Косарев Александр

Тайна императорской канцелярии

А как мне проехать туда? Притомился мой конь.

Скажите, пожалуйста, как мне проехать туда?

На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь,

Езжай на огонь, моя радость, найдешь без труда.

Булат Окуджава

Глава первая

БУМАГИ ИЗ СТАРОГО ПОРТФЕЛЯ

Как вы полагаете, в каких случаях люди у нас в России попадают в самые неожиданные и головоломные авантюры? С покупки билета в одну из экзотических стран? С неожиданного лотерейного выигрыша? Или со встречи в пивной со случайно заглянувшим туда американским миллиардером? А вот и нет. Лично моя головокружительная одиссея началась 11 августа 2004 года буквально на ровном месте. Причем день тот был совершенно заурядным, не хуже и не лучше других. В работе у меня образовался двухдневный перерыв, и чтобы как-то забить время хоть каким-то делом, я отправился в гости к своему школьному еще приятелю Михаилу Воркунову.

Все же неплохо быть преподавателем в институте, это я про него хочу сказать. Зимой приличные по длительности каникулы полагаются, а летом так и вообще по два месяца гулять можно. Правда, он не слишком гуляет, финансовые возможности не позволяют. Зимой натаскивает двоечников, а летом подряжается в ремонтную бригаду – чистит и красит свое же институтское здание. А тот августовский день был и для него и для меня просто приятным исключением из прочих. Мы встретились вскоре после обеда в районе гостиницы «Останкинская» и, неспешно болтая о чем-то несущественном, отправились в тихий и малоизвестный уголок Москвы, который и по сию пору называется «Детский парк имени Дзержинского».

Согласитесь, странно читать на вывеске детского учреждения именно эту фамилию. Вроде бы по всей столице с Дзержинским в девяностые годы боролись беспощадно. Выкорчевали его имя, кажется, абсолютно везде. А здесь почему-то забыли. Наверное, детям на память оставили. Чтобы те, чуть повзрослев, поинтересовались у своих родителей: «А кто такой был этот знаменитый Феликс Эдмундович?» И те, по идее, должны им ответить, что это был лютый и безжалостный большевик, который хватал их бабушек и дедушек прямо на улице и без суда и следствия расстреливал в подвалах Лубянки. То-то детишки удивятся и наверняка сообразят, что если хочешь, чтобы твоим именем назвали парк или улицу, то надо будет обязательно расстрелять тысяч двадцать жителей страны, чтобы гарантированно прославиться в веках.

Впрочем, это я так, к слову. Просто у самого такие мысли возникли, когда мы проходили между двумя свежепобеленными колоннами, обозначающими вход в этот небольшой парк. Впрочем, хоть он и невелик по размеру, но свою функцию довольно редкого в Москве места, где можно бесхитростно отдохнуть и слегка развеяться, он выполняет исправно. А мы с приятелем, собственно, и хотели перевести дух от той непрерывной гонки, которую жизнь в столице навязывает всем ее жителям почти без исключения. Обогнув центральный прудик парка, мы устроились подле него на своеобразном мысе, выдающемся к центру водоема. Раньше здесь стояло только несколько ободранных скамеечек, а теперь угнездилось кафе, под навесами которого можно было посидеть с известным комфортом.

– Не нравится мне твой вид, Александр, – заявил Михаил, усаживаясь рядом со мной и с наслаждением отхлебывая из кружки пиво. – Какой-то ты в последнее время стал хмурый, тощий и злой.

– Что делать, – отмахнулся я, – не всем так везет, как некоторым. От меня жена ушла, а ты, наоборот, женился.

Вот я и смотрю, что ты явно прибавил пару-тройку килограммов.

– Какой там «пару», – смущенно огладил свою раздавшуюся талию Михаил, – животик растет не по дням, а по часам.

– Питаешься неправильно, углеводов много потребляешь, – заметил я. – Так что давай закажем сейчас шашлычок, позволим себе хоть сегодня покушать всласть.

– Ух-х, – яростно потер ладони Михаил, – ив самом деле, что жмотничать! А то деньги, сколько их не зарабатывай, все равно тают на глазах! То, что такими трудами заработали при социализме наши родители и мы сами, разом обратилось в прах. И как теперь быть, я просто ума не приложу. Пенсия уж маячит, она не за горами, и выходит, что к старости мы останемся вообще с голой задницей?

– Ну, до старости нам еще далеко, – возразил я, – что-нибудь придумаем.

– Что, – продолжал кипятиться Михаил, – что тут можно придумать? Воровать мы как-то не привыкли, да и негде, и нечего. Все сперли уже до нас. Устроить финансовую аферу, где-нибудь на правительственном уровне, тоже нет возможности. Честно работать в этой стране – значит заработать только на кусок хлеба и дешевые штаны, не более того. А как семью содержать? Детей? Об этом что, никто наверху не думает?

– Ой, не начинай, – пригубил и я из своей кружки, – Нет, дружище, прошли те благословенные времена, когда о нас с тобой думали партия и правительство. Теперь, хочешь не хочешь, самим придется мозгами шевелить.

Так наша неторопливая беседа и протекала часа два или три. День был прекрасный, торопиться нам обоим было совершенно некуда, и можно было спокойно перемывать кости кому угодно, от американского президента до самого последнего российского начальника. По пруду так же неспешно плавали разъевшиеся на доброхотных подношениях утки. С востока дул теплый ветерок, и ничто не предвещало того, что именно с этого дня наши с ним жизни пойдут в совершенно неестественном направлении. Ближе к вечеру, когда золотистое солнце приобрело вид сильно запыленного бубна, мы вырвались из тесных объятий пластиковых кресел и начали прощаться. Но как обычно бывает у не слишком трезвых российских мужиков, эта процедура затянулась. Отыскались деньги на еще одну бутылку пива, и только потом, поочередно отхлебывая из ее горлышка, мы неторопливо направились к выходу из парка. Я проводил друга до трамвайной остановки и некоторое время бесцельно прогуливался по улице Королева.

Идти домой, сидеть в четырех стенах у телевизора весь оставшийся вечер совершенно не хотелось. Поэтому, зацепившись глазом за бойко цокающую каблучками блондинку, я, как всякий свободный мужчина в самом расцвете лет, потащился за ней. Девушка целеустремленно пересекла детский парк и лишь в самом его конце свернула налево к цепочке проточных прудов, за которыми начинались необозримые пространства Ботанического сада.

«Наверное, на свидание с каким-нибудь парнем торопится, – запоздало подумал я, чуть отставая. – Нехорошо получится, если я буду маячить у нее за спиной. Со стороны посмотреть, так я вроде бы как за ней увязался, и непонятно, то ли хочу познакомиться, то ли работаю частным сыщиком». Замедлив шаг, я буквально через пару минут увидел, куда столь энергично торопилась блондинка. С одной из скамеек ей навстречу поднялась одетая в джинсовую рубашку девушка, как две капли воды похожая на знаменитую модель Синди Кроуфорд. Они картинно поцеловались, дружно закурили и уселись рассматривать большой фотоальбом. Поскольку курящие девушки мне не нравятся принципиально, я сделал вид, что сильно тороплюсь по делам, и прошествовал мимо них, даже не удостоив юных курилок и мимолетным взглядом. Потом, естественно, пожалел, что не посмотрел, уж очень хороши были, чертовки.

Поскольку знакомство не состоялось и делать мне в парке больше было нечего, я отправился в сторону кольцевой железной дороги, туда, где над речкой был переброшен мост.

Это было наиболее близкое и удобное место, откуда можно было добраться до нужной мне автобусной остановки.

– Эй, эй, кто-нибудь, – неожиданно услышал я придушенный вскрик, более похожий на стон, доносящийся со стороны стоящей в нескольких метрах от меня деревянной беседки. – Помогите, ради Бога!

Голос принадлежал явно немолодому человеку, и ноги сами понесли меня на этот жалобный зов. Едва я вошел в беседку, как тут же увидал в ее углу странно криво сидящего мужчину. Небольшого росточка и неважно одетый, он все же не был похож на густо расплодившихся в столице бомжей.

– Проклятая жара, – бескровными губами через силу выдохнул он, силясь улыбнуться, – совсем прижала…

Скамеечка в беседке была узковата и рассчитана только на то, чтобы на ней сидеть, но я все же постарался уложить на нее старика, которому на вид было далеко за шестьдесят.

– Как не вовремя меня прихватило, – чуть слышно прошептал он, прикрывая глаза, – и что меня сюда понесло? Вы поможете мне завершить одно дело?… – попросил он, силясь повернуться на бок.

Речь его оборвалась на полуслове, и правая рука, которой он до этого сжимал рубашку на груди, резко соскользнула вниз. Что следует делать при сердечном приступе, я не имел ни малейшего понятия. То есть, конечно, слышал, что нужно больного как-то по-особому уложить, дать нитроглицерин или что-то в этом роде. Но как отыскать все требуемое в глубине Ботанического сада? Я выскочил наружу и огляделся. Поблизости не было ровным счетом никого, если не считать юной парочки, топчущейся у парапета небольшого прудика метрах в восьмидесяти от меня. Со всех ног я бросился к ним.

– Молодые люди, – во весь голос закричал я, подбегая к пруду, – у вас есть мобильный телефон? Человеку стало плохо, надо срочно «скорую помощь» вызвать!

Реакция молодых людей была диаметрально противоположной. Если парень посмотрел на меня крайне неприязненно и даже враждебно, то девушка, наоборот, проявила живейшее участие к судьбе пострадавшего.

– У меня телефона нет, – отстранилась она от крайне недовольного моим появлением парня, – но, кажется, у моей подруги он есть. Женя, Галина, – позвала она, поворачиваясь в сторону густо заросшей туей рощицы, – идите

скорее сюда!

Минуло несколько секунд, показавшихся мне минутами, и из зарослей вынырнула еще одна пара. Светловолосая девушка помахала нам рукой и демонстративно приложила ладонь к уху, как бы показывая, что внимательно слушает.

– Ты случайно мобильник с собой не захватила? – воскликнула первая девушка. – А то здесь человек умирает!

Через минуту я уже прикладывал «трубку» к уху.

– Оператор Белякова слушает, – прозвучал оттуда усталый женский голос.

– На главной аллее Ботанического сада в беседке лежит пожилой мужчина, -затараторил я. – Кажется, у него сердечный приступ.

– Фамилия, – безжизненным голосом отозвалась моя

собеседница.

– Откуда я знаю его фамилию? – искренне удивился я. – Он мне не представлялся.

– Ваша фамилия! – с ядовитым сарказмом прозвучало в трубке.

Я представился.

– Ботанический сад, какой имеется в виду? – не унималась телефонистка.

– То есть как, – удивился я, – разве в Москве он не

один?

– Их два, – услышал я в ответ. – Один около станции метро «Проспект Мира», а другой примыкает к Алтуфьевскому шоссе.

– Вот тот, который у Алтушки, – уточнил я. – В самом конце центральной аллеи, той, что тянется от главного входа.

– Пока расстегните больному ворот и, если есть возможность, дайте что-нибудь попить, – посоветовала на прощание оператор и повесила трубку.

Теперь в беседку, где лежал неизвестный, мы направились уже впятером. Глаза у мужчины были все так же закрыты, но по издаваемым им свистящим звукам было понятно, что он еще жив. Девушки тут же принялись хлопотать вокруг него, расстегивая на груди рубашку и подкладывая ему под голову свои сумочки. Мы же с молодыми людьми остались снаружи, и они тут же вытащили сигареты.

– Все курите? – немедленно подначил я их. – Значит, скоро вот так же и грохнетесь на улице, и тоже будете зависеть от доброй воли посторонних людей.

– Это от сигареты, что ли? – недоверчивым баском отозвался один из парней.

– Не от сигареты, а от сигарет, – поправил я его. – А вы что думали, Минздрав вас просто так предупреждает? Нет, не просто. Никотин ведь не что иное, как нервно-паралитический яд, и рано или поздно он свое парализующее действие оказывает.

За душеспасительной беседой довольно быстро подкатила и газель «скорой помощи». Кроме водителя в ней сидела лишь молоденькая девушка, которая явно стеснялась своей самостоятельности и, похоже, была не слишком готова оказать бедняге помощь прямо на месте. Так что мы помогли ей погрузить пациента в кузов, после чего красно-белая машина неторопливо поехала в обратную сторону. Молодые пары быстренько ретировались, а я чуть задержался, поскольку в толкотне при погрузке у меня развязался шнурок и требовалось его поправить. Уже заканчивая эту краткую процедуру, я краем глаза заметил нечто прямоугольно-коричневое, высовывающееся из-за края деревянного чурбачка, на котором была укреплена одна из лавок. Протянув руку, я через секунду извлек сильно потертый портфель из дешевого кожзаменителя. Он не сказать, чтобы был очень тяжел, но в нем явно что-то лежало.

«Не наш ли бедолага его обронил?» – мигом подумалось мне. Ну да, конечно! Проходил мимо беседки и почувствовал недомогание. Вошел, сделал два шага вперед и тут же упал на правую скамейку. И если свой портфель он при этом держал в правой же руке, то как раз тот и должен был угодить прямо сюда, за лавку.

Замок портфеля не был заперт на ключ и легко поддался моим усилиям. Интерес мой к содержимому кожаного вместилища был чисто номинальный. По одному его внешнему виду было понятно, что никаких особых ценностей в нем никогда не было и быть не могло. Однако там вполне могли оказаться какие-нибудь справки или документы, по которым удалось бы впоследствии отыскать так некстати заболевшего владельца. Но вскоре выяснилось, что ничего подобного там тоже не было. Все внутреннее пространство занимали две плотно набитые пластиковые папки и толстая, сильно затертая общая тетрадь. Открыв из чистого любопытства одну из папок, я увидел довольно внушительную пачку бумаги с ксерокопиями каких-то рукописных документов. В беседке было уже темновато, но я все же вынул из середины один из листов и поднес его к глазам. Текст был весьма своеобразен, и разобрал я его с известным трудом: «По Высочайшему повелению, предлагаю Вашему Высокоблагородию разузнать без потери времени и самым секретным образом, не проживал ли лет 20-ть тому назад в Минской губернии близ г. Слуцка в имении Черебути некто Антон Ивицкий, переехавший впоследствии в Виленскую губернию в имение Свилу, неподалеку от г. Видзы лежащее… и коль скоро Вы что-либо о нем узнаете, или откроется теперешнее место его пребывания, то немедленно донесите мне о том…»

– Какая-то старорежимная галиматья, – разочарованно отложил я листок в сторону, но для пущей самопроверки вытащил еще один.

Но по стилю изложения информация на этом листе не сильно отличалась от предыдущего. Содержание и по смыслу текста, и по почерку было почти единообразным: «Во исполнение предписания Вашего сиятельства от 29 ноября минувшего 1839 года, за № 129-м, я старался секретнейшим образом разузнать об Антоне Ивицком все, что мог, и удостоверился, что он действительно лет восемь жил в Игуменском уезде в деревне Церебутая (на реке Птичь) у арендующего имение сие родственника его, дворянина Овсяного, но уже около 15 лет как выбыл оттуда в Виленскую губернию. Слышно, что он проживал не около Видзе, но близ Вильно, и года два тому назад умер, после чего жена Ивицкого с сыновьями Людвигом, Тимофеем и Робертом переселилась в Гродненскую губернию Новогрудского…»

Уже понимая, что никаких нужных сведений о владельце портфеля я здесь не найду, я все же скоренько пролистал и тетрадь в твердом, темном переплете. Мелкий трудно разборчивый почерк, рукописные схемы каких-то местностей, фотографии людей в старинных одеждах, вклеенные то там то здесь, кусочки географических карт… Разочарованно захлопнув тетрадь, я сложил бумаги обратно и с чувством выполненного долга направился к выходу из парка. И пока шел, размышлял о том, кем же был отправленный в больницу старик: любителем-краеведом, писателем или же просто рядовым школьным учителем.

Глава вторая

«ДЕЛО № 31»- ДЕЛО О ФРАНЦУЗСКОМ ЗОЛОТЕ

Возвратившись домой, я небрежно затолкал совершенно никчемный портфель под вешалку и вскоре благополучно забыл о его существовании. И лежать бы ему там долгие месяцы или даже годы, но некоторые события неожиданно повернули всю дальнейшую историю в совершенно не рядовом направлении.

Итак, с того дня прошло чуть больше недели. Над Москвой пронеслись спасительные дожди, несколько развеявшие нестерпимую летнюю духоту, и в один из свободных дней я вновь отправился в Ботанический сад. На сей раз шел туда не с пустыми руками. В сумке нес остатки подсохшего хлеба, намереваясь поделиться им с оккупировавшими парковые пруды утками. Завершив сию благотворительную процедуру, я повернул к дому, на этот раз, проложив маршрут по укромной аллее, ведущей мимо так называемого «Японского садика». Там обычно стояла передвижная тележка, с которой предприимчивые торговцы сбывали посетителям парка весьма недешевое мороженое. Встав в конец небольшой очереди, я случайно обратил внимание на то, что на одной из сторон тележки висит косо приклеенное объявление. Стоять было скучно, и я, чуть наклонившись вперед, прочел чрезвычайно заинтересовавший меня текст.

«Все, кто имеет хоть какие-то сведения о найденном на территории парка коричневом портфеле с важными бумагами, получат гарантированное вознаграждение, если позвонят по следующему телефону…» – было написано на четвертушке стандартного писчего листа.

Подошла моя очередь, и, протянув продавщице деньги, я принял холодный рожок. Одновременно другой рукой осторожно оторвал объявление. Присев на ближайшую скамеечку, откусил холодного лакомства и перечитал текст еще раз.

«Будто нерусский человек писал, – подумал я. – Ну кто же из наших будет предлагать вознаграждение за «хоть какие-то сведения»? Этак я позвоню и скажу, что портфель на моих глазах засунул в мешок мусорщик. И что, мне за это заплатят? Ерунда какая-то».

Мороженое было съедено, объявление изучено вдоль и поперек, но выбросить его в ближайшую мусорную корзину рука почему-то не поднималась.

«Что же имеется в виду под "важными документами"?» – копошилась в моей голове недоуменная мыслишка. Там ведь лежали не чертежи современного истребителя или какой-нибудь тайной электронной системы, а ксерокопии каких-то старых писем и официальных бумаг. Какая особая важность может содержаться в документах, которым не меньше ста, а то и двухсот лет? Bay, – озарила меня внезапная догадка, – а может быть, их засунули туда просто для отвода глаз?! Вдруг там лежит что-то еще? Не на виду, а где-нибудь в глубине, за подкладкой? Может быть, всего одна-единственная бумажка или дискета для компьютера?

Крайне озадаченный и одновременно заинтригованный, я вернулся домой с твердым намерением разобраться в загадке как можно быстрее. Смахнув тряпкой накопившуюся на боках портфеля пыль, уложил его на стол и вытащил содержимое наружу. Осмотр папок дал несколько неожиданный результат. Выяснилось, что в каждой из них находился один и тот же набор документов, причем даже разложенных в одинаковом порядке. Но среди писем и докладных записок, датированных 1839 и 1840 годами, не было вложено ни единой посторонней бумажки. Пересмотрел я, разумеется, и тетрадь, уже более внимательно. В ней тоже не оказалось ничего постороннего, за исключением нескольких черно-белых фотографий, сделанных с каких-то батальных полотен. Далее я тщательно прощупал и сам портфель – в надежде отыскать нечто представляющее хоть какой-то интерес. Однако кроме пятикопеечной монеты выпуска 1961 года, неведомым образом завалившейся за его дерматиновую подкладку, отыскать не удалось ничего.

– Придется разок прочитать эти бумаги, иначе не понять, из-за чего разгорелся весь сыр-бор, – и я подтянул к себе один комплект документов. Иного способа догадаться, чем же были привлекательны для автора объявления эти ксерокопии, я просто не видел.

И первая же прочитанная страница заставила меня не на шутку насторожиться. Вскоре выяснилось, что это были не просто какие-то разрозненные и не связанные между собой бумаги, нет! Передо мной лежало довольно значительное по своему объему «Секретное дело № 31 Штаба корпуса жандармов». Название его тоже звучало весьма обещающе, хотя и не столь конкретно, как хотелось бы: «О зарытых в землю между Дорогобужем и Смоленском или Оршею деньгах». Начато сие дело было 19 октября 1839 года, а окончено только 2 сентября 1840-го.

Жадно прочитав первые его строки, я довольно быстро сообразил, что красноречивое название сего внушительного собрания документов здорово смахивало на весьма расхожее выражение «Иди туда… не знаю куда». Достав ради любопытства с книжной полки атлас СССР, я не без труда разыскал упомянутые населенные пункты. Бог ты мой! Где был тот Дорогобуж, и где была та Орша! Да между этими городами можно закопать не только какой-то клад, но и целую европейскую страну, а то и две!

К тому же нежданно-негаданно доставшийся мне набор некогда секретных документов крайне огорчил: первые десять страниц, как и в романе Толстого «Война и мир», были написаны по-французски. И, это было весьма некстати, поскольку именно во французском я был полнейший профан. Пусть бы текст был написан по-английски или даже по-арабски… Впрочем, понимая, что перевод документа все равно придется делать, я для начала поспешил углубиться я толщу последующих страниц, выискивая глазами бумаги, написанные на более знакомом языке. И первый же попавшийся мне на глаза написанный по-русски рапорт показал, какое значение придавалось данному вопросу.

«Копия Секретно Военному Министру Рапорт

Согласно воле Государя Императора имею честь покорнейше просить Ваше сиятельство о командировании ко мне одного опытного офицера Генерального Штаба для возложения на него по Высочайшему повелению особо секретного поручения, потребующего немедленного отправления сего в Смоленскую губернию. Причем, не благоугодно ли будет Вам, милостивый государь, предоставить оного офицера на время сей командировки в полное и непосредственное мое распоряжение, удостоить меня предписанием, кто именно назначен будет.

Подпись: Генерал-адъютант граф Бенкендорф».

«Согласно воле Его Императорского Величества!» – мгновенно пронеслось в голове. Значит, здесь рассматриваются вовсе не шутейные вопросы или чьи-то необоснованные предположёния! Вопрос стоял на самом высоком государственном уровне и был наверняка назначен к скорейшему воплощению в жизнь! К тому же занимается им не какой-то малозначимый делопроизводитель, а сам Александр Христофорович Бенкендорф, который, помнится, занимал в те годы пост шефа Корпуса жандармов и начальника 3-го Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии! Этот непреложный факт поневоле внушил мне бесконечное доверие и даже благоговейное почтение к излагавшейся легенде.

Но уже следующий документ поверг меня в полное недоумение.

«Копия Секретно»

Корпуса жандармов господину Майору Логри

По высочайшему Государя Императора повелению предлагаю Вашему Высокоблагородию разузнать немедленно и притом самым секретным образом: находится ли в живых и где ныне проживает некто Антон Ивицкий, переехавший за несколько лет из имения Черебуты Слуцкого уезда Минской губернии в имение Свилу, лежащее в Виленской губернии близь г. Видзы. И о том, что по разысканию Вашему окажется донести мне без потери времени с присовокуплением сведений о звании, образе жизни и мыслей и достать Ивицкого.

Подписи: Генерал-адъютант граф Бенкендорф Генерал-майор Дубельт».

Кто был этот Антон Ивицкий и какое отношение имел к изучаемому мной делу, я на тот момент не знал совершенно, и поэтому абсолютно равнодушно отложил данный рапорт в сторонку. Следующая бумага тоже не вызвала у меня ни малейшего интереса.

«Копия Секретно

Смоленскому Военному Губернатору

князю Трубецкому

Милостивый государь, князь Петр Иванович.

По высочайшему Государя Императора повелению имею;; честь покорнейше просить Ваше сиятельство по учинению; наиточнейшей справки в секретных делах Канцелярии Вашей за время бытности в Смоленской губернии Губернатором барона Аша, почтить меня Вашим, милостивый Государь, уведомлением об арестовывании некоего Семашко, и буде есть, то доставить ко мне с такового предписания копию.

С совершеннейшим почтением и проч.

Подпись: Генерал-адъютант граф Бенкендорф».

Прочитанный текст, к сожалению, не прибавил какой-либо ясности, а напротив, запутал еще более. Чем некий господин Семашко успел насолить всесильному губернатору Смоленской губернии барону Ашу? Но появление в деле под № 31 все новых и новых действующих лиц заставило меня начать их размещать в пространстве и времени в определенном порядке. Так что теперь я не только лихорадочно прочитывал следующие один за другим документы, но и заполнял своеобразный реестр, куда вносил не только исторических фигурантов, но и соединял их стрелочками, показывающими, как они соотносятся между собой. Тем временем описываемые в деле события неумолимо разворачивались по совершенно неожиданному сценарию.

«Получено 25 октября Секретно Господину. Шефу Жандармов, Командующему Императорскою Главною квартирой (Генеральным штабом)

Во исполнение Высочайшей воли, сообщенной мне отношением Вашего сиятельства от 23 сего октября за № 123 о командировании в полное и непосредственное распоряжение Вашего одного опытного Офицера Генерального штаба для возложения на него особо секретного поручения, потребующего немедленного отправления его отсюда в Смоленск, назначен мною для сего Генерального штаба Полковник Яковлев 4-й, коему и предписано явиться к Вашему сиятельству.

О чем Вас извещая, имею честь присовокупить, что по некомплекту, существующему в Генеральном штабе, я желал бы, чтобы командировка эта не была слишком продолжительна.

Подпись: Военный Министр Генерал-адъютант (подпись неразборчива)».

– Ага, – обрадовался я, – вот наконец-то и появилось главное действующее лицо этой исторической драмы. Сейчас, по заведенной в Российском государстве традиции, после закулисных переговоров и обсуждений второстепенных подробностей наверняка будет издан официальный приказ полковнику Яковлеву, ориентирующий его на выполнение особо секретного поручения.

Интуиция меня не подвела. Данный приказ был озвучен прямо на следующей же странице!

«Копия Секретно

Генерального штаба

господину Полковнику и Кавалеру Яковлеву 4-му

Г. Военный министр отношением своим от 25-го текущего октября за № 19 уведомил меня, что согласно сообщенной мною Его сиятельству воли Государя Императора, Ваше Высокоблагородие командированы на время выполнения предстоящего Вам поручения в непосредственно мое распоряжение. Почему, соображаясь с Высочайшим повелением, предлагаю Вам с получением сего отправиться в Смоленскую губернию и приложить всевозможные старания к отысканию между Смоленском и Дорогобужем или Оршею местоположения, на прилагаемой карте означенного, руководствуясь описанием, при ней находящимся, и обратить внимание на то, что карта сия сделана по памяти и что за исключением одной только реки все прочее, как то: поля, леса, кустарники, тропинки, деревни и тому подобное, через несколько десятков лет могли во многом измениться, и что о прежнем виде сих предметов удобнее всего собрать сведения расспросами от старожилов.

После засвидетельствования о Вас графа Александра Ивановича Чернышева, я остаюсь совершенно уверенным, что Вы, как опытный офицер Генерального штаба, не упустите ничего из виду, что бы могло поспешествовать к скорейшему выполнению возложенного на Вас поручения, которое должно быть сохранено в тайне.

Коль скоро Ваше Высокоблагородие убедитесь, что показанное на плане местоположение Вами действительно открыто, тогда покорнейше прошу немедленно отправить ко мне о том подробное донесение с приложением брульона и потом ожидать в Смоленске дальнейшего моего предписания.

Подпись: Генерал-адъютант граф Бенкендорф».

***

«Весьма толковые указания, – подумалось мне. – Разумеется, необходимо в поисках некоей местности делать определенные скидки на прошедшее время и активнее сотрудничать с местным населением. Но что за местность предлагалось отыскать полковнику? Откуда взялся некий план7 Й что же на этой местности было такого, что на ее поиски был направлен не кто-либо а полковник Генерального штаба? И было бы неплохо выяснить, что подразумевается под словом "брульон"». Загадка, хоть и медленно, начала проясняться, едва я приступил к изучению следующей страницы, содержащей первый рапорт самого Яковлева.

«20 ноября 1839 г. Секретно Шефу жандармов, командующему Императорскою Главною квартирою господину Генерал-адъютанту и Кавалеру графу Бенкендорфу Генерального штаба Полковника Яковлева 4-го Рапорт

Во исполнение почтеннейшего предписания Вашего сиятельства от 30 Октября за № 126, прибыв в город Оршу, я немедленно приступил к отысканию места, означенного на плане, приложенному к означенному предписанию.

Первая попытка моя обращена была на ту часть Большой дороги, ведущей от Москвы через Смоленск к Борисову, где она идет по правому берегу Днепра, что составляет главное условие отыскиваемого места.

Из приложенной при сем наскоро сделанной карты течения Днепра относительно большой дороги, Ваше сиятельство, извольте усмотреть, что на всем пространстве от Орши до Смоленска Большая дорога, та самая, которая существовала и в 1812 году, идет по левому берегу Днепра и только в Орше переходит на его правый берег. Между Смоленском же и Дорогобужем Большая дорога хотя и идет частью по правому берегу Днепра, но отходит от него далеко, так, что определенное на французском плане расстояние дороги от реки (от 2,5 до 3-х верст) встречается только близь самого Смоленска и между станицею Пневою и Соловьевым перевозом; но есть еще условие здесь не удовлетворяющееся: Большой дороги в направлении к северу в этой местности не усматривается. Кроме (дороги), идущей от Смоленска в С.-Петербург и на город Белый.

Рассмотрев, таким образом, направление Большой дороги относительно Днепра, отправился я от Орши по Борисовской дороге; но, проехав 7 верст до того места, где Большая дорога разделяется на две, из коих одна идет на Могилев, а другая удаляется от Днепра через Борисов и Минск, я не мог открыть никакой мельницы и не усмотрел ничего похожего на данный мне французский план. Одно обстоятельство вывело меня из этого невыгодного положения: Главная квартира Наполеона (Генеральный штаб французов) при выступлении из России находилась некоторое время в г. Копысь, за Днепром, откуда она вышла на большую Борисовскую дорогу за Александрией, где отделяется от Могилевской дороги другая большая дорога, обсаженная березами и означенная на плане, мною предоставляемом

буквами «А.Б.». Пребывание Главной квартиры французской армии в г. Копысь и следование французских войск из Орши частью через Александрию, то есть мимо Главной квартиры их армии, могло быть поводом, что эта часть большой Могилевской дороги была принята за большую Борисовскую дорогу, невзирая на то, что она составляла колено для следования из Орши на Борисов.

Основываясь на этом соображении, я отправился далее по большой Могилевской дороге и, не доезжая до Александрии, был обрадован открытием места весьма похожего на означенное на французском плане; по крайней мере соответствующего главным условиям отыскиваемого места, как то Ваше сиятельство изволите усмотреть из приложенного к сему, глазомерно снятого мною плана:

1) "Большая дорога идет по правому берегу Днепра, который в летнее время имеет здесь глубины не более 5 футов:

2) дорога удаляется от реки менее 2-х верст, и при ней есть на ручье мельница, а в 1812 году было таковых две;

3) корчма на Большой дороге недалеко от мельницы;

4) она как теперь, так и в 1812 году, была окружена леском и кустами, растущими на песчаной почве;

5) в нескольких верстах далее идет от Большой дороги другая большая дорога, к северу;

6) от д. Копысица идет дорога (около развилки) до Большой дороги:

7) церковь хотя и не на том месте, но есть, и стоит близь Днепра.

То ли это место, которое отыскивается, я утвердительно сказать не смею; но полагаю, что едва ли где-нибудь отыщется более подходящее к данному плану; некоторые несходства, кажется, оправдываются последними словами описания, приложенного к французскому плану, где сказано… (Далее следует французский текст.)

Для сличения плана отысканного места с французским планом я имею честь представить его при сем в подлиннике, оставив у себя точную с него копию. Завтра я отправляюсь по Большой дороге через Смоленск в Дорогобуж для дальнейшего розыскания и потом обратно намерен проехать не по Большой дороге, но проселочными, следуя постоянно по правому берегу Днепра. Хотя же на данном мне плане и показано, что отыскиваемое место находится на Большой дороге, но известно, что французская армия шла по обоим берегам Днепра, а от прохождения войск и малые дороги принимают вид больших почтовых трактов.

По возвращению моему в Оршу я буду иметь честь немедленно донести Вашему сиятельству о последствии моих поисков и ожидать там дальнейших указаний.

11 ноября 1839 г., г. Орша. Полковник Яковлев».

Глава третья

КАРТА ГРЕНАДЕРА

Местность, довольно искусно и с мельчайшими подробностями изображенная полковником (либо кем-то из его подчиненных), находилась тут же, на отдельном листе, и после небольшого колебания я принял решение отдельно скопировать его в качестве своеобразной иллюстрации к тексту с упоминанием действующих лиц. К рукописной карте прилагалось и достаточно подробное описание ее, причем сделанное в сравнении с другим подобным планом, действительно французского происхождения. Поскольку полковник свою карту (так же как и некий исходный образчик) снабдил определенными комментариями, то я, естественно, прочитал и их. Вот что там было написано:

«Примерное описание французского плана, в сравнении к отысканному месту, недалеко от Александрии, в 22 верстах от Орши. Большая дорога, проходящая мимо Александрии, есть та самая, которая существовала в 1812 году, чему свидетельствуют те березы, посаженные по сторонам дороги в царствование Блаженной Памяти Императрицы Екатерины И, по распоряжению Графа Чернышева; а что дорога эта названа идущей от Москвы к Борисову, тому причиной было

расположение Главной квартиры Наполеона в Копыси и следование армии к Борисову в нескольких колоннах, тем более, что обход ими колена составляемого направлением через Александрию незначительное.

Большая дорога «А. Б.», обсаженная березами и выходящая на Борисовскую, имеет направление к северу.

Речка Копысьщенка пересекает большую дорогу только в двух местах; но сочинитель французского плана не мог себе представить этого странного течения речки, впадающей в Днепр, она ведь должна иметь течение не к Днепру, а обратно, за дорогу. На плане отысканного места это объясняется: пруд, образовавшийся от остановленного течения речки, находится за дорогой, и из него течет вода по двум руслам, которые пересекают дорогу и соединяются за нею до впадения в Днепр.

Речка Копысьщенка выше пруда принимает в себя речку Сымлянку, на которой устроена еще третья мельница.

Все сделанные мною расспросы оспаривают существование мельницы при впадении речки в Днепр; утверждают только то, что прежде был винокуренный завод при этой речке, с плотиной и прудом, но не у самого ее устья, а близь большой дороги, где буква "Ж". Весенние разливы Днепра не позволяют строить мельницы на устьях впадающих в него речек.

Кусты, бывшие в 1812 году около корчмы, несколько выросли; почва песчаная.

Это может быть д. Копысица, от которой дорога выходит на Большую дорогу.

Мельница "а" существовала в 1812 году, равно как и "б", не обозначенная на французском плане.

Близь устья речки Жигалки не было ни церкви, ни часовни, а только один крестьянский двор Жигалки. Церковь существует против Александрии, как означено на плане.

Корчма "в" и поныне стоит на том самом месте, где была в 1812 году, и сходно с тем, как она назначена на французском плане.

Полковник Яковлев».

***

По идее, после такого обнадеживающего сообщения обычно следует скорый доклад о завершении поискового мероприятия. И пусть пока мне было не совсем ясно, что именно так настойчиво ищут столь сиятельные особы, но было уже предельно понятно, что еще чуть-чуть – и тайна будет открыта. Ведь найдено самое основное – точное место захоронения неких сокровищ! Остальное – дело землеройной техники в виде крестьян с лопатами. И ответ из Санкт-Петербурга на столь уверенное заявление полковника вроде бы полностью подтверждает такой вывод.

«Генерального штаба Полковнику Яковлеву 4-му

Получив рапорт Вашего Высокоблагородия от 11 сего Ноября за № 65 и при оном препровожденные к Вам с предписанием моим за № 126 французский план и сделанную Вами карту, я нахожу согласно с мнением Вашим, что отысканное Вами место весьма походит на то, которое изображено на помянутом плане. Мне приятно принести Вам искреннюю благодарность мою за Ваши основательные и успешные действия; но поскольку дальнейшее выполнение возложенного на Вас поручения по встретившимся обстоятельствам должно быть отложено на некоторое время, то и покорнейше прошу Ваше Высокоблагородие возвратиться в С.-Петербург в настоящей Вашей должности.

Генерал-адъютант граф Бенкендорф».

И далее следуют энергичные организационные распоряжения, подготавливающие почву для проведения заключительной части поисков – самими раскопками.

«Корпуса Жандармов Г. Полковнику Верейскому

По высочайшему повелению, препровождая при сем к Вашему Высокоблагородию карту местоположения по большой дороге от г. Смоленска в Оршу, предлагаю Вам немедленно, и притом самым секретным образом разузнать, кому принадлежит деревня Александрия и невдалеке от ней лежащие мельница "а" и корчма "в" с окрестностями по обеим сторонам дороги, и донести о том с возвращением карты.

Генерал-адъютант граф Бенкендорф».

И далее…

«Господину Военному министру Секретно

Рапорт

Командированный в распоряжение мое сходно предписанию Вашего сиятельства 25-го минувшего октября за № 19 Генерального штаба Полковник Яковлев 4-й, отправься по возложенному на него в исполнение Высочайшей воли секретному поручению в Смоленскую губернию, доставил ныне ко мне довольно удовлетворительные и основательные сведения, и счел я приятной обязанностью изъявить штаб-офицеру сему искреннюю благодарность мою. Но как дальнейшее выполнение означенного поручения до встретившимся обстоятельствам должно быть отложено на некоторое время, то предписав г. Яковлеву возвратиться в С.-Петербург к настоящей должности своей, почтительнейше доношу о сем Вашему сиятельству и приемлю честь покорнейше испрашивать дозволение, когда настоящая будет в нем надобность Полковника Яковлева, войти к Вам, милостивый государь, с моим рапортом о вторичном ко мне командировании.

Генерал-адъютант граф Бенкендорф».

Все вроде бы шло неплохо, но явно не столь хорошо, как хотелось бы высокому начальству. Из следующего же документа я узнаю, что, несмотря на первый победный рапорт, облеченный высоким доверием монаршей особы полковник вовсе не был уверен в том, что искомое место найдено им точно и однозначно. Иначе чем же объяснить следующий доклад Яковлева, который последовал вскоре вслед за первым?

«В дополнение рапорта моего Вашему сиятельству от 11 ноября за № 65, имею честь почтительнейше донести, что я окончил обозрение большой дороги от г. Орши через г. Красный и Смоленск до г. Дорогобужа и проселочной дороги по правому берегу Днепра вверх и вниз его, по направлению к г. Белому и Духовщине, а также от с. Камани до Сырокоренья, где переправился через Днепр Маршал Ней, будучи сбит с большой дороги перед Красным у речки Лосмины.

На всем этом пространстве одно только место подходит к данному мне от Вашего сиятельства французскому плану. Эта часть большой дороги от Смоленска к Дорогобужу между станциями Бредихиной и Пневой Слободой в 7 верстах от первой на границе Смоленского и Духовского уездов, где двор Цурики князя Николая Андреевича Долгорукого.

Представляя на благоусмотрение Вашего сиятельства план этого места, я имею честь присовокупить, что он сходен с французским планом в следующем: 1) Найденное место находится на правом берегу Днепра. 2) Глубина его в этом месте такова, что летом переходят через него бродом. 3) Большая дорога пересечена протоками речки Хмости в трех местах. 4) На средней протоке есть мельница при большой дороге. 5) В 1812 году был питейный дом на том месте, где он означен на французском плане. 6) Вверх по речке Хмость есть слобода Васильево, на ее правом берегу. 7) Дорога от Сл. Васильевой выходит на большую дорогу близь моста. 8) От большой дороги отделяется к северу дорога, обсаженная в один ряд старыми липами, которая могла быть принята за почтовую. 9) На речке Хмости ниже есть другая мельница. 10) Около речки, близь большой дороги и мельницы есть, и были в 1812 году, кусты, а ниже лес. 11) Возвышенность подле бывшего питейного дома песчаная.

Несходство с французским планом заключается в следующем: 1) Расстояние большой дороги от Днепра не от 2,5 до 3 верст, но не менее 10 верст. 2) Каменная церковь Св. Иоанна Предтечи не близь Днепра, а за большой дорогой, 3) Некоторые деревни, ныне существующие и в 1812 году бывшие на том же месте, не означены на французском плане; но быть может, они были разорены и поэтому не замечены.

Представляя все это на благоволение Вашего сиятельства, имею честь почтительнейше присовокупить, что я должен ограничиваться в изысканиях моих вышеозначенными сведениями и помещенными в рапорте моем за № 65, ибо другого места, больше подходящего к французскому плану, мною не открыто, и я имею честь ожидать теперь в г. Оршё дальнейших приказаний Вашего сиятельства. Ускорить же сделанное мною обозрение я никак не мог, как по краткости дней, так и потому, что по проселочным дорогам почти невозможно ездить: везде гололедица, крестьянские лошади не кованы, а спуски к оврагам ручьев, текущих в Днепр, так круты, что по ним должно было сходить пешком и съезжать сидя на рогоже, а всходить (подниматься наверх) при помощи проводников. Таким образом, я во весь день не мог проезжать более 20 или 25 верст.

Днепр покрыт льдом еще только до Дорогобужа, а далее вниз мимо Смоленска, Орши и Могилева везде имеет еще открытое течение, и переправы производятся на паромах.

20 ноября 1839 г. Полковник Яковлев».

***

Иными словами,- Яковлев, оказавшийся в столь щекотливом положении и определенно желающий подстраховаться, провел поистине циклопическую работу. Не поленился проехать по всем дорогам по правой стороне Днепра, где в 1812 году передвигались воинские колонны и обозы Великой армии Наполеона. И в результате, в качестве некоего сомнительного бонуса, он находит еще одно очень подходящее место. Называется оно – двор Цурики (современное

Цурьково) и расположено при пересечении реки Хмость со старой дорогой Дорогобуж – Смоленск.

Таким образом, к 20 ноября 1839-го у полковника появилось два частично вероятных места, но ни одного абсолютно похожего. Яковлев не на шутку встревожен и явно находится не в своей тарелке. Но сомнения сомнениями, а в высоких штабах все уже решено и согласовано. К тому же с мест подходят рапорты от иных подчиненных Бенкендорфа, максимально и всесторонне освещающих обстановку в деревне Александрия.

«15 февраля 1840 г. Секретно

Для секретнейшего исполнения возложенного на меня поручения – был секретным образом в Оршанском уезде, я узнал: что не деревня, а местность Александрия, отделяемая от города Копыся только рекой Днепром, принадлежит Коллежской Советнице Софье Степановне Герасимовой, которая имеет на службе четырех сыновей: (пропуск. – Прим. авт.); две дочери (пропуск. – Прим. авт.).

Доход от имения получает незначительный, потому что м. Александрия, находясь, как выше значится, от города менее двухверстной дистанции, не пользуется правом вольной продажи вина, а подлежит откупу. „ Мельница на карте* означенная под литерой "а", в аренде у еврея, принадлежит ей, Герасимовой; но корчмы "G" и по другую сторону большой дороги "в" с прилегающими к ним окрестностями принадлежат: первая Графине Воронцовой, а вторая, бывшая доминиканская и постудившая в казну, ныне в аренде у г-на Шебеки, о чем почтеннейшее донося Вашему Сиятельству, честь имею представить бывшую у меня карту.

Полковник Верейский».

Как видно, тайная полиция во все времена туго знала свое дело. Провели глубокую разведку на местности и подготовили почву для начала более решительных действий.

Нетерпение мое росло с каждой минутой, и руки уже непроизвольно тянулись к последней странице, в которой (как я тогда полагал) и содержится разгадка этой завораживающей интриги. Но, вовремя вспомнив, что передо мной вовсе не роман Агаты Кристи, я продолжил методичное и пристальное чтение. И вот наконец-то из бездонных недр «Дела» появился документ, в котором хоть что-то говорилось об основной сути секретного поручения полковнику Яковлеву. Невольно обратив внимание на дату очередного документа, я углубился в его изучение.

«Секретно

Милостивый государь Князь Петр Иванович!

По Высочайшему Государя Императора повелению Генерального Штаба Полковник Яковлев командируется в Смоленскую губернию, для обозрения некоторой прибрежной части р. Днепра. Поелику выполнение поручения сего может в настоящее время встретить остановку, по причине случающейся обыкновенно весною разлития означенной реки, то, не желая преждевременно отправлять отсюда г. Яковлева, я имею честь обратиться к Вашему Сиятельству с покорнейшей просьбою почтить меня Вашим* милостивый государь, уведомлением, коль скоро воды Днепра вступят в берега свои и по моему тому обозрению не будет представлять никакого затруднения.

Подпись: Генерал-адъютант Гр. Бенкендорф

24 апреля 1840 г. С.-Петербург».

Прочитанных листов становилось все больше и больше, но ясности все не прибавлялось. Что же именно должен был высмотреть г-н Яковлев? Завеса секретности была все так же непроницаема, и, только вчитавшись в содержание следующей бумаги, я с облегчением узнал, за чем именно велась столь масштабная сиятельная охота.

Итак, вот он, тот заветный документ, отправленный из Санкт-Петербурга 10 мая 1840 года все тем же неутомимым графом Бенкендорфом.

«До сведения Государя Императора дошло, что при отступлении французской Армии в 1812 году небольшая казна Наполеона была оставлена' в России и зарыта в землю. По некоторым данным, место, заключающее сокровище сие, должно находиться около дороги, ведущей от г. Могилева в г. Оршу, близь местечка Александрии.

В исполнение Высочайшей Его Величества воли отыскание оной казны возложено на Полковника Генерального Штаба Яковлева 4-го и состоящего при мне Адъютанта Кавалергардского Ее Величества полка Штаб-ротмистра Князя Кочубея. И как офицеры сии при выполнении оного поручения встретят необходимость в содействии Земской Полиции; по сему приемлю честь покорнейше просить Ваше Сиятельство о зависящем от Вас, милостивый государь, распоряжении, дабы местные Полицейские чиновники удовлетворяли немедленно всякому законному требованию г.г. Яковлева и Князя Кочубея, особенно в достаточном потребного числа рабочих людей, а так нее чтобы и со стороны владельца, на земле коего будет происходить разыскание, не было никаких к тому препятствий. На случай отыскания зарытых денег, предписано доставить оные в г. Смоленск и доложив предварительно Вашему Сиятельству, сдать их в тамошнюю Казенную Палату (хранилище); почему и не благоугодно ли будет Вам, милостивый государь, предложить в то время Палате сей принять означенные деньги, и в таковом принятии выдать полковнику Яковлеву и Штабс-ротмистру Князю Кочубею документ, за подписанием Председателя и всех членов оной палаты».

Небольшая казна, это сколько же будет по весу? Воображение рисовало громоздящиеся на столе пирамиды монет. Килограмм пятьдесят золота? А может быть, и все сто? Вряд ли российский император поднял такие силы на поиски этой самой казны, если бы там было нечто менее значительное! Интересно, нашли они ее в конце-то концов, или нет?

Я взглянул на все еще толстую пачку непрочитанных документов и подумал, что такая куча бумаги содержит самые необычные повороты сюжета. Чтобы продлить удовольствие, я сходил на кухню, приготовил себе чаю и два бутерброда с сыром и вновь вернулся за стол.

«Секретно

Генерального Штаба Господину

Полковнику и Кавалеру Яковлеву 4-му

Получив уведомление Господина) Военного Министра, что с Высочайшего разрешения Ваше Высокоблагородие снова командированы в распоряжение мое для окончательного выполнения поручения, по коему вы уже ездили минувшей осенью в Смоленскую губернию, предлагаю Вам отправиться нынче вторично в оную губернию обще с состоящим при мне Адъютантом Кавалергардского Его Величества полка Штабс-ротмистром Князем Кочубеем, из полученного ко мне предписания моего № *** Вы усмотрите настоящую цель командировки, почему я и прошу Вас по совершенному объяснению, -что место, показанное на первоначально доставленном Вами ко мне брульоне, ближе всех других подходит на отыскиваемое, приступить к открытию самих денег и, если таковые действительно найдены будут, то распорядиться с ними, как сказано в означенном предписании, а по исполнению сего обязываетесь Вы возвратиться в С.-Петербург к месту служения Вашего.

Мая 10 дня 1840 г.».

***

«Секретно

Состоящему при мне Адъютанту Кавалергардского Его Величества полка Господину Штабс-ротмистру Князю Кочубею

Государь Император, получив через посланника нашего в Париже записку о зарытых в землю деньгах из казны Наполеона во время отступления из России в 1812 году Французской армии, Высочайше повелеть мне соизволил распорядиться к исследованию справедливости заключающихся в оной записке сведений. Во исполнение такой Монаршей воли был командирован минувшей осенью в Смоленскую губернию, для предварительной рекогносцировки Полковник генерального Штаба Яковлев 4-й, который отыскал около дороги из г. Могилева в г. Оршу местоположение, весьма подобное изображенному на приложенном при означенной записке плана № 1.

После такового открытия поручая Вашему Сиятельству окончательное за сим разыскание о сокрытых деньгах обще (совместно) с Полковником Яковлевым и препровождая к Вам вышеупомянутую записку с планом X? 1 и брульон, представленный мне г. Яковлевым, предлагаю Вам отправиться с Штаб-офицером сим, получившим от меня о том предписание, в Смоленскую губернию, и когда он убедится, что найденное им местоположение больше всякого другого сходствует с французским планом, то по соглашению с ним, вместе тот час приступить к открытию денег, потребовать для сего необходимое число людей рабочих от местного Земского исправника.

А дабы от Земской полиции оказываемо было Вам должное содействие и удовлетворение всех Ваших и Полковника Яковлева законных требований, равно и со стороны владельца той земли, в коей будут отыскиваться деньги, не было делаемо никаких препятствий, отношусь я о том к Военному Губернатору г. Смоленска, коему и обязываетесь Вы лично вручить прилагаемый при сем секретный конверт за № 14.

В случае отыскания зарытых денег, Вы доложите о том, какой монетою и в каком количестве оных найдено будет, составите акт за общим Вашим подписанием, пригласив к тому и Земского Исправника, а потом деньги сии следует отвезти в г. Смоленск и, доложив об оных Военному Губернатору Генерал-майору Князю Трубецкому,, сдать их в тамошнюю Казенную палату, получив в принятии документ

за подписанием Председателя и всех членов Палаты. По исполнению чего, и по представлению ко мне по почте рапорта о действиях Ваших вместе с окончательным актом и документами имеете отправиться дальше, для выполнения другого поручения, возложенного на Вас предписанием моим от сего числа за № 2066.

Подпись: Граф Бенкендорф».

***

Проклятое и совершенно непонятное слово «брульон» вновь попалось мне на глаза и невольно притормозило скорость чтения. Сняв трубку телефона, я на ощупь набрал номер Михаила Воркунова, вместе с которым некогда заканчивал одиннадцатый класс школы № 283. Трубку взяла его жена Наталья.

– Мишуни дома нет, – певучим голосом сообщила она, – и когда придет, не знаю.

– А может быть, ты мне поможешь? – заторопился я, чувствуя, что она собирается повесить трубку.

– В какой же области требуется помощь? – тут же заинтересовалась она.

– В области языкознания.

– Ну-у, здесь я несомненный «специалист», – хохотнула она. – За день так на работе наговариваюсь, что язык опухает.

– Я не про то. У вас дома случайно нет французско-русского словаря?

– Зачем тебе?

– Да здесь попалось одно французское словечко, и мне крайне любопытно выяснить, что оно означает.

– Словарь где-то есть, но вот так сразу его отыскать я вряд ли смогу. Сам знаешь, какие у Мишуньки везде завалы! Как оно звучит? Может быть, я на слух вспомню.

– Ты что, французский знаешь? – обрадовался я.

– Не то чтобы очень хорошо, – голос Натальи заметно увял, – но в школе я именно его и изучала.

– Какой-то «брульон», – стараясь выговорить как можно более правильно, сообщил я.

– Бульон? – недоверчиво переспросила она. – Так это же такая жидкость, которая образуется при варке мяса…

– Брульон, а не бульон, – буквально закричал я, – улавливаешь разницу?!

– А, поняла. Кажется, это что-то из области рисования. Набросок, чертежик, что-то в этом духе…

Выяснив значение непонятного слова, я вновь вернулся к своему занятию. Становилось ясно, что на руках у Яковлева имелся некий эскиз какой-то местности, и основной его задачей было отыскать такой район на просторах между Вязьмой и Дорогобужем, который бы в максимальной степени соответствовал тому, нарисованному неизвестно кем, эскизику. Но кто изначально набросал данный «брульон» и почему автор не был привлечен к поискам, мне было абсолютно непонятно. Видимо, речь об этом шла как раз на тех страницах, которые я не мог прочесть. Тем временем события в старорежимном Санкт-Петербурге развивались стремительно.

«14 мая 1840 г. Секретно Шефу Жандармов, Командующему Императорской Главной Квартирой Господину Генерал-адъютанту и Кавалеру Графу Бенкендорфу

На предписание Вашего Сиятельства от 24 апреля за № 13 имею честь донести, что воды реки Днепр вступили в берега, и Полковнику Яковлеву, командируемому для обозрения некоторой прибрежной части, в отыскании сего не может встретиться никакого затруднения в исполнении возложенного на него поручения.

Генерал-майор Князь Трубецкой».

Следовательно, только к следующему лету все необходимые приготовления к завершающей части поисковой операции были сделаны, и со дня на день можно было ожидать от высокопоставленных копателей доклада о ходе раскопок. Как я и ожидал, данная бумага не замедлила появиться. Но совершенно не того содержания, какого я ожидал.

«18 июня 1840 г. Секретно

Генерального Штаба Полковника Яковлева

Рапорт

На почтеннейшее предписание Вашего Сиятельства от 10 мая за № 15 сим имею честь донести, что по сделанным надлежащим изысканиям при М(ызе) Александрии в земле, к сожалению, ничего не найдено. Рвы были прорыты во всех направлениях, глубиною от 2,5 до 3 аршин и потом железными щупами длиною до 4,5 аршин все пространство, ограничиваемое течением реки и большой дорогою, проникнуто в шахматном порядке, расстояние дыра от дыры на 1 аршин. Где встречалось какое-либо сопротивление, там немедленно вскрывали, так что на глубине семи аршин не осталось нигде сомнительного места.

Видя таковую неудачу, произвел я дальнейшую рекогносцировку от Орши до Борисова, но и на этом пространстве не мог отыскать места, подобного изображенному на французском плане. Вслед за сим, для последней попытки отправляюсь я вместе с Адъютантом Вашего сиятельства Князем Кочубеем в Смоленскую губернию, на место, представленное на плане, снятом мною в ноябре прошлого года.

Полковник Яковлев

№ 185, 9 июня 1840 г., М. Александрия».

Глава четвертая

БЕСПЛОДНЫЕ ХЛОПОТЫ

Не успел я посочувствовать бедному полковнику, как тут же выяснил, что именно по тому же поводу писал князь Кочубей. Одну часть его доклада, самую, на мой взгляд, существенную, я прочитал даже несколько раз подряд.

«… прибыли на станцию Александрию 20-го числа текущего месяца, по совещанию с Полковником Яковлевым приступил к пространству земли, заключающемуся между обеими ветвями речки, впадающей в Днепр, было в присутствии каждого из них изрыто пересекающимися канавами шириной в три с половиной сажени и глубиною в два с половиной аршина. То же самое пространство было после того пройдено щупами в четыре с половиною аршина. При малейшем сопротивлении я взрывал землю, но без всякого успеха…

Штаб-ротмистр Князь Кочубей

№ 25, Александрия, Июня 9-го».

«Вероятно, для производства столь масштабных раскопок, – быстро сообразил я, – было привлечено довольно большое количество народа, недаром об этом особо упоминает Князь Кочубей». Ведь кроме крестьян, без счета набранных в ближайших деревнях, была истребована из Могилева специальная команда в 12 жандармов при одном унтер-офицере. Но если все усилия наших высокопоставленных поисковиков были тщетными, то это означает только одно – они просто искали не в том месте. Это была для меня радостная весть, однако поначалу я не понял, отчего она меня столь сильно воодушевила.

В следующем рапорте Кочубей честно пытался проанализировать причины постигшей их неудачи. Такой анализ от непосредственного участника событий – просто елей на сердце любого человека, прикоснувшегося к краешку тайны, тем более что это косвенным образом подтверждало мою догадку. Ведь в таких откровениях непосредственного участника событий могут неожиданно всплыть доселе неизвестные и не оглашенные ранее подробности. И действительно: при более внимательном прочтении текста я обнаружил весьма показательные строки.

«…доношу Вашему Сиятельству, что оное местоположение, предназначенное для взаимных наших изысканий, в некоторых только частях соответствует с французским планом. Действительно, река, пересекающая своим извилистым течением почтовую дорогу в трех местах на французском плане, здесь пересекает оную в двух только местах и, следовательно, вместо трех мостов, необходимых для проезда по дороге, существует оных только два. Местность со времен прохождения французской армии могла измениться, ибо почва земли весьма рухлая (видимо, хотели написать рыхлая. – Прим. авт.) и плотины, существующие для водяных мельниц, были за десять лет смыты напором воды в весеннее время, что мог заключить из собранных мною вестей. Я приступил к взрытию земли 2-го числа текущего месяца, почев (предпочел) необходимым занимать большое количество людей для скорейшего хода занятий, привлекающих на себя любопытство окрестных жителей и проезжающих по большой дороге. По совещанию с Полковником Яковлевым я разрезал весь участок земли двумя большими поперечными каналами шириной в три сажени и больше, глубиной…

Окончив изыскания, предназначенные мне Вашим Сиятельством в Могилевской губернии, отправляюсь в Смоленскую губернию для продолжения оных…»

Поскольку изначально экспедицией Яковлева было найдено два места, где предполагалось наличие крупных денежных захоронений, то мне показалось естественным, что сиятельные кладоискатели начали с самой ближайшей к столице государства местности. Ведь столица Российской империи в те времена была в С.-Петербурге, и Могилевская губерния была расположена к ней гораздо ближе, нежели Смоленская. Но раз там их постигла неудача, то логично, что они поехали на второе. Любопытству моему не было предела. Дрожащими от волнения руками я перевернул следующую страницу и принялся читать рапорт князя Кочубея от 25 июня.

«Окончив изыскания, порученные от Вашего Сиятельства в Могилевской губернии, я отправился вследствие предписания Вашего от минувшего мая месяца 10 дня за № 16 обще с Полковником Яковлевым в Смоленскую губернию Смоленского уезда в деревню Цурики, место, предназначенное для новых исследований. Вашему Сиятельству известно (неразборчиво. – Прим. авт.) Яковлева в первое его путешествие, что местность здесь еще менее сходствует с французским планом, чем Могилевской губернии деревне Александрии. Не смотря на то все пространство, заключающееся между ветвями речки, облегающей деревню Цурики, было тщательным образом обойдено длинными щупами. Почва земли песчаная, в иных местах каменистая. При малейшем сопротивлении я взрывал землю, но без всякого успеха. Не смотря на все усилия, я не мог найти цели возложенного на меня от Вашего Сиятельства поручения.

В соответствии предписания Вашего от минувшего Мая месяца за № 2006, отправляюсь в Саратов для приведения в исполнение второго поручения, возложенного на меня от Вашего Сиятельства».

Заодно я посчитал нелишним изучить его аналогичное донесение своему непосредственному начальнику.

«23 июня 1840 г. Секретно Господину Начальнику Штаба Корпуса Жандармов свиты Его Императорского Величества Генерал-майору и Кавалеру Дубельту

Рапорт

Рапортом моим от текущего июня месяца 9-го дня за № 26 честь имею довести до Вашего Превосходительства неутешительные мои действия в Могилевской губернии. В содействии предприятия Вашего от минувшего мая месяца 20-го дня за № 11 я отправился в Смоленскую губернию для дальнейших изысканий… (пропуск. – Прим. авт.)…в которых только в маленьких партиях (эпизодах) сходится с французским планом. Не смотря на то, я обще с Полковником Яковлевым принял все нужные меры для самого тщательного осмотра местности. Но и здесь всевозможные исследования прошли без всякого успеха.

Окончивши таким образом все исследования, порученные мне по Высочайшему повелению, честь имею донести до сведения Вашего Превосходительства, что отправляюсь в Саратов-Гвардии Штаб-ротмистр Князь Кочубей».

Итак, едва я выяснил истинное значение загадочного слова «брульон» и дочитал удручающие рапорты официальных лиц о полной неудаче всего предприятия, как меня буквально обуяли вожделенные мысли. Переместившись на диван, я закинул руки за голову, закрыл глаза и благостно пустился в самые приятные рассуждения, какие только может испытывать не слишком обремененный домашними хлопотами мужчина. Перед моим внутренним взором, словно страницы приключенческого романа, начали раскрываться картины предстоящих подвигов. Вот я открываю истинное местоположение клада полковника Яковлева. Вот вгрызаюсь в землю острым как бритва заступом. Вот мои руки погружаются в груду сверкающих золотых кружочков, и пальцы просто купаются в весело позвякивающем золоте. А далее мои мысли и вовсе воспарили в заоблачные дали. Я то летел в личном самолете, окруженный сонмом обольстительнейших стюардесс, то на борту шикарной яхты вдохновенно бороздил неведомые лазурные моря примерно в такой же замечательной компании.

Впрочем, вскоре зеркальная поверхность виртуально-сказочного моря зарябила бурными волнами, а у самолета внезапно заглох двигатель. Одна простенькая мыслишка разом разрушила все мои блестящие мечты. Крайне некстати вспомнилось, что я пока тоже не знаю, где же на самом деле закопана малая касса Наполеона. И сколько бы денег в ней ни содержалось, она была для меня столь же недоступна, как и поверхность Луны. Я со вздохом поднялся с дивана и принялся собирать разбросанные по столу листы в аккуратную стопочку. Внезапно, когда я укладывал ту их часть,

где содержался французский текст, часть листов сместилась и перед моим взором предстал уголок еще одной рукописной карты.

– Ура, – едва не закричал я на весь подъезд, – так вот он каков, «План № 1»! Как же я его раньше-то не заметил?

Я впился глазами в незамысловатый рисунок в надежде, что мигом разгадаю все загадки. План и впрямь был несложен и в то же время достаточно подробен. Широкая река, украшенная стрелочкой, и втекающая в нее с севера речка поменьше столь прихотливо извивалась, что ее в трех местах пересекала некая дорога. На одной из ее петель – посередине, между двумя мостами, – был нарисован аккуратный крестик, указывающий место захоронения кассы. Но что означали остальные значки и кружочки, изображенные на карте, так и оставалось для меня загадкой, поскольку пояснительные надписи были сделаны на французском языке. Пришла пора поломать голову над тем, где отыскать хорошего переводчика.

В принципе найти переводчика с французского было не так уж и трудно, но как соблюсти приличествующую случаю секретность? Черт знает, какая информация скрывается в документах «Дела № 31»? И первым тайну узнает именно переводчик, чужой и никому не известный человек! И почему бы ему самому не заняться поисками клада, имея все козыри на руках? А мне он может предоставить перевод, мягко выражаясь, слегка подкорректированный. Ведь проверить его я все равно не смогу.

Проблема сохранения эксклюзивной информации была столь важна, что, поразмышляв еще немного, я решил привлечь к первому в своей жизни кладоискательскому проекту лишь чету Воркуновых. Это было удобно сразу по нескольким причинам. Во-первых, Наталья утверждала, что знает французский. Пусть ей недоставало практики и многое элементарно забылось, но основы она помнила. Во всяком случае, ей будет куда как проще возобновить полузабытое, нежели мне учить язык с нуля. Во-вторых, с Михаилом мы были знакомы достаточно давно, чтобы доверять друг другу далее в столь деликатной сфере. К тому же он имел высшее образование и мог при случае посоветовать нечто весьма дельное.

Но самое главное состояло в том, что эта пара являла собой классический пример принципиальных и крайне консервативных домоседов. Насколько я мог убедиться, дальше своей дачки в Апрелевке они никуда не выбирались, неизменно отвергая мои предложения съездить на отдых хотя бы в Крым. Так что я мог быть гарантированно уверен в том, что, даже имея на руках план полковника Яковлева, они не бросятся очертя головы в ближайший лес с лопатами.

И в ближайшее воскресенье я без приглашения заявился к моему другу на его крохотный шестисоточный участок, украшенный столь же скромной деревянной хибаркой. Чтобы не выглядеть совсем уж наглым, я намариновал мяса для шашлыка и припас бутылочку хорошего анапского кагора. После обеда на свежем воздухе, когда вино и сочное мясо несколько ослабили критическое осознание реальности, я исподволь завел разговор о деле Яковлева. Не торопясь поведал буквально разинувшим рты супругам о том, как попали ко мне ксерокопии секретного дела, а также в подробностях и лицах рассказал о том, что мне удалось узнать. Особый акцент я сделал на том, что «малая касса» так и не была обнаружена, несмотря на все старания.

– Так, может они денежки-то втихомолку и прикарманили, – задумчиво отозвался Михаил, когда я замолчал.

– Кто?

– Кочубей с Яковлевым. А что? Запросто могли. Под покровом ночи, например…

– Окстись, Миша, – звонко хлопнула его по спине Наталья. – Этоже были не какие-то там нищие советские голодранцы, а образованные господа! Князь, полковник генерального штаба! О чем ты говоришь? Да к тому же не они сами занимались раскопками-то. Небось, землю-то у них копали мужики да военные саперы. И если бы те что-нибудь отыскали, то тут же об этом узнали бы все. Зачем им было карьерой своей рисковать, что-го там втихомолку присваивать? Они, надо полагать, небедные были люди!

– Денег всегда не хватает, – сыто рыгнул Михаил. – Я бы, например, не отказался хотя бы от горсточки тех денежек. Интересно, они у французов были золотые или серебряные?

Он пристально взглянул на меня, и сразу стало понятно, что мой рассказ его заинтересовал. Но ответить по существу мне было нечего, поскольку и в этом вопросе я был полным профаном.

– В этом деле еще очень много неясного, – пожал я плечами. – Переписка в те времена, в том числе и официальная, зачастую велась на французском языке. В данном деле тоже масса страниц на французском. И среди них есть даже карта, на которой крестиком указано место захоронения неких ценностей. Вот только совершенно непонятно, где же расположено именно это место, поскольку комментарии тоже еще следует перевести. Короче говоря, нужно непременно отыскать грамотного переводчика.

– Неужели мы сами эту безделицу не осилим? – грузно пододвинулся ко мне Воркунов. – Вот и Натаха моя во французском неплохо разбирается. Правда ведь, подружка? – цепко обхватил он жену за талию. – Если дружно навалимся, мы эту страничку за час распатроним.

– Страничку! – недовольно фыркнул я. – Да этих страничек там штук пятнадцать, не меньше! Так что к этому вопросу нужно подходить со всей серьезностью. Думаю, нечетные страницы отдать одному переводчику, а четные – другому. Когда все будет готово, мы просто сложим их по номерам и прочтем тексты целиком.

– Рискованно все это, – принялся с жаром возражать Михаил. – Один Бог знает, какие у этих переводчиков могут появиться мысли. Может быть, они там все между собой связаны, как в сицилийской мафии. Запросто могут друг с другом договориться и соединить разрозненные листки. Ты лучше подумай еще разок, прежде чем показывать материалы дела еще кому-то.

Я.едва сдержал улыбку. Было предельно ясно, что мои усилия даром не пропали и Михаил «клюнул». Теперь следовало закрепить успех, и, словно фокусник на арене цирка, я вытащил из внутреннего кармана ветровки сложенные вчетверо два первых листа «Дела». Расправив их на столе, я постучал по ним пальцем.

– Если ты так настаиваешь, то для начала можете ознакомиться с парой этих документов. Поскольку в деле Яковлева они самые первые, то весьма возможно, нам удастся узнать, с чего, собственно, началась эта история,

– А узнав, как она начиналась, – с готовностью подхватил мой друг, – мы поймем, почему она окончилась неудачей. Натусик, солнышко, – тут же пододвинул он листочки супруге, – взгляни, будь добра, на эти бумаги. Может быть, что-то поймешь и без словаря?

Наталья скептически взглянула на бледноватые ксерокопии, но все же взяла одну из них и поднесла к глазам.

– «Довожу… Вашего Сиятельства… предсмертного…, или предсмертную… – неуверенно произнесла та, то и дело запинаясь, – при отступлении французов… Дорогобуж, Смоленск, Орша… где расположено… сокровища… найдены». Нет, мальчики, крайне трудно вот так, с налета, – недовольно сморщившись, отложила она листочек в сторону. Буквы здесь уж очень мелкие, а некоторые слова вообще разобрать невозможно.

– Мне, собственно, и не горит, – переместил я листочки ближе к Михаилу. – Ознакомьтесь с ними дома, не торопясь, вдумчиво. Сами понимаете, разгадка этой истории может таиться в одном-единственном слове. Поэтому, прежде чем браться за окончательный анализ имеющейся у нас информации, следует сделать очень качественный перевод всех имеющихся текстов.

На этом мы и порешили. Супруги Воркуновы брались за перевод значительной части доставшегося мне собрания документов. Я же должен был найти максимально точные карты среднего течения Днепра, по которым можно было бы визуально отыскать заветное место. Надо сказать, обе эти задачи оказались очень и очень непростыми, и мы провозились с ними всю осень и часть зимы. Что касается поиска старых карт, то это отдельная история, а вначале – рассказ о том, как продвигалась работа с текстами. Не желая выпускать контроль за наиважнейшей фазой расследования, я регулярно наведывался на улицу Народного Ополчения, где мы корпели над переводом вместе. С той поры я безмерно уважаю труд всяческих переводчиков, будь то переводчики технических текстов или же литературных произведений. Достаточно самой маленькой халатности или небрежности, и мгновенно утрачивается либо техническая скрупулезность, либо литературное очарование.

Прежде всего мы столкнулись с совершенно неожиданной проблемой. Довольно быстро выяснилось, что почти все исходные письма были исполнены чрезвычайно мелким почерком, распознавание которого было затруднено из-за неоднократного копирования текста. И нам пришлось прежде всего прочего заниматься элементарным отождествлением букв, отдельных слов и даже целых предложений. Поэтому каждый раз, приступая к работе, мы вооружались трехкратной лупой и, разглядывая строку за строкой, старались точнейшим образом воссоздать оригинальный текст. При всем при этом сохранялась вероятность, что окончательный вариант того или иного слова не соответствовал авторской задумке.

Так что мы вручную переписали все малопонятные страницы, отобразив друг под другом несколько вариантов написания спорных слов. Собственно, только потом началась работа по их истолкованию. И сразу же выявилась еще одна неприятность. В современном французско-русском словаре напрочь отсутствовали многие из тех слов, которые требовали перевода. Впрочем, этого и следовало ожидать. Ведь доставшиеся мне документы были написаны без малого двести лет тому назад. Ожидать, что расхожие термины эпохи Александра Сергеевича Пушкина доживут до наших дней, было по меньшей мере наивно.

Пришлось облазить буквально всю букинистическую Москву, пока наконец в неприметном магазинчике на Кузнецком Мосту Наталье не попался нужный словарь, изданный в славном городе Киеве аж в 1902 году. Й только с этого момента работа над разгадкой «Дела императорской канцелярии», как мы его называли между собой, сдвинулась с мертвой точки. И первая же расшифрованная страница вызвала в нас небывалый подъем энтузиазма. Но прежде мы полностью прочли вводную докладную записку графа Панина, которую ранее, во время дачных посиделок, не смогла одолеть Наталья.

«Санкт-Петербург, 8 октября 1839 г.

Господин Граф,

настоящим довожу до сведения Вашего Сиятельства докладную записку относительно предсмертного заявления королевского сержанта Семашко, сделанного Князю Сапеге о значительном монетарном кладе, заложенном при отступлении французов в 1812 году по большой дороге Дорогобуж – Смоленск – Орша. Приметы, которые даны в помощь на двух картах так (неразборчиво. – Прим. авт.)… что позволят легко узнать, где расположены (неразборчиво. – Прим. авт.)… и сокровища могут быть действительно найдены».

Затем мы взялись за самое лакомое блюдо, как бы приданное к рукописной французской карте, т.е. за письмо Евстахия Сапеги, по-своему весьма любопытное. Конечно, перевод наш был довольно коряв и литературно убог, но нам удалось сохранить главное – его смысловую достоверность, что на тот момент было гораздо важнее.

Вот о чем писал некогда весьма известный и влиятельный вельможа:

«Когда я приехал в Париж в 1819 году, то я возобновил некоторые знакомства, и в том числе с русским господином Семашко, которого я не приглашал, и которого я нашел очень больным, и который рассказал мне о последнем периоде своей легочной болезни. Семашко мне сказал, что (ранее) он был в добрых отношениях с моей семьей, и доверил мне историю обо всем, что касается вопросов (некоего) богатства.

В то же время он меня попросил спрятать тайное письмо и взял с меня обязательство не передавать его никому, кроме него самого, но которое он мне разрешал вскрыть в том случае, если он сам (т.е. Семашко) умрет без меня и не заберет назад бумаги, которые он отдал на хранение в мои руки. Он добавил, что имеет доверие ко мне и посоветует своим детям обратиться ко мне в случае успеха.

Незадолго до смерти Семашко мой доверитель разрешил мне вскрыть пакет и найти согласно моему ожиданию одно рекомендательное письмо для человека Антуана Ливски, свояка Семашко, который проживал в (имении) Черебути около города Слуцка в Минской губернии, но который переехал в Ливилу около Видзе в Вильнюсскую губернию.

Историческая легенда рассказана была самим Семашко так, как он ее знал сам. Во время отступления французской армии в 1812 году малая касса (войск) Наполеона перевозилась в фургоне, который всегда сопровождал батальон охраны (который следил за ее сохранностью). Она (касса) в то время содержалась в виде укладки, предотвращающей нарушение упаковки и содержащей по 50 000 наполеондоров каждая.

(При реальной угрозе захвата кассы) семь бочонков (упаковок) осталось невскрытыми (невостребованными), у восьмого же бочонка вышибли дно и разделили его содержимое между собой сопровождающие кассу работники (служащие). Офицер и шесть гренадеров составили команду для этой работы, и только один из них после перенесенных испытаний вернулся домой живым после кампании 1813-1814 годов.

Семашко вошел в отношения с этим гренадером, который проживал в деревне Лорейн и пользовался пенсией, которую выплачивало правительство в награду за взятое обязательство – соблюдение тайны, доверенной (ему) на очень доверительных условиях. Семашко имел очень большое влияние на этого человека, и он убедил его в бесполезности всех хлопот по сохранению данной тайны, поскольку правительство России в Указе Императора постановило, что государство является правопреемником всей собственности, оставленной французской армией, и вся она переходит в собственность Короны (т.е. Российского государства), и впоследствии предложил с легкостью изъять клад для их общей пользы.

В то время уже стало возможным для них сделать такую попытку. Семашко освободил гренадера от надзора полицейских органов и послал вместе с Ливски в Черебути ждать, когда пройдет зима. План (по извлечению клада) следовало реализовать весной.

Гренадер в сопровождении Ливски и двух-трех других лиц направился в Дорогобуж с несколькими загруженными телегами. Их путешествие по второстепенным дорогам, в обход деревень и с бивуаками по ночам, происходило в хорошее время года (видимо, летом) и не привлекло ничьего внимания. В Дорогобуж они направились для загрузки и последующего возвращения на большую дорогу Москва – Борисов.

Гренадер прибыл в местечко, которое должен был узнать визуально и сделать в нем остановку, поскольку, по соглашению с Семашко, тот планировал присоединиться к нему ночью для извлечения клада.

Семашко же собирался покинуть Париж со слугой (с челядью), чтобы сбить с толку возможных шпионов, и проследовать в Лиду, а затем и в Ригу, и иметь с собой щупы и различные рабочие инструменты, которые пригодятся им обоим. Обе партии кладоискателей начали движение в условленное время, и одна из них прибыла в Витебскую губернию.

Сам Семашко очень опасался последствий одного указания, сделанного незадолго до этого бароном Ашем, губернатором Смоленска, который мог его задержать. Он спешно достиг границы Пруссии. Там он предъявил паспорт, в котором должны быть проставлены визы для продолжения проезда и осуществления задуманного предприятия.

Другая партия (кладоискателей, которая уже действовала в России) прибыла без всяких препон в местечко, отмеченное гренадером во время рекогносцировки. Но поскольку

Семашко не прибыл по истечении 36 или 48 часов ожидания, гренадер изъявил желание вернуться в Черебути.

Таким образом, когда закончилась эта экспедиция, гренадер (видимо, было написано слово «торопливо». – Прим, авт.) покинул Россию, но прибыл в Германию (неразборчиво. – Прим. авт.)…Семашко, который уже находился в Париже, для того чтобы укорить за сопровождение и сказать ему, что он сделал для них обоих, имея совершенно узнанное местечко, и был в состоянии все исполнить, имея снабжение и достав все оставленное в 1812-м, но при отсутствии его там, он, имея оказанное ему доверие, выполнил все условия, но, имея доверие в их общих интересах, не был обязан посвящать в тайну человека (неразборчиво. – Прим. авт.)…и так он сказал слишком много для раскрытия секрета и определения местоположение клада.

Семашко (после неудачной попытки отыскать клад) оказался в. сложном положении и находился под двойным надзором, как со стороны посольства России, так и правительства Франции, которые знали об отношениях с гренадером. Однако могу утверждать с уверенностью, что Семашко был уверен, что клад существует, и точность его сведений, добытых ранее, не подлежит сомнению. Докучливость (Семашко), с которой он навязывал мне свое ходатайство (о продолжении поисков), которое он сделал мне наедине» достаточно доказательно. Для окончательного исполнения данного мероприятия предлагаю следующее:

Карту № 1 более не показывать посторонним лицам.

