащили из ящиков. В стороне в беспорядке валялась обувь. Сбоку была дверь в ванную. На овальном столике в тяжелой серебряной рамке стояла фотография Юсуфа.

— Какие чудесные цветы, — сказала Суман, высовывая из окна руку. — Можно мне сорвать несколько веток! Я поставлю их вот в эту вазу.

— Конечно, — кивнула Нафис, включая вентилятор на потолке и прикрывая шкаф. Потом она наклонилась и стала что-то искать в ворохе одежды.

Суман высунулась в окно, чтобы наломать цветов, подтянула к себе цветущую ветку и замерла.

Из ворот напротив, непрерывно оглядываясь, крался Джавид.

Он скользнул в пустой гараж и прикрыл за собой тяжелую дверь. Из дома вышла Нилам и, так же крадучись, заспешила к гаражу. Она остановилась, испуганно посмотрела вокруг огромными от страха глазами, низко наклонила голову, забежала в тень гранатового дерева и оттуда скользнула в гараж.

Суман отломила несколько веток, положила их на стол, трясущимися руками взяла вазу и спросила Нафис:

— Сполоснуть?

Нафис разыскала в груде одежды коробку с конфетами, открыла ее и, повернувшись к Суман, сказала:

— Зачем? Гафур вымоет. Зачем вам…

Но Суман уже подхватила вазу, прошла в ванную и заперлась изнутри на крючок. Сердце бешено колотилось, и ей показалось чудом, что она донесла вазу целой. Разбить такую дорогую вещь! Она прижала вазу к груди. Потом взяла себя в руки, осторожно поставила ее в белую фарфоровую раковину и пустила воду. В зеркале над раковиной она увидела свое отражение. Лицо выражало непреодолимый страх. Она провела языком по губам и сплюнула. В горле пересохло. Она набрала горсть воды из-под крана и напилась. Здесь просто рай — огромная фаянсовая ванна, начищенные до блеска краны, в пол можно смотреться вместо зеркала.

Суман вымыла вазу, налила в нее воды и, еще раз посмотрев на себя в зеркало, решилась вернуться.

Она поставила вазу на стол посредине комнаты и стала подбирать цветы. Нафис протянула ей коробку с конфетами. Суман взяла одну и спросила:

— Так как же, прийти мне завтра?

Нафис замялась.

— Мне надо еще спросить у папы. Он, конечно, не откажет, но все же… А впрочем, приходите, потом посмотрим. В какое время вы придете?

— Когда вам удобнее. Очевидно, в полдень — визитами вы заняты в основном по вечерам? А в полдень и у меня больше времени. — Суман умышленно назначила это время, потому что опасность столкнуться здесь с Джавидом в эти часы была наименьшей.

— Ну что ж, пусть так, — подумав, согласилась Нафис. — Мы сможем позаниматься часок до обеда. Но как вы будете добираться сюда в полдень? Ведь сейчас страшная жара. Не отложить ли нам занятия до октября, когда станет прохладнее?

— Ну зачем же, — возразила Суман. — К октябрю вы уже будете певицей.

— Хорошо. Только, знаете, приходите лучше послезавтра в двенадцать или в половине первого. Завтра мы заняты — нас пригласили на обед.

— Я могу прийти в половине двенадцатого. — Суман не хотела терять ни минуты.

— Лучше все-таки послезавтра. Или даже…

В дверь постучали, и послышался приглушенный голос Гафура:

— Нафис!

— Да? — откликнулась Нафис.

— Пришел господин Джавид.

— Попроси его подождать в гостиной.

— Но там госпожа. И они зовут вас.

— Иду. — Она встала, выбрала бирюзовое сари из жоржета и стала подбирать к нему блузку. Суман тоже поднялась.

— Тогда я пойду. Здесь можно пройти через веранду?

— Подождите немного, я проведу вас гостиной. Я буду готова минут через пять. Я познакомлю вас с Джавидом.

— Я не хочу торопить вас. Когда-нибудь в другой раз с удовольствием познакомлюсь с вашими друзьями. До свидания.

— До свидания!

Суман прошла через веранду и направилась к калитке, открывавшейся в переулок. Под окном комнаты Нафис она увидела Салмана с заступом в руках, он готовил клумбу под саженцы жасмина.

— Уходишь, Суман? — спросил Салман.

В этом несказанном «ты» звучали и нежность, и товарищеское доверие, и уважение. Она остановилась и ответила.

— Да, мы договорились. С послезавтрашнего дня я буду приходить сюда между двенадцатью и половиной первого.

Он улыбнулся, сказал «хорошо», посмотрел по сторонам и вполголоса спросил:

— Хотите выйти через эту калитку?

— А что? — удивилась Суман. — Здесь нельзя?

— М-м… можно. — Он посмотрел на открытые двери гаража. — Но старухи говорят, что незамужним девушкам опасно ходить мимо гранатовых деревьев: на них водятся джинны и прочая нечисть… — Он встал, взял в одну руку заступ, а другой стал отряхивать брюки, но больше не взглянул на Суман.

А может быть, он догадался, что она боится столкнуться с Джавидом? Но тогда он должен знать, почему она не хочет этой встречи, почему она ищет дружбы Нафис… А если Салман даже и не подозревает, кто такой Джавид?.. А может, он сам соучастник их тайн? Нет, нет… Разве можно подозревать каждого… Суман подняла голову.

— До свидания! — сказала она и пошла к воротам.

Салман сложил на груди руки, прислонился к стене и смотрел ей вслед, пока ее сари не скрылось за воротами. Тогда он улыбнулся и сказал вслух:

— Нежный цветок.

13

Смеркалось. Суман накупила овощей — в конце дня они продавались дешевле.

— Берите бобы, уважаемая. Только что принесла, совсем свежие, — уговаривала толстая зеленщица в рваном сари. Неторопливо перекладывая овощи и совершенно не обращая внимания на то, что при каждом движении в прорехах сверкало голое тело.

Подавая кошелку, Суман еще спросила:

— А что у вас спрятано вот там, под красной тряпкой? Небось что-нибудь получше? — Суман захотелось подразнить толстуху.

— Что вы, уважаемая. Там лежит мой братишка. «Получше»! — рассмеялась та.

— Братишка?

— Да, — гордо ответила женщина.

— Ведь совсем недавно я покупала у вас, и его не было…

— С тех пор, как вы покупали в последний раз, прошло уже семь дней, — вздохнула та. — Барышня, что вам дать еще? Возьмите горный перец.

Рядом старик зеленщик выкладывал пирамиду из баклажанов. Они все время рассыпались. Старик терпеливо собирал их и начинал заново.

— Милость божия — это бесценный дар. Когда бог захочет, тогда и наградит, — пробормотал он.

Красное покрывало зашевелилось, ребенок замахал крохотными смуглыми кулачками. На запястьях были привязаны черные и синие камешки-амулеты. Ребенок засучил ножками и пронзительно завопил. Зеленщица крикнула:

— Сона, эй, Сона!

За лавчонкой с камышовой крышей, под большим магазином, был подвал. Оттуда выбралась коза, удивленно осмотрелась и направилась к торговке овощами, за ней вышла девочка лет пяти или шести, в длинном, до пят, платье, которое шили не на нее или на вырост, а скорее всего кем-то подаренном, за девочкой приковылял, весело помахивая хвостом, щенок. Девочка подошла, стащила с малыша красное покрывало, отбросила в сторону и взяла ребенка на руки. Голова у малыша бессильно повисла.

— Что ты делаешь? Ведь у него переломится шейка, — испугалась Суман и потянулась к ребенку.

Зеленщица засмеялась:

— У бедняков шеи крепкие, не так-то легко переламываются… Неси его отсюда… Так, что вам еще положить, уважаемая?

Девочка унесла ребенка в угол под камышовый навес. Ноги и шея малыша болтались из стороны в сторону. Она опустилась с ним на корточки и стала его баюкать. Щенок присел возле нее, а коза обнюхивала девочке спину.

— Нет, сестра, больше мне ничего не надо. Я набрала на все деньги, — ответила Суман, рассчиталась, взяла сумку и пошла.

По обеим сторонам узенькой пыльной улицы стояли лавчонки торговцев фруктами и овощами. Кое-где между ними пристроились лоточники, и в тусклом свете масляных плошек виднелись длинные бруски неочищенного сахара, мелкий горошек, дешевое печенье из гороховой муки, соленые бисквиты. Мальчишка под густым тамариндовым деревом старательно возводил высокую пирамиду из золотисто-желтых лимонов. Рядом лежали связки пахучей зеленой мяты, целая гора имбиря, а на ветви тамаринда была подвешена проволочная корзинка, полная яиц.

Суман добралась до перекрестка. Теперь ей оставалось только купить немного фруктов и катушку белых ниток. Здесь, на перекрестке, была ужасная толчея, из-за шума нельзя было различить голоса продавцов, даже если они кричали над самым ухом.

— …сказал, что четыре монеты! Берите картошку по четыре монеты!

— …берите, берите красные, не по сезону красные помидоры, только что привезли с гор, специально для вас, уважаемые, доставили, берите…

— …подходи, любезный. Прекрасная, спелая гуява, вкуснее яблок…

— …полфунта горячей халвы отдаю в полцены…

— …мелкие манго для соуса, больше нигде не найдете, господин. Продаю мелкие манго, манго, берите манго!

Неожиданно перед Суман будто из-под земли вырос маленький, совершенно голый мальчишка.

— Госпожа, одну монетку, всего лишь одну монетку, великая госпожа.

Во всех лавчонках уже светили керосиновые коптилки, дым от них застилал все вокруг. Было видно, как в прачечной напротив по свежевыстиранному белью быстро двигается пышущий жаром утюг и от него летят искры. Сам гладильщик был скрыт ширмой, но виднелась его крепкая черная рука. В дощатом сарайчике под жестяной крышей изможденный человек с желтым лицом строчил на швейной машинке. Прислонившись головой к его ноге, сидел малыш в неимоверно грязной рубашонке. Портной клевал носом, засыпал, просыпался и снова поднимал голову, не переставая строчить.

Чуть дальше на ветхом крылечке сидел человек, по виду деревенский, с бритой головой, с длинным клочком волос на макушке, в рубахе из грубой красной домотканой материи и коротком дхоти. Он громко и самозабвенно пел, часто повторяя одни и те же слова:

Опять придет весна —

не уезжай на чужбину, милая…

Он все время нагибался. Поднимал с земли камешки и бросал их в торговку напротив.

Зазвенят веселые песни —

не уезжай на чужбину, милая! —

весело орал он. Торговка обернулась, взглянула на него и заулыбалась.

— Эх ты, певец! Чем не потомок Тансена. — И она запела, передразнивая его:

Не покидай меня, не оставляй.

От разлуки с тобой

Иссохнут мои очи, опустеет карман.

Не покидай меня…

А он пел свое и забавлялся, глядя на то, как торговка начинает сердиться.

У лавочки, где продавали сигареты и пан, оживленно беседовали прилично одетые подростки. Один, прикуривая сигарету, рассказывал:

— …вы слышали, Нарендру освободили от платы за обучение.

— Что ты говоришь? Да ведь он получает стипендию! А по закону те, кто получает стипендию, не должны освобождаться от платы…

— Можно подумать, что он родственник директора, — сплевывая, сказал другой. — Освободить от платы за обучение!

— Но это же незаконно! — возмущался первый.

— Незаконно. У меня вот сестра с шестого по выпускной класс училась в одной школе и всегда заканчивала с похвальным листом. Но ей никогда не давали никакой поблажки, мы всегда полностью платили за нее. А родственник директора, еле переползавший из класса в класс, никогда не платил… «Незаконно»! — передразнил он.

— Если и есть где справедливость, так не на земле, — сказал другой подросток. И тут же переменил тему: — Друзья, кто знает песенку из фильма «Суд»? А вон газетчик, пойдем у него купим. — Они направились к мальчишке, торговавшему своим товаром прямо на земле — газетами и книжечками с песнями из кинофильмов. Двое присели на корточки и стали перебирать брошюрки в ярких обложках.

— Получай три монеты. — Юноша с сигаретой достал из кармана мелочь и протянул мальчику. — Вот, я беру эти четыре.

— Как это, гошподин? Пошему три анны? Надо шетыре. Если б вы штали покупать в кино, там ш ваш вжяли б по шешть новых монет жа штуку.

Суман из большой грозди выбирала себе бананы. Гроздь скользнула у нее из рук. Она вздрогнула и посмотрела туда, откуда доносился шепелявый голос мальчишки-газетчика. Где-то слышала она его раньше!

— Но ведь везде четыре книжечки отдают за три монеты, — доказывал юноша с сигаретой.

— Нет, гошподин! Где вы такое видели?

Суман ждала. Когда подростки расплатились и ушли, она пробралась через толпу к газетчику и остановилась перед разложенным на земле товаром. Ну конечно, те же волосы, заостренный, будто у старика, подбородок, худенькие ручонки, то же светлое от природы, но неимоверно грязное лицо, те же блестящие глаза.

— Джоши? Ты не узнаешь меня?

— Гошпожа? Вы?

Суман вздрогнула, когда он быстро достал из-под разостланной на земле тряпки костыль, оперся на него и встал. Он сложил лодочкой руки и приветствовал ее:

— Здравствуйте, гошпожа!

Суман закрыла рукой рот, чтобы удержать рвущийся крик. Но голос пропал сам собой. Джоши во все глаза глядел на нее, на ее ситцевое сари, на руки, шею без единого украшения. Раньше он видел Суман в шелковых бенаресских сари, увешанную драгоценностями.

— Джоши!

Джоши тяжел вздохнул, поднял палец к небу и стал рассказывать: «Случилось несчастье. Коляска рикши попала под грузовик. Сестра умерла в больнице. Он был без памяти. Доктор отрезал ему ногу. Сестру похоронило "Общество милосердия"».

Суман молчала.

— Где же ты живешь теперь? — с трудом проговорила она: слишком долго длилось молчание.

— Тут и живу, — ответил он.

Суман посмотрела внимательно и увидела, что книжонки и газеты разложены на половике, под ним была еще ветхая дерюжка, а сам Джоши сидел на каком-то подобии подушки в грязной и рваной наволочке. Рядом стояла корзинка, в ней — стакан и кувшин и какие-то тряпки, а сверху несколько книжек.

— А кормишься? Кто готовит тебе еду?

— Бог милостив, — ответил он.

Мину играла во дворе. Она захлопала в ладоши, как только в ворота вошла Суман. Потом заметила прыгавшего с костылем Джоши и испуганно прижалась к ней.

Джоши жадно, большими кусками ел кукурузные лепешки, а сидевшая на кровати Мину не отрываясь смотрела на него. Суман присела на пол рядом с Джоши, оперлась спиной о кровать, поставила локти на колени, положила на ладони подбородок и задумалась. Это тот мальчишка, о котором она думала так часто. Она еще хотела, чтобы у нее был такой брат. Как давно это было. А теперь ей хотелось бы, чтобы он был ее братом? Как быстро бегали эти ноги! Как ловко он забрасывал газеты в двери и окна. «Газеты, газеты, газеты!» Она взглянула на искалеченные ноги Джоши, на костыль, который он прислонил к стене, потом перевела взгляд на руки… Он ел быстро, не пережевывая, жадно заглатывая лепешки большими кусками. Когда он ел в последний раз?

Мину вздрогнула и бросилась к ней.

— Мама, кто-то заглянул в окно и убежал!

Джоши встал и посмотрел в окно. Через решетку ничего нельзя было разглядеть. Он взял костыль и запрыгал к двери. Он видел, как человек метнулся за ворота. Это был чужой: собаки злобно залаяли.