Необходимо срочно отыскать Ливски, с целью узнать от него то местечко, в котором он был в сопровождении гренадера. Этих данных будет недостаточно для двух офицеров, осведомленных для их понимания и точности выполнения задания при сопровождении Ливски в то местечко, где он был во время его путешествия с гренадером, и для скрупулезного сбора информации о положении всех примет (из плана № 1), где они были выявлены, и в особенности точку, где они ожидали (Семашко) в один из дней от 36 до 48 часов, и где приблизительно гренадер рыскал из стороны в сторону. И вот все это должно срочно узнать от Ливски. Также важно, чтобы никто не знал в точности цели нашего предприятия, выявить, что Семашко не получил от гренадера, но история с Ливски является важной для облегчения поиска местечка, специально отмеченного на карте № 1. Карта № 2 будет выдана офицерам, действующим совместно с Ливски, с целью привлечения их внимания ко всем приметам, кроме того, им необходимо подтвердить все, что отмечено на карте.

В том случае, если Ливски не удастся отыскать, либо он уже не существует, это вызовет большие сложности, но я полагаю, что с поддержкой правительства по этой диспозиции ничто не помешает успешно завершить поиски. В этом случае только работа офицеров продолжится несколько дольше, но я полагаю, что расположение местных примет в таком порядке слишком определенно, чтобы, если оно существует в природе, можно снова местечко обнаружить. Все зависит от усердия офицеров и пунктуальности исполнения ими поручения.

Этих трудностей не произойдет, если перед началом поисковой инспекции кого-нибудь послать (по почтовой трассе), чтобы сделать необходимые поиски, и будет лучше, если этому надежному порученцу доверить карту № 1».

***

Только теперь, когда стало примерно ясно общее количество спрятанного неким гренадером золота, сразу же возникло непреодолимое желание уточнить, сколько же это будет в привычных для всех россиян американских долларах. Но никто из нас даже приблизительно не мог сказать, сколько весил упомянутый в письме наполеондор. Пришлось мне идти на поклон к соседу, который имел компьютер с выходом в Интернет, и поискать сведения о французских золотых монетах в Сети. И то, что мне удалось узнать, тут же вдохновило нас необычайно.

– Один наполеондор, – заявил я при следующей встрече прямо с порога, – весит 9,45 грамма! Так что нам будет довольно легко высчитать, за какой добычей охотился наш полковник.

– Прекрасненько, – неподдельно обрадовался Воркунов, оборачиваясь в сторону высунувшейся из дверей кухни Натальи, – где у нас калькулятор?

Схватив немедленно врученную ему вычислительную машинку, он плюхнулся на диван и вопросительно взглянул на меня.

– Семь бочонков по пятьдесят тысяч франков, – начал диктовать я.

– Всего получается триста пятьдесят тысяч, – отозвался Михаил.

– Одна золотая монета имела достоинство в двадцать франков, – продолжил я. – Значит, делим все на двадцать.

– Итог таков, – резюмировал мой друг. – В оставшихся нетронутыми семи бочонках содержалось семнадцать тысяч пятьсот монет. Чистого же золота у нас получается ни много ни мало, а сто шестьдесят пять килограммов! Очень неплохой куш, – небрежно отодвинул он калькулятор в сторону. – Не зря господин Бенкендорф столь активно поддерживал этот проект.

– И тем не менее, ничего не нашли, – поддакнул я.

– Да, точно, – азартно подхватил Михаил, – так что у нас есть определенный шанс. Вот только и тебе, дружочек, придется сильно мозгами пошевелить. Ты у нас путешественник опытный, можно сказать, тебе и карты в руки.

Про карты и путешествия он сказал намеренно, с определенным намеком. Ведь если сам Михаил предпочитал малоподвижный образ жизни, то моя судьба сложилась иначе. Неутолимая жажда к разъездам и путешествиям обуревала меня с малых лет. А может быть… преследовала? Постоянные разъезды по городам и весям были неотъемлемой частью моего существования. Позже, в студенческие годы, я увлекся байдарочным спортом и не упускал возможности посетить с компанией таких же бродяг очередную речку с камнями и корягами. Короче говоря, волей-неволей я усвоил науку ориентирования в незнакомых местностях буквально на подсознательном уровне. И теперь весь предыдущий опыт мне следовало привлечь для разгадки столь привлекательного кладоискательского проекта.

Поскольку у меня не было сомнений в том, что Яковлевым была где-то допущена чисто географическая ошибка, то первым делом я взялся за имеющиеся в «Деле» карты. Поскольку там присутствовали исходный план (тот, что поступил из Франции, через графа Панина) и оба подозрительных региона, добросовестно зарисованные нашими высокопоставленными кладоискателями, то я мог легко сравнить их между собой. Следовало на основании собственных суждений выяснить, в чем состояло их сходство и различие. И, разумеется, на первом месте (по вероятности местоположения клада) у меня стояла местность из Могилевской губернии, которая на самом деле была куда как ближе к Орше, а вовсе не к Могилеву.

Да, если чисто визуально сравнивать план-карту из Франции и тот план местности, что составил полковник Яковлев в деревеньке Александрия, то в глаза сразу бросалась их несомненная близость. Довольно ровный участок Днепра. Действие происходит на его правом берегу, и маленькая речушка Копысьщенка впадает в Днепр строго перпендикулярно основному руслу. Далее, ближе к небольшой рощице, речка распадается на два рукава (которые в зимних условиях действительно могли быть приняты за петли единого русла). И сама деревня Копысица расположена примерно в том же месте, что и безымянная деревенька на исходном плане. Справа от дороги обозначена корчма, как раз перед первым (со стороны Орши) мостом. И на французском плане мы видим чётко нарисованное здание характерной П-образной формы. А перед вторым мостом на обеих картах ясно видно нечто такое, что легко было отождествить с одиноко стоящим курганом или разрытой ямой. А в центре рощи, там, где изначально вроде бы угадывалась поляна, на карте полковника Яковлева изображено небольшое озеро (или искусственный пруд). На исходном же плане озеро отсутствовало и в приложении тоже не упоминалось. Но зимой (если это действительно было зимой), под пеленой снега, данное озерко легко могло быть принято за лесную поляну. Некоторые различия, правда, наблюдались в местоположении самой деревеньки Копысица, которую полковник предлагал отождествить с безымянной деревней на исходном плане. Но если не очень придираться к тому, что в действительности она расположена значительно дальше от рощи с корчмой и притом на другом берегу речушки, то общее ее положение не вызывало у меня сильного внутреннего протеста. По собственному опыту знаю, как трудно определять точное расстояние до какого-нибудь объекта на равнинных просторах, и особенно в зимнее время. Расстояние от большой реки до почтовой дороги тоже вполне укладывалось в погрешность сделанной «на глазок» географической съемки, несколько позже проведенной яковлевской экспедицией.

На первый взгляд, описанная полковником местность почти идеально совпадала с исходным вариантом французского плана. Оставалось лишь соотнести его с современной географической картой и сделать пусть и предварительные, но вполне определенные выводы. Возник новый вопрос: где искать современные карты? Отправившись в ближайший книжный магазин, я, к сожалению, не нашел там карты Белоруссии, но, к счастью, выяснил адрес специализированного картографического магазина. Снедаемый нетерпением, я незамедлительно бросился к ближайшей станции метро и через полчаса входил в неприметную дверь на пересечении Тульской улицы и Ленинского проспекта.

Окинув взглядом широкий прилавок, буквально заваленный картографическими буклетами, атласами и рулонами невиданных в советское время качества и масштаба изображения, я попросил продавщицу подобрать все, что есть по Белоруссии.

– У нас продукция только по России, – огорошила она меня ответом. – Мы все же продукцией военной фабрики торгуем, поэтому здесь все карты касаются только нашей территории.

– И где же расположена эта фабрика? – рассеянно поинтересовался я, мысленно готовясь выйти вон.

– Прямо за стеной, – привычным жестом взмахнула рукой продавщица, указав большим пальцем на стеллаж за спиной. – Но если хотите обратиться в отдел сбыта, то вам придется обойти весь квартал вокруг.

– Спасибо за информацию, – обескуражено поблагодарил я, – при случае обязательно схожу.

Я уже намеревался уйти, когда на глаза попался небольшой буклетик, на котором хорошо виднелась надпись: «Смоленская область». Мигом вспомнились партизанские мемуары, в которых описывался рейд какого-то отряда из-под Смоленска к Орше. Руки сами потянулись к карте-раскладушке, и через секунду мои глаза придирчиво рассматривали местность, изображенную к западу от Смоленска. На мое счастье, составители карты прихватили и изрядный кусок Белоруссии, включая города Витебск и Оршу. И, следовательно, для первых поисковых шагов вполне годилась даже такая довольно-таки крупномасштабная карта.

Естественно, что по возвращении домой я принялся изучать ее с особенным пристрастием. И очень скоро обнаружилась одна довольно неприятная подробность, вызвавшая у меня некоторое… недоумение. Раньше этого несоответствия я не заметил лишь потому, что на эскизе окрестностей Александрии, выполненном Яковлевым, не было указано направление на север. А тут вдруг выяснилось, что в данном месте Днепр течет практически с севера на юг, а вовсе не с востока на запад, как следовало из французской карты. В остальном же (т.е. чисто визуально и за исключением некоторых мелочей) обе местности совпадали практически идеально. Поскольку никакого практического опыта в розыске кладов у меня не было совершенно, я по простоте душевной решил, что мелочи – они мелочи и есть, и особо париться по поводу их наличия просто не стоит.

– Ну не совсем же лопухом был этот Яковлев, – размышлял я, складывая карту по старым изгибам, – он-то наверняка должен был все учесть и предусмотреть. Все же ответственный и образованный человек, полковник Генерального штаба как-никак! Лицо, облеченное высочайшим доверием самого государя императора, наконец! Полгода колесил по России, разыскивая подходящее место, наиболее соответствующее исходным наметкам. За это время он точно смог проехать по всем основным дорогам, благо в те времена их было не так уж и много.

Итак, потратив на теоретическую работу менее суток, я самонадеянно решил, что все загадки решены, и первой поисковой экспедиции просто не повезло, ибо она копалась просто не в том месте. И нам следовало лишь подобрать подходящий поисковый прибор и с его помощью отыскать спрятанное в 1812 году золото там, где спасовали примитивные щупы и саперы с порохом. Святая простота! В тот момент я даже не подозревал, что ломать голову над разгадкой клада гренадера мне придётся почти целый год.

Какое-то время все было прекрасно. Наталья продолжала неспешно переводить оставшиеся страницы «Дела*, но меня не интересовала даже та его часть, которая была написана на русском. К чему перегружать мозг излишней информацией? Все и так было предельно ясно. Вся фабула дела уже прекрасно разместилась у меня в голове по полочкам и выглядела следующим образом. Во время отступления, из Москвы несколько человек, сопровождавших фургон с восемью бочонками золотых монет, по непонятной пока причине решили предать их земле. Один бочонок они по-братски разделили между собой, при этом каждому участнику событий досталось не менее трех килограммов двадцатифранковых наполеондоров.

После завершения войны некий авантюрист Семашко подбил одного из участников тех событий вернуться в Россию и отыскать оставшиеся деньги. Первая поисковая экспедиция у него не заладилась, поскольку уже засветившемуся перед органами внутренних дел царской России Семашко не дали въездную визу. Но гренадер все же побывал на месте захоронения клада и убедился в том, что он не тронут. Вторую попытку добраться до золота неугомонный Семашко предпринял в 1839 году. Действовал он через князя Сапегу, который, как и он сам, тоже имел финансовые затруднения, отчего и легко согласился участвовать в довольно сомнительной авантюре. Князь вышел с предложением на посланника России графа Панина, который в свою очередь подбил на это дело Александра Христофоровича Бенкендорфа. Ну, естественно. Начальник жандармского корпуса имел огромные полномочия и необъятные возможности. Клад же был весьма значителен по любым меркам и вполне мог быть найден относительно небольшими силами.

К ноябрьским праздникам перевод всех текстов был завершен, и я получил дополнительную возможность изучить всю систему доказательств нашей с Яковлевым гипотезы. Ведь к рукописному плану, тому самому исходному французскому «брульону*, прилагалось и его словесное описание, в котором давались краткие разъяснения по поводу условных обозначений, щедро разбросанных автором по некой местности.

Первая строчка под литерой «А» поначалу не дала мне сколько-нибудь значимой пищи для размышления. Скорее, наоборот, надолго сбила с толку. «Днепр имеет немного менее пяти футов воды глубиной летом», – гласило первое предложение.

– При чем тут глубина реки? – недоумевал я тогда. – Они там купались, что ли? Это зимой-то? В жуткую стужу, когда на улице было до двадцати ниже нуля! К тому же совершенно непонятно, почему здесь пишется именно про лето? Нелепица какая-то и явная глупость.

Зато вторая фраза, обозначенная литерами «B.C.», искренне меня порадовала: «Большая дорога от Москвы до Борисова, какой она была в 1812 году». Назвать так дорогу – «Москва – Борисов» – можно было только в одном-единственном случае. Только человек, который стремится попасть из Москвы именно в Борисов, а не куда-либо еще, мог написать такие слова о крохотном белорусском городке, каким являлся Борисов В 1812 году.

Данное открытие буквально вдохнуло в меня новые силы, и сразу подумалось о том, что полковник Яковлев с князем Кочубеем совершенно зря таскались в безвестные Цурики и копались там на некой песчаной отмели. Французы, и об этом факте мне было известно доподлинно еще со школы, находясь в районе Орши, стремились попасть только в Борисов, и никуда больше. Там были стратегически важные мосты через Березину, там они надеялись на помощь местного гарнизона для устройства краткосрочного отдыха и улучшения снабжения своих измотанных голодом войск. Наполеон был столь уверен в том, что данный город даст французской армии хоть небольшую передышку, что даже приказал сжечь все хранившиеся в Орше понтоны, предназначенные для переправы через водные преграды.

Отсюда следовал однозначный вывод о том, что кладоискательская история, присланная в 1839 году из Парижа, могла происходить только на отрезке пути от Орши до Борисова, и нигде больше. И естественно, что поисковый полигон, расположенный вблизи белорусской деревеньки Александрия, неизбежно выдвигался на первый план. Оставалось только понять, почему Яковлев там так ничего и не нашел и, выяснив причину, повторить попытку.

Литеры «B.D.» вновь открывали описание проселочной дороги, что отходила от основной трассы в северо-западном (на самом деле – просто западном) направлении, и по ней некие лихие (а может быть, и обремененные тяжким грузом) всадники могли двигаться в направлении некоего крупного населенного пункта. И, что мне показалось весьма важным, эта дорога могла быть удобной только для тех, кто ехал со стороны Могилева, а не со стороны Орши. Свернув на дорогу «В.В.»,эти «облегчившиеся» от груза всадники могли напрямую (не делая крюка через покинутую французами Оршу) выйти к местечку Коханово. А оно, как удалось выяснить несколько позже, на некоторое время стало пристанищем Бонапарта.

Следующие литеры, «Е.Е.», на плане были привязаны к ручейку, витиевато пересекавшему и рощу, и дорогу. Описывающий данный ручеек абзац был намного длиннее прочих, что наводило меня на мысль, что именно в нем рассказывается о том, где и как захоронили некие ценности. Предчувствие меня не обмануло. Вот что было дословно написало на одиннадцати строках сопроводительного текста.

«Е.Е. – маленькая речушка, пересекающая дорогу B.C., в трех местах образующая два неодинаковых изгиба, наименьший имеет размеры от тридцати до сорока туазов. На меньшем изгибе стоит отметка X, которая указывает на место захоронения (склад). Несколько деревянных частей от мельницы (брусьев или досок) использовались при разгрузке фургонов. Канава, которая предназначалась для бочонков, рылась недалеко, на расстоянии в несколько туазов, и параллельно большой дороге, так, как она шла в 1812 г. Глубина залегания была около Й-4 футов, но она могла измениться со временем из-за тяжести объектов, и надо зондировать на большую глубину».

(Как вскоре удалось выяснить, слово «туаз» происходило от старофранцузского toise ‹ toiser, что буквально переводилось как «измерять на глаз». Единица длины во Франции была равна 1,949 м.)

Скорее всего, составителем описания имелась в виду некая канава, либо вырытая кем-то ранее, либо просто промытая водой и отстоящая от почтового тракта не далее чем на 10-15 метров. По здравому рассуждению, нетрудно было догадаться, что вышеупомянутые бочонки, а возможно, еще какие-то ящики, охранники закопали на глубину чуть больше метра, использовав для этого удачно найденную канавку: то ли в качестве местного ориентира, то ли как некое естественное углубление в земле. Причем создавалось впечатление, что все это действо происходило именно в центре рощи, вблизи лесной мельницы, а вовсе не возле другой, доставленной на том же ручье, но на берегу Днепра, до которого, судя по плану, было не менее 3-х километров.

Далее человеку, читающему сопроводительное описание, давалось что-то вроде доброго напутственного совета. Мол, не надо рассматривать данную карту как точный план с идеальными пропорциями, а просто следовало мысленно связывать все определяемые объекты воедино, в точной позиции относительно их нахождения на местности. Приняв этот добросердечный совет к сведению, я продолжил читать перевод.

Литера «F» обозначала озеро или пруд, скорее всего образованный мельничной плотиной. Но это была уже другая, т.е. вторая мельница, расположенная далеко от рощи и вблизи самого Днепра. При этом уточнялось, что от лесной мельницы до Днепра было примерно 2,5-3 версты, а до придорожного кабачка (от места захоронения бочонков) – не более версты.

О небольшой роще (литера «G») было сказано следующее: «Густой кустарник, растущий на песчаной почве холма».

Деревушка, отмеченная прописной литерой «А», была упомянута, как лежащая на дороге, отходящей под утлом от тракта «B.C.». Обе мельницы помечались малыми буквами «в» и «с». Причем для описания одной из них было применено словосочетание «raoulins avent», которое можно было перевести только как «ветряная мельница»!

Под литерой «d» подразумевалась приходская церквушка, так же как и вторая мельница, вынесенная ближе к большой реке. А буковка «f» была присвоена кабачку, расположенному на большой дороге. Собственно, на этом описание местности и присутствующих на ней объектов заканчивалось, давая поисковикам любого ранга широкий простор для воображения.

Что ж, сопроводительное описание.было составлено вполне логично, правдоподобно и достаточно подробно. Ведь представить себе, что тяжелогруженые фургоны тащатся от мощеной дороги по полному бездорожью к реке Днепр, было просто невозможно. При всем желании преодолеть почти четыре километра снега и грязи даже на свежих лошадях было немыслимо. Другое дело – закопать бочонки в роще прямо у почтового тракта. Никуда и ехать не надо, откатил бочки от дорожного полотна метров на пять – десять, и зарывай их себе на здоровье. Ориентиров для закладки клада «до востребования» в данной точке было полно. Тут тебе и недалекая мельница с плотиной (а не та ли это самая плотина, о которой впоследствии писал Кочубей?), и само извилистое русло речки, и корчма за вторым мостом, и относительно небольшое расстояние между мостами, а также некая очень кстати подвернувшаяся канава… То есть налицо имелся полный джентльменский набор памятных примет, естественных и рукотворных ориентиров, по которым каждый из тех, кто закапывал бочонки, мог их впоследствии легко отыскать. И изъять… Да, да, господа, к сожалению, не без этого. В любом поисковом мероприятии нужно учитывать и такой поворот событий. Ведь с момента захоронения данных ценностей к 1840 году минуло уж 28 лет! За такой продолжительный срок чего только не могло случиться.

Иначе совершенно непонятно, отчего столь опытные и бывавшие во всяких переделках офицеры, имеющие в своем подчинении и землекопов, и взрывные устройства, не смогли обнаружить столь хорошо описанную, неглубоко зарытую и к тому же отлично привязанную к местности захоронку? Но если все же допустить, что постигшая наших поисковиков неудача была обусловлена не происками конкурентов, а некой технической трудностью? Ведь тот же Яковлев пишет, что проколы земли стальными щупами они делали через аршин друг от друга.

Аршин, по сути дела, обычный шаг. Шагнул – кольнул, шагнул – кольнул. Длина шага человека среднего роста минимум 70 сантиметров, А диаметр бочонков был не более 25 сантиметров, а то и меньше! Такой полностью наполненный монетами бочонок один человек поднимал с трудом. Малая площадь донышка – вот вам и прекрасная возможность легко промахнуться по столь малоразмерной и к тому же совершенно невидимой мишени!

Вторая трудность для первых российских поисковиков могла заключаться в том, что, скорее всего, к тому времени была смыта и та плотина, возле которой (или, во всяком случае, в пределах видимости) был закопан данный клад. Иными словами, к приезду наших сановных поисковиков исчез один из важнейших местных ориентиров. Значит, шансы попасть штырем точно в стоящий торчком бочонок в общей сумме вероятностей я оцениваю не более чем 1 из 5. Так что мне представляется, что Яковлев с Кочубеем зря понадеялись на эффективность такого способа обнаружения относительно малоразмерных предметов.

В моей голове мигом возник план всей нашей дальнейшей деятельности. Первым делом мне следовало лично съездить на место предстоящих поисковых работ. Посетить впадающую в Днепр речку Копысьщенку, осмотреть пространство между ее рукавами, прогуляться по возможным остаткам той дороги, по которой некогда двигался фургон с «малой кассой», и вообще присмотреться к обстановке. С этими мыслями я в следующую же субботу пожаловал к Михаилу. Натальи дома не было, уехала к сестре в Пушкино, и мы довольно вольготно расположились на его широком зеленом диване, стоявшем в маленькой комнате. Изложив свои доводы, я в качестве иллюстрации показал ему свежеприобретенную карту, присовокупив к ней и французский план.

Михаил некоторое время рассматривал бумаги, поочередно поворачивая к льющемуся из окна световому потоку. Затем протяжно вздохнул и небрежно перебросил мои «доказательства» на стоящий напротив письменный стол.

– Торопливость нужна при ловле блох, – буркнул он. – Я теперь не удивляюсь, почему у тебя по физкультуре всегда была пятерка, а по математике едва тройка.

– Ну-у, – воинственно выпрямился я, – и почему же?

– Да ты всегда сначала действовал, а уж потом думал, – движением подбородка указал Михаил на стол. – Схватил первую же попавшуюся гипотезу и решил, что это и есть абсолютная истина. Боюсь, ты здесь крупно промахнулся с самого начала. Даже на столь несовершенной карте, которую ты с такой помпой здесь демонстрировал, четко видно, что твоя Копысьщенка ну никак не похожа на ту речку, что обозначена на французском плане.

– Это почему же? – заступился я за гипотезу полковника. – Смотри, и длина речки более или менее совпадает с французской… и втекает она в Днепр практически под прямым углом…

– Ага, – саркастически поджал губы Воркунов, – вот только та река, что в впадает в Днепр на рукописном плане, течет с севера на юг, а вовсе не с запада на восток, как на нынешней карте!

– Да может, тот, кто ее рисовал, просто ошибся в определении частей света, – запротестовал я. – Может, он ту схему рисовал в темноте, на ночном биваке! К тому же корчма вблизи Александрии точно была, в документах дела об этом прямо говорится.

– А о другом там почему-то вовсе не упоминается, – не менее жарко возразил он. – Например, неизвестно, обнаружил ли Яковлев озеро и" мельницу, что лежали ближе к Днепру, а также ту церковь, которая располагалась неподалеку от них! Вряд ли они могли за столь небольшое время исчезнуть бесследно! И потом, – отмахнулся он, видя мое желание тут же возразить ему» – есть еще одна причина, по которой мы должны более вдумчиво относиться к задаче.

– Какая же? – уже менее агрессивно поинтересовался я.

– Подумай, – устремил указательный палец в потолок Михаил, – над этой ситуацией как бы со стратегической точки зрения. Вот везли французы свое золото, везли, и вдруг ни с того ни с сего решили его закопать? С чего бы им такая мысль в головы пришла? Что же такое им помешало везти его дальше?

– Стало быть, была какая-то причина…

– Это какая же? – вопросительно вздернул он брови. – Ты бы, например, с бухты-барахты такое количество денег свалил бы в ближайшую канавку?

В ответ я лишь неуверенно пожал плечами, поскольку, к своему стыду, о событиях Первой Отечественной войны имел лишь самые скудные и отрывочные знания.

– Вот и я про то! – назидательно покачал головой Михаил. – Ни черта мы про те времена не знаем и судим о совпадении или несовпадении каких-то местностей только по каким-то отдельным приметам. К тому же сами мы данные приметы не видели и, соответственно, в достоверности этих сведений не можем быть уверены ни на йоту!

Слушать критику в свой адрес было не слишком приятно, но мой друг был в чем-то прав. Подходить к столь непростым и наверняка дорогостоящим поискам следовало куда как ответственнее. Все же полковник Генерального штаба с товарищами искал клад по приказу вышестоящего руководства и волей-неволей делал это формально. Ведь было заранее известно, что все найденное придется возвратить государству. Мы же занимались поисками по собственной инициативе, лелея в глубине души потаенную надежду кое-что получить и для себя. Поэтому, вынужденно признав глубину своего невежества в истории Отечественной войны 1812 года, я решил для начала хотя бы вчерне наметить на карте тот путь, по которому отходили войска «Великой армии».

Казалось бы, несложная задача, однако с ней я провозился почти две недели. И был просто счастлив, когда узнал о том, что на толкучке в Измайловском парке можно отыскать старинные карты. Во время второй поездки на эту своеобразную ярмарку старинных раритетов мне повезло приобрести «Генеральную карту театра войны 1812 года». Конечно, это была только копия, но зато на ней небольшими крестиками были нанесены все места, где ночевал Наполеон. А там, где находился император, была, разумеется, и его армия, во всяком случае большая ее часть. Указан был и масштаб карты: «1 см = 17 верст».

Уплатив столько, сколько требовал продавец (торговаться мне даже не пришло в голову), я торопливо развернул покупку прямо на перроне метро. Первая ночевка была почему-то отмечена только в районе Можайска, вторая – в Гжатске (современный Гагарин), третья – в Слободе. Далее крестики, в своем неудержимом стремлении на запад, пробегали через Вязьму, Дорогобуж, Смоленск, Корытню, Красный и быстро подбирались к интересующему меня району. Подошел переполненный поезд, и я прервал столь увлекательное занятие, надеясь продолжить его дома.

Проведенный вечером анализ карты вовсе не укрепил мою уверенность в том, что наш полковник обнаружил истинное место захоронения «малой кассы». Из генеральной

карты со всей очевидностью следовало, что от дороги, по которой продвигались основные силы великой армии до предполагаемого места заложения клада, расстояние было порядка двадцати километров. И это обстоятельство показалось мне довольно странным. Отступление, да еще в тех условиях, когда тебя непрерывно преследуют подвижные разъезды противника, невольно заставляет отходящих солдат держаться кучно, прикрывая друг друга. Это понятно без дополнительных комментариев. А тут получалось, что какая-то небольшая группа военнослужащих откололась от основной колонны и помчалась куда-то в сторону, чтобы, рискуя не только ценным грузом, но и собственными головами, закопать несколько бочонков с монетами у безвестной речушки Копысьщенки. Почему они не могли это сделать, отъехав от дороги не на двадцать километров, а на двадцать метров? Не хотели делиться добычей с посторонними?

Поселившаяся в душе неуверенность заставила меня вновь и вновь вглядываться в старинную карту. И вскоре мои глаза наткнулись на точку, рядом с которой каллиграфическим почерком было написано слово «Могилев». Судя по сноске в правом нижнем углу карты, Могилев считался губернским городом, и весьма вероятно, в нем стоял французский гарнизон. Чисто теоретически можно предположить: если бы французы отходили к Орше, то они могли бы появиться вблизи Александрии, то есть на берегах все. той же речки Копысьщенки. Но стояли ли оккупанты там в действительности? А если стояли, то по какой именно дороге отступали? Ведь мало того, что Могилев являлся даже тогда крупным перекрестком торговых путей, так еще и ведущая к Орше дорога раздваивалась в районе Шклова!

И опять же в моей голове возникал тот же самый вопрос. Если из Могилева отходил какой-то гарнизон, то он наверняка не был измотан в предыдущих боях и не страдал от голода, как остальная армия. Тогда почему же они закопали золото, не доехав до основных сил те же самые двадцать километров? Неужели надеялись на то, что никто не спросит с них за непонятно почему брошенное на дороге золото? Впрочем, вероятно, какие-то события там происходили и при соответствующей интерпретации могли быть использованы начальником конвоя для оправдания своих действий. Но какие конкретно происходили события на дороге Могилев – Орша я, разумеется, не знал абсолютно, но отчетливо понимал, что узнать о них совершенно необходимо. Собственно говоря, именно от этого зависели все наши дальнейшие действия.

Теперь новая головная боль одолевала меня каждую свободную минуту. Поначалу я собрался отправиться прямо в музей «Бородинская панорама» и без обиняков расспросить ее сотрудников по поводу происшествий, которые происходили с французами южнее Орши. Впрочем, от этих намерений я довольно скоро отказался. Интересующий меня эпизод мог быть столь незначителен с точки зрения историка, что ни малейшего внимания науки даже не заслуживал. А главное – повышенный интерес частного лица к конкретной точке, вблизи которой некогда проходили отступающие оккупанты, запросто мог вызвать определенные подозрения.

Следовало отыскать какой-то иной путь, не привлекая к нашему расследованию кого-либо из посторонних и непосвященных. Задача была непроста, и пришлось изрядно поломать голову над ее осуществлением. Помог случай. Как-то, проходя возле подземного перехода на Мясницкой, я заметил замотанную в серую шаль согбенную старушку, разложившую на гранитном парапете свой нехитрый товар – десятка полтора старых книжек. Мазнув взглядом по их истрепанным корешкам, я равнодушно прошел мимо, и только тут осознал, что прочтенный кусочек заглавия одного из томов звучал как «Французы…». Ноги мои словно сковали кандалы. Неуклюже затормозив, я развернулся и устремился к промерзшей продавщице.

– Взгляните, молодой человек, – уловила она мой интерес, – вот сказки Гофмана для ваших деток, с рисунками. А вот, если хотите, первое издание Каверина…

– А это что? – присел я так, чтобы лучше разглядеть корешки особенно старомодных обложек. «Французы в России»! – О чем эта книга?

– Это сборник мемуаров тех французов, которые были в России в 1812 году, – потупила взор продавщица. – Правда, у меня только третий том.

– Могу взглянуть на содержимое? – полувопросительно-полуутвердительно поинтересовался я, ухватывая пальцами грязноватый корешок книги.

Старушка что-то отвечала, но я ее уже не слушал. Откинул обложку и жадно впился глазами в заглавную страницу.

«Французы въ России, – прочитал я про себя, – по воспоминаниямъ современниковъ-иностранцевъ. Часть III (Отступление). Смоленск. Красный. Березина, Вильно. Черезъ Неман обратно. Издательство Задруга, Москва, 1912». Вот оно! «Вот это везение!» – мигом пронеслось у меня в голове. Непосредственные воспоминания тех, кто участвовали в том провальном походе! Уж тут точно удастся кое-что выудить, пусть и между строк.

От волнения пот прошиб меня от шеи до поясницы. Захлопнув обложку, я спешно сунул книгу под мышку и невольно оглянулся вокруг, будто подозревая за спиной конкурентов, готовых дать за раритет большую цену.

– .Полторы тысячи стоит, – мигом оживилась старушка, с видимым удовольствием протягивая ладонь, привычно сложенную ковшиком.

– Что так дорого? – недовольно буркнул я, запуская пальцы в портмоне.

– Так ведь это, – певуче отозвалась она, – книга-то старинная, редкая, знатоки и более дали бы…

– За три части, может, и дали бы! – процедил я сквозь зубы.

Впрочем, мое фырчанье было чисто напускным. Запроси она вдвое дороже, я бы не сомневался и секунды. Меня где-то ждали груды золота, и может быть, именно в этой невзрачной книжке содержался ответ на то, где именно.

– У меня еще одна книга есть по истории Отечественной войны! – крикнула мне вслед старушенция, едва я рванулся в сторону метро.

– Как, – метнулся я обратно, – какая?

Миг – и передо мной возник езде один увесистый том, одетый в некое подобие тканевой суперобложки.

– «Отечественная война 1812 года, – уже вслух прочитал я название. – Переписка русских правительственных лиц и учреждений. Том XIX. Боевые действия в 1812 году».

– Недорого отдам, – снизу вверх угодливо взглянула на меня старушка, – поскольку вижу, что вы заинтересованы.

– Ну-у, даже не знаю, – протянул я, открывая наудачу книгу на 196-й странице.

Глаза мои скользнули на середину листа и словно нарочно выхватили приказ за номером 530: «Государю Императору: Неприятель лишен почти всей своей артиллерии и кавалерии, я пользуюсь сим обстоятельством, чтобы дать отдохнуть части наших войск при армии по сему лишних. Почему и предписал расположить л-гв. Гусарский в Шкло-ве, л-гв. Драгунский в Могилеве, л-гв. Уланский в м. Блиничи и 10 рот артиллерии в Копысе и окрестностях, о чем В.И.В. счастье имею всеподданнейше донесть».

– Всеподданнейше донесть! – с ударением на последнее слово повторил я, кладя книгу обратно на полированный гранит парапета.

По выражению моего лица старушка мигом смекнула, что девятнадцатый том служебной переписки за полторы тысячи толкнуть не удастся, и поэтому сразу пошла на радикальное снижение цены.

– Можете взять со скидкой, – принялась совать она мне увесистый том в руки, – всего за триста уступлю. Я вам и пакетик с собой дам, для удобства переноски. И вы заметьте, какая здесь бумага-то использована! Уж дочти сто лет минуло, а она все как новая!

Торговля продолжалась недолго. Решив, что среди сухих приказов и залихватских реляций вполне можно будет отыскать что-то касающееся событий, происходивших в окрестностях Орши, я с протяжным вздохом запихнул и вторую книгу в явно не раз использовавшийся пакет с надписью «Комус». Вздыхал я, естественно, не по истраченным деньгам, а поскольку представил себе, сколько времени придется потратить даже на частичное ознакомление с содержимым обоих томов. Даже по приблизительным прикидкам, в каждом из них было не менее четырехсот страниц, покрытых убористым текстом.

Но, как гласит русская пословица, «взялся за гуж, не говори, что не дюж». Последующие несколько вечеров мне пришлось посвятить чтению диковинных приказов, составленных из практически позабытых теперь слов и выражений. Но поневоле я увлекся чтением, всем своим существом переместившись в ту далекую эпоху. Перед моим внутренним взором проносились запыленные конские разъезды, раскатисто гремели пушки и печатали шаг мрачные пехотные батальоны. Офицеры в диковинных одеяниях отдавали приказы о спешном отступлении или, наоборот, решительном наступлении. Грохотали выстрелы, скакали адъютанты, тянулись угрюмые обозы с ранеными. И вся картина той войны мало-помалу раскрывалась передо мной во всем своем многообразии. Ну разве не любопытно прочитать доклад генерала Платова со всеми его вывертами и грамматическими ошибками?

«Каково получить я сейчас донесение от гр. Орлова-Де-нисоса, оное оригиналом к вашему пр-ству при сем доставляю, а сам поспешнейше следую с полками к Кременцу. Покорнейший слуга Матвей Платов».

А разве не интересно узнать, какие мысли занимали голову генерал-майора князя Урусова 20 октября 1812 года?

«Предписание вашего пр-ства № 282 получено мною в Тихоновской Пустыни, откуда в согласность оного предписания я имею выступить завтрашнего числа. Провиантом удовольствованы войска сии по 25 число сего месяца, который по неимению полковых казенных обозов везется на обывательских подводах; а как принимая сей запас я предполагал, что оного достаточно будет до самого соединения с армией, то на сей предмет буду ожидать извещения вашего».

Постепенно продвигаясь от страницы к странице, я медленно, но верно перемещался в пространстве и времени к

интересующему меня месту. Естественно, что приказы и донесения я читал уже вслух, опасаясь пропустить какую-либо важную подробность. Непронумерованный приказ генералу Милорадовичу от 8 ноября особенно привлек мое внимание. Он гласил: «По повелению е. светлости в. в-п. со вверенным вам авангардом, состоящим из 2 и 7 пехотных корпусов и 2 кавалерийского, прибыв на новые квартиры в списке при сем означенном на 9 число и расположились в оных, имеют всегда быть готовыми к бою, почему и благоволите посылать разъезды по дорогам к Орше и Копысу. Авангард под командою г-м Ермолова сего 8 числа находится в Казянах по Смоленской дороге…»

Я бросил взгляд на карту, по которой следил за перемещениями наших и французских войск. Если последовал приказ направить разведывательные дозоры в сторону Копы-си, то это означало только одно: Милорадовичу предлагалось безотлагательно выяснить, нет ли опасности со стороны юга для подходящих к Орше российских войск. А на юг от Орши были только города Копысь, Шклов и Могилев! Это был определенный плюс в копилку моей идеи о том, что в каком-то из этих городов мог находиться крупный гарнизон. Ну а там, где есть войска, всегда могла быть войсковая касса!

Но следующая депеша вновь ввергла меня в пучину сомнений:

«Г-Ад. Ожаровскому. Из полученных известий о Могилеве видно, что неприятель имеет большие запасы в сем городе, и сделал некоторые укрепления, но для защиты оных не имеет довольного числа гарнизона, ибо в оном находится 2.000 больных и до 500 вооруженного войска. Весьма необходимо занять сей город, ибо, овладев оным, найдет армия хоть на несколько дней всякого продовольствия…»

А далее я отыскал еще более интересную фразу: «Партизану Давидову приказано, переправясь через Днепр около Копыса или Шклова, отрезать всякое сообщение неприятелю между Оршею и Могилевом, действуя с тылу на сей дороге, стараясь при том открыть коммуникацию с адм. Чичаговым…»

Итак, становилось предельно ясно, что какие-то войска у французов в Могилеве действительно стояли, и общее их количество могло достигать двух с половиной и более тысяч человек. Наверняка там же могли быть и значительные денежные средства. Ведь закупались же ими на что-то те огромные запасы продовольствия и строительных материалов для возведения укреплений! А поскольку именно в это время в этот район был направлен усиленный отряд Дениса Давыдова, то можно было попытаться отыскать мемуары последнего. Писал ли уважаемый и всенародно любимый полковник послевоенные мемуары, я, конечно же, не знал, но полагал, что такая творчески одаренная личность непременно должна была создать нечто подобное.

Поиски мои на сей раз я повел в библиотеках. Вначале сходил в районную, а затем и в окружную. И вскоре то, как именно могли происходить события на дороге Могилев – Орша предстало передо мной во всей красе и во всех подробностях.

20 ноября (по новому стилю) 1812 года небезызвестный бард и лихой рубака Денис Давыдов остановился со своим отрядом на постой в селе Сметанке, примерно в восьми километрах западнее городка Копысь. Он уже некоторое время преследовал большой воинский обоз французов (называя его в донесениях «депо»), но поскольку охрана обоза была постоянно начеку, нападать на него в чистом поле полковник опасался. Но к этому времени у него уже созрел превосходный план, как можно без проблем одолеть более сильного противника.

Вот как он сам вспоминал об этом эпизоде в своих мемуарах.

«… с намерением не прежде предпринять нападение, как по переправе половины депо чрез реку, и тогда разбить поодиночке: одну часть на сей, а другую – на той стороне Днепра. Река сия не была еще схвачена льдом, одни края оной были легко замерзшими».

Добавлю уже от себя, что заодно там не было и моста, по которому бы польская часть майора Бланкара смогла бы быстро преодолеть довольно серьезную водную преграду.

Майор, видимо, догадывался о намерениях нашего даровитого полковника и поэтому начал переправу 21 ноября еще затемно, но все равно успел переправить только часть своего обоза. Нападение партизан было неизбежно. Вот как Денис Васильевич описывал это сражение в своих победных реляциях Кутузову:

«Девятого (21 н. с), поутру мы помчались к Копысу. Почти половина депо была уже на противоположном берегу; другая половина, оставшаяся на сей стороне, намеревалась вначале защищаться против вскакавших в главную улицу гусаров моих и донского полка Петрова 13-го; но коль скоро Чеченский с Бугским своим полком пробрался вдоль берега и явился в тылу оной, среди города у переправы, – тогда все стали бросать оружие, отрезывать пристяжки у повозочных лошадей и переправляться где попало вплавь на противоположный берег… Вскоре наездники мои очистили от неприятеля улицы. Я собрал полки, и, невзирая на стрельбу, производимую с противного берега, пустился двумя толпами вплавь через Днепр, оплывая, так сказать, справа и слева линию стрелков, защищавших переправу… Я отрядил сотню казаков для забрания сдавшихся в плен, скрывавшихся в Александрии (сноска по тексту: Село отделенное Днепром от Копыса) и бежавших в разброде через столбовую Белорусскую дорогу. Вся партия пустилась за остатками депо, направление которого показывали нам брошенные фуры, повозки и отставшие пехотинцы от главной массы, состоявшей уже не более как в двести пятьдесят рядовых и офицеров…»

Невольно возникала мысль о том, что среди тех, кто переправился утром и имел некоторое время на то, чтобы отъехать от реки на 2-3 километра, были и те семь гренадеров, которые транспортировали фургон с военной кассой. Во всяком случае, такое могло случиться. Пока шли стычки и перестрелки в самом городе и вблизи брода, они вполне могли укрыться в роще за Александрией и уже там спрятать свой драгоценный груз. То есть закопать его вблизи той самой мельницы, о которой впоследствии упоминал в своем рапорте полковник Яковлев. Казалось, организовать подобное

захоронение, не доезжая до Днепра, они не могли никак, поскольку подвергались постоянному обстрелу и кавалерийским атакам казаков.

На первый взгляд, ответы на все каверзные вопросы я вроде как получил. Выходило, что полковник Яковлев обратил внимание на место вблизи местечка Александрия вовсе не просто так. Около него и в самом деле происходили события такого рода, при которых действительно могло быть принято решение о спасении воинской кассы. Обозникам ведь было понятно, что зловредный Денис Давыдов не ограничится разгромом только хвоста их обоза, а постарается догнать и по мере сил потрепать и его головную часть.

Теперь мне оставалось только съездить в Белоруссию и на месте подтвердить свои догадки. Пройти собственными ногами весь путь фургона с золотом от переправы через Днепр и лично убедиться в том, что тот, кто прятал бочонки, мог нарисовать только такой памятный план и никакой иной. Сборы не длились долго. В ближайшую пятницу я выехал в Оршу на поезде Москва – Минск. Перед тем как покинуть вагон, я очень удачно поменял у буфетчицы пятьсот российских рублей на кучу мятых белорусских денежек и поспешил к железнодорожной кассе, поскольку электропоезд на Шклов отходил через несколько минут.

Глава пятая

АЛЕКСАНДРИЙСКИЕ СТРАДАНИЯ

И вот я в самой Александрии. В двух шагах от железнодорожной платформы. Электричка давно ушла, а я все стою, озираюсь. Со стороны очень похож на иностранного шпиона, засланного в страну с самыми враждебными целями. Стою посреди дороги и думаю: куда же идти в первую очередь? Не будешь же спрашивать у встречных прохожих: «Эй, любезнейший, не подскажете, где здесь французский клад лежит?» Но вскоре я сообразил, что прежде всего надо идти к Днепру. В конце концов именно он был основной

приметой рукописного плана и именно с переправы через него начался последний путь кассового фургона.

Иду, тороплюсь, почти бегу. Местность ощутимо дошла под уклон, и долго искать направление к воде, слава богу, не пришлось. Прошагав по кривоватому проулку около двухсот метров, внезапно выскакиваю на широкую полосу прибрежной растительности. Вид отсюда открывался просто потрясающий. Напротив, на левом низком берегу Днепра, сквозь тощие кроны высоченных деревьев просматривались крыши древней Копыси, а направо и налево расстилалась сероватая водная гладь. С того места, где я стоял, было прекрасно видно, откуда подвергшийся нападению обоз мог стартовать: пологих съездов к воде там было предостаточно. Но так нее спокойно выбраться на правобережную кручу было совершенно невозможно. Насколько хватало глаз, мой берег был крут и демонстративно неприступен. Просто так подняться на него на конной тяге было совершенно невозможно.

Пришлось прошагать вдоль берега к северу еще около полукилометра, ощущая себя при этом самым настоящим шпионом. Наконец мой взор уперся в земляной откос, далеко выдающийся к центру реки. Ноги сами понесли меня к нему, и вскоре стало совершенно очевидно, что именно здесь и располагалась старинная переправа через брод. Отчетливо прослеживался уходящий наискосок к Копыси земляной пандус, словно нарочно выбитый в каменистом склоне.

– Именно здесь выбирались на сушу телеги несчастного майора Бланкара, – оглядывался я по сторонам, словно наяву наблюдая тянущийся через Днепр перемешанный паникой обоз и вспышки озарявших его выстрелов. – Больше негде им было пройти. А вон оттуда неслись им наперерез гусары и казаки Дениса Давыдова. Стало быть, именно от этого места мне и следует начать отсчет. Ведь, как следует из описания к карте, от уреза воды до идущего параллельно реке почтового тракта должно быть не менее трех километров.

Быстренько достав из рюкзачка копию рукописного плана, я расправил его на коленке и еще раз осмотрел окрестности. Для большей достоверности следовало бы спуститься к воде и шагами отмерить расстояние от воды до того места, где большая дорога пересекала речку Копысьщенку. И тут некоторое неясное поначалу сомнение начало властно овладевать моим сознанием.

«Если они ехали от Днепра, – внезапно подумалось мне, – то почему же не нанесли на карту ту дорогу, возле которой я сейчас стою? А то получается, что это расстояние французы пролетели по воздуху!»

Но сомнения сомнениями, а программу исследования местности нужно было выполнять. Пройдясь по асфальту до современного бетонного моста, я понял, что далее по шоссе идти уже бесполезно. Ведь удравшие от Дениса Давыдова подводы должны были ехать параллельно большой реке, а вовсе не перпендикулярно ей. Поэтому я вернулся несколько назад и будто специально остановился возле продовольственного магазина, также носящего название «Александрия». Двое синеватых на просвет алкоголиков вожделенно повернули ко мне свои помятые физиономии, но вовсе не пьяный дурман привлек меня в это невеселое место. Несколько сбоку от магазина я увидел характерный, будто бы вдавленный след от старой, мощенной гравием дороги, спускающейся в долину желто-мутной после ночных дождей Копысьщенки.

– Это уже гораздо лучше, – обрадовано бормотал я, направляясь вдоль нее, – это уже больше похоже на правду.

И в самом деле, осуществить захоронение в речном овраге куда как сподручнее, нежели на открытой местности. Укрытый со всех сторон плотным ивняком овражек словно намеренно подсказывал мне, что если двести лет назад кто-то что-то и собирался прятать, то это следовало делать именно здесь. Даже зимой, когда на деревьях не было листьев, увидеть, что здесь делается, было совершенно невозможно. Озираясь по сторонам, я шагал по необычно широкой тропе, стараясь представить в подробностях, что здесь происходило поздней осенью 1812 года. Переправившись через речушку по простому деревянному мостику, я оказался в некой лощине, которая в далеком прошлом вполне могла быть проезжей дорогой. Сейчас это была не более чем широкая тропинка, но в те времена здесь.вполне могли ездить на телегах.

Не переставая мысленно отсчитывать шаги, я через какую-то сотню метров достиг почти смытых вешними водами остатков полуразрушенной плотины. Находка взбодрила меня необычайно, и выводы были сделаны незамедлительно. Ведь, судя по старому плану, именно в этом месте должна была быть мельница. А наличие старой плотины вроде бы вполне подтверждало то, что она действительно здесь была. Ведь на данном этапе расследования мне годилось любое искусственное сооружение, расположенное в определенном месте. К тому же при мельнице вполне могло быть нечто вроде небольшого мостика. При этом я совершенно позабыл о том, что, судя по французскому плану, здесь должна бы быть не водяная мельница, а ветряная. Впрочем, в ту минуту мне было не до таких мелочей. Ведь когда истово веришь в какую-либо идею, мелкие несоответствия просто не принимаются во внимание.

Путешествие становилось все интереснее, и я невольно прибавил ходу. Ведь предстояло отыскать и последний, третий мостик, который по идее должен был отстоять от гипотетической мельницы не менее чем на 600 метров. Вскоре выбравшись из овражка, я вынужден был пробираться вдоль циклопических построек животноводческого комплекса, ежеминутно рискуя провалиться в какую-нибудь навозную яму. Но не было в мире ничего, что заставило бы меня свернуть с намеченного пути, и ровно через восемьсот двадцать метров я вступил на следующий деревянный мостик. Сердце мое тревожно заколотилось. Все вокруг подернулось нереальной сверкающей дымкой, а в голове моей оглушительно застонали победные цимбалы.

В определенном смысле данная местность и в самом деле походила на ту, которая была изображена на исходном «брульоне». Еще бы, три мостика здесь были точно! Ну, могли быть. Впрочем, оттуда, где я теперь стоял, должны быть видны роща и деревенская корчма… Я внимательно,

крайне внимательно осмотрел расстилающуюся передо мной местность, отойдя от третьего мостика на добрых полсотни метров. Осмотр не утешил. Худшего места для расположения места общественного питания сложно себе было даже представить. Передо мной лежала совершенно безлесная и абсолютно плоская долина, вообразить на которой хоть какое-то строение было совершенно невозможно. И тут мне пришло в голову, что следует пройтись вдоль Копысьщенки до самого Днепра. Ведь именно в этом направлении могли находиться пруд с плотиной и церковь. Пусть они были давно разрушены людьми или временем, но следы от них исчезнуть не могли.

Однако прогулялся я совершенно безрезультатно. Только посбивал ноги да пару раз сорвался с осклизлых берегов Копысьщенки в не слишком глубокие, но зато ужас какие крутые овражки. Сколько ни лазал я вдоль речного русла, ни малейших следов искомых объектов обнаружить так и не удалось.

– Ладно бы одна церковь исчезла, – рассуждал я, в очередной раз разглядывая окружающую меня местность, – она могла быть деревянной и сто раз сгореть без следа. Но озеро-то?! Но плотина?! Разве только следы их пребывания на земле специально кто-то уничтожил? Нет, это бред! Сколько я в жизни поездил по матушке-России, везде церковные здания стояли совсем недалеко от обжитых мест. Стало быть, на левом берегу этой несчастной Копысьщенки просто должна была находиться довольно-таки крупная деревня. Но, кроме совершенно плоского поля да каких-то неопрятных кустиков, мои глаза не видели ровным счетом ничего. И, скорее всего, тут никогда и не было каких-либо строений.

Надежда, попеременно то воскресавшая, то умиравшая, после этого последнего, совершенно сокрушительного удара с грохотом рухнула оземь и распалась на составные части. Стало совершенно ясно, что, несмотря на некоторое отдаленное сходство, большинство ключевых элементов на реальной местности либо отсутствует вовсе, либо совершенно не совпадает с теми, которые были описаны на французском «брульоне». Понурив голову, я выбрался на современную дорогу и устало побрел обратно к станции.

«Еще дешево отделался», – размышлял я, шаркая ботинками по камням придорожных обочин. Бедный Яковлев перед государем императором ответ держал. Наверное, поседел бедняга после доклада о провале столь долгой поисковой операции. Еще бы не поседел! Чуть не год он, бедный, высунув язык, таскался по Смоленской и Минской губерниям. И что в результате? Пшик! Нашел два каких-то относительно подозрительных места да перекопал кучу земли, вот и все его достижения. А, наверное, водки они с Кочубеем выпили за это время не одно ведро…

Я представил себе в деталях и подробностях, как полковник с князем грустно сидят за колченогим столом в какой-то заплеванной харчевне, и невольно улыбнулся. И почему-то сразу подумалось, что это задание было им дано вовсе не в качестве поощрения за отличную службу, а как некое издевательское наказание. Но вслед за этим я вспомнил и о втором подозрительном месте, которое они обнаружили. Да, сомнения по его поводу они высказывали сразу, но для успокоения собственной совести мне следовало съездить и туда. Идея казалась вполне осуществимой, разом придав мне ускорение и активизировав некоторый прилив сил.

Оказавшись у железнодорожной платформы, я расположился на скамеечке под столетней разлапистой липой и, разложив на коленях свои карты, погрузился в изучение предстоящего маршрута. На начальном этапе он был очевиден. Следовало вернуться в Оршу, а затем пересесть на первый же московский поезд. Он должен был доставить меня до станции Кардымово. А вот далее следовало применить смекалку российского туриста. До деревни Цурьково от станции было не менее десяти километров, и предстояло на месте подыскать подходящий транспорт. Впрочем, в ту субботу я смог добраться только до Кардымово. Ночь надвигалась неотвратимо, и я счел за благо искать ночлег в этом относительно крупном населенном пункте.

Глава шестая

ОТ ЦУРЬКОВО ДО ЛУНЫ И ФРАНЦИИ

Утром же, разминая затекшие от неудобной позы плечи, мы с неожиданно подвернувшимся попутчиком выехали прямо в заветное Цурьково. Попутчик отыскался на автобазе приютившего меня городка, где я провел ту ночь. Дежурный водитель Алексей Захаров (так он мне представился) был в недалеком прошлом обычным деревенским парнем. Вынужденно сменив рычаги окончательно сломавшегося трактора на баранку грузовика, он до конца с деревенской жизнью так и не порвал. Только теперь ему приходилось возить молоко с близлежащих ферм, а не пахать по весне поля. По этой причине три раза в неделю он оставался на ночевку прямо в комнате отдыха водителей, чтобы не. тратить по утрам много времени на дорогу от дома к базе.

– Хорошо, что я пока не женат, – доверительно делился он со мной своими заботами, – а то не знаю, как и оправдывался бы. Живу на улице Савичева, почти у самых Бар-сучков. И получается, что сюда почти час нужно добираться, ведь по утрам никакого транспорта нет. Выезжать на фермы нужно в шесть, так что же, мне в половине пятого вставать?

– Мотороллер какой-нибудь себе приобрети, – сонно отозвался я, следуя за ним к ангару, в котором стояли грузовые автомобили.

– Я уж тоже думал об этом, да дороговаты они, – столь же заспанно отозвался он. – К тому же где его здесь оставлять? Сопрут или просто колесо отвинтят.

– Зачем им это? – удивился я.

– А-а, из вредности, наверное, – неопределенно махнул он рукой. – Народ здесь собрался недалекий и недобрый. Только и знают, что пиво глотать без меры после работы да дурацкие розыгрыши устраивать.

Мне хотелось спросить, какие именно здесь устраиваются розыгрыши, но в этот момент Алексей резко свернул в сторону и с разбегу вскочил на подножку довольно нового ГАЗа.

– Дверца с той стороны снаружи не открывается, – предупредил он меня, едва я протянул руку к дверце, – я ее сейчас изнутри открою.

Наконец он завел машину и вырулил на загородную трассу. Разбитое колесами шоссе тянулось вдоль каких-то складов, промышленных предприятий и понатыканных между ними неопрятных жилых домов. Водитель молчал, неотрывно глядя прямо перед собой, и я тоже погрузился в свои невеселые думы.

Да, французы через Кардымово проходили, размышлял я, но мы то сейчас едем прочь от того места, где некогда двигались их нестройные колонны, к тому же через пресловутые Цурики в те времена проходила только плохонькая проселочная дорога, целиком и полностью находившаяся под контролем наших казачьих разъездов. Поэтому совершенно непонятно, что заставило охрану кассового фургона свернуть в сторону и поехать в чистое поле, т.е. фактически на верную гибель. Такой поступок мог быть объяснен только одним обстоятельством. Видимо, нечистые на руку гренадеры с самого начала договорились между собой, что при удобном случае разграбят золото. И значит, они намеренно создали такую ситуацию, чтобы остаться на дороге в одиночестве, рассчитывая нажиться под шумок.

Машина в этот момент резко свернула в сторону, и я невольно оторвался от своих дум. Мы миновали несколько коровников и, развернувшись на небольшом «пятачке», начали сдавать задом в широко распахнутые ворота.

– Это Васильеве, – предупредил меня водитель, видя, что я принялся озабоченно озираться по сторонам. – Сейчас заберем утренний удой и поедем дальше, в Луну, за следующей порцией.

– В Луну? – не поверил я.

– Да, – весело сверкнул зубами Алексей, – так у нас одна деревня называется. Она как раз за Цурьково расположена.

Пока происходила перекачка молока, я тоскливо разглядывал царящие вокруг грязь и разруху, совершенно не понимая, как в таком беспорядке можно заниматься производством продуктов питания. Но вот хлопнула дверца кабины, и мой водитель, видимо, совершенно равнодушный к подобного рода сценам, ловко запрыгнул на сиденье.

– Порядок, – повернул он ключ зажигания, – еще десять минут, и мы на месте.

На самом деле десяти минут и не понадобилось. Выехав из Васильеве, мы развили такую скорость, что домчались до цели гораздо быстрее.

– Вас где нужно высадить? – повернулся ко мне Алексей, едва мы миновали дорожный указатель с надписью «Цурьково».

– Да прямо здесь, – выглянул я из окна, – мне все равно, где выходить.

Молоковоз умчался вдаль, а я остался на мокрой дороге, вдоль которой реденько стояли крестьянские дворы. На душе было муторно. Вовсе не потому, что постанывал пустой желудок и погода была мрачноватой. Сам вид этого голого, открытого всем ветрам селения возбуждал глубокие сомнения в том, что именно здесь кто-то когда-то задумал что-то спрятать. Сравнивая данное местечко с недавно покинутой Александрией, можно было только дивиться тому, как его отыскал наш бдительный полковник. Да, крестьянский двор Цурики, неоднократно упомянутый в рапорте Яковлева, не слишком изменился за последние столетия. Домов наверняка стало побольше, а в остальном… все осталось практически неизменно.

И на первый, и на второй взгляд было совершенно непонятно, что могло привлечь сюда французов. Деревня стояла в чистом поле, и отсюда с вершины небольшой возвышенности легко просматривалось все пространство вплоть до реки Хмость, которая обозначала свое присутствие полоской растительности, тянущейся с севера на юг. Однако никакой рощи или песчаного бугра не было и в помине. Наоборот, местность плавно и монотонно спускалась под уклон, образуя нормальную и совершенно естественную речную долину.

Впрочем, особо долго размышлять было некогда. Передо мной лежали воистину громадные пространства, и требовалось срочно их обследовать. Прежде всего следовало дойти до самой речки и постараться отыскать там то место, где некогда мог находиться мост. Утолив голод, а заодно и жажду несколькими глотками воды и плавленым сырком "Дружба", я неспешно двинулся в направлении деревни Слотово, домики которой виднелись на противоположном берегу. Расчет мой строился на том, что мосты обычно строят на кратчайшей линии, соединяющей два населенных пункта.

Последующие три часа я упорно бродил по сильно заросшим дикой растительностью берегам Хмости. Посбивал все ноги, исцарапал все руки, но никакого реального результата не достиг. Ни остатков подъездной дороги, ни предмостной насыпи, ни даже единственной сваи от моста отыскать так и не удалось. В результате я добрался до того места, где в реку Хмость впадал ручей; именно это место и привлекло мое внимание. Где еще могло быть несколько мостов подряд, если не там, где сливаются воедино два русла? Решив, что непременно здесь я отыщу требуемые приметы, я принялся выбираться из прибрежных пожухлых кустов.

Расчет строился на том, что на совершенно ровной местности должно было хоть что-то остаться от той самой дороги, которая (по моим предположениям) должна была некогда здесь проходить. Иначе непонятно, где проезжали французы и где протыкали землю щупами Кочубей с Яковлевым. Но едва я выбрался из крапивной чащи, как увидел перед собой обширное болото, протянувшееся от берега реки на ширину не менее чем в триста метров. А сразу вслед за ним вздымался столь крутой холм, что въехать на него на обычной телеге даже летом было совсем непростой задачей.

Стало очевидно, что никогда здесь не было никакой дороги. И наши предки, вопреки злым наветам, вовсе не были глупцами. И если они не построили дорогу в более удобных местах, то уж тут затевать подобное строительство они тем более не стали. Впрочем, сдаваться я не собирался, хотя устал и вымотался изрядно. У меня возникла идея взобраться на тот высоченный холм и с его вершины осмотреть окрестности Цуриково еще разок.

Через полчаса, мокрый от пота и совершенно обессиленный, проклиная все клады на свете, я буквально на последнем издыхании вскарабкался на обрывистый, бруствер и рухнул на пожухлую траву. Меня ждало разочарование. Оказалось, что этот грандиозный холм местное население использует в качестве деревенского кладбища. Насколько хватало глаз, моему взору были видны лишь непритязательные надгробья, заботливо обсаженные кустами сирени.

И сколько бы я ни вглядывался в извивы Хмости, пытаясь отыскать на широкой речной долине что-то, хотя бы приблизительно напоминающее дорожную насыпь или гать, все было напрасно. Ни у самой реки, ни на прилегающей к ней территории не было ни малейшего намека, что здесь некогда существовала какая-то транспортная магистраль. Скорее всего» и Яковлев тоже ничего не нашел.

***

О своих неутешительных выводах я доложил Михаилу на следующий день после возвращения. Рассказал о посещении окрестностей Александрии, об утомительных блужданиях вокруг Цуриково и в заключение выразил уверенное сомнение в успешном осуществлении нашей затеи. Мы даже решили обсудить это пропащее дело за кружкой пива на нейтральной территории, дабы лишний раз не напрягать Наталью, люто ненавидящую подобные скороспелые пирушки.

– Так ты считаешь, – начал Воркунов, жадно отхлебнув пенного напитка из фирменной кружки одного уютного заведения, – вся эта история про «малую кассу» вообще высосана из пальца?

– Не похоже, – покачал я головой. – Слишком уж высок был статус лиц, в нее вовлеченных.

– Да, куда уж выше, – согласился Михаил, – сплошь князья, графья да императоры. Вот только этот Семашко…

Уж очень скользкая личность среди них затесалась. Причем, заметь, именно он и был инициатором данной затеи. Все остальные его только поддерживали, искали, продвигали…

– А ему-то зачем врать? Что-то я логики не вижу.

– Ну, не знаю, может, насолить хотел российским начальникам за то, что в свое время ему не дали тот кладик вытащить.

– Вряд ли. Начать с того, что он был крайне болен и отчаянно нуждался в деньгах, получить которые надеялся за содействие в поисках. Ведь фактически он расстался с самым значимым своим сокровищем – с заветной картой.

– Интересно бы знать, – недоверчиво хмыкнул Михаил, – откуда она у него? Ведь, если мне не изменяет память, в России он не был, а гренадер, разозленный его отсутствием в условленном месте, вряд ли поделился бы с ним своей тайной…

– Действительно, – согласился я. – Но ты забыл некоего Антона Ивицкого. Он ведь был свояком Семашко. И гренадер перед первой поездкой за кладом жил у него всю зиму. Затем они несколько недель путешествовали бок о бок. Сто процентов за то, что именно этот нечистый на руку Антон и сделал копию с его исходной карты, воспользовавшись подходящим моментом. А потом переслал своему родственнику в Париж или куда там еще. Затем рисунок, совершив своеобразный круг, вновь оказался в России. Вначале у господина Бенкендорфа, а теперь и у нас с тобой.

– И мы точно так же смотрим на него, как бараны, и ничего понять не можем, – жизнерадостно заржал Воркунов.

Смех смехом, но этот игривый тон заставил меня в известной степени мобилизоваться, пообещав себе отыскать этот проклятый клад, чего бы это мне ни стоило. И тут я вспомнил о том объявлении, на которое наткнулся в парке. Вдруг общение с тем, кто его дал, как-то продвинет меня в поиске? Оставалось только позвонить по указанному телефону. Для этого нужно было сделать немногое: вернуться домой и постараться отыскать заветную бумажку, которую, как мне помнилось, я куда-то предусмотрительно спрятал.

К счастью, на этом этапе поиски оказались недолгими – благодаря моей привычке складывать все нужные и ненужные бумажки в особый ящик в серванте. Туда попадали, разумеется, не только счета за телефон, платежки за квартиру и рекламные листочки. Примерно раз в полгода «мусорка» неизбежно переполнялась, и я принимался ее чистить. В результате не менее четверти накопившейся макулатуры безжалостно выбрасывалось в мусоропровод, и следующие полгода можно было жить,' как и прежде, т.е. безалаберно. Вскоре мятая бумажка объявления была найдена, и я взялся за

телефон.

– Лотошкин слушает, – практически моментально

отозвался неведомый абонент.

– Я звоню по поводу объявления, – растерянно пробормотал я, поскольку даже не успел сообразить, что именно следует говорить.

– По поводу… простите, чего?

– Того, что было некогда развешано по всему Ботаническому саду, – напомнил я. – О некоем портфеле с бумагами…

– Да, да, припоминаю, – прозвучало из трубки менее оптимистично. – Так вы нашли его?

– В общем… да.

– Наверное, звоните потому, что хотите получить обещанное?

– В принципе, конечно, но предварительно хотелось бы поинтересоваться, сколько это будет в материальном выражении?

– В материальном, – хихикнул человек на другом конце провода, – хорошо сказано. Давненько это было… За портфель со всем содержимым было обещано пятьсот зеленых.

– Всего? – разочарованно вырвалось у меня.

– Разве мало? – прозвучало в ответ. – А по мне, очень даже неплохо! Так что назовите место встречи, и мы сможем пересечься уже сегодня.

– Можно один нескромный вопрос?

– Нет проблем.

– Портфель нужен лично вам?

– Что вы! Зачем он мне? Нет, это случайный заказ… со стороны.

– Интересно, сколько же обещали за столь хлопотную услугу лично вам? Все же и объявления пришлось писать, расклеивать…

– Копейки, всего пару сотен.

– Обязуюсь удвоить ваше вознаграждение, если свяжете меня непосредственно с заказчиком.

– Но как же, – явно занервничал мой собеседник, – мне тогда все проверить? Вы ведь даже не сказали, что лежит в портфеле.

– Это я запросто. В нем лежит «Дело Императорской канцелярии № 31» и еще тетрадь в черном переплете. А свой гонорар можете взять из моего же вознаграждения, то есть даже ездить никуда не придется.

– Я, право, не знаю. Не уверен, что заказчик одобрит такую сделку.

– Так позвоните ему и спросите. Вы ведь, собственно, ничего не теряете, зато приобрести можете немало. Если будет «добро* на сделку, звоните мне, и все дела. Телефончик запишете?

– Он у меня уже на автоответчике, – все еще неуверенно отозвался оборотистый гражданин Лотошкин. – Спасибо. Но должен заранее предупредить, что моя связь с заказчиком несколько затруднена. Так что ответ может последовать нескоро. Созвонимся завтра… эдак… к вечеру.

Мы распрощались, и я немедленно полез на антресоли, чтобы отыскать свой старый, но еще вполне работоспособный кассетник марки «Шарп». Идея, невольно подсказанная мне распространителем объявления, вдохновила меня на создание некоего тандема из магнитофона и телефона. Ясно, что номер абонента записать на нем было нереально, но содержание разговора можно было зафиксировать. Повозиться пришлось изрядно, но свою задумку я воплотил в жизнь.

Теперь я был готов вести переговоры с кем угодно, без опасения упустить что-либо важное. Весь следующий день я провел в ожидании повторного звонка, мысленно проговаривая возможные варианты предстоящего разговора. И звонок действительно раздался. В половине девятого вечера.

– Алло, – схватил я трубку, одновременно нажимая на

клавишу записи-

– Это я, – прозвучал из динамика голос моего вчерашнего собеседника, – по поводу старинных бумаг. Заказчице я дозвонился, но появилась некоторая проблема.

– Какая?

– Когда она надеялась получить эти бумаги, она была в Москве и была готова выплатить наши гонорары немедленно. Но теперь ее в нашей стране нет, а переводить деньги за одни пустые обещания дама опасается.

– Блин, она к тому же иностранка! – непроизвольно ругнулся я. – И как же теперь быть? Я тоже не могу просто так отдать ей то, что, на мой взгляд, стоит много дороже! Думайте, сударь. Если никаких идей не появится, я выброшу всю эту макулатуру в мусоропровод.

– Но я, Да как же… – донеслось до меня словно из колодца. – Погодите минутку.

Минутка прошла, затем другая, третья…

– Вы еще на связи? – наконец ожила трубка.

– На связи.

– Поймите и меня, – жалостливо заблеял расклейщик объявлений. – Если я вам сообщу телефон моего контрагента, то что ее понудит выплатить мне обещанное вознаграждение?

– Этак мы до утра проспорим, – прервал я его. – Ну не мне же вам платить? Если свяжете меня с этой дамой, то у вас есть все шансы получить денежки и от нее, если она честный человек, и от меня. Если вас такой вариант не устраивает, я утром выкидываю это пыльное барахло на помойку, и тогда уж точно ни от кого ничего получить не удастся.

Я уже собрался положить трубку, как мой собеседник наконец-то решился.

– Ладно, записывайте, – произнес он с некоторой горечью в голосе, – надеюсь на вашу честность. Только учтите, что этот телефон временный. Она сейчас по каким-то делам в Чехии, и это ее номер в гостинице.

Едва попрощавшись, я принялся набирать длинный ряд цифр. Раз за разом нажимал на упругие кнопки, но установить связь с далеким абонентом все никак не удавалось. То ли линия была перегружена, то ли я делал что-то не то, но в трубке все время звучали короткие гудки.

– Какого черта я сам мучаюсь? – взгляд скользнул по рекламной брошюрке Ростелекома. – Пусть дозваниваются профессионалы, у них наверняка это лучше получится.

Задумка удалась, и вскоре телефон зазвонил сам.

– Прагу вызывали? – деловито осведомилась оператор натруженным за день голосом.

– Так точно! – жизнерадостно отрапортовал я.

– Соединяю, – скрипнуло в трубке.

Я обратился в слух, непроизвольно сжав кулаки.

– Виктор, – прозвучало около уха, – это опять вы? Что еще случилось?

Никак не ожидавший услышать русскую речь, я на секунду замешкался,

– Нет, сударыня, я вовсе не Виктор. Вас беспокоит человек, у которого находятся разыскиваемые вами бумаги.

– О-о, – запнулась теперь она, – как неожиданно! Я уж отчаялась когда-нибудь их увидеть. И полагаю, что вы звоните мне для того, чтобы мне их передать?

– Почти что так, – невразумительно буркнул я в ответ, и в мыслях не держа расстаться с драгоценным «Делом». – Вот только меня совершенно не устраивает вознаграждение, которое вы за них предлагаете…

– Вам так кажется? – растерянно прозвучало в ответ, и я сразу же понял, что моя собеседница – совсем еще юная особа.

– Именно так, – усилил я нажим, – имея в виду особое содержание данных документов. Вы ведь наверняка представляете, о чем в них идет речь?

– В общих чертах, – пролепетала собеседница, – очень общих.

Она помолчала несколько секунд, будто обдумывая контраргументы, и теперь голос ее зазвучал более уверенно.

– Кажется, вы, сударь, вознамерились самостоятельно разгадать эту историческую шараду? Я права?

– Именно так! – не стал я скрывать очевидное. – Согласитесь, стоимостное выражение того о чем идет речь, во многие тысячи раз больше предлагаемого вознаграждения!

– Но неужели вы думаете, – услышал я в ответ, – что каждый раз, покупая билет игры «бинго», заранее гарантируете себе выигрыш? Если так, то вы, любезный, законченный… глупец, – подобрала она, запнувшись, соответствующее слово.

– Это мы еще посмотрим, кто есть кто! – обиженно взвился я. – И гарантирую, что расколочу эту загадку в любом случае и при любых обстоятельствах!

К сожалению, я из той распространенной в России породы мужчин, которые вначале говорят и делают, а потом уже начинают думать.

– Ха, – издевательски прозвучало из трубки, – вы, кажется, не слишком отчетливо представляете себе, за что беретесь. Впрочем, вольному – воля, прощенному – рай. Буду с нетерпением ждать от вас известий о находках. Запишите на всякий случай мой парижский телефон, поскольку пользоваться этим номером я буду недолго…

– Диктуйте, – скосил я глаз на магнитофон, на всякий случай убедившись, что тот исправно мотает пленку. – Уже записываю.

Девушка, чуть картавя, отчеканила длинный номер мобильного и, бросив на прощание игривое «о'ревуар», отключилась.

Немного остыв после столь импульсивного разговора, я с запозданием дал себе подзатыльник. Мне, дураку, следовало лишь установить дружеский контакт и прояснить степень осведомленности француженки. Вместо этого, даже не узнав ее имени, ввязался в какой-то глупый, никому не нужный спор. Зачем-то завел речь о деньгах. Отдал бы ей вторую папку-дубликат с ксерокопиями бесплатно. Глядишь, в качестве ответного жеста доброй воли и мне бы что-нибудь перепало. Кто знает, какими сведениями в действительности располагает эта французская пигалица.

Вечерний этот разговор я вспоминал еще не раз, даже прокручивал запись, и постепенно успокоился. Все равно какая-то там русскоязычная девчонка из Франции, даже если вновь отыщет того старикана, не сможет провести поиски результативнее, чем коренной россиянин. Завзятый грибник, прекрасно ориентирующийся в любом незнакомом лесу, я был абсолютно убежден в том, что поиски даже столь хитро запрятанного клада мне вполне по плечу.

В то же время было предельно понятно, что я оказался в том же положении, что и Яковлев с Кочубеем полторы сотни лет тому назад. Было ясно, что клад гренадера где-то лежит. Не менее ясно было и то, что ни в окрестностях Александрии, ни вблизи Цурьково его, скорее всего, не зарывали. Но где же тогда? Эта мысль, буквально въевшись в мозги, терзала меня. Я вставал с нею, ехал на работу и возвращался обратно, размышляя только о том, где проклятые французы припрятали золотишко.

Постепенно мои поначалу слабо структурированные мысли все же обрели некоторую стройность и направленность. Появилось понимание того, что предмет моих изысканий следует знать гораздо лучше. В один прекрасный момент со всей очевидностью стало несомненно, что придется изучить всю Отечественную войну от первого до последнего дня. Рассуждения мои базировались на некоторых чисто логических посылах. Первое. Сам Семашко, наиболее активный участник всех производимых поисков, в закладке монет не участвовал. Гренадер же, поневоле опасаясь столь рьяного кладоискателя, мог с самого начала сообщать тому заведомо недостоверные сведения.

Будь я на его месте, я бы так себя и вел. Ни в коем случае нельзя было заранее раскрывать карты и прилюдно указывать пальцем то место, где лежали собственноручно припрятанные им денежки. Ведь стоило кому-либо из сопровождавших француза лиц прознать, что золото лежит в двух шагах

от какого-то куста, как у гренадера могли начаться большие неприятности. И ему следовало вести себя крайне осторожно. Так что весьма возможно, что он изначально насытил и свой рассказ, а заодно и карту, некой ложной информацией. И едва я утвердился в этой мысли, как весь мой кладоиска-тельский энтузиазм начал таять.

– Батюшки-светы, – думал я, вновь и вновь перечитывая письмо посланника Панина, – так здесь же могло быть вовсе все не так, как об этом пишет уважаемый граф. Если гренадер в чем-то обманул Семашко, а тот, не будучи после войны в России, мог с чистой совестью передать его вранье слегка обнищавшему Салеге, который, по простоте душевной, ввел в заблуждение Панина? Наш атташе, в свою очередь, сбил с толку главного контрразведчика Бенкендорфа, который затем неправильно ориентировал и Яковлева. В результате случилось то, что случилось: объект поиска так и остался в земле. И произошло это вовсе не потому, что наши офицеры плохо искали, а потому, что в системе основополагающих сведений о спрятанных деньгах изначально присутствовала некая дезинформация. Короче говоря, все наши поиски тоже были обречены на неудачу!

С этой грустной вестью я и направился к Михаилу, ибо носить в себе столь удручающую догадку было просто невыносимо. Как говорится, раздели беду с другом, и головной боли станет меньше.

– Что же ты заранее не позвонил? – накинулся Михаил, едва увидев меня на пороге. – Я бы тебя кое-чем озадачил.

– Что еще случилось?

– Да жена, понимаешь, на вечернем дежурстве осталась, и дома сразу питаться стало нечем.

– Так уж и нечем, – не поверил я,- в твоей-то берлоге? Да если хорошенько поскрести по углам, то у тебя солдата с ружьем можно отыскать.

– Ты скажешь! – недовольно сморщился Воркунов, пропуская меня вовнутрь. – Сам посмотри, в холодильнике хоть шаром покати.

– Ну и посмотрим, – присел я около старенькой «Бирюсы». – Бьюсь об заклад, у тебя тут еды на маленький банкет.

Пространство его холодильника и в самом деле представляло собой некую охлажденную пустошь, но кое-где, по углам, можно было отыскать частички былого изобилия. Четверть пакета молока, пара яиц, одинокая сосиска. В самом дальнем уголке затерялся крохотный кусочек сливочного масла и брусочек совершенно окаменевшего сыра.

– Что я говорил, – присел рядом со мной Михаил, – погрызть совершенно нечего.

– Наоборот, – указал я на отложенные в сторону находки,.- на приличный ужин вполне достаточно. Мука у тебя найдется?

– Есть немного, – указал он на висящую над холодильником полку.

– Тогда мы спасены, – перенес я найденные продукты на стол. – Сейчас мы с тобой сделаем мексиканский омлет.

– Почему это мексиканский? – подозрительно прищурился Михаил.

– Потому что даже бедные мексиканцы могут его себе позволить, – парировал я.

Без долгих рассуждений поставил сильно закопченную сковородку на плиту и зажег газ.

– Учись, студент, – бросил я в нее огрызок масла, – как готовят настоящие повара.

– Покажи, покажи свое искусство, – хмыкнул он, открывая полупустой пакетик блинной муки.

Не отвечая, дабы не утратить концентрацию, я отсыпал две ложки муки в миску, разбил туда же оба яйца и залил все это месиво небольшим количеством молока. Взбив полученное тесто вилкой, я накрошил сосиску, после чего кинул розовые мясные кружочки в начавшую скворчать сковородку.

– Дел на две минуты, – комментировал я свои действия, – так что готовь тарелки, режь хлеб.

Пока Михаил исполнял мои распоряжения, я вылил тесто в сковороду и прикрыл ее крышкой.

Во время простецкого ужина, большую часть которого бойко смолотил мой друг, я поделился своими последними «достижениями» в области расследования «Дела №31».

– Я что-то подобное подозревал с самого начала, – плотоядно облизнул Михаил вилку. – Уж очень много подозрительных личностей сгрудилось вокруг слишком скользкого предмета. Золото, – прищелкнул он пальцами, – такая штука, кому хочешь снесет башку. Было бы трудно ожидать, что все участники данной истории были честны, как кающиеся грешники на исповеди. Однако в основе своей данная история несомненно несет в себе рациональное зерно.

– Вот именно, зерно! – с сарказмом отозвался я. – И где нам с тобой искать это самое крохотное зерно? И главное, как, если у нас на руках заведомая «деза»? Ты сам-то смотрел карту? Ты видел, на каких громадных пространствах требуется отыскать совершенно крохотный по размерам предметик! В свое время даже полковник Генерального штаба отступился, потратив на поиски целый год! А ведь за его плечами была вся мощь Российской империи, а не наши с тобой хилые зарплаты!

– А кто сказал, что задача проста? – сделал большие глаза Михаил. – Сразу было понятно, что решить ее вот так, на шарада, не прокатит. Скажу больше, тому, кто в большой науке решает задачки подобного рода, тому в городе Стокгольме потом Нобелевские премии вручают. При большом стечении важного народа и с выплатой неслабых премий. И если нам удастся ее решить, то считай, что мы тоже в нобелевские лауреаты выбились. И, кстати, выплаты тоже будут ничуть не хуже.

– Но вряд ли нас по этому поводу пригласят в Стокгольм, – уже более спокойно отшутился я.

– Мы сами туда отправимся, – беззаботно хохотнул в ответ Воркунов, – без приглашения. Ведь премиальные мы и без того уже получим! Вот и махнем их там прогуливать.

Мы еще некоторое время потешались над нашим незавидным положением, но именно с того вечера, с того непритязательного ужина начался новый этап в разработке секретного «Дела Императорской канцелярии». Наступил период кропотливого сбора сведений обо всех перипетиях сильно позабытой в современной России Первой Отечественной войны.

Работа, которая поначалу представляла собой нечто вроде прочтения старинного романа, очень скоро превратилась в полноценное и полномасштабное научное исследование. Вначале я перечитал все, что нашел по этому предмету в ближайших библиотеках. Но и этого оказалось явно недостаточно. Следующим шагом был визит в Историческую библиотеку, где я получил доступ к настоящим исследованиям и научным рефератам, скопившимся в ее архивах за много лет.

Объем добываемых фактов и сведений был столь велик, что возникла настоятельная необходимость наладить их классификацию и хранение. Чтобы не допустить дублирования и не упустить что-то важное, я принялся тщательно конспектировать добытую информацию, любовно занося ее в специально для этого приобретенную общую тетрадь. И надо сказать, постепенно, все глубже и глубже погружаясь в перипетии той далекой войны, я начал понимать, что шла она вовсе не по тому накатанному официальными историками руслу, о котором толкуют в школе. И там затевались свои подковерные схватки, плелись хитроумные заговоры и интриги, совершались глупейшие промахи и творилось явное предательство. Если одни действительно бились, что называется, не щадя своего живота, то другие под шумок набивали карманы и открыто попустительствовали врагу. И это делалось не только в строевых частях, но зачастую я в самых верхних эшелонах власти.

Это поначалу было мне совершенно непонятно, и только вспомнив печальный опыт Второй мировой с ее массовым дезертирством, мародерством и преступным поведением партийных верхов, я понял, что все в нашем мире вертится по кругу. Вроде бы какое мне было дело до поведения отдельных военачальников царской России? Я кто, маститый историк? Или военный аналитик в области древних баталий? Нет, обычный доморощенный кладоискатель, и вроде бы делать какие-либо далеко идущие выводы мне было не с руки. Но вот что удивительно: именно самый поверхностный анализ боевых действий Первой Северной армии привел меня к настоящему прорыву в поисках.

Глава седьмая

НАУЧНЫЕ ИЗЫСКИ

Впрочем, это событие произошло много позже, а поначалу я все еще был зациклен на идее, что захоронение ценностей произошло во время отступления могилевского гарнизона. В пользу этой версии говорило прежде всего то немаловажное обстоятельство, что в данном регионе основная дорога, наиболее пригодная для отступления, шла именно вдоль правого берега Днепра. Мало того, на многих участках она проходила на удалении от пяти до двух километров, что в общем и целом отлично укладывалось в расстояние, указанное на исходной карте. К тому же, как известно, в том районе активно действовали крупные кавалерийские соединения русских войск, которые своим внезапным налетом могли создать условия для вынужденного и поспешного захоронения кассового золота.

В тот момент вся цепочка событий, связанных с исчезновением пресловутых восьми бочонков, мне представлялась так. 17 декабря (по новому стилю) 1812 года командир могилевского гарнизона получил приказ из штаба Наполеона с указанием выступить в поход не позже 18-го и двигаться в направлении Орши, с тем чтобы добраться до нее не позже 21 декабря. Приказ гарнизонному начальству был вполне понятен и даже ожидаем. Уже неделю назад были собраны и уложены походные припасы, трофеи и денежная касса. Оставалось все это добро погрузить на стоящие рядами повозки, брички и фургоны, после чего выдвинуться единой, хорошо охраняемой колонной в указанном императором направлении.

И вот ранним утром, едва над крышами Могилева забрезжил рассвет, колонна выступила. Впереди, как водится

во всех армиях мира, бодро гарцевало боевое охранение, затем вышагивала рота охраны, за которой тянулись все остальные обозы. Дробно грохотали по камням старинной дороги: денежная касса, повозки с трофеями, немногочисленная артиллерия, зарядные ящики, штабные повозки, провиантские фуры и т.д. и т.п. День прошел без особых происшествий, и в декабрьских сумерках колонна, отшагав около 20 верст, добралась до селения Добрейка. Здесь имелось все нужное для полевого ночлега: удобный съезд на обочину, многочисленные крестьянские хаты и чистая вода для лошадей. Но вся колонна в селении не поместилась, и головной его части пришлось ночевать в небольшом придорожном лесочке у развилки дорог.

По современной карте легко проследить направление этой дороги. Она вела (да и сейчас ведет) в деревню Моховое, а далее – в селение Требушки. И поначалу я был вполне убежден, что на французском плане именно эта дорога обозначена нашим гренадером как дорога «B.D.». Отметил он ее только потому, что эта была единственная развилка, встретившаяся ему на пути к месту захоронения бочонков. Почему же он написал, что эта боковая дорога ведет именно на север? Ведь на самом деле данный отрезок дороги, уходящей куда-то влево, ориентирован строго на запад! Я долго размышлял над этой неувязкой. Но в конце концов решил простить малограмотного француза. Компаса в кармане он наверняка не имел и в полевых условиях ориентировался исключительно по солнцу. И именно здесь в его расчеты могла вкрасться роковая ошибка, ибо с достаточной точностью ориентироваться по небесному светилу можно лишь в определенное время дня и только в определенное время года. С беднягой-гренадером российское зимнее солнце сыграло воистину злую шутку. Всякому известно с детства, что солнечный диск опускается за горизонт на западе. Вроде элементарно просто, однако если ориентироваться на точку восхода или захода, то можно значительно ошибиться. Данный способ определения сторон света хорош только весной и осенью. А зимой и летом такая ориентировка дает заметный сбой. И наибольшей величины ошибка достигает в моменты летнего и зимнего солнцестояния. Но, судя по легенде, именно в такой момент гренадер и пытался сориентироваться по странам света. Потому он и написал впоследствии, что дорога «B.D.» ведет на север, а на исходной карте получалось, что Днепр в данном регионе течет не с севера на юг (как в действительности), а с востока на запад! Вот так, пытаясь объяснить одну чужую ошибку, я невольно совершил другую.

Итак, 19 декабря обоз продолжил свое движение. Из Добрейки гужевые колонны подтянулись к развилке, объединились с охраной, после чего дружно зашагали до почтовой дороге (трасса «В,С.»). Командованием обоза предполагалось в этот день достигнуть города Шклов, в котором планировалось провести вторую ночевку. Примерно в 2 часа дня, едва голова походной колонны миновала деревню Большая Комаровка (слева от тракта, на карте обозначена как «А») и приблизилась к мосту, переброшенному через полноводную речку Ульянка (на плане «Е»), как на противоположном берегу реки появились запыхавшиеся кавалеристы из боевого

охранения.

– Впереди, примерно в двух верстах от реки, навстречу нам по дороге двигается отряд казаков, – доложил командир охранения. – Подозреваю, что вслед за ними наличествуют гораздо более значительные силы противника, – добавил он, – уж очень они себя уверенно чувствуют, а ведь тех русских не более десятка.

Командир, возглавлявший передовую обозную колонну, призадумался. Положение у него, мягко говоря, было довольно неприятное. Неизвестные силы противника фактически перерезали единственную твердую дорогу, а его артиллерия и наиболее боеспособные части несколько отстали от обоза с ценностями. Свернуть куда-то в сторону было совершенно невозможно, почва совершенно раскисла, и было ясно, что тяжелогруженые кассовым золотом и трофеями повозки мгновенно увязнут в глине, полностью застопорив все движение. А казаки – вот они: десять – пятнадцать минут, и они будут здесь.

Здесь, конечно же, возникает один каверзный вопрос: откуда известно, что почва раскисла? Во всех фильмах, освещающих тему войны 1812 года, – глубокий снег вокруг и жуткий холод. А ларчик открывается просто: и очевидная информация зачастую бывает не совсем достоверной. Подтверждения добыла Наталья Воркунова, случайно заскочившая на книжную ярмарку. К счастью, она не ограничилась темой рукоделия и прошлась по другим прилавкам. Результатом ее любопытства стала покупка только что вышедшей в свет книги с многообещающим названием «В поисках сокровищ Бонапарта». Нечего и говорить, что через два дня я уже держал ее в руках и даже отыскал очень интересные исторические свидетельства о той далекой войне.

19 ноября.

«19-го на рассвете около 7 часов была тревога; за городом показались казаки и заставили бежать 5-6 тысяч отставших солдат, которые ворвались в город с криком: "К оружию! Неприятель!".

Гвардия приготовилась к битве. Они готовились отбивать нападение тысяч двадцати человек; все ограничилось дюжиной казаков.

Капитан артиллерии 1-го корпуса, Караман, не имея больше ни канониров, ни пушек, потеряв своих лошадей и свои вещи, пришел к нам просить убежища. Я дал ему одежду, генерал Нарбон – лошадь. Мы едим рис и шоколад – это событие! Остатки артиллерии переместили за ручей. 19 ноября утром подморозило, и вновь настала гололедица».

«Мы переходим Днепр и приходим в Оршу. Дорога обсажена прекрасными березами, местность изрезана оврагами. На пути мы переходим два ручья. Император помещается в большом монастыре. Мои планы потеряны. Нападения врасплох казаков ежедневны».

«В 2 часа дня Наполеон прибыл в город Орша и встал у самого моста, там, где стоял пост жандармов. Наполеон с тростью в руке лично около двух часов руководил переправой. Пропускал одних, некоторые повозки приказывал сжечь, а лошадей передавал в артиллерию.

Ночью все, желающие проехать, миновали мост, так как переправой командовал простой офицер».

Расклад по силам французов, вступивших в Белоруссию и сосредоточившихся в Орше, был таков: Императорская гвардия – 7000 человек;

1-й корпус – 5000;

4-й корпус – 4000;

6-и и 8-й кавалерийские корпуса – 2000.

Итак, можно с уверенностью утверждать, что к 20 ноября, то есть к началу завершающего этапа отступления, под ружьем у Наполеона было никак не менее 18 000 боеспособных солдат и офицеров. И, кроме того, с армией тащились примерно 50 000 тысяч бросивших оружие военнослужащих, отставших от своих полков солдат и беженцев. И, самое главное, – два больших и очень ценных обоза! К последней декаде ноября было потеряно не менее трех четвертей всех вывозимых из России трофеев (по массе), но все же оставшаяся четверть сокровищ по стоимости превосходила все понесенные утраты.

20 ноября.

«Император приказал генералам распорядиться сожжением всех повозок, фургонов и даже всех упряжных экипажей. Лошадей – в артиллерию. За нарушение приказа – расстрел. Генералы Жюно, Заончик и Клапаред принуждены сжечь половину фургонов и колясок. Император дал разрешение брать лошадей, лично ему принадлежавших. Были истреблены понтоны, а 600 лошадей из-под них переданы в артиллерию. Днем главная квартира перенесена в Бараны. Вечером Наполеон покинул Оршу и ночевал в Беренове (имеется в виду современный городок Барань. – Прим. авт.), поместье немного вправо от дороги в восьми верстах от Орши».

«Вечером в Бараны (Барань) прибыл офицер Генерального штаба де Бриквиль». «Но тут у Наполеона было едва 6000 солдат, несколько пушек и расхищенная казна. В Смоленске оставалось все-таки 30 000 строевых солдат, 150 орудий, казна».

21 ноября.

*Сыро, местность изрезана оврагами вперемешку с лесом. Дорога от местечка Бараны (Барань) до Толочина обсажена по обе стороны березами. Незадолго до прибытия императора казаки с пушкой показались впереди пути: они атаковали нескольких пеших кавалеристов, выступивших им навстречу и считавших их (казаков) малочисленными. Казаки показались в небольшом количестве по своему обыкновению, чтобы заманить нас. Полковник 12-го кирасирского полка был взят в плен со многими офицерами».

«Утром Наполеон, гвардия и обозы выступили в Коханово. Пройдя 20 км, остановились на ночлег. Погода теплая, днем таяло, ночью подмораживало».

Эти строки, написанные неведомыми мне прежде авторами, как мне казалось, полностью подтверждали мою могилевскую гипотезу. Морозы, терзавшие отступающую армию во время ее продвижения по Смоленщине, неожиданно резко ослабли. Наступила оттепель, что в принципе позволяло говорить о том, что бочонки могли быть именно зарыты, а не, допустим, сброшены в прорубь на какой-то реке. И второе. Положение с лошадьми в армии стало столь плохим, что для сохранения минимальной боеспособности войск Наполеон вполне мог отдать приказ выбрасывать даже такие непреходящие ценности, как золото.

Но возвратимся на дорогу Могилев – Шклрв. Возможно, будь у командира головного обоза несколько больше времени, он придумал бы что-то более оригинальное, но в тот момент ему было не до отвлеченных размышлений. Тяжеленные вспомогательные фургоны следовало срочно разгрузить и отогнать в сторону от дороги, чтобы можно было быстро пропустить вперед артиллерию, которая, заняв господствующую высоту на левом берегу все той же Ульянки, могла отразить неминуемое нападение. Надо заметить, что голова французской колонны как раз втянулась в небольшую рощу, обозначенную на плане как «G», и у солдат имелось некоторое время на скрытную разгрузку и захоронение ценностей. Одного гренадера из числа охраны майор срочно послал на вершину стоящего неподалеку ветряка «в», чтобы тот подал сигнал всем остальным, если казачий разъезд подъедет слишком близко. По стечению обстоятельств, именно тот, кто забрался на ветряную мельницу, и был тем человеком, который впоследствии остался жив после всех сражений и в какой-то момент был завербован Семашко для проведения первой кладоискательской авантюры. Со своего наблюдательного пункта он прекрасно видел не только своих товарищей, спешно сгружающих и зарывающих ценности, но и Днепр, стоящую на его берегу церковь, разлившуюся дельту Ульянки, которую он принял издалека за мельничный пруд «F».

Казаки же, казалось, совсем и не торопились. Убедившись в том, что французов в Шклове нет, они расслабленно трусили по дороге на юг, лузгая на ходу семечки и перебрасываясь немудреными солдатскими шутками. И по мере того как они приближались к роще, на опушке которой затаилось боевое охранение обоза, французским дозорным становилось ясно, что вслед за этой группой из города больше никто не выдвигается. Следовательно, либо это была просто немногочисленная разведка, либо… точно такое же боевое охранение, но высланное из Шклова, по всей видимости, только что занятого крупным отрядом русских войск.

Откуда же на пустынном в военное время почтовом тракте Могилев – Орша появился этот казачий разъезд? Вопрос в данной истории самый легкий. Его утром того же дня выслал Денис Давыдов, который сопровождал отступающую из Москвы армию французов и их союзников, контролируя южные окрестности трассы Москва – Борисов. Французы к Орше продвигались от городка Дубровна, а наш полковник старался не пропустить их, оголодавших фуражиров, слишком далеко на юг. Однако и он понимал, что ему надо будет

вскоре перебираться на правый берег Днепра. Но где же было сподручнее переправляться? Ведь льда на реке не было. Воспользоваться мостами в городе Орше он, разумеется, не мог. Так что место для переправы у него было только одно – брод у города Копысь или мост в Шклове. Но этому непростому в зимнее время маневру вполне могла помешать какая-нибудь французская воинская часть, внезапно выдвинувшаяся со стороны Могилева. (То, что в Могилеве все лето стоял французский гарнизон, Давыдов знал наверняка.) Появиться супостаты могли только со стороны города Шклов. И поэтому Давыдов просто вынужден был выслать разведку на дорогу Шклов – Могилев, чтобььобезопасить свой собственный тыл от внезапного появления неприятеля.

Команда гренадеров, спешно зарыв ценности на песчаном холмике, поросшем хилой кустарниковой растительностью, затем была вынуждена отводить пустые фургоны прочь с дороги, пропуская вперед артиллерийские расчеты. Грянули первые пристрелочные выстрелы, и разъезд доселе беспечных казаков мгновенно развернулся и опрометью поскакал в обратную сторону. Порядок и движение колонны вскоре возобновилось, но все в обозе понимали, что впереди их ждет вполне реальная опасность, и готовились пробиваться через город силой. Но, к своему удивлению, в Шклове они не обнаружили ни одного русского солдата или кавалериста. Давыдов в это время преспокойно сидел в Сметанке, а обстрелянная французами казачья разведка во весь опор мчалась к нему по окружным проселкам с докладом о досадном происшествии. Таким образом, только вечером 19 декабря наш партизанский полковник узнал, что от Могилева, вероятно, к Копыси двигается какая-то воинская часть с обозом. Ясно, что на следующий же день он выслал усиленную разведку, которая, прячась в обширном лесу, окружавшем речку Черницу, во все глаза следила за передвижением лакомого обоза, поутру покинувшего Шклов.

Но это теперь все известно о тех временах и намерениях, а французам на тот момент планы наших партизанских формирований были, разумеется, неведомы. По большому счету, начиная от окраин Шклова, засада на них могла быть устроена вдоль основных дорог – как на левом берегу Днепра, так и на правом. Поэтому, скорее всего, командирами обозной группировки было принято некое «соломоново» решение. Воинская колонна была разделена на две частя. Одна из них (только легкая кавалерия) продолжала ускоренное движение к Орше по правому берегу (поскольку император отчаянно нуждался в свежей кавалерии). А другая часть, более медлительная (под командованием майора Бланкара), переходила Днепр по мосту на левый берег и шла в направлении Копыси. Двигаться этой части обоза польско-французской дивизии предстояло весьма извилистым маршрутом. От моста через Днепр налево, до Кучарино, потом в Сапроньки, далее следовали два крутых поворота, после чего дорога приводила их в Старые Стайки. Здесь они форсировали речушку Светочницу и наконец-то через час достигали предместий Копыси. Казалось бы, на столь нелегком и извилистом маршруте у казаков могли появиться удобные моменты для нападения и днем. Но поскольку французы были настороже и на марше держали оружие наготове, то никакого шанса у наших казаков отбить даже неболыпую часть готового к обороне обоза не представилось. В своих мемуарах наш бард-полковник правдиво пишет об этом: некоторое время он следил за обозом, но нападать опасался. Отряд легкой кавалерии ничего толком не может сделать с плотной и боеспособной колонной войск, тем более что атаковаать пришлось бы на совершенно открытом пространстве, то есть в наихудшей позиции.

Обращают внимание слова «некоторое время». Не день, не два, просто – некоторое время. Значит, фактически наблюдение за обозом осуществлялось лишь несколько часов в течение одного светового дня. И этот день был 20 ноября (когда в Оршу прибыл Наполеон), а двигающаяся из Могилева обозная колонна французов находилась на левом-берегу Днепра и, следовательно, ничего ценного(судя по легенде) закопать еще не могла. Ночевали французы и поляки в Копысе, со всеми удобствами, а ранним утром предприняли попытку переправы через брод к Александрии.

Из всего вышеперечисленного и с огромным трудом собранного материала следовал только один вывод – зарыть какие-либо ценности гренадеры из Могилева могли только 19 декабря днем, т.е. тогда, когда впервые и неожиданно возникла опасность лобового столкновения с неизвестными по количеству силами противника. Даже когда гренадеры охраны убедились в том, что казаки малочисленны, они все равно не вытащили свое золото. Опасались ли они фланговой атаки либо засады в лесистой части почтового тракта, не совсем понятно. Только им теперь было предельно ясно, что дорога контролируется противником и изымать обратно только что зарытые ценности лишь для того, чтобы их смогли отбить ненасытные казаки через час или два, нет никакого резона. И впоследствии Денис Давыдов в своих победных реляциях ни словом не упоминает о захвате каких-либо ценностей в деле при Копыси. Повозки, оружие, провиант, пленные… Но ценностей, даже в минимальном количестве, не было и в помине. Давыдова это почему-то ничуть не насторожило.

Исходя из средней скорости движения как объединенной французской колонны, так и русской конной разведка, удалось вычислить, что встреча могилевского обоза и казацкого разъезда действительно могла произойти лишь вблизи речки Ульянки, которая и своим местоположением, и направлением течения очень напоминает небольшую реку "Е.Е." из рукописного чертежа. И как только этот факт был установлен на местности, то с 90-процентной вероятностью можно было утверждать, что данная речка и есть та, у моста через которую были закопаны пресловутые семь бочонков золотых монет. Оставалось подтвердить еще один, последний, но решающий факт. Судя по тому же рукописному чертежику, вблизи Днепра на левом берегу Ульянки в 1812 году стояла некая церковь («d»). Скорее всего, она была выстроена либо в деревне Даньковичи, либо в Рыжковичах. Только там она была видна от Ульянки в таком ракурсе, как было изображено на рукописном плане. Но на современных картах, которые удалось отыскать в специализированных магазинах, никакой церкви там не было.

По идее, мне бы следовало поскорее собираться в дорогу и вновь отправляться на Белорусский вокзал, однако совершенно некстати налетели северные ветры, полили нудные холодные дожди, и мои пламенные желания начали таять, словно мартовский снег. Впрочем, случайная идея быстренько подсказала, в каком направлении следовало двигаться дальше.

Дело было так. Пришло время очередной раз платить за квартиру, и я после работы поехал в сберкассу на Березовой аллее. И едва сошел с автобуса, как припустил такой сильный дождь со снегом, что я опрометью бросился к ближайшей открытой двери, которая привела меня в помещение почты. Народу у двух окошечек было немного: пяток старушек переминались в небольшой очереди за пенсией да пара мужчин о чем-то громко спорили у того окошка, где принимали телеграммы.

– Я вам говорю уже который раз, – визгливо кричала на них служащая государственной почтовой связи, – что тарифы с прошлого квартала изменились. А ваш перевод, – повернулась она к другому мужчине, видимо, задавшему свой вопрос ранее, – еще не пришел. Как появится, мы немедленно пошлем вам уведомление.

«А что, если и мне нечто послать в Белоруссию?» – мысленно зацепился я за последние ее слова. К примеру, невинный запрос в те населенные пункты, где, возможно, некогда стояла церковь. Ведь именно этот факт оставался пока неустановленным. Купив сразу десяток почтовых конвертов, я тем же вечером принялся за дело.

Вопрос первый: как представиться? Следовало придумать что-то солидное и внушающее доверие. Мой рассеянный взор некоторое время блуждал по наваленной на столе груде используемых книг, пока не остановился на самой последней из них – «В поисках сокровищ Бонапарта».

А что если представиться каким-нибудь писателем? В глубинке наверняка еще сохранилось былое уважение к мастерам слова. Глядишь, и не выбросят мои письма в печку, ответят.

Окрыленный столь, на первый взгляд, удачной идеей, я схватил авторучку и принялся сочинять первое письмо. «Здравствуйте, уважаемый, хотя пока и незнакомый собеседник. Разрешите представиться – я имярек такой-то. Живу в Москве, а поскольку нахожусь на пенсии, То подрабатываю на жизнь написанием приключенческих книг и статей. Доход не ахти какой, но концы с концами пока свожу. Вот именно по этому поводу (т.е. в связи с моей литературной деятельностью) я и обращаюсь к Вам за помощью. Задумал новый роман, связанный с темой отступления войск Наполеона зимой 1812 года. По сюжету книги, конная польская дивизия отходит от Могилева на север, к Орше, и по ходу дела попадает в разнообразные передряги. Какие-то события происходят как раз вблизи Рыжковичей. Поскольку Вы наверняка знакомы с историей своего края, то, наверное, не откажите мне в небольшой консультации по географическим особенностям окружающей Вас местности. Свои вопросы я изложу в виде таблицы, чтобы Вам было удобнее на них отвечать.

Стояла ли когда-нибудь на речке Ульянке (вблизи Днепра или в середине течения) мельница?

Может быть, вдоль по течению сохранились остатки старой мельничной плотины. Если они есть, то где именно?

Была эта мельница водяная или ветряная? А может быть, были и та и другая?

Была ли в 1812 году в Вашем населенном пункте церковь, часовня или небольшой монастырь? Может быть, какая-нибудь церковь стояла в рядом расположенных населенных пунктах?

Не стояла ли на трассе Рыжовичи – Литовск некая корчма? Если стояла, то в каком месте?

Почему я задаю такие странные вопросы? Просто некоторое время назад мне в руки попала старая рукописная карта, составленная как раз после Первой Отечественной войны. Ее было бы очень выигрышно связать с ходом приключенческого сюжета. К сожалению, на ней не было обозначено ни одного наименования населенного пункта, кроме разве упоминания о том, что большая река (присутствующая на данной карте) – это Днепр. И ясно, что события происходят именно на правом берегу Днепра вблизи более мелкой речки. Стал я просматривать различные карты, искать среди них, какая реальная местность наиболее соответствует изображенной. Нашел несколько похожих участков и на двух из них даже побывал. Но… все не то! Попадал в совершенно непохожие местности.

Надеюсь, Ваша консультация как-то поможет мне в данном вопросе. Я, как правило, обязательно выезжаю на те места, где происходит действие в моих книгах. Сами понимаете, для читателей надо давать наилучший и наиточнейший материал. Но в данный момент целая череда неприятных происшествий напрочь выбила меня из финансовой колеи, и о каких-либо поездках просто не может быть и речи. Но, вероятно, найдутся у Вас знакомые старожилы, краеведы или просто люди с хорошей памятью, которые помогут российскому писателю.

Прилагаю (для Вашего удобства) и копию той самой французской карты, на которую я первоначально ориентировался. Но не относитесь к ней очень строго. Скорее всего, ее рисовали по памяти через несколько лет после войны, и некоторые детали изображены не столь верно. Разумеется, если данный роман будет издан, то Вам будет обязательно прислан подарочный экземпляр».

И подпись в конце добавил залихватскую: «Писатель такой-то, автор такой-то книги».

Перечитал письмо, кое-что подправил и принялся усердно его размножать. Ныло отвыкшее от авторучки запястье, но я не разгибался до тех пор, пока не сделал все десять экземпляров. Далее следовало приложить обещанную карту, но сил и времени на изготовление стольких рисунков уже не было. Это дело я отложил на утро: солнце светило прямо в мою балконную дверь, и подсвеченное с обратной стороны стекло можно было легко использовать для массового изготовления копий,

За час с небольшим необходимое количество копий «карты гренадера» было готово. Естественно, я не стал указывать место захоронения бочонков и подписывать объекты латинскими буквами, в остальном же самодельные карты были почти неотличимы от оригинала. Разве что слово «Днепр» для пущей убедительности дополнительно расположил под изображением широкой реки.

Оставалась еще одна проблема, последняя. На какие адреса досылать мои цидули? Поскольку писать на «деревню дедушке» означало похоронить столь блестящую идею в самом начале. Пришлось звонить Михаилу, спрашивать совета у него.

– Так это же очень просто, – досмеялся он над моими затруднениями. – Пиши тем должностным лицам, которые наверняка в данных населенных пунктах присутствуют. Председателю сельсовета, директору школы, начальнику автобазы, директору магазина, начальнику почты… Мало того, что письма, скорее всего, будут обязательно вручены даже безымянным адресатам, так еще данная категория лиц, как правило, весьма осведомленная и хоть сколько-то образованная.

Совет был действительно хорош, и вскоре я уже стоял около почтового ящика и старательно пропихивал в его щель первую партию писем. Четыре недели я терпеливо ждал ответных посланий. Но затем мною овладели сомнения: захочет ли начальство со мной общаться? А ну как выкинут мои писания на помойку, даже не распечатав?

Осознав промашку, я помчался за следующей пачкой конвертов. Теперь я был изобретательнее: написал председателю колхоза, самой заслуженной доярке, пастуху, водителю грузовика, библиотекарю, учителю и т.д. Смешно конечно, а что было делать? Все же такой способ общения ничем не хуже всех прочих, особенно при отсутствии какой-либо альтернативы.

В конце концов, разослав порядка сорока призывов о помощи, я успокоился. Оставалось только ждать и надеяться на минимальную отзывчивость тех, к кому попадут мои письма. Но из всех посланных запросов результативных ответов было… всего два. Один – крайне правдивый, – увел меня еще дальше от намеченной цели. Другой, пришедший вовсе не оттуда, откуда я его ожидал, был посвящен совсем иным проблемам. Но, удивительное дело, именно он более всего и продвинул наши поиски к заветной цели.

Первое из двух пришло из деревеньки Даньковичи от Антонины Витальевны Салий, и в нем ясно говорилось, что церковь в Рыжковичах до революции была. Стояла та деревянная церковка вблизи деревенского кладбища, и, по мнению Антонины Витальевны, ее можно было увидеть даже с высокого холма, стоящего за речкой Ульянкой. На прочие вопросы она не ответила, но мне было достаточно и этого. Выводы из этого следовали на тот момент вполне уверенные и однозначные.

Круг данного расследования практически замкнулся. Замотавшийся в бесплодных поисках полковник Яковлев 4-й просто немного не доехал до нужного места, поскольку случайно наткнулся на нечто подобное уже в Александрии. Если бы он проехал по направлению к Могилеву еще 24 версты, до речки Ульянки, то, несомненно, все спрятанные гренадерами бочонки были бы найдены им уже тогда, в 1840 году. Однако судьба распорядилась иначе, и они пролежали в земле с той поры многие годы…

Глава восьмая

МОГИЛЕБСКАЯ ЭПОПЕЯ

Таким образом, столь мучившая меня историческая головоломка, кажется, разрешалась вполне логично и ко всеобщему удовольствию. Все части доселе разрозненной картины данной кладоискательской легенды сложились почти идеально. Однако выяснилась еще одна деталь. Колонна французских войск, выйдя из Могилева, вначале продвигалась до Копыси, стремясь поскорее выйти на дорогу Смоленск – Борисов. Но, встретив противодействие русских частей на подходе к Орше, она была вынуждена повернуть на запад, в сторону Коханово. Ясно, что оторваться от преследователей можно только налегке, потому командирам был отдан приказ срочно избавиться от самых тяжелых повозок. Вначале спрятали тяжеленную войсковую кассу, а некоторое время спустя в землю было зарыто и награбленное церковное имущество.

Об этом факте я узнал совершенно случайно. Регулярно посещая Историческую библиотеку, я довольно близко познакомился с работавшей там выпускницей Института культуры – девушкой с красивым именем Ульяна. Мне удалось увлечь ее своей историей, и она приняла посильное участие в моих поисках. Среди прочих материалов на кладоискательскую тему она откопала небольшую подборку газетных и журнальных вырезок, где отыскалась небольшая заметка, напрямую связанная с предметом моего расследования.

Из нее-то и удалось узнать, что когда в 1941 году немецкая авиация бомбила наши войска, отходящие на восток от Круглого, в свежих воронках местные жители находили непонятно откуда взявшиеся серебряные предметы церковного обихода. Стало ясно, откуда они там взялись, – их зарыли отступающие в 1812 году «могилевцы». Это, видимо, была другая (не кассовая) часть могилевского обоза, которая была спрятана после захоронения малой кассы вблизи самого тракта Копысь – Круглое. Соответственно, и загадочную развилку «B.D.» на большой дороге обозначил человек; который делал рукописную схему местности, поскольку сам по ней потом и проезжал. Яковлев же около данного перекрестка никогда даже не появлялся, поскольку для него он не представлял ни малейшего интереса, и в свой план Х° 2 он его не внес. (На современных картах Белоруссии, кстати сказать, развилка, напоминающая отмеченную ранее, присутствует.)

Князь Кочубей и полковник Яковлев промахнулись в определении исходной точки, в которой следовало производить раскопки. Вероятно, они решили, что если «похоронная» команда двигалась со стороны Орши, то и закапывать свое имущество она стала бы непременно на правом берегу ручейка. Но ценности везли вовсе не из Орши, а из Могилева, и поэтому зарыли их на левом берегу ручья! Вот такая поначалу родилась у меня теория, и первоначально она мне весьма нравилась.

Оставалось лишь выбрать подходящий момент и посетить город Шклов, в окрестностях которого и протекала столь замечательная речка. Следовало перед тем, как организовывать выезд с мешками и лопатами, собственными глазами увидеть то место, где собратья гренадера могли спрятать вожделенные бочонки. Все мои надежды были теперь связаны с перерывом в дождливой погоде и установлением традиционной декабрьской – холодной и сухой. Когда такой момент настал, ноги сами понесли меня к Белорусскому вокзалу. Отъезд состоялся в пятницу, а приезд, естественно, в субботу, и, как показала практика, это вообще самый лучший день для кладоискателя. Бдительные белорусские граждане так выматываются за трудовую неделю, что им становится вовсе не до одинокого российского путника с рюкзачком за спиной.

Вот и Шклов. В утреннем полумраке медленно скользит в окошке вагона красивое здание вокзала, и я направляюсь к выходу. Здесь, на провинциальных белорусских вокзалах, нет такой оголтелой суеты и ажиотажа, который обычно царит на станциях южных направлений. Немногочисленные пассажиры, покинувшие поезд, не спеша пересекают перрон и исчезают в прилегающих к привокзальной площади улочках. Но некоторые никуда не торопятся: позевывая и растирая одеревеневшие от неудобного сна щеки, толпятся у первой платформы, ожидая электричку.

Подошла электричка, и я поспешил к выходу. Ехать мне было всего две остановки. Одна из них называлась с некоей претензией – Апполоновка, а другая по-народному – Рыжковичи. Вообще-то, судя по карте, было бы неплохо доехать сразу до третьей остановки, но хотелось хоть сколько-то пройти и по окрестностям Ульянки. Казалось, что непредвзятый взгляд на местность со стороны приблизит меня к разгадке вековой тайны. Миновав неширокую лесополосу, я вышел на проселочную дорогу. Пожухлая растительность и низкая облачность должны были действовать как-то угнетающе, но я, напротив, испытывал своеобразный подъем. Ноги несли меня по разбитой дороге под уклон, и я с удовлетворением обозревал громоздящиеся вокруг песчаные холмы со скудной растительностью по их скатам, вспоминая описание местности в сопроводительном письме Панина.

Сердце мое пело, легкие всасывали воздух, словно насосы, и даже кошмары не слишком спокойной ночи почти выветрились из головы.

Вскоре дорога стала сильно забирать на восток, и мне пришлось свернуть в совершенно дикую и грязную местность, изборожденную оврагами. Естественно, пришлось гут же надеть сапоги. Скорость моего продвижения снизилась, но грустить не было причины. Ведь до берегов Ульянки оставалось прошагать не более двух километров. И вот, преодолев очередной бугор, я оказался на краю довольно глубокой речной долины. Самой речки видно, разумеется, не было, но характерная полоса деревьев наглядно указывала все ее изгибы. Вынув бинокль, я внимательно осмотрел местность слева от себя, надеясь обнаружить современное шоссе Могилев – Шклов, но ничего похожего на современную дорогу не было.

«Ну, разумеется, уже заплутал, – мелькнуло в голове, – взял слишком далеко на запад. Хорошо еще, что реку нашел, а то бы сейчас вновь выскочил к железнодорожному полотну. Вот был бы фокус!»

Конечно, сильно заблудиться я не мог, поскольку двигался в своеобразном коридоре. С правой стороны бежала железная дорога, слева – шоссейка, а перекрывала выход из этого коридора река Ульянка. Мне бы пойти влево, к Днепру, до нормального моста через реку, но я опрометчиво поперся по скучному, сильно изборожденному дождевыми потоками склону прямо к реке. Хотелось как можно скорее оказаться на том берегу, где сквозь ольховые сучья просматривались крестьянские домики, живо напоминающие ту деревеньку, которая была изображена на французской карте, и поэтому я мчался вниз не разбирая дороги.

Но вот и река. Конечно, не бог весть что, но маленькую частную мельничку этот поток вполне мог приводить в движение, особенно после плотины. Это хорошо, это плюс. Я продвигаюсь вдоль речушки, высматривая упавшее дерево или, на худой конец, переброшенную через русло доску. Но надежды мои тщетны. Невольно приходится идти вдоль течения примерно с полкилометра, пока моим глазам не предстает хорошо наезженный машинами брод. А справа от него я замечаю старенького рыболова, с удобствами пристроившегося на невысоком помосте.

– Здравствуйте, уважаемый! – приветствую я его. – Не подскажете, как называется эта деревня?

– Дак это же Литовск, – чуть приподнимает он надвинутую на глаза кепку.

– А та, что выше по течению?

– Дак то ж Комаровка, – вновь опускает он козырек. – А вам куда надоть-то?

– Мне в Литовск, – облегченно отвечаю я, теперь точно определившись в пространстве. – Я здесь не утону?

– Нет, – вертит шеей рыбак, визуально оценивая длину моих голенищ, – только между колеями идите, там повыше.

Я так и поступаю. И уже оказавшись на другом берегу, решаюсь задать старичку еще один вопрос.

– Вы случайно не знаете, была ли здесь когда-нибудь мельница?

Мой вопрос настолько удивляет рыболова, что тот едва не роняет удочку. Но я жду ответа, и он, подтянув к себе удилище, сердито бросает:

– Нет, отродясь здесь такого не было!

Впрочем, мне теперь и самому ясно, что ничего похожего на плотину здесь не видно. Я вежливо киваю и начинаю подъем в деревню, носящую почти городское наименование – Литовск. Сама деревня меня не слишком привлекает. Наверняка она возникла совсем недавно, и гренадер на своем плане не обозначил на ее месте ничего, кроме одинокой мельницы, причем – ветряной.

Выбравшись на центральную, мощенную природным камнем дорогу, я вновь принялся переобуваться. Сапоги уже изрядно натерли ноги, да и носки в них уже превратились в полусырые тряпки. Закинул рюкзачок за спину и быстро зашагал в гору. Я спешил навстречу тайне и должен был поскорее разгадать главную загадку этого места. Судя по карте, русло Ульянки не имело ни тех резких извивов, ни каких-либо притоков, через которые могли быть перекинуты мостки.

Прежде всего следовало отыскать то место, где располагался мост через речку в то далекое время, когда еще не было ни современного шоссе, ни мощного бетонного моста. Вскоре мне это удалось. Слева от себя я увидел плавный спуск к воде, обсаженный старыми березами. Словно почуявшая след гончая, я понесся к ним, на ходу представляя себе, что являюсь перевозящей золото повозкой. Вот здесь она свернула, вот здесь въехала на основной мост, а здесь оказалась на том берегу.

Конструкция самодельного мостика через трехметровую канавку речного русла была довольно примитивной. Несколько сваренных листов ребристого металла позволяли проехать только легкой телеге или мотоциклу, но все еще торчащие из воды обломки свай указывали на то, что прежде здесь был нормальный деревянный мост.

Значит, решил я, если двинуться вперед, к Шклову, то дорога приведет туда, где некогда стояла корчма. Если же повернуть назад, то через пару минут можно оказаться в том месте, где закопан клад! И, естественно, я повернул обратно. Строго придерживаясь старой дорожной колеи, взобрался на береговой бугор и замер в изумлении. Прямо передо мной возвышался покосившийся остов, видимо, совсем недавно сгоревшего дома. Он был в точности такой, какой привиделся мне накануне во сне, и это обстоятельство заставило мигом собраться и насторожиться: предзнаменование?

Дом, к счастью, сгорел не полностью. Сильно пострадали лишь сени и часть кухни, и я не без робости шагнул внутрь относительно целой части строения. Моему взору предстали груды мусора, затоптанная одежда, битая посуда, обломки того, что некогда представляло собой убогую деревенскую утварь. Рассматривать это убожество было некогда и, найдя относительно чистый уголок, я снял рюкзак и пристроил его около остатков печки. Затем, решив, что сон приснился вовсе не зря, взял с собой только фотоаппарат и вышел наружу через пролом в стене. Прошел через небольшой палисадник и оказался на открытом пространстве. Вокруг не было ни души, и я непринужденно двинулся по все еще хорошо заметной впадине, образовавшейся на месте старого тракта.

Шел не спеша, привычно считая пройденные шаги. Справа тянулись скромные по размерам плантации капусты и простенькие теплицы. Слева было нечто вроде полузаброшенного и ничем не огороженного сада, за которым виднелось небольшое картофельное поле. Если мои предположения были верны, то именно здесь, в саду, и лежало золото. Поэтому я всячески сдерживался от того, чтобы пялиться в ту сторону. Ведь из окон ближайшей хаты за мной вполне могли наблюдать. Чинно прошествовав по старой дороге порядка ста двадцати метров, я оказался на краю овражка, длинным языком стекающего к близкому шоссе.

Овраг, как правило, место изначально топкое, особенно в осенне-зимний период. А что, если здесь было устроено нечто вроде гати? К примеру, из бревен, и при определенных обстоятельствах она могла запомниться как первый деревянный мост. Если это так, то мостик через Ульянку был вторым, и, следовательно, мне осталось отыскать последний, третий.

Но прежде чем приступать к дальнейшим поискам, я решил запечатлеть все увиденное. Фотоаппарат бесстрастно зафиксировал и кусок старой дороги, и капустные грядки, и корявые стволы яблонь. Оставалось лишь спуститься в овражек и по нему обогнуть возвышающийся над местностью

участок земли. Много времени на осуществление этого маневра мне не понадобилось. Через несколько минут, сделав этакую полупетлю, я вновь оказался возле сгоревшего дома. Получалось, то место, где сейчас располагались сад и картофельное поле, на диво подходило и размерами, и, главное, формой на тот каплеобразный кусок местности, где гренадер со товарищи спрятал монеты. От этой мысли меня бросало то в жар, то в холод. Ведь если это действительно так, то дальнейшие поиски будут сопряжены с немалыми трудностями. Ведь рядом с садом стояли два или три явно жилых дома, и значит, придется как-то согласовывать свои дальнейшие действия с их обитателями.

Обо всем этом я думал, сидя на приступочке сгоревшей хаты, торопливо поглощая шпроты с хлебом. Мне предстоял немалый путь, и следовало немного подкрепиться. Нужно было убедиться в соответствии французскому плану еще нескольких географических и рукотворных объектов из легенды, а на это требовались и время, и силы. И первым делом необходимо отыскать, где некогда находилась ветряная мельница. Затем я собирался продвинуться ближе к Шкло-ву и доискать там нечто такое, через что мог быть проложен третий мост. Заключительным аккордом моего путешествия должен был стать осмотр русла Ульянки ближе к Днепру. Ведь там предположительно располагалось безымянное озерко с плотиной, где стояла водяная мельница.

Покончив с едой, я немного передохнул и ускоренным маршем двинулся к мосту. Вот прогремело под подошвами моих сапог ржавое железо моста, и я очутился на левом берегу речки. По идее, где-то здесь двести лет назад была ветряная мельница. И стояла она достаточно близко от реки: известно, что гренадеры отрывали от нее доски, чтобы облегчить спуск бочонков с телеги. Но сколько я ни присматривался, не было ни малейшего намека, что когда-либо здесь стояло какое-либо строение. Ни вблизи реки, ни чуть дальше, где начинала вздыматься довольно высокая земляная гряда, не было ни холмика, ни ямки, т.е. вообще ничего похожего на остатки фундамента ветряка.

И еще здесь было удивительно тихо. Несмотря на то что деревья на гряде заметно раскачивались ветром, в речной долине не было заметно даже малейшего движения воздуха. С чего бы это? И лишь достав компас, я понял, в чем дело. Выяснилось, что русло реки располагалось таким образом, что высоченная, поросшая лесом гряда прикрывала данное место и от северных, и от западных ветров. Иными словами, ставить здесь ветряную мельницу было довольно глупо, ведь с одной стороны воздушные потоки были перекрыты высоченными ветлами, произраставшими вдоль русла, а с другой – не в меру высоким левым берегом.

Это было, конечно, неприятно. Но в конце концов мельница могла стоять и чуть подальше. Это на карте ее изобразили рядом с рекой, а в действительности все могло быть несколько иначе. Так я успокаивал сам себя, взбираясь по крутому холму наверх, чтобы выйти поближе к шоссе.

– Да там просто яма, – бормочу я, делая прощальные снимки. – Никогда там не поставили бы ветряную мельничку, другое дело – здесь, на ветерке, а там…

Иду по шоссе. Солнышко разогнало облака и слегка припекает мое промороженное с утра лицо. Передо мной лежит слабо всхолмленная долина без каких-либо намеков на третий мостик. Настроение уныло падает, и мне уже не хочется тащиться вдоль реки в поисках какой-то там плотины. Но все моментально меняется, когда справа от шоссе я вдруг вижу хоть и узкий, но глубокий ров, уходящий куда-то вдаль, вправо. И, о чудо, через пару сотен метров от него наблюдаю и довольно глубокий овраг, через который перекинут небольшой современный мостик. Стою, созерцаю, озираюсь назад. Ульянки, разумеется, уже не видно, но от нее до оврага все же не так далеко, примерно километр или чуть больше, что неплохо согласуется с исходной картой гренадера.

Надо идти дальше, но усталость дает о себе знать. Прячусь в тень красивого забронзовевшего дуба и вновь подкрепляюсь – теперь остатками сырков и холодным чаем. Сижу, ноги гудят, в голове лениво бродят обрывки неоформившихся мыслей, а глаза так и закрываются. Оно и понятно.

Скверный плацкартный сон и слишком долгая прогулка изрядно утомили мое не очень тренированное тело. Тут же вспоминается любимая поговорка отца, который не уставал напоминать мне, что без труда не вынешь и рыбки из пруда.

Делать нечего, со стоном поднимаюсь и продолжаю движение вдоль русла изрядно расширившейся речушки. Не проходит и получаса, как моему взору действительно предстает довольно-таки аккуратная плотника. Длина ее невелика, метров сорок всего, и выглядит она чересчур современно, но факт есть факт: плотина присутствует именно там, где предписывает французский план. Осматривать ее сил нет, и я поворачиваю обратно. И только выбравшись к шоссе (бывшему почтовому тракту), соображаю, что гренадер никоим образом не мог эту плотину заметить. Даже будь у него подзорная труба, отыскать в такой чащобе мельницу у небольшой плотины совершенно невозможно! Только тот, кто двигается вдоль реки, имеет шанс все эти строения увидеть собственными глазами. Но зачем французы сюда потащились? И как они смогли сюда проехать? Загадки, сплошные загадки!

Устало шаркая подошвами, наконец-то добираюсь до автобусной остановки. Падаю на скамеечку и дрожащими руками вливаю в себя остатки чая. Смотрю на часы. Уже к четырем, а до вокзала еще как до звезд. С вожделением разглядываю расписание, но до ближайшего автобуса еще полтора часа. С не меньшим вожделением бросаю взор вдоль шоссе. Но более пустынных дорог, нежели в Белоруссии, во всей Европе отыскать невозможно. Проезжают по ним либо старенькие грузовики, в которых рядом с водителем обязательно сидит попутчик или сопровождающий, либо новенькие «мерседесы», несущиеся на огромных скоростях.

Вновь тащусь пешком, и дорога, которая на карте выглядела такой недлинной, кажется бесконечной. Усиливается ветер. Солнце постепенно скрывается за мутноватой дымкой, и становится чуть легче. Справа засверкала лента Днепра, которого за весь маршрут от Ульянки я не видел ни разу. Смотрелся он крайне привлекательно, и даже захотелось спуститься к воде, чтобы дать отдохнуть натруженным но-

гам. Прикупив на оставшиеся с прошлой поездки деньги пакет молока и булочку (ну почему они в Беларуси всегда такие черствые?), я начал спуск к береговой полосе по протоптанной рыбаками тропинке.

Выбрав удобную бухточку, в которой молено было укрыться от пронизывающего ветра, я принялся приводить себя в порядок. До отхода поезда на Москву было еще около четырех часов, а чтобы добраться отсюда до вокзала, мне пришлось бы затратить не более часа. Ведь я находился в том самом месте, где в Днепр впадала речка Серебрянка и откуда, собственно говоря, и начинался сам город Шклов. Можно было перекусить, а заодно и оценить результаты проделанной сегодня работы.

Одолев половину булочки и выпив треть молока, я пришел к выводу, что в своих действиях уподобляюсь полковнику Яковлеву: ищу такие места, которые хоть «чем-нибудь» напоминали бы схему, а это явно не годилось. Требовалось стопроцентное соответствие плану. Прежде всего следовало как-то классифицировать хотя бы те три места, где я уже побывал.

Достав блокнот и карандаш, принялся рисовать табличку, в которую постарался включить все основные приметы обозначенной на французской карте местности. Их набралось всего 10:

1. Соответствие странам света. 2. Первый мост. 3. Второй мост. 4. Третий мост. 5. Языкообразый участок суши. 6. Первая мельница – ветряная. 7. Вторая мельница -водяная. 8. Прудик на малой речке, ближе к широкой реке. 9. Церковь вблизи Днепра. 10. Дорога, проходящая параллельно Днепру на расстоянии примерно в 3 км.

И вот что у меня вскоре получилось.

1) Александрия:

1 – нет; 2 – да; 3 -?; 4 – да; 5 – нет; 6 -?; 7 – да; 8 – нет; 9 – нет; 10 – да;

2) Цуриково:

1 – да; 2 -?; 3 – да; 4 -?; 5 – нет; 6 -?; 7 – да; 8 – нет; 9 – нет; 10 – нет;

3) Литовск:

1 – нет; 2 -?; 3 – да; 4 – да; 5 – да; 6 – нет; 7 -?; 8 -да; 9-?; 10 -да.

Дальнейший анализ я проводил уже в поезде. Кроме разочарования, он не принес ничего. Я окончательно убедился, что ни одно из посещенных мест не совпадало с описанным более чем на 50 процентов. Лучше всего выглядел Литовск, но некоторое географическое сходство совершенно не подтверждалось хоть какими-либо историческими событиями, такими, например, как вблизи Александрии.

Глава девятая

НОВАЯ СТРАТЕГИЯ

Итак, из-под очень красивого и ухоженного белорусского городка Шклова я вывез лишь уверенность, что мои плохо подготовленные поиски совершенно непрофессиональны и находятся только в самом начале непонятно какой длительности дороги. Странно, но этот факт настроил меня на философский лад. Я понял, что успешные поиски исчезнувших сокровищ ведут лишь герои приключенческих романов. В реальной жизни повторить их рискованные авантюры невозможно. Поэтому вторую порцию поисков (в который уже раз) я развернул, стараясь основываться на чистой географии. Исходил я из того, что легче отыскать историческое событие, прилагаемое к некой точно соответствующей нашим поискам местности, нежели под события подогнать конкретную местность.

Начал же с того, что расстелил на полу карту европейской части уже покойного СССР и пунктирными синими метками обозначил путь, по которому отступала основная французская армия, а также известные мне гарнизоны в 1812 году. А затем обвел черными овалами те места, где проходило отступление (по правому берегу Днепра) и где было, в соответствии с легендой, захоронено золото. Коричневыми квадратиками я аккуратно вычленил те участки старинных дорог, которые отстояли от днепровских берегов не более чем на три километра. Поскольку закладка клада осуществлялось вблизи небольшой речушки, то все таковые были тщательно прорисованы желтым фломастером. И, о чудо! Вскоре у меня на руках оказалось не более десятка подходящих мест, где в принципе могла произойти та история, которая некогда выросла из провокационного письма графа Палена.

По-хорошему, мне следовало посетить все подозрительные места и выявить среди них то единственное, которое в наибольшей степени соответствовало бы нарисованному гренадером. Но погода совершенно испортилась, и холодные дожди быстро сменились снеговыми зарядами, быстро охладившими мой поисковый пыл. Однако сидеть и ждать «у моря погоды» было не в моем характере. Уж коль скоро мой вопрос окончательно перешел в область чистой географии, я вознамерился отыскать карты, которые были бы изданы в то время, когда происходили описываемые события. И, разумеется, на них должны присутствовать те районы, которые на большой карте были мною обведены черным.

Казавшаяся поначалу весьма несложной, эта задача отняла у меня почти месяц. Дело в том, что мне было желательно отыскать карты максимально крупного масштаба, в то время как государство наше старалось такие карты от частных лиц прятать и всячески затруднять к ним доступ. Пришлось проявить максимум изобретательности, пока наконец я не свел знакомство с главным инженером той военной типографии с Тульской улицы, атласами которой я столь активно пользовался. И именно он однажды подсказал мне идею, до которой я сам никогда бы не додумался. (В очередной раз я представился известным писателем, и снова мой финт удался.) А совет был прост, как все гениальное. Мне было предложено обратиться сразу в Генеральный штаб Вооруженных сил с невинной просьбой о получении разрешения немного поработать в военном картографическом архиве. Чисто технически отправить такую просьбу было совсем несложно. Следовало лишь знать, кому именно и на какой адрес ее послать. Именно эти сведения в минуту откровенности мой новый знакомый из типографии и сообщил. На следующий же день я настрочил письмо с нижайшей просьбой на имя начальника Картографического управления и с немалым волнением принялся ждать ответа.

Но прежде чем пришел ответ от военных, на мое имя прибыл конверт совсем с другой стороны. Как-то вечером, с трудом отперев вечно заедающий замок почтовой ячейки, я с удивлением обнаружил пакет, жирно оклеенный белорусскими марками. Знакомых в Беларуси у меня не было, а ответов на давным-давно разосланные письма я уже не ждал. Взглянув на обратный адрес, я прочитал название города – Гомель. Поднявшись к себе, торопливо вскрыл конверт.

Быстро пробежав глазами лист, покрытый не слишком разборчивым почерком, я мигом уяснил, что судьба преподнесла мне небольшой подарок. Оказалось, что один из десятков письменных вопросников, щедро разосланных мной по окрестностям Шклова, был кем-то переслан в краеведческий музей Гомеля. И там нашлась добрая и отзывчивая душа в образе научного сотрудника музея Константина Гришковича. Проникнувшись заботами совершенно не известного ему «писателя», он не пожалел времени написать ответ. Что-либо конкретное по существу заданных мной вопросов он сообщить не смог. Впрочем, в этом уже не было нужды: Шклов и Могилев, как районы возможного местонахождения клада, давно были мной отринуты. Зато Гришкович предложил обращаться прямо к нему, если у меня возникнут еще какие-либо вопросы по истории Белоруссии.

Не воспользоваться таким любезным предложением было просто неразумно, поскольку мое дилетантское расследование, откровенно говоря, буксовало на месте. Наскоро поужинав, я уселся за ответ. Хотя твердой уверенности в том, что клад гренадера закопан именно на белорусской земле, у меня пока не было, решил спросить моего нового знакомого именно о кладах. И о тех, о которых ходили лишь смутные легенды, и о тех, что уже были найдены. Ведь о подобных находках в советское время с удовольствием писала и городская, и районная пресса, и, следовательно, информации на эту тему должны знать достаточно. Кто знает, может быть, и мои бочонки давно были выкопаны и, как прежде водилось, успешно сданы государству?

Основной смысл моего послания был таков. Задумав написать роман на кладоискательскую тему, я прошу его (для придания повествованию должной достоверности) прислать мне сведения о старинных легендах и заметки о найденных ранее кладах на территории Белоруссии. Ответ из Гомеля пришел нескоро, примерно через месяц, и с этого момента наша с Михаилом затея дошла в совершенно ином направлении, подсказанном одной скромной заметкой, заботливо скопированной из очередного краеведческого сборника. Все мое внимание было моментально переключено на новый географический регион, ранее совершенно не вызывавший интереса. Ко мне в руки попали документы, упоминающие о ранее не известном мне кладе. Вот что было написано о нем в сборнике «Память Браславского района». Называлась заметка незатейливо: «Пра французск1 скраб каля возера Рака».

*Пры адступлент французау у веску Майшул1 панаеха-ла шмат салдат. Ус1х жихароу рассялшп па суседних весках, а у Майшули стали прыбыващ. фурманка са скрыням!. Дзещ падглядзела, што французы капаюцца на беразе возера. Праз колькх дзен салдаты зехал! i жыхары змагл! вярнуцца у веску. Найболып пдкауныя пабегл! адразу да вады. Каля сама-га возера бераг быу увесь перакапаны. Са стромкага схыга, Як1 падыходз1у да берага з другога боку, 6iai струменчык! крышчак. На вачах cyxi перад тым бераг ператварыуся у багну. Любая ямка 1мгненна запаунялася ваДой i плывуном, HixTo не ведау як дабрацца да закапаных французам! скрынь. Ад пакаления да пакаления перадавалшя тольк! расказы аб невядомых скрабах, схаваных на беразе возера.

Аднойчы перад М1калаеускай вайной у Майшул1 црыехал1 два французы. Яны штодня хадз1л1 да возера з нейк!м! приладам1 i копался на беразе. Французы жыл1 нескальк1 месяцау, а кал1 ад, язджал! сказал! гаспадару, што прыедуць яшчэ I давядуць справу до канца. Яшчэ паабяцал! пасля гэтага добра аддзячыць гаспадара загасщннасць. Неузабаве пачался вайна, потом сздыралася рэвалюцыя. У веску французы больш не приязджа1. Некато-рыя людз1 з веск1 caMi спрабавалг адшукаць скраб. Каму кал1 i давялося выкапаць яму, далей натыкал!ся на нейкую шпту…»

Оставалось перевести с белорусского на русский язык, поэтому пришлось обойти полдома в поисках кого-нибудь, кто хоть чуть-чуть понимал бы братский язык. К счастью, отыскал девочку лет четырнадцати во втором подъезде, которая несколько раз гостила летом у бабушки в городе Новолукомле и там немного поднаторела в разговорном диалекте. Естественно, особой ответственности от столь юной девчушки я не ожидал, но та старалась, как могла: за качественный перевод я пообещал ей большую шоколадку. Не прошло и пятнадцати минут, как я держал в руках ее версию перевода.

«При отступлении французов в деревню Майшули понаехало много солдат. Всех жителей расселили по соседним деревням, а в Майшули начали прибывать телеги с неким имуществом. Дети подглядели, что французы копаются на берегу озера (Рака). Через несколько дней, когда, солдаты уехали, жители смогли вернуться в деревню. Некоторая их часть сразу побежала к воде. Около самого берега вся земля была перекопана. (Далее следует малопонятная фраза, вразумительно перевести которую ей так и не удалось.) Рядом бил небольшой источник, отчего эта часть берега была сильно заболочена. Любая ямка мгновенно заполнялась водой и плывуном. Никто не знает, как добраться до закопанных французами вещей. Из поколения в поколение передавались только рассказы о сокровищах, спрятанных на берегах озера.

Однажды перед николаевской (1-й мировой) войной в Майшули приехали два француза. Они долго ходили возле озера с некими инструментами и копались на берегу. Французы жили там несколько месяцев, а когда уезжали, сказали помещику, что приедут еще и доведут дело до конца. Еще пообещали щедро наградить помещика за гостеприимство. Вскоре началась война, а затем и революция. В деревню французы больше не приезжали.

Некоторые жители деревни попробовали сами отыскать клад. Но кто выкапывал яму, тот натыкался на некую плиту…»

Я перечитал этот небольшой рассказик многократно и каждый раз отыскивал в нем что-то новое. Однако самое замечательное и перспективное открытие я сделал только тогда, когда вознамерился отыскать деревеньку Майшули на карте. О-о, это была еще та затея! Не менее сорока минут я тупо ползал с лупой по карте Белоруссии, пытаясь среди многих сотен названий отыскать нужное. Попытка с первого раза не удалась, и мне пришлось переключиться на поиски озера Рака, что представлялось более разумным. И точно. Озерцо с таким названием я отыскал буквально за десять минут, но… на севере республики.

И вот тут я призадумался. По моим устоявшимся с детства представлениям, французские войска действовали гораздо южнее этих мест. И это меня по-настоящему озадачило. Откуда в какие-то неведомые Майшули мог понаехать целый «шмат солдат»? Ведь от тех мест, по которым некогда двигались колонны отступающей «Великой армии» до озера Рака, было не менее двухсот километров! Неужели они специально оторвались от армии, чтобы зарыть какой-то обоз? Но в то время это было совершенно невозможно, поскольку у французов не оставалось больше лошадей, способных совершать такие подвиги. Это разом обесценивало все мои предыдущие знания и недвусмысленно намекало, что представление мое о ходе Первой Отечественной войны было, мягко говоря, весьма приблизительно.

Чтобы восполнить пробел, пришлось немедленно послать своему доброхотному помощнику запрос о том, что ему известно о действиях французов в 1812 году на севере современной Беларуси? Потянулись дни ожидания. Долгожданное письмо пожаловало из безумно далекого Гомеля лишь в конце февраля. Конверт был большой, толстый, и, открывая его, я в волнении едва не отхватил себе ножницами полпальца.

Впрочем, ничего нового для себя я там не почерпнул. Изучив десятка три ксерокопий и газетных вырезок, я обнаружил и приложенное к документам письмо. В нем Константин извинялся за долгое молчание и скудность отправленного материала, объяснив, что предложенная тема ему не слишком близка. Й советовал обратиться с аналогичной просьбой к директору краеведческого музея в Полоцке. При этом он клятвенно заверял, что «по известным причинам» именно там я найду максимум возможной информации о событиях 1812 года.

Слова «по известным причинам» разожгли мое любопытство. Можно, конечно, написать еще одно письмо, попытаться завести знакомства… Но такая тягомотина была уже недопустима. Заканчивался февраль, близилась весна, а ясности в деле Яковлева по-прежнему не было. Договорившись с напарником, я отработал несколько смен подряд и, выкроив себе для очередной поездки 4 дня, взял билет до Полоцка.

Поезд пришел к месту назначения довольно рано, когда все общественные учреждения в городе были еще закрыты. Впрочем, данное обстоятельство меня не огорчило. Можно было прогуляться пешком по новым местам и ознакомиться с местными достопримечательностями. Добравшись до помпезного, сталинской постройки здания гостиницы «Двина», я обратился к администратору с вопросом о свободном номере. Та заметно обрадовалась одинокому приезжему, посетившему город в столь провальный для всяких путешествий период, и предложила на выбор целых шесть номеров. Но едва она озвучила расценки за день проживания, как я тут же сильно засомневался в необходимости жить в одноместном номере.

– Как нее так, – поинтересовался я, тыча пальцем в прейскурант, – почему такая несправедливость? Здесь указано, что одинарный номер стоит 18 тысяч (имеются в виду рубли республики Беларусь), а вы требуете с меня 36!!!

– Так вы же иностранец, – невозмутимо отпарировала администратор, – а иностранцы у нас по закону платят вдвое больше!

– Какой же я иностранец? – попробовал я свести разногласия к некой неумной шутке. – Ведь мы с вами живем в союзном государстве, причем с 96-го года!

– Так это все вранье на высшем уровне, – равнодушно пожала округлыми плечами женщина. – Вот у меня на столе лежит четкое указание: по основному прейскуранту платят только граждане с белорусскими документами. Все остальные оплачивают номера в двойном размере. И о гражданах с российскими паспортами здесь ничего не сказано.

– В таком случае, – мигом пошел я на попятную, – нельзя ли пристроиться в более дешевую комнату7

В результате переговоров мне отвели койку в трехместном номере на четвертом этаже, где уже находился один постоялец. Сложив вещи в убогий шкаф с принципиально не-закрывающимися дверцами и прихватив с собой лишь деньги и фотоаппарат, я спустился вниз. Эта гостиница была несравненно комфортнее тех, что мне приходилось встречать. В номерах была горячая вода, и даже работал лифт. Более того, на первом этаже, несмотря на ранний час, в полную силу функционировала закусочная. Туда я и не замедлил направиться, ведь для прогулок по полусонному городу было еще достаточно рано. Неторопливый завтрак и столь же неспешно наступающий рассвет привели меня в столь благодушное настроение, что я повторил свой заказ дважды.

Признаться, погода для прогулок была не слишком подходящей. Низкая рваная облачность принесла из Европы мелкий дождичек, то и дело переходящий в снежную крошку, но такие мелочи не могли меня остановить. Натянув вязаную шапочку на уши и насвистывая немудреную песенку, я бодро зашагал вниз по улице Гоголя. Большой книжный магазин занимал весь нижний этаж кирпичного девятиэтажного дома при пересечении с улицей Коммунистической. Зашел посмотреть. Все же по «писательской* легенде, которую я на себя нацепил, мне следовало хоть чуть-чуть быть в курсе местных литературных новинок.

Рассеянно поводив глазами по прилавкам с учебниками и полкам со скудной беллетристикой, я приблизился к стойке с картами. Быть в Витебской области и не прикупить хороший, к тому же довольно точный местный атлас было бы непростительно. Заодно я прихватил и туристическую схему Полоцка, которая вскоре сослужила мне отличную службу.

Теперь, обзаведясь раскладным путеводителем, я с легкостью мог ориентироваться: кроме названий улиц и основных микрорайонов здесь были указаны все исторические достопримечательности этого старинного города. И я отправился бродить по центру Полоцка. Примерно через два часа бесцельного блуждания я выбрался на берег Западной Двины, делящей город на старую северную часть и южную, более современную. Ширина реки меня откровенно поразила, и я несколько минут с любопытством рассматривал ее внушающее уважение серо-стальное пространство, за которым с трудом угадывались невысокие домики Задвинья. Несмотря на пасмурную погоду, около воды топталось несколько пенсионеров с удочками, и я направился к одному из них полюбопытствовать насчет улова. Но, подойдя ближе, увидел, что меня опередили. У ног старичка на выброшенной течением коряге восседал большой серый кот, ревниво следящий за всеми манипуляциями хозяина.

– И не лень такому солидному пушкану бежать за вами в такую сырость? – улыбнулся я.

– Ему-то как раз не лень, – на секунду обернулся рыбак, – он ко мне в сумку пристраивается. Так что нашему Тимофею остается только сидеть на бревнышке и ожидать подачки.

– И много попадается?

– Когда как, – зябко поежился мужчина, – но три-четыре рыбешки вытаскиваю ежедневно.

– Наверное, по большей части мелочишка?

– Да-а, не больше ладони.

– Крупной рыбы, похоже, совсем не осталось?

– Большая, она по глубоким местам прячется, а здесь мелко…

– При такой-то ширине? – изумился я.

– А при чем здесь ширина? Двина хоть и кажется полноводной, но на самом деле совсем мелкая стала. Летом здесь ее можно в любом месте перейти, глубина не больше полутора метров.

Я неуверенно поддакнул и взглянул на часы. Часовая стрелка приближалась к одиннадцати, и я поспешил раскланяться со словоохотливым рыбаком. Хотелось прийти в музей пораньше, дабы иметь возможность встретиться и поговорить с директором. Бодро отшагав по улице Ленина с полкилометра, я увидел справа старинное здание из красного кирпича, похожее на небольшой рыцарский замок или крепостную башню. Лучшее место для краеведческого музея трудно было подобрать. Купив входной билет, я некоторое время бродил между витринами с аляповатыми глиняными фигурками и ржавыми чугунными ядрами. Заметив девушку в синем халате, явно относящуюся к служащим музея, я решительно направился к ней.

Она выслушала мою просьбу о встрече с директором со скептической миной, но когда я упомянул, что я писатель и очень хотел бы посодействовать культурным контактам между нашими народами, ее лицо смягчилось.

– Пойдемте за мной, – указала она взглядом на узкую крутую лестницу, ведущую куда-то наверх.

Вскоре мы оказались на тесноватой площадке второго этажа, куда выходили три закрытых двери.

– Подождите чуть-чуть, – кивнула девушка на единственный стул с высокой резной спинкой, стоящий в углу площадки, – я сейчас спрошу…

Она с заметным усилием толкнула самую правую дверь и исчезла за ней. Я же расположился на стуле, воображая, что некогда на нем сиживали какие-нибудь польские или литовские князья. Впрочем, долго восседать на истертом кожаном сиденьи мне не пришлось.

– Заходите, – прозвучало из-за приоткрывшейся двери, – вас ждут!

Директором музея оказалась изящная дама в малиновом пиджачке, примерно пятидесяти лет. Была она в кабинете не одна. Около узкого стрельчатого окна сидел рассерженный мужчина, нервно перебирающий какие-то бумаги. Чувствовалось, что временно прекратившийся разговор был не слишком приятным для обеих сторон. Впрочем, госпожа директор мигом овладела собой.

– Очень приятно познакомиться с писателем из России, – подчеркнуто дружески улыбнулась она, вставая и протягивая руку. – Что вас привело к нам? Какие интересуют вопросы?

– Хотелось бы немного ознакомиться с материалами, – пространно начал я, – касающимися событий 1812 года. Пишу, знаете ли… новый роман на эту тему, но подлинно исторических фактов для сюжета пока недостаточно…

– Здесь у нас мало что хранится, – моментально отреагировала дама, – но кое-что можно найти в Национальной библиотеке. Машенька, – начальственно кивнула она в сторону неподвижно стоящей рядом со мной девушки, – вас сейчас проводит туда. Советую обязательно почитать сборник, который называется «Журнал для воспитанников военно-учебных заведений». Он начал издаваться довольно скоро после той войны, и в нем вы наверняка найдете много для себя интересного.

Она протянула руку вторично, и я понял, что аудиенция закончена. Собственно, обижаться было не на что. Я задал вопрос и получил на него вполне исчерпывающий ответ. К тому же, в качестве дополнительного бонуса, получил и гида – Машеньку, которая должна была еще и обеспечить получение нужной литературы.

– Долго нам предстоит идти? – поинтересовался я.

– Нет, – весело тряхнула она кудряшками, – пять минут,

И действительно: вскоре мы подошли к комплексу помпезных зданий, выстроенных не ранее XVIII века. Вошли в одну из массивных дверей и, поплутав по гулким старорежимным коридорам, оказались у неприметной облупленной дверцы.

– Здесь хранится наш небольшой архив, – пояснила, девушка, пропуская меня вперед.

Хранителем музейного хозяйства, размещенного в двух комнатках полуподвала, оказался бесформенный парень лет двадцати пяти. Приветливо кивнув моей спутнице, он вопросительно уставился на меня.

– Это писатель, приехал к нам из Москвы, – перехватила инициативу моя сопровождающая, – и Нина Александровна просит выдать ему все, что у нас есть о боях с французами во время Отечественной войны. В первую очередь сборник «Журнал для воспитанников военных училищ».

Девушка несколько переврала название, но парень мгновенно сообразил, о чем она говорит.

– У нас их всего-то три томика, – пробасил он. – Все три возьмете, или речь идет о чем-то конкретном?

– Давайте все, – решил я. – И если есть что-нибудь еще, тоже не откажусь.

Несмотря на царивший в помещении архива первобытный хаос, требуемое было найдено на удивление быстро. Зажав в руках драгоценные книжечки, объемом не больше рядовой брошюры, я принялся озираться по сторонам, ища место, где можно было бы пристроиться для чтения.

– Ой, а давайте пойдемте наверх, – с детской непосредственностью дотянула меня за рукав девушка. – Там есть где разместиться, и даже с удобствами.

Поднявшись по широкой белокаменной лестнице на второй этаж, мы оказались в огромном зале, который в прошлые века наверняка использовался для дворянских собраний. Вытянутая; с белоснежными стенами комната площадью примерно в двести квадратных метров была заставлена тяжелыми на вид столами и столь же массивными стульями. Справа и слева высились дубовые стеллажи с не менее капитальными книжными полками. Все вокруг дышало стариной и навевало мысли о вечном.

– Ну, все, – шепнула мне на ухо Мария, – я пойду по своим делам. А вы устраивайтесь тут, а когда закончите, сдайте книги Лене. Не заблудитесь потом в наших казематах?

– Найду дорогу, – столь же тихо ответил я, – не беспокойтесь.

Девушка исчезла, а я направился к ближайшему окну, где было немного светлее. Огромное помещение отапливалось достаточно слабо, и было понятно, что долго я в нем не высижу. Поэтому решил быстренько пролистать все три книжечки и элементарно сфотографировать наиболее интересные страницы. И вскоре выяснилось, что наибольший интерес для меня представляет только один сборник, который числился под номером CXXIV и был издан 15 февраля 1857 года в Санкт-Петербурге. И о том, что я из него почерпнул, стоит рассказать поподробнее.

***

Итак, оказавшись по ходу моего исторического расследования в читальном зале Национальной библиотеки, я довольно быстро получил доказательства того, что мои прежние суждения о войне 12-го года были предельно поверхностны. Наполеон был-таки великим полководцем и свою кампанию в России начинал, продумав ее стратегически точно и всесторонне. Однако это не спасло его от невиданного в истории поражения. Почему же это произошло? Разгадка тайны лежала прямо передо мной.

Вопреки широко распространенному в нашем обществе мнению выяснилось, что Наполеон Бонапарт первоначально рассчитывал захватить обе наши столицы. Это было для меня совершенно ошеломляющей новостью. По диспозиции, разработанной императором Франции еще в Париже, наступать на Северную столицу должны были два отборных корпуса, специально созданные для выполнения столь ответственной задачи. И вот война началась. И очень скоро основная группировка русских войск поспешно отступила к Смоленску в то время как столицу государства – Санкт-Петербург – остался прикрывать лишь один корпус.

О нем в журнале так прямо и было написано: «слабый корпус графа Витгенштейна». Это было неудивительно: между Францией и Россией был заключен мирный договор, и, следовательно, армия комплектовалась по меркам мирного времени, то есть по минимуму. И против единственного нашего корпуса ускоренным маршем выдвигались сразу два французских, да еще каких! Первый Отдельный гренадерский корпус под командованием маршала Удино даже в одиночестве имел подавляющее превосходство. Имевшие многолетний опыт профессиональные солдаты, собранные в так называемый «Адский легион», энергично окружали наших воинов с юго-запада, двигаясь по Псковской дороге. Одновременно с этим второй корпус, сформированный в основном из воинственных прусаков, приближался с юго-запада по Курляндской дороге. Замысел оккупантов был прост, но эффективен. Планировалось, что войска маршалов Макдональда и Удино окружат Витгенштейна и затем без каких-либо помех захватят нашу Северную столицу, причем задолго до того, как сам Наполеон успеет приблизиться к Москве.

Не знаю, о чем думал, переходя Неман, маршал Макдональд, но Николя Удино был столь уверен в успехе, что, откланиваясь, сказал Наполеону с обыкновенным французским самохвальством: «Ваше Величество, мне очень совестно, что я прежде Вас буду в Петербурге!»

С формальной точки зрения он был прав на все 100 процентов. Его элитный корпус имел едва ли не двукратное превосходство сил и средств над оставшимся без всякой сторонней помощи корпусом Витгенштейна. Но наш полководец вовсе так не думал. Как известно, дома и стены помогают. Спасти Витгенштейна могло либо чудо, либо высочайшее воинское искусство, которое он вскоре проявил во всем блеске. Пока остальная наша армия спешно отходила на восток, он яростно бросился на сорокапятитысячный «Адский легион» и в трехдневной битве под Клястицами нанес ему жесточайшее поражение. Потеряв в сражениях менее 4000 человек, он уменьшил количество своих противников на целых 13 000! И хотя корпус Удино по-прежнему по численности превышал наши войска в полтора раза, французы вынуждены были перейти от победного марша к глухой обороне.

Победы, как известно, окрыляют. Ободренный столь знаменательной викторией граф Витгенштейн быстро оттеснил неприятеля к Западной Двине в намерении переключиться потом на Макдональда. Но тот, прознав об участи своего товарища, быстро отступил к стенам Риги, защищаемой гарнизоном и гребной флотилией. До конца войны прусаки так и не отважились ни на какие активные действия. Поняв, что западный противник не рискнет атаковать, наш великий полководец снова устремился на разбитого, но все еще превосходящего его в силах Удино. Встретив неприятеля у местечка Коханово, русские войска 30 июля в ожесточенной битве принудили того отступить к самому Полоцку, где французы получили сильное подкрепление. Желая загнать неприятеля, остановившегося перед Полоцком, в самые его укрепления, граф Витгенштейн успешно атаковал его 5 августа. После четырнадцатичасовой битвы неприятель принужден был укрыться за стенами города, очистив весь занимаемый им правый берег (реки) Полоты и мызу Спас, в которой победитель учредил свою Ставку.

6 августа битвы за город продолжились с новой силой. Теперь уже генерал Сен-Сир, сменивший на посту раненого главнокомандующего Удино, двинул шесть пехотных колонн в контратаку. Их поддерживали не менее шестидесяти орудий крупных калибров. И французские позиции, и даже некоторые улицы Полоцка неоднократно переходили из рук в руки. Но и на этот раз победа досталась русским! Но впереди было самое сложное – форсирование реки Полоты и штурм городских укреплений в лоб.