Когда Мину уснула, Джоши молча стал укладываться на коврик, постланный около кровати, потом передумал, подтащил его к самой двери, костыль прислонил к занавеске, положил на коврик подушку, согнул здоровую ногу и свернулся в калачик.

Через несколько минут он стал похрапывать. Мину тоже спала крепким сном.

Суман не могла уснуть. Она долго ворочалась. Несколько дней она учит пению Нафис и до сих пор не может придумать, как начать этот разговор. Высказать все сразу нельзя, но нельзя же и бесконечно откладывать.

Джавид приходил к ним, и в последнее время его визиты становятся даже чаще. Если не решиться, весь ее план пойдет насмарку. Юсуф, чтобы не поступиться гордостью, готов расплачиваться кровью своего сердца. Бесполезно надеяться на его помощь. Доктор Рафик еще раньше заявил, что Нафис не стоит их сочувствия. Все поведение матери Нафис говорило о том, что она поклоняется лишь одному богу — деньгам. А ей, Суман, больше всех надо. Сумасшедшая, чего мешается в чужие дела? Чужие?! Юсуф чужой? Нет, и еще раз нет. Он ее самый близкий друг. К чьей еще помощи прибегает она в трудную минуту? Неужели у нее и в самом деле нет никого, кроме Юсуфа?

За решеткой окна, в темноте, заплясал огромный вопросительный знак, потом он обратился в перевернутую танпуру, и из ее деки выглянул Салман: «Привет, Суман».

Он пододвинул к Суман маленькую расписную тарелочку с золотой каемкой. На ней лежал сочный оранжево-красный абрикос. Он улыбнулся и сказал ей:

«Как хорошо сшита ваша блузка — просто и аккуратно. Вот с такой меркой я подхожу к жизни».

Суман протянула руку, чтобы взять абрикос. Ее рука коснулась пушистых вьющихся волос Мину. Салман исчез…

Суман встала с постели, оделась и больше не ложилась.

Сколько мужчин ей пришлось видеть за свою еще короткую жизнь! Одни ей нравились, других она не замечала, третьих было по-человечески жаль, на некоторых она была зла и лишь немногих уважала. Приходилось презирать и даже ненавидеть… А вот ее отношение к Салману нельзя было определить каким-нибудь одним из всех этих слов. Тут что-то совсем новое. И дело даже не в том, что хочется всегда видеть его. Слышать его голос, говорить с ним, просто молча сидеть рядом.

Какая она дура! Салман — юноша из знатной семьи, око и светоч благородного и высокого дома, а она — дочь «подруги богатых мужчин»… Она хороша для того, чтобы с ней позабавиться, отдохнуть от житейских забот. И все.

Суман возмутилась.

Нет! Она никому не позволит забавляться собою. Мать была такой, да. Она — нет! Но кому она нужна иначе! Но кто согласится жениться на ней? Никто никогда не назовет ее женой, матерью… Ну и пусть, можно прожить и одной… Н-е-е-т! В таком огромном мире трудно быть одной вечно, вечно одной…

14

И Салман не мог уснуть.

С вечера собирался дождь. Все перешли с открытой веранды под крышу и легли спать под вентиляторами. Но он остался на веранде, напротив комнаты Нафис.

Он все ворочался с боку на бок, слушая, как в доме монотонно шумит большой вентилятор. Было не так уж жарко, ветерок приносил прохладу, но Салман никак не мог уснуть.

События последних дней не давали покоя. Похоже, что свадьба Юсуфа и Нафис расстроилась, и теперь окончательно. Он сделал все, чтобы примирить их, пускался на разные хитрости. Но сам Юсуф и пальцем не пошевелил, чтобы приблизить свадьбу, а Нафис тем более. Да и что она могла сделать? А все тетушка, вставшая как скала. Что извлекла Нафис из учебы в колледже? Умение подобрать блузку к сари и оттенок губной помады к костюму, больше ничего.

Он начинал злиться и на Юсуфа.

Какая польза от его добродетели? Почему он прямо не скажет им, Нафис и матери: не тяните! Решайте наконец или давайте распрощаемся. И все решилось бы в считанные минуты. Обличать империалистов на митингах — это у него здорово получается, а потребовать к ответу ничтожную девчонку забавляющуюся его собственной жизнью, он не может. Эх!

А ты сам?

Ну, он совсем другое дело. Еще ни одна девушка не понравилась ему настолько, чтобы думать о ней одной. Нет такой. А может, с недавнего времени одна все-таки нравится ему больше других?..

Луна зашла, небо заволокло тучами, и на землю гулко падали редкие капли. Им аккомпанировал сверчок, забавно, будто играл на саранги. Когда стремительным порывом налетал ветер, с деревьев шумно частил настоящий дождь. Но ветер стихал, и снова доносилось только мерное, монотонное капанье и временами заглушающий его шум большого вентилятора на внутренней веранде.

Салман взял сложенную в ногах шаль Нафис, которую она положила, чтобы он мог укрыться, если станет холодно. Во время барсата легко простудиться. Нафис — заботливая сестренка! Какой хорошей женой могла бы она стать умному человеку… Но кто ей поможет? Здесь все будто сговорились, чтобы испортить и погубить ее.

И снова он рассердился на Юсуфа.

Утром он обязательно пойдет к нему и сам все объяснит. Ну возьмись, наконец, за ум, скажет он. Подумай о своем благе и помоги выпутаться из беды Нафис. Иначе какой-нибудь богатей с туго набитым кошельком вскружит ей голову, наденет ей на палец золотое кольцо, а ведь краску стыда она сумеет скрыть под румянами. Или какой-нибудь затянутый в сюртук чиновник, возомнивший себя чуть ли не раджой, какой-нибудь Джавид…

Да, со времени поездки в Найниталь этот человек как пиявка присосался к их дому, не оставляет ее ни на один день. Только и разговоров, что о его бунгало, его машине, его будущем. И никому в голову не придет поинтересоваться: дражайший, поместье твое давно отобрали, жалованья всего четыреста рупий, так откуда же у тебя берутся доходы на такой шик? Какой тут может быть разговор о жалованье? На днях дядюшка говорил, что Джавид с его помощью пытается получить лицензию на экспорт сахара и заработать на этом…

Он со злостью плюнул. Заработать! Украсть, награбить. И как такой человек мог втереться в эту семью? Взять бы Юсуфу и поговорить откровенно с Нафис. Но вряд ли у них получится такой разговор. А может быть, он любит Суман, а не Нафис? И Суман, конечно, любит его. Перед тем как прийти к ним, они с Юсуфом были в ресторане; Юсуф и ее превратит в рассудительного философа.

Он потянул шаль, расправляя ее, и укрылся до самого подбородка. От шали повеяло ароматом духов. Розовое сари, стыдливый взгляд, робкая улыбка… Сари с бантами из лент, на голове венок из только что распустившегося жасмина… малыш, шепчущий что-то у нее на руках, и губы, целующие его головку, — женщина с ее жизнью и ее радостями…

Он отбросил шаль, снял со спинки стула домашний халат, надел, завязал пояс, прислонившись спиной к стене, закурил и стал смотреть в сад. В столовой большие стенные часы пробили два часа.

На улице за углом разворачивалась машина, и яркий свет фар упал на гранатовое дерево у гаража. Из темноты вынырнула нависшая над верандой ветвь, вся усыпанная цветами, и тут же снова растворилась во мраке.

Машина медленно пробиралась переулком свет от фар танцевал в темноте, а в ярком свете в танце плыла Суман… Вот она широко раскрытыми глазами взглянула на небо и улыбнулась…

Салман потер рукой глаза и глубоко затянулся сигаретой. С сигареты упала искра и, сделав несколько зигзагов в воздухе, исчезла в темноте.

Салман прислушался. Ему показалось, что он не один бодрствует в ночи. Прерывающийся шепот доносился от гранатового дерева у гаража. Он спрятал руку с сигаретой за спину, на цыпочках спустился по ступенькам и обошел веранду.

Мужской голос нетерпеливо доказывал:

— Я принесу лекарство, но зато ты должна уступить мне в этом. Поняла?

Послышались приглушенные рыдания женщины.

— Я все сделаю по-твоему. Но что теперь будет со мной? Кому я нужна такая?

— Я же говорю тебе, что принесу лекарство. Чего ты ноешь раньше времени?

— А если оно не поможет?

— Ну почему не поможет! Дело проверенное. Разве я врал тебе когда-нибудь? Если я тебе что-нибудь обещал, то всегда выполнял обещанное. Можешь положиться на меня.

— Я и так во всем полагалась на тебя, но ты тащишь меня в пропасть… — И женщина снова зарыдала.

— Будешь много болтать, придется тебя проучить, — пригрозил мужчина. — А теперь ступай, уже поздно. Я и так еле добрался до вас по этим закоулкам.

Женщина продолжала всхлипывать.

— Иди или я вообще останусь в стороне и тебе придется расхлебывать все одной. — Мужчина говорил теперь громко, жестким, угрожающим тоном.

Они подошли к воротам. Скрипнула калитка. Потом донесся шум заработавшего мотора.

Салман долго стоял неподвижно. Он узнал оба голоса.

Он вернулся на веранду, надел башмаки, сел в кресло и закурил еще одну сигарету. Часы пробили три раза. В мертвой тишине звучала лишь песнь сверчка да шум вентилятора.

15

Государственный магазин № 255 по торговле нормированными продуктами помещался в каменном доме недалеко от полицейского участка. Над входом была приколочена грязная, издали даже незаметная вывеска. На террасе стояли огромные рычажные весы, в углу — стол и несколько стульев. На столе — конторская книга, квитанционные книжки и чернильный прибор, покрытый толстым слоем пыли. На оштукатуренной стене с проступившими от сырости пятнами был прибит календарь, с которого улыбался пандит Джавахарлал Неру и маулана Азад. На другой стене висел огромный цветной портрет обворожительной и модной Наутан, звезды экрана с огромными серьгами в ушах.

Со всех сторон к магазину стекались узенькие, как щели, улочки и одна пошире, начинавшаяся у Христианского колледжа.

Юсуф сидел за столом на веранде. Ему поручили вести учет проданных продуктов. Взвешивал и отпускал Гирдхарилал-джи, а хромой Джоши подавал гири и вообще помогал ему как мог.

Продукты отпускались утром с семи часов до одиннадцати и днем — с четырех и до семи вечера. Все жители квартала хоть раз в неделю обязательно появлялись здесь. Собирались женщины, мужчины и дети. Слуги и служанки из зажиточных домов, рассыльные, чиновники, находящиеся на государственной службе, полицейские, пришедшие, чтобы получить паек для начальства, мелкие торговцы, имевшие разрешение на продажу своей доли сахара и риса. По вечерам собирались в очереди те, у которых в семьях работали все — и мужчины, и женщины, и дети.

Прямо над столом Юсуфа с потолка свисала электрическая лампочка, в тусклом свете которой ему подолгу приходилось вести бухгалтерию магазина, выписывать причитавшийся этим людям паек. Очень скоро народ приметил, что новый служащий работает допоздна, и если кому случается прийти, когда магазин уже закрыт, то господин Юсуф снова открывает его и выдает положенные продукты. Гирдхарилал неодобрительно относился к этому новшеству и часто ворчал, что он уже немолод и ему не улыбается работать сверхурочно, зато Джоши всегда и во всем помогал Юсуфу и ходил за ним как тень.

Был понедельник. На субботу пришелся какой-то праздник, поэтому магазин был закрыт два дня подряд. Гирдхарилал пришел спозаранку и теперь наводил чистоту. Джоши появился вслед за ним и тоже нашел себе работу. Они были на веранде, когда на их улочку свернула машина. Она медленно объезжала лужи и лавировала между сточными канавами, тянувшимися по обе стороны, пока шофер не взмолился:

— Господин, дальше не проедем.

— Как не проедем? Салим говорил, что он проезжал здесь во время выборов.

— Господин, наверное, ездил на малолитражке, — ответил шофер. — А на этой даже отсюда придется выбираться задним ходом.

— Ладно, я выйду. — Джавид выпрыгнул из машины и стал пробираться к магазину. Как только Гирдхарилал заметил Джавида, он выскочил навстречу и приветствовал его, подобострастно кланяясь, а потом снял с плеча клетчатую тряпку и смахнул ею со стула, стоявшего рядом со столом Юсуфа, мучную пыль.

— Нет-нет, я не буду садиться! — Джавид недовольно сморщил нос и, оглядевшись по сторонам, показал на дверь, ведущую внутрь. Они прошли туда. Он плотно прикрыл дверь, вытащил из кармана бумагу и протянул Гирдхарилалу. Тот достал из кармана потрепанного сюртука очки, нацепил их на нос, прочел бумажку и ответил:

— Хорошо, господин. Сойдет.

— Тогда вечером, так около семи?..

— Ладно, господин.

Джавид повернулся, чтобы идти. Гирдхарилал снова сложил в приветствии руки и, робея, спросил:

— Господин Салим ничего не говорил вам о моем сыне? Мой сын подал прошение…

— Там, кажется, все написано. Почитайте внимательнее. — Джавид бросил на него презрительный взгляд, швырнул на пол окурок и растер его ногой.

Гирдхарилал снова надел очки и осмотрел бумажку с обеих сторон. На обороте было написано несколько фраз. Глаза у старика широко раскрылись от счастья, губы расплылись в подобострастной улыбке.

— Пошли бог счастье господину, для меня это ведь все равно что второй раз родиться. Сколько времени мой единственный мальчик бродил полуголодный, без всякой надежды на удачу. — На глазах у старика показались слезы. Он отвернулся, вытер слезы полотенцем и спросил как мог почтительно:

— Что я могу еще сделать для вас, чем могу служить?

— Достаточно и этого, — ответил Джавид. Он испытывал презрение и отвращение к этому дрожащему старому существу. Джавид толчком распахнул дверь и, выходя наружу, процедил: — Чем он может мне служить… Дурак.

— Дурак? Фу, как невежливо, — услышал он и, повернув голову, увидел Салмана.

Вслед за Салманом вошел Юсуф. Тот изобразил на лице удивление, увидев здесь Джавида в такой ранний час, но не промолвил ни слова. Он прошел прямо к своему столу, положил бумаги в ящик, сел и обратился к Гирдхарилалу:

— Здравствуйте, Гирдхарилал-джи! Вы хорошо сделали, что пришли пораньше. А мы с Салманом заболтались и совсем забыли о времени.

Джавид внимательно посмотрел на Юсуфа и холодно спросил:

— Вы здесь работаете?

— Да, — ответил за того Салман. — Я могу удостоверить, что он здесь именно работает, а не пришел воровать сахар… А вы?

Но Джавид даже не дослушал, он выскочил наружу и побежал к машине. Салман пожал плечами. Юсуф крикнул: «До свидания!» — размахивая линейкой.

К вечеру выстроилась длинная очередь покупателей. Хромой Джоши подтаскивал мешки, ставил на весы гири. Юсуф взглянул на него, отпустив очередного покупателя, и подумал: изобрести бы весы, на которых можно взвешивать такую вещь, как пот человека, а потом и определять твой настоящий, истинный вес и цену… Тогда бы не перевешивали в жизни всякие джавиды. А то на чаше простых людей — ничего, а на чаше джавидов — золото. Где уж тут равняться!

— Гошподин Юшуф! Жапишите паек Джамуна. Двенадцать — муки, девять — очищенного риша, — прошепелявил Джоши.