И здесь нашим командующим было проявлено подлинное военное мастерство. Поставив пушки у самого берега реки, Витгенштейн приказал стрелять по городу раскаленными ядрами. В результате возникшего вскоре пожара и начавшейся паники небольшому отряду добровольцев (раньше их называли «охотниками») удалось пробраться к городским воротам и взорвать заграждения, перекрывающие дорогу через мост. После такой смелой вылазки начался ночной штурм, который завершился полной и решительной победой русских войск.

Было понятно, что крупные, из многих десятков тысяч человек, воинские контингенты действовали не только вдоль дороги Борисов – Москва и в окрестностях Днепра. Они несколько месяцев воевали и на севере современной Белоруссии, а основной рекой, около которой велись боевые действия, была Западная Двина! И раз так, то следовало присмотреться к району Полоцка внимательнее.

Оперативно закончив пересъемку брошюры и вернув книжечки мрачному Леониду, я вышел на улицу и быстро зашагал вдоль Двины, стараясь поскорее согреться после слишком долгого сидения в промозглом помещении. На какое-то мгновение сквозь рваную облачность пробился худенький лучик солнца, и я машинально взглянул на часы. Была половина первого и, следовательно, солнце находилось почти на юге.

В этот момент, будто повинуясь чьей-то тайной команде, я решил повторить тот прием, которым, по моим предположениям, некогда воспользовался гренадер, определяя направление по сторонам света, – раскинул руки в стороны и повернулся к светилу спиной. Лицо мое теперь было обращено к северу, а река… простиралась как раз с запада на восток! Невольно задрожав от обуревающих меня предчувствий, я, не разбирая дороги, помчался вниз. Нужно было срочно прояснить, куда же именно течет вода. Внезапно меня осенило, что та широкая река на карте гренадера была вовсе не Днепром!

– Ну конечно же, – бормотал я, почти кубарем скатываясь с крутого и скользкого откоса, – каким нее легковесным дураком я был до сих пор! Поверил какой-то надписи на карте, прячем единственной и ничем не подтвержденной! Одно это должно было меня насторожить! Глупо было рассчитывать на ее достоверность! То-то Яковлев ни черта не нашел! Тоже был хитро сбит с толку! Ничего больше на карте не было обозначено, а слово «Днепр» выведено четко и ясно! Но кем? Когда? С какой целью? Возможно, это была преднамеренная дезинформация. И как все складно вышло в итоге! Ведь каждому российскому военному было известно, что французы в основной своей массе отступали именно вдоль Днепра! Но тогда бы они зарыли там свою «большую кассу». А они почему-то закопали только «малую»! Уж не потому ли, что денежки прятали вовсе не подразделения основной армии, а те, кто вырвались из объятого пожарами Полоцка!

Едва не соскользнув в ледяную воду, я остановился у самого уреза серо-стальной жидкости и принялся вглядываться в ее хаотически колеблющуюся поверхность. Но на глаз понять направление течения воды практически недвижимой Двины было совершенно невозможно. Поискав вокруг себя глазами, я поднял валяющуюся под ногами пластиковую бутылку и, размахнувшись посильнее, метнул ее подальше от берега. Через несколько секунд стало ясно: река текла на запад. Ровно так, как и было указано стрелочкой на французской карте…

Если моя догадка была верна и Днепр в этой истории не играл никакой роли, то, может быть, на роль большой реки подходит Западная Двина?… Она действительно широкая, течет с востока на запад, вблизи нее происходили нешуточные бои. К тому же, по словам рыбака, добывающего обед для большого кота, глубина реки в летний период не превышает полутора метров. А ведь это как раз и есть те самые 5 футов, о каких было упомянуто в одном из документов «Дела».

Итак, следовало как можно скорее вернуться в гостиницу, где была возможность тщательно обмозговать новую догадку. Что, собственно, я тут же сделал.

В номере, к счастью, никого не было, и я вольготно расположился со своими бумагами и картами сазу на двух кроватях, намереваясь тщательно обобщить все собранные за сегодня сведения. При этом я вновь ощущал себя этаким матерым шпионом, ведущим глубокую разведку на вражеской территории. И пусть в данном случае я сам назначал себе цели и задачи, сути дела это не меняет, – драйв и азарт все равно остаются.

Довольно скоро я отыскал еще одно подтверждение своей свежепридуманной гипотезе. Сварив с помощью походного кипятильника в стакане первую порцию кофе и размешивая в нем молоко, я одновременно просматривал листы «Дела». И тут, словно по заказу, глаза натолкнулись на строки, написанные на первой же странице «Дела № 31» и как бы предваряющие все дальнейшие изыскания: «О зарытых в землю между Дорогобужем и Смоленском или Оршею деньгах».

«Между Дорогобужем и…» – пробормотал я, стараясь уловить ускользающую крайне важную мысль. Где-то я еще встречал название данного города'… Помнится, о нем упоминалось в том разделе, где описывалась первая поисковая экспедиция, проведенная гренадером в сопровождении Антона Ивицкого.

Торопливо пролистав страницы, я вскоре обнаружил то, что искал. И только теперь, изучая данные документы под новым ракурсом, я впервые начал осознавать иные причины, которые могли направить поисковые усилия царских властей в ложном направлении. Передо мной начал понемногу раскрываться весь комплекс сложных взаимодействий между участниками самых первых поисков, которые впоследствии смогли невольным образом сбить со следа даже такого опытного человека, как шеф жандармского корпуса господин Бенкендорф.

Следует представить, какая тогда в Париже заплелась интрига. Криминальный гений Семашко проявил себя в полном блеске, и только проблемы с визой на российской границе помешали этому авантюристу успешно завершить свою гениальную задумку и вытащить многопудовый клад золотых монет прямо из-под носа властей. И вот теперь полезно проследить тот странный маршрут, по которому двигались к кладу гренадер на пару с Ливски (он же Ивицкий), и то направление, которое избрал Семашко, направлявшийся на помощь своим соратникам.

Гренадер со своими спутниками начал поисковую экспедицию из-под Слуцка, и, двигаясь строго на восток, они достигли Дорогобужа, где Наполеон действительно побывал. Но далее-то! Заблаговременно обзаведясь телегами, видимо, совершенно необходимыми им как для маскировки, так и для вывоза грандиозного клада, они поехали вроде как в обратном направлении. Маршрут Дорогобуж – Смоленск – Витебская губерния никак не мог приблизить кладоискателей к реке Днепр! Скорее наоборот: они от него непрерывно удалялись! Иными словами, если поначалу они двигались в общем и целом по маршруту отступления французской армии, то, развернувшись, поисковики отправились на северо-запад!

В то же время неугомонный авантюрист Семашко перемещался по Европе тоже совершенно удивительным и как бы абсолютно нелогичным образом! Из Парижа он почему-то направился не в Польшу (по кратчайшему пути в Россию), а в Пруссию! Проехал через город Лиду (что в 100 км южнее Вильнюса) до самой Риги! Зачем? Ведь оттуда до Днепра (где некогда бродила великая армия Наполеона) нужно было уже на самолете лететь!

Вразумительно объяснить такие многосоткилометровые зигзаги простой любовью нескольких французов к длительным путешествиям по российскому бездорожью невозможно. Расстояние от Риги до окрестностей Могилева, где впоследствии интенсивно рылись в земле полковник Яковлев и князь Кочубей, – не менее 650 километров!

Объяснение такому странному поведению обеих частей французской кладоискательской экспедиции могло быть только одно. Ни сам гренадер, ни его новоявленный «друг» Семашко никогда и не помышляли заниматься поисками «малой кассы» возле дороги Москва – Борисов, как об этом опрометчиво написано в сопроводительном тексте к карте № 1. Анализ фактического материала неумолимо доказывал, что они всерьез намеревались извлекать клад в совершенно другом месте, никоим образом не связанным с рекой Днепр.

В каком же таинственном месте могли лежать золотые монеты «малой кассы»? Если взглянуть на карту СССР или, на худой конец, открыть атлас автомобильных дорог, то легко заметить, что Ригу и Смоленск связывает прямая как стрела трасса, которую уже в советское время проложили вдоль старинного почтового тракта. Следовательно, если бы обе части поисковой экспедиции (как, весьма вероятно, и было изначально задумано хитрецом Семашко) и дальше двигались навстречу друг другу, то они бы непременно встретились. Причем вовсе не у Могилева или Орши (как думали Яковлев с Бенкендорфом), а где-то западнее Полоцка, лежащего как раз между Витебском и западной (прусской) границей Российской империи.

Отсюда следовал вполне логичный вывод: именно в этом районе и нужно искать ту извилистую речушку, тот убогий ручеек, который некогда трижды пересекал своим течением почтовый тракт, изображенный на первоначальном плане. А мне прежде всего предстояло определиться с тем регионом, где сокровища были сокрыты. Все остальные поисковые процедуры были делом техники, которая достигла в данном мероприятии невиданных масштабов.

Глава десятая

СМЕНА РАЙОНА ПОИСКОВ

Все вроде бы шло хорошо и правильно, но оставался еще один немаловажный вопрос: зачем гренадер потащил своего напарника Ивицкого именно в Дорогобуж? Почему он не мог из Слуцка двинуться прямо на север? Ответ я нашел не скоро, но нашел. Мое внимание привлек один исторический факт, который был подробно описан в моем бесценном приобретении – в книге «В поисках сокровищ Бонапарта». Выяснилось, что именно у Дорогобужа от основной французской армии откололся корпус под командованием пасынка Наполеона – Евгения Богарне. Й направлялся тот корпус на северо-запад – к Витебску, далее к Полоцку и, возможно, к Риге.

Иными словами, гренадер, скорее всего, просто не знал, как добраться от Слуцка до Западной Двины. И в этом ему вряд ли мог помочь Ивицкий, которого ему хотелось как можно дольше держать в неведении. Но хитрый француз твердо был уверен в том, что именно от Дорогобужа идет та самая дорога, которая приведет поисковую экспедицию в нужный район. Иначе зачем бы сам император послал по ней своего приемного сына?! Поэтому гренадер и сделал столь протяженный крюк, одновременно запутывая сопровождающего, а также избавляя себя от блуждания по совершенно незнакомым дорогам.

Расправив карту Полоцкого района поверх гостиничного покрывала, я вооружился раскладной трехкратной лупой и принялся сантиметр за сантиметром исследовать трассу, идущую вдоль реки, которая уходила от Полоцка в западном направлении. Ведь именно по ней наступали и отступали войска маршала Удино, и, вполне вероятно, вблизи нее они могли закопать бочонки с золотом. Предварительный анализ выявил всего две речки, которые в какой-то степени походили на ту, что была изображена на карте гренадера. Одна из них находилась примерно в шести километрах на запад от современной границы города. Другая же протекала чуть дальше по дороге, километрах в четырех от первой.

Историческая часть доказательств, подтверждающих возможность заложения клада, была почерпнута мной из блокнота, в который я предусмотрительно выписал наиболее интересные факты, обнаруженные в Национальной библиотеке. Вот что помимо всего прочего в нем было написано:

«При вступлении Наполеона, как известно, разделенные корпуса 1-й Западной армии, дабы не быть подавлены полумиллионным полчищем неприятеля, отступили к Дриссе, а потом к Смоленску, на соединение со 2-й Западной армией… Граф Петр Христианович Витгенштейн командовал 1-м корпусом на правом фланге 1-й армии…»

«Наполеон для удара по Санкт-Петербургу назначил маршалов Удино и Макдональда. Удино с отдельным гренадерским корпусом, носившим название "Адский легион", был отправлен по Псковской дороге, а второй, с корпусом прусаков, – по Курляндской. Удино… сказал Императору… "Ваше Величество, мне очень совестно, что я прежде Вас буду в Петербурге, нежели Вы в Москве…"»

«Удино переправился через Двину у Диены, а Макдональда у Якобштадта. Первый шел на Себеж, а второй – на Люцин… Витгенштейн с 25 000 солдат пошел к Клястицам, где в трехдневной битве 18 (30) -20 (1 авг.) июля разбил более 45 000 отборных французских войск, остаток которых отступил… Французы потеряли за эти дни 10 000 убитыми и 3000 пленными. Наши потеряли 1500 убитыми и 2250 были ранены… Граф Витгенштейн получил… орден Св. Георгия и 12 000 рублей ежегодного пенсиона».

«…Витгенштейн вновь напал на Удино у местечка Коханово. 30 (11 авг.) июля в 8-й час сражения Удино был отброшен к Полоцку, где французы получили подкрепление из 2-х Баварских дивизий генералов Деруа и Вреде под командой генерала Гувийона Сен-Сира».

«5 (17) августа Витгенштейн атаковал вновь. После 14-часовой битвы французы отошли в город, очистив весь занимаемый ими берег реки Полоты и мызу Спас… 6 августа французы контратаковали. Баварцы потеряли более 5000 человек. Французы – более того. Витгенштейн потерял 4000 человек и отошел к (селению) Белое, а потом к Сивешинской станции на Дриссе, что в 28 верстах от Полоцка. Штаб его был в Соколицах, авангард в Белом…»

Почерпнутые из журнала и неоднократно перечитанные строки в очередной раз укрепили меня в мысли, что семь искомых бочонков были спрятаны именно в начале августа 1812 года. Причем, скорее всего, закапывали клад гренадеры Николя Удино из уже упомянутого выше «Адского легиона». К тому же перечисленные в публикации населенные пункты располагались только к северу и северо-западу от Полоцка, и, следовательно, отступающие под натиском наших войск французские обозы неизбежно были вынуждены – для ускорения передвижения – выбираться на тракт Рига – Полоцк.

Историческая обстановка тех дней, надо полагать, складывалась следующим образом. В результате решительного наступления наших войск 1 августа 1812 года маршал Удино поспешно отступил за реку Дрисса и сжег мост у деревни Сивошино. Русские артиллерийские батареи, установленные на берегу реки, заставили отступить французов к деревне Белое, где те остановились на ночлег. Затем части корпуса Удино отступили еще дальше, к деревне Гамзелево, а потом и вовсе к городским фортификационным укреплениям, выстроенным ими вокруг Полоцка. В том сражении, которое растянулось на три дня (с 30 июля по 1 августа), суммарные потери только убитыми достигли с обеих сторон более 15 000 человек! По одной этой цифре можно сделать вывод об ожесточенности и кровопролитности боев, почему-то почти не отображенных в общеизвестной военной историографии. Неудивительно, что именно на дороге, ведущей из Белого в Полоцк, и могла быть спешным образом спрятана касса либо одной из дивизий, либо всего французского корпуса. Для этого акта во время столь бескомпромиссной битвы и могли сложиться самые критические условия, заставившие попавших в окружение французов срочно зарыть транспортируемые ценности, даже не доезжая до города.

После вынужденного захоронения клада французские войска (возможно, подошедшие к данному месту со стороны селения Белое по дороге «B.D.») отошли к Полоцку (предположительно по дороге «B.C.») на хорошо укрепленные городские рубежи и закрепились на них. Ввиду столь их прочного положения и несомненной готовности к самому жесткому отпору, Витгенштейн (объективно имевший значительно более слабую группировку) длительное время не решался бросать свои войска на приступ города. Французам же лезть вперед тоже не было никакого резона. Они (в ожидании скорой победы своего императора над Россией) спокойно отсиживались в Полоцке до тех пор, пока в результате ночной атаки, начавшейся 7 (19) октября наши войска не ворвались в пределы города и не очистили его от неприятеля.

Только после этого захватчики, отчаянно отбиваясь, отошли на юг в направлении Ушачей, Лепеля и далее к Орше. Поэтому устроители захоронения не имели впоследствии даже малейшей возможности еще раз побывать на месте заложения клада, чтобы извлечь и захватить его с собой. Понятно и другое: почему они с такой охотой разграбили один из тяжеленных бочонков. Если события происходили летом, когда основная армия оккупантов успешно наступала на Москву, никто из них далее не мог и подумать, что «Великой армии» вскоре предстоит долгое и ужасное отступление, когда вовсе не золото, а простая печеная картошка или кусок жареной конины будет гораздо важнее и дороже всех иных драгоценностей.

Вполне удовлетворенный анализом событий, я на следующий же день поехал проверять свою очередную гипотезу к поселку Ропно. Выбор этого района был вполне обоснован. Примерно в пяти километрах от Полоцка в Двину впадает небольшая речка, причем через довольно приличное по размерам озеро! А чуть дальше, у крохотной деревеньки Гамзелево, протекает еще одна речка, тоже впадающая в Двину и в среднем своем течении имеющая довольно приличное озеро.

Можно предположить, что составитель французской карты изобразил какую-то из этих двух речек. Обе они впадают в Западную Двину с правого берега. Обе питают крупные озера, на берегах которых вполне могли стоять мельницы, и к тому же обе речки перерезает старинный почтовый тракт Рига – Полоцк! И данная дорога отстоит от большой реки примерно на 3 километра. Необходимо упомянуть, что одна из этих двух речек имела очень интересную особенность: поблизости располагались две весьма примечательные дороги.

На исходном французском рисунке местности есть одна малозначительная подробность. Проселочная дорога, идущая от третьего моста через деревеньку «а» (в данном случае предположительно деревня Гамзелево), и дорога «B.D.» проложены таким образом, что непременно должны были где-то пересечься. В том месте, где они должны были слиться воедино, наверняка располагался какой-то довольно крупный населенный пункт.

И вот что вскоре выяснилось: возле одной из двух речушек действительно обнаружились две дороги, расположенные точно так же, как и на рукописном плане! И пересекались данные дороги в населенном пункте Белое. А если ехать далее на север, то вскоре из Белого можно попасть в городок Себеж, то есть именно туда, откуда и отступали войска Удино.

Следовало срочно отправляться на очередную разведку. Но, как к любому ответственному походу, следовало хорошенько подготовиться. В лесах все еще лежал снег, проселочные дороги могли быть совершенно непроходимы, поэтому я принял решение срочно прикупить еще одни резиновые сапоги. А заодно необходимо было запастись сухим пайком, ведь за день предстояло отшагать не один десяток километров. Так что оставшуюся часть дня пришлось потратить на хождение по бедноватым белорусским магазинам, своим скудным ассортиментом живо напомнившим мне недавние времена общего социализма. Проблемы свои я решил, только оказавшись на городском рынке. Там в небольшом магазинчике, торгующем снаряжением для охотников и рыболовов, я отыскал сапоги, пригодные для столь непростого похода.

И вот утром следующего дня, выйдя из маршрутного автобуса на остановке «Ропна», я направился вдоль размокшей проселочной улицы одноименного населенного пункта по направлению к озеру. Вскоре показалась сильно забитая пожухлым камышом речная протока, затем плотина, вновь речная протока, уже совершенно свободная от растительности, и, наконец, само озеро. Ах! Красота просто несказанная. Жаль, что долго любоваться ею было некогда. На короткой остановке я подсчитал пройденное расстояние, которое фиксировал в блокноте. Если сложить протяженность отводной протоки от озера до Двины и ширину самого озера, то получалось не менее полутора километров. Следовательно, до поворота питающего озеро безымянного ручья на восток оставалось примерно столько же.

Но что такое каких-то полтора километра до разгадки вековой тайны? Ничто! И, поправив на спине рюкзак с припасами, я смело пустился в дальнейший путь.

Начиналось все как нельзя лучше. Озеро на малой речке между дорогой и большой рекой присутствовало. Плотина, на которой некогда могла располагаться водяная мельница, имелась. И даже старинная, выкрашенная белой краской церковь с деревянной колокольней тоже картинно красовалась между озером и шоссе. Но не зря гласит русская пословица: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Совершенно не зная местности, я долго плутал по заваленным снегом буреломам, то и дело выбираясь из одних топей и тут же попадая в другие. Наконец лес окончился, и я вышел на какое-то современное шоссе, протянувшееся вдоль азимута 130. Сверившись с картой, выяснил, что данная дорога соединяет Новополоцк с населенным пунктом Боровуха 2-я. Ручей же бодро подныривал под шоссе по бетонной трубе, а через два десятка метров словно бы исчезал в лесной чаще. Надеясь, что ручей вскоре где-нибудь повернет на запад, я зашагал к его истокам.

Прошло еще два часа, и малейшая надежда обнаружить желанный поворот исчезла окончательно. По пути я отыскал выстроенные еще во Вторую мировую подъездные позиции для тяжелых орудий, заброшенные военные склады и даже современный танкодром… Ручей же постепенно обмелел и вскоре незаметненько растворился в зловонном кочковатом болоте. Надо было честно признаться, что выдвинутая вчера идея лопнула, словно мыльный пузырь. Безымянный ручей, наполняющий озеро Ропно водой, нигде не поворачивал на запад и нигде не пересекался какой-либо старинной дорогой. Итак, данная страница была перевернута и закрыта окончательно. Нужно было подумать о том, что делать дальше.

Отыскав на относительно сухой полянке упавшую сосну, я раскочегарил около нее небольшой костерок и принялся поджаривать над коптящим пламенем кусочки колбасы. Ныли натруженные ноги, стонал затылок, придавленный резким скачком атмосферного давления, но мозг настойчиво искал выход из создавшегося тупика. Поев и поставив на угли маленькую кастрюльку с водой для приготовления кофе, я развернул карту. По идее, мне теперь следовало пройти примерно километр сквозь лес на север до асфальтированной дороги. А далее повернуть налево и идти до большого перекрестка. Там свернуть и через три километра выйти к не менее подозрительной деревне Гамзелево, через которую протекала другая, щедро снабженная притоками речка, носящая, в отличие от безымянного ропненского ручья, доброе русское имя Полюшка.

После колбасы и кофе сил прибавилось, и я приказал себе оторваться от насиженного древесного ствола и идти на поиски сокровищ. Сказано – сделано. Выбравшись из леса на окружное шоссе, я на ближайшем перекрестке уверенно свернул на дорогу, ведущую в сторону уже упомянутой ранее деревни Гамзелево. Позади оставался город Полоцк, впереди ждала полная неизвестность.

Отшагав около полутора километров от перекрестка, я заметил, что около указателя «73-й километр» прямо под полотном дороги протекает небольшой ручеек.

Отметив данное место в блокноте и особо подчеркнув, что ручей нес свои воды на северо-восток (азимут – 60), двинулся дальше. Вот и дорожный указатель населенного пункта – «Гамзелево». И около него… точно такой же ручей. Он так же пересекает дорогу, но на сей раз течет на северо-запад (азимут 235). Это было весьма удивительно, но план есть план, и я упорно зашагал дальше. Но далеко уйти мне не удается. Через 150-200 шагов – еще один ручей куда мощнее только что пройденного. Он шумно мчится тоже на северо-запад, к Двине, и сразу становится понятно, что, скорее всего, оба этих ручья и составляют истоки искомой Полюшки. Оставалось только повернуть в ту сторону, куда несут свои воды ручьи, и прочесать весь путь от Гамзелево до Двины в надежде обнаружить искомый крутой изгиб русла и остатки какой-нибудь старой дороги.

Мне бы в тот момент внимательнее осмотреться по сторонам, постараться трезво оценить увиденное или хотя бы сделать парочку снимков окрестностей… Куда там! Какое-то нищее Гамзелево, обычная белорусская деревня, что ее долго рассматривать? Нет, данная местность не вызвала у меня в тот момент ни малейшего интереса. Река и только река притягивала мой взор! И это после того, как я подробно поговорил с местным старожилом о той самой дороге, по которой только что вышагивал. Он ведь мне рассказал без утайки, что проходящее через их деревню шоссе – это и есть тот самый старинный тракт на Полоцк, и что он с тех давних пор не сдвинулся в сторону и на метр. Просто каменную его кладку во времена социализма засыпали небольшим слоем песка и покрыли асфальтом. А там, где прежде стояли небольшие деревянные мостики, строители, недолго думая, уложили железные и бетонные трубы малого диаметра. Будь я на машине или даже на велосипеде – никогда бы не заметил данные ручейки, настолько они были тщедушны. Но поскольку я шел пешком, то, естественно, не пропустил их и отметил не только направление их течения, но и примерный расход воды.

Мысль о том, что я, возможно, только что побывал на том самом месте, где гренадеры на самом деле зарыли 7 бочонков с золотом, мне в тот момент даже в голову не пришла. Повернув от шоссе на юг, я отправился вдоль берегов шустро бегущей Полюшки и не остановился ни разу, пока не отшагал порядка пяти километров, достигнув в конце невыносимо долгого и ноголомного маршрута деревни Охотница. Эта часть пути была просто мучительна. Практически полное отсутствие даже проселочных дорог заставило меня напрячь все силы, чтобы выбраться к обжитым местам. Уже было около пяти вечера, и уже начало смеркаться. Некоторое время я просидел в полном одеревенении на автобусной остановке, ожидая хоть какого-нибудь попутного транспорта. Не дождался. Поэтому от Охотницы все так же пешим ходом добрел до окраины Новополоцка, где наконец-то смог погрузиться в вожделенный городской автобус, который, поскрипывая и постанывая, довез мое бренное, измученное невиданными нагрузками тело до вокзала.

Я был раздавлен не только усталостью, но и полным провалом той гипотезы, которая казалась столь блестящей и правдоподобной еще вчера. И, добравшись до своей койки в гостинице, я упал на нее ничком и минут тридцать лежал сущим трудом. Так что все те, кто соберется когда-либо разыскивать старинные клады, пусть готовятся к совершенно жутким перегрузкам и нешуточным физическим страданиям. В этот момент хлопнула входная дверь, и рядом со мной загремели чьи-то каблуки.

– Добрый вечер, – прозвучал надтреснутый голос. – Ой, не разбудил?

– Ничего, – пробормотал я, не в силах повернуться даже набок, – не обращайте внимания… Просто жутко устал.

Новоявленный постоялец хмыкнул, и вскоре я услышал какие-то звякающие звуки. Я прислушался. Вот заскрипел нарезаемый хлеб, вот более мягко начало нарезаться что-то похожее на домашнее сало. Звякнуло стекло еще раз, противно скрипнула вилка. Внезапно меня обуял смех.

– Спирт, еще раз спирт, – пробормотал я, – огурец.

– Это вы к чему? – осведомился владелец необычного голоса.

– Да просто вспомнил анекдот про то, как Чапаев операцию делал, – хихикнул я. – Вероятно, его пациент слышал точно такое же аппетитное звяканье и чавканье.

– Так может, присоединитесь? – пригласил сосед по номеру. – Вдвоем, знамо, веселее.

– Если только за компанию посидеть, – тяжело переместился я на стул, стоявший возле втиснутого между кроватями стола. – А то мне после такой пробежки в горло ничего не лезет.

– Да вы поешьте, хоть чуть-чуть, – заботливо пододвинул он ко мне какие-то необычного вида котлетки, только что извлеченные им из промасленного бумажного пакета. – Глядишь, и аппетит появится. Жена мне на дорогу наготовила, целую гору. Но сколько здесь ехать-то? Всего ничего! Так что и половины съесть не успел.

Мужчина проследил за тем, как я прожевал кусочек, и после этого представился – Петрусь.

– Откуда, говорите, приехали? – учтиво поинтересовался я, осторожно проглатывая странное на вкус угощение.

– Из Шарковщины прикатил, – смешно зашевелил усами Петрусь. – За краской алкидной, будь она неладна. Завтра заберу ее со склада и скорее – обратно. Так что, – извлек он из матерчатой сумки еще один кулек, – надо сегодня съесть как можно больше. А то везти еду обратно – нехорошая вообще примета.

– Что это за странное кушанье такое? – подцепил я на вилку остаток непривычной котлеты.

– Так это ж драники, – рыжие усы экспедитора встали торчком. – Неужели никогда не ели?

– Нет, не ел.

– Тю, а у нас они самая ходовая еда. Жинка у меня их классно делает. Главное – быстро жарить, как замешал, не давать им залежаться… Впрочем, что-то мы все о еде да о еде, – спохватился он, высыпая на газетку с десяток прокопченных куриных крылышек. – Вы, наверно, смертельно устали. Где же вас носило? Вон, смотрю, сапоги все до колен запачканы.

– Вдоль Двины путешествовал, – не стал запираться я. – Подыскивал подходящее место для строительства дачи.

– Для себя будете строить?

– Нет, для одного заказчика, – не удержавшись от соблазна, ухватил я одно поджаристое крылышко, – весьма богатого дядечки.

– И что за место такое искали?

– Он хочет, чтобы от Двины не более двух-трех километров. Непременно близкий лес, но и подъезд должен быть хороший. Да, и самое главное, чтобы рядом протекала небольшая речка. Или хотя бы ручей.

– Нашли, что искали?

– Кое-что приглядел, но пока не слишком уверен клиенту понравится.

– Если не найдете здесь, – с видом знатока вверх палец мой собеседник, – советую съездить к Витебску. Там тоже есть несколько таких местечек. Ровно как заказывали. И ручейки есть, и подъезд неплохо рощицы повсюду… Кстати, от города недалеко.

Наш разговор продолжался еще некоторое время, но сытная еда и накопившаяся за день усталость быстренько свалили меня на бок. Едва успев поблагодарить соседа за столь вкусный ужин, я «на минутку» прилег на койку, а следующий раз открыл глаза уже в половине седьмого утра. Экспедитор крепко спал, свернувшись на своей кровати калачиком, а я мигом вспомнил то, о чем мы с ним говорили перед тем, как я уснул. Говорили мы о Витебске. Но о чем именно рассказывал мне сосед, я не запомнил совершенно. Некоторое время еще полежал, прислушиваясь к гудящему звону в натруженных за прошлый день ступнях, но заурчавший желудок живо поднял меня на ноги.

Стараясь не шуметь, я приблизился к столу и, сгорая от стыда (голод не тетка), торопливо сжевал один из оставшихся «драников». Затем сгрыз крылышко, потом – второе, заел все это кусочком сала на хлебной корочке. Теперь, чтобы достойно завершить трапезу, следовало сварить кофе, и я потянулся за кувшином, в котором еще оставалось на треть воды. Действовать я намеревался так же бесшумно, но расстегнутый рукав рубашки зацепил пустой стакан, и тот препротивным звоном ударил по краю тарелки. Ничего страшного не произошло. Уцелели и тарелка, и стакан, но резкий лязгающий звук вывел моего соседа из состояния сна, $ар

– Ой, сколько времени-то уже? – принялся тереть помятое о жесткую подушку лицо.

– Да… к семи уже, – взглянул я на циферблат,

– По московскому времени или по местному? – уже полностью проснувшись, уточнил экспедитор.

– По местному, – успокоил его я, припомнив, как перевел стрелки в первый день приезда.

– Тогда пора вставать, – решительно спустил ноги на холодный пол Петрусь, – нечего вылеживать.

Пока он плескался в ванной комнате, я вскипятил воду прямо в кувшине, решив, что на двоих такой порции живительного напитка будет в самый раз.

Во время холостяцкого завтрака, пока я угощал своего соседа кофе и остатками печенья, мною был вновь поднят вопрос по поводу Витебска.

– А, – мигом сообразил Петрусь в ответ на мой осторожный вопрос, – можно и там место для строительства подыскать, даже лучше. Все нее Полоцк не чета Витебску. Там как бы наша региональная столица. К тому же и Россия существенно ближе, опять дополнительное удобство. Там поищите площадку, очень рекомендую.

Вспомнив, что атлас Витебской области лежит под подушкой, я извлек его оттуда и положил перед моим собеседником.

– Вот тут стоит поездить-побродить, – постучал тот пальцем по странице № 27, – самое клевое место.

Сразу после завтрака мой сосед принялся паковать вещи и, крепко пожав мне на прощание руку, покинул номер. Оставшись в одиночестве, я тоже решил не засиживаться. Шансов на то, что мне удастся обнаружить заветное место в окрестностях Витебска, было немного, но уж если я оказался поблизости, то почему бы заодно не побывать и там? Ведь, как мне смутно вспоминалось, в том моем бесценном фолианте Витебск тоже упоминался. В каком именно контексте, уже забылось, но речь шла именно о перемещении в направлении этого города каких-то крупных обозов. То есть какая-то историческая подоплека для моих скоропалительных действий все же имелась.

Собравшись и сдав ключ от комнаты дежурной по этажу, я направился к вокзалу. Недолгое изучение карты в номере подсказало мне, как действовать дальше. На электричке следовало доехать до станции Княжица и уже оттуда пешком двигаться по шоссе в направлении Витебска. Всего мне следовало обследовать три подозрительных места. Первое – в непосредственной близости от самой Княжицы. Небольшая речушка с несколькими притоками первоначально вызвала во мне самые живейшие подозрения. Второй, причем куда как более мощный ручей нес свои воды в Двину в районе деревеньки Дымовщина и впадал в эту реку около городского пригорода со странным наименованием Марковщина. Пересекающее шоссе русло у него было одно, но зато ближе к Десне ясно виднелось весьма приличное по размерам водохранилище. Возможно, это был именно тот водоем, возле которого раньше стояла мельница. Это следовало проверить. Третья речка текла практически по западным окраинам Витебска и была интересна прежде всего тем, что недалеко от ее устья на карте стоял крестик, обозначающий некое церковное строение. В общем, опять все то же самое, что и в других местах. В одной точке вполне могло быть несколько мостов, у другой речушки некогда явно стояла мельница, а около третьей сохранилась церковь. И мне предстояло отыскать вблизи всех трех ручьев те недостающие объекты, которые присутствовали на карте гренадера.

Ехать мне предстояло недолго, чуть больше часа, и чтобы как-то скоротать время, я взялся обобщать результаты моих вчерашних похождений. Вынув из сумки блокнот, я раскрыл его на нужной странице и, то и дело сверяясь с давешними записями, начал заполнять следующие 10 пунктов совпадений и различий. Результаты моей работы были просто удивительны:

4) Ропно:

1 – нет; 2 – нет; 3 – да; 4 – нет; 5 – нет; 6 -?; 7 – да; 8-да; 9 -да; 10 -да;

5) Гамзелево:

1 – да; 2 – да; 3 – да; 4 – да; 5 -?; 6 -?; 7 – да; 8 – да; 9-?;10 – да.

Едва я увидел, что у меня получилось, то первым побуждением было немедленно соскочить с электрички на следующей станции и сломя голову мчаться назад, в Гамзелево. Еще бы! Впервые в перечне из десяти пунктов не было ни одного слова «нет»! Правда, три знака вопроса там присутствовали, но, учитывая то состояние, в котором я вчера находился, вполне могла случиться ошибка или накладка. Впрочем, до следующей остановки у меня было время подумать и… одуматься. Вспомнив худосочность двух разнонаправленных ручейков, протекающих в гуще жутко дремучего леса, я никак не мог представить себе, что там могли располагаться хоть какие-то мельницы либо корчма. Ведь последнее заведение ради элементарной рентабельности нуждалось в значительном притоке посетителей. А их-то как раз я там и не наблюдал-

Так что я благополучно доехал до Княжицы, переобулся прямо на перроне в новенькие сапоги и выступил в очередной поход. Итогом этого путешествия стала таблица, которую я составил уже по прибытии в Москву.

Вот что у меня получилось:

6) Княжица:

1 – да; 2 – да; 3 – да; 4 – нет; 5 – нет; 6 -?; 7 – нет; 8 – нет; 9 – нет; 10 – да;

7) Дымовшина – Марковшина:

1 – да; 2 – да; 3 – нет; 4 – нет; 5 – нет; 6 – нет; 7 – да; 8 – да; 9 – нет; 10 – да;

8) Витебск:

1 – да; 2 – да; 3 – нет; 4 – нет; 5 – нет; 6 -?; 7 -?; 8 – нет; 9 – да; 10 – да.

Этот результат признать успешным было бы опрометчиво.

Дня через три или четыре после очередного возвращения из Белоруссии я немного пришел в себя и тут же напросился в гости к Воркунову. После взаимных приветствий и традиционного перекуса, без чего разговор как-то не складывался, я принялся похваляться своими «достижениями». Вначале он слушал с заметным интересом, но после того как я продемонстрировал ему страницу блокнота, на которой подводился окончательный итог изысканиям, пробежав опытным взглядом преподавателя все мои «да» и «нет»,Михаил сморщился, будто раскусил зернышко черного перца.

– Тебе, Александр, не кажется, что ты малость заигрался? Я понимаю, клад, золотце, денежки, однако всему

должен быть предел. Ну посмотри на себя! Какой-то встрепанный ходишь последние полгода. Глаза красные, и руки начали дрожать. Напоминаешь мне Пашку Осокина, помнишь его? Тоже так начинал, когда первые казино в Москве открывались. Мол, я так развлекаюсь. Доразвлекался! Два раза потом в «психушке» отдыхал, мне его сестра рассказала. Смотри, ты уже чем-то начал его напоминать! Глуши мотор, Саня, сливай воду! Уж скоро полгода, как ты с упорством, достойным лучшего применения, занимаешься этой историей. И где результат? Вот эти полстранички? – звонко шлепнул он ладонью по блокноту. – Мне кажется… маловато будет.

Короче, в результате довольно эмоционального разговора о дальнейшей судьбе нашего предприятия мы остались каждый при своем. Громогласно заявив, что я сам оплачиваю свои поездки, я удалился, на прощание громко хлопнув дверью. Но, если подумать трезво, Михаил, разумеется, был прав. Пусть не на сто процентов, то уж на девяносто точно. Но за оставшиеся десять процентов я готов был сражаться. Мне казалось, что количество рано или поздно обязательно перейдет в качество.

В первый же свободный от рабочей смены день я отключил телефон, обложился всеми скопившимися у меня материалами и погрузился в глубокие раздумья. Теперь, будучи твердо уверен в том, что события с семью бочонками разворачивались вовсе не вблизи Днепра, а где-то на севере Беларуси, я все внимание сосредоточил именно на этом районе. Рассматривая карты, я постепенно пришел к выводу, что существовал еще как минимум один крупный обоз с трофеями, который двигался из центра Витебской области на запад или юго-запад. Это было естественно. Там действовал крупный корпус Удино, и территорию он захватил приличную. Можно вполне обоснованно предположить, что данный обоз после неудачи под Полоцком отходил к почтовому тракту Борисов – Москва и при этом охранялся тем самым гренадерским батальоном, о котором упоминал Семашко. Маршрут его продвижения (вчерне, разумеется) французским командованием намечался как Полоцк – Браслав – Видзы – Борисов (или Вильно). Обоз вывозил не только награбленное за несколько месяцев оккупации имущество, но и самое главное – армейскую кассу увязшего в боях с ополчением Витгенштейна французского гренадерского корпуса. И вот здесь начали вырисовываться совершенно иные перспективы, особенно когда я в очередной раз перечитал письмо о кладе у озера Рака.

Настоятельно требовалось понять, какая веская причина заставила обозников закопать свой груз как минимум с двух десятков подвод вблизи ничем не примечательной деревеньки Майшули. Ведь от города Браслава (где обоз наверняка останавливался на большую ночевку) до той деревни всего три версты. До какого-либо конечного пункта данному обозу было еще слишком далеко, а солдаты охраны отчего-то озаботились спешным сокрытием значительной части добычи. На дворе еще стояла относительно теплая осень, и ни о каком массовом падеже лошадей (как было в корпусе у того же Евгения Богарне) не могло быть и речи.

Единственно разумное объяснение связано с теми «летучими» кавалерийскими отрядами генерала Властова, которые часто и небезуспешно тревожили французов и прусаков на совершенно не охранявшихся ими транспортных коммуникациях. Особенно это касалось местности южнее Браслава. И, разумеется, погода, погода, погубившая планы не одного блестящего завоевателя. Вот что по этому поводу писал мой белорусский корреспондент:

«На копии карты Браславского района можно разглядеть основные особенности окрестностей Козян и Видз. Территория к югу от Видз – плоская низина, залесенная и болотистая. Дороги от Козян на Видзы и на Шарковщину в периоды дождей и таяния снега дочти непроходимы. Эту особенность отмечают многие исторические источники…»

И действительно, если внимательно посмотреть на карту Витебской области, то сразу же можно отметить одну очень интересную особенность трассы Браслав – Видзы. Дорога эта в трех верстах на запад от Браслава проходит по узкому и

заболоченному перешейку, протянувшемуся между двумя достаточно крупными озерами. С военной точки зрения это просто идеальное место для организации всякого рода засад и заслонов. Свернуть куда-либо с единственной дороги совершенно некуда, маневра никакого ни для пехоты, ни для кавалерии. Можно двигаться либо вперед, либо назад. Вероятно, командир французского конвоя по выходу с последнего бивуака получил от разведки сведения, что впереди его ждет неприятный сюрприз подобного рода. Вот поэтому он и поспешил поскорее избавиться от всех сковывающих его массивных и перегруженных добычей экипажей. И, преодолев столь неприятное место, он не мог быть уверен даже в относительной безопасности последнего доверенного ему ценного груза. Скорее всего, весь остальной путь к еще довольно далеким Видзам превратился для гренадерского батальона в беспрестанную битву, во время которой приходилось напрягать все силы, чтобы хоть немного оторваться от преследователей. Но как это было сделать, если они передвигались пешим строем, а наши гусары скакали на лошадях?

Весьма кстати вспомнилась история, впоследствии озвученная Семашко. Он утверждал, что перед захоронением семи бочонков золотой фургон с кассой охраняли только несколько военнослужащих. А остальные-то куда делись? Куда же испарился целый батальон кадровых военных? Ведь они, по словам нашего неудачливого кладоискателя, должны были охранять ценности до последней возможности. Разумно предположить, что основные силы гренадеров элементарно прикрывали тылы спешно удирающего кассового фургона. И ясно, что долго прикрывать его у них просто не было физической возможности. Недаром же в конце концов французами было принято решение избавиться и от этого золота – ведь на кону стояли жизни солдат, все еще остающихся в строю. Итак, появилась очередная рабочая гипотеза, но ее, равно как и все прочие, еще предстояло проверить на местности.

Осталось еще раз вернуться к истории захоронения неких «скрабов» вблизи деревеньки Майшули. Ведь этот эпизод являлся одним из ключевых во всем расследовании. Почему французы закопали свои пожитки именно в данном районе, мне уже понятно. Вопрос в другом: почему свое захоронение они устроили именно вблизи озера Рака. Оно лежит от Майшули гораздо дальше, нежели другое озеро – Дривята. Почему же обозники не устроили свой тайник у этого, куда как более близкого к деревне водоема? Вопрос легко разрешить, если вспомнить о капризах погоды той далекой поры. Стояла очень дождливая осень. И, конечно же, подъехать на телегах через страшно заболоченную долину к водному урезу относительно близкого озера Дривяты было совершенно невозможно. Иное дело – озеро Рака. Хотя оно находится от Майшули примерно за полкилометра к западу, зато в его сторону ведет протяженная, значительно приподнятая над окружающей местностью песчаная полоса. Мало того, что по ней можно было без проблем доехать практически до самого берега озера, так еще этот холмик прикрывал, и надежно, интенсивно работающих лопатами французов от нескромных взглядов посторонних.

Теперь известно: это не спасло их от глаз пронырливых ребятишек, но тем не менее уберечь клад все же позволило. Техники для быстрой откачки воды и озерного ила в те времена не существовало, и топкий берег гарантированно обеспечивал недоступность спрятанного имущества. Вот уж воистину – видит око, да зуб неймет! Заодно становится понятным и то, почему парочка французов, объявившихся в Майшулях в 1912 году, не занялись извлечением старинного захоронения немедленно. Ведь наверняка они имели при себе достоверное описание особых примет клада. Им предстояло лишь уточнить местонахождение зарытых сто лет назад сокровищ.

Прощупывая стальными стержнями мягкие иловые отложения, они (за несколько-то месяцев) без труда определили, где и на какой глубине залегает нечто твердое и прямоугольное, оставалось только извлечь находку. Но сделать это без многочисленной, оснащенной хорошими насосами команды тогда было совершенно невозможно. К тому же общая масса спрятанного богатства наверняка была столь велика, что унести все двум мужчинам было просто не по силам. Вот они и отправились в родную Францию – собирать средства и специфический инструментарии для организации заключительной экспедиции. И только то, что их родина была вскоре втянута в мясорубку Первой мировой войны, помешало осуществить задуманное.

И если решить задачку гренадера мне так и не удастся, то можно было бы летом попробовать поискать захоронение вблизи Майшулей.

Впрочем, это была далекая перспектива. Более насущные мысли в тот момент бередили мой мозг. Я вновь и вновь вчитывался в страницы «Дела*. Мне постоянно казалось, что я упустил нечто очень важное. Дело дошло до того, что я стал склоняться к мысли, что заветные бочонки вытащили много ранее того момента, как граф Бенкендорф затеял свою поисковую кампанию. Но кто же это мог сделать? Хитрец Семашко? Нет, вряд ли. Если его не пустили в Россию один раз, значит, его не пускали и далее. Сам гренадер? Тоже маловероятно. Если бы он чувствовал в себе силы справиться с данным делом в одиночку, то не стал бы связываться с авантюристом типа Семашко. Евстахий Сапега? Совсем невероятно. Лощеный аристократ никак не годился в тайные кладоискатели… и вообще, не царское это дело. Вот графа Палена сагитировать на очередном балу в городской ратуше за бокалом шампанского – это другой вопрос, это запросто. И тут я вспомнил о еще одном персонаже «Дела № 31», все документы с упоминанием имени которого я доселе небрежно откладывал в сторону. Речь шла о свояке Семашко – Антуане Ливски.

Торопливо собрав разбросанные вокруг листки «Дела*, я перечитал их с удвоенным вниманием. И мне наконец-то стала понятна та озабоченность, которую проявил к данной персоне А.Х. Бенкендорф. Будучи весьма искушенным политиком, да и вообще бывалым человеком, он еще тогда, в 1839-м, пришел к верной мысли, что единственным персонажем, который реально имел прекрасную возможность втихомолку вытащить клад гренадера, был именно он – Антуан Ливски, или, как его называли на русский манер, – Антон Ивицкий. И поняв это, граф предпринял самые настойчивые усилия, чтобы выявить все подробности не только его послевоенной судьбы, но и судьбы всех ближайших родственников. Доказательством этой догадки может служить громадное число официальных запросов, посланных из столицы России по этому поводу.

«Секретно

Шефу жандармов. Командующему Императорскою Главною Квартирою Господину Генерал-адъютанту и Кавалеру Графу Бенкендорфу.

Вследствие предписания Вашего Сиятельства от 23 октября за № 124 я старался всеми мерами собирать сведения об Антоне Ивицком, переехавшем несколько лет тому назад из Минской губернии близ города Видзи. Не находя никаких следов Ивицкого, я отправился в самые окрестности имения Свилы, но и там, невзирая на самые тщательные разыскания и расспросы, никто об Ивицком не знает и не помнит… Почтительнейше донося о сем Вашему Сиятельству, имею честь присовокупить, что не премину продолжать секретные розыски об Ивицком по Виленской губернии.

16 ноября 1839 г.

Майор Лобри».

Неудача одного чиновника не значит для имперских властителей ничего. На поиски бросаются новые и новые силы.

«Корпуса жандармов Майору Ломачевскому

По Высочайшему повелению предлагаю Вашему Высокоблагородию разузнать без потери времени и самым секретным образом, не проживал ли лет 20-ть тому назад в Минской губернии близ г. Слуцка в имении Черебути некто Ан- тон Ивицкий, переехавший впоследствии в Виленскую губернию в имение Свилу, неподалеку от г. Видзы лежащее; и коль скоро Вы что-либо о нем узнаете, или откроется теперешнее место его пребывания, то немедленно донесите мне о том, присовокупив возможно подробные сведения об образе его жизни, связях и достатке.

29 ноября 1839 г.

Генерал-адъютант Гр. Бенкендорф».

И вот уже идут в столицу первые положительные ответы. Несутся почтовые тройки, скачут одинокие вестовые. Найдены следы неуловимого Ивицкого! Был, оказывается, такой подданный!

«Во исполнение предписания Вашего Сиятельства от 29 ноября минувшего 1839 года за № 129, я старался секретнейшим образом разузнать об Антоне Ивицком все что мог и удостоверился, что он действительно лет восемь жил в Игуменском уезде в деревне Церебутая (на реке Птичь) у арендующего имение сие родственника его, дворянина Овсяного, но уже около 15 лет как выбыл оттуда в Виленскую губернию. Слышно, что он проживал не около Видзе, но близь Вильно, и года два тому назад умер, после чего жена Ивицкого с сыновьями: Людвигом, Тимофеем и Робертом переселилась в Гродненскую губернию, Новогрудского уезда, в имение Кожеличи, принадлежащее, так же как и Церебуты, Князю Витгенштейну.

Ивицкий во время пребывания своего в Церебутах особых связей и никаких дел не имел и ни в чем подозрительном или предосудительном замечен не был; о чем Вашему Сиятельству Почтительнейше донести честь имею.

Майор Ломачевский».

Но не удовлетворяет высокое начальство даже такой ответ. Хочет начальник Третьего отделения знать больше, всю подноготную заштатного провинциального арендатора.

«Г. Подполковнику Миницкому, 31 января, № 2

По Высочайшему Государя Императора повелению, предлагаю вашему Высокоблагородию без потери времени и притом самым секретным образом удостовериться в действительности полученных (неразборчиво) сведений, что вдова некоего Антона Ивицкого, жившего близь г. Вильно, по смерти мужа своего, случившейся тому назад года два, переселилась с сыновьями своими: Людвигом, Тимофеем и Робертом в Гродненскую губернию, Новогрудского уезда, в имение Кожеличи, принадлежащее Князю Витгенштейну, и если это подтвердится, то незамедлительно также об отношениях и связях оного семейства, имеет ли достаток и в чем таковой состоит,, в недвижимом имении или капитале.

О том же, что Вы узнаете, донести мне во всех подробностях.

Генерал-адъютант Гр. Бенкендорф».

Исполнительны российские жандармы. Способны до мельчайших подробностей докопаться до любого, особенно если начальство требует.

«Секретно

Во исполнение предписания Вашего Сиятельства от 31 января за № 1 об узнанном мною насчет Антона Ивицкого донести честь имею: Антон Ивицкий, отставной Поручик Польских войск, арендовал имение Бендеры в 60-и верстах от г. Вильно, где и помер года 4 тому назад. После смерти его вдова осталась с 11-ю детьми и переехала к шурину своему Тадеушу Новицкому в имение Князя Витгенштейна Подбережи около Слуцка. Когда Новицкий был взят по прикосновению к делу Эмиссара Канарского, она переселилась к дочери своей, которая в то время была замужем за неким Мартыневым, управляющим сахарным заводом в имении Князя Витгенштейна, Новогрудского уезда Кареличи.

Вдова Ивицкого находится ныне в самом бедном (бедственном) положении; некоторые из детей ее содержатся и воспитываются благотворительными сладами, другие находятся на попечении матери, которая живет присылает сострадательными лицами.

12 февраля 1840 г.

Майор Лобри».

И теперь идут уже не короткие, отрывочные доклады, а настоящие аналитические разработки, делающие честь даже современным сыскарям.

«21 февраля 1840 г.

Корпуса Жандармов Подполковника Миницкого

Рапорт

Вследствие секретного повеления Вашего Сиятельства от 31-го прошлого месяца за № 2, собрал на месте возможно верные сведения относительно вдовы Ивицкой, приемлю честь покорнейше донести.

Вдова Ева Ивицкая, урожденная Краевская, действительно находится в настоящее время в имении Князя Витгенштейна Новогрудского уезда, местечке Кареличах,куда переехала по смерти мужа Антона Ивицкого, приключившейся в 1836-м году: до того времени проживала в упраздненном ныне Троицком уезде Виленской губернии, где муж ее держал в аренде небольшое имение. 1Ю CJ

Вдова Ивицкая прибыла в Кареличи с семейством своим вскоре по смерти ее мужа, по приглашению близкого родственника Новицкого, бывшего тогда в Карелицком имении комиссаром Князя Витгенштейна и проживавшем у него до времени арестования и отправления его в Вильну в 1838 году, по участию вместе с родным братом его Наполеоном Новицким и дворянином Бринком в деле Эмиссара Конарского; после чего она осталась жить в Кареличах на иждивении дочери ее Елизаветы, вскоре по прибытии ее туда в 1837 году, вышедшей там замуж за проживавшего там (умершего в сентябре минувшего года) фабриканта сахара Мартина Д'Обинье. Как говорят, полковника французской службы, оставшегося в Виленской губернии после войны 1812 года. После освобождения в прошлом году из-под ареста Фаддея Новицкого, проживающего ныне в Слуцком уезде Минской губернии, где он держит в аренде имение, вдова Ивицкая живет частью у него, частью же в Кареличах.

Семейство Ивицкой состоит из 4-х сыновей и 4-х дочерей (прочие подробности семейной жизни бедной вдовы можно смело опустить).

Вдова Ивицкая не имеет никакого недвижимого имущества, а равно и капитала, как наверное полагают, кроме может быть нескольких сот рублей серебряных, ибо и муж ее не имел собственности, но был арендатором небольших имений. В настоящее время живет на иждивении дочери, вдовы Д'Обинье, которая по дозволению Князя Витгенштейна пользуется квартирой мужа при сахарном заводе и получает в месяц по 15 червонцев и нужное количество припасов на свое содержание. По словам вдовы Д'Обинье и ее семейства, содержание от Князя Витгенштейна назначил получать ей до весны, после чего обещал дать близ Несвижа в постоянное владение имение, приносящее 600 рублей серебром годового дохода, будто возмездие (возмещение) за капитал 4000 рублей серебром, употребленный мужем ее при постройке завода и за условленное по контракту от Князя Витгенштейна право на получение третьей части чистой прибыли, которая получается от сахарного производства. Другие же с большой утвердительностью полагают, что Д'Обинье никогда не имел капитала своего в сахарном заводе Князя Витгенштейна, и что Князь только из сострадания дозволяет вдове его жить до весны в Кареличах и приказал выдавать поясненное содержание. Сверх предполагаемых вдовой Д'Обинье претензий на Князя Витгенштейна на 4000 рублей серебром, она не имеет никакого состояния, за исключением незначительной движимости, стоящей несколько сот рублей.

Семейство вдовы Ивицкой в Новогрудском уезде не имеет никаких особенных связей и знакомств с лучшим классом дворянства; все отношения оного ограничиваются небольшим кругом мелких дворян и посессоров в Кареличах и окрестностях; но по близким связям с Новицкими, Бринками и подобными лицами, а также по роду жизни старших сыновей, возбуждает некоторые сомнения к полному одобрению его».

И так далее, и тому подобное. Из приведенной переписки становится предельно ясно, что именно интересовало графа Бенкендорфа. Он постоянно задает своим подчиненным на диво четкие, прямые и бесхитростные вопросы: насколько богато жил Антон Ивицкий после Отечественной войны? Как богато живет его семья после его смерти? И, надо полагать, именно то обстоятельство, что и сам Антон, и его вдова Ева едва-едва сводили концы с концами, однозначно убедили начальника российских жандармов в том, что клад гренадера так и остался ненайденным, а главное – нетронутым.

Но не только этим был интересен для жандармского командира господин Ливски-Ивицкий, Судя по тону первых запросов в различные государственные учреждения, прежде всего он интересовал поисковую комиссию как наиважнейший, практически единственный свидетель, принимавший самое непосредственное участие во французской поисковой экспедиции. У кого же можно было получить самые точные сведения о ней, как не у него? Кстати сказать, к этой нетривиальной мысли меня подтолкнуло и еще одно немаловажное сообщение, почерпнутое из объемной переписки «Дело полковника Яковлева»:

«Незадолго до смерти Семашко, мой доверитель в то время, разрешил мне вскрыть пакет и найти согласно моему ожиданию одно рекомендательное письмо для человека Антуана Ливски, свояка Семашко, который проживал в Черебути около города Слуцка в Минской губернии, но который переехал в Ливилу около Видзе в Вильнюсскую губернию».

Зададимся теперь простеньким вопросом: а почему вообще наш добропорядочный семьянин Антуан-Антон покинул родную хату и поехал искать новое пристанище именно в окрестности городка Видзы, а не куда-либо еще? Раньше

данный населенный пункт входил в Вильнюсскую губернию. А где же он расположен теперь?

Прибегнув к имеющимся в моем распоряжении картою графическим материалам, я довольно скоро выяснил, что ныне Видзы находятся в Витебской области!!! И именно в этом направлении двигались гренадер и Ивицкий после Дорогобужа! Не удивительное ли совпадение? Знаменательно и то, что Антуан предпринял вроде бы бесцельный переезд (более чем на 300 километров к северу от первоначального места жительства) сразу после того, как с треском провалилась первая кладоискательская экспедиция, затеянная его родственником – господином Семашко.

А ведь по идее, если бы последний желал отыскать клад на дороге Смоленск – Борисов, то направил бы свояка в сторону именно этого почтового тракта. Однако Антуан Ливски бросает все налаженное хозяйство и перебирается ближе к дороге Смоленск – Рига!

Напрашивается вывод, что клад был зарыт командой гренадеров между местечком Видзы и Западной Двиной, а вовсе не у Днепра!

Восторг, охвативший меня от этого открытия, был столь велик, что едва не привел к сердечному приступу. Семь бочонков монетарного золота, казалось, были уже у меня в руках. Деться им было просто некуда. Извилистая речушка, старинная почтовая дорога и сама Западная Двина в качестве основных ориентиров наверняка никуда не исчезли со своих мест, и, следовательно, все эти приметы можно было выявить не только на старой карте, но и на современной местности. Оставалось посетить Историческую библиотеку и отыскать там нужный картографический лист XVIII или XIX века. К счастью, данное предприятие много времени у меня не заняло.

Водя пальцем вдоль старой почтовой дороги, я понял причину, почему в 1840 году власти так ошиблись с выбором направления для поисков. В самом деле, неужели Бенкендорф и Яковлев были столь небрежны, что не заметили явной нацеленности французских охотников за сокровищами на окрестности Западной Двины? Намек на это обстоятельство однозначно присутствовал в переведенном ранее письме Сапеги. Скорее всего, их сбили с толку два довольно-таки весомых и серьезных обстоятельства.

Обстоятельство первое всецело связано с недавно завершившейся Первой Отечественной войной. Все участники данного кладоискательского предприятия были прекрасно осведомлены об общем ходе боевых действий, поскольку были их современниками или даже участниками. Они, как никто другой, прекрасно знали, по какому маршруту от Москвы отходило воинство Наполеона. Поэтому поиски «малой кассы Наполеона» велись вдоль трассы его отступления. При этом совершенно упускался из виду момент, что подобного рада «малые кассы» имелись во всех без исключения белорусских городах, где стояли крупные гарнизоны оккупантов. И, кроме того, каждый оккупационный корпус также имел в своем обозе подобное подвижное финансовое учреждение.

Второе обстоятельство, невольно введшее российских поисковиков в заблуждение, проистекало из крайне запутанных маршрутов передвижения основной группы французских кладоискателей. Гренадер (единственный из всей команды знавший точное место захоронения золота) отправился в Россию загодя, еще зимой. И он приехал к родственнику Семашко по обычному для тех времен маршруту: Париж – Варшава – Белосток – Минск – Слуцк – Черебути. По весне наш хранитель тайны на пару с Антоном Ивицким отправился в долгое путешествие по направлению к Дорогобужу. Теперь ясно, что эта поездка была предпринята как часть отвлекающей операции, надежно маскирующей их истинные намерения, а вовсе не для того, чтобы повторно отыскать место захоронения. И двигались они теперь по маршруту Черебути – Слуцк – Борисов – Орша – Смоленск – Дорогобуж, то есть по той же дороге, по которой всего пять лет назад устало тащились отступающие французы, но только в обратную сторону. При этом Ивицкий вполне мог подозревать гренадера в том, что тот на этом отрезке пути проверяет сохранность своего клада. И, надо полагать, гренадер всячески старался подыграть своему соглядатаю, постоянно уверяя его, что их поиски идут вполне успешно.

Достигнув Дорогобужа и обзаведясь дополнительным гужевым транспортом, они незамедлительно разворачиваются в обратную сторону, и гренадер вновь горячо уверяет своего спутника в том, что с кладом все в порядке (хотя на самом деле до нужного места они еще далее не добрались). На заключительном этапе похода маленькой группке русско-французского кладоискательского отряда осталось сделать совсем немногое – встретиться с организатором их предприятия и совместными усилиями извлечь золото из земли. Но привлекает внимание еще одна крайне важная подробность: в Смоленске их маршрут неожиданно и круто меняется. Вместо того чтобы, возвращаться с телегами к Борисову, гренадер решительно поворачивает в сторону далекого Витебска.

Антон, естественно, слегка встревожен. Он совершенно не понимает, почему они повернули не туда, куда предполагалось. Ему вполне обоснованно кажется, что они совсем недавно проезжали мимо места тайного захоронения. Гренадер же, по всей видимости, абсолютно спокойно объясняет: мол, встреча с главным организатором экспедиции (т.е. с Семашко) должна из-за соображений конспирации состояться в глухом месте (и предположительно несколько южнее Полоцка). Ивицкий на время успокаивается.

Итак, их длительное путешествие продолжается, и теперь уже для гренадера наступает роковой момент. Нервы его напряжены до предела, а сердце стучит, словно паровой молот. Еще бы! Ведь именно теперь они на самом деле приближаются к реальному месту захоронения бочонков. Вероятно, сам он даже и посетил его, сославшись в какой-то момент на необходимость справить «малую нужду», поскольку захоронение было устроено вблизи дорожного полотна. Убедившись, что за прошедшие с окончания войны годы тайник с бочонками никто не тронул, успокоенный гренадер возвращается на свое место в телеге, и так ничего и не заподозрившие прочие кладоискатели едут дальше. Маршрут их движения на данном отрезке пути, скорее всего, был таков: Витебск – Полоцк, возможно, Миоры, а далее, весьма вероятно, они добрались до местечка Видзы.

Далее захолустного, но довольно многолюдного Видзы гренадер ехать не собирался. Для промежуточной встречи с Семашко он наверняка избрал именно этот населенный пункт – как ближайший к месту заложения клада и где 3-4 человека с телегами не вызовут никаких подозрений. Здесь раньше наверняка стоял большой постоялый двор, в котором временно проживали десятки путешествующих по своим делам купцов, чиновников, богомольцев, и среди них можно было"какое-то время оставаться незамеченными. То есть лучшего места для конспиративной встречи всех заговорщиков было просто не найти. И денежки лежат совсем недалеко, и заодно есть возможность под благовидным предлогом дать отдохнуть людям и лошадям.

Вскоре наступил час решающего рандеву с Семашко, но тот не явился. Прошел день, затем еще один. И гренадер, и Ивицкий были, естественно, крайне озабочены данным обстоятельством, если не сказать, что напуганы до смерти. И тот и другой понимали, что их блестящий план либо неожиданно сорвался, либо близок к этому. И теперь требовалось совершить нечто такое, что не было согласовано заранее. Поскольку ожидать пропавшего компаньона и далее смысла не было, они после короткого совещания решили… расстаться. Так сказать, до лучших времен. Антуан со своими людьми направился к себе домой, т.е. в сторону Минска. Гренадер же, наверняка проклиная в душе неверного соратника, покатил на запад – в сторону Франции. Разумеется, без специальных инструментов, которые должен был доставить Семашко, он не мог добраться до лежащего совсем недалеко клада. Кроме того, без обещанной руководителем экспедиции помощи при переходе границы гренадер и помыслить не мог о том, что можно попытаться вытащить и довезти тяжеленные бочонки до Франции в одиночку. Дело (в случае провала) явственно пахло всемирно известной русской каторгой, и ему, прежде чем что-либо делать, нужнобыло срочно выяснить, что случилось с его старшим компаньоном, из-за которого, собственно говоря, вся эта поисковая «каша» и заварилась.

Коварный Семашко, найденный им уже в Париже, на все упреки гренадера отвечал, что он-де не виноват, поскольку его попросту не пропустили в Россию, отказав на границе в визе. Альянс насмерть разругавшихся кладоискателей на том и распался, но неугомонный Семашко не оставил попыток отыскать клад иным путем. Каким-то образом заполучив листок со слепым планом местности (пресловутый «План № 2»), он очень рассчитывал на помощь проживающего в России свояка, который, как он резонно полагал, должен был обязательно проезжать по той дороге, возле которой в 1812 году зарыли кассу. Но поскольку частным образом повторить такую попытку было уже невозможно, Семашко, несмотря на серьезную болезнь, успешно навязал свою идею Евстахию Сапеге, который тоже не устоял перед соблазном и поддался на заманчивые уговоры авантюриста. А далее уже сам Сапега постарался подключить к этому делу графа Палена, и история «о семи бочонках французского гренадера» начала стремительно раскручиваться во времени и пространстве.

В душной атмосфере моих пока что совершенно безуспешных поисков будто повеяло свежим ветерком. Предчувствие того, что я выхожу на «финишную прямую», заставило меня удвоить усилия. Я думал о поисках и на работе, и за едой, и даже во время сна. И такое напряжение даром не прошло. Вскоре мне начали сниться очень тревожные сны, если не сказать кошмары. Странные люди в странном, похоже, карнавальном одеянии водили меня по каким-то проселочным дорогам и пригоршнями сыпали мне под ноги золотые кружочки. Но как только я пытался их схватить, тут же проваливался в какие-то жуткие ямы без дна и стенок.

Впрочем, столь неестественная одержимость приносила не только неприятности, но и приятные моменты. В одно из таких мгновений пришло озарение связать происшествие вблизи озера Рака с захоронением семи бочонков – вдруг это звенья одной цепи? Ведь если посмотреть на запад от Полоцка, то вырисовывается крайне любопытная картина. Потрепанный Витгенштейном полоцкий гарнизон под покровом темноты и дыма от пожаров спешно отступает за Западную Двину. И тут наступает момент истины: становится очевидным, что боеспособные войска и имевшиеся у корпуса ценности нужно срочно разделить. Ценности надо было спасать, а войскам требовалось воевать, организовывать полевую оборону. По всей видимости, именно тогда и было принято решение о выделении одного гренадерского батальона для сопровождения не только обоза с награбленным, но и кассового фургона. Ведь ценности мало могли помочь боевым частям в сложившейся катастрофической обстановке, а возможность их утери в результате повторной атаки возросла многократно. В результате этих поспешных переформирований бывший корпус Удино, под командованием теперь уже Сен-Сира, начал отходить на юг, имея конечной целью движения соединение с основной армией где-то в районе Борисова. В это нее самое время обоз и касса втихомолку двинулись строго на запад, имея конечной целью воссоединиться с корпусом Макдональда, базирующимся в тот момент в окрестностях Риги.

Проглоченные за последние месяцы книги по истории начали оправдывать вложенные в них время и деньги. Я будто наяву видел, как маленький обоз, прикрываемый со всех сторон плотными колоннами пехотинцев и совсем небольшим отрядом кавалерии, понуро плетется по раскисшим дорогам Белоруссии. От Полоцка к Жауново, потом к Турково, а далее – Меры, Перебродзе и Браслав. Лошади изнурены, люди валятся с ног от усталости. Но особо отдыхать им некогда, ведь до вожделенной Риги еще очень и очень далеко. Маленькому отряду предстояло преодолеть более двухсот километров по совершенно непригодным для передвижения осенним российским дорогам. При всех самых благоприятных условиях у них на этот путь должно было уйти не меньше десяти дней. А в условиях постоянно ведущихся боевых действий этот срок был непомерно велик. И вскоре сама госпожа Фортуна отвернулась от французов. Их везение кончилось ровно на полдороге до конечной цели.

Вначале батальону пришлось расстаться с сильно обременявшим их обозом. Впрочем, сильно это не помогло, поскольку посреди бесконечной долины, залитой холодными дождями, они все равно были уязвимы со всех сторон. Вскоре командиру стало понятно, что до Риги им не дойти. Чтобы сбить преследовавших их гродненских гусар с толку, отряд повернул не в сторону современного Даугавпилса, а направился к Видзам, на юг. Впрочем, в том был и определенный тактический резон. Направляясь на юг, можно было гораздо скорее достигнуть областей, все еще контролируемых оккупационными войсками. Но долго оставаться незамеченным батальон не смог. Едва он миновал местечко Опса, как русские гусары снова сели ему на «хвост».

Что бы вы сделали в такой обстановке? Любой здравомыслящий человек в подобных обстоятельствах постарался бы, с одной стороны, задержать преследователей, а с другой – предпринял бы все меры для спасения золота от неминуемого разграбления. Точно так поступил и командир охранного батальона. Устроив на дороге заслон-засаду, он приказал нескольким особо доверенным всадникам поскорее отогнать кассовый фургон куда-нибудь в сторону и как можно скорее и глубже закопать его содержимое.

Глава одиннадцатая

ЗОЛОТО – МЕЖДУ ВИДЗАМИ И КОЗЯНАМИ!

Одним прекрасным утром, в очередной раз разложив перед собой копию французской карты, я взглянул на нее под совершенно иным ракурсом. То, что прежде казалось случайным, теперь обрело невиданную ранее стройность и четкость. Та же нумерация дорог стала вполне логичной. Если отряд французов первоначально двигался от Опсы с севера на юг, то становилось понятным, почему именно эту часть пути обозначили как «B.C.». Ведь после поворота на восток другой отрезок был отмечен как «B.D.», то есть была использована следующая буква латинского алфавита. Значит, воспользовались они этой дорогой позже.

Но первоначально охрана фургона взяла направление на юг, где их ждало спасение. А на юг могли двигаться лишь те войска, которые отступали из района Полоцка! Но что-то случилось в тот день. Что-то крайне неприятное и непредвиденное. И от перекрестка, обозначенного как точка «В», они должны были первоначально ехать туда, куда указывает крошечный отрезок дороги, то есть в Видзы. Но поскольку гренадерам пришлось повернуть прямо в противоположную сторону, большая часть их пути прорисована в направлении на восток! А насколько мне к тому времени было уже известно, ни одна французская часть именно по такому маршруту в эту сторону не отступала. Так могло передвигаться только маленькое подразделение, спешно разыскивающее укрытие для некоего ценного груза.

– Каким же я раньше был дураком! – в сердцах обругал я себя. Ну что бы мне раньше об этом подумать?! А то исколесил половину Белоруссии за свой счет, причем совершенно бесполезно.

Разумеется, я был неправ. Если бы я не перелопатил столько исторической литературы и не отшагал по песчаным холмам соседнего государства столько десятков километров, то никакие умные мысли у меня в голове не появились бы даже в зародыше. Для них бы просто почвы не было. Это теперь я владел материалом в такой степени, что мог с закрытыми глазами указать, в каком месте и в какое время проходила та или иная дивизия или даже полк; довольно точно нарисовать по памяти карту Белоруссии; не задумываясь надолго, сказать, где в тот или иной день ночевал Наполеон. И вот теперь подобная осведомленность начала приносить свои плоды. Я пока не знал точное место, где несколько французов закопали «малую кассу», но уже четко представлял, в каком именно районе это произошло.

Данные события, по всей видимости, разворачивались где-то к востоку от селения Видзы. Именно там должна была находиться та река, которую на карте гренадера кто-то обозначил как «Днепр», именно там с юга в нее впадала более мелкая речка, на которой стояли две мельницы, корчма, небольшая деревенька в ее верховьях и церковь в устье. Шансов рассмотреть все подробности местности на крупномасштабной карте почти не было, но ждать далее я был не в силах. Крупная дрожь азартного нетерпения сотрясала меня столь сильно, будто я уже отыскал сами монеты. Несколько раз глубоко вздохнув, чтобы перевести дыхание в более спокойный режим, я раскрыл атлас Витебской области.

Начал я свой последний картографический поиск прямо от города Браслава. По шоссе № 27 продвинулся к озеру Рака и начал забирать к югу, в направлении на Опсу. Вот и она. Не здесь ли свернули французы? Нет, не здесь. По моему разумению, они почти достигли Видз, когда были вынуждены остановиться и вступить в бой. Мой взгляд заскользил дальше – Войнюнцы, Мацелишки… На перекрестке дорог у деревни Подрукша остановился. Пожалуй, здесь батальон охраны задержаться мог. Французы готовились дать свой последний бой, давая возможность фургону с золотом уйти. И значит, в этой точке солдаты, сопровождающие бочонки с монетами, повернули на восток!

Делаю решительный поворот на восток, минуя Старо-дворище, Богино, Устье, и, дойдя до крохотной деревеньки Островишки, я словно замер. Передо мной лежала местность, как две капли воды похожая на изображение с французской карты. На ней и сейчас было практически все. Текущая с севера речка Дрисвятка несла свои воды на юг к более полноводной реке Диене. Причем в своем течении делала именно такие извивы, как и на старой карте.

Меня неожиданно бросило в пот. Не веря самому себе, я схватил линейку и приложил ее к карте. Маленький и узкий извив образовывал тот самый языкообразный участок суши, который я напрасно искал в иных местах. Ширина его была не более одного миллиметра, что соответствовало 100 метрам на реальной местности. Слева от него и налево вверх шла проселочная дорога в направлении деревушки Островишки, которая находилась именно на правом берегу Дрисвятки на расстоянии около километра от малой петли. Примерно на таком же расстоянии некая деревенька была изображена и гренадером.

Ширина большой петли составляла что-то около полукилометра, у гренадера – точно так же. Мало того: там, где француз изобразил таверну, на современной карте также было пропечатано одинокое строение. И расстояние от таверны до места слияния рек было одинаковым – около трех километров. И, главное, в этом месте располагалось крупное селение Козяны. Это естественно! Там, где у гренадера были отмечены проточное озеро, водяная мельница и церковь, просто обязано было находиться достаточно большое поселение. Вот только крестик, обозначающий церковь, на современных картах отсутствовал. Но здесь уж сдаваться я не намерен! Церковь там должна быть по определению, и прояснить данный вопрос я намеревался незамедлительно.

Мигом оделся и со всех ног помчался к кинотеатру «Байконур», рядом с которым располагалось Интернет-кафе. Мой запрос в поисковую систему был предельно прост: «Село Козяны, церковь». Ответ пришел менее чем через минуту, и был он очень наглядным. На графическом приложении имелась даже фотография Троицкой церкви, стоящей во всей своей белокаменной красе прямо посередине этого села. Правда, было написано, что она была построена в конце XIX века, но меня этот факт не смутил. После нашествия Наполеона многие прежде деревянные церкви восстанавливались из руин в виде каменных храмов. Но возводились они именно на прежних местах, и никак не иначе!

Таким образом, мне оставалось отыскать совсем немногое, и первой мишенью было небольшое проточное озерко на Дрисвяте, где, собственно, и стояла водяная мельница. Послав второй запрос со словами «Село Козяны, мельница», я, к сожалению, определенного ответа не получил. Зато неожиданно узнал, что в среднем течении данной речки (прежде называвшейся Козянка) берега довольно холмисты. И это сообщение пришлось как нельзя кстати, ведь оно подтверждало описание местности из сопроводительной записки к карте, в котором имелся песчаный холм, поросший густым кустарником. Это, конечно, прекрасно, но все же хотелось отыскать и мельницу. Сосед по Интернет-кафе, только что закончивший очередной раунд виртуального боя, заметив мою неподдельную озабоченность, спросил, что я, собственно, ищу.

– Да понимаете, – начал сочинять я на ходу, – помнится, в далеком детстве купался в одной речке, в Белоруссии. Хотелось просто посмотреть, как она теперь выглядит, а найти не могу.

– Тогда давайте посмотрим на нее из космоса, – тут же предложил тот. – Есть такой адресок в «Google», который позволяет рассмотреть любую местность при достаточно большом увеличении. Какой у вашей речки ближайший населенный пункт?

– Козяны, – отозвался я как молено равнодушнее.

– Вот они, ваши Козяны, – наконец-то отыскал село юноша, – любуйтесь.

Выяснив у него, какими кнопками следует перемещать виртуальную карту, я двинулся вверх по Дрисвяте, прямо от точки ее впадения в Диену. И то место, где некогда был мельничный пруд, обнаружилось как характерный округлый оттиск в почве. Можно было продолжить движение вверх, но практически все географические приметы, обозначенные на старой карте, уже были найдены. И располагались они именно в той последовательности и на таких расстояниях друг от друга, как и было некогда вычерчено на «брульоне».

Тем не менее я пока не спешил вопить от восторга и бить в бубны удачи. Изрядное количество надежд и разочарований, которые я успел пережить ранее, приучили меня относиться к своим гипотезам и «гениальным открытиям» с изрядной долей скептицизма. Поэтому, вернувшись домой, я первым делом потянулся за блокнотом. Заполнил табличку из десяти пунктов и уставился на нее, будто видел впервые в жизни. Впрочем, посмотреть было на что.

9) Козяны:

1 – да; 2 – да; 3 – да; 4 – да; 5 – да; 6 -?; 7 – да; 8 – да; 9 – да; 10 – да.

Пункт № 6, единственный оставшийся со знаком вопроса, значил: «Первая мельница – ветряная». И теперь требовалось непременно отыскать такую старую карту, чтобы именно в этом месте находилось бы то, что можно отождествить с ветряной мельницей.

Снова предстояло идти на Измайловскую толкучку и договариваться с немногочисленными продавцами картографического товара. И еще вопрос, найдут ли они карту столь глухого района. Мол, что еще за Козяны такие? Мол, впервые о них слышим. И в этот момент, как по заказу, «сработала» та письменная наживка, о которой я уже успел позабыть.

В один из дней, возвращаясь с работы, я заметил, что всяческие рекламные газетки и листовки просто выпирают уже из почтового ящика. Чертыхнувшись, я отпер его, и мне под ноги буквально хлынул поток разноцветной макулатуры. Рядом стояла большая картонная коробка, заботливо поставленная в подъезде дворником, и я совсем было собрался сунуть в него всю рекламную полиграфию скопом, как вдруг заметил уголок крайне необычного конверта. Я вытащил его и поднял к глазам. Плотный желтоватый конверт, марка, большой сиреневый штамп на лицевой части…

– Военно-топографическое управление Генерального штаба, – с немалым удивлением прочитал я.

И только тут до меня дошло, что пришел ответ от военных картографов, который я уж и перестал ждать. Поднявшись в квартиру, я тщательно запер дверь, положил конверт на кухонный стол и осторожно, боясь ненароком повредить содержимое, взрезал ножом. Ответ из Генштаба был по-военному краток. В нем содержались лишь телефон и фамилия командира части № 31615, к которому мне надлежало обратиться- Надо полагать, что это было разрешение, и на следующий же день я набрал заветный номер.

– Дежурный по части слушает! – немедленно отозвались с другого конца провода.

– Попрошу к аппарату полковника Гуцало! – не менее бойко отрапортовал я.

В трубке что-то заскрипело, на некоторое время воцарилась тишина, и когда я начал подозревать, что меня просто отключили, раздался приятный мужской баритон:

– Полковник Гуцало слушает!

– Здравствуйте, товарищ полковник, – постарался придать я своему голосу должную твердость. – Вас беспокоит не слишком пока известный писатель. Я некоторое время назад обратился с просьбой в Топографическое управление Российской армии с просьбой ознакомить меня с одним из районов Белоруссии. Пишу, знаете ли, книгу о событиях 1812 года, и хотелось бы увидеть своими глазами, как та местность выглядела двести лет назад. Вы можете мне помочь в этом маленьком вопросе?

– Постараемся, – на удивление неформально ответил полковник. – Приезжайте ко мне в Сокольники, попробуем что-нибудь для вас сделать.

Он объяснил, как добраться от метро до подведомственной ему воинской части, и мы распрощались.

«Неужели все так просто? – с сомнением думал я, пробираясь по неведомым мне прежде проулкам. – Написал письмо неизвестно кому, и вот тебя уже допускают в секретную воинскую часть, даже не выяснив толком, кто ты такой… Хотя… может быть, в этом и есть некое проявление современной демократии? Армия уже не так закрывается от мирного населения, а последнее, в свою очередь, уже не столь рьяно критикует армейскую прямолинейность… *

Отыскав нужный дом, я вошел в ничем не примечательную дверь без каких-либо табличек и, миновав еще одну, внутреннюю, оказался в небольшом холле, по которому мерно прохаживался дневальный. Сообщив по телефону дежурному о своем прибытии, я вскоре услышал, как хлопнула дверца лифта, и появился молоденький, розовощекий лейтенант. Он сопроводил меня на четвертый этаж и, как говорится, из рук в руки передал командиру картографического подразделения.

Полковник Гуцало с первой минуты произвел на меня прекрасное впечатление. Моложавый, подтянутый, по-настоящему интеллигентный, он начал знакомство с «русским писателем» со стакана хорошего чая. Во время получасового чаепития полковник с таким интересом расспрашивал о моих литературных планах, что мне стало даже совестно. Причем делал он это явно не из-за пресловутой подозрительности. Ему было просто интересно узнать, каким образом создаются современные литературные «шедевры». Я постарался его не разочаровать. Принялся с таким азартом рассказывать о своих исторических изысканиях, передвигая по столу карандаши и ластики, обозначавшие воинские колонны, что через десять минут офицер уверился в том, что перед ним настоящий историк. А поведав ему об истинной роли П.Х. Витгенштейна в событиях 1812 года, я просто сразил моего собеседника наповал.

– Я давно подозревал, что там плелась какая-то интрига, – задумчиво потер Гуцало гладко выбритый подбородок, – но однозначных доказательств не имел. Будет интересно почитать, что вы об этом напишете.

– Да уж не сомневайтесь, – пообещал я, – обязательно все, что узнаю, опишу.

После чая и общих разговоров перешли к главному. Собственно, мои запросы были минимальны: я хотел лишь получить доступ к какой-нибудь старинной военной карте, на которой был бы изображен район немного севернее села Ко-зяны. Чтобы не промахнуться, я даже захватил с собой и атлас Витебской области, и любимую раскладную лупу. Полковник не возражал. Вскоре ко мне был приставлен пузатый, явно не выспавшийся майор, которому было поручено проводить меня в заветный архив.

Мы пошли по запутанным коридорам, оборудованным какими-то шкафами под потолок, между которыми изредка мелькали опечатанные железные двери. Подойдя к очередной, выкрашенной белой краской, майор любезно пропустил меня вперед, и я оказался в небольшом зальчике, сплошь заставленном высокими металлическими стеллажами. На просторных пятиярусных полках плотно громоздились солидного вида альбомы и перевязанные тесемками массивные картонные папки. Сердце мое тревожно забилось в предчувствии предстоящей встречи с заветной тайной. Я крепко надеялся, что среди столь представительного собрания картографических раритетов обязательно должна была найтись заветная карта, которая расставит все точки над «i» в моей заковыристой задачке.

Однако все оказалось далеко не просто. Выяснилось, что именно сегодня на работе отсутствует некая Ольга Валентиновна, главный работник архива. А замещающий ее прапорщик ориентировался в этом обширном хозяйстве не столь уверенно, о чем он мне сразу и откровенно заявил. Уходить несолоно хлебавши мне совершенно не хотелось. Кто знает, а вдруг бдительный полковник к следующему разу выяснит, что автор подаренной ему книги и я сам – это два совершенно разных человека. Что объединяет нас только одинаковая фамилия и инициалы и что, по сути дела, я проник на подведомственную ему территорию совершенно незаконно! От одной этой мысли меня прошиб холодный пот, и я принялся умолять прапорщика хотя бы попробовать отыскать хоть что-то. При этом я через слово поминал согласие полковника на помощь мне и всяческое содействие.

И мы начали поиски. Снимали с полок тяжеленные атласы, потрошили папки, поднимая при этом клубы заматеревшей с годами пыли, и везде искали хотя бы что-то, относящееся к западным областям Российской империи. Майор, быстро смекнувший, что дело затягивается, исчез не прощаясь, а мы с прапорщиком все лазали по стеллажам, приспособив для этого раскладную стремянку. Наконец на самом верху самого дальнего стеллажа мы обнаружили огромный атлас, в котором хранились разрозненные карты Белорусского региона. При этом нельзя утверждать, что у вояк отсутствовал какой-либо порядок в учете собственной архивной базы. Порядок наверняка был, просто никто из нас его не знал.

Атлас был тяжеленный, и мы с немалым трудом сволокли его вниз, после чего с грохотом разложили на стоящем у окна столе. Открыли покрытую истертым коленкором обложку, и перед нашими глазами предстала расчерченная на квадраты карта европейской части СССР.

– А почему одни квадратики красные, – поинтересовался я, – а другие белые?

– Потому, – хмуро отозвался утомленный прапорщик, – что красным закрашены те участки, карты которых здесь отсутствуют.

Внутри меня все оборвалось.

Уже ни на что не надеясь, я принялся тупо перелистывать атлас, четко понимая, что уже надоел моему консультанту хуже горькой редьки. Мало того, в дверях архива внезапно возник совсем было пропавший майор.

– Ну, как дела, братцы, – едким тоном поинтересовался он, – уже заканчиваете?

– Да, да, – испуганно зачастил я, – через пять минут сворачиваемся.

А пожелтевшие от времени картографические листы так и мелькали передо мной, как картинки в детском калейдоскопе. И вдруг на одном из них глаз зацепил знакомое название – Видзы.

– Стоп, стоп, – воскликнул я, торопливо подтягивая к себе атлас, – мы уже где-то близко.

К сожалению, обрез карты открывал лишь селение Бучаны, не доходя до самой Дрисвяты буквально пару сантиметров. Замирая от нехорошего предчувствия, я поспешно перевернул следующий лист. Нет, не то, мы с прапорщиком оказались уже ниже Диены. Следующий лист! Проклятье, опять не то! Передо мной были заветные Козяны, но лихой речной изгиб остался где-то на другой карте. Противный ручеек пота побежал у меня по спине. Да кончится ли эта мука когда-нибудь? Теперь мы с прапорщиком пошли в обратном направлении, понимая, что нужный мне участок реки находится где-то ранее и мы его попросту пропустили. Я подцеплял край карты, а он, ловко орудуя деревянной лопаточкой, переворачивал ее.

И в тот момент, когда я почти отчаялся разобраться в этом старорежимном творении 1934 года выпуска, в левом нижнем углу очередного альбомного листа мелькнул знакомый речной изгиб.

Выхватив лупу, я жадно впился взглядом в невысокий полузаросший холм на правом берегу Дрисвятки. Вот он, малый языковидный выступ, а вот – широкий изгиб, щедро украшенный завитками кустарников. И через мгновение я разглядел то, что искал с такой страстью и надеждой. Именно в том месте, где у гренадера была обозначена ветряная мельница, на лежащей передо мной верстовой карте были отмечены два тесно притиснутых друг к другу домика. Я едва не подпрыгнул от радости.

«Один квадратик – это наверняка сама мельница, – мгновенно сообразил я, – а во втором доме жила семья мельника. Ура, ура, ура!»

– Будем дальше смотреть? – довольно бесцеремонно поторопил меня прапорщик, делая рукой какие-то знаки майору.

– Нет, спасибо, я все, что надо, увидел, – разогнулся я, одновременно запихивая в карман уже ненужную лупу.

– Копию снять не хотите? – обрадовано поинтересовался майор, – без координатной сетки, разумеется.

– Спасибо, спасибо, – повернулся я к нему, – я и так отнял у вас уйму времени. Обойдусь без копии. Мне важен общий образ, некое представление.

– Образ, говорите? – повторил вполголоса майор. – Ну… как хотите.

Я помог прапорщику водрузить снятые альбомы на стеллаж и, сопровождаемый майором, отправился обратно.

Попрощавшись с милейшим полковником самым наилюбезнейшим образом и пообещав непременно доставить ему «свою» очередную книжку, я спустился вниз. Хлопнула подпружиненная входная дверь, и я вновь оказался на привычной московской улице, заваленной серыми мартовскими сугробами. Погода была холодной, с неба сыпала мерзопакостная морось, но на душе у меня пели птицы и звучали фанфары. Еще бы! Вот именно сейчас, пять минут назад, я отыскал последнее решающее доказательство того, что моя гипотеза о местоположении клада гренадера верна. На все десять вопросов я с уверенностью мог теперь дать единственный ответ – да. И это означало только одно: наша поисковая эпопея вступала в совершенно новое, практическое русло.

Глава двенадцатая

КАК ОТЫСКАТЬ КЛАД ПРАКТИЧЕСКИ?

Только теперь, в полной мере уверившись в том, что мои теоретические изыскания на сей раз абсолютно точны и выверены по всем пунктам, я впервые задумался над доселе даже не поднимавшимся вопросом. Совершенно непонятно, каким же образом отыскать сами монеты. Копать рвы и траншеи, как это некогда делал полковник Яковлев? Так ведь копал-то он наверняка не сам, не собственными ручками. Местные помещики наверняка отрядили ему на подмогу два десятка крепостных. Протыкать же землю стальным штырем мне и вовсе показалось анахронизмом. К тому же всякий человек, занимающийся непонятно какой деятельностью в Белоруссии, неизбежно привлечет к себе всеобщее внимание. Мне подобная реклама не нужна была однозначно. К тому нее на дворе был двадцать первый век, и в деле поиска солидной кучи золота мне должны были помочь наверняка изобретенные к настоящему времени электронные средства поиска, какой-нибудь совсем простенький миноискатель. И в Москве точно есть место, где продается подобного рода аппаратура.

Недолго думая, я направился к телефону. И справочная служба, уцелевшая, несмотря на всевозможные перестройки, через две минуты дала справку о том, что в столице всего два магазина торгуют поисковой техникой: один на 15-й Парковой улице, а второй – на Ленинском проспекте. В принципе, можно было бы прямо сейчас съездить по любому указанному адресу, но делать это в одиночку я не решился. Все же дельный совет Михаила Воркунова, имеющего высшее техническое образование, был бы крайне полезен. Кроме того, он преподавал в Институте связи какие-то «линейные цепи» и, значит, был спецом в области электроники. Получалось так, что последнее слово в выборе нужной аппаратуры должен был сказать именно он.

Мне оставалось лишь поставить моего друга в известность, что первая часть поисков закончилась успешно. Но как это сделать наиболее эффектно? Просто так приехать и заявить, что, мол,, вековая загадка полковника Яковлева решена, мне не хотелось. Требовался какой-то самый обычный повод для приезда в гости, чтобы ничто не предвещало заранее столь потрясающего сюрприза. Пока я думал и прикидывал, Михаил позвонил сам.

– Сашок, дружище, – слегка приглушенным голосом начал он, – тут у Натальи юбилей назревает, тридцатка в четверг исполняется.

– Надо непременно отметить это дело, – немедленно поддержал я его.

– Вот и я о том же. Приезжай в субботу часам к двум. Посидим, поболтаем. Леха Никитенко будет, Голубевы, Пашка с супругой обещались прикатить, ну и ты давай. Нам домашнего гуся обещали привезти из Тамбова, так что угощение ожидается на славу.

– Постараюсь с подарком тоже в грязь лицом не ударить, – отозвался я, тихо радуясь тому, что подходящий повод для встречи нашелся сам собой.

Праздник удался. Было по-настоящему весело и вкусно. Три вида салатов, маринованные грибы, два литра домашней наливки и тушенный в яблоках гусь кому угодно поднимут настроение и тонус. И уже под занавес празднества я улучил момент и отозвал Михаила на его застекленный балкон, где и вручил запечатанный конверт. В него я вложил только две бумаги с картами. Одна была копией карты гренадера, а вторую я изготовил сам с помощью ксерокса. Это был гот кусочек речки Дрисвяты, который был как две капли воды похож на рукописный образчик 1839 года.

– Наталье я подарок подарил, – предварил я момент вручения, – а это тебе, в качестве дополнения.

– Что это, – удивленно помял конверт друг, – деньги, что ли?

– В определенном смысле, да, – засмеялся я, – открой, полюбуйся.

Михаил просунул палец под клапан конверта и одним движением вскрыл его. Вынув обе карты, он с некоторым недоумением уставился на них, переводя взгляд с одной на другую.

– Узнаешь, дружище? – подтолкнул я его плечом. – А ты сомневался. Вот она, та реальная речка, на которой спрятано золото гренадера! Отыскал я ее, нашел, поганку!

– Бог ты мой, – испуганно прикрыл карты ладонью Воркунов, – неужели нашел?! Не ожидал! Ей-богу, не ожидал! Да как же ты умудрился-то? И где же она течет?

– В Белоруссии, вестимо, – хвастливо задрал я подбородок. – Вблизи селения Козяны. И это не случайное совпадение, проверено по десяти значимым признакам. Все они совпали с точностью до миллиметра. За поиском последнего подтверждения пришлось обратиться даже в Генштаб нашей славной армии! Вот так, дружок, клады-то старинные разыскивать весьма и весьма непросто!

– У меня просто нет слов, – растерянно прошептал Михаил, быстро запихивая фрагменты карт обратно в конверт, – это просто поразительно. Так, значит, это не сказка?

– Нет, не сказка, – гордо выпятил я грудь. – Во всяком случае, в той ее части, что на земном шаре все же отыскалось местечко, в точности соответствующее французскому плану. Есть там что-либо или нет, я пока не знаю, но теперь хоть известно, куда следует ехать.

– Ты больше никому это не показывал? – потряс Михаил конвертом.

– Нет.

– Вот и замечательно, и не показывай. Вдруг клад все еще там лежит?

– Что, – ехидно подначил я его, – сразу денежек захотелось?

– Еще как, – по-воровски обернулся Михаил в сторону клубящихся в комнате гостей, – ты себе даже не представляешь. Но, кажется, до этого радостного момента еще довольно далеко.

– Вот именно, – поддакнул я. – И как мне представляется, дальнейший ход нашей работы зависит в основном от тебя.

– В смысле?

– Да в том самом, что нужно найти оборудование, необходимое для работы на местности, а по электронике ты у нас главный спец. Так что бери бразды правления в свои белы рученьки.

– И то верно, – как-то удрученно вздохнул Михаил, – надо будет мне действительно заняться этим вопросом.

На поиски подходящего к нашему случаю прибора мы отправились вместе. Уже на следующий день мы стояли у дома № 60 по Ленинскому проспекту, разглядывая вывеску над входом.

– Как ты думаешь, – повернулся ко мне Михаил, берясь за ручку двери, – сколько примерно может стоить эта штука?

– Бог его знает, – отозвался я, отворачивая лицо от жесткого северного ветра. – Потерпи буквально пять минут, скоро все выяснится. Мы ведь пока даже не знаем, есть ли она вообще в продаже.

Однако, как это бывает в реальной жизни, указанный временной промежуток несколько растянулся. Проникнув за широкие стеклянные двери, мы далеко не сразу разобрались в обстановке. За прилавком, заваленным старинными монетами, крестиками и помятыми пулями, виднелась целая батарея всевозможных диковинных устройств, с помощью которых любой желающий мог отыскать, по идее, все что угодно. Впрочем, наше восторженное заблуждение, вызванное столь впечатляющим изобилием, длилось недолго.

– Присматриваете что-то конкретное? – приблизился к нам аккуратно одетый продавец, которому, по едва пробивающимся усикам, можно было дать не больше девятнадцати лет.

– Не совсем так, – взял я инициативу разговора на себя, – просто нам с приятелем хотелось бы узнать, каковы возможности современной поисковой техники. Можете дать такого рода консультацию?

– Естественно, – развел руками продавец, – только скажите, что вы хотите.

– Вот, например, этот прибор, – указал я пальцем на весьма привлекательный агрегат, висящий прямо напротив меня, – на какой глубине он может отыскать металл?

– «Фишер»-то? – буквально на мгновение обернулся мой собеседник. – До двадцати сантиметров отыщет все что угодно.

– Сантиметров, – обескуражено пробормотал я, переводя взгляд чуть правее. – А другой, тот, что справа?

– Имеете в виду «Минилаб»? Этот несколько мощнее будет, к тому же и катушка у него многопозиционная. До тридцати сантиметров работает. Причем ищет даже цепочки, чего остальные модели не обеспечивают. Это важно…

– Да нам вовсе не цепочки нужны, – невольно перебил продавца стоящий рядом Михаил.

– А что же? Вы говорите, не стесняйтесь, – подбодрил нас специалист. – Задачи ведь всякие бывают. И технику надо подбирать под конкретную потребность.

– Нам следует отыскать… крышку люка, – попробовал я сформулировать наши требования к искомому прибору, не слишком удаляясь от действительности. – Но дело в том, что там, где ранее проходил коллектор, теперь устроили автостоянку. Выравнивали местность и навалили земли, – я демонстративно чиркнул себя ладонью по виску, – метра полтора или даже два. Вот мы и ищем возможность отыскать тот люк с минимальными для себя затратами.

– Ага, – качнул головой продавец, – теперь ясно. Но сразу хочу вас предупредить, что обойтись в такого рода поисках малой кровью не удастся. Вся эта техника, – обвел он рукой пространство над прилавком, – в основном предназначена для так называемых «верхушечников». И отыскать что-то, что захоронено достаточно глубоко, она не может в принципе.

– Кого, кого? – переспросил его Воркунов.

– Верхушечники – это те, кто ищет монетки и потерянные крестики в верхнем слое почвы.

– Неужели два метра – это так глубоко? – со своей стороны искренне удивился я.

– А то! – утвердительно кивнул молодой человек. – Очень даже глубоко! Из имеющейся в наличии техники могу порекомендовать только * ТМ-808». Судя по его характеристикам, он способен отыскать металл на глубине до шести метров.

– Шесть метров – это хорошо, – обрадовался Михаил, отдавливая меня бедром в сторону. – И сколько нее стоит это чудо техники?

– Тысячу четыреста, – двинулся продавец вдоль прилавка, – но гарантировать, что с его помощью удастся отыскать именно люк, я не могу.

– Так ведь только что сами сказали, что он работает до шести метров, – удивился мой друг.

– Да, до шести, в принципе, – пожал плечами продавец, – но его работоспособность сильно зависит не только от глубины залегания искомого предмета. Еще и от того, что закопано. На шести метрах «ТМ» обнаружит только железнодорожную цистерну или же боевой танк. Надо пробовать…

– Если я правильно понял, – в свою очередь оттеснил я друга от прилавка, – то именно размеры и масса предмета очень сильно влияют на глубину обнаружения?

– Совершенно верно, – моментально заулыбался продавец, – вы точно уловили самую суть проблемы.

– В таком случае, как можно удостовериться в том, что этот прибор решит именно нашу задачу?

Продавец развел руками и виртуозно изобразил на лице абсолютное недоумение.

– А если мы прямо сюда притащим подобную крышку? – мигом нашелся Михаил. – Положим ее здесь на пол и проверим работоспособность хваленого ТМ. Это возможно?

Продавец был явно озадачен.

– Сейчас спрошу у менеджера, – растерянно произнес он и тут же крикнул на весь зал: – Маша, не видела, Валера у себя?

– По-моему, у себя, – отозвалась кассирша, восседавшая в открытой будочке, – мимо меня, во всяком случае, он не проходил.

– Звякни ему, пусть выйдет. Скажи, что покупатели без него не решаются купить «ТМ».

Менеджер, представительный мужчина в темном костюме, появился буквально через минуту.

– Здравствуйте, меня зовут Валерий, – по-медвежьи переваливаясь всем телом, приблизился он к нам, – какие возникли трудности?

– Думаем купить у вас «ТМ-808», – приниялся объяснять Михаил, – но сомневаемся.

– В чем же причина сомнений?

– Опасаемся по поводу его работоспособности

– Они рассчитывают отыскать крышку люка на глубине в два метра, – уточнил продавец, – и хотят проверить «ТМ» именно в таком режиме.

– Крышку? – удивленно поднял брови Валерий. – Но откуда же мы ее возьмем?

– Мы ее с улицы принесем! – вставил я словечко.

– То есть как? А потом что?

– Да на пять минут, не более, – в голосе Михаила появились просящие интонации. – Пока продавец подготовит сам прибор, мы ее прикатим и вот здесь на газетку положим. Народу у вас здесь немного и, надеюсь, мы никому не помешаем.

Этот довод понравился менеджеру, и он милостиво кивнул продавцу, давая тому полный карт-бланш.

– Ну, ты, брат, даешь, – упрекнул я своего приятеля, едва мы спустились со ступенек на улицу. – И где нам теперь искать эту дурацкую крышку?

– А, ерунда, – отмахнулся он. – К тому же, голубчик, ты же сам про нее упомянул. Теперь хочешь не хочешь, а придется отыскать какой-нибудь лючок и временно его экспроприировать.

В общем и целом Михаил был прав. Просто очень не хотелось пачкать руки и неизвестно откуда тащить чугунный кругляш в магазин. Но, с другой стороны, именно такого размера предмет и был способен однозначно подтвердить работоспособность предлагаемой нам поисковой техники. Ведь площадь подобной крышки почти идеально совпадала с площадью, занимаемой несколькими небольшими бочонками с монетами.

– Давай зайдем во двор дома, – осмотрелся Михаил по сторонам. – Согласись, пытаться что-то подобное выковырять из асфальта на виду у всех обитателей Ленинского проспекта довольно затруднительно и даже небезопасно.

Итак, мы энергично свернули за угол дома, прошли через квадратную арку и, словно два алкоголика, ищущих укромный уголок для совместного возлияния, начали озираться по сторонам. Нашим взорам предстал заросший достаточно большими деревьями двор, заваленный снегом и по случаю нерабочего дня заставленный автомобилями.

– Ой, смотри, – Михаил вытянул руку куда-то в сторону, – кажется, там пар из-под земли идет.

– И что с того?

– Объясняю: откуда идет пар, там может быть либо приоткрытый сливной люк, либо канализационная решетка.

– Резонно, – согласился я. – Пожалуй, пара решеток с водосливов для нас будет даже предпочтительней.

С немалым трудом вытащив из своих гнезд две чугунные решетки, мы поволокли их в магазин. Там нашего появления с немалым любопытством дожидался едва ли не весь персонал «Мира приключений». Ведь одно дело, когда ты только продаешь товары для путешествий и поисков, и совсем другое, если и сам участвуешь пусть в маленьком, но почти настоящем приключении. К тому нее и продавец поисковой электроники был не прочь лично убедиться в возможностях про-

даваемого им товара. Так что к нашему появлению все было подготовлено. На полу в центре торгового зала уже были заботливо постелены газеты, а полностью собранный и готовый к испытаниям «ТМ-808» ожидал нас на прилавке. Нам оставалось только уложить неправедно добытые решетки на бумагу и отойти в сторону, чтобы дать возможность работнику магазина произвести натурные испытания.

На это ушло не более десяти минут, и полученные вскоре результаты заставили нас крепко призадуматься. Выяснилось, что предлагаемый прибор в лучшем случае был способен четко определить нахождение лежащих на полу двух увесистых железок на расстоянии лишь одного метра, или чуть меньше. Это заведомо ставило крест на нашем желании приобрести именно данный прибор. Платить почти полторы тысячи долларов за практически бесполезную для нас игрушку как-то не хотелось. Поэтому, прихватив с собой уже не нужные решетки, мы отправились восвояси.

– С одной стороны, оно и неплохо, – рассуждал Михаил, пока мы добирались обратно до метро, – такую кучу денег сэкономили! Это как бы нам в плюс. Но, с другой стороны, весной нам ехать на поиски совершенно не с чем!

Видя, что я никак не реагирую на его реплику, он продолжал:

– А как же наш славный полковник рассчитывал обнаружить монетки?

– И полковник, и Семашко с компанией, – озабоченно буркнул я в ответ, – полагались только на точное знание места, лопаты и железные штыри.

– Лопаты – это понятно, – кивнул Михаил, – а что такое штыри? Может, и нам взять их на вооружение?

– Поисковые штыри – это такие длинные и заостренные железные палки, – пояснил я. – Что-то вроде больших зубочисток с ручками.

– И как же они ими действовали?

– Как, как? Просто! Втыкали в землю и крутили, пытаясь вогнать поглубже. Если натыкались на некое непреодолимое препятствие, то дальше копали лопатами или взрывали.

– Ну, землю буравить – это не для меня, – отозвался мой приятель через некоторое время. – Я как-то у себя на даче буравил дырки под столбы для забора. Проклял все на свете. Нет уж, давай все же подумаем над каким-нибудь современным устройством. Например, электронным миноискателем какой-нибудь революционной конструкции. Сам посуди, виданное ли дело – истыкать прутом столько земли?

– Это верно, – согласился я. – Одно дело, когда точно знаешь, где следует копать, а другое, когда непонятно, где вообще искать. Вряд ли в белорусской глуши сохранились даже следы той дороги, по которой некогда ехали наши незадачливые французы. Во всяком случае, на современной карте там даже тропки не просматривается. И если длину подлежащего осмотру участка мы знаем – восемьдесят или даже сто метров, – то в ширину он может составлять метров пятьдесят, а то и больше.

– Минимум четыре тысячи квадратных метров, – быстро подсчитал Михаил. – Если каждый квадратный метр требуется проколоть хотя бы четыре раза, то, следовательно, всего дырок пришлось бы сделать шестнадцать тысяч! Да на глубину до двух метров! Ой, мамочки мои, да это просто немыслимо.

– Вот и я про то, – согласно кивнул я. – Поэтому жаль, что магазинный прибор оказался столь маломощным. Теперь самим придется что-то такое изобретать.

– М-м-да, – неопределенно прозвучало в ответ.

С того памятного похода минуло дней, наверное, десять, а Мишка Воркунов никак не проявлял какой-либо активности. Может быть, в его институте заканчивался очередной семестр, и он был крайне занят на экзаменах и зачетах, не знаю. Но более насущное дело, которое могло принести нам обоим реальное богатство, а не жалкую преподавательскую зарплату, топталось на месте. И^ более не в силах ожидать у «моря погоды», я принялся названивать своему нерасторопному компаньону.

Мой приятель снял трубку только после седьмого или восьмого звонка. Он явно ужинал, поэтому отвечал невнятно, непрерывно чавкая и гулко сглатывая прямо в микрофон.

– Хорошо, хорошо, – пробурчал он, выслушав мои сбивчивые, но эмоциональные претензии, – я активизирую работы по этому направлению. Надо лишь поточнее представлять себе, на какой глубине на самом деле лежат эти монеты.

– Тут трудно сказать точно, – замялся я. – Два метра, конечно, вряд ли. Торопились они, да и почва могла быть не слишком податливой. С другой стороны, уж двести лет прошло, земля могла в данную канаву сползти и в результате подняться сантиметров на сорок, а то и на все шестьдесят! Короче говоря, я полагаю, что от поверхности до верхнего слоя наших семи красавцев не менее полутора метров довольно плотного грунта.

– Ага, – глубокомысленно произнес Михаил, и после этого я некоторое время слышал лишь смачный хруст, обычно сопровождающий кончину маринованного огурца. – Му-у-га, – наконец справился он с пищей, – а по объему сколько они занимают этого, ну, как бы пространства?

– Два ведра, – обнадежил я его, полагая, что обрадую.

– Больших… мну, мну… ведер, хрум, хрум… или маленьких? – вновь зачавкал мой собеседник.

– Больших, больших! – потерял я терпение. ™ Что ты там все время жрешь? Выплюнь срочно и отвечай на мои вопросы толком.

– Что отвечать-то? – обиженный голос Михаила неожиданно зазвучал громче и отчетливее. – Тут все не так просто, и быстро на твои дилетантские вопросы не ответишь. Обычные электромагнитные поисковые приборы, типа миноискателя, в данном случае не годятся, поскольку для них получается слишком глубоко. А приборы, работающие на принципе отраженной волны, тоже не годятся, поскольку они хоть теоретически и предназначены для работы примерно до трех – пяти метров, но предпочитают нечто более значительное, нежели какие-то два ведра.

– Не просто два ведра, – взвился я, – а два ведра с монетами!

– Да какая разница, – отрезал Михаил. – Им хоть с золотом, хоть с картошкой, все едино, они лишь отраженный сигнал ловят, как локаторы.

– И что же теперь делать?

– Думать, – коротко резюмировал он. – Но боюсь, нам с тобой придется изобретать нечто совершенно особенное и оригинальное.

– А мы сможем? – моментально усомнился я.

– У нас альтернативы нет, – «успокоил» он меня. – К тому же в запасе имеется как минимум месяц. Уж что-нибудь на эту тему да придумаем. Во всяком случае попробуем.

С того памятного разговора минуло не более недели, и вдруг Михаил позвонил сам, что с ним случалось крайне редко.

– Санька, приезжал бы ты ко мне, – не стал он особо распространяться по телефону, – у меня, кажется, созрела некая здравая идея.

– Что за идея? – поначалу не понял я.

– Насчет того, как можно яковлевские денежки отыскать, – едва не шепотом пояснил он. – Очень изящная идея. Но хотелось бы, чтобы и ты поучаствовал в ее обсуждении.

Понятно, что, не мешкая ни минуты, я помчался к нему, бросив все дела. Через полтора часа я сидел на крохотной «хрущевской» кухоньке, и друг с жаром объяснял мне суть своей задумки.

– Представь себе, что это поверхность земли, – резким росчерком нарисовал он на листке бумаги прямую линию. – Вот на какой глубине мы смогли бы обнаружить металлические предметы с помощью обычного металлодетектора, – прочертил он вторую линию, но уже рваным пунктиром. – Тридцать сантиметров между ними всего, увы и ах. Глубже никак. Но! – многозначительно поднял он вверх палец, – если мы сравним размеры поисковой катушки любого прибора и глубины проникновения электромагнитного поля в почву, то заметим удивительное их сходство. Диаметр поисковой катушки на практике примерно равен глубине обнаружения, я это еще в магазине заметил, только тогда не придал значения этому фактору.

– Ага, – тут же сообразил я. – Значит, для того, чтобы что-то такое отыскать на глубине в полтора метра, нам нужно иметь прибор с катушкой диаметром в полтора метра?!

– На самом деле несколько больше, – досадливо сморщившись, уточнил Воркунов. – Начать с того, что реальная глубина залегания бочонков нам толком не известна. Лучше иметь некоторый запас. И, кроме того, есть так называемый коэффициент поглощения, который неизбежно съедает часть наших возможностей за счет элементарного поглощения части радиоволн в самой земле. Так что катушкой в полтора метра нам никак не обойтись.

– И каков же будет приговор?

– Три метра в диаметре, и ни копейкой меньше! – решительно объявил Михаил, взмахнув карандашом, словно шашкой.

– И куда мы с таким колесом попремся? – осторожно поинтересовался я. – На поезде его не провезешь, на легковушке тоже не укрепишь. Грузовик, что ли, нанимать до Белоруссии?

– Вот тут и я сам пребываю в глубокой задумчивости, – согласился мой собеседник. – Собственно, для того и тебя пригласил. Давай вместе думать, как выкручиваться.

Наше производственное совещание затянулось далеко за полночь. Но прошло оно не бесплодно, и мы все же сумели найти то единственно возможное техническое решение, которое (во всяком случае, в теории) удовлетворяло всех и вся. На бумаге наша конструкция выглядела следующим образом. Медная трубка, длиной в шесть метров сорок сантиметров, сгибалась в некое подобие вытянутой баранки типа «челночок». Получалась сильно вытянутая буква «О», общей длиной в два с половиной метра и шириной в пятьдесят сантиметров. Внутри трубы располагалась катушка в сорок витков медного провода, являвшаяся нагрузкой мощного однотранзисторного генератора. Сам генератор с тактовой частотой в сорок килогерц работал от батареи в пятнадцать вольт и создавал достаточно мощное электромагнитное поле, способное, по нашим предварительным расчетам, проникнуть в землю на глубину двух метров. Неравновесное, за счет необычной формы катушки, магнитное поле и индуктивность такой обмотки неизбежно должны были резко измениться при появлении вблизи нее крупной металлической массы. И нам оставалось только уловить эти изменения.

В этом вопросе мы уже были не оригинальны, воспользовавшись старой как мир идеей – включив в конструкцию второй, так называемый опорный генератор. Смысл этого был очевиден. Основной генератор имел огромную катушку, и частота работы его зависела от ее индуктивности. Иными словами, генератор легко можно было разбалансировать, введя в поле катушки посторонний металлический предмет. Но второй генератор, с которым непрерывно проводилось сравнение, имел совсем маленькую катушечку, защищенную к тому же стальным экраном и упрятанную внутрь приборного отсека. В результате между генераторами, изначально настроенными на одну и ту же частоту, появлялся определенный дисбаланс, который можно было вывести непосредственно на наушники от карманного проигрывателя. И таким образом очень легко было контролировать, находится ли в поле основной катушки нечто металлическое или нет.

Еще очень остроумно мы решили проблему слишком большой длины катушки. Чтобы как-то уменьшить общие размеры конструкции, все равно превышающей по длине все разумные пределы, было решено громадную «баранку» разрезать пополам. Обе идентичные половинки, при сборке в полевых условиях, должны были соединяться друг с другом с помощью специальных электрических разъемов. Таким образом, общие габариты конструкции становились приемлемыми для ее перевозки даже в общественном транспорте. Это нас вполне устраивало. Кроме того, теперь каждому из участников предприятия было ясно, что работать в дальнейшем придется именно вместе, поскольку в одиночку управиться с такой махиной было просто нереально. А раз так, то этим как бы устранялась последняя преграда, препятствующая полному доверию и взаимопониманию в столь щекотливом деле, как поиски такого значительного по своей стоимости клада.

Впрочем, несмотря на то, что в теории проект Михаила получался достаточно простым и вроде бы удовлетворяющим всем нашим потребностям, претворять его в жизнь он почему-то не торопился. Какое-то время я еще приставал к нему с вопросами, но скоро понял, что практические проблемы поисков его не слишком увлекают. То ли в глубине души он не слишком верил в реальность моей идеи, то ли просто жалел своего времени или денег. Впрочем, возможно, здесь действовало сразу несколько такого рода факторов, но легче мне от этого не было. И я принялся действовать самостоятельно.

К счастью, в школе я активно увлекался всевозможными техническими поделками, и поэтому определенные навыки в работе руками у меня имелись. Съездив на строительный рынок, я купил два куска полудюймовой медной трубы и, только привезя их домой, вспомнил, что не спросил продавцов, как же именно следует их сгибать. Стеночки трубок были на вид столь тонки и хрупки, что, казалось, приложи к ним малейшее усилие, и они попросту сломаются. Пришлось, прихватив одну из них в качестве образца, отправиться в жилищную контору и просить помощи у местных сантехников. В прокуренной полутемной комнатушке ЖЭКа сидели пятеро. Четверо неторопливо забивали «козла», а пятый колдовал с закопченным чайником возле газовой плиты.

– Граждане мастера, – обратился я сразу ко всем и, словно паломник посохом, стукнул трубой об пол, – помогите, пожалуйста, дилетанту сантехническим советом!

Игра в комнате мгновенно замерла, и все присутствующие обернулись в мою сторону.

– Требуется согнуть две такие трубы, – вновь побренчал я своей медяшкой, – чтобы в результате получилось два коленца, похожих на английскую букву «U». Для наглядности у меня и чертежик имеется, – полез я в карман за нарисованным от руки эскизом, – с точными размерами.

– С размерами, говоришь? – приблизился ко мне тот, кто возился у плиты.

Слесарь взвесил трубу в руке, поскреб заскорузлым пальцем ее срез и, вздохнув, вернул ее мне.

– Оно, конечно, можно, но… – кисло сморщился он, – но на кухне такую работу не сделаешь. Лопнет она у тебя, как пить дать лопнет.

– Кто же говорит о кухне, – принялся я энергично проталкивать трубу в руки говорившему, – никто о кухне и не говорит. Если сможете сделать такую работу здесь или где-либо еще, я буду вам премного благодарен.

– И насколько именно благодарен? – подал голос один из сидящих за столом с костяшками, всем своим видом показывая, что он здесь главный. – Ну, я имею в виду материальное воплощение благодарности.

– А сколько запросите? – поинтересовался я. За столом озабоченно зашушукались.

– В общем, – услышал я вскоре бригадирский вердикт, – по бутылке за каждую трубу. И закуску не забудь.

Короче говоря, всего через полтора часа я уже бежал к дому, сжимая в каждой руке по половинке корпуса будущей катушки. Сердце пело от радости, и казалось, что вожделенные сокровища почти уже в руках. Однако, как это часто бывает в жизни, подобная удача стала едва ли не единственной на том многотрудном пути, который еще предстояло пройти. Следующим этапом в плане строительства циклопического «миноискателя» должна была стать прокладка в трубках целой сети проводов и оснащение их разъемами. И сразу же встал вопрос: где искать провода и откуда брать разъемы? Это при социализме все это было довольно легко заполучить, особенно если сам работал в каком-нибудь электротехническом институте. Теперь же я находился в полной растерянности. К счастью, мне припомнилось, что/Михаил время от времени читал лекции и в авиастроительном институте. А там, где присутствует авиация, всегда наличествует и электроника, а следовательно, провода и прочая радиотехническая начинка. С трудом дотерпев до вечера, я набрал его номер.

– Слушаю, – ответил мой друг сухим, словно выжатым голосом.

– Ты что такой скучный? – первым делом поинтересовался я.

– Поговори с мое шесть часов подряд, – гулко прокашлялся он, – и не таким голосом заговоришь. Студенты пошли просто оторвы какие-то. Считают, раз деньги заплатили, то могут творить невесть что. Мы в свое время все же побаивались наших преподавателей, как-то их уважали. А эти просто с катушек послетали. Не знаю, какая из них выйдет смена и на каких специалистов надеются наши власти. Каждый второй мечтает о том, чтобы получить диплом и свинтить отсюда куда-нибудь на Запад.

– Так там и своих неучей хватает, – поддакнул я.

– Наши-то дуралеи об этом не знают, – презрительно фыркнул Михаил, – либо не хотят знать. Вот по чисто российской привычке и надеются, что капиталисты будут платить им только за наличие диплома в кармане. Да только те вовсе не идиоты. Может, поначалу и возьмут одного, другого, третьего. Посмотрят, поймут, что пришли полные «нули», и быстренько прикроют эту лавочку.

– Ну ладно, – поспешил я свернуть Михаила с явно сильно занимающего его предмета, – давай пока оставим эту тему в покое. Нам бы свое дело поскорее продвинуть. Кстати, уже и твоя помощь понадобилась.

– Так ты там уже что-то сделал? – удивился Воркунов.

– Тружусь как пчелка, – с должным энтузиазмом в голосе отозвался я, – продвигаю нашу идею в жизнь! Уже согнул медные трубы для будущей катушки и теперь нуждаюсь в разъемах и проводах. Вот, собственно, по этому поводу и звоню.

– Понял, понял, – промямлил Михаил. – Ладно, постараюсь что-нибудь отыскать. Позвоню через пару дней.

– Внутренний диаметр трубки у меня всего 12 миллиметров, – зачастил я, опасаясь, что забуду сообщить столь важные сведения, – так что ты провода подбирай так, чтобы они внутри уместились. И разъемчик, разъемчик чтобы был не слишком громоздкий…

– Ладно, попробую, – сдержанно отозвался Михаил и повесил трубку.

Слово свое он сдержал. В общем и целом. Достал для начала катушку проводов в тефлоновой оболочке и авиационные разъемы на 42 штырька. Заодно договорился с одним своим выпускником, что тот в качестве дипломной работы будет помогать мне в изготовлении остальной конструкции. Худо-бедно, но в четыре руки дело пошло веселее. Разумеется, новому члену нашей команды, которого звали Валентин, я рассказал о том, что проектирую установку, способную определять количество металлических предметов в движущемся по транспортеру бытовом мусоре. Поскольку Михаил заодно преподавал студентам новомодную экологию, то именно тема переработки бытовых отходов прекрасно укладывалась в русло предложенной задачи. Поэтому каких-либо недоуменных вопросов у Валентина не возникло вовсе. Он только поинтересовался, зачем мы большую катушку разрезали пополам. И тут я вывернулся просто великолепно: заявил в ответ, что крайне трудно надеть кольцевую конструкцию на непрерывное полотно перемещающего мусор транспортера.

Валентин меня сразу зауважал и далее столь каверзных вопросов не задавал. Установка у нас изготавливалась в стационарном варианте, поскольку заикнуться о ее возможной мобильности не представлялось возможным. Ведь по придуманной нами легенде, это была именно часть промышленного оборудования, а вовсе не мобильный поисковый прибор кладоискателей, предназначенный для действия в отрыве от электрических сетей. Но данный вопрос до поры до времени не очень меня волновал, поскольку я надеялся, что в дальнейшем смогу обеспечить переход на питание от батареек. Итак, собранная на «живую нитку» и внешне еще довольно корявая конструкция к началу марта была смонтирована и готова к проведению демонстрационных испытаний. И именно тут мы потерпели свое первое и потому самое обидное фиаско.

Дело было так. В субботу, дождавшись, когда студенты закончат свои лабораторные занятия и разойдутся по домам и дискотекам, мы все трое собрались у стенда, смонтированного на основании старой классной доски. Все элементы конструкции были надежно прикручены к ней болтами, а в центре линолеумного полотна (для пущего эффекта) была даже прорезана широкая щель – якобы для ленты транспортера. Валентин, бодро сверкая очками, включил ток, отрегулировал тон несущегося из динамика приглушенного звука и, действуя длинной отверткой в качестве указки, принялся проводить тесты. Поначалу все шло довольно успешно. Связку из нескольких больших напильников наш прибор почувствовал примерно за метр, и мне начало казаться, что наши труды успешно подходят к концу. Оставалось лишь упрятать распаянные на шинах радиодетали в приемлемый по размерам корпус да сделать отсек для батареек. Но Михаил, привычно вошедший в роль научного руководителя, и к процессу испытаний подошел как истинный ученый.

– Минутку, – торопливо выскочил он из лаборатории, – сейчас вернусь.

Минутка растянулась на добрые четверть часа. Но наконец-то заскрипела входная дверь, и он вернулся в комнату, отягощенный увесистыми слесарными тисками.

– Вот, – объяснил он, с пыхтением направляясь к испытательному стенду, – у наших механиков позаимствовал… на время. Сейчас посмотрим, как будет реагировать ваша, Валентин, установка на действительно массивный предмет.

Мы уложили пудовую железяку на стоящий возле установки длинный стол и принялись постепенно двигать ее к центру медного овала. Но едва расстояние между тисками и его центром сократилось до полутора метров, как динамик взвыл не своим голосом. Мало того: по мере усиления звука из-под разъемов катушки густо повалил дым, который Михаил вначале не увидел, поскольку в этот момент смотрел в другую сторону.

– Эй, – воскликнул я, бросаясь к нему, – уноси свою фиговину отсюда скорее.

Но события развивались слишком быстро. Мелькнула электрическая искра, резко запахло паленым, и сигнальная лампочка блока питания мгновенно погасла.

– Сгорел! – удивленно произнес Валентин, почему-то обрадованный таким исходом дела. – Чувствовало мое сердце, – добавил он, взглянув на наши перекошенные лица, – не выдержит ваша катушка такой нагрузки.

– Ваша катушка, не ваша, – коршуном набросился на него расстроенный Воркунов, с грохотом стаскивая тиски на пол, – а ты сам-то куда смотрел? Или лень было пересчитать нагрузку коллектора по току?

– Не лень, – воинственно вскинул подбородок аспирант, – я пересчитал.

– И что?

– При кратковременном режиме нагрузки запаса по теплопроводности должно было хватить. Ведь никто же мне не говорил, что по транспортеру сплошняком пойдут железные болванки!

Они еще долго препирались, но мне уже было ясно, что всю конструкцию катушки придется переделывать радикально. Понял это и Михаил.

– Ничего, Сань, не переживай, – остановился он за моей спиной, – все еще вполне можно починить. Сейчас распаяем разъемы, заменим провода на более толстые, и все у нас пойдет как по маслу.

– Нечего меня утешать! – отмахнулся я. – У нас, можно сказать, почти триумф… состоялся. Но есть одна маленькая трудность. Как я понял, проблема в том, что сечение провода катушки слишком мало, и она попросту перегрелась.

– В общем, да, – не стал запираться Воркунов. – Но, скажи на милость, какое же кладоискательство обходится без препятствий и трудностей? Ведь главное, что идея в принципе сработала, а заменить изначально неудачно сконструированные детали – это дело несложное.

– Боюсь, что сложное, – прервал я его монолог. – Дело в том, что я и эти-то провода с трудом протащил сквозь трубу катушки. Более толстый жгут в нее просто не влезет.

– А, ерунда, – донеслось в ответ, – нужно будет просто взять трубу большего диаметра. Й все дела…

С этого памятного дня у меня начался новый цикл конструкторских работ, который проходил при совсем ином настрое. Теперь я уже точно знал, что конструкция «бараночного» миноискателя вполне работоспособна, и требуется лишь небольшая его доводка. К тому же проходить ранее пройденный путь несомненно легче, нежели в первый раз. На следующий же день я помчался на знакомый рынок за трубами большего диаметра, а слесари в жилконторе встретили меня после обеда уже как родного. Тянуть время и далее было некогда. Вскоре должен сойти последний снег, а нам было бы желательно приехать в Белоруссию раньше, нежели сильно отрастет трава.

И мысли о том, чтобы успеть завершить все работы как можно быстрее, не давали мне покоя. А тут и сама жизнь мне подсказала, в каком направлении следует двигаться дальше. Раньше, вплоть до последнего, едва не закончившегося небольшим пожаром, дня исцытаний я не задумывался, как в дальнейшем переносить прибор. Но теперь, в полной мере оценив и габариты катушки, и вес приборного отсека, я понял, что пора сконструировать и то, в чем его впоследствии придется транспортировать. Возможный вариант я вскоре подсмотрел, возвращаясь с работы. На выходе из метро передо мной возникла стайка школьников лет двенадцати – тринадцати, видимо, возвращавшихся с занятий в музыкальном кружке. Я сразу обратил внимание на одного из них, тащившего на плечах громадный альт высотой едва ли не с самого хозяина. Но столь массивный инструмент вовсе не мешал юному сорванцу скакать и всячески кривляться. Все дело было в том, что довольно громоздкий инструмент висел у него за спиной в некоем подобии самодельного рюкзака.

– Ага, – пристроился я позади весело щебечущих мальчишек, – вот что нам надо будет сшить! И еще какой-нибудь школьный ранец приспособить для приборного отсека. Чтобы со стороны мы смотрелись как обычные туристы, а не подозрительные типы с не менее подозрительными аппаратами в руках.

Купив приличный по размеру отрез камуфляжной ткани, я обратился в самое обычное ателье, расположенное недалеко от моего дома. Приемщица поняла меня буквально с полуслова.

– Ясно, – рассмотрела она на просвет нарисованный мною эскиз специфического рюкзака, – наверное, сноуборд неудобно возить в руках. Понимаю. У меня племянник тоже месяц назад приставал с подобной незадачей. Пришлось сшить после работы. Да, – добавила она, сделав несколько росчерков на рисунке, – здесь и здесь нужно пришить еще по лямочке, чтобы не слишком болталось.

– Сделайте, будьте так любезны, – моментально нашелся я, – а то ведь действительно будет болтаться.

Так за хлопотами, удачами и неудачами незаметно пролетели март и половина апреля. Под влиянием неутомимо ведущейся мной агитации даже Воркунов начал проявлять большую активность, значительно ускорив окончательный монтаж и комплектование поискового прибора. Наконец на очередную субботу были назначены повторные генеральные испытания. На сей раз мы не стали прикручивать катушку к вертикально стоящей доске, а сразу начали монтировать ее в горизонтальном положении на большом лабораторном столе. Теперь, уже не один десяток раз собрав все элементы конструкции в единое целое, мы были уверены, что все сработает так, как следует. Наши надежды оправдались почти на сто процентов. Во всяком случае, пока большая катушка лежала на столе, она работала просто идеально. Молоток обнаруживался в пятидесяти сантиметрах от ее центра, связка старых школьных реостатов определялась на несколько большем расстоянии, а пресловутые тиски, размещенные в полутора метрах от трубы, вызывали настоящие конвульсии динамика.

– Давай уж тогда и потаскаем нашу «баранку», – предложил Михаил, убедившись, что в стационарном варианте аппаратура работает бесперебойно, – пусть хоть на длину силовых проводов. Все же нам с ней ходить придется. Требуется и такой вариант проверить.

Как всегда, он оказался прав. Довольно быстро выявилось еще одно крайне неприятное обстоятельство. Каждый шаг вызывал кратковременное завывание в динамике, что не могло не насторожить. Ведь если прибор будет все время гудеть, то как обнаружить спрятанный металл? Впрочем, причину такого неустойчивого поведения поискового прибора удалось установить довольно быстро. Вновь водрузив катушку на стол, Михаил довольно бесцеремонно подергал один ее конец, и мы тут же услышали знакомые стоны.

– Все ясно, – выключил он напряжение, – механика «играет».

– Я все проверил, – поспешил оправдаться я, – каждая деталь прикручена надежно, схема спаяна накрепко. Каждый винтик просмотрел, каждый проводочек прикрутил.

– Да я не про то, – небрежно постучал Воркунов пальцем по трубке. – Катушка слишком большая и при ходьбе неизбежно прогибается. Ведь трубочка-то наша, – еще раз побренчал он по ней ногтем, – тонкостенная и хлипенькая. А раз она изгибается под собственным весом, то меняется и магнитная составляющая катушки. Иными словами, генератор меняет частоту своих колебаний из-за того, что она у нас в центре провисает.

– И что же теперь делать? – огорчился я.

– Надо ее прикрутить к какому-нибудь жесткому каркасу, – с видом знатока изрек Михаил, – только не к железному. Сам понимаешь, укреплять конструкцию можно только немагнитным материалом – деревом или пластиком. Чтобы именно этот каркас давал сей дохлой трубочке дополнительную жесткость, а не что-либо иное!

– Может быть, прямо на месте что-нибудь такое сообразим, -7- предложил я*. – Нарубим там палок подлиннее, примотаем их изолентой…

– Нарубим, примотаем, – передразнил меня Михаил. – Что у тебя какой-то подход странный, я бы сказал, не деловой? По-моему, если уж взялись что-то делать, то надо делать хорошо. Плохо и само получится. Ты ведь не знаешь, что там нас ждет? Или, думаешь, по карте посмотрел, увидел ровное место и решил, что там полный порядок? А может быть, там ближайший лес лишь в пяти километрах?! А может быть, все наоборот – так все заросло, что и не продерешься… Нет уж, братец, если взялись за прибор, то должны сделать его столь крепким и надежным, чтобы он нас не подвел ни в какой ситуации и ни при каких условиях!

Домой я возвращался в несколько подавленном настроении* Видимо, мой чересчур боевой и оптимистичный настрой, что называется, перегорел, и в будущее я начал смотреть уже с определенным скепсисом. Путь намеренно выбрал подлинней, чтобы заглянуть на овощной рынок, что неподалеку от метро «Владыкино». Купил картошки, лука, несколько свеколок и побрел вдоль Сигнального проезда. У светофора остановился, поскольку горел красный, и принялся рассматривать здание аптеки, находящееся через дорогу. К своему удивлению, обнаружил, что половина занимаемого ею раньше помещения имеет другую вывеску, и там явно расположен какой-то магазин. Решил зайти полюбопытствовать и, дождавшись разрешающего зеленого сигнала, направился к новеньким железным дверям.

Судя по обилию выставленных за стеклянной витриной топоров, грабель и дровяных водогреек, магазин был призван обеспечивать потребности строителей, дачников и мастеровых всех мастей и рангов. Какого мужчину не привлекают разложенные под стеклом прилавков инструменты и всяческие железные приспособления? Из всего разнообразия выставленных товаров больше всего мне понравился комплект разборной теплицы. Ибо, рассматривая прилагаемый к ней чертеж, я вдруг понял, какой именно каркас должен иметь наш чересчур громоздкий «миноискатель». Ну конечно же, он должен повторять конструкцию крыши парника. Два длинных треугольника, соединенных поперечными, более короткими стропилами. Идеально жесткая и одновременно легкая конструкция. Просто изготовить, нетрудно переносить в том же рюкзачке. К тому же известно, что треугольник – самая жесткая геометрическая фигура из всех прочих. Следовательно, не позволит изгибаться и нашей многострадальной катушке в рабочем режиме.

Глава тринадцатая

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ИСПЫТАНИЕ «БАРАНКИ»

Таким образом, с учетом всех доработок подготовительные работы были завершены нами в полном объеме только к концу апреля. И в один из воскресных дней мы с Михаилом специально встретились с утра пораньше, чтобы провести заключительные испытания всей конструкции. Теперь у нас вроде бы было все, что нужно. Компактно упакованный прибор, разборный деревянный каркас и цельнометаллическая лопата, уложенная в другой рюкзак. Батареи были свежие, и оставалось только выбрать место, куда следовало выехать для испытаний. И тут выяснилось, что Михаил заранее продумал этот пункт программы.

– Поедем-ка в Серебряный Бор, – предложил он самым решительным тоном. – Я там прошлой осенью гулял с Натальей и между делом приметил очень укромный уголок. С одной стороны Москва-река, с другой – довольно густой сосняк. И самое главное – берег песчаный, копать легко. Й ложбинка такая, – показал он волнообразным движением руки, – очень удобная для разных тайных сборищ.

– Ложбинка – это, конечно, хорошо, – удивился я, – но что же мы там будем с тобой искать? Или, полагаешь, там кто-то специально для нас уже закопал нечто ценное?

– Какое там! – презрительно сморщил нос Михаил. – Просто недалеко воздвигли особняк и недалеко от этой самой впадинки навалили вот такую кучу строительного мусора. Наверняка там и всякого железа полно.

Объект был с одной стороны заманчивым, а с другой – легко доступным. И никаких возражений данная поездка у меня не вызвала. Навьючив на себя тщательно упакованные рюкзаки с прибором, мы вышли на улицу и дворами двинулись к проспекту Маршала Жукова. Дождавшись нужного троллейбуса, доехали до конечной остановки.

Я помнил лесной массив Серебряного Бора еще со школьного детства: рыбачил здесь с Михаилом и его отцом, заготавливая к Новому году жирных осенних лещей. Но то, что я увидел сейчас, крайне неприятно меня поразило. Если раньше этот лес напоминал хоть и запущенный, но общественный парк, то теперь эта вроде бы общегородская земля была хищно и ловко поделена между неизвестными лицами. И обычному москвичу здесь было уже совершенно неуютно.

До намеченного Михаилом места идти пришлось достаточно далеко и долго. Вдоволь наплутавшись среди разноразмерных заборов, наглядно демонстрирующих благосостояние и степень влиятельности прячущихся за ними личностей, мы подошли к реке. Дорога вскоре сузилась, раздвоилась, и кривая тропинка повела нас вдоль сильно загаженного берега Москвы-реки.

– Что я говорил, – радостно повернулся ко мне Воркунов, обводя рукой громоздящиеся вокруг кучи строительного мусора, – здесь просто широчайший простор для испытаний!

– Прекрасно, -саркастически отозвался я. – Только непонятно, чему ты так радуешься? Сам вроде бы преподаешь экологию, а столь либерально смотришь на эту тотальную помойку. За этими чистенькими заборами, – кивнул я в сторону очередного кирпичного монстра, – наверное, не найдешь и упавшей веточки. А сюда они, значит, не постеснялись, сволочи, все свое дерьмо?!

– Да не напрягайся ты, – с видимым облегчением скинул Михаил свой рюкзак на землю, – все равно наше общество переделке не подлежит. Оно к гибкости и нормальному поведению просто не приспособлено. Русские, как и арабы, привыкли ходить прямо под себя. Только те надеются, что их экскременты засыплет песок, а наши – что снег. Ну а те, кто выбился наверх, именно таким образом показывают остальным, что они плевать на всех хотели. И эти горы выброшенных отходов зримое тому подтверждение. Так что не будем читать друг другу мораль, а займемся делом. Если нам повезет и труды наши вдруг принесут нам несколько миллионов баксов, то и для нас мораль перестанет существовать. Дадим в мэрии взятку, они нам отпишут оставшуюся часть леса, и мы сами здесь отгрохаем по особнячку. А почему нет? Будем жить с тобой на ухоженной территории, а остальные пусть выкручиваются, как хотят. Все же у нас капитализм на дворе, а в нем главное – это деньги. Есть у тебя денежки – ты король. Нет у тебя толстой пачки зеленых – ты мразь подзаборная.

– Выходит, и мы с тобой мразь? – оскорбился я.

– Точно, – радостно подтвердил мой друг, – угадал на сто процентов. И наша проблема заключается в том, чтобы как можно скорее изменить это прискорбное положение на более комфортное, то есть зажиточное. И сделать это мы сможем, если только отыщем французский клад. Так что давай кончай философствовать и берись за дело. Не затягивай этот неприятный период в нашей жизни сверх необходимого. Итак, считай, полжизни коту под хвост ушло!

В дальнейшем мы собирали наш аппарат молча, обмениваясь лишь фразами типа «Подай изоленту» или «Завинти вон тот болт». Когда нее сборка была завершена, каждый из нас ухватился за кожаные ремешки, закрепленные справа и слева на ажурном деревянном каркасе, и миноискатель повис примерно в тридцати сантиметрах над землей. Первым объектом для пробного обследования была выбрана полоса исковерканной автомобильными колесами полянки, которая тянулась слева от нас, плавно спускаясь к песчаной полоске вдоль берега.

Маневры с громоздким прибором вначале давались не без труда, однако мы быстро приспособились. Догадались и о том, что нужно ставить какие-то отметки там, где измерения были уже проведены, и незамедлительно использовали для этой цели срезанные с ближайших кустов ветки. Но возникла еще одна проблема. Потребовалось придумать, как отыскивать центр находящегося под землей предмета, если писк прибора длился на протяжении двух-трех метров. Решили и эту задачку. Затем начали экспериментировать с большим куском чугунной батареи, извлеченной из ближайшей кучи мусора. Прикопав ее на глубину около метра, для чего переместились ближе к воде, на чистый песок, мы принялись заходить на «цель» то с одной, то с другой стороны, как бы заранее отрабатывая свои действия в будущем.

И в этот момент наше уединение было нарушено самым беспардонным образом. На тропинке, идущей со стороны особняков, возник упитанный парень лет двадцати пяти в черном пиджаке и фуражке, имитирующей головной убор нью-йоркской полиции.

– Эй, вы, – выкрикнул он, подтверждая свои слова красноречивым жестом резиновой дубинки, – какого черта тут топчетесь?

– Лучи смерти испытываем! – мигом нашелся Михаил. – Пока от них дохли только мыши и коты. Но раз ты тут появился, теперь на тебе испытания проведем. Разворачивай, Саня, отражатель, поджарим товарищу его пузико!

Перехватив прибор за станину, мы на диво слаженно направили плоскость нашей сверкающей «баранки» в сторону незваного пришельца.

– Врубай высокое! – грозно скомандовал Воркунов, демонстративно щелкая тумблером, отчего над поляной повис ноющий звук из встроенного динамика. -Сейчас одним придурком на земле будет меньше!

В ту же минуту грозный страж кирпичного забора мигом потерял самообладание.

– Эй, вы чего! – испуганно выставил он перед собой ладони. Его дубинка шлепнулась в лужу, но, по-моему, он даже не заметил этого. Жуткий, животный страх перекосил его лицо. Он попробовал рвануть в сторону, но ноги подкосились, и охранник только грузно рухнул на колени.

– Ладно, черт с тобой, – милостиво махнул рукой Михаил, и так видя свою полную победу, – беги отсюда. Но если еще раз попадешься!…

Только хруст веток в весеннем лесу да частые шлепки подметок убегающего молодца были ему ответом.

– Давай поскорее сворачиваться, – одернул я ликующего Михаила. – Нас наверняка засекли издалека. Там на углу забора, в башенке, я заметил видеокамеру. Вначале подумал, что просто муляж, а теперь понимаю, что она работающая. Как бы к этому дуралею подмога не пришла.

– Ну, это вряд ли, – веселое настроение у моего друга испарилось столь же быстро, как и убежавший охранник. – Не рота же их там сидит, дармоедов откормленных?!

– Рота не рота, – принялся я разбирать прибор, – а лучше бы нам отсюда свалить. Они ведь нас могли и на пленку записать. Ведь черт его знает, кто за этим забором прячется. Хорошо, если простой российский ворюга. А если правительственный чиновник из Кремля или, того хуже, генерал МВД? Эти ребята могут поднять такой хай – мало не покажется. А шум нам совершенно ни к чему, с нашими-то затеями…

– И то верно, – присел рядом Михаил, – давай отработаем быстрое свертывание работ и перемещение на новую точку.

Но на новую точку мы так не пошли. Зачем? И так все было ясно. Прибор работает исправно и устойчиво. При определенной сноровке с его помощью можно довольно быстро протралить весьма приличную площадь, особенно если та будет достаточно ровной и не будут мешать разные типы в фуражках и без оных.

Глава четырнадцатая

В САМОМ СЕРДЦЕ ТАЙНЫ

Выезд на Дрисвяту мы решили не затягивать. В принципе, все было готово, и ждать какого-то дополнительного сигнала свыше было ни к чему. Выяснив прогноз погоды на выходные, я помчался на Белорусский вокзал за билетами.

Ближайшая к Козянам станция называлась Поставы, но прямого поезда до нее не было. Кассирша, порывшись в недрах своего компьютера, подсказала, что вначале следует доехать до станции Шарковшина, а уже оттуда, на местном поезде, – до Постав. А уж на чем и как преодолевать последние сорок километров, мы надеялись сообразить непосредственно на месте.

Неоднократно проверив соответствие собранных в дорогу вещей тщательно составленному общими усилиями списку, мы явились на Белорусский вокзал чуть не за час до отправления. И я, и Михаил всячески старались скрыть обуревавшие нас страсти, но, конечно, оставаться совершенно беспристрастными оказалось нам не под силу. Ведь не за карасями же мы, в самом деле, ехали! На кону стояли 165 килограммов золота в монетах, и в душе каждый из нас рассчитывал вернуться домой не с пустыми руками.

Соблюдая определенную конспирацию, от станции Поставы мы решили поначалу доехать только до Козян. По идее, если уж и вовсе не выделяться из толпы обычных жителей, то следовало дождаться рейсового автобуса. Но было уже больше часа дня, и судя по порыжевшему расписанию, косо приколоченному к будочке автобусной остановки, ждать бы пришлось еще около часа. Может, следовало найти для начала гостиницу, отдохнуть с дороги и начать поисковые работы с завтрашнего утра, но очень уж хотелось прояснить мучающий нас вопрос уже сегодня, и поэтому решено было поторопиться, невзирая на правила конспирации.

Внимательно осмотрев привокзальную площадь, я заприметил несколько частных извозчиков, примостившихся у скверика чуть левее приземистого здания вокзала. Договориться с одним из них удалось быстро, и через минуту мы уже катили по довольно тряской дороге на север. Вскоре город закончился, и какое-то время мы ехали по лесному массиву, за которым мелькали позеленевшие нивы, на которых уже начались полевые работы. Мы упорно молчали, отделываясь от явно желающего поболтать водителя ничего не значащими междометиями. И только когда автомобиль переехал по мосту через реку Диену, я толкнул локтем Михаила в бок.

– Смотри, – кивнул я в сторону блеснувшей на солнце полоски воды, – это и есть тот самый «Днепр», о котором говорилось в описании к старой карте.

– Тоже на букву «Д», – негромко отозвался Михаил, – только не Днепр, а Диена. Я только что видел табличку на столбе.

– Вам, собственно, куда, – прервал нашу беседу водитель, – направо или налево поворачивать?

– Налево, – указал я пальцем в сторону возвышающегося неподалеку огромного деревянного креста, воздвигнутого на полянке, – прямо вдоль речки.

– Угу, – послушно повернул водитель, – а потом куда?

По первоначальному плану, в Козянах нам следовало непременно пересесть на какой-то иной вид транспорта, но временной цейтнот заставил действовать менее осмотрительно.

– Нельзя ли подвезти нас поближе к хутору Мальковщина? – подался я чуть вперед.

– Так это ж далеко, – недовольным тоном отозвался водитель. – Одно дело Козяны, а другое – Мальковщина!

– Так мы доплатим, – полез я в карман за деньгами, – пяти долларов за лишние километры хватит?

– Может, и хватит, – тон водителя заметно смягчился, – вот только не знаю, какая там дорога. Дожди шли позавчера…

– Поедем, насколько сможем, – поддержал меня Михаил, – а там как Бог даст.

Бог дал нам еще около трех километров относительно приличной дороги, после чего асфальтированный участок закончился, и «жигуленок» благоразумно замер на обочине.

– Не-а, – высунулся водитель из окошечка едва ли не по пояс, – боюсь, мы с вами сядем на брюхо уже через сто метров. Посмотрите сами, какая впереди трясина разливается.

Пришлось выгружаться. Впрочем, пословица гласит, что нет худа без добра. Часовая пешая прогулка по свежему воздуху была полезной с любой точки зрения. Во-первых, мы собственными глазами могли просмотреть дорогу, по которой некогда шестеро гренадеров отъезжали от того места, где они зарыли бочонки. А во-вторых, шагая по проселку, легко было выявить посторонних лиц, особенно тех, что двигались в попутном направлении. Сами понимаете, для нас это было немаловажно. Итак, мы с Михаилом споро выгрузили свой багаж и, сменив кроссовки на резиновые сапоги, двинулись вдоль дороги, которая шла вдоль вальяжно виляющей Дрисвяты.

Со стороны могло показаться, что все у нас идет прекрасно, но был один тревожный момент, о котором я до сей поры не говорил своему напарнику. И вдруг, о чудеса, он сам заговорил на эту тему.

– Да, Саня, – внезапно замедлил шаг Михаил, – а где мы сейчас находимся?

– Примерно вот здесь, – развернул я перед ним ксерокопию генштабовской карты. – На машине переехали через мост и где-то через двести метров, – отчеркнул я ногтем черту, – уткнулись в лужу. Потом прошли около полукилометра и, следовательно, приближаемся сейчас к значку 14/1,6 П.

– Что означают все эти непонятные значки? – с сомнением поднес Михаил карту ближе к глазам.

– Все просто, – потянул я карту к себе. – Цифра 14 указывает на ширину реки, а 1,6 – это глубина ее.

– А тогда «П» к чему относится?

– Песчаное дно.

– Э-во-на, как хитро! – протянул он.

– Ничего хитрого, обычная топография.

И тут Михаил, будто увидев нечто крайне интересное, снова потянулся к карте. – Но если мы здесь, – поскреб он пальцем по бумаге, – то, следовательно, где-то через километр мы окажемся на том месте, где двести лет назад стояла корчма?

– Угу, – кивнул я, – и кое-что еще.

– И что нее?

– Один из мостов, а именно третий. Видишь, здесь на нашей карте обозначен резкий изгиб дороги строго на север. Но, судя по старой карте гренадера, там был и другой поворот, ведущий наших французских всадников четко на запад, прямо через реку. Иными словами, именно там некогда и был тот самый третий мостик.

– Полагаешь, там остались какие-то его остатки?

– Это вряд ли, – сморщился я, всем своим видом показывая, что подобная находка – из области несбыточной фантастики. – Но вполне реально отыскать подъездные дороги к тому стародавнему мосту. Пусть прошло столько лет, но на местности вполне могли остаться какие-то их следы.

– Во всяком случае, – поддакнул мне Михаил, – берега реки там должны быть на одном уровне. Настил моста ведь не проложишь там, где один берег выше, а другой ниже. Ведь верно?

Видимо, мы одновременно подумали о том, что через какие-то пятнадцать минут сможем либо подтвердить, либо опровергнуть гипотезу о верном выборе района предстоящих поисков. Сердца наши нервно забренчали, и мы с быстрого шага перешли на рысь, помчавшись под уклон, словно две ищейки, уловившие желанный след. Местность, по которой мы теперь шли, была совершенно пустынна. Справа и слева за неширокой рекой расстилались пустынные поля, тянущиеся не менее чем на полтора-два километра, и лишь впереди к дороге подступала какая-то растительность. Мы миновали один ручей, затем второй и, задыхаясь от обуревавшего нас волнения, выбежали к тому месту, где Дрисвята резко поворачивала на север.

– Вот он, момент истины, – пафосно провозгласил я, обводя рукой вокруг себя. – Видишь, здесь явно выраженный перекресток нескольких дорог. Одна и сейчас идет на север, другая отходит на восток. Осталось выяснить, имелась ли хоть когда-то дорога на запад…

– То есть через реку, – обрадовано скинул Михаил рюкзак с прибором на землю. – Слушай, давай пока бросим наши мешки вон в той рощице, – указал он на группу компактно скучившихся деревьев, – нам ведь все равно идти в ту сторону.

Я не возражал, идея была неплохая. Сложив оборудование под мощным приземистым дубом, мы принялись бродить по обширному полуострову, внимательно приглядываясь к каждой впадине. Задачу облегчало то, что весна в этом году была довольно поздней, и травяной покров был еще совсем незначительным. Поиски наши продолжались недолго. Через пять минут Михаил резво присел на корточки и, наклонившись, принялся что-то внимательно рассматривать.

– Что-то нашел? – окликнул я его.

– Смотри сам, – вытянул он палец в направлении только Что покинутого перекрестка, – здесь какая-то длинная вмятина наблюдается.

Я подошел к нему и тоже присел. Теперь ясно было видно некое углубление шириной около двух метров, тянущееся в сторону берега.

– Ив самом деле похоже на старую дорогу, – ласково погладил Михаил растущие по пологой обочине цветки мать-и-мачехи, – согласись.

– Действительно, – повернулся я в противоположную сторону, – напоминает давно заброшенный проселок. Только слабенький след от него и остался. И заметь, дорога, если это она, идет к реке прямо, не сворачивая.

Пригнувшись чуть не до земли, мы двинулись в сторону Дрисвяты, страшно боясь, что найденный нами след внезапно оборвется. Но след не оборвался, а очень скоро вывел нас прямо к берегу. Оказался наш берег гораздо выше берега противоположного, но, к счастью, прямо перед обрывом начинался плавный спуск, который вскоре вывел нас на плоскую площадку, будто нарочно устроенную на береговом склоне.

– Точно, здесь некогда была переправа, – указал я пальцем на правый берег реки. – Здесь, во-первых, и так довольно узкое место. И во-вторых, тот берег и площадка, на которой мы стоим, находятся четко на одном уровне. Те, кто ехали с той стороны, двигались к реке напрямую, между вон тех кустов, а переправившись на эту сторону, взбирались наверх вот по этому пологому съезду.

– Помнится, в письме посла Панина это место описывалось как некий песчаный холм, поросший редкой кустарниковой растительностью, – заметил Михаил.

– А что, очень даже похоже, – согласился я. – Песок здесь везде, и даже теперь нельзя сказать, что это место густо покрыто лесом. Только маленькая рощица ближе к нам и имеет место быть. А все остальное пространство довольно-таки голо, так, кое-где чахлые кустики видны.

– Ну и что у нас на данный момент есть в активе? – поинтересовался Михаил.

– Малая река имеет очень схожие очертания, – принялся загибать я пальцы, – это раз. Заброшенный дом вблизи перекрестка. Помнишь? Значит, там жили люди и, вероятно, издавна. Вполне могла на том месте лет двести назад стоять корчма. Ведь подобные заведения вообще было принято воздвигать у перекрестков. Это два. Церковь в Козянах – три, хотя мы ее видели лишь мельком. То странное место, около которого могла располагаться водяная мельница, – четыре. Далее плоский холм, практически без растительности, и… вот эта бывшая дорога, – с силой топнул я по земле, – по которой некогда и ехал в Козяны опустошенный фургон с гренадерской свитой.

– И что теперь осталось подтвердить?

– Самое важное, – невольно заулыбался я, – наличие самого клада. Но если говорить серьезно, то нам следует пройти вперед и отыскать тот самый аппендикс, ширина которого, как говорилось, была порядка восьмидесяти метров. Поскольку мы находились буквально в двух шагах от столь долго мучавшей нас тайны, то дальнейший путь проделали едва ли не бегом. Впрочем, нашего юношеского задора хватило ненадолго. Ведь от развалин Мальковщины до желанного места нам предстояло идти порядка двух с половиной километров, причем значительную часть вовсе не по дороге, а по откровенному бездорожью. Подходя к намеченному рубежу, мы с удивлением заметили странное сооружение, возвышающееся от нас метрах в ста. И только приблизившись к нему вплотную, поняли, что это был просто кузов-будка, некогда снятый с какой-то военной машины.

– Не нравится мне эта штука, – постучал Михаил по ржавому, давно не крашенному железу. – Что эта будка делает в этакой глуши?

– Не знаю, – отозвался я, заглядывая внутрь через выбитое окошко, – но тут явно жили люди, причем недавно. Вон окурки лежат, банки консервные…

– Конкуренты, что ли? – голос моего друга предательски дрогнул.

– Нет, не конкуренты, – пригляделся я к цифрам, выдавленным на крышке одной из банок, – во всяком случае, не современники. Эту тушенку должны были съесть как минимум три года назад. Так что встреча с теми, кто здесь сидел, нам точно не грозит…

– Пойдем, ну пойдем же скорее, – заторопил меня Михаил. – Что мы здесь застряли, раз непосредственной опасности нет? И так потеряли больше часа на дорогу!

– Да мы, собственно, пришли, – выбрался я из будки наружу, – осталось только спуститься чуть к реке, и мы на месте.

Поддернув оттянувший плечи рюкзак, я бросился вслед за напарником. Вскоре стало видно, как говорят, невооруженным взглядом, что ширина своеобразного полуострова, в который мы втягивались, начала стремительно уменьшаться. И мы шагали по нему до тех пор, пока не уперлись в проволочный забор, отрезающий от нас добрую треть полуострова.

– Это еще что за резервация? – подергал Михаил сильно поржавевшую путанку.

– Думаю… просто загон для скота, – сообразил я. – Очень удобно и бесхлопотно для пастухов. С трех сторон вода, а с четвертой… этот забор.

– О, я понял! – воскликнул Михаил. – Та будка использовалась пастухами для отдыха и укрытия от дождя. Но почему они все здесь бросили?

– Может, и не бросили вовсе, – осмотрел я по сторонам. – Вот вырастет травка, глядишь, они снова сюда стадо пригонят. И пока они этого не сделали, надо бы нам свои дела завершить.

– Точно, – мой друг принялся суетливо расстегивать застежки своего рюкзака, – откуда начнем?

– Давай сначала сориентируемся, – полез я в папку за копией карты гренадера. – Бестолково носиться по всему полуострову как-то не хочется.

Теперь, когда мы были уже в конкретной точке Белоруссии, следовало учесть самые малозаметные нюансы, на которые, кроме нас, никто не обратил бы внимания. Просто потому, что никто во всем свете не знал тайну этого уединенного места. Первым делом следовало установить некую почти мистическую взаимосвязь между бледной копией рисунка двухсотлетней давности и тем пейзажем, который лежал прямо перед нашими глазами. И мое внимание привлек тот пресловутый крестик, который на всех «пиратских» картах показывал, где, собственно, лежат сокровища.

– Где бы начал поиски человек, который приехал бы сюда, имея на руках вот этот план? – принялся рассуждать я вслух. – На что бы он в первую очередь обратил внимание?

– Наверное, на тот кусок дороги, – пристроился сбоку Михаил, – который идет к верхней ветряной мельнице. Но сейчас здесь никакой дороги нет и в помине.

– Давай прежде всего прикинем, где могла стоять та мельница, – предложил я. – Она ведь была ветряной и должна находиться в определенном месте.

Мы разом повернулись и критически осмотрели противоположный берег реки.

– Я бы поставил ее вон там, – неуверенно поводил Михаил пальцем в воздухе. – И место достаточно высокое, открытое всем ветрам, и местоположение ее тогда вполне соответствует нашему рисунку.

– Согласен, – кивнул я, – ветряк вполне мог стоять именно там, на бугорке. Теперь осталось найти дорогу, которая к нему вела.

– Непонятно только одно, – поскреб мой друг затылок, – зачем кому-то понадобилось тащить дорогу через этот узенький аппендикс? Строить целых два моста, чтобы сэкономить пару сотен метров дороги? Что-то здесь не вяжется, слишком много геморроя.