Юсуф записал, поднял голову и посмотрел на покупателя. Перед ним стоял рикша Джамун. В одной руке он держал продовольственную карточку и грязное полотенце, в другой — несколько мятых бумажек по одной рупии. Он был в коротких штанах из толстой полосатой материи и такой же грубой красной рубахе, разорванной на плече. К этому плечу прильнула крошечная, высохшая как спичка девочка, дышавшая с хрипом — у нее был сильный жар. В той же руке, в которой он держал деньги, была зажата и небольшая сумка из мешковины. В ней было немного картошки и несколько луковиц. Рядом стоял маленький сынишка Джамуна. Жена Джамуна только что родила третьего ребенка и сейчас находилась в благотворительной больнице. Рикша прижал к себе девочку, с трудом наклонился и разостлал на полу полотенце.

— Иж него вышипетша, — заметил Джоши и показал на дыры.

Юсуф взял со стола газету.

— Возьми вот, подстели.

Джамун поднял голову и удивленно посмотрел на Юсуфа. У него на глазах навернулись слезы благодарности. Юсуф отвернулся.

— Подвигайся вперед, братец, — торопили сзади.

Джамун завязал паек в полотенце и с помощью Джоши водрузил узел на голову, показал мальчишке, чтобы тот взял сумку и пошел. Мальчик обратной стороной ладони вытер больные слезящиеся глаза, закинул сумку на плечо, подтянул штанишки и, напевая себе под нос, побрел за отцом.

И пришел он из волшебной страны,

Принес с собой только первую любовь в сердце

И полные глу-бо-кой печали гла-аза-а-а…

Юсуф, склонившись над столом, выписывал и отрывал квитанции. Когда народ разошелся, он взялся за бухгалтерию и долго приводил в порядок отчетность за день. Он и не заметил, как вошла Суман и сколько времени она тут простояла. Когда он поднял голову и увидел ее, то улыбнулся. Суман тоже улыбнулась и спросила:

— Вы сейчас очень заняты?

— Занят, садись. Что будешь получать? Джоши, возьми карточку госпожи.

— Мне надо получить только сахар, но я не тороплюсь, я подожду.

— Уже все получили. Садись.

Суман села на стоявший рядом стул. Джоши подошел, поскрипывая костылем, и нежным, влюбленным взглядом смотрел на Суман.

— Ну как, дашь сахару? — спросила Суман.

— Карточку, — попросил Джоши.

Суман достала карточку, подала ее, а сама продолжала говорить с Юсуфом. Джоши запрыгал на костыле во внутреннюю часть магазина. Он возвратился через минуту, проковылял к Юсуфу и шепотом спросил:

— Гошподин Юшуф, а где большой мешок ш шахаром? — Он был бледен.

Юсуф не обратил на это внимания и рассмеялся:

— Очень большой? Ну, наверно, у меня в кармане.

Но Джоши продолжал серьезно смотреть прямо в лицо Юсуфа.

— Начатый мешок мы роздали полностью еще в пятницу, — напомнил Юсуф. — Осталось два непочатых. Вот и возьми из этих.

— Да их нет там. Ошталша только один шовшем маленький мешочек, — сказал Джоши.

— Что за чепуху ты несешь? Посмотри внимательно. Где-нибудь среди мешков с рисом.

— Нигде нет, гошподин Юшуф. Я шмотрел.

Юсуф встал и пошел на склад. Он пощупал по одному все мешки. Мешков с сахаром не было. Он вернулся к своему столу, сел.

— А где Гирдхарилал-джи? — спросил он.

— Он только что ушел попить чаю, — ответил Джоши. У него дрожали руки, и он уронил костыль. Сухое изможденное лицо пожелтело, в глазах показались слезы. Он смотрел то на Юсуфа, то на Суман. Те молчали.

Наконец из чайной напротив вышел Гирдхарилал. Через плечо у него было перекинуто полотенце в красную клетку, уголком его он вытирал вспотевшее лицо.

Юсуф вытащил из ящика стола конторскую книгу и еще раз внимательно просмотрел все записи о выданных в пятницу продуктах. Два мешка сахару должны были остаться непочатыми.

Гирдхарилал направился было прямо в склад, но Юсуф остановил его:

— Гирдхарилал-джи, подойдите сюда. Когда я в пятницу закрывал магазин, здесь оставалось два мешка сахару, а сейчас я вижу только какой-то узелок. В чем дело?

Гирдхарилал сразу же перешел на крик:

— Я его украл, что ли?!

— Не кричите, — серьезно и очень твердо сказал Юсуф. — Я не говорю, что украли вы. Я просто не знаю, где сахар, Джоши тоже не имеет об этом ни малейшего представления, вот я и спрашиваю вас. Нас здесь всего трое.

Старик посмотрел на Суман, на Джоши, затем, немного поколебавшись, наклонился и что-то зашептал Юсуфу на ухо. Юсуф выслушал и с силой грохнул кулаком по столу. Гирдхарилал испуганно подался назад. Юсуф заговорил, стараясь сдержать гнев:

— Я не стану писать на вас рапорт, потому что вы честно рассказали правду. Так вот. Сию же минуту отправляйтесь, я вам даже дам денег на рикшу, заберите весь сахар и привезите его сюда.

— Но ведь сахар почти никто не берет… — пробормотал старик.

— Какое мне или вам до этого дело? Останется — значит, возвратим на государственный склад или продадим в следующем месяце. Отправляйтесь.

— Вот как… Я продал товар, который иначе прел бы на складе, а вы недовольны… А если я заявляю, что ничего не продавал и ничего не знаю? — снова переходя на крик, поинтересовался Гирдхарилал. — Что вы сделаете?

— Об этом мы поговорим после. Так вы поедете или нет? — Юсуф встал и шагнул к Гирдхарилалу.

Суман обеспокоенно следила за ними. Она еще никогда не видела Юсуфа в таком состоянии. Как только он встал и шагнул вперед, Суман вскочила и вцепилась ему сзади в рубашку. Рубашка выскочила из брюк. Суман смутилась, но не выпустила ее.

— Господин Юсуф, не сердитесь, он все принесет, все вернет.

— Как раз наоборот, — заорал Гирдхарилал, наскакивая на нее. — Кто ты такая, чтобы указывать мне? Неизвестно откуда явилась сюда и перессорила весь квартал! Выходит, я украл сахар? Принесет! Склад закрывает или он сам, или вот тот хромой. Может быть, он сам кому-нибудь сбыл сахар, а в книгах записал, что осталось два мешка. А я должен отвечать, что сахар исчез?

— Шахар был, — сказал Джоши. — Я шам видел два мешка ш шахаром, когда жакрывал в пятницу.

— Видно, он не только хромой, но еще и ослеп вдобавок! — вскричал Гирдхарилал. — Если видел, то тащи его сюда! Видел он… Тоже нашелся тут доглядчик!

— Я уважаю ваш преклонный возраст, но вы переступаете пределы дозволенного, — сказал Юсуф. — Если в течение часа сахар не будет возвращен, я сяду писать рапорт:

Гирдхарилал сник. Но только на секунду. В следующий миг он стал причитать так, чтобы его было слышно на улице.

— Люди добрые, спасите ради бога Рамы. Этот мусульманин убивает меня наповал, он оклеветал меня! Ради махатмы Ганди — спасите!

К магазину потянулись любопытные.

— Что здесь происходит? Что случилось?

— Суман, — сказал Юсуф, — тебе здесь нечего делать.

Но Суман еще раньше решила не оставлять его одного.

На веранду поднялось сразу несколько человек.

— В чем дело? Что здесь случилось?

Гирдхарилал, отступая перед Юсуфом, наткнулся на мешок с рисом и сел на него. Теперь он всхлипывал сидя:

— О боже мой, спасите, добрые люди…

Юсуф выпроводил любопытных и пошел закрыть за ними дверь.

Джоши потянул Суман за подол сари, подмигнул ей и передал бумагу, смятую в комок, показав глазами на Юсуфа.

Гирдхарилал, вытирая слезы, поплелся на склад. Он что-то перекладывал там с места на место.

Юсуф сел за свой стол, взял чистый лист бумаги и принялся писать.

— Что вы пишете? — спросила Суман. — Не пишите рапорт, сперва выслушайте меня.

Но Юсуф продолжал писать. Суман разгладила переданную ей Джоши записку, протянула руку и положила записку на лист бумаги перед Юсуфом.

— Сперва прочтите.

«Господин Джавид, приезжайте сюда сразу, как только получите эту бумагу. Попытайтесь рассказать ему об этом товаре. Ведь для вас он свой человек», — прочел Юсуф и удивленно посмотрел на Суман.

Вместо объяснения Суман перевернула записку обратной стороной.

— Он устраивал на работу сына, — сказала она. — Вот, прочтите.

Юсуф взглянул в открытую дверь склада. Гирдхарилал сидел на полу, прислонившись спиною к стене. Его седые волосы в эту минуту казались совсем белыми, спина согнулась крючком. Он неподвижно смотрел в угол, и Юсуф видел, как старика трясло, точно в ознобе.

— Я не позволю писать на него рапорт, — заявила Суман, и Юсуф не узнал ее голоса.

Она взяла со стола записку, сложила ее и завязала в уголок сари.

— Вам нужно бороться не с ним, а вот с этой бумажкой, — заметила она и добавила, задумчиво глядя в сторону: — Но для этого еще не настало время.

Юсуф молчал. Он не знал, как теперь поступить и что ответить Суман. Она положила руку ему на плечо. Юсуф был так похож сейчас на маленького ребенка, который чем-то раздражен, и упрямится, и все пытается настоять на своем. Она сказала, будто уговаривала маленького:

— Я понимаю, у вас нет другой работы. Но придется вам уйти и с этой, она не для вас.

Она взяла лист бумаги, на котором он начал было писать рапорт, разорвала его и бросила в корзину для мусора, а перед ним положила чистый лист.

— Пишите. Пишите. Что вы не можете здесь работать, — сказала она.

— Но, Суман! — Юсуф не мог скрыть растерянности. — И потом, неужели ты не понимаешь, что я не могу без работы, мне не на что будет жить…

Суман прервала его.

— А что было у меня, когда я бежала из приюта? Лишь вера в то, что я поступаю правильно. Да, именно вера в таких людей, как ваша мама, надежда на таких честных людей, как вы…

Она, как хозяйка, прошла на склад и наклонилась над Гирдхарилалом.

— Гирдхарилал-джи, поздравляю вас, ведь ваш сын нашел наконец работу?

Тот вздрогнул и пристально посмотрел ей в лицо.

Суман сжала губы и, уже уходя, добавила:

— Но… эта сделка очень дорога, очень невыгодна для вас. Вы заплатили слишком много, Гирдхарилал-джи. Это принесет прибыль другим, а вам — одни укоры совести, даже если господин Юсуф и не напишет этот рапорт…

Гирдхарилал уронил голову на грудь.

16

Нафис сидела в своей комнате на диване и пилочкой обтачивала ногти. Она была в зеленых шелковых брюках в обтяжку и белой кофточке, расшитой золотым узором. Дымчато-сизый шарфик, вышитый мелкими серебряными цветками, закрывал шею. Напротив нее, на маленьком столике, стояла открытая коробка с конфетами. Нафис протягивала руку, брала конфету, отправляла ее в рот и снова принималась за пилочку. Рядом с коробкой конфет лежал свежий номер журнала «Женщина и дом».

Напротив сидел Салман и покачивал ногой. Нафис пододвинула к нему коробку:

— Бери!

— Я сказал, в рот их не возьму. Сперва ответь на мои вопросы.

— Это же твои любимые конфеты. Бери, пока я не съела.

— Будь же серьезнее, Нафис! Неужели ты и жизнь принимаешь вот за такую конфетку?

— Тебе идет быть серьезным, — сказала Нафис, довольно причмокивая.

— Дело такое.

— Ничего серьезного, — беспечно откликнулась Нафис. — Просто ты умеешь беспокоиться по пустякам. И потом, если, как ты говоришь, надо считаться с его самолюбием, пусть и он считается с моим…

— Выходит, ты готова бросить Юсуфа из одного ложного самолюбия? Готова пожертвовать вашей любовью с детских лет и годами дружбы?

— А что мне остается делать — упасть ему в ноги и умолять, чтобы он женился на мне? Его самолюбие — оправданное, а мое — ложное. Ловко у вас получается! — Нафис начинала сердиться.

— Но ведь он же сделал тебе предложение. Его мать приходила сама, и не один раз. И он тоже бывал здесь, и ты давала понять, что любишь его, что он нравится тебе… Признайся — ведь любишь? — другим, теплым голосом спросил он.

Нафис протянула руку, взяла еще конфету, отправила ее в рот и промолчала.

— И разве ты не замечаешь, что каждый раз как он приходит, здесь обязательно заводят разговор, который заставляет его страдать, обижает его. Ему всегда дают понять, что до тех пор, пока у него не будет состояния, все его достоинства, все добродетели, способности не будут приниматься в расчет. Только поэтому он почти перестал здесь бывать.

— Но ведь все это мама. В чем тут моя вина? Пусть не обращает на нее внимания…

— Хорошо придумано! — возмутился Салман. — Ты живешь в джунглях? Если он придет к тебе, он придет в твой дом. А ты до такой степени подавлена родительской волей, что ни жестом, ни словом не дашь понять, что, оскорбляя Юсуфа, оскорбляют и тебя. И вот теперь я спрашиваю: где же твое самолюбие, о котором ты так заботишься? Понимаешь ли ты хоть значение этого слова или повторяешь понаслышке.

— Где мне понять, — обиделась Нафис. Она взяла еще одну конфету и принялась ее ожесточенно грызть. Салман встал, закрыл дверь и присел около Нафис на подлокотник дивана.

— Неужели ты поймешь это только тогда, когда на твою шею наденут петлю из богатств этого Джавида?

Нафис с удивлением посмотрела на него:

— Салман, что ты болтаешь?

Салман вскочил.

— Так, значит, он влюблен в тетушку? Может быть, он полюбил меня или стал преданным учеником и последователем дядюшки? Нафис, он занят лишь тем, что расставляет сети, в которые ты когда-нибудь угодишь! Да и ты сама для него не такая уж важная добыча, ему нужны твои деньги, пойми это наконец.

Салман в сердцах плюнул в открытое окно, достал из кармана брюк пачку сигарет, вытащил одну, обламывая спички, стал прикуривать.

— Салман, ты к делу и не к делу ругаешь других, злишься, неистовствуешь. Я никогда даже не задумывалась над этим…

— А над чем ты когда-нибудь задумывалась? — вскричал он. — Расскажи мне, я хоть буду иметь представление.

Нафис молчала.

Это молчание бесило Салмана. Он прошелся из угла в угол, затянулся сигаретой, снова сел и заговорил наставительно:

— Нафис, подумай наконец, ради бога. Иначе ты накличешь на себя большие неприятности в жизни. А мозг тетушки работает именно в этом направлении.

— Салман, лучше не касаться того, что говорит мама. В конце концов, я не отвечаю за то, что думает или делает она, — недовольно ответила Нафис и отвернулась, и Салман заметил, что ее глаза наполнились слезами.

— Трудно с тобою — стоит завести серьезный разговор, ты тут же начинаешь плакать…

В дверь постучали.

— Кто там? — раздраженно крикнул Салман.

— Вас зовет госпожа, — послышался голос Гафура.

— Иду. Помни, наступит день, когда этот Джавид…

В дверях он столкнулся с Суман и умолк.

Он стоял неподвижно и, не отрываясь, смотрел ей в лицо.

— Простите, я… ухожу.

Суман улыбнулась его растерянности. Ей польстило его замешательство, причиной которого была она сама.

— Я пришла немного раньше обычного. Извините, я прервала вас… — Она вошла, села на тахту около шкафа и протянула руку за танпурой, показывая, что готова начать урок. Она слышала, как Салман упомянул имя Джавида. Что они говорили о Джавиде?

Нафис сидела надувшись. Салман остался у двери.

— Господин Салман, — сказала Суман, — не хотите ли вы послушать, как играет Нафис? Вы даже не знаете, каких успехов она добилась за это короткое время.

— Откуда мне знать, — усмехнулся Салман. — Во время уроков вы наглухо запираетесь.

Суман пристально взглянула на него. Неужели он все время, пока они занимались, бродил поблизости? Он даже пытался войти к ним? Иначе откуда ему знать, что дверь бывает закрыта?

— Сегодня я не буду петь, — сказала Нафис. — Спойте что-нибудь вы. — Нафис потянулась, зевнула и подобрала под себя ноги.

Салман вернулся и сел рядом с Нафис.

Вместе с дрожащей мелодией, родившейся на струнах танпуры, послышался голос Суман. Она пела о девушке, которую стыд перед людьми удерживает от свидания с любимым, и Салман слушал как зачарованный.

Эта женщина в белоснежном сари — Суман? Или чудесное творение других миров, чистое и чарующее существование которого утверждал каждый такт мелодии; на опьяненных музыкой глазах которой поднимались и опускались густые ресницы, будто пытались высказать всю свою беспомощность и стремление, словно говорили: я стремлюсь к тебе, мой любимый, но стыд перед людьми удерживает меня… Салману захотелось крикнуть, широко раскинуть руки и крикнуть: «Суман, тебе не нужно стыдиться, смелее, Суман, входи прямо в мое сердце»…

Послышалось шарканье ног, обутых в домашние туфли, и Суман перестала играть. Салман насторожился. Нафис на диване вытянула шею и внимательно смотрела на дверь.

В комнату вошла госпожа.

Суман встала и положила танпуру. Госпожа чуть заметно кивнула ей и тут же обратилась к Салману:

— Салман, тебя не дозовешься. Я еще за завтраком велела тебе сходить в Аминабад и купить фрукты… На слуг ни в чем решительно нельзя положиться. А ты до сих пор прохлаждаешься здесь… А почему Нафис надулась?.. Держи вот десять рупий и иди побыстрее… Я спрашиваю — почему у Нафис такая кислая физиономия? Нездоровится? Не болит ли голова, дочка? Сколько я тебе дала? Десять? Держи вот еще — одиннадцать, двенадцать… Нет, это бумажка в две рупии! Значит, тринадцать, четырнадцать, держи еще — пятнадцать… Нилам! Ума не приложу, что сталось с этой Нилам после поездки в Найниталь. Эй, Нилам! Принеси-ка корзинку для фруктов! Я ведь говорила, что на слуг решительно нельзя положиться. Да смотри, Салман, выбери манго получше…

— Получше? В эту пору… — Салману совсем не хотелось идти, — где же найдешь в эту пору хорошие манго? Лучше пришлите сюда Кхуджри, я дам ему записку к Атаулле. Он пришлет самые лучшие.

— Так ты едешь или нет? Или я отошлю машину… По-моему, дочка, тебе надо лечь в постель… Вот, возьми корзину… Если увидишь яблоки, тоже прихвати. Нилам, шкаф вымыла? О чем это я говорила? Ах да. Ты приляг, дочка. Нилам, я тебя спрашиваю — вымыла шкаф? Ну что ты уставилась на меня?

— Да, госпожа, — шепотом ответила Нилам и вышла. Суман заметила, что лицо девушки совсем пожелтело, под глазами появились темные круги, а руки дрожали.

Салман взял корзинку и, укрывшись за мощной фигурой тети, с тоской посмотрел на Суман. Он поднял руку и попрощался с нею. Суман опустила глаза.

Госпожа села на диван. Она и не собиралась уходить. Не обращая внимания на Суман, будто той и не было здесь, она наклонилась над дочерью.

— Я с самого начала была против этих уроков пения, — сказала она. — У тебя и так слабое здоровье. Стоит что-нибудь сказать Юсуфу, как ты готова забыть обо всем на свете… Навязал тебе это пение…

— Оставьте, мама! — поморщилась Нафис. — Ничего он мне не навязывал. И здоровье у меня, как у всех.

Ответ Нафис несказанно обрадовал Суман.

Госпожа приподняла брови. Нафис никогда так не разговаривала с ней. Не хватало только, чтобы она открыто стала защищать Юсуфа, да еще при посторонних.

Она покосилась на Суман и пошла к двери.

— Делай что вздумается. Пой, танцуй… А сляжешь — знать ничего не захочу, пусть тебя твой Юсуф лечит. Гафур! Где этот Гафур? Принес из магазина шелковых тканей совсем не тот счет. Перестал смотреть, что ему там пишут. Гафур! И этот исчез? В этом доме каждый чувствует себя падишахом, не меньше… — И она удалилась.

Суман подсела ближе к Нафис и ласково спросила:

— Вы чем-то взволнованы?

— Все ругают меня. Все. А что я им сделала? — Она достала из сумочки надушенный платок и, закрывшись им, разрыдалась.

— Нет, не все. — Суман ответила ей серьезным тоном. — С вами ссорятся только ваши друзья. Другие будут всегда и везде поддакивать вам, льстить и говорить только приятное…

Нафис взглянула на нее мокрыми от слез глазами.

— У меня нет друзей.

— Вы сердиты, — улыбнулась Суман, — в вас говорит раздражение, а в душе вы сами знаете, что по крайней мере одного человека вы можете назвать своим другом… Господина Юсуфа, например. Разве нет?

— Да, вы знаете господина Юсуфа лучше, чем кто бы то ни было из нас, — раздраженно заметила Нафис. Она подчеркнула это слово: «господин».

Суман встала с тахты и пересела на стул. Теперь они сидели друг против друга. Суман заговорила со всей твердостью, на какую только была способна:

— Будь на моем месте любая другая женщина, намека, который скрыт в ваших словах, было бы достаточно, чтобы навсегда порвать с вами. Но я дочь таваиф, дочь «подруги богатых мужчин»… Слушать брань и намеки женщин из благородных семей, сносить пощечины их упреков было написано мне на роду. Но я пришла к вам с целью и, до тех пор, пока не достигну своего, я не оставлю вас в покое, что бы вы мне ни говорили.

Нафис молчала. Эти слова Суман только усилили ее смятение. Ей казалось, что Суман и Юсуф плетут нити какого-то заговора против нее, мать и Джавид хотят ее запутать; то вдруг она почти ощутила стену, которой Салман и Суман хотели оградить ее от окружающих. Зачем? Кто из них прав, чьи слова справедливы, кто ее доброжелатель и по какому из подсказанных путей идти? А может быть, надо выбрать совсем другую дорогу?

Она молчала. Суман набралась храбрости:

— Я хочу предупредить вас об опасности. Никто в вашем доме не представляет ее себе так хорошо, как я. Я вижу, что между вами и господином Юсуфом хочет встать лицо, для которого ваше существование, ваша личность сами по себе не представляют никакой ценности, Этот человек видит лишь ваши деньги. Он думает лишь о том, как на деньги, вырученные от продажи украденного в магазине нормированных продуктов сахара, получить лицензию на экспорт или как с помощью вашего папы нажить состояние… Но он еще хуже. Это тот, чья профессия — поставлять богачам бедных и беспризорных женщин… Я говорю так потому что знаю его.

Она говорила совсем тихо, от злости и негодования у нее пропал голос, ей не хватало дыхания.

Нафис широко раскрытыми глазами смотрела на нее и внимательно слушала. Откуда она знает, что происходит в их доме? Ей рассказывает Юсуф?

— Это Юсуф просил вас передать мне все это? То через Салмана поучает меня, то через вас… Отчего он сам ничего не скажет? Чтобы помешать Джавиду, он рассказывает посторонним о наших семейных делах?.. Передайте ему, что это неделикатно…

Суман прикусила губу. Смолчать? Нет! Она не выдержала и невольно повысила голос:

— Помолчите-ка, госпожа Нафис. Мне вы можете говорить что угодно, но ни слова плохого о Юсуфе. Простите меня. Вы получили ученую степень, понимаете науки, а вот когда надо понять человека — вы совершенная невежда. Гордыня богатства совсем ослепила вас, вы смотрите в упор и не можете отличить человека от животного. — Она встала. — Обучение вас музыке было лишь предлогом пробраться сюда и предупредить вас. Я не считаю нужным объяснять, почему я так поступила. Это даже не милосердие. Я считала это своим долгом, и я его исполнила. А что касается господина Юсуфа. Судьба бросает к вашим ногам жемчуг, а вы топчете его. Мне жаль вас…

Нафис вспыхнула:

— Кто дал вам право так разговаривать со мной в моем доме? Почему вы вмешиваетесь в мою жизнь? Знаете вы Джавида или нет… — у нее перехватило дыхание, — уходите, сейчас же уходите!

Суман взяла с тахты свою старую черную сумку.

— Я молю бога лишь о том, чтобы вам никогда не пришлось узнать Джавида так, как знаю его я. Меня удивляет только одно — как такой умный человек, как Юсуф, мог полюбить такую куклу! — И упавшим голосом добавила: — Но до сих пор никто в мире не знает, почему кто-то кого-то любит… — Она отдернула занавеску на двери и вышла.

Нафис осталась одна. Ей совсем не хотелось, чтобы Суман ушла. Слова сами сорвались у нее с языка. Она бросилась за Суман, но увидела только мелькнувшее у ворот белое сари. Нафис вернулась к себе, упала на тахту и, уткнув голову в подушку, зарыдала.

В дверь постучали.

— Это я, Гафур, — послышалось из-за двери. — Приехал господин Джавид. Госпожа зовет вас в гостиную.

— Скажи, пожалуйста, что у меня болит голова. Я… я лежу… в постели. Ладно, скажи, что я сейчас приду.

Она заставила себя встать и пошла в ванную умыться.

17

Воздух в сезон дождей так неподвижен, что с ним не в силах справиться даже вентилятор.

Джавид встал с постели, прибавил на регуляторе скорость вращения вентилятора, закурил и принялся шагать по комнате.

Все шло точно по плану, и теперь эта Нилам спутала все его карты. Лекарство не помогло. Вчера она поймала его у ворот и заявила, что если он Ничего не придумает, то она покончит с собой. Она не плакала даже, а просто заявила о своем решении и удалилась, задрав кверху нос. Даже не выслушала его. Хорошо, если б только покончила с собой. Так ведь проговорится кому-нибудь. Но что она может сказать? Сама же и влипнет в историю. Кто ей поверит? Госпожа? Ни за что. А Нафис? О, если эта что-нибудь заподозрит, то шума не избежать. И еще этот Салман вертится вокруг…

Он злился на Салмана. Не родственник, не друг, а лезет во все их дела. Юсуф теперь не в счет — от него почти удалось избавиться. Он сам вышел из игры. Но Салман… Откуда только свалилось это божье наказание.

И вдруг ему стало даже жаль Юсуфа. В сущности, честный и терпеливый парень. «Какой бы ни был, — одернул Джавид себя, — он стоит на пути и придется его отодвинуть». Стоит, правда, задуматься и над тем, почему Нафис так легко шла на разрыв этой старой помолвки. Неужели она способна так скоро забыть человека? Или это только временное охлаждение? Если б только знать наверняка. Вдруг она по-прежнему любит Юсуфа? Может, она хочет только разжечь его ревность? Иногда кажется, что она вообще никого не любит.

И чего здесь торчит этот Салман? Почему он не возвращается в свой Канпур?.. Да, Канпур. Надо съездить в банк и получить по чеку этого канпурского Чампалала-джи. Сегодня же. Какая-нибудь неприятность — и плакали две тысячи рупий… — Джавид усмехнулся: — «"Компания"… Ни один из компаньонов не доверяет другому». Чампалал-джи доволен. Он написал, что товар очень понравился. Он с радостью заплатит две тысячи рупий. Да и как не радоваться! Такая красотка! А вот Суман была еще красивее. Куда она исчезла? До чего осторожна и хитра, и следов не найдешь. Недавно Нафис сказала, что учится петь у какой-то девушки, которую тоже зовут Суман. Этот Салман тогда, как нарочно, не дал ей досказать, полез в разговор со своими рассуждениями о выборах. Хотя, как она могла забраться сюда, в этот фешенебельный район?

Ах, покончить бы поскорее со всем этим, жениться на Нафис и уехать куда-нибудь далеко. А года через три-четыре можно бы и вернуться. К тому времени все затихнет. Почему она никак не может решиться, эта Нафис? Почему? Все зло — в этом Салмане, это он сбивает ее с толку. Надо выдворить его отсюда. Он больше всех настраивал Нафис против поездки с отцом в Бомбей. Она ведь чуть было не согласилась. Госпожа почти уговорила ее, это Салман все испортил.

Письмо, которое наваб-сахиб обещал прислать оттуда Шадилалу-джи о плане поставок сахара, до сих пор не пришло. Все это начинает беспокоить. Может быть, еще придет — ведь тот твердо обещал. Ничего страшного пока не произошло…

В наружную дверь постучали.

— Возьмите письмо. Принесли от Шадилала-джи.

Он вздрогнул. Ну вот, а он беспокоился. Все идет прекрасно.

Он смял сигарету в пепельнице и пошел открывать. Письмо подсунули под дверь. Он поднял конверт и вернулся в комнату. Спокойно опустился в кресло, вытянул ноги и, напевая про себя, принялся за письмо. Прочитав первую же строчку, он выпрямился.

«Я уже давно подозревал, а вчера в профилактории доктора Чадхи мне подтвердили, что Сохни заразилась дурной болезнью. Ее определили в здешнюю лечебницу и записали, что у нее нет родственников. Но она угрожает нам разоблачением. Вечером буду у тебя. Сейчас отправляюсь в Канпур, чтобы устроить ее там в какую-нибудь частную больницу. Ради бога, придумай что-нибудь».

Письмо было без подписи, но и так ясно, что оно от Шадилала. Перед глазами Джавида заплясали красные и желтые искры. Он попробовал встать — кружилась голова. Он все-таки взял себя в руки, встал, прошелся по комнате, жадно затягиваясь сигаретой. Немного успокоившись, он вышел в ванную, умылся, напудрился, смочил шею одеколоном. Потом вывел из гаража машину и помчался к Нафис.

18

Суман проходила мимо мастерской драпировщика, когда со стороны Хазратганджа показалась голубая машина с красными колесами. Она с воем проскочила мимо, но человек за рулем, очевидно, узнал Суман или спутал ее с кем-нибудь, потому что дважды обернулся и посмотрел на нее через заднее стекло.

Со Стейшн-роуд на улицу Пяти Особняков свернул еще один автомобиль.

У центрального почтамта шофер хотел прибавить скорость, но сидевший сзади Салман тронул его за плечо:

— Остановите. Я выйду здесь.

Он вышел и, сильно хлопнув дверцей, сказал:

— Поезжайте, машина нужна дома. Фрукты передайте госпоже. Здесь тридцать штук манго и дюжина яблок.

— А вы? Как вы будете добираться в такую жару? — спросил старик шофер.

— Аллах поможет. Помолитесь за меня.

— Если вы на несколько минут, я подожду, — предложил шофер. — Господину машина понадобится только после двух.

— Здесь у меня дела не на несколько минут. На всю жизнь! — пошутил Салман. — Да и какая жара? Для меня это все равно что лунный свет — ничуть не греет.

Шофер ничего не понял, нажал на газ и отъехал.

Салман быстро зашагал в другую сторону. Он несколько раз обернулся на ходу и, окончательно успокоенный, пошел медленнее. У кондитерского магазина Чаудури он перевел дыхание, достал из кармана брюк платок и, вытерев лоб, хотел перейти улицу, но переход закрыли, чтобы пропустит! транспорт. Из-за сильного движения нельзя было рассмотреть, что происходит в переулке напротив. Нетерпеливо переступая, Салман выругался: «Damn your traffic!»