– Черт его знает, – пожал я плечами. – Можно только предположить, что двести лет назад проезд по одному из берегов был попросту невозможен.

– Но почему же? – удивился Воркунов. – Там, я вижу, нормальное поле и нет каких-либо водных преград типа болота.

– Так ведь это когда было! – постарался я перевести его внимание на более насущные проблемы. – Земля в те времена была частная, и очень вероятно, что ее владелец был крайне недоволен тем, что по его угодьям постоянно шныряли телеги с зерном. Вот мельникам и пришлось проложить дорогу через этот аппендикс, как бы в объезд.

Мы продолжила обсуждение, постепенно обойдя весь «полуостров сокровищ» по периметру. В конце нашей непродолжительной экскурсии стало ясно, что дорога могла быть проложена только в одном, причем довольно узком перешейке. Во всех прочих местах берега реки были слишком обрывисты, топки либо разновысоки. И только в двух местах можно было разглядеть что-то вроде давно заросшего съезда к воде. Причем создавалось впечатление, что мосты здесь были устроены временные, наплавные, и какой-либо постоянной дороги здесь никогда и не было. Видимо, только в мукомольный сезон здесь наводились временные переправы для доставки зерна и вывоза готовой муки. Иными словами, дорогу здесь прокладывали только осенью или в конце августа, когда зерно окончательно высыхало.

– А когда французы зарыли свои бочонки? – поинтересовался Михаил.

– Как раз осенью и закопали. Полоцк был ими потерян 7 ноября, и значит,- здесь они могли очутиться числа пятнадцатого – двадцатого.

– То есть мосты здесь все еще были!

– Естественно! Их, как и многие деревенские постройки такого рода, сносило только весной, во время половодья. А в ноябре они стояли как миленькие!

Поскольку район поисков был определен однозначно, мы принялись готовить к работе наше поисковое оборудование. Но вначале решили обозначить место предстоящей работы какими-нибудь вешками. На полуострове росло единственное дерево, и, вооружившись раскладной пилой, я направился к нему с целью напилить десяток веток. Когда же возвратился, то нашел своего приятеля стоящим в глубокой задумчивости. На мой вопрос о причине столь мрачного вида он молча указал пальцем на узкую вмятину в земле, внешне похожую на старую, давно обвалившуюся траншею.

– Да,- отбросил я сучья в сторону, – по всей видимости, тут явно кто-то копался.-

– Неужели нас и здесь опередили? – неприязненно буркнул Михаил. – Что же это нашему поколению не везет? Я уж так надеялся, что хоть тут нам удача посветит…

– Не вешай носа, – присел я около вмятины, – может быть, это просто естественная промоина. Я когда сучки спиливал, видел в той стороне несколько похожих ямок. Те и побольше этой будут…

– Правда? – вновь ожил мой друг. – Тогда чего мы тянем, давай скорее прибор наладим. Может, и вправду ничего еще не потеряно!

Следующие двадцать минут ушли у нас на сборку гигантского миноискателя и соединение его с деревянным каркасом. Поскольку данную процедуру мы проделывали неоднократно, то особых проблем или заминок она не вызвала. Подключив батареи, мы ухватились за переносные лямки и пару раз прошлись над брошенными неподалеку лопатами. Прибор работал четко, и мы, к своей радости, убедились в том, что наша самоделка при перевозке ничуть не пострадала. Обозначив довольно широкий полигон принесенными ветками, мы начали работать. Через час, неоднократно пробежавшись от одного изгиба реки до другого, мы остановились в полном изнеможении.

– Ничегошеньки, – подвел итог Михаил, нервно щелкая выключателем, – пусто, как в космосе. Хоть бы что для разнообразия попалось! Пусть хоть какая-нибудь старая железка!

– Откуда здесь она, – улегся я прямо на слегка подсохшую землю, – в этакой-то глуши? Если что-то и может здесь быть, так это те самые монеты. Чему-то иному тут взяться просто неоткуда! Сам видишь, вокруг сущая пустыня.

– У меня все не идет из головы эта канавка, – проронил друг в ответ. – Напомни, пожалуйста, что о ней было написано в письме Панина.

– Гренадер, по словам Семашко, – принялся вспоминать я, – говорил о том, что они закопали бочонки вблизи дороги в некоем естественном углублении. Для того чтобы скатить их с телеги, они использовали доски, оторванные от мельницы. А судя по карте, захоронение они сделали именно справа от дороги, а не слева.

– Ага! Тогда и подавно надо идти к той вмятине, что я нашел.

– Зачем? Мы же ее проверяли!

– Да затем! – принялся тормошить меня Михаил. – Ведь бочонки-то были сделаны из дерева!

– И что?

– За те годы, что они здесь валялись, дерево обязательно бы сгнило. Смотри, какая вокруг сырость.

– Намекаешь, что монеты могли со временем вывалиться из своей тары, и те, кто пришел за кладом раньше, могли часть их потерять, не заметить второпях?

– Ну да!

– И что предлагаешь?

– Ясно что. Времени до вечера еще много, пару часиков можно посвятить раскопкам той канавы. Не уезжать же просто так, без окончательной проверки! Когда нас еще сюда занесет? Если найдем хоть один золотой наполеондор, то все будет ясно. Нас давно опередили, и ловить здесь больше нечего.

– А если не найдем ни одного? – попробовал отбиться я.

– Вставай, нечего отлынивать! – уже сильнее дернул меня за рукав Михаил. – Зря, что ли, лопаты сюда тащили?! Ведь кроме как в той канаве, захоронить денежки было просто негде. Смотри, – указующе выбросил он руку вперед. – Там, на бугре противоположного берега, стояла мельница, а дорога к ней вела вон оттуда. Всадники наверняка ехали мимо той канавы. И наверняка в тот день на мельнице не было ни души, иначе французы ни за что бы не закопали золото на таком открытом месте. И вряд ли они глубоко копали – на метр, не более. Поскольку бочонки здесь лежали довольно долго, то обручи на них наверняка сгнили и монеты рассыпались. Я уверен, что те, кто нас опередил, не могли все собрать. Сколько, говоришь, тут было монеток?

– Несколько тысяч, – вяло отозвался я.

– Вот видишь! Наверняка в земле осталось не менее десятка золотых! Просто случайным образом вывалившихся… Хотя бы по двести долларов за штучку получить, уже пара тысяч набегает! Разом окупим все свои расходы!

Аргумент, что и говорить, был достаточно весомый, и я с протяжным вздохом поднялся с земли. Натянув строительные перчатки, мы взялись за лопаты. Михаил действовал большой лопатой, а я маленькой, раскладной. Вначале дело спорилось быстро, поскольку грунт был торфяно-песчаным, но когда мы углубились сантиметров на шестьдесят, начали попадаться и небольшие, хорошо обкатанные камни.

– Раньше здесь была отмель, – поднял я один из них.

– Думаешь, скоро начнется сплошная галька?

– Больше чем уверен. Иначе трудно понять, как такая узкая полоска земли удержалась на довольно-таки шустрой речке.

Долго ждать доказательства моей гипотезы не пришлось. Еще несколько взмахов лопатой, и пронзительный скрежет железа показал, что характер грунта сильно поменялся: теперь тот состоял из плотно спрессованного песка, сильно разбавленного гранитными голышами.

– Вот до какого уровня и докопали французские гренадеры, – ткнул я носком сапога в большой камень. – Они углубились в землю только сантиметров на семьдесят или восемьдесят. Дальше рыть наверняка не стали, поскольку нужно было иметь как минимум кирку, чтобы разбивать такую твердь. Все, давай сворачиваться, а то время уже к пяти.

– Ну, давай еще немножечко, – ответствовал Михаил, без устали расширяя раскоп. – Вдруг что-нибудь попадется?

Возражать я не стал. Зачем? Если хочет человек покопаться в земле, пусть покопается, большой беды от того не будет. Но лично для себя я вывод уже сделал: наверняка мы отыскали нужное место – б этом вопросе сомнений не оставалось совершенно. Вот только золотые монеты, заботливо укрытые здесь некогда охраной кассового фургона, наверняка были давным-давно изъяты более удачливыми соперниками! Кем именно и когда это произошло, гадать не хотелось. Поезд удачи ушел безвозвратно, с ним растаяла и надежда на лучшую жизнь. Усталость от слишком бурного дня столь сильно навалилась на меня, что думать о чем-либо еще было просто противно. Ведь еще нужно было разобрать и сложить прибор, чем-то подкрепиться и вернуться в Козяны. Хотя бы до восьми вечера.

Тяжело вздохнув, я полез в карман за отверткой и плоскогубцами. Пока я занимался разборкой силового каркаса, а заодно и самого прибора, мой напарник трудился столь активно, что мне было слышно его надсадное и хриплое дыхание.

«Вот она, жажда золота, – усмехнулся я про себя, – заставляющая людей напрягаться и потеть. Очень сомнительно, чтобы Михайло так же самоотверженно отдавался основной работе».

Занятый своими мыслями, я вздрогнул от его резкого выкрика, раздавшегося со стороны ямы.

– Сюда, скорей сюда, – призывно махал мне Воркунов лопатой, – я кое-что нашел!

Глава пятнадцатая

ПОСЛЕДНЯЯ МОНЕТКА П НОВАЯ НАДЕЖДА

Все, что в тот момент было у меня в руках, тут же упала на землю, и я, не чуя под собой ног, помчался к раскопу.

– Смотри, – торжествующе раскрыл, до той минуты сжатую ладонь Михаил, – что мне попалось!

Я подался к нему, и через секунду маленькая, тускло посверкивающая монетка очутилась в моей руке. Ни по размеру, ни по цвету она никак не тянула на полновесный наполеондор, но данные мелочи в ту секунду меня вовсе не занимали, Находка – вот что мигом поглотило мое сознание. Удача! Хоть какая-то!

Сняв с пояса флягу с водой, я ополоснул металлический кругляш и, выщелкнув из швейцарского ножа маленькую лупу, впился глазами в найденную монету. Вскоре все стало понятным. Из ямы, где мы рассчитывали отыскать как минимум полтораста килограммов золота, удалось достать только… 15 копеек серебром, датированных 1861 годом.

– Вылезай уж, Михайло, хватит, – помахал я монетой перед его глазами, – рыть дальше нет никакого смысла. Французское золотишко наверняка вытащил именно тот, кто потерял эту денежку. И произошло это событие почти 150 лет назад, уж точно после 31 декабря 1860-го. Так что заканчивай свою бодягу, шансов нам не оставили совершенно. Вот только эту памятную метку и презентовали, – вернул я монету. – Может, ее даже специально здесь бросили, как своеобразный намек потомкам.

Сокрушенно вздохнув, мой друг, опершись на мою руку, с явной неохотой выбрался из вырытого им окопа.

– Обидно… – только и произнес он, отбрасывая лопату в сторону, – обидно…

Вещички мы собирали молча, натужно сопя, будто пара сорванцов, у которых за шалости родители отобрали любимые игрушки. Разговор продолжили, только когда миновали проржавевшую будочку пастухов и вновь оказались на дороге, ведущей в Козяны.

– Я все понимаю, вот только одного никак не просеку, – недоуменно пожал плечами Михаил. – Как могла попасть сюда монета чеканки 1861 года, если поиски свои Яковлев с Бенкендорфом проводили гораздо раньше, в 1840-м?

– Ну, разумеется, – несколько невпопад отозвался я, – события здесь разворачивались спустя двадцать лет после тех событий. Теперь можно с уверенностью говорить о том, что пропавшие во время Отечественной войны бочонки были найдены гораздо позже. И, конечно, отыскали их совсем иные лица…

– Кто же тогда их нашел? У кого еще могли быть сведения об этом кладе? Ведь к тому времени «Дело №31» было надежно похоронено в архивах охранки под грифом «Секретно»! И вряд ли кто-то взялся его пересматривать.

– Пока непонятно, – отрицательно мотнул я головой. – Ясно только одно: клад не отыскали ни сам гренадер, ни его партнер Семашко, ни старина Ивицкий. К тому времени все они либо уже умерли, либо были глубокими старцами. Разумеется, отпадают и участники поисковой экспедиции 1840 года, по тем же самым причинам. Вот, может быть, их дети? Или внуки?…

– Так что же, наши монеты кто-то нашел совершенно случайно? – никак не мог успокоиться Воркунов.

– Это вряд ли. Ты бы, например, поехал когда-нибудь сюда что-либо разыскивать?

– Да ни в жизнь! – возмущенно воскликнул мой друг, поддергивая сползающие лямки рюкзака. – Тащиться в такую глушь с целью покопаться на досуге около какой-то там речки – нелепее занятия не придумаешь. Нет, нет, дружище. Я имел в виду, что на захоронку случайным образом наткнулся кто-то из местных жителей. Либо…

– Что замолк? – поинтересовался я, не слыша от приятеля никакой новой мысли.

– Сбивает с толку меня эта монета, – неохотно выговорил он, – что-то в ней не так.

– В самой монете?

– Да нет, в дате ее выпуска. И к тому же очень уж она новенькая на вид. Такое впечатление, что даже не была в обороте. Словно ее только что получили в банке, привезли сюда и бросили в вырытую яму.

– Давай рассуждать логически, – предложил я. – Мне почему-то представляется, что французский клад вытащили все же не местные обитатели. Они бы все раскопали сразу после войны 1812-го, когда визуально было хорошо видно то место, где французы копошились. И монета здесь могла лежать какого-нибудь 1810 года выпуска. Но через пятьдесят лет, когда все здесь замыли дожди и паводки, когда трава миллион раз вырастала и сгнивала… Нет, брат, шансов наткнуться на золото случайно не было ни у кого.

– Но кто-то же его разыскал! – горячился Михаил. – Хотелось бы понять, как они это сделали. В середине XIX века такого рода приборов, – демонстративно дернул он лямки рюкзака, – ни у кого не было во всем мире.

– Скорее всего, это был потомок, или потомки, одного из тех, кто принимал участие в более ранних поисках, – высказал я единственную пришедшую на ум догадку. – Больше просто некому. И если их перечислить одного за другим, то получится не так уж и много претендентов на сокровища.

– Начинай, – мигом согласился Михаил, – попробуй перечислить всех, кто мог принять в этом участие.

– Пожалуйста! Совершенно очевидно, что потомки первой тройки кладоискателей имеют наибольшие шансы, А в первой тройке, как понимаешь, всего трое: сам гренадер, Семашко и Антон Ивицкий, – принялся загибать я пальцы. – Вот, собственно, и все. Остальные отпадают по определению. Ведь ни Яковлев, ни Кочубей, ни граф Бенкендорф не знали самого главного – того района, где происходило захоронение монет. Они, как со всей очевидностью следовало из материалов «Дела», искали золото в совершенно другом уголке страны! И, естественно, остались с носом.

– Как и мы с тобой, – недовольно фыркнул Воркунов.

– Теперь рассмотрим всех участников, – не обратил я внимания на его реплику, – более подробно. Сам Семашко отпадает сразу, поскольку уже к сороковому году он был очень болен и немощен. Хотя картой гренадера, вернее, ее копией, он владел, это очевидно. Однако нам также известно, что там, где только что мы с тобой копались, он не появлялся никогда. Это тоже не подлежит сомнению. Так что направить своего, допустим, сына или зятя именно в эту точку он никак не мог. К тому же и жила семья Семашко во Франции, а не в какой-нибудь Новгородской губернии. Далее, гренадер. Начать с того, что совершенно неизвестно, был ли у него подходящий для такого дела потомок. Допустим, был. Мог ли он вот так спокойно приехать в Россию и действовать сам по себе на открытой местности, причем довольно длительное время? Вряд ли. Россия в те времена была страной вовсе не демократического свойства, как, впрочем, теперь и Беларусь. Иностранному подданному заниматься какими-либо противоправными делами было бы весьма непросто. Не помнишь случайно, кто у нас правил в 1862-м?

– Александр Второй Освободитель, кто же еще? Руководил страной до 1881 года, – щегольнул Михаил знанием истории. – Порядок в собственном государстве любил и поддерживал всеми силами.

– У нас всегда был жестокий полицейский режим, и каждый иностранный гражданин находился под неусыпной опекой и приглядом, – поддакнул я. – Не будем забывать, что там, где стояла ветряная мельница, на карте 1911 года обозначен маленький населенный пункт, вернее, хутор. Неужели его обитатели безучастно сидели и смотрели, как неизвестно кто ходит у них под носом и без спроса роется в земле чуть ли не под окнами? Э-э, нет, у нас так себя вести не полагалось, особенно иностранцам. Так что отпадает и потомок гренадера.

– Остается один Ивицкий, – возбужденно потер руки Михаил, – и его семейство. Как интересно все получается, прямо исторический детектив расследуем.

– Да, именно Ивицкий, – поощрительно кивнул я. – А у него был не один, а целых три сына! Людвиг, Тимофей и Роберт! И я больше чем уверен, что остаток жизни их папа потратил на поиски сего полуострова. А когда нашел нужное место, то выяснилось, что в одиночку производить раскопки сил у него уже не осталось. Может быть, сам он просто побоялся откапывать клад? И на то были причины. Ведь пока оставались живы основные участники первой поисковой экспедиции, можно было ожидать, что информация о кладе могла просочиться к властям. И тогда могли начаться новые поиски – не только золота, но и его самого, причем с привлечением сил жандармерии. Собственно говоря, так потом и случилось…

После секундной заминки я продолжил:

– Представь, что кто-то в окружении Бенкендорфа догадался, где. именно следует искать французские монеты… Приезжают сюда, глядь, а денежек-то уже нет! Такой поворот событий ставил именно Антона Ивицкого в первый ряд подозреваемых в совершении государственного хищения. А всю его многочисленную семью выдвигал в кандидаты на каторгу или отдаленное поселение. Так что, скорее всего, он так и не решился копать самостоятельно. А может быть, просто не имел возможности, ибо рядом с бочонками все еще стояла проклятая мельница, где жили и работали люди. Поэтому на старости лет старина Ивицкий составил некое завещание, которое его жена должна была передать самому достойному из сыновей. Да и почти наверняка он попросил ее рассекретить свои записи лет через пять после своей смерти, не раньше. Только так он мог быть уверен в том, что его родные не подвергнутся возможному преследованию со стороны властей.

– Тогда, может быть, клад предназначался всем сыновьям сразу? – задумчиво произнес Михаил. – Ну, чтобы потом не ссорились между собой, а? Мы ведь этого точно не знаем. Но зато точно известно – золото выкопано ими вскоре после 1861 года, и искать его теперь совершенно бесполезно.

После того как он умолк, я долго крепился, минут пять. Но в конце концов не утерпел и издевательски хрюкнул.

– Ты чего там фырчишь? – вскинулся Воркунов. – Или я что-то не то сказал?

– Все о том же, о наших поисках. Я тебя раньше не информировал, но некоторое время назад имел очень интересный разговор с одной юной жительницей города Парижа.

– Парижа?! – удивленно воскликнул Михаил, останавливаясь. – Какими, интересно знать, путями вас вынесло друг на друга?

– Да то была совершено дурацкая ситуация, – невольно принялся я оправдываться. – Вскоре после обнаружения портфеля с бумагами по «Делу№31» я наткнулся на объявление, в котором предлагалось вознаграждение за содержимое оного. Собственно, именно то самое объявление и заставило меня начать заниматься данной исторической загадкой. И поняв, что дело идет о настоящем кладе, я решил бумаги никому не отдавать. Даже за деньги. Но по указанному телефону все же позвонил. Мне ответил мужчина, представившийся посредником, выполняющим волю некоего, как он выразился, иностранного контрагента. Я спросил, сколько мне полагается за возвращение бумаг, и тот ответил, что пятьсот долларов.

– Это же явное надувательство! – мгновенно вскипел Михаил, слушавший мой рассказ буквально разинув рот. – За золото в полтораста килограммов сулить всего пятьсот долларов?! Наглость какая!

– Слушай, что было дальше, – прервал я его. – Вот и я тоже возмутился, но только про себя. Вслух же выразил желание договорить с загадочным контрагентом. Посредник поначалу заартачился, но я пообещал, что удвою его гонорар, если он выведет меня на загадочного иностранца-заказчика. Тот подумал, подумал и вскоре согласился, но предварительно попросил меня назвать номер «Дела», о котором идет речь. Как бы проверку учинил. Я, естественно, сказал, что разговор в бумагах из портфеля идет о «Деле за номером 31 Его Величества Государственной канцелярии». Тот еще немного поупирался, но я заявил, что мараться за пятьсот баксов не намерен и лучше спущу все бумаги в мусоропровод, и тогда его гонорар вообще накроется медным тазом. В итоге мой собеседник понял, что лучше принять мои условия, и взял тайм-аут минимум на сутки. Видимо, хотел согласовать свои дальнейшие действия с заказчиком. Я, естественно, согласился. Бумаги отдавать я не собирался, но мне хотелось узнать, насколько перспективна данная кладоискательская история в принципе.

– И что дальше? – нетерпение Воркунова возрастало.

– На следующий день я подсоединил к своему телефону магнитофон и вновь позвонил посреднику. Тот еще раз взял с меня слово о гарантии двойной оплаты и назвал номер телефона своего заказчика. Телефон принадлежал явно не московскому абоненту, и я невольно поверил, что в деле замешан иностранец. Однако, перезвонив по указанному номеру, я услышал в трубке звонкий женский голос, на самом деле вполне прилично говорящий по-русски. Слова девушка произносила правильно, и лишь грассирующий французский акцент выдавал ее ненашенское происхождение.

– И что же она сказала?

– Она думала, что звонит посредник, но я быстро ввел ее в курс дела. Сказал, что меня зовут Александр, а интересующие ее бумаги находятся в моем распоряжении. «Вот как? – явно удивилась она. – Прекрасно, значит, вы хотите договориться о том, чтобы передать их мне?» – «Не совсем так, – охладил я ее пыл. – Насколько я понял, речь в бумагах идет о достаточно больших ценностях. Хочу понять, почему за столь важные сведения предлагается столь малое вознаграждение?» Мой вопрос, казалось, сбил ее с толку. Какое-то время она соображала, что мне ответить, а затем как бы полувопросительно-полуутвердительно произнесла: «Я так понимаю, вы, сударь, решили сами отыскать спрятанное?» – «Примерно так, – не стал скрывать я своих намерений. – Не вижу в этом деле особых сложностей». – «Ох, боюсь, вы сильно заблуждаетесь насчет своих возможностей, – снисходительно проворковала она. – Но не могу винить вас в этом намерении. И если достигнете какого-то успеха… – тут она вновь взяла длительную паузу, – то запишите на всякий случай мой парижский телефон. Возможно, нам еще придется продолжить знакомство». Она продиктовала номер своего телефона, после чего отключилась. У меня даже создалось впечатление, что она что-то не договаривала, но, уловив мой решительный настрой на индивидуальное творчество, не захотела делиться со мной своей информацией.

– Что же она такое могла знать, коли сказала «какого-то успеха»? – Михаил вновь оживился и воспрял духом. – Давай и впрямь допустим, что ей было заранее известно о том, что клад гренадера уже найден кем-то ранее…

– Тогда зачем ей вообще нужны были эти бумаги? – удивился я. – Для написания диссертации, что ли? Ерунда какая! Нет, друг, чует мое сердце, что-то здесь не так. Что-то здесь скрывается еще!

Глава шестнадцатая

ЗВОНОК В ПАРИЖ

Но что тут было «не так», мы в тот момент не смогли догадаться. Впрочем, с нашим мизерным уровнем информированности сделать это было просто невозможно. Следовало срочно возобновить телефонное общение с юной француженкой и попробовать выведать, что в действительности ей было известно о французском золоте. Хотя продолжение знакомства лично мне ничего хорошего не сулило изначально. О чем можно было говорить с загадочной держательницей секретов? Только о том, что наши поиски, несмотря на все усилия, оказались безрезультатными? Ясно, что в подобном сообщении не было для меня ни особой гордости, ни повода для торжества. Но все же позвонить следовало. С одной стороны… француженка – вдруг доведется побывать во Франции? А с другой, мне еще памятно было ее подозрительно спокойное отношение к моему намерению самостоятельно отыскать ценный клад. За тем спокойствием явно крылось нечто, что было бы крайне интересно выяснить.

Вернувшись в Москву и с облегчением сбагрив наш слишком объемистый прибор Михаилу на хранение, я принялся разыскивать свою магнитофонную кассету, на которой была записана наша короткая беседа с француженкой. Но, как это часто бывает, проклятая кассета запропала напрочь. На ее поиски ушла добрая неделя. И когда я наконец наткнулся на нее в коробке из-под обуви (вместе с грудой авторучек, исписанных блокнотов и прочей бытовой мелочью), то вздохнул с облегчением. Дрожащими от волнения руками вставил в магнитофон и нажал на клавишу.

– Авторучка у вас под рукой? – прозвучал в динамике юный голос. – Тогда будьте любезны, сударь, запишите мой французский номер.

– Да, да, – послышался мой собственный, столь непохожий и непривычный баритон, – готов записывать.

– ****_*.**_**_* – промурлыкала она. – Понадобится какая-нибудь консультация – звоните…

И – гудки отбоя.

Я нажал клавишу «стоп» и еще некоторое время сидел в задумчивости.

Позвонить сейчас этой девчонке? Но что я ей скажу? Похвастаюсь, что отыскал вблизи безвестной речки Дрисвяты старую яму и выкопал оттуда серебряную монетку?… Она только надо мной посмеется и вновь повесит трубку. Попаду в совершенно дурацкое положение. Впрочем, и поделом мне, нечего было жадничать с самого начала. В такого рода делах лучше честно уступить половину, зато и самому при этом хоть что-то получить. А то «и сам не ам, и другим не дам»…

Собрав все свое мужество, я решительно протянул руку к телефону, но тот зазвонил сам, перепугав меня едва ли не до полусмерти. Но это был только Михаил.

– Ну, как дела, – осведомился он, вновь что-то пережевывая, – нашел телефон этой девицы?

– Да, – подтвердил я, – наконец отыскал. Вот только сейчас сидел и прослушивал ту запись.

– Что ее слушать, – воскликнул мой собеседник, – звони срочно!

– И что сказать?

– Скажи, что разгадал тайну клада гренадера и теперь точно знаешь место, где он был зарыт.

– И что это нам даст?

– Может, ничего и не даст, однако оповестить ее нужно. Больше ничего не говори, просто намекни, что само место отыскал. Посмотрим, что она на это скажет. Вдруг данная история вовсе не так проста, как мы с тобой думаем?! Да, кстати, по ходу дела я, кажется, догадался, почему там оказалась монетка именно 1861 года выпуска.

– И почему же? – равнодушно поинтересовался я.

– Да потому, – торжествующе повысил голос Михаил, – что как раз в 1861 году было отменено крепостное право! Ты не смейся, не смейся. Лучше послушай, какой я откопал отрывочек из реферата, который сам же некогда и написал. Называлась моя работа «Положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости, от 19 февраля 1861 года». Вот кое-какие цитаты, как раз относящиеся к нашему случаю: «Первое. Крепостное право на крестьян, водворенных в помещичьих имениях, и на дворовых людей отменяется навсегда в порядке, указанном в настоящем Положении и в других, вместе с оным изданных Положениях и Правилах. Второе. На основании сего Положения и общих законов крестьянам и дворовым людям, вышедшим из крепостной зависимости, предоставляются права состояния свободных сельских обывателей, как личные, так и по имуществу. В пользование сими правами они вступают тем порядком и в те сроки, какие указаны в Правилах о приведении в действие Положений о крестьянах и в особом Положении о дворовых людях…»

– Постой, погоди, – перебил я его, – ну зачем мне какие-то дворовые люди?

– Да как же? – воскликнул Михаил, явно удивленный моей несообразительностью. – Ты пойми: после того как Александр Второй выпустил свой манифест, всю огромную

страну затрясло, словно в лихорадке. Фактически была оглашена совершенно потрясающая по своей мощи революция, причем идущая сверху! Земельная, социальная, политическая! Разом! Все стояли на ушах, все боролись за обладание землей, искали деньги для выкупа наделов, собирали всевозможные справки и отстаивали свои требования в судах. Дураку ясно, что вести поиски и раскопки в тех условиях, когда и крестьяне, и помещики озабочены грандиозным переделом собственности, было наиболее удобно. И отсюда мы с тобой можем сделать езде два вывода. Первый: наш неизвестный кладоискатель действительно нашел клад вовсе не случайно. Скорее всего, он знал о нем давно и ждал только подходящего момента, чтобы его откопать и вывезти. И второй вывод: он, наш конкурент, по-видимому, пребывал на государственной службе. То есть он знал о приготовлениях к изданию манифеста и понимал, какие события вслед за этим последуют. Готовился действовать в наиболее благоприятный момент, будто специально созданный для тайного изъятия ценностей.

– К тому же и найденная тобой монетка была слишком новенькая, – поддакнул я. – Скорее всего, наш фигурант получал жалование прямо из госбанка, куда монеты доставлялись прямо с Монетного двора. Недаром на ее аверсе выбито «С.П.Б.», что означает Санкт-Петербургский банк! Так что пока несомненно только одно обстоятельство: сто пятьдесят килограммов французского золота этот тип выкопал в промежутке между маем и сентябрем 1861 года. Вот так! О царском манифесте к тому времени уже были оповещены все подданные империи, и в сельских районах начался форменный хаос.

– Так что звони скорее француженке, – завершил разговор Михаил. – Покажи ей, что мы в России тоже не лыком шиты, да и вообще…

Повесив трубку, я некоторое время утрясал в голове свалившиеся на меня новости, после чего вновь взялся за телефон. Сделав несколько безуспешных попыток выйти на Париж через автоматическую станцию, я сдался и сделал заказ через оператора телефонного узла. Потянулись минуты ожидания. Чтобы не скучать без дела, я заварил себе чай с лимоном, изготовил пару бутербродов с сыром и едва начал холостяцкий ужин, как раздался характерный звонок междугородки.

– Слушаю! – схватил я трубку.

– Париж заказывали? – сухо осведомился голос на другом конце провода.

– Да, да, конечно, – с готовностью подтвердил я.

– Соединяю…

Что-то звонко щелкнуло, и послышавшиеся в динамике звуки музыки указали на то, что абонент снял трубку.

– Бонжур, – донеслось до меня из неведомых далей.

Далее последовала малопонятная тирада на французском, из которой я понял только то, что владелицы телефона на месте нет и что меня просят оставить сообщение автоответчику.

– Кх-м, кх-м, – солидно откашлялся я в микрофон, – здравствуйте, сударыня! Вас беспокоит Александр, тот самый человек, с которым вы беседовали весной и у которого случайным образом оказались бумаги, касаемые некоего старинного клада. Хочу вам сообщить, что теперь я знаю точное место, где он был спрятан. Если вас еще интересует этот вопрос, позвоните мне по следующему номеру в России: 7-095-907-**-**.

Какое-то время я бродил по комнате, неизвестно почему ожидая мгновенного ответа, но вскоре сообразил, что парижское время отстает от московского на два часа, и ответ может последовать нескоро. Включил телевизор и, досмотрев какой-то боевик до конца, с чистой совестью завалился в кровать. Было предельно ясно: сегодня мой французский абонент точно не позвонит, даже если прослушает автоответчик. Я оказался прав, ибо звонок поднял меня на ноги в начале первого ночи, то есть, по сути, на следующий день.

– Кто это, – спросонок пробурчал я в микрофон, – какого дьявола надо?

– Это вы, Александр? – словно свежим весенним ветерком повеяло из телефонной трубки. – Добрый вечер, я не слишком поздно вас беспокою? Это вы мне звонили из Москвы? Я доступна для разговора…

– Ничего страшного, – затряс я головой, стараясь рассеять остатки сна. – Всего четверть второго…

– Ой-ля-ля, – прыснула она, – совсем забыла о разнице во времени.

– Бывает, – постарался придать я должную бодрость своему голосу, -^ один раз в году можно не доспать.

– Почему только один?

– Потому что… думаю… да нет, я просто уверен, что вы мне никогда больше не позвоните.

– О-о, – удивление невидимой собеседницы, казалось, достигло наивысшей точки, – Вы – первый мужчина, который говорит мне такие слова. Остальные все же сохраняли за собой подобную возможность. Меня, кстати, зовут Сандрин, Сандрин Андрогор. Так что будем знакомы, Александр.

– Я, ей-богу, не со зла, – принялся оправдываться я. – Просто обстоятельства складываются таким образом, что вряд ли буду вам интересен в дальнейшем.

– Что так? Отчего такая непоколебимая уверенность?

– Считаю, что поиски по «Делу № 31 Императорской канцелярии» завершены. Место захоронения мною обнаружено. Оно оказалось пустым. Таким образом, наша маленькая проблема исчерпана до конца. Собственно, об этом я и хотел вас оповестить. Если назовете почтовый адрес, то готов выслать несколько зависшие у меня бумаги. Вернуть, так сказать, старый должок.

– Но хоть пару вопросов я задать могу? – донесся до меня ее совершенно не потерявший энтузиазма голос.

– Пожалуйста.

– Можете вы хотя бы приблизительно сказать, когда это произошло? Я имею в виду момент выемки ценностей.

– Легко. Раскопки с 99-процентной вероятностью были произведены где-то с мая по сентябрь 1861 года.

– Потрясающе, – пробормотала моя собеседница, и я вдруг представил, как она присаживается на край кровати и одновременно поправляет волосы. – А все ли приметы, указанные на вашей карте, совпали с приметами, имеющимися на реальной местности? – произнесла она уже как бы несколько надтреснутым голосом.

Теперь и мне пришлось искать точку опоры.

– Как, – сдавленно прохрипел я, подтягивая разом одеревеневшее тело к креслу, – неужели и у вас есть подобная карта?

– Разумеется, есть! – ответила Сандрин, не запнувшись ни на мгновение.

– Но та ли эта карта? – заторопился я, буквально захлебываясь словами. – На ней изображены две перекрещивающиеся дороги и извилистая, S-образная речка, втекающая в более крупную реку?

– Да, именно так, – подтвердила она, – причем дороги обозначены как *B.D.» и «C.D.».

– И маленькая деревушка вверху, на правом берегу маленькой речки?

– Разумеется! И, кроме того, мельница вблизи своеобразного язычка с крестиком, и церковь внизу в виде небольшого корявого крестика на треугольнике. А в правом верхнем углу листа нарисована стрелка компаса, указывающая на север.

– Там есть какие-то надписи? Например, нанесенные вдоль русла большой реки или под ней? – спросил я больше для очистки совести, нежели для подтверждения очевидного факта, что француженка обладала совершенно аналогичной картой.

– Там ничего не написано, – продолжала бойко отвечать моя собеседница. – Есть лишь небольшая стрелка, указующая направо. Что толку спрашивать? Ведь и так видно, что…

– Погодите, погодите, почему направо? – прервал я ее монолог. – На той карте, что у меня, нарисована стрелочка, указывающая как раз налево, а не направо…

И тут я умолк, будто мне перекрыли воздух. Выходило, что у моей собеседницы была какая-то другая карта, а вовсе не та, что некогда хранилась в архивах Императорской канцелярии.

– Что же вы замолчали? – встревожено донеслось из трубки. – С вами все в порядке?

– Да, да, я в норме, – сконфуженно пробормотал я, – просто ваши последние слова меня крайне озадачили,

– Слова? – изумилась она, – Какие слова?

– Насчет направления течения реки.

– А что-то не так?

– Да то, что на моей карте изображено совершенно иное, – постарался я хотя бы интонацией донести до моей собеседницы охватившие меня сомнения. – Мало того, что место захоронения оказалось давно вскрыто, так еще у нас находились две совершенно разные карты!

«И, возможно, у меня была нарочно искаженная копия, а у нее – исходный подлинник!» – подумалось мне.

– Впрочем, это уже не имеет ровно никакого значения, – продолжил я, -поскольку то, что было зарыто во время Первой Отечественной войны, давным-давно выкопано.

– Вот в этом у меня как раз нет твердой уверенности, – энергично парировала Сандрин. – Так что, несмотря на одолевший вас пессимизм, могу заверить: не все еще потеряно! По моим сведениям, данная история имела некоторое продолжение…

– Предлагаете сотрудничество? – мертвой хваткой ухватился я за ее слова.

– Воз-мож-но, – после секундной паузы протянула она, – ведь каждый из нас поодиночке мало на что способен. Но прежде чем мы заключим наш виртуальный союз, ответьте еще на один вопрос. Как вы полагаете, кто именно выкопал монеты?

– Вам назвать фамилию или можно обойтись лишь именем? – язвительно пошутил я.

– Нет, хотя бы примерно описать этого человека. В смысле, каким он вам представляется?

– Думаю, – моментально припомнил я последнюю беседу с Михаилом, – это был мужчина лет тридцати – сорока. Физически крепкий, образованный, с аналитическим складом ума. Высока вероятность того, что он был государственным служащим, и служба эта проходила либо в самом Санкт-Петербурге, либо в его ближайших окрестностях. Возможно, он был военным, но в небольших чинах, – сказал я, не зная, что еще добавить к сей куцей характеристике. Но, видимо, и того, что я сообщил, моей собеседнице оказалось более чем достаточно.

– О-о, я вижу, вы достаточно проницательный человек, – заметила она. – Может быть, нам и в самом деле стоит объединить усилия.

– Но для этого не мешало бы для начала встретиться и скоординировать дальнейшую работу, – обескуражено пробормотал я. – К сожалению, на данном этапе у меня нет достаточных средств, чтобы вот так запросто съездить на пару деньков в Париж.

– Я тоже не дочь миллионера! – фыркнула в ответ девушка. – Впрочем, один довольно нетривиальный ход у меня в запасе есть: постараюсь отыскать спонсоров среди государственных структур. Но наберитесь терпения, сударь, данная задумка может быть реализована не ранее, чем через полтора-два месяца. Договоримся так. Я буду собирать деньги для поездки в Москву, а вы накопите что-нибудь для оперативного передвижения по территории вашей страны. Нет возражений?

Возражений у меня не было, и мы довольно тепло распрощались, чинно пожелав друг другу спокойной ночи,

«Какая, однако, деловая и напористая девушка, – думал я, плотнее заворачиваясь в одеяло. – А имя какое замечательное – Сандрин Андрогор! Прямо принцесса из детской сказки. Хотя, если подумать хорошенько, то это просто Санька, только на французский лад. Наверняка она не коренная парижанка. Скорее всего, слиняла из разваливающегося Союза в начале горбачевской "перестройки". Эх, жаль, не спросил у нее, как давно она перебралась в благословенную Францию, но ничего, это от меня не уйдет».

Полтора месяца пролетели незаметно. Памятуя о недвусмысленном намеке новой знакомой, я активно занялся зарабатыванием денег. К счастью, дело в этом направлении пошло крайне удачно. Договорившись с руководством о переводе на двенадцатичасовой рабочий день, я высвободил для прочей трудовой деятельности каждый второй день. Подрядился развозить газеты. Без устали расклеивал всевозможные объявления и подрабатывал грузчиком сразу в двух пунктах приема металлолома. В одном я трудился с восьми утра до. двенадцати, а в другом – с шести вечера по полуночи. В отдельности каждый вид такой «халтурки» не приносил много денег, но суммарный заработок был весьма ощутимым. И к началу июля я отложил в специально выделенную на этот случай коробочку 22 тысячи честно заработанных рублей. Может быть, для иных состоятельных господ это смешная сумма, но поездить с ней по нашей стране простому туристу вполне было можно.

Вот только куда ехать? Об этом я не имел ни малейшего понятия. Пару раз мы обсуждали данный вопрос с Михаилом за пивом, однако ни к какой новой идее не приблизились и на шаг. Даже наличие второй карты с другим направлением течения кладоносной речки не навело нас на какие-либо продуктивные мысли. Ведь мы и так выяснили, что клад был зарыт именно вблизи Диены. Оставалось только ждать звонка госпожи Андрогор и надеяться на то, что она меня не забудет.

Сам я принципиально ей не звонил, невзирая на настойчивые напоминания Воркунова. Что толку дергать человека? Если она не заинтересована в дальнейшем сотрудничестве, то зачем надоедать? Сменит номер телефона со злости, и все, ищи ее потом. Нет, я был намерен терпеливо ждать звонка от Сандрин, сколько бы времени на это ни потребовалось. И терпение мое было вознаграждено: четвертого июля раздался долгожданный звонок из Европы.

– Александр, – зазвучал в трубке знакомый голос, – вы на связи?

– Рад вас слышать, Сандрин, – постарался сдержать я нахлынувшие эмоции. -Что скажете хорошего?

– В субботу наконец-то прилетаю в Москву, – объявила она с некоторым вызовом, – но только на один день.

– А потом? – разочарованно пробормотал я. – Сразу вернетесь домой?

– Нет, потом достаточно долго буду работать в Санкт-Петербурге. Получила небольшой грант от нашего университета и приглашение поработать в Центральном архиве России.

– Здорово, – только и смог выговорить я, остро осознавая, что мне подобного гранта для поездки во Францию никто не предоставит. – Когда прибывает ваш рейс?

– Хотите меня встретить? – явно удивилась она.

– Что же здесь такого? – удивился я в ответ.

– Нет, нет, все в порядке, – смущенно заторопилась она. – Мой рейс AF-1944. Прибывает в Москву где-то около 12-ти… по местному времени, если я его вновь не перепутала.

– Позвоню в справочную аэровокзала, – успокоил я ее, – не волнуйтесь. Скажите лучше, как мне вас узнать?

– М-м, – послышалось из трубки, – довольно просто. Я высокая и стройная. Волосы у меня средней длины, светлые, почти как у блондинок. У вас этот цвет называется соломенным. Да, и самое главное, через плечо у меня будет шоколадного цвета сумка фирмы «ЛуиВиттон».

– А-а, ну да, конечно, – сделал я вид, что уж эту-то фирму узнаю за сто шагов. -Тогда я вас точно не пропущу.

Мы посмеялись и одновременно повесили телефонные трубки. Осталось ждать еще три дня. И я решил использовать их максимально продуктивно. Вычистил квартиру, разобрал завалы одежды и даже помыл окна. Не то чтобы я рассчитывал обязательно зазвать француженку в гости, но ведь и такой вариант не исключался. Ударить в грязь лицом не хотелось, и накануне ее прилета я даже сходил на рынок, что делал крайне редко. Купил маринованный чеснок, морскую капусту, приличный кусок говяжьего филейного края и прочие любимые мной деликатесы.

Глава семнадцатая

БЛОНДИНКА У РУЛЯ

«Шереметьево» встретило меня обычным аэропортовским гамом и неразберихой. Толпы озабоченных мужчин и женщин сновали туда и сюда, тянули за собой тележки с багажом, сталкиваясь в проходах и вновь расходясь. Разобравшись с табло информации и выяснив, где расположена зона прилета, я направился к буфету, ибо нужный мне рейс все еще находился в воздухе. Взял чашечку кофе, песочное пирожное и присел за столик. Народу было довольно много, и мне пришлось втиснуться между мамашей с двумя малолетними оболтусами и упитанным мужчиной с пузатым портфелем на коленях.

Едва я принялся за скромный завтрак, как в поле моего зрения попала тоненькая, девушка в светлом, чуть приталенном платье. Руки ее были заняты тарелочками с едой, а чересчур озабоченный взгляд быстро скользил по пространству зала. Мамаша с детьми только что встала и, поймав ищущий взгляд незнакомки, я приглашающе кивнул в сторону освободившихся стульев. Мило, но довольно нейтрально улыбнувшись, девушка уселась сбоку от меня и, глядя куда-то в сторону, принялась распечатывать упаковку с сахаром.

«И эта борется за фигуру, – отметил я, глядя, как она неторопливо помешивает чай, в который опустила лишь один кусочек сахара. – Хотя, возможно, в этом ничего плохого нет. Может быть, после сорока не станет такой обрюзгшей, как этот пузан с портфелем». Невольно повернув взгляд на соседа слева, я заодно обратил внимание и на его часы.

«Ой, время!» – всполошился мой внутренний часовой. Как бы не опоздать на встречу! Вот был бы непоправимый конфуз!

И в этот момент моя худенькая соседка, тоже взглянув на свои часики, с коротким вздохом уронила руку обратно на столик.

«Блондинка, стройная фигурка, – мигом вспомнились мне приметы незнакомой пока Сандрин, – и коричневая сумка на плече…» Черт, какой же она у нее фирмы?!

Словно отвечая на мою мысленную просьбу, девушка встрепенулась и принялась что-то суетливо разыскивать в своей темно-коричневой сумочке. В какой-то момент, когда она извлекла мобильный телефон, я заметил укрепленную на фронтоне сумки металлическую табличку с буквами «LV». Пока я соображал, не является ли это анаграммой названия фирмы «Луи Виттон», блондинка набрала номер и начала с кем-то беседовать… по-французски. Доказательств набиралось более чем достаточно, и едва она закончила разговор, как я, весьма бесцеремонно, поинтересовался, как ее зовут. Спросил, естественно, по-русски.

Невероятно, но моей соседкой по столику действительно оказалась Сандрин Андрогор, которую я еще только намеревался встретить! Узнав, что на слегка задержавшийся по техническим причинам предыдущий рейс есть билеты, она, быстренько изменив первоначальный план, вылетела из Парижа чуть не на два часа раньше. Будь у меня мобильный телефон, она бы, возможно, успела сообщить о сей скоропалительной перемене. Но такой чудо-техники у меня еще не было, и столь удачную случайную встречу я отнес к разряду хороших предзнаменований. Так что моя наблюдательность позволила нам обоим сократить время взаимного ожидания. Багаж девушки был не слишком велик, и в целях экономии я предложил доехать до столицы на автобусе.

Пока стояли на остановке в обществе таких же экономных пассажиров, беседовали на самые отвлеченные темы, поначалу словно намеренно не касаясь того вопроса, который, собственно, и свел нас. Я рассказал о том, где работаю и чем занимаюсь в свободное время. Она, а свою очередь, поведала, что недавно защитила диплом на факультете восточной литературы Сорбонны и рассчитывает там же получить" ученую степень. На мой вопрос, откуда берутся деньги на учебу, она без стеснения призналась, что в основном получает вспомоществование от матери и изредка – от отца, оставившего их семь лет назад.

– И, кроме того, довольно часто удается подработать переводами, – совсем по-детски похвасталась она. – Интерес в мире к России растет, соответственно, и к вашей литературе тоже. Доходы от переводов пока не так велики, как хотелось бы, но на женские мелочи хватает.

– Вы довольно хорошо говорите по-русски, – похвалил я, – но ударения в некоторых словах не соответствуют современному произношению.

– Естественно, – согласилась Сандрин. – Ведь основное знание языка у меня идет от бабушки по маминой линии. Она была русской по происхождению. Как говорят у нас – из эмигрантов первой волны. Только благодаря ей я владею разговорным языком. Большой плюс в конкурентной среде университета, между прочим! – назидательно вскинула она указательный палец. – Но естественно, что основной запас сформировался из лексикона довольно старой эпохи. А те знания, что я получаю в университете, не всегда успевают за современными языковыми трендами.

Не слишком поняв, что означает выражение «языковый тренд», я перевеел разговор на более близкую тему:

– Так, значит, старую карту вы тоже получили от бабушки?

– Не совсем так, – помотала девушка головой. – Бабушка была очень далека от каких-либо тайн и загадок – походы на рю Орденер за покупками и уборка дома занимали все ее свободное время. Они с дедом были не слишком богаты и не могли позволить себе прислугу. Карта досталось мне от дедушкиного отца, по завещанию.

– По завещанию? – переспросил я. – От прадеда?

– Да. К тому же он написал его давно, когда был еще молодым, поскольку надеялся, что у бабушки когда-нибудь родится сын. Но этого не произошло. Тогда он завещал все свои бумаги внуку. Но у мамы родились только две дочки. Моя сестра Софи погибла в детстве, утонула во время купания, и осталась одна я. Вот мэтр Бернадотт, занимающийся юридическими делами нашей семьи, и решил, что по достижении совершеннолетия именно я должна унаследовать завещанное…

Разговор наш крайне не вовремя оборвался, поскольку подошел автобус. И продолжился он лишь тогда, когда мы покинули его салон у метро «Парк культуры».

– Вот я почти и приехала, – объявила Сандрин, рассеянно осматриваясь вокруг. – Только пока не могу сориентироваться. Неподалеку отсюда обитает моя коллега, сотрудница французского культурного центра. Мы с ней знакомы более трех лет. Она закончила учебу немного раньше меня, и теперь вот здесь, на годичной стажировке. Снимает однокомнатную квартиру и на сегодняшнюю ночь предоставляет в мое распоряжение свою кровать. Жаклин нарисовала мне план, как добраться до ее дома, переслала по Сети, – полезла Сандрин в сумку. – Сейчас взгляну.

– Кровать с удобствами – это хорошо, – принялся я навешивать на себя ее поклажу. – Но когда нее у нас появится возможность обсудить нашу совместную проблемку?

– Надеюсь, скоро, но насчет совместной вы явно погорячились, – усмехнулась Сандрин. – Впрочем, черт многолик… Возможно, что-то у нас и получится, несмотря на явную сказочность сюжета.

Так, разговаривая о том о сем, мы прошли около трехсот метров вдоль Остоженки, пока не оказались вблизи помпезного двухэтажного особняка.

– Вообще-то нам туда, – указала Сандрин на узкий проем подворотни, будто врезанной между особняком и более современным зданием.

Через минуту, пройдя наискосок через крошечный дворик, мы подошли к двери подъезда, выкрашенной в грязно-коричневый цвет.

– Дальше я сама, – повернулась ко мне девушка, – большое спасибо за помощь. А встретиться и поговорить мы сможем вечером, допустим, где-то около пяти. Не возражаете?

– Подъехать куда-то мне или примете мое приглашение на ужин? – с видом опытного ловеласа поинтересовался я.

– Мне, право, неловко навязываться, – смущенно заулыбалась она, – все же мы практически незнакомы. Давайте лучше встретимся на нейтральной территории. Вы не обижаетесь? – внимательно заглянула она мне в глаза.

– Что вы, – невольно отвел я взгляд, – нисколько. В конце концов, всякое взаимодействие должно строиться только на личной заинтересованности каждого участника данного проекта. Так что я совсем не против встретиться в общественном месте. Кстати! Если идти дальше, до конца той улицы, по которой мы шли от метро, то вскоре можно увидеть еще одну станцию метро. Ее название – «Кропоткинская». За ней в пристроенном павильоне есть очень уютная пивнушечка. Так что если вы не против, можем посидеть там. И вам близко, и мне знакомо.

– Тогда до встречи, – протянула мне руку Сандрин, – то есть до шести.

Я пожал ее крепкую ладошку, и мы распрощались. Может быть, мне следовало позвать на встречу и Воркунова, как непосредственного участника первых раскопок, однако связаться с ним я мог только поздним вечером, когда он вернется из института. Поэтому идти на рандеву предстояло одному. Предварительные же переговоры, на мой взгляд, прошли вполне успешно. Француженка не чуралась общения, шла на контакт и вполне определенно намекала, что ей известно нечто такое, что имеет для поисков решающее значение.

Вернувшись домой, я недолго размышлял, чем мне заняться в оставшееся до свидания время. Решив, что путь к сердцу женщины, так же как и к сердцу мужчины, лежит через желудок, решил удивить француженку особым мясным блюдом. Поэтому нацепил фартук и, не теряя времени даром, встал к плите. Не знаю, чем именно питаются юные парижанки, но вряд ли им часто удается покушать настоящей парной говядины в морском соусе.

Рецепт ее был несложен, но предполагал определенный навык. Основное требование касалось самого мяса. В дело годился только свежий кусок, называемый у мясников «краем». Затем следовало отделить полоску мяса от тонких реберных косточек и нарезать ее небольшими кубиками. Попутно в большой сковородке разогревалось оливковое масло, в которое крошились пара луковиц. Пока жарился лук, несколько шампиньонов нарезались тоненькими ломтиками и гоже добавлялись в сковородку. Затем наступала очередь мяса- Отбитые до плоского состояния кусочки посыпались всяческими приправами и сворачивались в трубочки. Далее их следовало уложить среди весело скворчащих грибочков и накрыть сковороду крышкой.

Пока мясо тушилось, готовилась простенькая смесь, в итоге придающая блюду совершенно необычный, как бы «морской» вкус. Нарезалось маленькими кусочками зеленое яблоко, измельчалось с десяток зубчиков маринованного чеснока, и к ним добавлялось две большие ложки салата из морской капусты. Потом оставалось только объединить смесь с мясом и тушить их совместно примерно пятнадцать минут, время от времени помешивая деревянной лопаточкой.

Кроме основного блюда я сделал самые простецкие бутерброды из черного хлеба и копченой скумбрии. На мой взгляд, они как нельзя лучше подходили к пиву. Теперь оставалось только доставить яства на место встречи, и за благоприятный исход переговоров можно было не беспокоиться.

Мой расчет оказался верен. Едва мы уселись в пивной за столик и я распаковал баночки с закуской, как моя юная собеседница невольно сглотнула слюну.

– Как аппетитно выглядит это блюдо! – несмело потянулась она вилкой к кусочку мяса. – Можно, я попробую немного?

– Что же пробовать? – удивился я. – Это для вас и приготовлено, кушайте на здоровье. Но вначале у нас принято выпить за знакомство.

Девушка с сомнением взглянула на принесенную официантом большую кружку пива и неуверенно покачала головой, на которой соорудила незамысловатую прическу. – Не знаю точного значения этого русского обычая, – произнесла она, – но боюсь, столько я не осилю.

– А все и не надо, – «успокоил» я ее, – но хотя бы греть посудины надо обязательно осушить, такова русская традиция.

Мы звонко чокнулись и без промедления приникли к охлажденной «Баварии».

Минут через пятнадцать, вчерне завершив операцию по овладению желудком француженки, я плавно перешел к фазе завоевания сердца забугорной гостьи.

– Скажите, Сандрин, – вкрадчиво начал я, – а как давно вы узнали об этой истории?

– Ой, простите, – с явным сожалением отложила она на тарелку недоеденный бутерброд, – я так набросилась на еду, будто неделю не ела.

– Ничего страшного, – ободряюще погладил я изящную ручку, – я рад, что вам моя стряпня понравилась.

– Неужели это вы сами готовили? – удивленно распахнула она зеленоватые глаза. – Примите от меня искреннюю признательность и благодарность.

– Премного польщен, – поклонился я. – Но все же хотелось бы услышать вашу историю, узнать, как все начиналось.

– Как начиналось? – повторила она. – Тут скрывать особо нечего, довольно глупо начиналось. Я ведь уже говорила, что от прадедушки по маминой линии мне причиталось какое-то загадочное и даже в чем-то спорное наследство. И когда в мои руки попал большой картонный пакет, я, естественно, ожидала найти в нем что-то… более материальное, – явно затруднилась она с изложением своих мыслей. – Думала отыскать облигации на предъявителя или, например, чековые книжки банка «Лионский кредит»… в общем, что-то в этом духе. Но там оказались только старые письма, рисованные от руки карты и другие бумаги. Я их, конечно, полистала, но не слишком внимательно. В тот момент, – сверкнула она в мою сторону глазами, – у меня назревал первый в жизни серьезный роман, и мне было не до глубокой старины.

– И когда же вернулись к изучению наследства?

– Примерно полтора года назад. Причем совершенно случайно. Сокурсница готовила доклад к семинару по истории России, и я вдруг подумала, что мои старые бумаги помогут пролить дополнительный свет на события начала XIX века. Во всяком случае, они могли быть использованы в качестве некоей отправной точки для подготовки ее доклада. В тот же вечер откопала пакет в глубине секретера и засела за более внимательное изучение находившихся в нем документов. Вначале, признаюсь, мало что поняла. Но постепенно до меня дошло, почему прадедушка хотел передать их если не сыну, то хотя бы внуку. Выяснилось, что большая часть пакета посвящена одной старой легенде, которая хранится в нашей семье с давних времен.

– Насколько давних? – решился уточнить я.

– Самый почтенный по возрасту документ был датирован 1837 годом, – понизила девушка голос, перейдя почти на шепот.

– Это и была та самая карта? – вновь заспешил я.

– Нет же, – отрицательно замотала головой девушка, – какой вы нетерпеливый! Это было коротенькое письмецо, которое некий Людвиг Ивицкий написал своему брату Роберту. Смысл письма таков, что сам он отправляется на Кавказ в подчинение генерала Фези, и во избежание случайной утраты оставшихся от отца ценных бумаг отошлет их ему нарочным. Предупреждает отдельно, что посылает собственноручно сделанные копии, а оригиналы, мол, оставит Тимоше. Насчет генерала я выяснила. Такой действительно существовал и служил на Кавказе. Да, а заодно автор письма спрашивал у Роберта, как здоровье Софьи и сына Володечки.

– И все? – удивился я.

– Да, – развела руками Сандрин, – из данного письма все. Но среди бумаг есть еще обширная переписка с самим Тимофеем, в которой обсуждаются какие-то наследственные и бытовые проблемы. И, кстати, там присутствует официальное письмо полковой канцелярии с уведомлением, что Людвиг Антонович погиб в боевой вылазке на каком-то горном перевале. Сама же карта впервые появляется только в так и не отправленном письме Владимира, который, как я полагаю, являлся сыном Роберта. Но до конца в этих запутанных родственных связях я так и не разобралась…

– Дело в том, что у Антона Ивицкого было три сына, -включился я в разговор, желая тем показать и свою осведомленность, – Людвиг, Тимофей и Роберт. Но, собственно говоря, именно с Антона вся эта история и началась…

– Кто же он такой, этот Антон Ивицкий? – тут же поинтересовалась слегка осовевшая от обильной еды и крепкого пива Сандрин.

– Ваш далекий предок, – заговорщически понизил голос и я. – Именно он вкупе с некоторыми другими лицами участвовал в первых поисках клада!

– А что, были и вторые поиски?

– Были, – энергично кивнул я, – возможно, даже и третьи. Как раз этому моменту и посвящены материалы, которые предназначались для вас, но, по стечению обстоятельств, попали в мои руки. И поскольку этап уж и не знаю каких по счету поисков нами завершен, то я с удовольствием передаю вам одну из тех палок, которые должны были принадлежать вам уже давно.

Вынув из пакета пластиковую папку с ксерокопиями, я положил ее на столик и пододвинул к девушке.

– Почитайте на досуге, возможно, ваш взгляд на данную проблему радикально изменится.

– А что, – сунула она документы в свою сумку, – речь действительно идет о солидном кладе?

– Неужели вы не в курсе? – в свою очередь удивился я.

– Нет, – виновато улыбнулась она. – То есть было ясно, что некие люди что-то такое прятали или перепрятывали, но что именно – неизвестно. Во всяком случае, напрямую об этом в письмах не было ни слова. Так, сильно завуалированные намеки, не более того.

– Правильно делали, что скрывали, – сделал я последний глоток из своей кружки. – Ведь ваши прямые предки вели розыск клада, содержащего не менее ста пятидесяти килограммов золотых монет!

– Сколько, сколько? – воскликнула Сандрин так громко, что завсегдатаи пивной дружно повернулись в нашу сторону.

– Тс-с-с, – сжал я ее локоть, – только без шума!

– Ой, – совсем по-русски прикрыла девушка рот ладошкой, – что-то я совсем захмелела. Может быть, выйдем на воздух? А то уже хочется немного подвигаться.

Через минуту, расплатившись с барменом, мы неторопливо шагали вдоль Гоголевского бульвара в направлении Сивцева Вражка.

– Хорошо у вас в Москве, – вполне по-свойски взяла меня под руку Сандрин. – Не так жарко. А у нас последние годы в городах стало совершенно невыносимо. Жара, выхлопы от миллионов машин…

– Машин хватает и у нас, – пессимистически заметил я. – Просто сегодня выходной день, и их немного меньше.

– Вы хотели бы жить в деревне? – порывисто повернулась ко мне девушка. – Уютный домик в лесной долине, блеянье барашков, по утрам кружка парного молока… а?

– Это, может быть, во Франции сохранились столь идиллические уголки, -заметил я, – а в России все обстоит несколько иначе.

– А как? – заинтересовалась она.

– Давайте поговорим об этом как-нибудь в другой раз, – перехватил я ее руку поудобнее. – Лучше расскажите, каким образом вы вышли на старикана, который нес вам те документы, которые я потом обнаружил в его портфеле?

– Тут-то как раз никакой загадки нет. Наш факультет издавна поддерживает связи с несколькими крупными зарубежными архивами. В том числе и с архивом Санкт-Петербурга. И мне пришла в голову идея, что можно попробовать восстановить связь времен. По материалам доставшихся по-наследству документов и по архивным данным попробовать! вернуться в начало этой истории и узнать, к какому именно историческому событию оказались причастны мои родственники. Мы же все немного помешаны на истории, – заглянула она мне в глаза. – Мечтаем отыскать ранее неведомые сведения или исторические документы. Я тоже была совершенно уверена в том, что мои предки участвовали в некоем… ну, если не в государственном заговоре, то, во всяком случае, в чем-то подобном. Вообразила, что речь в письмах идет о до сих пор скрываемых российской историографией тайнах и бросилась в погоню за ними буквально очертя голову. Нашла на чате единомышленника в вашей Северной столице и принялась уговаривать его действовать со мной заодно.

– Я полагаю, успешно уговорили?

– Не совсем. Вначале совместное расследование шло вяло. Но потом я прислала ему фотографию одной своей знакомой, очень эффектной девушки из модельного агентства, и все разом переменилось. Теперь русский молодой человек, вообразивший, что это мое фото, буквально осыпал меня письмами и всячески старался помочь в розысках. Он, кстати сказать, тоже выдвинул идею, что речь все же идет о каких-то ценностях, а не об исторических документах. Далее он, уже по своей инициативе, принялся собирать сведения у известных российских специалистов по пояскам всевозможных исторических ценностей. Ему было любопытно, не причастны ли мои предки к каким-либо кладоискательским легендам. В какой-то момент это юноша, которого звали Арсений, познакомился с сотрудником одного из московских архивов и через него вышел на людей, работающих с газетой местных кладоискателей. Называлась эта газета… э-э, сейчас вспомню… «Клады и сокровища»! Правда, романтично звучит?

Я рассеянно кивал, мысленно очерчивая слишком разросшийся круг лиц, так или иначе замешанных в этом деле.

– В редакции газеты отыскался заинтересованный человек, которого звали Валентин Ерохин, и он начал поставлять на мой электронный адрес сведения, которые добывал как в своем издательском коллективе, так и среди корреспондентов. И как раз прошлым летом он сообщил мне, что познакомился с очень интересным человеком, который занимается поисками сокровищ, утраченных наполеоновскими войсками. В такое совпадение я не слишком поверила, но попросила его присмотреться к этому человеку повнимательнее. Вроде все было нормально, и мне вскоре должны были передать некие исторические материалы, но вдруг Ерохин позвонил и сообщил, что встреча с держателем документов не состоялась. И связаться с ним отчего-то не было никакой возможности. Я тут же подумала, что, видимо, дело идет о вознаграждении, и сказала, что готова назначить награду в несколько сотен долларов за любые сведения о них. Вскоре выяснилось, что тот человек внезапно заболел и утерял собранные для меня документы в одном из московских парков. Пришлось срочно подключить к поискам пропавшего портфеля других людей. Впрочем, подробности вам наверняка не слишком интересны.

– Угу, – воспользовался я небольшой паузой, – а потом позвонил я, и дело с поиском бумаг совсем заглохло.

– Нет, почему же? – качнула головой Сандрин. – Особого, как вы выразились, дела и не было. Я как вела сбор материалов о той эпохе, так и продолжала вести. Просто из моего исследования выпало некое звено. Да, возможно, оно действительно было связано с каким-то кладом, но в тот момент я считала крайне маловероятным, чтобы его молено было отыскать.

– Здесь мне удалось продвинуться гораздо дальше, – перехватил я нить разговора. – Все же удалось абсолютно точно установить одну немаловажную вещь: крупный монетарный клад действительно был спрятан в одном из глухих уголков Белоруссии. Приложить усилий при этом пришлось немало, но, к сожалению, единственным результатом поисков стало обнаружение в месте предполагаемого захоронения бочонков всего одной серебряной монетки достоинством в 15 копеек.

– Может, все это какая-то мистификация, – небрежно взмахнула рукой Сандрин, – или случайность? Вероятно, ту монету просто потерял какой-нибудь фермер…

– Все может быть, но есть одна маленькая неувязка, – напомнил я. – Ведь те, о ком вы недавно упомянули, рассказывая о прадедушкином наследстве, упомянуты также и в «Деле №31», – указал я на ее сумку с папкой моих ксерокопий. – Там есть и Людвиг, и Тимофей, и Роберт… Согласитесь, сочетание имен редкое, если не уникальное. Все они были сыновьями некоего мелкопоместного помещика Антона Ивицкого, который через несколько лет после Отечественной войны лично сопровождал французского гренадера, приехавшего в Россию с целью поиска клада.

– Так, значит, они их и нашли, – заметила девушка, – просто, возможно, в другой раз.

– Да нет же! – воскликнул я. – То есть гренадер-то место захоронения клада отыскал, но вот только своему сопровождающему, Ивицкому, ничего об этом не сказал. Напротив, кладоискатели поехали в селение Видзы, где стали ожидать появления третьего сообщника, по фамилии Семашко. Именно тот должен был доставить им инструменты для раскопок, а также тару для последующего вывоза монет за границу. Только Семашко не пропустили на таможне, и через два дня безрезультатного ожидания первая экспедиция попросту разбежалась.

– Тогда кто же их выкопал? – растеряно спросила Сандрин, видимо, совершенно сбитая мною с толку.

– Вот это-то нам и следует узнать! – не на шутку разозлился я, досадуя на ее бестолковость. – Ведь их сообщник из Франции так и не приехал на место будущих раскопок, поскольку его не пропустили на таможне. А наши два кладоискателя, Новицкий и бывший гренадер, из опасения попасть под наблюдение полиции немедленно расстались, даже не начав раскопок. Сам гренадер спешно отправился на поиски Семашко во Францию. Таким образом, в России остался лишь один из участников сей поисковой эпопеи – Антон Ивицкий, ваш какой-то там пра-пра-пра-дедушка. И у него была карта, по которой сверялся сам гренадер. То ли господин Ивицкий ее попросту выкрал, то ли срисовал по случаю, но факт есть факт. Он владел картой некой местности вблизи селения Видзы и точно знал, что золото лежит в белорусской земле. Не знал только, где именно находится заветное место, не имел представления. Ведь на пару с гренадером они проехали по очень обширным пространствам

России и несколько недель кружили до лесам и проселкам Белоруссии.

– Но если золота вы не нашли, – возразила девушка, – то это означает только одно. Мой, как вы выразились, пра-пра-дедушка все же нашел эти деньги, но, видимо, сделал это позже, после того, как расстался с гренадером.

– Ничего подобного! – жарко возразил я. – Когда Антон Ивицкий скончался, его вдова с малолетними детьми были вынуждены терпеть изрядные лишения и существовать буквально впроголодь. А если бы он раскопал тайник, они бы купались в роскоши.

– И кому же достался все-таки клад? – нетерпеливо поинтересовалась Сандрин.

– Вот где сыграла наша монетка-то, – прищелкнул я пальцами. – Она была отчеканена в 1861 году, и, следовательно, раньше этого срока никто до французского золота не добрался. К тому времени участники первой экспедиции были уже в очень преклонном возрасте, а сам Ивицкий, как мне удалось выяснить, вообще скончался. Вряд ли это сделали и его сыновья. Но, возможно, кто-то из их потомков все же продолжил поиски заветного места. Мне почему-то представляется, что первым до золота добрался именно один из внуков Антона. Может быть, он действовал в одиночку, может быть, в кооперации с другими родственниками…

– Что ж, может быть, – устало кивнула девушка, видимо, донельзя утомленная затянувшейся беседой.

– Так что, когда вы изучите и сопоставите все имеющиеся документы, – решил подытожить я разговор, – то, может быть, у вас появится идея, в каком направлении вести поиски дальше.

– Зачем искать то, что наверняка уже кем-нибудь найдено?

– Если сия история дотянулась до наших дней, то, по всей видимости, она не окончена, – резонно возразил я. – Ведь зачем-то ваш прадед хранил старые бумаги, зачем-то хотел передать их в руки наследника, причем именно мужчины, а не женщины?! О чем-то это говорит?

– О том, что он был человеком старой закалки и просто не имел понятия о современной эмансипации, – насмешливо фыркнула Сандрин.

– Нет, нет, – возразил я, -дело совсем в ином. Видимо, он надеялся, что его потомок завершит эпопею с исчезнувшим кладом, так сказать, доведет дело до логического конца. И потомок должен быть обязательно мужчиной, потому что дело это крайне тяжелое, во всяком случае в физическом плане.

– И что же я должна буду сделать?

– Вот уж не специалист я давать советы подобного рода!… Представляется, что судьбы всех принимающих участие в данной эпопее сложились таким образом, что на каком-то этапе произошел некий сбой. Какая-то важная информация оказалась внезапно утраченной, и по этой причине уже найденный и, видимо, перепрятанный вашим родственником клад был утрачен вновь.

– То есть как?

– Трудно вот так сразу сообразить, но я попробую. Представим себе следующую картинку. Начало всей истории положил Антон Ивицкий, раздобыв карту того района, где был зарыт клад гренадера. Один из его сыновей отыскал место, соответствующее этой карте. Далее дело продолжил его внук. Он выкопал монеты, возможно, в 1861 году, и куда-то их перевез. Наверное, в такое место, где он мог бывать достаточно часто, причем не привлекая внимания посторонних. И вот тут-то произошло некое, возможно, трагическое событие, что помешало ему, а заодно и всем его последующим родственникам, воспользоваться золотом. Осталась только память о том, что оно существовало на самом деле, да призрачная надежда, что его все еще можно отыскать.

– Ага, – подытожила Сандрин, – теперь понятно. Мне следует проследить, насколько это будет возможно, судьбы и биографии моих предков, начиная с Владимира Ивицкого. Постараться для начала выяснить, мог ли он на самом деле найти золото, и если да, почему не смог им воспользоваться в полной мере.

– Примерно так, – развел я руками. – Ведь кое-что вы и так знаете наверняка. Например, то, что Людвиг Антонович, старший сын, погиб во время Кавказских войн. И, следовательно, ни он, ни его потомки не могли принимать участие в поисках. К тому же у вас будет доступ в архивы, что поможет отыскать следы и остальных ваших родственников. И весьма возможно, что, проанализировав полученные сведения, мы выйдем на след повторно исчезнувшего золота!

Собственно, на этой довольно оптимистичной ноте наши деловые переговоры и закончились. Мы погуляли еще, зашли в кинотеатр, затем в кафе, и Сандрин даже начала слегка кокетничать, но я не придал этому никакого значения. Молоденькая девица, да еще француженка – у них это в генах заложено. Ближе к одиннадцати я проводил ее обратно на Остоженку, не уставая расточать комплименты и выражать уверенность в дальнейшем плодотворном сотрудничестве. Она в ответ мило улыбалась и согласно кивала головой- И ее прощальное, совсем не дружеское рукопожатие я ощущал все время, пока добирался на метро домой.

Я ожидал скорого продолжения сотрудничества, хотя бы на телефонном уровне, однако минуло почти две недели, а от моей новой знакомой не было ни слуху ни духу. Но поскольку при последней встрече я оставил ей и почтовый адрес, то рассчитывал, что она, если уж не позвонит, то обязательно напишет. Мои надежды в конце концов оправдались, но пришло не письмо – я получил телеграмму, резко ускорившую ход событий. В двух строчках Сандрин сообщала, что ей немного повезло и после интенсивных поисков кое-что удалось узнать по интересующей нас теме. Мне безапелляционно предлагалось срочно выехать в Санкт-Петербург и навестить ее по адресу Двинская улица, дом 24.

Делать было нечего, деловой тон послания не оставлял места для сомнений и колебаний. На следующий же день я договорился о кратковременном отпуске и, наплевав на экономию, вылетел в Северную столицу самолетом. Не скажу, что сильно сократил время на дорогу, но само ощущение, которое испытывает человек, передвигающийся воздушным транспортом, дает ощущение жуткой спешки. А именно это мне и требовалось, поскольку в душе вновь возникла робкая надежда, что отыщется след исчезнувших золотых. И я мчался в Санкт-Петербург, словно сказочный Буратино в Страну дураков. Пожилой таксист со свистом доставил меня на Двинскую, и через полчаса после моего звонка по сообщенному француженкой служебному телефону, из подъезда, украшенного массивными старинными дверьми, легко выпорхнула Сандрин.

– Умираю, хочу есть! Не возражаешь прогуляться до кафе? – подхватила она меня под локоть, одновременно легко переходя на «ты».

– Только за этим и прилетел, – поддержал я ее игривый тон. – Но в отличие от тебя умираю не столько от голода, сколько от любопытства.

– Потерпи, – загадочно сверкнула она глазами, – всему свое время. К тому же не думай, – добавила она, увидев мой горящий взор, – что мне удалось открыть все загадки. Я лишь отыскала узенькую тропку к ним.

Вскоре мы зашли в подъезд какого-то длинного желтого дома, и мои ноздри мигом уловили пряные запахи восточной кухни.

– Чувствуешь, – демонстративно помешала Сандрин воздух у своего носика, – как пахнет? Я тоже нашла это место по запаху. Здесь подают удивительно вкусные блюда русской кухни. И это просто бесценный для меня опыт, поскольку ничего подобного у нас в стране не готовят.

Мы вошли в темноватое помещение, и я тут же понял, что она привела меня в обычную, причем не слишком опрятную узбекскую харчевню.

– Ты посмотри, какие здесь подают огромные пельмени, – указала Сандрин на лоток с мантами, выстроившимися, словно солдаты на плацу. – Если есть их со сметаной или уксусом, то получается замечательно и очень оригинально.

Не желая расстраивать ее по поводу уверенности в причастности данной пищи к истинно «русской» кухне, я тоже взял порцию, и мы присели за один из свободных столиков.

Подождав, пока Сандрин насытится, ради чего даже переложил половину своей порции в ее тарелку, я приступил к допросу. Француженка, несмотря на чисто девичьи ужимки и поигрывание глазками, не стала долго запираться.

– Удалось выяснить, что на самом деле случилось с Владимиром Ивицким, – похвалилась она, с явным сожалением отставляя опустевшую тарелку в сторону, – который действительно был внуком Антона!

Открыв рот, я уставился на нее, ожидая продолжения.

– Ты не поверишь, но он был убит в результате разбойного нападения! – выпалила она.

Вынув из кармашка рубашки небольшой блокнотик, Сандрин расправила его на столе и, перелистнув несколько страничек, прочитала:

«Докладная записка от 16 августа 1863 года. Урядник Никодим Порошкевич докладывает начальнику полиции города Невеля о разбойном нападении, учиненном против местного землевладельца В. Ивицкого. Оно, то есть нападение, произошло в ночь с 5-го на 6-е августа в имении Костюшки. Двое злоумышленников проникли через незапертые двери особняка, которые оказались не закрыты из-за того, что в доме по причине празднования новоселья было много посторонних людей и гостей. К тому же почти все были пьяны, и налетчики воспользовались этим обстоятельством. Пользуясь топором и ножом, они взломали сундук в одном из пустующих помещений подклети и учинили грабеж. Уже выходя из дома, они наткнулись на конюха, который не спал и не пил, ибо ожидал начала родов у любимой кобылы хозяйки. Почуяв неладное, конюх вступил с неизвестными в схватку и поднял крик. Закрыв входную дверь снаружи, он удерживал грабителей в коридоре. Его крик услышал хозяин дома и бросился вниз по лестнице. Произошла схватка, в результате которой один из нападавших был задержан, но другой, ударив хозяина дома ножом в спину, сумел в последний момент ускользнуть через выбитое окно».

Сандрин перевернула пару листков и продолжила:

– Теперь самое главное – мой анализ результатов данного происшествия. Я выделила три важных для нас момента. Первый. Владимир Ивицкий только что построил новый дом. Адом, двухэтажный да в придачу каменный, стоил очень дорого. Второе. В докладе упомянуто, что у него остались вдова – Мария Ильинична, урожденная Сердюкова, и сын – пятилетний Алексей.

– Значит, родился он в 1857-м, – заметил я.

– Да, – рассеянно кивнула девушка. – И третье, самое главное! – таинственно сверкнула она глазами. – При обыске у захваченного грабителя обнаружили довольно ценные вещи. И среди них, – Сандрин сделала многозначительную паузу, – двадцать восемь небольших золотых пластинок круглой и овальной формы. Как думаешь, что это были за пластины?

– Тут и сомневаться не приходится, – обрадован но подскочил я, радуясь возможности проявить собственную эрудицию. – Надо полагать, это были намеренно расплющенные кувалдой наполеондоры гренадера. И расплющили их именно для того, чтобы невозможно было идентифицировать. Лежат просто бесформенные кусочки золота, поди потом докажи, что они когда-то были монетами и принадлежали французам!

– Я тоже так думаю, – согласилась Сандрин. – Владимир Робертович, видимо, вместе с тайной клада унаследовал от деда осторожность и склонность к продуманности своих действий. Он явно старался никоим образом не выдать свою связь с событиями 1812 года. А значит, хранил дома лишь очень ограниченное количество от доставшегося ему необыкновенного французского наследства!

– Гибель его была случайной, причем в относительно молодом возрасте, – продолжил я свою мысль. Отсюда можно заключить, что если он не скончался прямо на месте нападения, то имел возможность сообщить кому-то, где хранилось французское золото. Скорее всего, и завещания он написать не успел. В лучшем случае передал что-то супруге на словах. Согласись!

– Возможно, – грустно взглянула девушка в сторону исходящего паром прилавка раздачи.

– Неужели не наелась? – участливо поинтересовался я.

– Даже и не знаю, – с сомнением взглянула на дымящиеся кастрюли француженка. – Боюсь, что я тут растолстею, словно корова. Придется, пожалуй, последние деньги потратить на замену туалетов.