Старик, прижимавший обеими руками к груди рулон ткани и нечаянно толкнувший Салмана, вздрогнул, отошел в сторону, на секунду задержал на Салмане взгляд и, что-то бормоча себе под нос, зашагал дальше.

Салман достал сигарету, закурил. Движение стало меньше, и он разглядел на другой стороне улицы белое сари. Ясно, она направляется к автобусной остановке. Ну конечно, отсюда автобус идет в сторону Вазирганджа.

Он перешел улицу.

Суман прошла мимо, совсем рядом, но не заметила его.

— Алло, Суман! — потихоньку окликнул он.

Она замедлила шаг, но не остановилась. Будто подумала, что ей это просто послышалось. Она подняла голову, поправила на плече ремешок сумки и пошла дальше.

Салман молча шел за ней.

— Алло, Суман! — чуть слышно повторил он.

Она сделала еще несколько шагов, остановилась, прислонилась к фонарному столбу и закрыла глаза.

— Вы? Ведь вы отправились за фруктами? — тихо проговорила она не оборачиваясь.

— Фрукты теперь уже дома. Мне достался лишь один плод. Плод моего терпения.

— О чем вы? — спросила Суман и повернулась к нему.

— Вот так, — сказал он. — Давайте посидим где-нибудь. Вы выглядите усталой.

— Да, я устала, и мне хочется пить. — Суман провела языком по пересохшим губам и посмотрела на Салмана. Почти детская беспомощность — больше ничего не было в ее взгляде.

Салман вздрогнул. Ему захотелось заключить Суман в объятия, приласкать, подбодрить, помочь ей. Но он только сказал:

— Вот харчевня напротив. Выпьем чего-нибудь холодного. Я тоже устал. Идем?

Они прошли в отдельный кабинет. Салман сел напротив Суман.

— Как хорошо, что я встретил вас, — сказал он. — Вам стало нехорошо, закружилась голова?

— Да, какие бывают совпадения, задумчиво ответила Суман. — Это от жары кружится голова, — сказала она.

Салман рассмеялся в душе. Совпадение! Да он чуть не задохнулся, пока добежал сюда. Совпадение… Пусть будет так. Замечательное совпадение.

Официант кашлянул. Суман подняла голову. В этот ресторан она заходила с Юсуфом, но тогда они сидели в общем зале. Никому не нужно было ни покашливать, ни стучаться. Не было и опущенной шторы, все происходило на глазах у других. Сегодня впервые в жизни она сидела в закрытой комнате наедине с мужчиной. С Юсуфом они говорили без умолку, а сейчас она даже не знала, что сказать. Она сидела молча, смущаясь в непривычной обстановке.

Салман сделал заказ и повернулся к ней.

— В такой зной рискованно отправляться на прогулку, да еще пешком.

— Ничего страшного, — ответила Суман. — Я хожу в любую погоду. Не растаю… А обеспокоена я совсем другим… Сегодня я поссорилась с Нафис, — сказала она после небольшой паузы.

Она подумала, что Салман будет ошеломлен, встревожен. Но ничего подобного не случилось. Он обоими локтями оперся о стол, сцепил вместе пальцы рук, положил на них подбородок и спросил:

— Правда? И насколько серьезно? По вашему лицу ничего не скажешь. Вот пойти бы сейчас домой и взглянуть на физиономию Нафис.

Суман усмехнулась.

— Видите, получилось так, что…

Отодвинулась штора, официант внес на подносе два стакана апельсинового сока, бутерброды и что-то горячее.

— Я не хочу есть, — сказала Суман. — Спасибо.

— А я вот проголодался. Держите. — Салман протянул ей стакан с соком.

Суман мешала сок ложечкой и смотрела в стакан. Друг за другом красивым веночком в соке кружились лепестки жасмина. Она взяла стакан. Вздохнула и поднесла к губам.

— Суман, помнишь то день, когда ты шла к гаражу, а я копал грядку под саженцы жасмина? Тогда сказал еще про гранатовое дерево и джинов. Помнишь?

— Конечно, — ответила Суман.

Он отпил глоток.

— Вот и сегодня… Сегодня утром, я, как тогда, копал грядку и вдруг вижу — на самой высокой ветке граната раскрывается огромный бутон… Представляешь себе, преогромный бутон.

— Преогромный бутон, — повторила Суман. — А дальше?

— Бутон раскрывается прямо на глазах, и из него выходит… пери. Настоящая живая пери.

— А потом? — Суман заулыбалась. — Выходит пери…

— И так она мила и прекрасна, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Пришлось мне поверить всему, что я слышал о пери, начиная с детства и кончая сегодняшним днем. Мне очень хотелось поговорить с ней, но я немного смутился, да и пери говорят только на своем, особом языке. Вот я и подумал: а вдруг она не поймет мою речь или рассердится, если поймет неверно. Поэтому я и промолчал. Но я смотрел на нее такими влюбленными глазами, что она все равно поняла без слов, так как потом сама сказала мне…

— Сказала? Пери умеют говорить человеческим голосом? — Суман звонко рассмеялась.

— Да, и даже идущим прямо в сердце. Она сказала: «Салман, как мне добраться до тебя? Я очень хочу этого, но стыд перед людьми удерживает меня». И тогда я…

Суман больше не смеялась. У нее беспокойно забилось сердце, она зарделась, стакан, который она держала в руке, дрожал, а пальцы другой руки нервно забегали по столу.

— И тогда я подумал… — приглушенно повторил он, но волнение не дало ему закончить.

Он порывисто протянул руку и положил ее на руку Суман.

— Суман!

Суман потянула свою руку, но он не отпускал ее. Он поставил стакан с соком, и теперь обе его руки держали руку Суман.

— Не вырывай ее, признайся, что любишь. Мне так хочется верить, что я не ошибся.

Он приковал ее к себе взглядом, и ей стало страшно. Глаза или два бездонных синих озера: она видела, как тонет в них, но на дне озер виднелась не смерть, а неясный силуэт жизни. Что за удивительные глаза, в которых сразу видны и приказ, и просьба, которые казались очень сильными и в то же время такими слабыми, будто, взгляни в них Суман построже, и они тут же готовы сдаться ей.

— Нет, нет, Салман. Нет, я не люблю вас, с чего вы взяли? Вы ошибаетесь, вы не так меня поняли… — И, сжав губы, она отвернулась.

Салман схватил ее за обе руки и не выпускал их.

— Даже ложь, слетающая с этих уст, мила. — Он протянул руку и повернул к себе подбородок Суман. — Посмотри на меня. Ведь любишь?

Из глаз Суман катились слезы.

— Разве у меня есть право на любовь? — Она помедлила и горько добавила: — Вы, наверное, не знаете, кто я…

— Знаю, — просто ответил Салман. — Не надо.

Суман насторожилась и внимательно посмотрела на него.

— Нет права на любовь… — повторил Салман. — Разве можно начинать жизнь с таким похоронным настроением? Ну же, Суман!

Она попыталась улыбнуться.

Салман успокоился. Он отпустил ее руки, взял свой стакан, отпил несколько глотков и принялся за еду. Когда он снова взглянул на нее, то увидел, что она плачет.

— Суман, — он ласково потрепал ее по руке. — Я видел, как хнычут светские дамы, когда им приходится столкнуться с какой-нибудь неприятной неожиданностью. Так они ни на что другое и не способны. Я впервые вижу, как плачет умная, трудолюбивая женщина.

Суман молчала.

Салман наклонился к ней и мягким голосом продолжал:

— Зато я увидел, как сверкают на лотосе капельки росы, Суман! Если б ты знала, какие у тебя красивые глаза.

Она все молчала. Салман снова взял ее за руку.

— Суман, мы любим цветы за их аромат и чистоту, за краски и нежность, за волшебство и изящество. Кому, очарованному ими, придет в голову интересоваться, на какой почве они выросли?

Она улыбнулась, но из ее глаз продолжали катиться слезы. Она вытирала их концом сари.

— Я знаю, и другие могли говорить тебе то же самое. Я и не рассчитываю, что ты мне поверишь на слово, что ты тут же примешь мою любовь. Я только хочу, чтобы ты дала мне возможность доказать ее. Не надо плакать. Иначе не хватит слез для расставания. — Она непонимающе посмотрела на него. — Мне тоже будет стыдно, — продолжал Салман, — люди скажут: какая у тебя жена — даже слезинки не пролила, отправляясь в дом свекра.

— Жена, — прошептала Суман так тихо, что Салман не услышал. Он достал платок из кармана, чтобы вытереть ей слезы, но она сама смахнула их краем сари и улыбнулась.

— Вот теперь хорошо, — заулыбался Салман и, проследив за ее взглядом, увидел, что Суман посмотрела на его ручные часы. Он прикрыл часы рукой и жалобно попросил: — Не смотри на часы. Говорят, будто в раю нет времени.

— Уже половина второго. Позвольте мне уйти.

— «Позвольте уйти?» — зачем ты так, Суман. Я провожу тебя. Только подожди минутку.

Он вышел расплатиться, и когда вернулся, Суман уже ждала его. Он посмотрел на нее влюбленным взглядом, потом неожиданно шагнул к ней и сжал в объятиях.

Суман и не пыталась освободиться, но головы не подняла. Он вдыхал аромат ее густых волос.

— Помнишь, когда ты пришла, я перебирал абрикосы. Ты исподтишка следила за мной. Ведь правда? Ну посмотри, пожалуйста, теперь посмотри в глаза.

Суман подняла голову. Глаза Салмана были совсем близко, и сердце больше не слушалось ее. Она обеими руками обвила шею Салмана. Он еще крепче сжал ее в объятиях.

— Какой маленькой становится женщина в объятиях мужчины, я и не знал, — прошептал он.

Он прижал кисти рук Суман, обхватившие его шею, и сказал:

— Теперь ты расскажешь мне много, чего я не знал до сих пор. Я тоже расскажу тебе все, чего ты, может быть, не слышала от других. Мы будем крепко держаться друг друга, и жизнь откроет нам такие тайны, о существовании которых мы даже не подозревали…

Он прижал ее руки к своей груди, приложил к глазам, поцеловав, отпустил.

— Пойдем, — тихо позвал он.

Суман тихо пошла к выходу. Он приподнял портьеру, пропустил Суман вперед и вышел вслед за ней.

19

Суман подвинула ему стул, но Салман сел на кровать и какую-то минуту осматривал ее жилище.

Джоши ушел на работу. Мину играла на веранде и расплакалась, как только увидела Суман. Суман открыла дверь, девочка вошла и тайком поглядывала из-за занавески то на Салмана, то на Суман, теребя подол своего платьица. Суман достала с полки кардамон, зерна аниса, лущеный горох, кокосовый орех, положила все это на поднос и подвинула к Салману. Он потянул ее за руку.

— Садись рядом. Пригласи и эту госпожу. — Он показал на Мину. Суман села на стул рядом с кроватью, поманила Мину и посадила к себе на колени. Она пригладила ей волосы и сказала:

— Это моя дочь, Мину.

Она нарочно сказала «дочь», а сама исподтишка наблюдала за Салманом. Он воспринял это спокойно и просто.

Бросив в рот зерна кардамона, он лишь заметил:

— Прекрасно. Значит, вместе с женой мне досталась взрослая дочь. Отдадим ее учиться в хорошую школу.

Это совсем сбило ее с толку.

— Салман! Да знаете ли вы, что я никогда не была замужем?

— Знаю, — вполне серьезно ответил Салман. — Чужими женами я не интересуюсь, хочу создать свою семью, а не разрушать чью-то.

— Но… но… Вы даже не спросили, откуда эта девочка…

— Я задаю лишь вопросы, относящиеся к делу. Например, я спрашивал: любишь ли ты меня или нет?

Суман покраснела и улыбнулась.

— А если кое-кто захочет подарить мне свою дружбу, он расскажет остальное и без моих вопросов.

Он молча жевал зерна кардамона. Суман неожиданно поднялась и взяла с полки толстую книгу. Она вынула из книги конверт, не говоря ни слова, подала его Салману, а книгу бросила на кровать.

Салман задумчиво ерошил волосы Мины. Он взял конверт из рук Суман спокойно, так, словно уже давно знал, что Суман встанет, отыщет конверт и отдаст ему.

В конверте лежали две фотокарточки. Одна — групповая. Несколько женщин и трое мужчин. Один из мужчин — глубокий старик в гандистской шапочке из кхаддара, в рубахе и дхоти. Обеими руками он опирался на толстую палку. Салман сразу же узнал его. Это был тот старик, который тогда, в яхт-клубе, в Найнитале, говорил, что мандат от Конгресса должен был получить Мангал, а его вручили совсем другому.

Слева от старика сидел господин с огромными усами, одетый во все белое, и тоже в гандистской шапочке. Видно, он только что набил за щеку большую порцию бетеля. Эта был господин Шадилал, Салман видел его у тетушки на каждом званом обеде, около него постоянно увивался Джавид. Господина справа от старика, одетого в ширвани и широкие брюки, сшитые по алигархской моде, Салман не знал.

По обе стороны от мужчин сидели женщины. За этой группой стояла Суман и еще девушка изумительной красоты. Она была, очевидно, постарше Суман и казалась намного светлее.

На другой карточке были только Суман и эта девушка. Они что-то процеживали через марлю в посудину и весело смеялись. Фотография была четкая, хорошо проработанная, они были сняты крупным планом. Салман долго рассматривал фотографию, быстро перевел взгляд на Мину и тут же повернулся к Суман:

— Дай мне, пожалуйста, стакан воды.

Пока Суман наливала в углу воду из кувшина, он сунул карточку в карман, а групповую — в конверт и положил его в книгу.

Он взял у Суман стакан, поблагодарил и протянул ей книгу:

— Возьми, очень интересные фотографии.

Суман посмотрела, там ли конверт, захлопнула книгу и поставила на полку.

20

Когда Салман, насвистывая, вошел в столовую, стол был еще накрыт, хотя все уже отобедали. Госпожа пошла ополоснуть руки. Подруга Нафис осторожно вытирала полотенцем лицо, боясь размазать помаду на губах. Нафис ела манго. Салман направился к ней и сел рядом.

— А мне ты разве ничего не оставишь?

Госпожа услышала его голос.

— Где это ты пропадал, Салман? — И, не дожидаясь ответа, стала громко полоскать рот.

— Где это ты пропадал? — повторила она, входя. — Прислал фрукты, а сам исчез. Подай полотенце, что ты смотришь на меня?! — прикрикнула она на служанку.

Та сняла с плеча полотенце и подала госпоже.

— Надо было сдать заказное письмо, — ответил Салман, накладывая себе на тарелку салат.

— Не ври уж! — ухмыльнулась Нафис. — Полдня отправлял заказное письмо. Сказал бы правду — ел мороженое в «Кволити».

— Много ты понимаешь, — огрызнулся Салман с полным ртом. — Это у тебя одно мороженое на уме. А мне нужно было сделать заказной запрос. А если такой запрос посылается в далекий адрес, то и оформлять его дольше. Надо подумать над тем, над другим, вот и приходится порядочно побегать…

— Ты бы мог поручить шоферу и не бегать, — сказала госпожа. — А теперь будешь есть холодный обед. Эй, Шукур, — окликнула она служанку, — поди подогрей рис.

— Не мог, — сказал Салман. — Ничего бы шофер не сделал. Там было необходимо личное присутствие, лично опечатать, застраховать пакет. Да стоит ли об этом распространяться? Сам я горячий, обед и холодный сойдет. Гафур, воды!

Гафур налил стакан воды и поставил его перед Салманом.

Салман залпом осушил его, тронул за рукав Нафис и показал глазами:

— Твоя подруга?

— Да, — ответила Нафис. — Недруг ведь не станет обедать с нами за одним столом.

— Еще как станет, только будет выбирать кусочки побольше и пожирнее.

— Опять ты за свою болтовню, — поморщилась Нафис, бросила на тарелку недоеденное манго и встала. Салман схватил ее за подол.

— Куда? Ты обещала угостить меня манго.

Нафис подошла к корзине, выбрала самое лучшее и показала ему:

— Для тебя самое крупное, — и стала разрезать манго.

Госпожа села на тахту, объявила:

— Салман, я написала твоему отцу, что наваб-сахиб уехал в Бомбей и что я не отпущу тебя домой, пока он не вернется.

О большем Салман сейчас и мечтать не мог.

— Правда? Наша тетушка несравненна, клянусь этим вкуснейшим манго! — И он прошептал так, чтобы слышала одна Нафис: — Считай, что теперь я надолго стал лагерем в Лакнау. В Канпуре от меня, наверное, давно отказались. Еще одно манго, Нафис!

— Возьми сам, — устало отмахнулась Нафис. — Надоело за тобой ухаживать.

— Постой, — остановил ее Салман. — Я съел всего три. Разве ты не знаешь, что три дают только недругу. Индийская женщина, и не знаешь этого? Впрочем, что говорить о девушках, учившихся в английском колледже, много ли в них осталось индийского? Ладно, не упрямься, разрежь еще одно!

Нафис с недовольной гримасой стала разрезать ему манго.

Госпожа спросила у подруги Нафис, не хочет ли та бетеля.

Девушка рассматривала картину, висевшую на стене. Она живо повернулась к госпоже и ответила:

— Нет, спасибо, никогда не пробовала.

— Салман, а тебе? — спросила тетушка.

Салман подмигнул Нафис и прошептал, передразнивая подругу: «Нет, спасибо, никогда не пробовал», — а потом громко сказал:

— Конечно, тетушка, обязательно. Да, если у вас найдется кардамон, положите пару зернышек.

— Если ты позволишь себе еще что-нибудь подобное, — вспыхнула Нафис, — то вот этим ножом, которым я резала тебе манго, я сниму твои набриолиненные волосы!

— Вот извольте, тетушка, сами извольте посмотреть на Нафис. — Салман повернулся к госпоже, но в эту минуту распахнулась дверь и с веранды в комнату вбежал Гафур.

— Госпожа, Нилам в обмороке, — задыхаясь, выпалил он. — Упала без сознания… на скамейку, где моют посуду… Она разбила голову, кровь так и хлещет… Она почти не дышит, кажется, она умирает, госпожа.

Бетелевый лист выпал из рук госпожи, она со стуком захлопнула коробочку с паном и стала засовывать дрожащие ноги в домашние туфли.

Салман встал, быстро сполоснул руки.

Нафис сбегала к себе и вернулась с флаконом одеколона.

Он остановил ее.

— Пусти, я несу туда одеколон, — крикнула Нафис.

— Там одеколон не потребуется, — сказал Салман, вытирая руки. — Сначала выслушай меня.

Он торопливо рассказал на ухо Нафис все, что знал. У той открылся рот, она, не мигая, смотрела на Салмана.

— Что? Что? Ради бога, Салман, сейчас не время для шуток. Что ты говоришь?..

— Я не шучу, Нафис. Все, что я говорю, правда, только правда и ничего, кроме правды. Если сейчас ее там станут теребить, ей будет только хуже. Нам с тобой надо немедленно отправить ее в больницу, сейчас же. Одевайся.

Он выбежал на веранду.

— Гафур! Эй, Гафур! Эй, кто там!

Из толпы, собравшейся у кухни, откликнулся Гафур.

— Скажи шоферу, чтобы быстро подал машину к дверям женской половины, сию же минуту.

Нафис стояла как вкопанная. Когда Салман пробегал мимо нее к себе, она бросилась за ним.

— Салман, а мне… Мне обязательно надо ехать? И… и… если в больнице доктора станут расспрашивать… Что я им отвечу? Давай хоть маме скажем…

Салман открыл шкатулку и достал деньги. Не оборачиваясь, он ответил:

— Ни в коем случае! Иди одевайся. Захвати три-четыре простыни и одеяло. Да побыстрее.

Салман засунул в карман брюк большую пачку денег по десять рупий и через столовую бросился на кухню.

На полу веранды, примыкавшей к кухне, лежала Нилам. Под голову ей подсунули грязное покрывало, кровь из раны пятном расплывалась на нем. Жена шофера брызгала ей в лицо водой, капельки блестели на волосах, на лбу и щеках Нилам. Вокруг толпой стояли слуги и все домочадцы. Госпожа в волнении ходила взад и вперед, плакала навзрыд и вытирала слезы концом шарфа.

— Как теперь быть? О-о-о! Ну на что ей ваше сочувствие? Эй, Шукур! Подай сюда рупию, негодница, я повяжу ей на руку, чтобы умилостивить Аллаха-хранителя. И как это она поскользнулась… Вы, вы все вместе погубили мою девочку, все бездельничаете, а работу взвалили на нее одну… О чем это я только что говорила? Да, как это она поскользнулась, бедняжка… О-хо-хо! Она была моими руками и ногами. Я воспитала ее. Повар, я тебя спрашиваю, как она поскользнулась? Милостивый Отец, ты держишь жизнь каждого из нас на тонком волоске. Да куда же запропастилась эта Шукур? Где рупия, чтобы умилостивить хранителя?

Салман растолкал всех.

— Посторонитесь, отойдите отсюда! Человек упал в обморок, а для вас это все равно что спектакль! Пошли вон отсюда! — Он прикрыл Нилам одеялом с ног до пояса, подвернул одеяло под нее, поднял Нилам на руки и понес к наружной двери. Он прижался щекой к ее желтой впавшей щеке.

— Когда ты в детстве спотыкалась и падала, — глухо бормотал он, — я вот так же брал тебя на руки. Но теперь ты ушиблась куда сильнее. Дай боже, чтобы я нес тебя на руках не в последний раз. Не умирай, Нилам. Ты ведь говорила, что придешь ко мне на свадьбу. Возвращайся к нам, моя маленькая сестренка, не смей умирать, моя добрая Нилам. — Он наклонился, поцеловал ее в грязный лоб и прижал к своей груди.

Салман положил ее на заднее сиденье машины, усадил Нафис, потом открыл переднюю дверцу, тронул шофера за плечо.

— Ну-ка, уважаемый, дай-ка я сяду за руль.

Тот без звука освободил место.

Салман сел, обернулся, проверил, хорошо ли закрыты дверцы.

— Поезжай, — дрожащим голосом торопила Нафис.

Салман мягко взял с места, и автомобиль исчез за воротами.

21

Темнело. Суман вернулся из аптеки с пузырьком лекарства и порошками. Юсуф заметил ее, когда она проходила мимо фонтана, и вышел на лестницу.

— Лекарство? Кто заболел? — спросил он.

— У Мину температура, господин Юсуф. Сегодня уже четвертый день и все не падает. — В ее голосе слышалось отчаяние.

Он стал подниматься к ней.

— Я могу чем-нибудь помочь? — встревоженно спросил Юсуф. — От кого это лекарство?

— Я лечу ее у доктора Ранджана. Но мне кажется, что она сама не знает, что у нее. Я уже купила лекарств больше чем на двенадцать рупий, и никакой пользы.

— Анализ крови он делал?

— А разве это надо? Доктор ничего мне не говорил об этом.

Джоши сидел у изголовья кровати и тряпкой отгонял от девочки мух. На деревянном столике были в беспорядке разбросаны коробочки с глюкозой, апельсины, термометр, таблетки. Тусклый свет масляного светильника на окне падал на пылающее лицо Мину. У девочки был сильный жар.

— Мину, — позвала Суман, приложившись губами к пылающему лбу. Девочка открыла глаза, повернулась и попросила пить.

Суман налила из кувшина воды и поднесла чашку к ее губам. Юсуф сел на кровать в ногах у девочки. Мину отпила воды и хотела снова лечь, но Юсуф положил ладонь ей на спину и удержал ее.

— Ну-ка, дочка, покажи язык.

Мину высунула язык и пожаловалась, что очень болит голова.

— Понимаю, — сказал Юсуф. — Ложись.

Суман повернулась к нему. Она заметила на его лице беспокойство.

— Знаешь, Суман, — тихо сказал он, — ее надо отправить в больницу. Здесь неподалеку, в женской больнице, есть детское отделение. Там проведут исследование крови и хотя бы определят, что с ней. Мне кажется, у нее тиф. А тогда потребуется уход, которого дома ты ей не обеспечишь. Теперь это лечат, так что особой опасности нет, но лучше ее отправить…

— Но как она там будет одна? Я боюсь. О, господин Юсуф. — Суман заплакала.

— Ничего страшного. Тебе разрешат навещать ее.

— Но ведь мне придется записать, что я ее мать, — прошептала Суман.

— Конечно. Разве кто-нибудь сомневается, что ты ее мать? Слезы на твоих глазах — достаточное этому доказательство. Я пойду позвоню в больницу. Там детский врач — мой хороший друг. Он все сделает. Утром я отвезу вас.

Исследование крови подтвердило, что у девочки тиф.

Было около половины девятого утра. Суман свернула тюфяк и убрала его в угол. В палате не было пи одного свободного места. На ночь Суман стелила себе на полу, рядом с койкой Мину. Ей разрешили остаться здесь. Суман прислонилась спиной к стене, открыла книгу, купленную еще за день до болезни Мину, и попыталась читать. Давно уже пора быть утреннему обходу. Когда сестра наконец пришла, Суман положила книгу и встала.

— Какая вы сегодня усталая, сестра. Вы сами-то здоровы?

Сестра подтянула пояс халата, поправила косынку на голове.

— В женской палате у нас дежурит новенькая, я подождала, пока она сделает больной внутривенное вливание. А как ваша Мину?

— Лучше, но температура еще держится.

— Спадет. В женском отделении у одной держалась температура дней двадцать. А у вашей дочери все идет нормально. — Она пощупала пульс, опустила руку девочки, спросила про температуру и прочертила ее на графике.

— Сегодня покормите ее кашей, — сказала она.

Когда сестра, закончив обход, собралась уходить, Суман спросила, где у них женские палаты.

— Да здесь все женские, — сказала сестра. — Детское отделение открылось только год назад, одна палата. Идемте, я покажу вам.

В палате, куда ее привела сестра, двумя рядами стояли белые койки с красными одеялами. На кроватях лежали и сидели прямые и согнутые, смеющиеся и плачущие, охающие и стонущие женщины. В ногах каждой койки висела история болезни. Имя и фамилия больной и ее родственников, диагноз, назначенное лечение и другие сведения.

Следом за Суман в палату вошел пожилой доктор в белом халате поверх костюма, со стетоскопом на шее. Он направился прямо к койке номер три. За ним шли юноша и девушка. Они тоже были в белых халатах, и у них на шеях тоже висели стетоскопы. Дежурная сестра несла инструменты.

Сначала Суман показалось, что на третьей койке вообще никого нет, одно одеяло.

Молодая докторша опередила врача, откинула одеяло. Суман едва не закричала. Она зажала себе рот и смотрела широко открытыми глазами. Нет, нет, не может этого быть. Она, и в таком состоянии?!

Чтобы не упасть, Суман протянула руку и схватилась за штору.

Конечно, она ошиблась, она обозналась. Не может этого быть. Сохни ведь каталась в роскошной машине, покупала волшебные сари, носила золотые браслеты и сумочку с хрустящими бумажками. И за все это она платила дорогой ценой. А может, недостаточно дорогой? Может быть, только сейчас и приходится по-настоящему расплачиваться? Самый последний и самый большой взнос — больничная койка, старое красное одеяло и написанное на висящем в ногах листке слово «бездомная»?

Она не отрываясь смотрела на больную. Конечно, Сохни, она не обозналась. Она подошла к сестре и для верности спросила:

— Кто это на третьей койке?

— Безнадежная. Сифилис. Вряд ли ее можно спасти. Поздно. Ее не следовало даже помещать сюда, но, говорят, за нее хлопотало какое-то влиятельное лицо.

— А чего тут особенного, — сказала сестра. — Вот уйдет господин доктор… — и предупредила: — Только держитесь подальше.

Доктор пробыл около третьей койки дольше, чем у какой-либо другой, и теперь торопливо заканчивал обход. Когда он удалился, Суман медленно подошла к ней. На карте больной, в графе, где указываются имена родных, действительно стоял прочерк. Сестра говорила, что ее поместили сюда благодаря вмешательству влиятельного лица. Почему же тогда «бездомная»? Разве тот, кто проявил к ней такое участие, не мог считаться родственником? Ясно, что не мог. Один продал, а другой заплатил деньги, при чем здесь все остальное?

Она осторожно приподняла одеяло с лица больной. Будто комок застрял в горле Суман, прерывающимся голосом она позвала!

— Сохни!

Сохни открыла глаза.

— Уйди, — донесся ее голос. — Убирайся отсюда, дай мне умереть. Что ты уставилась на мои язвы? Кто ты такая?

Суман стало страшно. Первым ее побуждением было набросить одеяло на эти потухшие глазницы и убежать. Но она набралась мужества, не выпустила одеяла и даже наклонилась над больной.

— Сохни, это я, Суман. Мы вместе были в приюте. Помнишь?

Распростертый на койке скелет медленно зашевелился, из-под одеяла показалась пара высохших, как плети, рук.

— Помню, как же. У меня ведь еще была Мину, моя маленькая дочурка. Я помню ее крошечные ручки, ее кудрявую головку, блестящие глаза. Но ее задавила машина.

Суман забыла о том, что ей говорила сестра, и присела на кровать. Она взяла высохшую, покрытую струпьями руку больной.

— Кто сказал тебе, что она умерла? Она живет у меня. Правда, она больна. И она лежит в больнице. — Сохни следила за ней, будто не веря ее словам.

Суман подвинулась еще ближе.

— Посмотри на меня. Я Суман. Я была вместе с тобою в приюте. Твоя Мину живет сейчас у меня. Она зовет меня мамой.

Глаза Сохни вспыхнули. Острыми, израненными локтями она оперлась о подушку и немного приподнялась, впилась в Суман взглядом. Потом бессильно упала на подушку, и Суман услышала ее глухой голос:

— Теперь я узнала тебя. Ты ведь Суман?

— Да, я Суман. Твоя Мину живет сейчас у меня. Она сейчас здесь, в детском отделении, койка номер одиннадцать. Поправляйся, и мы заживем вместе, и с нами будет Мину. Ты поправишься, и я возьму тебя к себе.

Сохни будто не слышала, только губы у нее чуть шевелились.

— Детское отделение, койка номер одиннадцать, моя Мину… а ее мать Суман.

И вдруг она залилась ужасным истерическим смехом:

— Ложь! Все было ложью. Все лгут мне. Почему мне все лгут?

Она оперлась локтями на подушку и поднялась, села, сотрясаясь от безудержного хохота.

Суман встала. Открылась дверь в палату, и к Сохни подбежала сестра.

— Кто вы такая? Как вы попали сюда? — набросилась она на Суман. — Убирайтесь немедленно!