– Ничего с тобой не случится, – осторожно прикоснулся я к ее плечу. – Во-первых, у тебя отличная спортивная фигура, а во-вторых, теперь тебе придется трудиться вдвое больше.

– За комплимент спасибо, – мигом преобразилась она, – но отчего нужно будет больше работать?

– Придется постараться отыскать следы не только Алексея Владимировича, но и его матери.

– Даже так?

– Ну, естественно, – наклонился я ближе к ее уху, – ведь сомнительно, чтобы маленькому мальчику были доверены какие-то серьзные тайны. Скорее всего, раненый владелец усадьбы мог что-то важное сообщить именно своей жене, как человеку более взрослому и ответственному.

– Хм, – с сомнением покачала головой Сандрин. – Да если бы моего мужа ранили при подобном налете, мне тоже было бы не до тайн. Все силы, мысли и чувства бросила бы на помощь раненому.

– А в бумагах случайно не указано, когда именно он умер? – поинтересовался я.

– Доклад датирован 15 августа, – задумалась девушка. – И урядник уточнил, что Владимир скончался от лихорадки. Тогда я не обратила на этот момент внимания, а вот теперь вспомнила.

– Скорее всего, смерть внука старика Ивицкого последовала не от прямого удара ножом, – предположил я, – а от заражения крови. И, следовательно, он вполне мог оставить супруге какие-то указания насчет отысканных им сокровищ. Ведь вряд ли он все найденное перетащил в свое имение.

– Наверняка у него до этого момента никакого имения и не было, – поддержала меня Сандрин. – И только после обретения богатства он смог начать строить хороший дом.

– Стройка, где день и ночь толчется множество народа, – не самое удобное место для хранения ценностей, – заметил я. – Поэтому все золото, найденное им вблизи ветряной мельницы на Дрисвяте, он перевез в некое уединенное место, откуда время от времени пополнял свои запасы наличности. По мере надобности ездил туда и извлекал по чуть-чуть. К тому же изготовление золотых поковок из монет тоже требовало немалого времени. Допустим, для того чтобы расплющить одну монету, а затем перенести полученный кругляш в какое-то место, требовалась одна минута. Значит, чтобы расплющить все откопанные монеты, – быстро подсчитал я на бумажной салфетке, – ему понадобилось бы не менее 277 часов. Считай, почти две недели пришлось бы работать не разгибаясь!

– Да, это совершенно невозможно себе представить, – улыбнулась Сандрин. – К тому же такую деликатную работу он не мог доверить никому постороннему. А у него и без того дел и забот было по горло. Поиск подходящего места для поселения, строительные хлопоты, закупка мебели, перевоз семьи на новое место жительства… Заниматься слишком длительное время расплющиванием монет он не мог и по той причине, что не хотел привлекать к этому занятию внимания посторонних.

– Таким образом, – с жаром подхватил я, – наше предположение о том, что большая часть клада гренадера на тот момент не была востребована, получает определенное подтверждение. Осталось только проследить, как развивались события далее. Но, чувствует мое сердце, сделать это будет крайне нелегко.

– Почему так?

– Мне кажется, история данного клада делает слишком крутой зигзаг. Да и вообще она как бы повисает в воздухе. И может так статься, что след золота потеряется вовсе. Ведь в памяти твоих родственников как бы отложилась память о том кладе, что был зарыт на берегу Дрисвяты. А вот какова настоящая судьба той его части, которую не успел использовать Владимир Ивицкий, это один Бог знает.

– Я недавно вычитала в книге русских пословиц одну очень подходящую к нашему случаю, – прервала мои размышления Сандрин.

– Какую же?

– На Бога надейся, а сам не плошай, – продекламировала она.

– Спасибо, – моя голова виновато упала на грудь, – намек понял.

– Бели не будем пытаться, – задорно улыбнулась Сандрин, – то гарантированно ничего не узнаем. Но у меня есть некий предварительный план. Основывается он на тех письмах, что были собраны в пакете дедушки. Там ведь не только озвученные мною ранее имена присутствуют. Еще упоминается некая полонячка Лидия. Кто это такая и какое она имеет отношение к нашей запутанной истории, мне не совсем ясно, но, возможно, самое непосредственное.

– Полонячка – вольное переиначивание слова полячка? – предположил я.

– Может быть, – приподняла брови Сандрин, – но, насколько я знаю, никто из моей родни в Польше не жил.

– Возможно, ты просто плохо осведомлена в этом вопросе. Или… может быть, это какие-то дальние родственники? Двоюродные дяди или тети, племянники, наконец!

– Тогда, вероятно, стоит обратиться в Государственный архив Польши?

– А что, есть такая возможность?

– Попробую использовать электронную почту моего руководителя, профессора Рене Маражу, – хитро прищурилась девушка. – Он часто доверял мне работать со своей корреспонденцией, и я прекрасно запомнила его адрес в сети и пароли.

– Но, наверное, твой сигнал можно будет отследить, – заосторожничал я, – узнать, откуда на самом деле идет запрос?

– Наверное, – беспечно взмахнула Сандрин ладошкой, – но кто это будет делать? Это же не банковское поручение на отправку миллиона евро! Довольно известный ученый обращается в очередной архив за пустяковой справкой. Стоит ли вообще устраивать по этому поводу какую-либо проверку? Думаю, нет.

– Как скоро намереваешься сделать подобный запрос? – поинтересовался я. – Просто пока мы сюда шля, я приметил на углу Интернет-кафе. Если есть желание-

– Нет, – резко возразила она, – лучше это сделать с рабочего места.

– Хотелось бы поприсутствовать при этом, – просяще заглянул я в ее глаза. – Просто очень любопытно, как далеко ушли современные архивные технологии.

– Ну-у-у, Александр, – сконфуженно поджала губы Сандрин, – мне, право, неловко тебе отказывать, но пройти в здание без предварительного оформления пропуска совершенно невозможно. Ведь там не только акты гражданского состояния хранятся, но и серьезные, до сих пор секретные документы. К тому же немедленного ответа ожидать совершенно бесполезно. В лучшем случае ответ будет получен к завтрашнему обеду, да и то, если все сложится благополучно.

– В смысле чего? – поинтересовался я.

– Формализованный поиск источника в компьютерной сети далеко не всегда приводит к желаемым результатам. Ведь еще масса документов не загружена в память вычислительных машин, а множество документов вообще было утрачено во время войн и прочих социальных конфликтов!

– М-да, – только и смог выговорить я в ответ. – Но будем надеяться.

Мы покинули прокопченную забегаловку и побрели в сторону оживленного проспекта. Там, на ступеньках помпезного парадного, мы дружески обменялись рукопожатием и, договорившись встретиться завтра ровно в два часа дня, расстались. Сандрин отправилась разыскивать в прахе веков следы семьи Владимира Ивицкого – супруги Марии Сердюковой и сына Алексея Владимировича. И, естественно, она клятвенно пообещала тут же направить запрос по поводу некой полячки Лидии, которая как раз перед Второй мировой войной должна была проживать в окрестностях города Кракова. Чем могла помочь нам в наших поисках данная информация, я совершенно не представлял, но в сложившихся обстоятельствах приходилось не пренебрегать и малейшей крупицей информации.

До вечера оставалось еще довольно много времени, и я направился в северную часть города, с интересом подмечая те перемены, которые произошли в его облике за последние годы. Раньше я бывал в Ленинграде каждый год – ездил на день рождения своего армейского дружка Васьки Позднякова. Но несколько лет назад он женился, обзавелся дочкой, и постепенно наша дружба как-то увяла. И вот теперь появился повод навестить однополчанина. Ноги сами донесли меня до 7-й Красноармейской, но около знакомого дома я остановился в некоторой нерешительности. Судя по времени, Василий должен быть на работе, и я какое-то время сидел на скамейке у подъезда, не желая беспокоить явно не ожидающее моего прибытия семейство. Но вскоре ситуация разрешилась сама собой. Скрипнула дверь, и на пороге подъезда показалась супруга моего сослуживца – Светлана, толкающая перед собой прогулочную коляску.

– Ой, Светик, – обрадовано вскочил я со скамейки, – привет! Как вы тут поживаете?

Она повернулась в мою сторону и некоторое время растерянно и непонимающе вглядывалась в мое лицо.

– Вы… Александр? – наконец-то сообразила она. – Как-то вы к нам приезжали, правда, еще до рождения Еленки.

– Да вот, – помог я ей спустить коляску с бетонной плиты на тротуар, – оказался в вашем городе по случаю. Дай, думаю, навещу заодно старого приятеля.

– Вася сейчас у свекрови, – проинформировала она меня, – помогает со сборами.

– Со сборами? – переспросил я.

– Ой, я же не сказала! Мы решили съехаться, и, к счастью, вариант хороший подвернулся: четырехкомнатная, почти в центре, взамен наших двойки и однушки. И ездить оттуда до работы Васятке будет удобнее, и садик напротив. Думаю пристроить дочку туда и самой тоже начать трудоустраиваться. В бухгалтерах, сами знаете, какой дефицит…

Она говорила и говорила, не давая мне вставить ни слова. Впрочем, этого делать и не требовалось, поскольку я уже вполне наговорился с Сандрин. С обстоятельностью учительницы младших классов Светлана поведала мне о том, какие у нее взаимоотношения со свекровью, какие дочка уже выговаривает слова и какое пиво любит Василий. Так, слушая ее характерный вологодский говорок, я дошел с ней до продовольственного магазина. Выслушивая очередной рассказ о том, как надо правильно жарить картошку, помог ей запастись продуктами. Затем докатил коляску со сладко спящей малышкой обратно к подъезду, рассеянно вникая во все тонкости технологии выкройки фартуков.

Мы поднялись на второй этаж, и я вновь оказался в тесной Васиной квартирке, в которой не был уже три года. Те же обои, та же не первой свежести мебелишка, собранная по случаю у родственников и по комиссионным магазинам. Но на стенах прибавилось фотографий, отображающих этапы пока еще короткой жизни дочки. Вот она с мамой на ступеньках родильного дома, вот в ванночке для купания, вот с бабушкой дома и, разумеется, с папой в парке.

Затем мы попили чаю, и я собрался уходить, поскольку больше не мог выдерживать того непрерывного потока совершенно ненужной мне информации, который обрушивала на меня Светлана. К тому же говорила она столь монотонно и самозабвенно, что у меня начала кружиться голова. Но едва я поднялся с места, как глухо хлопнула входная дверь и из прихожей в комнату шагнул Василий. Поначалу, не признав меня, он нахмурился, агрессивно пригнул голову и сжал кулаки. Но через секунду, едва глаза привыкли к полутьме, он широко заулыбался и раскинул руки для объятий.

Чтобы не мешать малышке спать, мы переместились на кухню и, как это обычно бывает, принялись задавать друг другу самые дурацкие вопросы. Наговорившись вдоволь, я вдруг заметил, что супруга Василия за время нашей беседы не проронила ни слова. Молча приготовив нам еду, она поставила тарелки на стол, присела рядом и, по-бабьи подперев подбородок ладонью, принялась с преувеличенным вниманием слушать наши разговоры. Такое ее поведение меня озадачило, и, когда мы вышли на лестничную площадку, где Василий наладился покурить, я попробовал прояснить столь странную ситуацию.

– Слушай, – приблизил я губы к его уху, – что у тебя творится со Светкой?

– А что такое? – будто не понял он.

– Пока тебя не было, она говорила без остановки, – пояснил я. – Но стоило тебе появиться, ее будто подменили. Мелчит, словно язык проглотила.

– А, это, – махнул рукой Василий. – Тут такая история дурацкая приключилась, как раз перед родами. Короче, вроде бы по срокам пришло ей время рожать, а у нее все никак и никак. Светка в истерике, просто не остановить. Так ей голову конкретно повело, что я даже и, представить себе не мог подобного. Я – туда-сюда, думаю, как ей помочь в этой ситуации. Как на грех, в квартале от нас открылся магический салон, будь он неладен. Я – туда: мол, помогите привести жену в нормальное состояние. Чтобы при мне никаких истерик и закидонов. Те: а запросто! Веди супругу сюда – через час будешь иметь нормального человека. Я сдуру и притащил ее туда. Ну и загипнотизировал ее один мужик. Причем быстро управился, минут за двадцать. Привожу ее домой – само спокойствие и выдержка. А через три дня и роды подоспели. Туда-сюда, хлопоты всяческие, я поначалу и особого внимания не обратил. А потом мать мне намекнула на ее странноватое поведение, соседка по лестничной площадке, подруга ее Галка… Я обратно, в салон, к колдунам этим. Давайте, мол, в обратную сторону жену поворачивайте.

– И что?

– Что, что – хрен тебе! Оказывается, тот, кто ее так перенастроил, за это время успел попасть в автокатастрофу и от удара головой о лобовое стекло дар свой напрочь потерял.

– А другие маги, что, неужели бессильны?

– Другие только руками разводят и талдычат, что в этой области они не специалисты. Вот приворот учинить или, допустим, порчу снять – пара пустяков. А насчет внушенной установки – никак, мол, помочь не можем. В общем, помучился, помучился, а потом думаю: ничего страшного. Дома пока потише будет, а там, глядишь, и гипнотизер тот придет в себя.

– Как называется салон? – машинально поинтересовался я.

– «Верный путь», – буркнул Василий. – На перекрестке стоит, прямо напротив универсама. Никак и ты решил туда наведаться? Какую-то деваху приворожить хочешь? – подтолкнул он меня плечом. – Колись, дружок! Вообще-то тебе тоже пора остепениться…

– Да о чем ты, – замахал я руками, – не выдумывай! Это так, к слову пришлось.

Мы поговорили еще некоторое время, но вскоре я задал Другу вопрос, который на тот момент занимал меня более всего: где устроиться на ночлег?

– Всего на одну ночь? – уточнил Василий. – Тогда лучше всего к моему дяде. Славка, племянник мой, весной в армию загремел, а у него своя комната была. Давай позвоним, попросимся в гости. Надеюсь, он не откажет.

Последовал телефонный звонок, и разрешение на ночевку было получено. Поскольку нужный дом располагался относительно недалеко, на соседней улице, мой однополчанин вызвался проводить меня к своим родственникам. Таким образом, остаток вечера прошел как нельзя лучше. Погода была прекрасной, ужин замечательным, а кровать в меру жесткой. Так что, проснувшись поутру, я еще долго пребывал в прекрасном настроении. Мысли мои вольно вспорхнули над подушкой и закружились вокруг пропавших бочонков с французским золотом. Вспомнив все сказанное вчера Сандрин, я как-то незаметно сместился к вечерней беседе с Василием. И, разумеется, название магического салона «Верный путь» незамедлительным образом проникло в мои несколько расслабленные после ночи мозги.

– А не заскочить ли мне туда при случае? – задался я внешне невинным вопросом. Вдруг да получу от них какую-либо подсказку, которая пока ускользает от меня? Делать до обеда все равно нечего, а так хоть время проведу с пользой.

И после завтрака с вкуснейшими блинами и домашним вареньем я распрощался с гостеприимными хозяевами и выбрался на почти не загазованные поутру питерские улицы. Отыскать магический салон, местоположение которого Василием было описано достаточно подробно, не составило труда. Заведение располагалось в цокольном этаже, и прямо с улицы в него вела семиступенчатая лестница. Количество ступенек я успел пересчитать неоднократно, поскольку, чтобы попасть внутрь, пришлось выстоять очередь среди желающих приобщиться к миру загадочного и неведомого.

– Садитесь, – неожиданно прозвучал из тьмы пронзительный женский голос, – и по возможности расслабьтесь, а то от вас так и разит беспокойством.

– Это вовсе не беспокойство, – откинулся я на спинку скрипучего стула, – а некоторое опасение. ~

– Чего опасаетесь?

– Вдруг из тьмы что-то такое выскочит? – неуклюже пошутил я.

Пламя свечей дружно колыхнулось, и в кругу света появилось худое лицо женщины лет сорока пяти – пятидесяти. Ее глаза поймали мой взгляд и буквально притянули к себе. Я было попытался отвести его в сторону, но у меня ничего не получилось, поскольку мышцы шеи словно одеревенели. Такого воздействия я совсем не ожидал и поэтому испуганно дернулся в сторону всем телом. Дама через секунду прикрыла глаза рукой, и по ее тонким губам пробежала мимолетная улыбка, больше похожая на болезненную гримасу.

– Вы ведь сами сюда пришли, – улыбнулась она одной половинкой рта, – никто не заставлял. Поэтому и бояться не следует. Дайте мне свою левую руку, дайте…

Словно в полусне я протянул свою руку над столиком, и она как-то очень ловко уместилась в ее сухонькой ладошке. Колдунья деловито вынула из стоящего рядом с ней деревянного подстаканника заостренную палочку и принялась водить ею вдоль так называемой «линии жизни».

– Ага, – вскоре произнесла она, в то время как я молчал, словно истукан, – вот в чем проблема. Хотите найти нечто для вас очень ценное, – вполголоса произнесла она уверенным тоном, – просто не знаете, где это спрятано.

– А есть шанс отыскать пропавшее? – мгновенно оживился я.

Женщина отвела руку от ладони и вновь заглянула в мои глаза.

– Это зависит совсем не от вас, – заметила она.

– А от кого же?

– От двух посторонних женщин, – переместила она свой взор на мой лоб, – да, да, именно от двух!

– Это… от каких еще? – непритворно опешил я.

– Чужие женщины, – неопределенно пожала плечами колдунья, – одна очень молодая, себе на уме. Другая очень старая, простая душа.

– Ну, хорошо, – перевел я разговор в другую плоскость, – а как скоро мне удастся отыскать спрятанное?

– Это как раз зависит от вашего собственного усердия, – услышал я в ответ. – Жаль, только хлопоты ваши будут напрасными и… даже опасными.

– Как это? Почему?

– Дело в том, – пояснила она, – что спрятанное вы найдете, да только воспользоваться найденным не суждено.

Покинул я магический салон в самом скверном расположении духа. С одной стороны, вроде бы получалось, что удача близка, как никогда, и сокровища будут непременно найдены. Но, с другой стороны, все затраченные нами усилия должны по необъяснимой причине вылететь в «трубу». Но, в конце концов, выпив в какой-то забегаловке пару кружек пива, я решил, что все это ерунда и особо расстраиваться не стоит. Если монеты будут у нас с Михаилом, то кто же сможет помешать воспользоваться ими? Нужно просто вести дела тихо и осторожно. Работать по ночам и не слишком светиться днем, вот и все.

Взбодрив себя подобным образом, я побрел на встречу с Сандрин, которая, по моему мнению, и была одной из тех ключевых женщин. Оставалось выяснить личность второй дамы, и дело можно было считать завершенным. Во всяком случае, именно так следовало из слов колдуньи. Я вновь вспомнил ее поистине парализующий взгляд, и легкий озноб пробежал по затылку. Нет, все же в этих гаданиях что-то такое есть. И мне, как ни странно, выпал удобный случай проверить на практике достоверность подобного рода предсказаний.

Глава восемнадцатая

ПОЛЬСКИЙ СЛЕД

На условленное место встречи я прибыл минут за пятнадцать до назначенного срока, но Сандрин, звонко цокая каблучками, уже нетерпеливо выхаживала у дверей общепитовского заведения.

– О, Александр, – приветственно вскинула она правую руку» – как хорошо, что ты пришел пораньше.

– Но ты, я вижу, здесь уже давно, – отвечал я ей в тон, уже по-свойски подхватывая под руку. – Наверное, успела и проголодаться?

– Ой, теперь мне не до этого, – отмахнулась она, – посмотри лучше, какие ответы я получила из Польши.

Развернув.поданные листочки, я прочитал написанный от руки перевод справки: «На ваш запрос №121/В32 можем сообщить следующее. Лидия Олеговна Ивицкая (в замужестве Контецкая), 1912 г. р., в период с 30. 10. 1934 по 08. 09.1939 проживала в городе Кракове по адресу ул. Сторожевая (Стражников), д. 14. В связи с началом боевых действий она с мужем Анжеем Контецким и двумя детьми выехала в местечко Руда Люблинского воеводства. Дальнейшая судьба самого А. Контецкого неизвестна. О госпоже Л.О. Ивицкой удалось выяснить только то, что после войны она оказалась на территории СССР. Последние известия о ней зарегистрированы 22. 03.1968 по письму, отправленному ею из города Браслава…»

– Так ей уже должно быть к девяноста годам! – быстро подсчитал я в уме. Даже если она и жива до сих пор, то вряд ли удастся узнать у нее хоть что-либо. В такие преклонные годы мозги уже окончательно изнашиваются.

Я вопросительно взглянул на Сандрин, но та взглядом указала на вторую бумажку, все еще зажатую в моих пальцах. Спешно развернув и ее, я прочитал следующее: «Справка по местонахождению бывших польских подданных Контецкого Владислава 1935 г. р. и Контецкой Елизаветы 1937 г. р. На ваш запрос № 125/В32 сообщаем, что имеем лишь косвенные сведения о том, что Е.А. Контецкая проживает (предположительно) на территории республики Беларусь в городе Браславе, ул. Садовая, дом 58».

– Я так понимаю, что на данный момент известно примерное местонахождение только дочки Ольги Ивицкой? – недоуменно взглянул я на девушку. – Не густо…

– Не помешало бы нам съездить в этот Браслав, – вместо ответа энергично подхватила она меня под руку. – Ведь Беларусь, насколько я помню, находится где-то неподалеку от России.

– Да, так, – подтвердил я, – но все равно это несколько сотен километров. К тому же я совершенно не представляю, как до этого города добраться из Санкт-Петербурга.

– Нас проконсультируют на ближайшем вокзале, – отмела мои сомнения Сандрин. – Я вижу, ты вполне собран. Так что зайдем только за моей сумкой и едем без промедления!

Не поддаться ее напору было немыслимо. Глаза девушки лихорадочно блестели, а сжимавшая мое запястье рука была горяча и трепетна. Цепко ухватив меня за руку, она буквально поволокла меня вдоль улицы.

– Я этой ночью составила генеалогическое древо, в котором свела воедино моих родственников, Ивицких, а заодно и Контецкйх, – изредка поворачиваясь в мою сторону, повествовала Сандрин. – И только тогда поняла одну очень интересную вещь.

– Какую же? – задыхаясь от быстрой ходьбы, прохрипел я.

– Когда будем иметь возможность где-то спокойно поговорить, я расскажу, – выдохнула она в ответ.

С той минуты вся наша розыскная деятельность неожиданно получила совсем иные темпы, нежели до той поры. Забрав вещи Сандрин, состоявшие из ее знаменитой сумки и туго набитого пластикового пакета, мы прямо у подъезда поймали такси и, выяснив у водителя, с какого вокзала поезда идут в Белоруссию, покатили на Витебский. Пока я стоял за билетами в очереди, проворная блондинка выяснила, где именно находится таинственный город Браслав. Причем сделала она это весьма просто: купив в ближайшем киоске атлас автомобильных дорог, мигом отыскала требуемую точку на карте.

– Александр, – возникла она рядом со мной в тот момент, когда я уже стал беспокоиться по поводу ее отсутствия, – в Браслав железная дорога не идет. Ближайший к нему город, до которого можно доехать из Питера – это Полоцк. Бери два билета именно туда, причем на ближайший же поезд.

– Полоцк, – размышлял я, согласно кивая ей головой, – ну, естественно. Ведь именно из Полоцка вышел в свой последний путь тот самый обоз, в составе которого был и кассовый фургон корпуса Удино. Так что все пока идет в верном направлении.

К нашему счастью, ближайший и единственный поезд «Санкт-Петербург – Витебск» отходил всего через полчаса. Таким образом, у нас появлялся реальный шанс добраться до нужного места уже сегодня. Схватив билеты на самые дешевые места, мы понеслись к уже стоящему у платформы составу. Двенадцатый вагон оказался в самом дальнем его конце, но мы все же успели и за пять минут до отправления заняли свои места. В вагоне хотя и было немного прибрано, но общий вид оставлял желать лучшего. Запыленные окантовки окон, несвежие занавески и душная атмосфера быстренько заставили привередливую француженку сморщить носик.

– Нет ли здесь какой-нибудь системы индивидуальной вентиляции? – капризным тоном произнесла она

– Чего? – не понял я, решив, что ослышался.

– Воздух, – демонстративно помахала она ладошкой возле своего лица, – здесь же просто нечем дышать!

– Потерпи минутку, – развел я руками. – Поезд скоро тронется, и станет чуть посвежее.

– Неужели обязательно заставлять людей страдать от жары? – не унималась она.

– У нас люди стойкие, – отшутился я, – а в качестве средства для освежения могу предложить тебе газетку.

– Газета вообще-то предназначена для чтения, – фыркнула она в ответ.

– Если ее сложить вот таким образом, – парировал я ее выпад, – и вот так ручкой подвигать, то получается что-то вроде веера.

– Ну, если ты сам будешь ею махать, – чуть улыбнулась она, – тогда еще терпимо.

Мы некоторое время болтали о чем-то несущественном, после чего я плавненько повернул разговор на вопросы генеалогии, которые на тот момент волновали меня куда больше, нежели все остальное. Как раз в это время в проходе вагона появилась продавщица мороженого, с грохотом толкающая перед собой окованную железом тележку.

– Не желаешь мороженого? – полез я в карман за деньгами.

– Я бы лучше пообедала, – недоверчиво поджала губы Сандрин. – В ваших поездах присутствует вагон-ресторан?

– Естественно, – почти обиделся я, – ив некоторых из них кормят вполне прилично.

Сандрин легко поднялась с места, всем своим видом показывая, что готова отправиться на обед немедленно. Но поскольку я вставать не спешил, брови моей спутницы недоуменно поползли вверх.

– Беспокоюсь за наши вещи, – кивнул я в направлении ее знаменитой сумки.

– Куда же они могут пропасть, если поезд движется? – искренне удивилась она.

– Еще как могут, – утвердительно кивнул я, – да так, что и концов не найдешь.

– Каких таких концов? – не поняла она.

– Материальных, – раздраженно буркнул я. – Поэтому на твоем месте я обязательно взял бы ее с собой. Бери и пойдем, пока там очередь не набралась.

Несмотря на мои опасения, особой очереди в вагоне-ресторане не наблюдалось. Наверное, в связи с тем, что время обеда давно прошло, а время ужина еще не наступило. Выбрав еду по вкусу, мы продолжили наш так не вовремя прервавшийся разговор.

– Уж раз мы взяли с собой наши вещи, – первой начала француженка, – то могу показать тебе получившуюся схему. Смотри, – извлекла она из внутреннего кармана сумочки сложенный вчетверо лист бумаги. – Ты утверждаешь, что у Антона Ивицкого было трое сыновей: Людвиг, Тимофей и Роберт. Роберт, самый младший из них, предположительно родился в 1807 году. А вот что выяснила я. У него самого родился сын Владимир Робертович в 1832 году. В свою очередь, в 1857-м у Владимира родился сын Алексей Владимирович. У Алексея в 1881 году рождается сын Олег Алексеевич. В 1917-м, после вашей революции, когда Олегу было 36 лет, он эмигрирует во Францию через Финляндию. В одном из писем упоминается, что они ехали по льду всю ночь, страшно опасаясь застудить ребенка. Надо сказать, что в 1912 году у его жены Ксении родился сын Константин. А дочь Лидия Олеговна появилась на свет в 1918-м. Был, кстати сказать, и еще один младший брат, о котором я почти ничего не знаю. Единственно, что о нем известно, – его звали Мартэн, и с ним во время Второй мировой войны случилось нечто крайне нехорошее. Короче говоря, эта тема была у нас в семье под запретом. Ее старались не касаться даже случайно. И вот именно здесь происходит как бы разрыв в преемственности поколений. Константин Олегович так и остается во Франции, а Лидия вскоре выходит замуж за польского богача.

– Ты, значит, принадлежишь к ветви Константина? – на всякий случай уточнил я.

– Именно так, – взмахнула ресницами Сандрин, – поскольку у него в 1935 году рождается сын Вольдемар Константинович, мой дедушка. Мама родилась в 1955-м, приняв фамилию Андрогор в 77-м, а я, соответственно, появилась в 79-м.

– Никогда бы не поверил, что тебе 24, – заметил я, – на вид больше девятнадцати не дашь.

– Спасибо, – неожиданно засмущалась Сандрин, – вот уж не думала, что ты способен на комплименты.

– Извини, – в свою очередь почувствовал я неловкость, – как-то с самого начала мы с тобой были только партнерами в некоем предприятии. Но это дело легко исправить.

Я повернулся к проходящей мимо нашего столика официантке и поманил ее рукой.

– Желаете еще чего-то? – меланхолично взглянула та на меня.

– Наверное, надо выпить винца? – перевел я взгляд на Сандрин.

– После обеда? – удивленно повела она головой. – Нет, в такую пору у нас обычно пьют коньяк.

– Коньяк, будьте любезны, – вновь повернулся я к официантке, – граммов двести. Да, и широкие бокалы не забудьте!

Под действительно неплохой «Арагви» наша задушевная беседа продолжилась. Но, несмотря на то что настроение благоприятствовало перейти к более близким контактам, наш разговор вновь повернул на животрепещущую тему.

– Так вот что я думаю, – придвинулась ко мне вплотную девушка. – Даже не думаю, а совершенно уверена в том, что перемещенный клад монет, яму от которого ты нашел в Белоруссии, так и остался невостребованным. Во всяком случае, до Второй мировой войны.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что те, кто мог отыскать его, все время находились под давлением неблагоприятных обстоятельств. Им постоянно мешали то вооруженные конфликты, то революции, да и личные трагедии не следует сбрасывать со счетов. К тому же те, кто по возрасту могли заняться поисками, как назло оказывались в таком положении, когда никак не могли это сделать по тем или иным причинам. Вдобавок ко всему французские сокровища оказались на территории, где впоследствии был образован СССР, а после 17-го года попасть туда стало огромной проблемой.

– Но Лидия-то, – заметил я, – она же оказалась в нужном месте! Может быть, совершенно случайно, но оказалась.

– Тут тоже не так все просто, – пожала плечами Сандрин. – И никакой особой случайности здесь не было. Неужели ты не помнишь, что Советский Союз громил Польшу с востока, едва Гитлер разделался с ее войсками на западе? Вот тебе и причина, как, не трогаясь с места, можно было оказаться в соседнем государстве. Мне представляется, что она не по своей воле оказалась в России, причем в крайне бедственном положении. С малышами на руках, скорее всего без мужа, который как образованный и зажиточный поляк мог быть арестован НКВД, а может, даже и убит. Нет, по моему разумению, если бы даже Лидия и имела точные координаты места захоронения клада, осуществить его изъятие она физически не могла. Да и вообще… У нее тоже подрастала дочка, а не мальчик. Девушке изначально крайне непросто участвовать в подобного рода мероприятиях. Если б не ты, – игриво сверкнула глазами девушка в мою сторону, – я бы тоже ограничилась чисто теоретическими изысканиями. Но с таким энергичным спутником не страшно пускаться в самые отчаянные авантюры.

Так, за приятным разговором, полным игривых намеков и двусмысленных комплиментов, пролетело более двух часов. Потом мы покинули ресторан и вернулись в вагон. Поиграли с соседями в «подкидного дурака», попробовали совместно разгадать кроссворд в забытой кем-то газете, попили чаю… А последний час просто молчали, задумчиво глядя, как мимо вагонного окна проносятся распушившиеся по случаю приближающегося лета тощенькие белорусские березки. Между тем поезд прибыл в Полоцк практически по расписанию, опоздав не более чем на пять минут. Мы вышли на привокзальную площадь, прекрасно знакомую мне по прежним поездкам, и невольно остановились в замешательстве.

– Здесь ведь должно быть какое-нибудь учреждение, где можно было бы справиться по поводу проезда в тот или иной населенный пункт, – произнесла Сандрин, рассеянно озираясь вокруг.

– Какие еще учреждения?! – уже более раскованно подхватил я ее под руку. – Я и без того все здесь знаю. Нам туда, через скверик. Сядем на маршрутку и доедем до Новополоцка. Оттуда автобусы во многие города ходят.

– Маршрутка? – с сомнением в голосе отозвалась моя спутница. – И откуда ты знаешь, куда надо ехать?

– Маршрутка – это такой маленький частный автобус, – пояснил я. – А знаю потому, что уже бывал здесь прежде.

– В связи с чем?

– На каком-то этапе своих поисков полагал, что клад гренадера спрятан где-то вблизи Западной Двины. Вот поэтому и приезжал сюда, обследовал окрестные леса и речки. Поиски тогда успехом не увенчались, но зато немного познакомился с белорусскими нравами, ценами и, естественно, дорогами.

– Говорят, – испуганно прижалась ко мне Сандрин, – что местный правитель Лукашенко – совершеннейший диктатор. Устроил за всеми слежку с помощью собственного КГБ и всех держит за горло железной рукой.

– Какой из него диктатор! -успокоил я ее. – Так, обычный колхозный руководитель, каким-то чудом угодивший в президентское кресло. Он и правит, как может, без особых затей. К тому же Белоруссия – страна довольно бедная. Следить за всеми подряд у него просто нет ни сил, ни возможностей. Возможно, за местными диссидентами он и приглядывает, чтобы те его не подсидели и не сшибли с хлебного места, а так… Мне, во всяком случае, здесь никто и никогда не мешал. Я ездил куда хотел, бывал там, где хотел, и никто не поинтересовался, кто я такой и чем здесь занимаюсь.

Сандрин хотела спросить что-то еще, но чахлый скверик закончился, и мы встали в конец небольшой очереди, ожидающей подхода очередной «газели».

– Кому до Новополоцка такси? – вынырнул откуда-то сбоку коренастый мужичок. – Недорого возьму.

– А слабо двух человек до Браслава довезти? – мгновенно сориентировался я.

– До Браслава-а, – сразу потерял прежнюю бойкость водитель, – так до него же километров сто двадцать будет,

не меньше.

– И что с того? – парировал я. – Мы достойно заплатим, – шагнул я ему навстречу. – Пятидесяти долларов будет достаточно?

– Пятьдесят? – неподдельно обрадовался частник. – Тогда садитесь.

– А можно, и я с вами? – метнулась вслед за нами цыганского вида тетка в черно-красной юбке. – Мне бы только до Новополоцка доехать, – с шумом волокла она за собой неподъемного вида клеенчатую сумку, норовя при этом забежать передо мной.

Такая наглость должна была быть немедленно наказана, и, ни секунды не сомневаясь в своей правоте, я со всей силы наступил на волочащийся по земле не застегнутый матерчатый клапан ее поклажи. Громкий треск рвущейся материи заставил цыганку замереть на месте. Я же, воспользовавшись паузой, ловко распахнул перед Сандрин заднюю дверцу «жигулей». И пока непрошеная попутчица собирала рассыпавшиеся по тротуару тряпки, нырнул в салон и сам.

– Поехали, шеф, – преувеличенно озабоченным голосом скомандовал я. – Не видишь разве, торопимся мы!

Двигатель взревел, и через минуту наш автомобиль уже вылетел на длинное полотно бетонного моста, переброшенного через речку Полоту.

– Как ты жестоко обошелся с этой женщиной! – укоризненно взглянула на меня Сандрин. – Неужели трудно было подвезти и ее?

– На дух не переношу таких шустрых халявщиков, – раздраженно огрызнулся я в ответ, – независимо от их пола. Хватает денег только на автобус – стой и жди, когда он придет. Так ведь нет, мечтают на чужой шее в рай въехать, причем с комфортом.

– Может быть, у нее сложилось безвыходное положение? – робко возразила Сандрин, потихоньку отодвигаясь от меня подальше.

– Безвыходные положения бывают только во время войны, – отрезал я, – да во время стихийных бедствий. А здесь ни того, ни другого не наблюдалось уже лет пятьдесят. Так что нечего баловать… всяких там…

На этом наш разговор прекратился, и мы принялись рассеянно смотреть в разные стороны на проносящиеся вдоль обочин деревушки и зазеленевшие рощицы. Но молчание длилось недолго. Неожиданно нас принялся развлекать заскучавший водитель. Правда, делал он это довольно своеобразно. Указывая пальцем на тот или иной кювет или какую-либо дорожную развилку, он с упоением рассказывал о произошедших здесь некогда авариях.

– А вон в то деревце, – едва не выпадал он из своего окошка, – в позапрошлом году «форд» впаялся. Да так затейливо воткнулся, что пассажира с заднего сиденья головой прямо о ствол ударило. Представляете?! Да-а-а… А тому, кто за рулем, только ребра переломало…

– Вам не надоело? – не выдержал я наконец. – Сколько можно страхи нагонять? Если хочется поговорить, лучше расскажите о чем-нибудь менее кровавом!

То ли мой тон подействовал на водителя, то ли ничего приятного он не смог вспомнить, но с той минуты он умолк и не раскрывал рта до тех пор, пока в надвигающихся сумерках не промелькнул указатель с надписью «Браслау». Машина двигалась еще некоторое время, пока не замерла у каменной ограды новенького, будто вчера построенного католического собора.

– Вот вам и Браслав, ^- повернулся ко мне водитель. – Вы в гостиницу пойдете или имеете какой-то адрес?

Я вопросительно взглянул на свою спутницу.

– Наверное, в гости идти несколько поздновато, – озабоченно свела она белесые брови. – Где мы будем искать какую-то Садовую улицу? На улицах пусто, даже спросить не у кого…

– Вы не знаете, где здесь улица Садовая? – поинтересовался я у водителя, с нетерпением ожидающего обещанного

полтинника.

– Нет, – завертел тот головой, – никогда не слышал про такую. Впрочем, и бываю я здесь крайне редко. Так, пару раз подвозил людей в придорожную гостиницу. Она здесь совсем рядом, налево, ближе к озеру будет.

– Тогда отвезите нас туда, – одними губами улыбнулась ему Сандрин. – Мы будем вам очень признательны.

Мотор вновь загудел, но поездка оказалась совсем недолгой. Совершив пару резких поворотов, «жигули» замерли возле небольшого двухэтажного здания. Оплатив проезд, я выбрался наружу, с удовольствием разминая затекшие ноги. Француженка тоже покинула теплый салон, но не со своей стороны, а через уже открытую мною дверь, сделав при этом вид, что это я специально открыл для нее.

«Делает шаги к примирению», – решил я про себя и с готовностью подхватил ее вещи, показывая, что по-прежнему готов услужить.

Несколько шагов по выложенной бетонными плитками дорожке, и вот мы уже в простенько оформленном вестибюле.

– Здравствуйте, – облокотился я на приступочку стойки небольшой конторки справа от входа, – у вас найдется комната для двух уставших путешественников?

– Сейчас посмотрим, – открыла администратор пухлую общую тетрадь.

Она поводила пальцем по строчкам, подняла на меня глаза и произнесла с той особой интонацией, которая присуща лишь генеральным прокурорам да администраторам провинциальных гостиниц:

– Есть только один люкс.

– Что ж, давайте люкс, – кивнул я. – А то ночь на дворе, а мы полдня как в дороге.

– Паспорта, – не меняя интонации, отозвалась она, никак не отреагировав на мои слова.

Я выложил на стойку свой паспорт, Сандрин – свой. Дама в очках некоторое время изучала их, а затем подняла на нас мигом посеревшее от негодования лицо.

– Вы что себе позволяете? – грозно приподнялась она со стула.

– Что именно? – переспросил я, не очень понимая, в чем причина ее возмущения.

– Мало того, что вы мужчина и женщина, – воскликнула администраторша, почти бросая мне в лицо наши документы, – так вы еще и из разных стран!!!

– Что же теперь делать? – довольно ловко подхватил я пролетающие мимо меня два паспорта. – Не ночевать же нам на улице?! И поменять кому-нибудь из нас пол тоже до утра вряд ля удастся.

Но мои разумные аргументы не возымели на даму никакого действия.

– В правилах размещения приезжих записано четко, – провозгласила она, вздымаясь над столом в полный рост. – Разнополые граждане могут быть поселены в одном номере только в том случае, если они являются близкими родственниками. Никакие исключения в данном параграфе не предусмотрены!

– Ладно, прекратим этот беспредметный разговор, – решил я не портить себе окончательно настроение. – Может быть, в городе есть еще какая-нибудь гостиница?

– Есть, – презрительно прозвучало в ответ, – муниципальная.

– И адрес подскажете?

Я просто кипел от праведной злости, но старался удерживать себя в определенных рамках, дабы не провести остаток ночи в белорусском КПЗ.

– Улица Советская, дом 14, – вновь плюхнулась администраторша на свой скрипучий стул.

– Спасибо и на этом, – оставил я за собой последнее слово.

Оставалось лишь схватить ничего не понимающую Сандрин за руку и поскорее выволочь ее обратно в ночь.

– Что опять случилось? – вырвалась она, едва мы удалились от несчастной гостинички на десяток шагов.

– Не хотят нас здесь приютить, – преодолевая жгучее желание запустить камнем в окно, выговорил я.

– Почему?

– Мы с тобой официально не женаты, – начал объяснять я странности белорусского гостеприимства, – а раз так, то в одном номере ночевать по местным законам не можем.

– А что, – всплеснула она руками, – второй комнаты у них нет?

– Нет, – сплюнул я, – и никогда не было. Ладно, пойдем искать другую гостиницу.

– Она далеко? – с надеждой на отрицательный ответ проронила Сандрин.

– Не знаю, на какой-то Советской улице. Представляю, какая там гостиница…

Утешило ли француженку упоминание о чем-то советском, мне неведомо, но она покорно поплелась вслед за мной. Несколько минут шли, не зная куда, поскольку спросить дорогу было не у кого. Поэтому, заметив нетвердо ковыляющего навстречу крепко подвыпившего мужичка, я радостно бросился к нему. Тот долго не мог понять, чего от него хотят, но когда вопрос был задан совсем кратко – «Где переночевать?» – с радостью указал куда-то вдоль улицы.

– Дойдешь до ресторана, – заплетающимся языком сопроводил он свой указующий во тьму жест, – повернешь направо, в горку. Дойдешь до площади, где винный магазин, поворачивай налево, и вот она – гостиница. Да, – крикнул он нам вслед, едва мы отошли на десяток шагов, – у нее крыша еще такая- ломаная, так что не ошибетесь.

– Поняли, спасибо, – отозвался я, – вы очень любезны.

Миновав ресторан и взобравшись на склон довольно крутого холма, я увидел слева достаточно хорошо освещенную площадь. Одно здание, выходящее на нее, и в самом виде имело необычный вид, устремляясь фасадом в черное небо, словно нос доисторического Ноева ковчега. Когда же мы приблизились к нему, то рассмотрели и вывеску над входом, на которой большими буквами было написано: «ГОСТИНИЦА».

– Слава богу, – устало выдохнула Сандрин, – я уж думала, что наше путешествие никогда не закончится. Наконец-то можно будет принять ванну, поужинать…

«Ну, ну, – подумал я про себя, – поужинать! Ишь, о чем размечталась! Действительности нашей не знает. Но ничего, пусть наберется опыта, узнает, что значит всю жизнь прожить на Советской улице!»

Я, конечно, имел в виду переносный смысл этого слова, обозначающий нечто убогое и примитивное, предназначенное только для самых непритязательных индивидов. И предчувствия меня не подвели. За стойкой гостиницы сидела не зрелая дама, а худенькая прыщавая девчушка, очень похожая на недоучившуюся школьницу. И в ее глазах я прочитал откровенный страх, когда наши взоры встретились.

– Переночевать у вас можно? – как можно дружелюбнее улыбнулся я ей. ~

– Да-а, конечно, можно, – жалобно проблеяла девчушка, что-то судорожно засовывая под стол.

– Тогда выпишите нам два одноместных номера, будьте гак любезны, – наученная горьким опытом, попросила Сандрин. – И обязательно с ванной, – попросила она, стараясь выдавить из себя любезную улыбку.

– Заполните, пожалуйста, бланки, – выбросила девушка на стол два небольших листочка «Анкета проживающего». – А душ у нас есть в каждом номере, – добавила она, – правда, горячей воды нет.

– Как, совсем? – ахнула Сандрин.

– Так лето же, – округлила глаза девчушка, – вода и так теплая. Но если хотите, я лично для вас согрею чайник.

– А где здесь можно перекусить? – уже менее бодро поинтересовалась моя спутница. – Умираю с голоду.

– Покушать можно в кафе, – уже более смело отвечала юная администраторша, – оно открывается в девять.

– Вечера?

– Ну что вы, утра, конечно же!

– А как называется ваша страна? – издевательским тоном поинтересовалась Сандрин.

– Беларусь! – просияла ее собеседница, обрадованная уже тем, что наконец-то может дать обстоятельный и верный ответ.

– Я обязательно запомню это название, – многозначительно пообещала госпожа Андрогор. – Уверена, что скоро к вам просто валом повалят любители экстремального туризма.

– Большое вам спасибо, – растерянно пролепетала девушка за стойкой, даже не уловившая в голосе Сандрин неприкрытой иронии.

Мы поднялись на второй этаж и разошлись по комнатам. Через десять минут, дождавшись обещанного чайника с кипятком, я постучал в дверь Сандрин.

– Я занята, – послышалось оттуда.

– Так занята, что не хочешь поужинать? Послышались быстрые шаги, и в щель между дверью и

косяком просунулась всклокоченная голова молодой кладоискательницы.

– Ты не шутишь насчет еды? – недоверчиво взглянула она на меня.

– Ничуть, – усмехнулся я. – Я ведь много лет жил «на Советской улице» и знаю, как себя Вести. А ты, смотрю, тоже нашла выход из положения?

– А что делать? – тряхнула слипшимися кудряшками девушка. – Заткнула слив в раковине платком, развела холодной водой кипяток и решила вымыть хотя бы голову.

– Ладно, не буду тебе мешать. Как закончишь, приходи в соседний номер. Покормлю тебя походным ужином.

Через десять минут раздался стук в дверь, и на пороге номера появилась моя находчивая спутница. К этому времени я уже разложил на стоящем у окна столике свои нехитрые припасы: банку рижских шпрот, коробочку с плавлеными сырками, порезанную маленькими кусочками копченую грудинку и сухое печенье. На горячее я запланировал чай из пакетиков, а в качестве аперитива была выставлена трехсотпятидесятиграммовая фляжка коньяка, которую я удачно прикупил еще в вагоне-ресторане. Увидев все это великолепие, Сандрин радостно всплеснула руками и с размаху плюхнулась на протяжно застонавшую кровать.

– Ух, – совсем по-русски потерла она ладони, – наконец-то можно перекусить. А то я совсем уже пала духом.

– Отправляясь в путь, – назидательно поднял я палец, – всегда следует иметь с собой хотя бы небольшой запас продуктов. Особенно актуально это в такого рода заповедниках социализма, как Белоруссия. Здесь после шести вечера ты нигде не поменяешь нормальные деньги на местные «зайчики», а после восьми не купишь и куска хлеба.

– Почему деньги обозвали «зайчиками»? – весело захихикала Сандрин, перед этим храбро глотнув коньяку, который, упав на старые, еще железнодорожные дрожжи, мигом привел ее в блаженное состояние.

– Это пошло, – заботливо пододвинул я к ней аппетитный кусочек свинины, – после того, как белорусы откололись от СССР. Они напечатали свои денежные знаки на ужасной бумаге, да еще и украсили их изображениями разных зверушек. И зайчик присутствовал как раз на самой ходовой купюре. То ли на рубле, то ли на пятерке, точно не припомню.

Мы еще некоторое время поговорили о том, как я путешествовал по Белоруссии и в какие попадал необычные ситуации, но скоро я заметил, что у Сандрин начали слипаться глаза. Проводив ее до номера, я слегка прибрался у себя на столе и тоже рухнул в кровать. Она, как всегда, оказалась коротка, а каменной крепости подушка мешала пристроить голову без опасения окончательно вывихнуть себе к утру шею. Но, наученный горьким опытом, я все же приспособился. Лег наискосок, проклятую подушку затолкал в угол и, накрывшись жидким, будто арестантским покрывалом, быстро уснул.

И приснился мне странный сон. Будто нахожусь я на каком-то скудно освещенном круглом ринге, и на руках у меня бойцовские перчатки. И, что самое удивительное, напротив меня на каком-то камне сидит Сандрин, и тоже в аналогичных перчатках. Я силюсь что-то ей сказать, но почему-то не могу. Вместо меня говорит какой-то незнакомый небритый тип с полотенцем на голове, что делало его похожим на бедуина. Понятно, что это рефери, и он приказывает нам начать схватку. Вскакиваю, принимаю боевую стойку и выдвигаюсь в сторону тоже изготовившейся к бою француженки.

И вот начинается бой, но очень скоро выясняется, что по-настоящему драться мы не можем, поскольку нас разделяет глубокая яма. Приходится не столько махать кулаками, сколько смотреть под ноги, чтобы не рухнуть вниз. Так мы кружили некоторое время, и тут рассерженный рефери в полотенце начал орать диким голосом, выкрикивая что-то вроде: «Туше! Туше!» И я все же решаюсь перепрыгнуть через препятствие. Отталкиваюсь, лечу прямо к Сандрин и тут ' же, прямо на лету, натыкаюсь на ее выставленный в мою сторону кулак. Толчок… удар носом о матрас… и – падение в пропасть!

Я испуганно распахнул глаза и сквозь плохо прикрытое окно услышал, как в соседнем дворе яростно голосит петух.

– Ох, черт, – потянулся я, – вот что значит пить на ночь! Хорошо еще, что баклажка была маленькой. Иначе вообще бы невесть какой ужас мог присниться. А так… всего-то легкая драка…

Часы показывали половину десятого, и было понятно, что мы проспали все на свете. Откинув в сторону скомканное покрывало, я вскочил и зашлепал босыми ногами в ванную комнату. Холодная вода живо привела меня в чувство и даже разбудила дремлющего в животе «червячка». В дверь осторожно поскреблись.

– Прошу! – крикнул я, торопливо проверяя, в порядке ли мой костюм.

Вошла Сандрин, в отличие от меня тщательно одетая, умытая и даже слегка подкрашенная.

Увидев царящий вокруг разгром, нерешительно остановилась у порога.

– Я сейчас, мигом, – приветственно помахал я ей рукой. – Вот только придумаю, как побриться, и буду готов.

– У меня есть горячая вода, могу поделиться, – понимающе улыбнулась она. – А то ты сейчас похож на моего соседа месье Фронтиля. Тот тоже по понедельникам никак не может сообразить, в какую сторону идти к лифту. Вечно начинает колотиться в нашу дверь.

– Зашибает сильно? – щелкнул я себя по горлу.

– Не поняла.

– Я говорю, сильно пьет твой сосед?

– В общем-то, нет, как все. Всю неделю он трезв как стекло и примерен, словно скаут. Но в воскресенье традиционно играет с сослуживцами в шары. А все деньги, которые они там выигрывают или проигрывают, не знаю точно, они пропивают. В смысле, все равно те пропали, так лучше их напоследок превратить в граппу.

– Градпа – это что? – вооружился я казенным граненым стаканом.

– Водка. Ее у нас делают из отходов виноградного производства. Странно, но она довольно популярна среди наших стариков.

– И кто нее входит в столь почетную категорию?

– Все те, кому уже за сорок, – почему-то усмехнулась девушка. – Впрочем, разговоры о спиртных напитках можно перенести на более позднее время. А сейчас займемся лучше поисками Садовой улицы…

Что там Сандрин говорила дальше, я не слышал, поскольку бегом бросился в ее номер наполнять стакан горячей водой.

Как-то не слишком верилось в то, что кто-то может прожить в одном месте всю жизнь. При этом я как-то забыл, что сам только недавно сменил место жительства, поскольку наш старый дом поставили на реконструкцию.

Побрившись и надев запасную рубашку, я спешно упаковал вещи и спустился вниз. Сандрин уже находилась там, являя собой пример европейской собранности и организованности.

– Номер будете смотреть? – положил я ключ от номера на стойку администратора.

– Зачем? – уныло ответствовала юная дежурная.

– Вдруг я с собой подушку утащил? – решил я слегка поднять ее настроение.

– Хы, – недоверчиво перекосила она рот, мигом став уж совершенно несимпатичной, – зачем она вам?

– Из-за природной вредности, – завершил я шутку. – Ладно, желаю вам счастливо здравствовать здесь и далее.

– И вам счастливо, – бесхитростно ответила девушка, вешая ключ на доску с крючками, – приезжайте еще.

Когда за нами закрылась дверь, Сандрин повернулась ко мне с осуждающим взглядом.

– Что это ты так с ней разлюбезничался? – довольно жестко подтолкнула она меня локтем. – Неужели эта прыщавая особа тебе понравилась?

– При чем здесь понравилась? Просто стало ее жалко. Сидит тут в одиночестве, в городишке этом, ночами дежурит в убогой гостиничке… Так и просидит в ней всю жизнь.

– Можно подумать, в этом есть что-то необычное, – несколько желчно перебила меня Сандрин. – Да три четверти населения Земли только тем и занимаются, что делают скучную и однообразную работу, в том числе дежурят в маленьких мотелях. Се ля ви, мой дорогой компаньон, иного им и не суждено.

– Постараемся попасть в оставшуюся четверть, – перевел я разговор в шутливую плоскость. – Может быть, тогда наша жизнь пройдет не столь бесцветно. Побываем с тобой на Канарских островах, попьем кокосового молока, погуляем по Великой Китайской стене…

– На Канарах я уже была, – чуть более миролюбиво отозвалась француженка. – Папа возил нас туда с мамой и тетей Жаклин на неделю.

– Везет же некоторым, – аккуратно взял я ее за воинственно торчащий в мою сторону локоток. – А меня никто никуда не возил. Отец вечно пропадал на работе, а мать готовила обеды да вязала кофты на продажу.

– И чтобы исправить сию историческую несправедливость, – совсем развеселилась Сандрин, – нам нужно поскорее отыскать ответ на нашу загадку. Для этого, сударь, следует прибавить шагу. А то как бы госпожа Контецкая не ушла на какой-нибудь рынок!

– Минутку, сейчас спрошу, где находится Садовая, – рванулся я в сторону гостиничных дверей.

– Я уже узнала, – придержала меня за руку девушка. – Пока ты собирался наверху, специально поинтересовалась у особы, которая замещала нормального администратора. Так она была столь рада услужить гостье из Франции, что даже нарисовала, куда нам следует идти.

Мы остановились прямо посреди дороги, и Сандрин передала мне сложенный вчетверо листочек анкеты, на обратной стороне которого были неумело нацарапаны какие-то детские каракули.

– Ага, это у нас озеро, это гостиница, – принялся я пристраивать рисунок к окружающей нас местности, – а это что написано?

– Черемуховая, – пояснила Сандрин. – Если идти по Черемуховой, то после перекрестка надо будет взять левее, чтобы здание школы осталось справа. Тогда мы и выйдем на искомую улицу.

Воодушевленные столь блестящей перспективой, мы бодро двинулись по разбитому тротуару, с интересом рассматривая расстилающуюся перед нами местность. Получалось, что мы скоротали ночь в самом центре современного Браслава! Справа от нас вдоль громадного озера тянулись кварталы старинных частных домов, а впереди вставали упорядоченные ряды серых пятиэтажек советской постройки.

– Судя по плану, – вытянул я руку вдоль возникшего перед нами ряда домов, – перед нами Садовая.

Опрашивая встречавшихся по дороге жителей, мы вскоре добрались до нужного дома, и только теперь поняли, что работа предстоит нешуточная. Перед нами стояла серо-кирпичная пятиподъездная громадина, в которой, судя по приколоченной над входной дверью последнего подъезда табличке, числилось ровно сто квартир. Обойти их все в поисках женщины, фамилию которой в настоящем мы не знали, представлялось серьезной проблемой. Но пока мы стояли в замешательстве, скрипнула дверь соседнего подъезда и, постукивая палочкой по камням, из него вышла согбенная старушка, закутанная, несмотря на жару, в длинный черный платок.

– Сударыня, – бросилась к ней Сандрин, – помогите нам, пожалуйста!

Старушка остановилась и медленно повернулась в нашу сторону. На какую-то секунду мне померещилось, что сам Господь сжалился над нами и послал именно ту, кого мы ищем. Но, отследив ее реакцию на слова склонившейся к ней Сандрин, понял, что ошибся. Старушка несколько раз отрицательно потрясла головой, а в довершение беседы указала концом своей палки на соседний дом.

– Ну что, – нетерпеливо спросил я вернувшуюся француженку, – удалось что-то выведать?

– Еще как удалось, – недобро усмехнулась та, – я просто в шоке от услышанного! В общем, домов с номером 58, – красноречиво кивнула она на облупившуюся табличку на углу дома, – на этой улице целых три!

– Как это может быть? – я был поражен не меньше.

– Запросто, – возмущенно фыркнула она. – Вот этот, далее соседний, и еще вон тот, что возвышается за пустырем, – все носят номер 58!

– Как нее они сами здесь не путаются? – удивился я.

– Элементарно, – язвительно сморщилась Сандрин, – прибавили к номерам буквы А, Б, В и решили, что проблемы не существует!

– Но нам-то теперь как быть? – я почувствовал крайнее замешательство. – Нам же известен только номер дома! Даже один дом обойти часа два понадобится, а тут – сразу три! И к тому же неизвестно, проживает ли здесь эта женщина, или уже сто лет, как уехала…

Сандрин задумалась, но скоро (видимо, заразившись очередной идеей) щелкнула пальцами и даже топнула каблучком.

– Я, кажется, придумала, что надо делать! – торжествующе провозгласила она. – Здесь же есть почтовый департамент?

– Почта? Ну да, разумеется!

– Так давай сходим туда.

– Зачем?

– Мы знаем, как звали мать той женщины, которую ищем. И если она здесь жила какое-то длительное время, то ей наверняка доставляли почту. И значит, именно почтальоны смогут дать нам ее адрес. Мы отправимся туда…

– И найдем либо ее дочь Елизавету, либо тех, кто там поселился после нее! – радостно воскликнул я, от избытка чувств совершенно бесцеремонно обхватив Сандрин за талию.

Глава девятнадцатая

ПОСЛЕДНЯЯ СВИДЕТЕЛЬНИЦА

Наши поиски продолжились, и не прошло и часа, как из центра Браслава, где мы отыскали городскую почту, пришлось вновь поспешить на Садовую. Теперь мы точно знали, что дочь Лидии Контецкой – Елизавета Анджеевна Дворцова – проживает в доме 58, корпус А, квартира 25. Вот и знакомый подъезд, перекошенная, давно не крашенная скамейка, невысокая сосна напротив, расслабленно лежащий в траве ободранный и явно ничейный кот…

Остановившись у двери, мы торопливо привели себя в порядок. Пригладили волосы, вытерли выступившую на лбах испарину, обмахнули бумажной салфеткой запылившиеся туфли.

– Идем? – испытующе взглянула на меня Сандрин.

– Может, вначале одна сходишь? – смалодушничал я. – Зачем пугать старушку столь массовым посещением? Ты разведай там обстановку, а я пока здесь посижу, сумки покараулю.

– Нечего прятаться за женскую спину, – недовольно топнула каблучком француженка. – К тому же подумай, там меня наверняка угостят кофе с утренними булочками, а ты так и останешься голодным.

– Как же, разбежалась, – вполголоса буркнул я, – утренние булочки!!! А позавчерашнюю черняшку не хочешь отведать? Здесь тебе не предместья Булонского леса, а окраина белорусского Браслава!

Но, понимая в душе, что она безусловно права, я подхватил, наш невеликий багаж и двинулся вслед за ней. Поднявшись на второй этаж, мы остановились перед сосновой дверью, украшенной отлитой из латуни цифрой 25.

– Почему здесь все двери разные? – озадаченно спросила Сандрин, протягивая палец к звонку. – У нас в муниципальных домах все двери изготовляет одна фирма и по единому стандарту. А здесь полный разнобой.

– Так ведь наша дверь, кроме чисто утилитарной цели, показывает социальный статус жильцов данной квартиры, – заметил я. – Чем лучше выглядит дверь, тем состоятельнее владелец квартиры, тем больший вес у него в обществе. Это была своеобразная фронда усилиям коммунистической власти всех подстричь по одну гребенку.

– Социальный протест с помощью дверей? – еще больше удивилась француженка. – Очень оригинально!

Она хотела добавить что-то еще, но в этот момент дверь скрипнула, и из-за нее появилась явно приготовившаяся покинуть свое жилище женщина. Она была далеко не молода, но держалась на удивление прямо и с определенным достоинством.

– Вы случайно не госпожа Дворцова? – отчего-то с сильным акцентом произнесла Сандрин.

– Да, я Дворцова, – растерянно приподняла та очки, – а вы кто же будете?

– Ой, какое счастье! – порывисто схватила француженка левую ладонь женщины. – Вы мне не поверите, но я ваша дальняя родственница. Праправнучка Олега Алексеевича Ивицкого! Если вы хоть когда-нибудь слышали это имя, то сможете представить, насколько дальняя. Наш род сейчас проживает на юге Франции, но корни наши из России!

– Мама действительно говорила, что во Франции у нас есть какие-то родственники, – задумчиво произнесла женщина. – Она даже пыталась установить с ними связь. Написала несколько писем в Красный Крест города Варшавы, но что-то не получилось. Ответа так и не пришло…

В воздух повисла неловкая пауза. Хозяйка квартиры явно куда-то торопилась, и незваные пришельцы вроде нас совершенно не вписывались в ее планы. Я невольно отступил чуть в сторону и тут же увидел часть висящего на стене прихожей зеркала. Передо мной вдруг оказались глаза обеих женщин. Пожилая смотрела на меня в упор, а лицо Сандрин как раз отразилось в зеркале. Их несомненное сходство до того меня поразило, что я не удержался и громко воскликнул:

– Да у вас глаза одинаковые! Посмотрите-ка обе в зеркало! Тут и паспорт не надо предъявлять, чтобы установить несомненное родство.

Обе одновременно посмотрели на свое отражение и невольно рассмеялись.

– Это ваш муж? – уже более доброжелательно кивнула Елизавета Анджеевна в мою сторону. – Да вы заходите, не стесняйтесь. Вещи можно положить вот сюда, – не дожидаясь ответа от явно смешавшейся девушки, указала она на маленький столик в углу прихожей.

Затем провела нас в гостиную и усадила на большой коричневый диван, застеленный ажурным покрывалом. Я мельком осмотрелся по сторонам. Мебель в комнате была хоть старомодна и потрепана временем, но все еще довольно

добротна и ухожена. Было видно, что раньше люди здесь, жили весьма зажиточно. Чего нельзя было сказать о современном положении дел. И громче всего об этом буквально кричали истоптанные туфли хозяйки квартиры.

Заметив мой взгляд, она поспешно спрятала ноги глубже под стул, на котором устроилась сама, и любезно обратилась к Сандрин: – Как же зовут вас, милочка?

– Сандрин Андрогор, – чинно кивнула моя спутница. – А это мой сопровождающий во время поездок, коллега из Москвы. Его зовут Александр. Мы вместе работаем над одним… русско-французским историческим проектом.

~ – И что же привело вас ко мне? – нетерпеливо заерзала Дворцова. – Неужели и наша семья каким-то образом поучаствовала в этой истории?

– Да, представьте себе! – принялась оживленно жестикулировать Сандрин. – История эта настолько давняя, что истоки ее теряются в начале девятнадцатого века. И, как выяснилось совсем недавно, – кивнула она в мою сторону, – в ней был задействован один из наших общих предков, которого звали Антон Ивицкий. Случилось так, что, взявшись за реферат о начале культурной и политической экспансии Франции на Восток, я неожиданно для самой себя выяснила, что к тем событиям непосредственно причастны мои собственные родственники. И, знаете что, они ведь тоже проживали на территории современной Беларуси, в районе городка Слуцка.

– Не может быть, – заинтересованно подалась вперед Елизавета Анджеевна, – как интересно…

Пока они разговаривали, я откинулся на спинку дивана и от нечего делать принялся рассматривать лепнину, которой был украшен потолок.

«Что такого особенного рассчитывает отыскать здесь Сандрин? – размышлял я, рассеянно водя взглядом по рядам частично разрушенных гипсовых завитушек. – Мыслимое ли дело, чтобы на этой территории частные лица могли сохранить что-то с военных времен?! Да после всех тех ужасов, которые претерпели здешние жители, разве могло уцелеть хоть что-то?»

Благостный ход моих мыслей было нарушен самым неподобающим образом: давно не кормленный желудок вдруг болезненно сжался, а затем выдал такую заунывную и протяжную руладу, что уши моментально загорелись от стыда.

– Вы что-то сказали? – участливо повернулась ко мне хозяйка квартиры.

– Нет, нет, – торопливо переменил я позу, – это что-то в организме пропищало…

– Мы сегодня не успели позавтракать, – пришла мне на помощь Сандрин, – а желудок у мужчин всегда болезненно реагирует на подобные неприятности.

– О, да, – улыбка на секунду озарила лицо Дворцовой, – мой муж тоже ужасно переживал, если не успевал перекусить перед уходом на работу. И поспать любил, и поесть, – задумчиво произнесла она, – и вечно страдал от этого… Может быть, я угощу вас чаем? Как раз вчера пекла пирог со смородиной к приходу племянницы. Смородина, правда, мороженая, из магазина, но если не возражаете, то можете попробовать мою стряпню.

Мы, естественно, не возражали и через минуту переместились из гостиной на кухню. И пока грелся чайник и доставался обещанный пирог, я успел краем глаза заметить, что холодильник в этом доме практически пуст. Перехватив мой взгляд, Елизавета Анджеевна сожалеющее развела, руками.

– Рада бы вас накормить более сытно, но, увы, возможностей для этого нет совершенно. Можете себе представить, – повернулась она к Сандрин, – наше правительство определило мне пенсию по старости суммой, эквивалентной двадцати долларам.

– В день или в неделю? – поинтересовалась та, деловито помогая расставлять на столе чашки и блюдца.

– Что вы, – отрицательно замотала старушка головой, – в месяц!

– Не может этого быть! – не поверила ей Сандрин. – Этих денег мне, например, не хватает и на один день. А я считаю, что очень экономно живу. Но наверняка власти не требуют с вас платы за жилье и выдают талоны на бесплатное питание?

– Эх, если бы так, – грустно сморщилась хозяйка квартиры. – Нет, милая девушка, такое милосердие нашим властям в голову далее не приходит.

– Так это же просто людоедство какое-то! – возмущенно взглянула на меня француженка.

– Ты что на меня так смотришь? – едва не поперхнулся я куском пирога. – Я, что ли, белорусских старушек голодом морю? И, кстати сказать, у нас в России положение тоже не многим лучше. Хоть в абсолютном выражении денег нашим пенсионерам дают чуть больше, но и обязательные платежи выдирают куда как в большем размере.

– Почему бывшие коммунисты так безжалостно себя ведут? – мелко затрясла головой Сандрин. – Мне это совсем непонятно.

– Как раз все понятно, – заботливо пододвинул я к ней угощение. – Ведь что значит не давать пожилому человеку возможности нормально питаться и покупать нужные лекарства? Ответ один – такая якобы социальная политика поможет ему поскорее отправиться на «тот свет». Человека нет, следовательно, государство мигом снимает себя все обязательства по его содержанию и лечению. Возьмем для примера Россию. Каждый год население нашей страны сокращается на миллион. Допустим, каждому из них в качестве пенсии власти выплачивали бы одну тысячу долларов в год. Нетрудно подсчитать, что самая малая экономия от скоропостижной общегосударственной смерти только за один год составит сумму в миллиард баксов! Представляешь, сколько на этот миллиард можно построить особняков для российских чиновников в Майами и на курортах Коста-Брава? Кучу! Целый город!

– Так как же вы здесь существуете? – участливо повернулась Сандрин к старушке.

– Пристроились с подругами носовые платки шить, – понизив голос, отвечала та, явно стесняясь своей невеселой участи. – Раскраиваем ткань, подрубаем края, вышивку на уголках делаем, монограммы именные, все чин по чину. Заработок хоть и небольшой, но все же ощутимый. Пока глаза глядят – буду трудиться. Да и веселее вместе время проводить. А то как сын со снохой уехали, так невмоготу стало одной сидеть в четырех стенах.

Пока пожилая дама жаловалась моей спутнице на жизнь, я быстренько смолотил два куска действительно вкусного пирога и почувствовал себя значительно лучше. Украдкой взглянув на часы, я решил, что пора закругляться. Ведь еще предстояло вернуться в Полоцк, причем до семи вечера, чтобы успеть на обратный поезд. Улучив момент, я выразительно постучал ногтем по циферблату. Намек был вполне прозрачен, и Сандрин едва заметно кивнула, давая понять, что помнит о времени. Но прерывать свою собеседницу не стала, поскольку та в своих воспоминаниях переместилась в далекое детство.

– Себя я помню с той поры, как приехал отец, – говорила она, задумчиво глядя в опустевшую чашку. – Мне тогда было лет семь. Как раз пошла в первый класс. И тут отец приехал… неожиданно. Бледный, заросший, страшно вонючий. Я ведь на тот момент его практически не знала, видела только на фотографиях. За какую-то провинность или неосторожное слово его в 48-м бросили в лагерь, и он там сидел, пока не умер Сталин. После этого мы недолго прожили в Баранрвичах. Папа подал прошение о возможности выехать обратно в Польшу, но хлопоты его прервала болезнь. А в 55-м он умер. И вновь настало время переездов. Мама была еще молодой женщиной и решила начать жизнь как бы заново. Списалась с подругой из Браслава и приехала сюда. Она была женщиной видной и образованной, так что недолго оставалась в одиночестве. Познакомилась с директором городской автоколонны и вскоре вышла за него замуж. Если хотите, я вам сейчас покажу. У нас с давних пор хранится альбом, в котором собраны те немногие фотографии, что уцелели после всех наших бесконечных переездов.

Елизавета Анджеевна поднялась из-за стола и, чуть прихрамывая, вышла в коридор. Сандрин, заметив мои красноречивые жесты, призывающие поскорее завершать визит, успокаивающе подняла обе ладони.

– Спокойствие, мой друг, – чуть слышно прошептала она. – Будет совершенно невежливо для нас умять весь пирог и тут же откланяться. К тому же следует выслушать эту замечательную женщину до конца. А времени у нас еще много, – возразила девушка, видя, что я вновь замолотил ногтем по своим часам.

– Здесь тебе не Европа, – зашипел я в ответ, – междугородные автобусы ходят не каждый час, а всего лишь каждый день. Если опоздаем, вновь придется искать попутную машину…

В коридоре послышались шаги, и я умолк.

– Вот, взгляните, – осторожно опустила Дворцова на обеденный стол увесистый прямоугольный предмет, аккуратно обмотанный куском пожелтевшей бязи. – Храню его, как зеницу ока. Что еще остается на старости лет? Только вспоминать былое!

Она развернула ткань, и перед нашими взорами предстала темно-зеленая обложка действительно очень старого альбома. Но на его кожаной тисненой обложке еще вполне можно было различить вставшего на задние лапы геральдического льва и витиеватый растительный узор по периметру. Впрочем, все это меня не особо заинтересовало. Вот только четыре королевские лилии, украшавшие углы альбома, заставили несколько насторожиться.

«Лилии, – подумалось мне, – это ведь что-то чисто французское. Герб каких-то их королей. Вспомнить бы только, каких…»

– Это мой муж, – тем временем принялась пояснять Елизавета Анджеевна, поглаживая пальцами каждую фотографию, – Аристарх Дворцов. – При этом она раскрыла альбом не как обычно, т.е. не на первой странице, а почему-то на последней. – Я его звала Арик, и он как раз приходился племянникам моему отчиму. Вот так судьба распорядилась. Вот мы все вместе на море, в Геленджике. А тут – в Суздале, гуляем по главной улице…

– Это Владимир, – поправил ее я. – Золотые ворота стоят во Владимире, а вовсе не в Суздале.

– Правда? – непритворно удивилась Дворцова. – А мне всегда казалось, что это Суздаль.

– Просто данный город стоит неподалеку от Владимира, и вы их просто перепутали, – поспешил я исправить свою бестактность, поскольку Сандрин взглянула на меня крайне неодобрительно.

Хозяйка рассказывала о чем-то еще, но теперь я решил не вмешиваться в разговор и потянулся за остывшим чайником, чтобы утолить жажду, мучавшую меня после несколько переслащенного пирога. Попивая чуть теплый чай, я рассеянно взглянул на Сандрин и вдруг заметил, что она вся подобралась, словно кошка перед броском.

– А это что такое? – протянула она руку к альбому.

– Это еще мамины бумаги, – отложила посеревший от времени бумажный конверт в сторону хозяйка квартиры. – Там ее старые фотографии, документы и даже какой-то старый карандашный рисунок.

– Старый, значит, еще довоенный? – уточнила Сандрин, и ее глаза хищно сузились. – Можно мне на него взглянуть? Всякая старина меня очень интересует.

Секунда – и нашим взорам предстало несколько разноразмерных фотографий, некоторые из которых уже выцвели до почти неразличимого состояния. Среди них оказался и небольшой портретик, выполненный черными чернилами очень умелой рукой. На нем был изображен в профиль довольно упитанный мужчина с пышными бакенбардами, голову которого словно подпирал жесткий воротничок форменного мундира. Под портретом имелась короткая подпись: «Дорогой Лидусе от брата Константина. Станешь мамой, обязательно подари мою физию своему сыночку». Несколько ниже, из-под самодельной бумажной окантовки рисунка, частично проглядывали и цифры, которые можно было прочитать как «V-1939».

– Вот вам и блестящее подтверждение моих предположений, – заявила Сандрин, осторожно подтягивая рисунок к себе. – Ведь сын Константина Олеговича – Вольдемар, который родился в 1935-м, и есть мой дедушка. И, судя по дате, он нарисовал этот шутливый, портретик как раз перед тем, как немцы напали на Францию. Видите, он изображен явно в военном мундире. И, наверное, именно приближающаяся война заставила его оставить ей такое необычное послание.

– Но почему он просит вашу маму передать свое изображение именно ее сыну? Почему, например, не дочери? Она-то чем хуже? И зачем же столь симпатичный рисунок завернули по краям в бумагу, да еще так аляповато? – поинтересовался я.

– Даже не знаю, что ответить, – пожала плечами Дворцова. – Сколько себя помню, он вечно был завернут в бумажную окантовку. И мама в детстве не разрешала мне его трогать, даже в руки не давала.

– Давайте снимем ее, – решительно предложила Сандрин, – может, там есть еще какие-нибудь надписи?

– А-а-й, – буквально на секунду замешкалась Дворцова, и этой мизерной заминки для француженки вполне хватило.

В ее пальцах молнией сверкнула пилочка для ногтей, которой она ловко поддела бумажку как раз на линии сгиба. Легкий щелчок, и ветхая рамочка, будто нарочно прикрывающая значительную часть портрета, начала распадаться. Еще пара уверенных движений – и кусочек картона, может быть, впервые за несколько, десятилетий освободился от своей примитивной оболочки.

– Там действительно что-то изображено! – вырвалось у меня. – Дайте мне его скорее!

Едва картонка оказалась в моих руках, я сразу расположил ее так, чтобы всем было видно. После этого мы втроем с неподдельным интересом уставились на нее. На более светлой поверхности по всему периметру портрета в две строки шла какая-то мелкая надпись, сильно напоминающая стихотворные строфы.

– Неужели тут еще и стихотворное посвящение имеется? – потянулась за очками Елизавета Анджеевна. – Впрочем, неудивительно. Первая треть двадцатого века – это было время великих поэтов: Светлов, Есенин, Саша Черный… И, разумеется, вся русскоязычная интеллигенция старалась в меру своих способностей им подражать

Хозяйка квартиры приблизила очки к тексту, чуть слышно пришлепывая губами, прочитала про себя несколько строк.

– Странно, – удивленно взглянула она на француженку, – но здесь вовсе не посвящение. Какая-то несуразица написана…

Я нагнулся чуть вперед и начал читать надпись в слух, стараясь интонацией голоса чуть сгладить угловатость не слишком удачных рифм.

Читай и внемли слов моих!

Ты видишь след горячей битвы.

Остались семь недвижных тел

На берегу реки Дрис-видзы

***

Стрелой от черной тетивы

Лечу на летние восходы.

В две сотни верст тяжки труды

Везти для князя груз покатый.

***

Кругом вода, хоть не река,

Ни моря нет, ни окияна,

России крепкая застава

Была здесь в прах обращена.

***

На север Невель, дом родной,

Мысок на юге еле видный.

Иди к нему, мой друг завидный,

И под ноги себе гляди.

***

Ты видишь камень на пригорке?

И след от тяжкого ядра?

Не мешкай боле, вот она!

Могила рыцаря д'Ора.

***

От круглой метки три сажени

На запад строго ты пройди,

И вот оно, пригни колени,

Награду тайную прими!»

(Стихи для печати адаптированы автором.)

На первый взгляд стихотворение было путаным и крайне малопонятным, поэтому я спокойно передал его нетерпеливо ерзающей на своем стуле Сандрин. И именно ее нервные, какие-то излишне суетливые движения пальцами подсказали мне, что здесь не так все просто. Выхватив из сумочки новомодный мобильный телефон, девушка нацелила его камеру на листок и сделала не менее пяти снимков под разными ракурсами.

– Как средство связи, – обворожительно улыбнулась она после этого Дворцовой, – эта штука здесь совершенно бесполезна, но зато с ее помощью можно сделать довольно приличные фотографии.

Захлопнув крышку глянцево-сверкающей «моторолы», Сандрин подчеркнуто небрежно отодвинула изображение своего прапрадедушки в сторону и мигом перевела разговор на другу10 тему. Настала моя очередь действовать. Размышлять на тему соответствия обнаруженного стишка предмету нашего поиска не приходилось. Прозрачный намек на какую-то могилу вызвал у меня ассоциации с захоронением вовсе не кладбищенского толка. К тому же я сообразил, что название «Дрис-видза» явно составное. «Река Дрисвята вблизи Видзы!» – вскоре дошло до меня. Я понял, что надо поскорее скопировать текст с рисунка, а уж затем разбираться в его полезности. Но, как назло, под рукой не было ни ручки, ни бумаги. Порывшись в карманах, я отыскал только небрежно сложенные железнодорожные билеты. Но раздумывать особо не приходилось: для столь важного дела могли пригодиться и они.