Суман отступила на несколько шагов. Сестра поддержала больную под локоть, почти насильно сунула в черный провал рта таблетку, дала ей запить и уложила в постель. Суман все еще не двинулась с места. Под строгим взглядом сестры она смешалась и побрела прочь. Второпях она вышла в другую дверь, свернула за угол и тут только поняла, что заблудилась. Коридор вел на галерею окнами на улицу. На галерее стояло две койки. На одной лежала девочка лет тринадцати с забинтованной шеей, на другой — женщина. Женщина лежала на боку. Рука поверх одеяла, с койки свешивались подол ее халата и коса. Она спала. Суман остановилась. Эта женщина чем-то напоминала ей Нилам, служанку в доме Нафис. Но как она могла попасть сюда? Суман на цыпочках подошла к койке, и перед глазами заплясало написанное на табличке: «Нилам Джахан. Преждевременные роды. Муж — Салман Ахмад. Адрес… Суман показалось, что галерея, одеяла на кроватях, сами кровати и улица внизу — все закружилось и полетело, как воздушные шары. Она стиснула зубы, провела рукой по мокрому холодному от пота лбу и потом почувствовала, что ноги сами куда-то несут ее. Она оказалась у двери. Теперь ей нужно было спуститься по лестнице. Она подумала, что если пойти по коридору, в который выходят двери палат, то можно разыскать детское отделение.

Она стала спускаться по лестнице и увидела в окно, как через главные ворота во двор въехала маленькая зеленая машина, за рулем сидел Салман! Больше в машине никого не было. Остальные ступеньки Суман пробежала, нашла дверь в приемную. Закрыла лицо концом сари и спряталась за колонной. Она видела, как подъехал Салман и резко затормозил, достал из машины пакет, прошел в приемную и заспешил по лестнице наверх. Суман пошла за ним. Кровь кипела, бурлила, толчками стучала в висках. Суман остановилась в конце коридора, откуда была видна койка Нилам на галерее.

Салман вытаскивал из пакета абрикосы и мыл их водой из стакана. Потом он присел на койку Нилам, наклонился и поднес ей ко рту абрикос.

Суман повернулась и пошла прочь. В ушах звучал безумный хохот и крик Сохни:

«Ложь! Все было ложью, все лгут мне. Почему мне все лгут?»

22

— …Ну, ну, успокойся, — уговаривал ее доктор Рафик, расхаживая по комнате. — И прежде всего поговори с Юсуфом. — Суман сидела в кресле, опустив голову. Она заговорила медленно, с трудом находя слова:

— Господин Рафик, я решилась на этот разговор с превеликим трудом. Больше я не хочу говорить ни с кем. Все и так ясно.

Ее сердце было полно горечи и гнева. К доктору Рафику она пришла потому, что искала сочувствия, а он принялся защищать Салмана. Очевидно, тут было что-то такое, о чем они все не хотели ей говорить. Ведь она дочь таваиф, продажной куртизанки, а Салман — единственный сынок, гордость благородной и знатной семьи. Поиграть с ней в любовь он еще мог, но навсегда взять ее руку в свою, оказать честь, которую оказывают жене, — такого груза брать на свои плечи не захотят даже те, которые называют себя прогрессивными. Вот и доктор Рафик защищает его, да и Юсуф, наверное, станет говорить то же самое. Так зачем ей лить перед ними слезы и ронять свое достоинство? С нее достаточно. Зачем увеличивать свои страдания, зачем к страданиям добавлять еще и позор? Уж теперь она никогда не забудет, что она — это одно, а другие люди — совсем иное. Она вырвет из своего сердца образ Салмана и выбросит его прочь. И если происхождение так важно, что его не может исправить даже сила любви, пусть будет так. Она не потянется к этим людям за милостыней сочувствия.

Она встала со стула и пошла к двери. Но доктор Рафик не дал ей уйти.

— Суман, я знаю, что ты сейчас очень расстроена, обижена. Но прошу тебя, не принимай пока никаких решений. Сколько трагедий в мире происходит лишь потому, что один человек не сумел рассмотреть и понять душу другого. Пойми же, мы люди, мы можем ошибаться. То, что мы видим, — не всегда внутреннее качество человека. Скольким людям приходилось надевать личину для того, чтобы сделать доброе дело. В некоторых случаях, чтобы сохранить истину, приходилось идти на заведомую ложь…

Суман хотелось прильнуть к нему и зарыдать. Сегодня она вспомнила свою мать, свою комнату, танпуру, вспомнила учителя Рам Дина. Если бы она захотела, она могла бы теперь купаться в деньгах. Но… Она вздрогнула. Нет. Этого она не могла сделать никогда. Но неужели добродетель сулит ей в жизни одну душевную боль? Кто вспомнит о том, что она потеряла и что приобрела, кому в огромном мире есть дело до страданий одинокой женщины?

Она стояла в такой же настороженной позе, как в тот день, когда мать выгнала из дому учителя Рам Дина. Ни одно слово не слетело с ее губ, ни одна слеза не показалась на глазах. Тогда ее поведение было вызовом матери, теперь она бросала вызов всему свету. Ладно, она проживет без мужа из благородной семьи, она докажет всему миру, всем этим благородным, что сумеет прожить честно и только на те средства, которые заработает своим трудом. Она чуть не поддалась слабости. В этом ее самая большая ошибка. Зачем она разбрасывается своей любовью, почему не дорожит ею?

Доктор Рафик положил ей на плечо руку.

Суман не шевельнулась.

Он помолчал, потом заговорил:

— Природа наделила человека двумя удивительными способностями: помнить и забывать… Какой ужасной была бы жизнь человека, каким бременем стал бы он для себе подобных, если б не умел иногда забывать… Ты прости меня, что я докучаю тебе советами. Но, Суман… Даже если ты ошиблась в Салмане… я хочу сказать, что не может человек жить, не изведав этого благородного чувства — любви. Тот, кто хоть раз любил в жизни, получил больше, чем потерял, стал богаче… А теперь идем, я провожу тебя. Идем.

Суман вздрогнула и переспросила:

— Что? Спасибо, не надо. Я дойду, да и рикша знакомый, так что беспокоиться не о чем. — Она тяжело вздохнула. — Не мне теперь бояться одиночества, мне надо привыкать к одиночеству.

Он ничего ей не ответил. Промолчал. Она поклонилась и пошла к двери, там она почти столкнулась с Юсуфом.

Суман молча прошла мимо. Юсуф посмотрел на доктора Рафика. Тот молча отвел глаза.

— Заходи, присаживайся, Юсуф. Очень хорошо, что ты пришел.

23

На веранде, залитой ярким светом, восседала госпожа Сахават Хусейн. Напротив на корточках сидел Гафур и разбирал манго. Позади него стоял, одетый в короткое дхоти и майку, сынишка садовника и ковырял в ухе. У его ног стояли корзины разного размера и валялся клубок суровых ниток, в клубок была воткнута большая игла для обшивания корзин.

— Смотрите, госпожа. Вот эту, большую, пошлем господину министру, а вот те две — господам Номану и Триведи. — Гафур показал рукой на кучку отобранных плодов.

— Что? — Госпожа заглянула в корзину. — Вот это выбрось, он подпорчен снизу… Возьми вот этот, крупный… Крупный, я говорю, самый крупный. Вот беда, не отличит крупный от мелкого. Нилам справилась бы за несколько минут. Вы угробили ее, вы довели ее до больницы… А где Нафис? С утра говорила ей, чтобы написала на карточках имена. Я ведь совсем не знаю хинди, а в наше время без него не обойдешься. Приходится писать на хинди, если посылаешь что-нибудь этим господам… Вот я и говорю: была бы Нилам, и все бы шло по порядку. Позови хоть Салмана. Пусть он напишет…

— Они уехали куда-то на машине, — вмешался в разговор сынишка садовника.

— Вот беда, он еще машину забрал. Как он подводит меня. На чем я теперь отправлю манго? Да, я спрашиваю тебя, Гафур: где дочь?

Напевая, в гостиную вошла Нафис. Она выбрала самое большое манго из тех, что были предназначены господину министру, понюхала и похвалила:

— Wonderful! Изумительно. Кто покупал? Мунши-джи?

Госпожа вспомнила о своем домоправителе, резко захлопнула коробочку с бетелем, уселась поудобнее и приказала мальчишке привести мунши.

— Скажи, чтобы шел сюда с ручкой, чернилами и бумагой. Иди, что раскрыл рот?

Мальчишка садовника убежал.

В это время послышался шум подъехавшего автомобиля, потом хлопнула дверца, и на веранде появился насвистывающий Салман.

— Здравствуйте, тетушка! — приветствовал он госпожу, усаживаясь рядом с Нафис. Он взял манго, отложил, выбрал самое большое и шепотом попросил Нафис: «Разрежь мне вот это».

— Салман, мне надоело твое ребячество. Эти манго мы собираемся послать господину министру. Упакуй-ка их лучше вот в эти корзины, прикрепи карточки, надпиши.

— Такую гору манго господину министру? И вот те, что лежат отдельно, тоже?

— Разве это много, дорогой? Если ты делаешь подарок, нужно подумать, чтобы он был достоин и того, что дарит, и того, кому он предназначается… А куда ты брал машину?.. Дочка, Нафис, посмотри-ка сама, куда запропастился этот мунши. О чем я только что говорила? Да, дорогой, ты брал машину. Куда ты ездил?

— Доехал до больницы. Сегодня у Нилам сняли швы. Вечером ее выпишут.

— Благодарю тебя, боже! Если бы она была здесь, мне не пришлось бы кланяться этим слугам. Однако зачем тебе понадобилось ехать в такую даль? Мог бы спросить по телефону.

Салман пропустил это мимо ушей и повернулся к Гафуру:

— Ну что ж, будем укладывать манго. Неси корзину. Тетушка, министру я их доставлю вечером сам.

— О, дорогой, ты сделаешь доброе дело. Возьми машину.

— Придется. Но, тетя, у господина Номана некому есть эти манго. Правда, он дважды женился официально, еще раз — неофициально, но детей у него не было. И поскольку поднимался вопрос о достоинствах лица, которому этот дар предназначается, отбавим немного из его доли.

— Салман, я совершенно не понимаю твои неуместные речи. Подарки посылают, чтобы укрепить связи, и нам нет никакого дела, сколько у него жен, сколько любовниц и содержанок, сколько ртов, сколько носов! — Госпожа сунула ноги в шлепанцы, встала.

Дверь приоткрылась, и показался мунши с письменным прибором в руках. Он поправил очки и, вздернув брови, ждал приказаний.

— Мунши-джи, где это вы пропадаете? — прикрикнула госпожа. — Вас не дозовешься. Известно вам, что привезли манго и их надо отослать большим людям? Кто это должен делать за вас?

— Но приходил лекарь…

— Вы ухаживаете за этим лекарем, как за доктором. Это, наверное, опять тот знахарь Насирулла? То не внесет плату за обучение девочки, то, смотришь, сына пустил босиком. Оказываешь ему всякие милости, а он занимается поэзией, парит в облаках. — И, надувшись, госпожа пошла в комнату.

Салман показал мунши рукой — можешь идти.

Тот с готовностью повернулся и, тяжело отдуваясь, вышел. Салман быстро рассовал манго по корзинам и приказал Гафуру зашивать. Нафис он сказал:

— Вечером поедешь со мной. Заберем Нилам, а заодно отвезем Юсуфу корзинку с манго.

— Меня оставишь в больнице. К нему я не поеду.

— Поедешь. Так хочет твой ангел-хранитель. Не поедешь — высажу у подъезда какого-нибудь министра. — И, оглянувшись, добавил: — Тетушка ушла, неси скорее тарелку и нож. Отведаем и мы… Посмотри, какая прелесть! А внутри сладкий, как мед. Да поаккуратнее перевязывай, — прикрикнул он на Гафура. — Не видишь, это корзинка министра. — Тут он взглянул на небо. — Ну вот, нагнало туч. А сегодня мне, как назло, хочется, чтобы Аллах вместо воды послал денежный дождь. Дело в том, что денежный источник в моем кармане иссякает, а без денег и бархатное лето не в радость. И вот уже несколько дней я вынужден жить отшельником, ни с кем не встречаться…

— С кем это ты не встречаешься? — полюбопытствовала Нафис. — Кажется, все вечера просиживаешь в кафе.

— Это не в счет! Я хожу туда с тоски. Ладно, будь готова к четырем часам, чтобы мне не пришлось вламываться к тебе в спальню и торопить. — И он передразнил ее:

— Wait, Салман. You confused me.

— Дождешься ты, Салман, что я запущу в тебя манго.

— Если можно, покрупнее. Ладно, исчезаю. Нужно послать напоминания в две газеты. Статьи опубликовали, а деньги не думают платить. Я сию минуту, good girl.

Он вскочил и, напевая, пошел к себе. «Стыд перед людьми», да-да, «стыд перед людьми удерживает меня»… «звенят браслеты у меня на щиколотках… звенят». — И вдруг остановился как вкопанный.

— Братец Юсуф! Когда это вы пожаловали?

Юсуф сидел у него в комнате с книгой в руках, спиной к двери. На голос Салмана он обернулся и положил книгу.

— Да я прошел прямо сюда, чтобы не встретиться с кем-нибудь из ваших домочадцев.

Салман обеспокоенно следил за ним.

— Прикройте, пожалуйста, дверь, — попросил Юсуф.

Салман закрыл дверь.

— Ну?

— Суман, — сказал Юсуф. — Она больше не верит тебе.

— Почему? Нет, не может быть. Да и кто вам мог это сказать? Она сама?

— Давай по порядку, Салман. Я не могу сразу ответить на все вопросы. В больнице ты записал Нилам как свою жену, так? Ну вот, из-за болезни девочки Суман эти дни тоже провела в больнице. Там она случайно увидела в истории болезни твое имя, видела, как ты навещал Нилам… Ну и теперь…

Он остановился на полуслове. Салман побледнел.

— Все обойдется, Салман. Надо объяснить, что это недоразумение…

Салман ходил из угла в угол.

— Не в этом дело, — промычал он. — Ведь это значит, что она мне ни капли не верит. Разве любовь без веры выдержит серьезное испытание? Какая же это любовь?

— Не преувеличивай, Салман. Она любит тебя. Тут задето ее самолюбие.

— Возможно, — согласился Салман. — Но хоть бы спросила меня! И я хорош, мне бы съездить, навестить ее. Видишь, Мину больна. Но если б она считала меня другом, она бы сообщила о болезни девочки!.. А вы… Да если б я знал, что она в больнице, разве б я не зашел? Скажите, ну мог я бросить Нилам на произвол судьбы, ведь дело шло о чести, о жизни человека! В душе я глубоко убежден, что поступил правильно.

Юсуф молчал.

— Она даже не хочет говорить со мною? — спросил Салман. — Не хочет, упрашивать не станем! Я не чувствую себя виноватым.

— Но, Салман, почему бы тебе не пойти и не объясниться?

— И вы осмеливаетесь предлагать мне это? Вы, человек, который отказывается от Нафис, заботясь о собственном самолюбии? Я брат Нафис. И я вам говорю, что, отказавшись от нее, вы разобьете ее жизнь. Я знаю, что вы тоже по-своему страдаете… Но разве когда-нибудь я сказал вам, — идите, поклонитесь ей?

— Салман… Между мной и Нафис — стена богатства. Мое смирение перед ней могут истолковать как погоню за ее деньгами. А ведь между вами нет ничего подобного… Есть только простое недоразумение, которое легко устранить.

Салман рассмеялся.

— Вот бумеранг и возвратился. Сначала я пытался примирить вас с Нафис, а теперь вы стараетесь помирить нас с Суман.

Посерьезнев, он сказал:

— Сегодня Нилам выписывают… Я составил себе план: вечером беру Нафис и еду к вам… Ссора Нафис с Суман… ваши отношения с Нафис… Мы сядем и обо всем этом серьезно подумаем… Там я и расскажу о нас с Суман… Вот такой план я себе составил…

Он опустился в кресло и обхватил голову руками.

Юсуфу стало не по себе. Человек, для которого, казалось, любая тяжесть значит не больше, чем озорная шутка, сидел перед ним и рыдал.

Юсуф встал, подошел к Салману, присел на подлокотник кресла и положил ему на плечо руку.

— Не упрямься, Салман, идем.

Салман отрицательно покачал головой.

— Я буду ждать тебя вечером, — вставая, сказал Юсуф.

— Нет, — чуть слышно ответил Салман.

Как только Юсуф ушел, он встал и зашагал по комнате. Прошло всего полчаса, а мира, который существовал до этого, уже не было. Пойти к ней, сказать ей все в лицо и уж больше никогда не видеть ее. Он живо представил себе нежное, простое лицо Суман, в простоте которого искал и ее очарование. Никогда не видеть ее, совсем никогда? Что ж, он проживет жизнь без Суман и докажет, что может жить без нее. Вот и прекрасно!

Вошла Нафис и принесла тарелку с нарезанными манго.

— Приходил Юсуф? — тихо спросила она. — Я видела его у ворот.

— Да, — безразлично ответил Салман. — Приходил Юсуф поговорить со мной.

Значит, действительно приходил. Вот и Нафис видела его. Приходил братец Юсуф и принес ему весть. Значит, правда и все то, что он рассказал.

— Что-нибудь случилось? — спросила Нафис.

— Ничего. — Он вытер лицо платком. — Голова кружится. Ну и жара, а, Нафис?

— Сидишь в этой клетке, вот и кружится голова.

Она встала, чтобы включить вентилятор.

— Оставь, — сказал Салман и встал. — Тетушка в гостиной? Иди, я сейчас.

Нафис взяла тарелку с манго и, напевая, удалилась из комнаты.

Салман выдвинул ящик стола и достал конверт с фотокарточкой Суман. Женщину рядом с ней зовут Сохни. Теперь у него останется только эта карточка. С минуту он внимательно рассматривал ее, потом вложил в конверт, сунул его в карман брюк и отправился в гостиную.

24

Джавид пересчитал бумажки и сложил их в пачки. Можно было положить и крупными купюрами, но тогда не получилось бы таких увесистых пачек. Если дать тысячу рупий бумажками по десять, получится тощий конверт. А этими можно набить большую сумку и швырнуть ей в ее несчастную рожу — бери, ты только и знала, что клянчить деньги. На, получай! Ведь тебе нужны были только деньги? Здесь всего тысяча, но этого вполне достаточно. Он взглянул на них алчным, полным сожаления взглядом… А, пусть! Теперь уж ничего не поделаешь, придется принести эту жертву. Иначе можно потерять те тысячи, которые он запланировал получить. Жадничать сейчас было бы неумно.

Чтобы Нафис ничего не заподозрила, нужно заткнуть рот этой мерзавке. Просто счастье, что Салман принял на себя все грехи. Он проводит в больнице дни и ночи, дежурит у ее койки… Джавид рассмеялся. Вот о таких случаях и говорят — попало за чужие грехи. В эти дни стало легче встречаться с Нафис. Сейчас она, кажется, в прекрасном настроении. Получить бы еще лицензию на экспорт, и тогда можно было бы по-серьезному поговорить с госпожой…

В домашних делах Наваб-сахиб ничего не решает. Все зависит от госпожи, а она горой стоит за Джавида. После свадьбы можно уехать куда-нибудь вдвоем, а там все забудется.

Ах, если б на него не свалилась эта беда! Хотя ну что тут особенного? Пройдет и это. Если б в книге его судьбы была записана неудача, ему так не повезло бы в этом деле с Нилам. Он и не рассчитывал, что все сойдет так гладко. Все будет хорошо.

Он встал, взял с камина кожаный портфель, бросил туда деньги, посмотрел на часы… Пять. На обратном пути он заедет к Нафис. Салман к тому времени наверняка уедет в больницу. Нафис не останется ничего другого, как сесть в его машину и отправиться с ним в кафе.

Прекрасно, все идет прекрасно в божьем мире.

25

Часы давно пробили полночь. Больница спит. Во второй палате под тусклой лампочкой-ночником бодрствует с книгой дежурная сиделка. Иногда тишину прерывает чей-то легкий стон, кто-нибудь просит пить, скрипнет кровать под поворачивающейся на другой бок больной, прошуршит одеяло — и снова тишина.

Ярко светятся только окна операционной.

Санитар несет через двор кислородную подушку. И по тому, как он неторопливо движется, можно понять, что кислород больной больше не понадобится. Из палаты слева по коридору через небольшие промежутки времени доносятся крики.

Но во второй палате стоит тишина. И больная на койке номер три боится спугнуть ее. Женщина поворачивает голову и ищет глазами сиделку. Та спокойно читает в свете ночника. Больная приподнимается, опираясь о раму койки высохшими, скрюченными руками, и садится. Одеяло сползло, больная медленно спускает с кровати ноги, они раскачиваются в поисках опоры. Нащупав пол, больная замирает и какое-то время сидит не двигаясь.

Потом она оборачивается и смотрит в сторону сиделки. Та по-прежнему продолжает читать. Тогда она встает на ноги. Она дрожит, ноги подгибаются, но она успевает ухватиться за изголовье белой больничной койки и долго стоит так, с трудом переводя дыхание. Потом осторожными заплетающимися шагами бредет к двери, придерживаясь за спинки коек, часто останавливается, чтобы передохнуть. Самое трудное — оторвать руки от одной спинки и перехватиться за другую. Ей это дается с величайшим трудом, она чуть не падает.

Она уже хотела выйти в коридор, но у двери не смогла сохранить равновесие. Она оперлась на створку, та открылась наружу, и больная упала на пол вниз лицом.

Больная на галерее рывком приподнялась и, увидев в темноте призрак в белом, в ужасе закричала:

— Спасите, привидение!

— Не кричи, я не привидение, а такая же, как и ты… Я иду навестить свою дочь… Я не привидение.

К ней уже бежала сиделка, по пути зажигая верхний свет.

— Кто тут? Третий номер? Почему встала с койки? Что ты здесь делаешь? Куда ты? — Сиделка помогла ей подняться.

— Я иду навестить свою дочь, она в детском отделении, на койке номер одиннадцать… моя Мину, она не умерла. Она у нее… у той, что была в приюте. Как ее зовут? Забыла… Одиннадцатая койка, детское отделение…

Больные приподнимались на койках, тянулись рассмотреть, что происходит в коридоре. Женщины, родственницы больных, которые ночевали в палате, раскинув матрацы на полу, вскочили и подбежали помочь сиделке, подоспела сестра из соседней палаты, но больная отталкивала их, сопротивлялась и не хотела подчиниться.

— Пустите меня, пустите. Дайте взглянуть на дочь, на мою Мину. Я говорю вам правду… Я вернусь, только посмотрю на нее. Я помню, одиннадцатая койка, так сказала она, одиннадцатая койка.

— …И почему в общее отделение помещают сумасшедших? Начальство больницы творит что хочет… Задушит еще кого, вон у нее какая силища…

— Я не сумасшедшая, — прокричала женщина. — Разве это безумие, если я хочу посмотреть на свою дочь?

Потом высохшие, дрожащие руки поднялись к небу:

— Боже, о боже, позволь мне увидеть мою девочку! Больше мне теперь ничего не надо.

Ее с трудом уложили на койку. Она вырывалась. Но потом затихла и впала в забытье.

26

Салман нажал на стартер.

Обтянутая сеткой дверь гостиной резко распахнулась, по ступенькам, приглаживая на ходу волосы, сбежала Нафис, поправила приколотый к кофточке цветок жасмина, подбежала к машине и остановилась, чтобы застегнуть пряжку на туфле.

— Ты так торопишь, даже одеться не дашь как следует.

— Садись, садись. Я тебя просил быть готовой к четырем. А сейчас? Взгляни на часы.

— Корзинки поставил?

— Нет. Ведь, кроме нас, о них некому подумать. У кого хватит ума позаботиться об этом?

Было уже около шести, когда они подъехали к больнице. По ветровому стеклу застучали капли дождя. Далеко на горизонте сверкнула молния, и чуть погодя гулко пророкотал гром. Салман высунул голову из машины.

— О боже милосердный! Наконец-то! И я был бы тебе еще больше благодарен, если б сегодня ты вместо капель дождя низверг на землю бумажки хотя бы по одной рупии… просто для разнообразия… Это здорово помогло бы таким беднягам, как я…

И вдруг он прикусил язык. Обогнав их, в ворота больницы почти влетела голубая машина с красными колесами. Салман покосился на Нафис. Нет, Нафис ничего не разглядела сквозь залитое дождем стекло.

Салман въехал следом.

— Не здесь, — сказала Нафис. — Поезжай вон к той веранде. Ведь койка Нилам стоит на галерее. Что ты делаешь? Говорю тебе, не здесь. Зачем ты остановился?

— А если не я ею командую, а она мной?

— Что-нибудь испортилось? Смотри, как дождь поливает! Как мы будем забирать Нилам? Как мы теперь домой доберемся? Ну и положение…

Когда дверца открылась и человек с портфелем в руке, перепрыгивая через лужи, побежал к веранде, Салман включил скорость, проехал через двор и остановился рядом, почти впритирку к голубой машине.

— Ну, вот и приехали, — сказал он.

Нафис вбежала на крыльцо и оглянулась, поджидая Салмана.

— Салман, смотри, это машина Джавида! — крикнула она и изумленно подняла брови.

— Тебе везде только и видится машина Джавида, — бросил Салман. — Беги, не мокни под дождем. А то снова начнешь чихать и тетушка опять примется ругать меня. Иди, иди, я закрою машину и тоже приду.

Увидев ее, Нилам приподнялась на койке и широко раскинула руки. Нафис обняла ее. Нилам зарыдала.

— Что ж ты плачешь? Успокойся. Ведь мы приехали за тобой. Вот, бери свою одежду… Как голова?

— Утром сняли швы, но еще побаливает. А вы… не одна приехала?

— С Салманом. Он сейчас придет. Это наша скатерть? — Нафис сняла со стола клетчатую скатерть, расстелила ее на одном конце койки и стала складывать вещи Нилам: мыло, гребенку, масло для волос.

— Вот еще лекарство. Докторша сказала, чтобы я еще с недельку принимала его, — сказала Нилам, протягивая пузырек. И вот этот термометр тоже наш, а все остальное больничное. Я припадаю к вашим ногам за то, что вам приходится ухаживать за мною. Простите меня, умоляю вас. Лучше б бог послал мне смерть.

— Перестань болтать чепуху. А это твое полотенце? И пожалуйста…

…Салман шел по коридору, покручивая на пальце цепочку с ключами от машины. Он поравнялся с дверью во вторую палату, когда ему в лицо ударила тугая пачка денег и еще одна попала в плечо. Бумажки из разорвавшейся пачки покружили в воздухе и усеяли коридор до самой койки Нилам.

Из палаты неслись глухие крики.

— Негодяй, низкая тварь. Ты говорил, что моя девочка умерла, что мою Мину задавила машина… Ступай, посмотри в детской палате… Она жива, слышишь ты? Убирайся отсюда, исчезни. Пусть пропадут твои деньги, собака!..

В дверях, спиною к Салману, стоял мужчина. Он был в дорогом костюме. На руке, которой он защищался от летевших в него пачек с деньгами, блестели золотые часы и массивное золотое кольцо на среднем пальце. Мужчина дрожал.

…Нафис стояла с полотенцем в руках, ничего не понимая.

— Салман, что там происходит? И откуда летят эти деньги?

Салман вытащил из кармана сигарету и постучал ею по спичечной коробке.

— С неба, Нафис, — чужим голосом сказал он. — Если бы я только догадался сегодня попросить у бога что-нибудь поважнее… но я не догадался. Похоже, что сегодня он в настроении и прислушивается к молитвам.

— Салман, не паясничай ты каждую минуту. Что за женщина кричит там, кого она так ругает?

— Вот эта женщина, — Салман вытащил из кармана карточку и подал ее Нафис. — А тот, кого она ругает, очевидно, сейчас предстанет пред вашими очами. А если он выйдет другой дорогой, я расскажу о нем как-нибудь на досуге.

Нилам слушала Салмана с широко раскрытыми глазами. Нафис посмотрела на карточку.

— Так это же Суман! — воскликнула она.

— Рядом с Суман, — сказал Салман, затягиваясь сигаретой. Он сам с трудом узнал в этом полутрупе, трясущимися руками швырявшем в дверь пачки денег, женщину с фотографии Суман.

— Ты знаешь ее? Кто это?

Из дверей палаты почти вылетел Джавид и помчался, ничего не видя перед собой. Вслед ему вылетело еще несколько пачек денег. И снова раздались крики:

— Убирайся отсюда, подлец. Пусть сгорят твои деньги, низкий мерзавец! Бери и подавись ими.

Увидев Джавида, Нилам приглушенно вскрикнула и прижалась к Нафис. Она затряслась всем телом, лицо побледнело. Нафис крепко обняла ее и, сама ничего не понимая, стала успокаивать.

— Нилам, ну что ты, Нилам? Не бойся, мы сейчас увезем тебя отсюда. — Она обеспокоенно смотрела то на дверь, за которой скрылся Джавид, то на Салмана.

Салман подхватил с пола несколько бумажек и побежал за Джавидом.

— Господин, подождите. Вот ваши деньги. Соизвольте их принять. Уважаемый господин…

Но голубая машина с красными колесами рванулась с места и помчалась прочь.

Нафис помогла Нилам дойти до машины и заботливо усадила ее. К ним подошла попрощаться сиделка, она принесла две забытые ими простыни. Она улыбнулась Нилам.

— Уезжаете?

За Нилам ответила Нафис:

— Да. Большое вам спасибо за все. Вы были так внимательны к ней.

— Не за что благодарить. Это мой долг. — И стала прощаться: — Я спешу, простите. Умерла больная с третьей койки.

Салман со злостью плюнул.

— Низкий подлец, убийца.

Машина помчалась к дому госпожи Сахават Хусейн.

27

Автомобиль они оставили у ворот.

В комнатушке Суман не было свободного места. Нилам, Нафис и Юсуф… Юсуф сидел на кровати, у его ног примостилась Мину. Аромат духов Нафис заполнял всю комнату.

Молчаливая, грустная Суман выслушала все стоя. Она не села, как ее ни уговаривали.

— Больше всего меня удивляет, что ты — умный, столько испытавший человек — даже не подумала встретиться с ним и объясниться, — говорил Юсуф. — Не разобравшись, ты сразу решила с ним порвать. — Юсуф поднялся, собираясь идти.

— А он?.. — Суман заплакала.

— Он рассердился, да. И он имел на это все основания. Еще бы не рассердиться! — добавила Нафис. — Есть ли для любящего оскорбление большее, чем недоверие к его любви?

Вмешалась Нилам:

— Если б вы подождали, пока я вернусь из больницы. Я бы все, все рассказала вам. Все это произошло из-за меня, неблагодарной. Лучше б мне умереть! А он все приглашал меня к вам на свадьбу… — Она залилась слезами.

— Ничего не из-за тебя, — прошептала Нафис.

— Никто не виноват, кроме меня самой, — с трудом выговорила Суман. — Сама не могу понять, как все это вышло. Но я не хотела губить ему жизнь! Не хотела!

— Суман, ты умная женщина, возьми себя в руки. Я пришел передать тебе его слова. Он не виноват перед тобой ни в чем, но просит простить его… Ему душа не дает покоя. Суман… А теперь вставай, идем! — сказал Юсуф.

Все встали и пошли к выходу. Суман, как преступница, с низко опущенной головой шла позади всех.

Юсуф остановился у машины.

— Ну, Суман? Нам уезжать?

Она схватила его за край рубахи и ответила прерывающимся от волнения голосом:

— Я не останусь в живых без него!..

Дверь машины резко открылась и оттуда выпрыгнул Салман.

— А тогда зачем плакать? Дай я обниму тебя.

Content

Разия Саджад Захир
Невольница

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27