Сославшись на то, что кухонный полумрак мешает лучше рассмотреть рисунок, я встал из-за стола и приблизился к окну. На подоконнике стоял стакан, из которого крайне удачно высовывались два простых карандаша. Выбрав из них наиболее заточенный, я принялся спешно копировать текст, не особо вдаваясь в его смысл. Этим я рассчитывал заняться позже, благо времени, учитывая предстоящую вечером поездку, будет с избытком.

Закончив писать, отнес портрет обратно и еще некоторое время рассматривал демонстрируемые хозяйкой прочие фотографии. Примерно через двадцать минут Сандрин, своим женским чутьем определившая, что наш визит не принесет больше никаких неожиданностей, принялась откланиваться. Поднялся и я. Поблагодарил за угощение, пожелал здравия и чинно вынес наши пожитки за дверь. Вскоре на лестничной площадке появилась и сияющая Сандрин. Мы вышли на улицу, и она дополнительно сделала снимок только что покинутого подъезда.

– Вот и следующая путеводная нить, – потрясла она перед моим носом своей сверкающей игрушкой, – вот и продолжение истории! Осталось только понять смысл того, что там написано.

Поскольку заняться анализом странного стихотворения можно было только в спокойной и, самое главное, уединенной обстановке, мы, словно сговорившись, какое-то время не касались данной темы. И лишь добравшись до вокзала, позволили себе на минутку вернуться к нашим тайнам.

– Постарайся взять билеты в отдельное купе, – попросила Сандрин, едва я направился в сторону билетных касс, – чтобы нам не помешали.

Посторонний человек, услышав подобную фразу, наверняка подумал бы о будущих любовных утехах парочки влюбленных. Но мне-то намек был более чем понятен: речь шла о том, чтобы никто не помешал нам посвятить время изучению вновь обретенных сведений.

Наученный горьким опытом, провизией на обратную дорогу в Санкт-Петербург я запасся основательно. На оставшиеся белорусские деньги приобрел в привокзальном буфете несколько пирожков, чай в пакетиках, сырки, круг краковской колбаски и прочую дорожную снедь. Я не без оснований полагал, что спать нам этой ночью придется не слишком долго. Прежде всего следовало срочно выведать у Сандрин, что такого она нашла в непритязательных стишках, написанных, как следовало из подписи под портретом, в относительно недавнем 1939 году. Именно эта дата и сбивала меня с толку больше всего. Было бы понятно, если б дата относилась к XIX веку, но XX!

И едва мы заняли свои места в купе, я демонстративно извлек из кармана исписанный собственными каракулями билет и принялся его рассматривать. Мой маневр незамеченным не остался. Сандрин достала телефон и, деловито понажимав какие-то кнопки, тоже уставилась в экран. Но вскоре мне стало понятно, что прочитать что-либо она не в состоянии: и без того мелкие буквы с портрета на крохотном экранчике телефона казались теперь вообще трудноразличимыми закорючками.

– Может, все же объединим наши усилия? – положил я свою копию текста на столик. – Что толку думать в одиночку? Знаешь русскую пословицу? Одна голова хорошо, а две лучше!

– Ладно, – раздраженно захлопнула телефон Сандрин, – давай размышлять совместно. Знаешь, что меня прежде всего зацепило?

– Сгораю от любопытства.

– Довольно откровенный намек на нечто золотое, причем такое, что спрятано в неком тайном месте.

– И где нее этот намек? – подвинул я ей исписанный билет.

– Да вот же, – постучала она пальцем по бумажке, – в предпоследнем куплете: «Не мешкай боле, вот она! Могила рыцаря д'Ора». Рыцаря д'Ора! – с нажимом повторила Сандрин. – То есть рыцаря, которого зовут «Золото»! А слово «могила» говорит о том, что это именно выкопанная в земле яма, а не естественная пещера или, допустим, дупло.

– И это все? – удивился я. – Ерунда! Для красного словца чего только не напишешь. К тому же, яснее ясного, твой прадедушка был тот еще стихоплет. Может быть, он и брал пример со знаменитых поэтов своего времени, но делал это не слишком умело.

– Но согласись, – замахала Сандрин перед моим носом пальчиком, – там и других намеков предостаточно. Взять первые нее строки. О чем он пишет, когда говорит о семи недвижных телах на берегу реки? Совершенно понятно, что речь идет о тех семи бочонках, которые были вынуждены оставить французские гренадеры! Да, кстати, поясни, пожалуйста, значение слова «внемлить». Что означает этот призыв – «внемли слов моих»?

– Внемлить, – напряг я свои мозговые извилины, – слово довольно старое и почти вышедшее из употребления. Оно означает принимать чьи-либо слова к действию, изъявить готовность следовать им.

– Ага, – обрадовалась Сандрин, – вот оно как! Значит, в своем небольшом стихотворном сочинении дедушка Константин прямо призывает следовать его словам неукоснительно. Иными словами, он призывает если не саму Лидию, то ее сына – точно, ехать в указанное им место и отыскать спрятанное золото.

– Я так понимаю, что перед Второй мировой он был твердо уверен, что какая-то часть того золота все еще лежит в тайнике! – обрадовано воскликнул я. – Но как же понимать вот эти строки: «На север Невель, дом родной»? Он ведь в то время во Франции проживал, а не в каком-то Невеле!

– Но ранее-то он жил на территории России! – с жаром возразила Сандрин.

– Ты считаешь, именно поэтому он мог назвать этот город родным? – усомнился я. – Впрочем, тебе виднее, ты же изучала родословную своих предков.

– А ведь и действительно, – обхватила щеки ладонями француженка. – Никак Константин Олегович не мог написать о том, что именно Невель его родной дом. Ведь семья его отца жила в Колпино вплоть до эмиграции, вернее сказать, бегства. Но Владимир Ивицкий или его сын Алексей вполне могли называть Невель своим домом. Ведь не зря нее дело о нападении в имении Костюшки вел полицейский чин именно из того города!

– Действительно, – озадаченно шлепнул я себя по лбу, – как же я мог позабыть этот момент?! Значит, и стихи эти принадлежат вовсе не Константину. Да, да, именно так и получается! Вот оттого они так коряво и звучит для современного уха. Ведь их наверняка написали задолго до его рождения. Может быть, их некогда сочинил его дед, или даже прадед. Он же их только помнил, заучив по какому-то не дошедшему до нас источнику. Но когда роду, ввиду приближения мировой войны, стала грозить реальная опасность, он поделился этим знанием с сестрой.

– Наверняка еще и с-младшим братом, – с тоской в голосе добавила Сандрин.

– Точно, точно, – поддержал я ее, – он запросто мог это сделать!

– Давай тогда подведем некоторые итоги нашей поездки, – предложила она, вожделенно поглядывая на пакет с едой. -Первое, – подняла девушка вверх большой палец, – мы можем быть уверены, что вплоть до Второй мировой значительная часть клада гренадера все еще не была востребована. Второе, -выставила она и указательный палец, – вероятность того, что они все еще находятся вблизи города Невеля, составляет примерно 66 процентов из ста.

– Что так?

– Это же естественно, – выложила Сандрин из пакета три пирожка. – Весьма вероятно, что о нашем кладе знали всего трое. Сам Константин, – подвинула она ко мне один из них. – Его сестра Лидия, – второй комочек теста последовал вслед за первым. – И младший брат Мартэн, – третий пирожок был накрыт ее ладонью, но с места не сдвинулся. – Первые два человека никак не могли извлечь золото. Сам Константин погиб на войне. Лидия, как мы недавно узнали, тоже не занималась поисками. Трудности послевоенной жизни, всевозможные переезды, преждевременная смерть мужа… Нет, ей было не до того. К тому же она могла позабыть о той карточке или попросту не принять всю эту историю всерьез. А вот с Мартэном Олеговичем дело обстоит сложнее.

– Есть какие-то сведения, что он занимался этим делом?

– В том-то и дело, что нет. Повторюсь: его имя как-то совершенно исчезает из нашей семейной историографии. Но поскольку происходит это именно во время войны, – задумалась Сандрин, – то можно предположить, что дедушка Мартэн каким-то образом сотрудничал с немцами. Может быть, даже воевал на их стороне.

– А не мог он поступить на службу к немцам и попроситься в СССР, чтобы, так сказать, под шумок заняться поисками золота?

– Теоретически мог, хотя осуществить такой план было бы очень непросто, – задумчиво проронила девушка. – Но ты прав. Я где-то читала, что существовал особый, укомплектованный в основном французами корпус, который намеревался взять Москву в 41-м году. Но, честно говоря, слишком мало об этом знаю. Вот именно поэтому, – указала она на лежащий в стороне от прочих пирожок, – я и говорю, что вероятность того, что клад все еще не найден, составляет только 66 процентов, то есть примерно две трети.

– Ну что ж, – философски заметил я, – Остап Бендер взялся за поиски сокровищ мадам Петуховой куда как с меньшими шансами на успех и все же практически отыскал их!

– Кто такой господин Бендер? – выказала полное незнание классики советской литературы Сандрин.

– Это главный персонаж одной очень смешной и остроумной книги, – пояснил я, – написанной еще при Сталине. По сюжету авантюрист и бездомный бродяга по фамилии Бендер тоже занимался поисками фамильных сокровищ некой богатой женщины. Причем те были спрятаны в сиденье одного из двенадцати стульев.

– А стулья случайно развезли по разным городам? – мигом подхватила Сандрин. – Я что-то такое слышала, просто не знала, что это именно русская история. Может быть, ты принесешь мне чая, – проникновенно заглянула она мне в глаза, – а я пока переоденусь?

Естественно, я отправился за чаем, гадая, каким образом столь юным девчонкам удается так ловко крутить зрелыми мужиками.

После довольно позднего ужина мы не стали продолжать анализировать эпистолярное наследие Константина Ивидкого, а завалились спать. Все нее длительные поездки выматывают куда больше, нежели привычное хождение на работу. К тому же мы решили, что определять точное место захоронения каждый будет индивидуально, чтобы избежать взаимного влияния и не повторять возможных ошибок. Когда же идеи насчет конкретного района созреют и оформятся, можно будет обменяться мнениями и незамедлительно выехать в новый район поисков.

– Но, наверное, будет непросто найти сам тайник, – засомневалась француженка, приподняв голову с подушки. – Лично у меня нет ни малейшего опыта. А вдруг он так же глубоко зарыт в землю?

– Уж что-что, а отыскать большую массу металла на глубине нам не составит особого труда! – самонадеянно похвастался я, вспомнив о нашем грандиозном поисковом приборе. Уж если мы отыскали одну монетку на Дрисвяте, то найти- несколько десятков тысяч их будет еще легче.

Сандрин посмотрела на меня, как на спасителя отечества, и от ее взгляда мои самомнение и значимость вздулись, словно на дрожжах. С тем же чувством я и проснулся, когда проводница принялась расталкивать немногочисленных обитателей купейного вагона. По-военному быстро скатав постель, я в качестве жеста доброй воли не только скопировал текст стихотворного произведения своей спутнице, но и напоил ее, еще полусонную, свежезаваренным чаем.

Мы очень мило расстались с Сандрин прямо на вокзале, клятвенно пообещав связаться друг с другом в течение ближайших трех дней. Собственно, на этом сроке настоял я, поскольку пока всецело зависел от работодателей и свои дальнейшие действия вынужден был предварительно согласовать с начальством. Заодно было необходимо встретиться с Михаилом и обсудить создавшуюся ситуацию. И, кроме того, мне еще предстояло добраться до Москвы, где я мог воплотить свои обширные планы в жизнь.

Поскольку делать в дороге было совершенно нечего, я выучил послание Константина наизусть. Это давало мне известные преимущества, поскольку бумажку можно и потерять, а память остается с человеком практически всегда. Едва переступив порог своей квартиры, я первым делом набрал номер Михаила.

– А, это ты, – приветствовал он меня, – где пропадал? Я тебе вчера весь день звонил, и все без толку.

– Мотался в Петербург, – похвастался я, – а затем еще и в город Браслав.

– Браслав, – недоуменно повторил Воркунов, – это еще где? В Польше, что ли?

– Нет, в Белоруссии! – поправил я его менторским тоном, позабыв, что сам узнал об этом городе всего два дня назад.

– И что ты там делал?

– Не поверишь, но именно в этом богом забытом городке мне удалось отыскать доказательство того, что клад гренадера находился в целости и сохранности вплоть до начала Второй мировой войны!

– Так, может, он цел и до сих пор? – радостно завопил Михаил с такой силой, что я торопливо отвел трубку от уха.

– Может, и цел, – охладил я его пыл, когда он несколько успокоился. – Но так это или нет, нам как раз и предстоит выяснить.

– Когда же?

– Предлагаю встретиться завтра у меня и обсудить этот вопрос подробнее. До семи я точно буду на работе, а после этого жду тебя в гости с пивом.

Глава двадцатая

ОСТРОВ СОКРОВИЩ

Когда на следующий день я вернулся со смены, Михаил уже топтался у моего подъезда. В левой руке он держал пакет, из которого выглядывала половинка «французского» батона.

– Я решил затариться более основательно, – пояснил он, радостно пожимая мне руку. – Взял копченой рыбки, хлебца, сосисок прикупил и зеленого лучка, как ты любишь. Подумал, что после поездки вряд ли у тебя дома найдется что-нибудь существенное.

Михаил просто горел нетерпением как можно скорее узнать о подробностях моего путешествия, но я проявил достойную выдержку. Вначале сварил сосиски, нарезал скумбрию, начистил лук. Только накрыв стол и откупорив по бутылке «Старого мельника», я не спеша, с подробностями и комментариями, начал свое повествование. И к тому времени, как закончил, у меня опустела вторая бутылка пива и приказала долго жить толстенная рыба. А на тарелке увлеченного моим столь любопытным рассказом приятеля так и лежала едва надкушенная сосиска и исходила последними пузырьками добрая половина кружки напитка.

– Так значит, клад у нас почти в руках?! – обрадовано хлопнул он в ладоши, когда я, словно последний козырь, выложил перед ним изрядно замусоленный железнодорожный билет с моими каракулями на обратной стороне.

Схватив задрожавшими руками стихотворный текст, Воркунов принялся вникать в мой весьма несовершенный почерк, энергично шевеля при этом губами.

– А что, – удивился он, прочитав стихи до конца, – неужели там заодно не нашлось какой-нибудь карты с крестиком? С обратной стороны, например?

– Кроме этого – ничего, – развел я руками. – Пресловутый крестик предстоит поставить нам самим.

– Тащи какую-нибудь карту европейской части России, – нервно отодвинул тарелку в сторону Михаил, – будем разбираться конкретно.

Я тут же положил перед ним довольно неплохо сохранившийся атлас автомобильных дорог, изданный в далеком 1966 году.

– Так, – деловито распахнул его Воркунов на последних страницах, – какой мы город ищем?

– Невель.

– Невель, Невель, – пропел он, ловко перелистывая список отмеченных на картах городов. – Ага, вот он! Новгородская область, карта номер 60.

Поводив носом над листом атласа, Михаил радостно уперся в него пальцем.

– Вот он, Невель! Дальше куда идем?

– На юг от города.

– И как далеко?

– Пока не знаю, – запнулся я. – Тут в тексте отсчет расстояния ведется от того места, где мы недавно были. От реки Дрис-видзы, название которой легко истолковать как «Дрисвята у селения Видзы», следует отмерить двести верст. Причем с поправкой на некие «летние восходы». Как думаешь, это в какую сторону?

– Хм, – задумался Воркунов. – Если речь идет просто о восходах, то они, разумеется, случаются на востоке. Но где бывают именно летние?…

– Зимой солнце восходит на юго-востоке, – вспомнил я, – это точно. – Сам сие явление каждый год из окна наблюдаю. В день равноденствия солнышко наше поднимается точно на востоке. И, следовательно, летом оно восходит где-то на северо-востоке! Ага. Если двигаться от Невеля в противоположную сторону, то есть на юго-запад, то куда мы попадем?

– А прямо в Полоцк и попадем, – обрадовался Михаил. – И если будем продвигаться в том же направлении, точно попадаем на нужный нам приток Диены. Вот, даже и городок с таким названием здесь обозначен!

– Прекрасно, – констатировал я. – Направляясь от того места, где лежал клад, прежде ориентированный на «летние восходы», мы точно попадаем в окрестности Неве-ля. Замечательно! Просто великолепно! Теперь не помешало бы определиться с местом более точно. Тут сказано ясно: «Кругом вода, хоть не река. Ни моря нет, ни окияна».

– Значит, это либо озеро, либо какое-нибудь болото, – хихикнул Воркунов. – Что еще можно обнаружить на нашем северо-западе? Но смех смехом, а южнее этого города действительно есть несколько довольно крупных озер. Раз, два, три, четыре, – принялся считать он.

– А там случайно не видно какого-нибудь острова? – поинтересовался я. – Ведь если кругом вода, тогда совершенно точно подразумевается остров.

– Причем остров нам с тобой нужен не простой, – подхватил мою мысль Михаил. – Там была некая российская застава, позднее кем-то обращенная «в прах». Что бы это могло означать?

– А то и могло, что на этом островке когда-то располагался пограничный городок.

– Но какое там могло быть пограничное поселение? – удивился друг. – Это когда же в нашей Белоруссии были какие-то там пограничные городки? Что-то я такого не припомню!

– Бог знает, в какое время и о каких временах это писалось, – развел я руками. – Это только в двадцатом веке Белоруссия считалась частью России, а раньше она вполне могла быть территорией Польши, а то и Литвы. Ты, например, знаешь, где именно проходила граница с этими странами лет эдак триста назад?

– Понятия не имею, – отчего-то зябко поежился Воркунов. – Сам знаешь, как у нас историю преподают. Сегодня у нас она одна, а завтра совсем другая. Несчастные учителя, – издевательски хихикнул Михаил, – то одно врать вынуждены, то другое.

– Это мы несчастные, – отпарировал я. – Им хоть за ежедневное вранье деньги платят, в отличие от всех остальных жителей нашей страны, которым приходится жить во всей этой выдуманной мути, как в болоте непроходимом.

Сам знаешь, где нет настоящего прошлого, не стоит ждать и нормального будущего.

– Оно, конечно, верно, – согласно кивнул Михаил, – но давай от общей психологии вернемся к нашим «баранам». А то получится, как всегда.

– В смысле?

– Да раньше коммунистов на кухнях ругали, и в результате СССР на фиг развалился. И что мы получили, кроме денежных потерь, нищеты и разгула бандитизма? Если мы будем и современную власть осыпать проклятиями, то ведь и она не выдержит. В результате и Россия распадется на отдельные княжества и монархии. И что тогда со всеми нами будет?

– Нас снова Литва начнет завоевывать, – желчно захохотал я. – Все четко, в соответствии с учением Маркса и Энгельса: история человечества развивается по спирали! Вот как раз новый виток и начнется.

– Иди в пень! – отмахнулся Воркунов. – Этого нам еще не хватало! Будто проклятой перестройки было мало! Нет уж, хватит на наш век приключений! В моих планах значится одно – дожить спокойно до пенсии в более или менее стабильном государстве, пусть и несовершенном. Так что давай лучше думать о том, как бы половчее отыскать французское золотишко. А уж если удастся его заполучить, нам вообще будет все равно, как здесь станут развиваться события. Уедем с тобой на какой-нибудь далекий остров в теплых морях. Будем греть косточки на белом песочке и ностальгически вспоминать московские слякотные зимы…

– Размечтался! – прервал я его. – Раскатал губищи-то. И остров ему в океане нужен, и чтобы шоколадные туземки топлесс джигу под пальмами танцевали…

– А что? – приосанился Воркунов, – мы с тобой еще хоть куда! Только дайте отличиться, мигом покажем миру свои волчьи аппетиты!

– Ладно, будет тебе, – остановил я его. – Давай действительно займемся более насущными вопросами. Ведь на данном этапе район, в котором следует проводить розыски, определен крайне грубо. Если всецело довериться тексту с портрета дедушки Константина, то можно предположить лишь то, что монеты были перепрятаны на каком-то острове. И что данный остров расположен в акватории одного из крупных озер южнее города Невеля. Раз так, то нам следует: во-первых, выявить все острова, которые мы сможем там отыскать, а во-вторых, разыскать сведения о том, что хотя бы на одном из них некогда располагалась какая-нибудь пограничная крепость. Если нам это удастся, то можно быть уверенными, что мы вышли на цель.

– Хм, – скептически хмыкнул Михаил, – ишь, чего захотел! Ну, я еще понимаю – отыскать более подробную карту невельских озер. Но как мы узнаем, что на каком-то из них в древности была построена крепость? Она же там стояла лет триста назад, и от ее стен давным-давно ничего не осталось!

– Это серьёзная проблема, – согласился я, – но дело вовсе не так безнадежно, как нам сейчас представляется. Все же у нас есть могучий резерв в лице Сандрин Андрогор! Как только мы отыщем наиболее подходящий остров либо группу островов, немедленно позвоним ей и попросим отыскать о них все сведения, какие удастся. Думаю, не следует пренебрегать возможностями, которыми она располагает.

, – Значит, так, – воспрял духом Воркунов, – завтра прямо с утра беги в ближайший книжный магазин и покупай самую подробную карту Псковской области. Найдешь подходящий остров, немедленно звони мне. Я тут же свяжусь с нашей француженкой по факсу – отправлю ей развернутый запрос. Чтобы она по факсу же и отправила ответ. Если все сложится удачно, к завтрашнему вечеру мы будем иметь нужную точку на карте.

– С крестиком? – подначил я его.

– С крестиком, – без тени улыбки кивнул Воркунов, – с большим крестом!

Его столь смелые и оптимистичные предположения породили во мне некоторый скепсис. Однако, к моему удивлению, все именно так и произошло. В 10.22 продавщица передала мне в руки атлас Псковской области, а в 10.34 я уже вставлял пластиковую карточку в приемную щель телефона-автомата.

– Так, Миш, записывай, – скомандовал я, едва друг взял трубку. – На юг от Невеля наличествуют целых пять крупных озер. А островков на них вообще целая дюжина! Так, на озере Мелком их три. Но маловероятно, чтобы на них могло быть построено что-то путное, уж очень они…

– Мелки? – сострил Михаил.

– Вот именно, слишком мелки. Далее. Озеро Еменец. На нем два островка. Озеро Черотно – три или четыре, не разберешь. И наконец, озеро Езерище…

– Как, как?

– Ну, Езерище. Я что, плохо выговариваю? Почти как Озерище, только первая буква не «О», а «Е».

– Понял, понял, не дурак. Сколько там островков?

– Четыре или пять, причем довольно приличных по размеру.

– Это все?

– В принципе, да. Во всяком случае, я назвал тебе все озера, имеющие относительно крупные острова. Все они лежат не далее двадцати километров от центра Невеля с южной его стороны. Так что, скорее всего, именно на одном из них и находится тот самый остров, пребывая на котором, можно было сказать: «На север Невель, дом родной».

– Других озер там нет?

– Есть, и даже несколько, но острова на них отсутствуют. Так что в ближайших окрестностях Невеля можно насчитать примерно дюжину островов, где могли быть построены защитные сооружения и мог базироваться приличный по численности гарнизон.

– Тогда я срочно звоню в Питер и передаю от твоего имени просьбу собрать всю информацию именно об этих пяти озерах?

– Давай о четырех, – еще раз взглянул я на карту. – Озеро Мелкое смело вычеркнем из нашего списка.

– Как скажешь, – удовлетворенно отозвался Воркунов и тут же повесил трубку.

Я успел вернуться домой, сходить за продуктами в магазин и приготовить немудреный обед, как зазвонил телефон.

– Победа! – радостный крик, прозвучавший из трубки, заставил меня вздрогнуть в предчувствии чего-то необычного. – Слушай, что прислала нам Сандрин, – скороговоркой продолжал Михаил. – Всего-то несколько строк, но теперь вся картина как на ладони. Итак, наш объект расположен на озере Езерище. Вот куда нам предстоит ехать! Напротив деревни с названием Местечко на острове Княже, который ранее сообщался с материком узким переходом, действительно находилось древнее пограничное городище. Й больше ни на одном из перечисленных тобой озер ничего подобного не существовало и в помине! Вот что она о нем пишет: «Древнее городище… занимает северную оконечность острова, и там сохранилась часть земляного вала. В 1565 году укрепление Езерище было взято русскими, а в 1578-м отобрано поляками, которые его сожгли. В 1616-м укрепление вновь было устроено на старом месте озерищенским старостой Соколинским…» Вот, собственно, и все, остальные мелкие подробности для нас несущественны, – подвел итог Михаил. ^

– Понятно, – прокомментировал я. – Если военное городище сожгли, то действительно о нем можно сказать, что оно обращено в прах. Иными словами, данная точка отвечает всем указанным в стихотворном указателе условиям. И вода вокруг присутствует, и Невель от нее строго на севере, и пограничная крепость там стояла, причем принудительно сгоревшая именно в конце пятнадцатого века. Что же нам теперь остается?

– Собираемся и срочно едем! – донеслось из трубки. – Только подготовимся, испросим отпуска и – вперед!…

– Тебе легко говорить, – отозвался я. – У нас в магазине практически никого не осталось. Боюсь, выпросить даже коротенький отпуск будет крайне трудно. К тому же надо как-то согласовать наши действия с Сандрин.

– А может, не стоит этого делать? – заговорщически понизил голос Воркунов.

– Что именно?

– Зачем нам теперь француженка? Место поисков мы знаем, и, полагаю, ее присутствие нам совершенно ни к чему.

– Так и она теперь место знает, – возразил я. – Даже полная дура поняла бы, с какой целью мы интересуемся островами в районе Невеля. А она отнюдь не дура. В отличие от нас с тобой, пять европейских языков уже выучила. Нет, нет, ее надо обязательно оповестить и даже согласовать с ней дальнейшие действия. Все же мы находимся в своей стране, и, как ни крути, нам легче утрясти разного рода проблемы. Так что при первой же возможности проверь наш прибор на работоспособность и поменяй батарейки на новые.

– Так это, э-э… – голос Михаила внезапно потерял былую бойкость, – у нас его уже как бы и нет.

– То есть как это? – не поверил я своим ушам. – Куда нее он делся?

– Да после того как мы ничего на той речке не нашли, – принялся сбивчиво объяснять Воркунов,- я решил, что он нам больше никогда не понадобится.

– И что?

– Взял да отнес его в тот самый «Мир Приключений», где мы с тобой хотели другой приборчик прикупить. Что добру зря пропадать?

– Может быть, там его еще не продали?! – заорал я в микрофон.

– Нет, продали, – уныло отозвался Воркунов. – Я, собственно говоря, вчера тебе и звонил, чтобы сказать об этом. Мне менеджер Валера сообщил, что можно забрать деньги.

– И что же мы теперь будем делать? Снова подобный агрегат делать? Пока мы его изготовим, уж и зима настанет. Дело-то не быстрое оказалось!

– Да я думаю, он нам и не нужен, – голос Михаила вновь окреп.

– Как это? – не поверил я.

– Да ты почитай внимательнее те стихи, что сам привез из Браслава. Там все так подробно прописано, что отыскать бочонки будет совершенно нетрудно даже вслепую. Тем более что я получу за нашу самоделку девять тысяч, которые облегчат нам заключительный этап поисков.

– Лучше бы ты прибор сохранил, – в сердцах бросил я. – Он бы точно облегчил. Деньги же в принципе ничего облегчить не могут, разве что удешевить…

– Зато лопаты у меня в целости и сохранности, – отпарировал Михаил. – Они, поверь мне на слово, окажутся куда более полезными.

– Еще не хватало с лопатами в Белоруссию тащиться, – буркнул я на прощание.

На том наш разговор и закончился. Я был крайне удручен тем, что Михаил так бесцеремонно обошелся со столь недешево доставшимся мне устройством, но делать было нечего. Оставалось только последовать совету своего безбашенного друга и еще раз перечитать завещание Константина. Прочитал раз, два, три, и постепенно до меня стало доходить, что утверждение Михаила имело под собой определенные основания.

– Мысок на юге еле видный… – бормотал я, – камень на пригорке… след от тяжкого ядра… Мысков на острове вряд ли слишком много, а на южной стороне, может быть, вообще только один, максимум два. Что далее? Да! «От круглой метки три сажени на запад строго ты пройди, и вот оно…» Действительно, все расписано как по нотам!

Я взял со стола атлас, отыскал среди бумаг увеличительное стекло и впился глазами в тот островок, который был ближе всего к селению Местечко. И – о, чудо! – я действительно увидел словно бы выпирающий из массы острова остроконечный мыс.

Впрочем, долго размышлять было некогда. Следовало дозвониться до Сандрин и как-то согласовать дальнейшие действия. Однако, попытавшись несколько раз прорваться на ее номер, я понял, что сегодня этому сбыться не суждено: в трубке все время звучали короткие гудки. Не знаю,

была ли слишком перегружена линия связи с Санкт-Петербургом или это Сандрин звонила кому-то сама, но факт остается фактом – дозвониться не удалось. В течение следующего дня я сделал еще несколько попыток связаться с ней, но результат оказался столь же неутешительным. И постепенно мою душу начал завоевывать шершавый червячок сомнения: «А вдруг она сама нас бросила? Вдруг у Сандрин тут есть сообщники, с которыми она уже на всех парах мчится на заветный остров? Ведь она, помнится, однажды упомянула, что в России у нее есть какой-то знакомый… И теперь, когда стало известно, в каком направлении следует вести поиски, она решила, что необходимость во мне отпала. Ведь имея такие точные инструкции, которые я же, дуралей, сам ей и оставил, можно будет легко откопать спрятанные сокровища!»

Весь день я мучился этими назойливыми мыслями и поэтому домой е работы вернулся в совершенно разбитом состоянии. Конечно, можно было придумать еще тысячу объяснений тому, что телефон Сандрин не отвечал, но в голову почему-то лезли лишь самые мрачные мысли. А к вечеру я и вообще понял, что даже если мы с Михаилом отправимся в Белоруссию прямо завтра, все равно рискуем безнадежно опоздать. Например, если сообщник француженки имел автомобиль, они могли уже к сегодняшнему утру быть на месте. Нам же с Михаилом светило оказаться в окрестностях Местечка только в субботу вечером. А за три дня, и я это прекрасно понимал, можно аж половину острова перекопать.

Излишне говорить, что от подобного рода мыслей пропали и аппетит, и желание смотреть телевизор. Рухнул на диван, прикрыл лицо рекламным буклетом «ЙКЕА» и постарался выгнать из головы все посторонние мысли, чтобы хоть как-то прийти в себя и успокоиться. Постепенно я впал в некое полубессознательное состояние, в которое перед тем, как отправиться в объятия Морфея, попадает любой человек. И потому не сразу осознал, что в квартире надрывается телефон. А когда сообразил, рванулся к нему, словно коршун на зайца.

Слава богу, звонила Сандрин. И первые же ее слова буквально сняли с моей души камень. Посетовав на то, что в Питере трудно купить аккумулятор для ее модели телефона, девушка как ни в чем не бывало принялась делиться своими соображениями по поводу совместной поездки на Езерище.

– Деловая часть моей поездки в Россию заканчивается в понедельник, – объявила она. – Было бы очень хорошо, если бы к этой дате мы приурочили и совместную вылазку в соседнюю страну.

– Имеется в виду населенный пункт Местечко вблизи озера Езерище? – на всякий случай поинтересовался я.

– Именно так, – подтвердила она.

– Задачу понял, – по-военному отчеканил я, – буду стараться изо всех сил. Но должен сразу тебя предупредить: я думаю пригласить с собой своего приятеля, с которым в прошлый раз ездил на раскопки.

Сандрин молчала.

– Все равно мы вдвоем не справимся с предстоящими трудностями, – выдвинул я весьма убедительный, на мой взгляд, аргумент. – Наверняка придется перелопатить большие массы земли. К тому же давай не будем забывать, что работать предстоит на острове, до которого еще нужно добраться, а затем и… выбраться оттуда. И со значительными массами… металла как будем разбираться, если они все же нам попадутся? Боюсь, наших с тобой сил просто не хватит.

– Да, ты, конечно же, прав, – наконец прозвучало на другом конце провода. – Мы, женщины, редко задумываемся над практической стороной дела. Хотя в данном случае именно об этом следовало позаботиться в первую очередь.

– Если есть желание, – сделал я ей своеобразную «уступку», – возьми с собой своего знакомого. Ты вроде бы говорила, что у тебя в нашей стране есть какой-то партнер…

– Так этот партнер, – усмехнулась она, – в основном виртуальный. Я даже не знаю, как он выглядит. И он до сих пор уверен, что я нахожусь во Франции. К тому же, мне кажется, не стоит без меры раздувать число людей, посвященных в налгу проблему. Троих, я думаю, будет вполне достаточно.

– Вот и прекрасно, – завершил я разговор. – Как только у нас прояснится насчет даты отъезда, мы тебя обязательно известим.

Как ни хотелось мне поскорее выехать на место будущих раскопок, преодолеть сложившиеся обстоятельства оказалось непросто. Начальница в ответ на мою просьбу предоставить недельный отпуск отреагировала крайне отрицательно.

– Ты о чем думаешь? – рассерженно взмахнула она руками. – Я понимаю, что на дворе лето и хочется съездить покупаться. Но у нас и так некому работать! Вот начнется сентябрь, вернется Славка, Бутенко во вторую смену перейдет, вот тогда и поедешь, куда тебе надобно.

Получалось так, что раньше первой недели сентября вырваться из Москвы не удастся. Конечно, можно было пойти на конфликт и своего добиться. Но, увы, необходимость в конфликтах рано или поздно проходит, а вот плохое мнение о себе можно оставить навсегда. К тому же прежняя неопределенность в результатах нашей поездки позволяла пока поступать только в соответствии с собственными принципами. А вдруг все золото на том островке давно выкопано, как и вблизи Дрисвяты? Уверенности в удачном исходе очередного поискового мероприятия было, честно говоря, маловато. Конечно, новую гипотезу следовало бы проверить тщательно и со всей серьезностью, но ставить свое и без того призрачное будущее в зависимость от непредсказуемых результатов очередных поисков?… Нет, к такому резкому повороту в жизни я не был готов. Потому и ссориться с начальством не стал.

Обзвонив вечером остальных участников предстоящей экспедиции, я проинформировал их о неожиданном препятствии и высказал предположение, что самым разумным будет запланировать поездку на первую неделю сентября. Договорились встретиться шестого числа прямо на вокзале Витебска, откуда до заветного озера насчитывалось порядка восьмидесяти километров. Их можно было преодолеть максимум за полтора часа на рейсовом автобусе либо на попутном автомобиле.

* * *

Увы, суровая действительность, как всегда, уготовила нам неприятный сюрприз. В то время как поезд из Москвы прибывает в Витебск ранним утром, санкт-петербургский состав прибывает туда же вечером. Так что пришлось нам один день пустить, как говорится, коту под хвост. Пока я уныло прогуливался по залу ожидания, мысленно поторапливая Сандрин, Михаил отправился в местную гостиницу, чтобы снять два отдельных номера. Но когда мы с наконец-то прибывшей Сандрин добрались до временного пристанища, выяснилось, что мой друг заказал еще и фирменный обед, чем удивил не столько видавшую виды француженку, сколько меня.

Видимо, Михаил преследовал какие-то иные цели. Наверное, хотел поразить нашу компаньонку русской щедростью и завязать на этой почве более тесные отношения. Только поэтому он, похоже, и расщедрился сверх меры, отступив от прежних своих незыблемых правил. Но отличный ужин с весьма приличным вином сильного впечатления на Сандрин не произвел. Едва пригубив бокал с марочным «Каберне», она ради приличия какое-то время посидела еще с нами за столом, но вскоре извинилась и, сославшись на усталость, отправилась в свою комнату. Мы же, проводив ее уход дружным вставанием, продолжили трапезу.

– Ну и как тебе показалась наша француженка? – поинтересовался я, накладывая маринованных подосиновиков.

– Ничего, довольно симпатичная, – непроизвольно взглянул Воркунов на дверь, за которой только что исчезла Сандрин. – Только вот что странно. В моем представлении, француженки должны быть… более эффектными, что ли. Этаже держится чересчур чопорно, словно учительница младших классов. У нее на лице даже губной помады не видно! Она со своей фигуркой, столь ухоженными и к тому же светлыми волосами могла бы выглядеть и более привлекательно.

– Кого ей здесь привлекать? – усмехнулся я. – Меня? Или тебя? К тому же она сюда приехала вовсе не за этим. Да мы с тобой для нее вообще несколько староваты. Да и, признаться, бедноваты. Тут я случайно слышал, что она тратит в день больше двадцати долларов, причем так, на всякую мелочь.

– Это пока, – недовольно фыркнул Михаил. – А вот как отыщем золотишко, тогда посмотрим, кто здесь будет более привлекателен!

Он решительно отхлебнул большой глоток вина и с мечтательной улыбкой откинулся на спинку стула.

– Э-эх, скорей бы… – задумчиво произнес друг, совершая вилкой замысловатое движение в воздухе.

– Что – скорее?

– Скорее бы добраться до нужного места, – не срезу отозвался он. – Порыться бы там всласть. Не терпите». Я уж какую ночь подряд сплю и вижу, как золото медленно струится сквозь пальцы. Ловлю его, ловлю, стараюсь схватить хоть что-то, а проклятые пальцы почему-то… не гнутся. Все монетки, словно сухой песок, проваливаются сквозь ладони и падают под ноги…

Нехороший холодок скользкой змейкой пробежал по моей спине. Но чтобы не расстраивать друга, я не стал говорить, что вижу аналогичные сны. Это было неприятно. Сразу вспомнилась санкт-петербургская гадалка и ее не слишком оптимистичные предсказания. Мое настроение разом упало, и даже аппетит, до сей поры столь изрядный, мигом сник. Я поскорее допил вино и, не отвечая на слова друга, принялся буквально насильно запихивать в себя жаркое с зеленым горошком и картошкой фри. А Воркунов все говорил и говорил, вовсе не ожидая от меня ни возражений, ни одобрения. Зато теперь я узнал, как глубоко он продумал наши дальнейшие действия. Выяснилось, что у него разработана целая теория, что следует делать с золотом после того, как оно будет найдено.

– Обратно в Москву мы золотишко не повезем, – хищно сверкая глазами, шептал он мне на ухо, и лицо его было искажено, словно у мифического дьявола-искусителя. – Появляться в центре с монетами слишком опасно. По-моему, сейчас вдвое опаснее, чем при коммунистах. Там только уголовный розыск свирепствовал, выявляя всяких там валютчиков. А теперь всяк норовит разбогатевшего человека ограбить. И бандиты, и милиция, и власти всех мастей, и даже церковники! Все жаждут тебя обчистить, словно ты – зрелый мандарин. Главное теперь для всех и каждого, кто имеет хоть какую-то власть, – ободрать всех остальных, кто этой власти не имеет.

– Ну, вроде бы сейчас есть какой-то льготный закон для тех, кто нашел клад, – покончил я с едой. – По нему тот, кто нашел спрятанный клад, имеет право на его половину.

– А там не прописано, случайно, – ехидно ощерился Михаил, – к какому именно должностному лицу нашедший клад должен его доставить, чтобы получить эту заветную половину?

– Не припоминаю такой подробности.

– Правильно, что не припоминаешь, поскольку там этого попросту нет. Мол, несите, ребята, найденные денежки куда хотите, и потом всю жизнь бегайте по инстанциям и просите свою половину. Нашли дураков!

– И как же в таком случае действовать, как поступать?

– Как, как? Как обычно, только не так, как следует! Ты только представь, как мы будем выглядеть, когда, хрипя и потея, приволочем к дверям ближайшей мэрии эти бочонки. Ты можешь гарантировать, что после этого в дальнейшем увидим хоть одну налгу монетку? Я – нет! К тому же на всю оставшуюся жизнь мы останемся под подозрением. Ну еще бы! Если два идиота решили просто так государству отдать полтораста кило золота, то сколько же они себе при этом оставили? Нет, нет, как сказал великий Ленин, мы пойдем другим путем.

– Каким же именно?

– Я уже все придумал, – все более и более распаляясь, продолжал Михаил. – Перво-наперво мы все денежки раз-

делим на десять частей. И перепрячем их как можно дальше от того места, где они были закопаны. Потом один из нас переберется в Латвию и снимет там самый простецкий домик вблизи реки Даугавы. Изобразит из себя некоего любителя рыбалки, приехавшего в отпуск. Второй же будет доставлять ему наше золото по частям.

– Как же он, то есть я или ты, его доставит? – удивился я. – Через две-то таможни, да в каком-то тайнике в машине? У нас и машины-то ни у кого нет!

– Не перебивай, – отмахнулся Воркунов, едва не сбив на пол свою тарелку, – а то мысль потеряю. Я же намеренно сказал, что один будет жить рядом с рекой. Ведь Даугава вначале течет по территории Белоруссии и называется, – сделал он короткую паузу, – Западная Двина! То есть стартовать курьер будет прямо отсюда, со специальным подводным контейнером и в водолазном снаряжении. Ночью он пересечет границу, идущую по реке, а в условленном месте контейнер оставит. Монеты затем перегружаются в подвал дома, а курьер к утру возвращается обратно. А дальше мы потихоньку реализуем золото фактически на территории объединенной Европы и переводим старинные деньги прямо в новомодные евро.

– Ну, это ты загнул, – остановил я его разглагольствования. – Это легко сказать – проплыть по реке через границу, да еще в водолазном снаряжении. Ну, туда еще куда ни шло, все ж по течению. А обратно, когда грести придется против хода воды? Да тут так за полчаса наплаваешься, что дух вон. Это ты, наверное, начитался шпионских романов и теперь думаешь, что и здесь все пойдет как по-писаному. Чтоб такой план осуществить, нужно, чтобы пункт отправки и приема груза находился не далее полукилометра от линии границы. Иначе все эти хитроумные планы -= не более чем досужие измышления. А какова там обстановка на самом деле, нужно специально ехать и смотреть.

– Сам-то ты что-нибудь более умное придумал? – недовольно откликнулся Михаил.

– Зачем? – покрутил я головой. – Что толку ломать голову над тем, куда деть то, чего у нас еще нет? Одно деле надежды, намеки и предположения, а другое – реальная наличность. Пока же у нас в карманах негусто. Так что отложим обсуждение до той поры, пока появится конкретный результат.

– Тогда поздно будет обсуждать, – фыркнул Михаил, – тогда нужно будет действовать быстро и решительно.

– Ничего страшного, – прекратил я утомивший меня разговор, – что-нибудь да сообразим.

Завершив затянувшийся ужин, мы поднялись на второй этаж и завалились на скрипучие койки. Следовало отдохнуть, ведь вставать предстояло очень рано.

Пока я поджидал Сандрин на вокзале, попутно выяснил, что первая электричка до станции Езерище идет уже в 6.32. Не воспользоваться такой замечательной возможностью было бы просто глупо. Вот только рано вставать… Сами-то недоспать мы не боялись, надеясь, что и француженка не будет на нас в претензии. Но когда без пятнадцати шесть мы постучали в ее дверь, девушка явилась нами вполне экипированной и явно готовой к любым испытаниям.

– Сама хотела идти вас будить, – улыбнулась она, увидев наши изумленные физиономии- – Мы вчера как-то быстро расстались и не успели договориться насчет времени отъезда. А ведь к озеру можно добраться совсем просто…,

– На электричке? – хором отозвались мы.

– Да, конечно, на электропоезде, – милостиво качнула Сандрин идеально подрезанной челкой, словно учительница, поощряющая своих бестолковых учеников. – Полагаю, что вещи уже собраны?

– Почти, – с готовностью откликнулись мы. – Сейчас побреемся и будем совершенно готовы.

– У вас в номере разве есть горячая вода? – удивилась она.

– Нет, но мы кипятильник прихватили, – сообщил Воркунов.

– Что это? – не поняла девушка.

– Такое устройство, – покрутил Михаил пальцами в воздухе, – вроде железной спирали с проводом. Можно подключить его к сети и довольно быстро нагреть небольшое количество воды.

– Может быть, этой спиралью можно сварить и кофе мне? – сделала ему «глазки» Сандрин.

– Ну конечно, никаких проблем, – с готовностью со гласился Михаил.

В результате я почти с комфортом побрился, госпож* Андрогор выпила ритуальный утренний кофе, а Михаил ус пел за нами поухаживать, благодаря чему остался без кофе к со щетиной на щеках, и вдобавок мы едва не опоздали на поезд. Вскочили в последний вагон в последнюю секунду, Билеты мы, разумеется, не брали, оптимистично понадеявшись, что в столь ранний час контролеров не может быть пс определению. Как назло, они появились, стоило только нам вольготно расположиться сразу на двух скамьях. Две толстые неопрятные тетки в помятой синей форме и с непреклонной решимостью на лицах. Не обращая внимания на группу дорожных рабочих, бесцеремонно развалившихся на скамейках напротив нас, они направились прямо к нам. Само собой – скандал, само собой штраф, само собой в двойном размере, как для иностранцев.

Но наше праздничное настроение досадный эпизод не испортил вовсе. И в самом деле, какие могут быть сожаления от потери нескольких тысяч белорусских рублей, когда с каждой минутой мы приближались к месту, где, вполне возможно, нас ждали настоящие сокровища! И это заставляло наши сердца колотиться никак не тише, нежели стучали на стыках железнодорожные колеса.

Глава двадцать первая

В ГОСТЯХ У «БИРЮКА»

Полтора часа дороги пролетели незаметно. Успели только обсудить самые ближайшие планы на самое ближайшее время. Предполагалось, что на некоторое время мы остановимся в поселке, чтобы осмотреться и изучить обстановку. Но едва мы оказались на перроне последней на территории Белоруссии железнодорожной станции, как наши настроения мигом изменились. Растерянно потоптавшись на небольшой площади перед станционным зданием пару минут, мы решили, что не стоит тянуть резину, а следует поскорее взглянуть на тот объект, ради которого и прикатили в такую даль. Спросив у пробегавшего мимо подростка, в какой стороне расположено большое озеро, мы отправились в указанном направлении. Идти пришлось недолго. Дорога резко вильнула в сторону, и за цепочкой старых, поникших ив ярко блеснула широченная гладь Озерища. Огромная, ярко сверкающая водная тарелка с еле заметными пятнышками островков на горизонте мигом изменила наши настроения.

– Где же мы здесь встанем? – обвел я рукой ряд непрезентабельных домишек, кучно громоздящихся вдоль обрывистого песчаного берега.

– Не нравится мне вся эта обстановка, – раздраженно фыркнул Михаил, озираясь по сторонам. – Столько народа по берегу шляется! Одни стирают, другие с лодками возятся, третьи просто дурака валяют. И еще мы тут крутимся! Как бы нам проблем лишних не огрести!

– Может, нам удастся отыскать более укромное жилье? – Сандрин тоже принялась оглядываться вокруг. – Миша прав, здесь и в самом деле слишком людно.

– Хорошо, хорошо, – полез я в папку с документами, – сейчас посмотрим карту и решим, куда направиться.

Минуты две-три мы созерцали 42-ю страницу атласа Псковской области, выбирая себе для стоянки более укромное местечко.

– Вот здесь будет в самый раз, – указала пальчиком Сандрин на крошечный населенный пункт, носящий название Местечко. – И домов там совсем немного, да и наш остров будет практически рядом.

– Так это сколько же тащиться придется, – заныл, видимо, сильно проголодавшийся Михаил. – Тут километре пять будет, не меньше.

– А хоть и десять, – возразил я, – Сандрин дело говорит. Там наверняка живут какие-нибудь рыбаки, а значит лодку мы себе найдем без особого труда. К тому же народ сейчас занят уборкой урожая и не будет слишком внимательно присматриваться к нашим особам. Прикинемся какими-нибудь энтомологами и будем делать вид, что изучаем местных мотыльков или рынок.

– У энтомологов как минимум должны быть сачки, -вставил Михаил.

– Ну… тогда лягушек будем изучать, – прервал я его недовольное брюзжание, – какая разница!

Навьючив на себя рюкзаки и сумки, мы потащились обратно. Вначале до автобусной остановки, потом до магазина потом до главной поселковой дороги, за которой виднелась железнодорожная станция. Солнце припекало все сильнее, но нужно было идти, поскольку дел на сегодня было запланировано немало. Однако, совершив не менее чем двухкилометровый марш по длиннющей улице, мы все же вынуждены были остановиться. Причина была банальна – все захотели пить и, за видев водопроводную колонку, невольно повернули к ней.

– Э-эй, молодые люди, – осуждающе покачала головой женщина в малиновом платке и длинном, свисающем едва ли не до земли застиранном платье, – вы что, пить ее собираетесь?

– А почему нет? – воззрился в ее сторону Михаил, одно временно всем телом налегая на пусковой рычаг.

– Дак не сильно она хорошая, – назидательном тонов предупредила женщина. – Мы ее только на стирку берем.

– А пить-то все равно хочется! – подставил мой дру; под забившую из крана струю опустевшую флягу.

– Так лучше купите молочка, – предложила хозяй ка. – Молочко у меня истинно как сливки. Вечерни! удой, в погребе стоит, уже холодненькое.

Мы с Сандрин переглянулись. Поесть, хотя бы молока i хлебом, было совсем не лишним.

– Недорого отдам, – восприняла наши взгляды как сомнение женщина, – всего за пять тысяч (имеются в виду белорусские рубли. – Прим. авт.) отдам.

Мы колебались недолго. Через минуту все сидели на приставленной к забору скамейке и пили действительно вкусное молоко, заедая его разломленной на куски вчерашней булкой.

– А вы сюда по делу иди на отдых? – по-деревенски поинтересовалась женщина, пристроившись рядом с нами на березовом чурбачке.

– И так, и так, – словоохотливо отозвался повеселевший Воркунов. – Думаем порыбачить на вашем озере, а заодно нашей коллеге, – кивнул он в сторону округлившей глаза Сандрин, – с диссертацией помочь.

– Рыб наших, что ли, изучаете?

– Ну да, – неуверенно заерзал Михаил, поняв, что вступил на совершенно незнакомую ему стезю, – что-то в этом духе. Но в основном ее земноводные интересуют. Лягушки всякие там, тритоны, ужи…

Я изловчился и легонько стукнул его носком ботинка по лодыжке.

– Кх-м, – поперхнулся Михаил. – Короче, ловим всех подряд, особенно тех, кто прыгает и квакает.

– Тогда на Дубровку непременно сходите, – участливо посоветовала женщина. – Там по осоке их видимо-невидимо таится. А где же ночевать будете? Ночи-то теперь уже холодные…

– Хотим на пару дней остановиться в Местечке, – отставил я в сторону опустевшую кружку. – Вы, кстати, не подскажете, как нам туда ловчее попасть?

– А-ить, – вытянула худую руку женщина, – тут совсем просто. Вот как дойдете до перекрестка, так и смотрите съезд налево. Крутоватый такой бугор, каменистый. Вот прямо туда. Увидите перед собой березовую посадку, прямо от дороги тянется. Идите вдоль нее. Дорожка ровная, песчаная, быстро дойдете. И там много есть, где остановиться, домов то есть брошенных много. Только, – добавила она, заметив, что мы изготовились продолжить путешествие, – у бирюка не останавливайтесь…

– Хорошо, хорошо, – пробормотал я в ответ, помогая Сандрин надеть ее заплечную сумку, – спасибо за подсказку.

Дорогу к Местечку мы и впрямь нашли легко, благо оттуда как раз вырулила старая «шестерка», длинным шлейфом поднятой пыли невольно указав направление на искомую деревню. Поскольку силы наши после еды укрепились значительно, дальнейший путь показался намного легче. К тому же разросшиеся березы, густо высаженные вдоль проселка, надежно прикрывали нас от палящих не по-осеннему солнечных лучей. Вскоре с пологого холма стало видно и само озеро, сверкающее, словно серебряный перстень, украшенный в центре большим темно-зеленым камнем.

– А там точно… приличный остров наблюдается, – об-радованно воскликнул Михаил, воспользовавшийся случаем опробовать свою подзорную трубу. – И надо сказать, в центре его растет довольно густой лес.

– «Здесь близко Невель, справа лес, мысок на юге еле видный…» – продекламировал я по памяти. – Мыс какой-нибудь видишь?

– Видно, видно, – обрадованно воскликнул Михаил. – Этакий земляной червячок тянется в сторону от острова, и как раз в южном направлении.

– Прибавим шагу, господа, – шутливо подтолкнула меня плечом Сандрин, – а,то уже не терпится…

Фразу свою она не закончила, но всем было и без лишних слов понятно, почему надо спешить. Минут через сорок, когда мы уже спустились с окаймляющего озеро холма, показались и первые деревенские дома, полускрытые от наших взоров густо разросшимися садами. Но они пока интересовали нас мало. Озеро и остров на нем – вот что влекло нас к себе. Едва ли не бегом мы миновали покосившиеся разномастные заборы и выскочили на берег.

– Ух ты, – невольно воскликнул я, едва мы оказались у кромки воды, – красота-то какая!

Дружный восхищенный вздох моих попутчиков подтвердил, что они вполне разделяют мои восторги. Обрамленное буйной растительностью громадное озеро и грозно вздымающийся метрах в трехстах от нас остров так и просились на картину Шишкина.

– А там, оказывается, целых два мыса, – указал Михаил. – Один вроде чуть направо нацелен, а другой – прямо на нас. Саня, – порывисто повернулся он ко мне, – взгляни-ка на компас…

– Ищете кого? – словно гром среди ясного неба прозвучало позади нас.

Мы испуганно обернулись, словно застигнутые врасплох грабители. Метрах в десяти от нас стоял крупный черноволосый мужчина в грязных, заляпанных смолой штанах и клетчатой рубахе с закатанными рукавами.

– Я говорю, ищете, что ли, кого? – повторил он свой вопрос, улыбаясь самым дружелюбным образом. – У нас тут гости редко бывают, – добавил он, внимательно рассматривая наши испуганно-растерянные лица. – А вы, я вижу, приезжие.

– Просто хотим несколько дней здесь пожить, – неопределенно взмахнул я рукой, давая понять, что оказались мы здесь совершенно случайно. – Слышали от знакомых, – продолжил я, увидев обращенный на меня внимательный взгляд, – что здесь очень тихо и красиво. Вот и приехали. Думаем покататься на лодке, рыбку половить и вообще… Сейчас вот осмотримся и будем подыскивать себе крышу над головой.

– Дак это запросто, – огладил мужчина свою громадную, черную как смоль бороду. – И если не побрезгуете, можете остановиться у меня на сеновале. Там и тихо, а главное, мягко. Только, чур, не курить!

– Мы вообще не курим, – обрадовался я, делая шаг навстречу чернобородому. – А поспать несколько ночей на деревенском сеновале – это просто замечательно.

– Ну, тогда пойдемте, провожу вас до хаты, – призывно поманил нас рукой мужчина, – здесь недалече будет.

– А сколько возьмете за постой? – бдительно поинтересовался Михаил. – Я это спрашиваю к тому, что белорусских денег у нас с собой совсем немного.

– Можете и русскими рублями заплатить, – еще шире улыбнулся мужчина, показав полный рот крупных, чуть желтоватых зубов. – Если заплатите по двести рублей за день, так еще и кормежку вам обеспечу. У меня здесь все свое, доморощенное. И хряк, и курочки, и рыбка копченая, и на огороде все хорошо позрело. Даже и не сомневайтесь, все тута гарное и смачное…

Предложение было более чем заманчивым. Озеро и два крупных острова располагались практически рядом, а стол и кров обещаны были за совсем небольшие (по московским меркам) деньги.

– Да, действительно, – активно поддержала Сандрин, – что нам привередничать? Давайте сходим и осмотрим наше возможное пристанище. Если понравится, то и останемся здесь еще на пару дней.

На смотрины ночлега мы с девушкой пошли вдвоем, оставив свою поклажу на берегу, под присмотром Воркунова. Чернобородый уверенно двигался впереди, мы же держались чуть сзади, едва успевая за его быстрыми и размашистыми шагами. Обогнули крошечный, заросший кустарником овражек, и тут я понял, почему мы раньше не заметили нашего провожатого. Справа, в естественной впадине, в узкой, но, видимо, глубокой лагуне, я заметил две лодки, вытащенные им на узкую прибрежную полосу. Одна из них представляла собой обычную двухвесельную деревянную шлюпку – вроде тех, на которых москвичи катаются на прудах ВВЦ. Второе суденышко выглядело немного солиднее – имело угловатый алюминиевый корпус, оснащенный небольшим бензиновым мотором. Кажется, во времена социализма такие мини-катерочки назывались «казанками». Около деревянной, перевернутой килем вверх посудины дотлевал небольшой костерок, а сама лодка антрацитово посверкивала свеженанесенным на ее борта варом.

– Флотилию свою в порядок привожу, – проследил мой взгляд обернувшийся в этот момент мужчина.

– А зачем вам целых две лодки? – невольно поинтересовался я.

– Дак, – развел тот руками, – две здесь и нужны, как ни крути. Если далеко куда поехать, так на казанке удобнее и быстрее получается. Но вот бензин только, – досадливо прищелкнул он пальцами, – кусается по цене. На моторе всюду не наездишься. Правда, – заговорщически подмигнул он мне, – я быстро наладился ездить в Шеляково, на российскую сторону. Там бензин, конечно, подешевле. Но ить, вот беда-то, и деньги там за него требуют российские же! А где я их тут-то, в нашей «Картофляндии» насобираю-то? Поэтому поневоле больше на плоскодонке загребаю, руками.

Выбравшись на другую сторону овражка, мы оказались в центре довольно большой поляны, окруженной со всех сторон густым лесом.

– Вот и хозяйство мое, – приглашающее взмахнул мужчина рукой, – все на виду.

Хозяйство его – целая помещичья усадьба – было довольно приличным по размеру, это я отметил сразу. Ближе к озеру, на взгорке, стоял крепкий деревянный дом необычной для деревни конструкции, выстроенный на высоком, собранном из круглых валунов фундаменте. Сзади был пристроен длинный, почерневший от времени сарай, к которому прилепилась хоть и низенькая, но зато полностью застекленная теплица. Чуть в стороне от нее располагалось загороженное частоколом пространство, видимо, представляющее собой обычный крестьянский огород. Ближе к лесу, метрах в пятидесяти от дома, высились ровно посаженные тремя рядами яблони и сливы, под которыми, озабоченно похрюкивая, бродила большая откормленная свинья.

– Прошу, извиняйте, – распахнул хозяин дверь веранды, – у меня здесь не слишком прибрано. Хозяйка… она к детям поехала… в город, значит, а сам я не великий мастер порядок-то наводить…

Мы поднялись по деревянным, истертым подошвами ступеням и вошли в помещение. Веранда и в самом деле была сильно захламлена. В углах и на столе, застеленном старой, давно потерявшей первоначальный цвет клеенкой, стояли и лежали всевозможные рыболовные снасти, части каких-то железных механизмов и непонятных приспособлений. С потолка свисали венички разнообразных трав, сильно смахивающие на заготовки какой-нибудь старорежимной колдуньи. Но осматриваться по сторонам было особо некогда. Хозяин усадьбы с усилием толкнул массивную, окованную почерневшим железом внутреннюю дверь, и мы тут же оказались в полутемном коридоре, из которого несло каким-то затхлым воздухом. Свет сюда попадал только из небольшого квадратного окошка, прорубленного над входом, и видно было достаточно плохо.

– Там мое жилище будет, – небрежно взмахнул чернобородый левой рукой, и я с трудом различил прямоугольник еще одной двери, своей прочностью явно не уступающей двери входной. – А здесь, – тонко скрипнула более современная дверь, – моя кухня располагается.

Кухня поразила меня в самое сердце. Много поездив по стране, я ни в одном крестьянском доме не видел столь роскошной кухни. Главных достоинств у нее было три. Громадная, свежевыбеленная печь с какими-то невиданными агрегатами, широченное окно в полстены, через которое открывался изумительный вид на озеро и на украшающий его горбатый остров. Главным же, третьим ее достоинством, были размеры – очень впечатляющие!

– Вот газовая плитка вмонтирована, – принялся объяснять хозяин дома буквально бросившейся к печке Сандрин, – а какая есть посуда, та стоит вон там, в серванте.

Но девушка, видимо, была занята совершенно иными мыслями.

– Александр, какое чудо, – восторженно потянула она меня за рукав, – ты только посмотри на это великолепие!

– Ну, печь, ну и что? – я вывернулся и попытался вернуться к созерцанию озера.

– Ты просто ничего не понимаешь! – воскликнула Сандрин. – Эта печь построена совершенно по особому… – она запнулась, с трудом подбирая нужное слово, – сценарию! Подобные сооружения я не раз встречала в исторических деревнях Бретани и Нормандии. Но чтобы встретить то же самое здесь?! Смотри, какой тут выстроен старинный сводчатый очаг! Вторая топка для плиты! Заметь, что чугунная плита собрана прямо между очагом и дымоходом! А каминная полка?! Какая характерная примета европейского сельского обихода!

– Ой, да какая разница, – повернулся я к настороженно замершему в углу комнаты хозяину. – Подумаешь, невидаль какая – старый очаг! Самое главное, чтобы чайник можно было вскипятить. А уж как ее построили – не наше дело.

– Пойдем, э-э-э… любезнейшие, пойдемте сюда, – чернобородый торопливо скатился по ступенькам ко второй двери, опущенной значительно ниже уровня пола кухни. – Посмотрите вашу спальню.

Спустившись вслед за ним, мы увидели нечто вроде предбанника, пол которого был сложен из плотно вбитых в землю кирпичей. Отсюда также вели две двери.

– Здесь у меня зимний туалет, – чуть-чуть приоткрыл одну из них хозяин дома, – и хлев. А тот коридорчик, что справа, ведет прямо на сеновал.

Коротенький коридор с двумя маленькими окошками привел нас в просторное помещение, укрытое от дождя односкатной крышей.

– Окон здесь нет, – щелкнул выключателем чернобородый, – но зато есть лампочка. Ну как, годится место для ночлега?

Я молча осмотрелся вокруг. Две трети помещения были завалены свежим, источающим умопомрачительные запахи сеном. Для каких-либо передвижений нам оставался лишь небольшой пятачок, примыкающий к двери из коридорчика.

– По-моему, очень романтично, – бойко высказала Сандрин свое мнение. – Вещи можно будет сложить вот сюда, – указала она на протянутую вдоль стены узкую полку. – А одежду развесим прямо в коридоре. Поможете нам вбить здесь несколько гвоздей? – улыбнулась она застывшему в ожидании нашего решения хозяину дома.

– Конечно, конечно, – часто закивал он, – прямо сейчас и озабочусь.

– Нам нравится, – кивнул и я.

– Что ж, тогда давайте знакомиться, – радостно протянул мужчина правую руку. – Меня все зовут Болеслав Мартынович. А вас мне как величать?

– Сандрин Андрогор, – поклонилась моя спутница.

– Александр Григорьевич, – протянул я руку в ответ. – А нашего спутника зовут Михаил Александрович.

– Очень, очень приятно, – руки хозяина отчего-то были холодны как лед, и мне на секунду показалось, что я попал в волчий капкан: настолько крепко была захвачена моя ладонь.

После взаимных расшаркиваний и поклонов мы отправились в обратный путь. Прошли через коридорчик, повернули налево, открыли дверь и по трем высоким ступенькам вновь попали в кухню. Теперь я увидел ее как бы другими глазами. И массивный дубовый стол, обставленный шестью подобранными по стилю стульями, и резные полки с тарелками и расписными глиняными макитрами, и даже… люстру! Я так и застыл, недоуменно глядя на потолок. Люстру, явно старинную, из потемневшей от времени бронзы, на крестьянской кухне я встретить не ожидал никак.

– Это все старинные польские вещи, – подхватил меня под локоть Болеслав Мартынович, – еще с войны. Собственно, они здесь появились после того, когда дом был построен.

– Странно, что он стоит так далеко на отшибе, – послушно двинулся я к выходу, – совершенно вне остальной деревни.

– Ничего странного, – услышал я в ответ. – Просто здесь раньше был лагерь для военнопленных. Да, да, самый настоящий лагерь, не удивляйтесь. И дом этот возводился для его начальника. Видите, какие тут бревна на стены положены? Им еще сто лет простоять не слабо. А все остальные бараки сколачивались из досок, и от них уже давно ничего не осталось.

– И что же эти военнопленные здесь делали?

– Точно не скажу, не знаю. Возможно, работали на песчаном карьере. Река тут есть неподалеку. Дубровкой зовется. Так там она нанесла столько чистейшего песка, что из него выстроили и станцию в Езерищах, и почти все тамошние дома. Этот лагерь до пятьдесят четвертого года здесь работал. Такие вот дела.

Хозяин дома умолк и, выйдя на крыльцо, озабоченно осмотрелся по сторонам.

– Пес мой куда-то запропал, – еле слышно пробормотал он. – Вечно черт его уносит, когда не надо…

– Прибежит, – беспечно пожал я плечами, – проголодается и прибежит.

– Я не про то, – нахмурился чернобородый, – боюсь, как бы он на вас не напал. Уж больно ретив к чужим-то, на дух не переносит. Но не беспокойтесь, я его на цепь посажу, как явится.

Пока наш хозяин занимался поисками собаки, я догнал Сандрин, которая, о чем-то глубоко задумавшись, медленно шла по направлению к озеру.

– Как тебе жилье? – пристроился я рядом.

– Удивительное! – встряхнула она волосами. – Никак не ожидала встретить здесь чисто французский деревенский дом.

– Так я выяснил, в чем тут дело, – поспешил поделиться я полученными сведениями. – Оказывается, на этом месте после войны был лагерь для пленных. И этот дом заключенные строили для коменданта. Возможно, среди них был француз, назначенный руководителем этой стройки. А какой он дом мог построить? Только такой же, какой хорошо знал по прошлой жизни, то есть – французского образца.

– Возможно, – с сомнением в голосе отозвалась девушка, – но я всегда сомневалась в том, что французы воевали против России в прошлом веке.

– Чем черт не шутит? – отозвался я. – Воевали же на стороне немцев и венгры, и итальянцы, и финны, и даже испанцы! Почему бы и французам не затесаться в ту же компанию?

Из-за прибрежных кустов с треском выбрался Михаил, торопливо застегивающий на ходу рубаху.

– Ну, как там обещанные сеновал? – завидев нас, выкрикнул он.

– Просто замечательный, – подхватил я один из стоящих под кустом рюкзаков.

– А я искупался, пока вас не было, – похвастался Михаил. – Водичка прохладная, но еще вполне терпимая.

Разобрав между собой вещи, мы побрели по уже разведанной дороге к дому.

– Как зовут хозяина? – поинтересовался Воркунов. – Случайно не Карабас Барабасович?

– Почему ты так решил?

– Ну вы же видели, какая у него бородища – словно у элодея из сказки.

– Болеслав Мартынович его зовут, – мелодично пропела Сандрин. – Тоже, я бы сказала, имя не слишком российское.

– Так здесь же Беларусь, – прекратил я беспредметный спор. – По сути, пограничная территория. Здесь в свое время и поляки жили, и литовцы, и россияне. Ну и, естественно, в течение веков намешалось тут всякого народа, причем с самыми удивительными именами и фамилиями.

Размещение и устройство на новом месте отняли у нас немало времени. Пока разобрали и развесили сумки, пока распаковали сменную одежду и ополоснулись с дороги, время подошло к вечеру.

– Пожалуйте вечерять, – гулко пронесся по коридорчику призыв хозяина, – а то поостынет все.

От давешнего хлеба с молоком в желудках давно ничего не осталось, и поэтому мешкать и манерничать мы не стали. И едва поднялись на кухню, как нас обдал специфический аромат, идущий от пылающего смолистыми поленьями очага.

– О-о, да тут целый камин! – восторженно воскликнул Михаил, непроизвольно бросаясь к огню. – А чем это так сильно пахнет?

– Можжевельником, – буркнул в ответ хозяин, водружая на стол большой горшок с каким-то аппетитно дымящимся варевом. – Бросаю понемногу веточек в огонь, особенно осенью и зимой. Сразу вспоминается лето, да и из хлева меньше тянет… Ой, да что же вы стоите, – указал он рукой на заранее отодвинутые от стола монументальные стулья, – присаживайтесь! Буду вас угощать нашими деревенскими деликатесами.

Ужин, более похожий на званый обед, был и в самом деле необычайно вкусен. На закуску предлагался салат из овощей, явно выращенных в теплице. На первое была подана густейшая уха из того самого закопченного котла, а на второе – запеченная в тесте рыба. Но начался ужин с содержимого внушительной зеленоватой бутыли, на добрую четверть заполненной какими-то травами и корешками.

– Очень, очень рекомендую, – налил всем хозяин по пузатой рюмочке. – Держу этот самодельный ликерчик только для самых торжественных случаев.

На всякий случай я вначале только лизнул содержимое рюмки. Но это и в самом деле оказался ликер, вкусом и консистенцией чем-то напомнивший мне легендарный «Бенедиктин», который я дегустировал на чьем-то дне рождения. Пился он столь легко, что и первая, и вторая, и даже третья рюмка провалились в меня совершенно незаметно. Но вскоре сказалось воздействие напитка: за столом началось буйное веселье. Сандрин вспоминала свои университетские проделки, Михаил неудержимо фонтанировал довольно пошлыми анекдотами, а я просто хохотал над ними обоими чуть ли не до слез. Относительно сдержанным оставался лишь хозяин дома. Он, правда, тоже улыбался и радостно нам всем подмигивал, но в разговоры старался не встревать, продолжая подливать свое хитрое вино в наши рюмки и накладывать еду в тарелки. Мы блаженно сидели у очага около часа, и только протяжный собачий вой, донесшийся из-за окна, заставил нашего кормильца спешно вскочить с места.

– Пойду Матина поскорее привяжу, – словно извиняясь, проронил он, выскальзывая за дверь.

Как и когда мы закончили трапезу, я уже не помню. Лишь открыв глаза поутру, я долго вглядывался в пробивающийся сквозь щель лучик света, пытаясь вспомнить, где я и что со мной. Сообразив наконец, куда мы приехали и с какой целью, я с протяжным зевом раскинул руки в стороны.

– Саша, – донесся до меня голос Сандрин, – ты уже проснулся?

– Угу, – повернулся я в ее сторону, – а ты как отдохнула?

– Ой, просто отлично! Спала так, будто всю жизнь перед этим бодрствовала.

– Да, – подполз я к ней поближе, – на нашем сене знатно спится.

– Я вот что думаю, – вдруг прошептала она, в свою очередь придвинувшись столь близко, что ее губы почти коснулись моего уха. – Наш хозяин, этот… как его… Мартынович, все же странный человек. Ты не находишь?

– Может, и странный, – мигом разомлел я от ее легких прикосновений, – но что с того? Во всяком случае, он вполне нормально держится, я бы сказал, даже дружелюбно. И готовит замечательно…

– Вот и я о том же, – не унималась она. – То, что он умеет готовить, это само по себе не странно: у нас во Франции повара сплошь мужчины. Но ты помнишь, как он назвал свою собаку?

– Не-а.

– Он назвал ее Матин!

– И что? У моего приятеля тоже есть собака породы далматин!

– Это название породы, – возразила Сандрин, – а не имя! А слово «матин» по-французски означает «сторожевая собака»! Выражение довольно-таки устаревшее и используется теперь редко, но это так.

– У тебя явно началась паранойя! – принялся я выбираться из поглотившего меня сена. – Да скорее всего это простое совпадение. Подумаешь, Матин! Мой дядя свою собаку вообще звал Авоськой. Так и говорил: «Эй, Авоська, пошли в гастроном». Та тут же хватала авоську в зубы и – бегом к двери.

– Авоська… это что такое? – переспросила Сандрин, не устающая изучать причуды русского языка.

– Род небольшой плетеной сумки, – пояснил я, нащупав свои джинсы. – Раньше, в Союзе, они широко использовались нашим населением как средство для переноски покупок, особенно продовольственных.

В этот момент в дальнем углу шумно завозился Михаил, и наш разговор сам собой прервался. Когда мы, помятые и всклокоченные, выбрались на кухню, нас ожидал приятный сюрприз. На столе, накрытые полотняными рушниками, стояли два больших блюда. Одно с остатками вчерашнего салата, а другое – с нарезанной крупными кусками яичницей с салом и чесноком.

– А где же наш хозяин? – выглянул я на веранду. – Э-эй, Болеслав Мартынович, вы где?

Поняв, что хозяина вблизи веранды нет, я вернулся в предбанник и подергал дверь в ту комнату, куда мы еще не заходили. Но дверь оказалась заперта.

– Ну и ладно, – повернулся я в сторону кухни, – не очень-то и хотелось.

Утолив голод и помешивая ложечками любезно сваренный Сандрин кофе, мы начали обсуждать планы на день.

– Предлагаю немедленно плыть на большой остров, – понизив голос, предложил Михаил. – Пусть хозяин нас отвезет туда часа на три или даже четыре. Скажем, будто хотим ознакомиться с местными достопримечательностями. А что, вполне нормальный предлог. Остров кажется мне не слишком обширным. За три часа, думаю, мы исходим его вдоль и поперек, все камни осмотрим на предмет округлой метки.

– А если… Мартынович не согласится? – заволновалась Сандрин.

– Дадим ему лишнюю сотню и попросим напрокат его весельную лодочку, – успокоил я ее. – Покататься по столь красивому озеру – что может быть приятнее и романтичнее? Особенно двум мужчинам в сопровождении столь милой дамы.

Итак, единогласно было решено переплыть на остров, названия которого мы пока не знали, причем как можно скорее. Мы спустились к пристани, устроенной в овражке, и увидели, что хозяин дома прилаживает на «казанку» нечто вроде полотняного навеса. Мы, естественно, поинтересовались, для чего он это делает.

– Осень на носу, – буднично объяснил он свою затею. – Она здесь длинная и дождливая. Неохота понапрасну мокнуть, особенно когда клева нет…

– Можно, мы возьмем напрокат вторую лодку? – вылез из-за моей спины Михаил. – Понимаете, нашей девушке очень интересно прокатиться вон на тот островок.

– Не подскажите заодно, как он называется? – присела Сандрин на корточки рядом с чернобородым.

– Остров тот называется Княже, и побывать на нем вам действительно надо, раз уж оказались в этих краях. По-своему он очень знаменит, – выпрямился Болеслав Мартынович, – можно сказать, настоящее историческое место.

– И чем же он так известен? – услышал я свой необычно дрожащий голос. – С ним связана какая-то старинная тайна?

– Верно, – степенно кивнул он в ответ, – и даже несколько. Если хотите, я вас туда сейчас отвезу, а заодно и опробую, как мой навесик будет на ходу держаться.

– Не хотелось бы вас надолго отвлекать… – заюлил Михаил, явно не настроенный видеть на нашем острове сокровищ непрошенного гостя.

Однако особо выбирать не приходилось. Слишком настойчиво отвергать вполне естественную добровольную помощь хозяина дома было и подозрительно, и попросту невежливо. Поэтому, переглянувшись, мы, не сговариваясь, помогли ему столкнуть лодку в воду и привести ее маломощный моторчик в рабочее состояние. Как только двигатель прокашлялся и заработал, наше суденышко на удивление резво помчалось вперед.

На мой взгляд, к острову можно было причалить практически с любой стороны, но Болеслав Мартынович выбрал почему-то тот самый длинный мыс, что вытягивался в сторону востока.

– Там лагунка есть очень удобная, – перехватил он мой удивленный взгляд. – Я ее камнями укрепил, вроде как стеночкой, и теперь там можно стоять даже при сильном ветре. А то, знаете ли, на озере бывают такие мощные волны – только держись!

Повинуясь его уверенной руке, катерок обогнул тянувшуюся по правую руку косу, и компактная громада острова Княже будто надвинулась на нас всей своей могучей массой. Еще пара маневров, и под днищем зашуршала потревоженная металлом галька.

– Вот и прибыли, – первым покинул лодку наш проводник, – прошу следовать за мной.

Он протянул руку Сандрин и, словно истинный джентльмен, помог ей перебраться на большой плоский валун, составлявший основу небольшой рукотворной пристани.

– Может, сразу слазаем на вершину? – указал Михаил на вздымающийся посередине острова остроконечный холм.

– Не имеет смысла, – насмешливо взглянул на него Болеслав Мартынович, – все равно с его верхотуры почти ничего не видно. Заросло все деревьями напрочь! Но до середины горы мы с вами поднимемся, увидите там нечто любопытное.

Сгорая от вполне объяснимого нетерпения, мы принялись карабкаться вверх, цепляясь руками за шершавые стволы сосен. Подъем и в самом деле был недолгим.

– А вот вам и первая загадка, – громко объявил хозяин дома, останавливаясь. – Взгляните-ка вокруг себя. Правда, любопытно?

Мы замерли и начали испуганно озираться. Каждый в душе опасался того, что местной достопримечательностью окажется глубокая яма, вырытая неизвестно когда и неизвестно кем.

– Неужели не замечаете остатки древнего вала? – продолжал тем временем наш деревенский гид.

– Ой, и точно, – захлопала Сандрин в ладоши. – Смотрите, мальчики, здесь точно были устроены какие-то древние сооружения!

– Да, да, – подтвердил и Воркунов, – вроде как дорога шла, а с этой стороны насыпь… сейчас полуобрушенная.

– В позапрошлом году у меня останавливались двое туристов из Литвы, – нервно дернул плечом Болеслав Мартынович, – они-то меня и просветили. Рассказали, что вроде бы аж в шестнадцатом веке здесь стояла деревянная крепость…

– Прямо здесь? – не удержавшись, воскликнул я.

– Именно! И она несколько раз переходила из рук в руки. За нее боролись и литовские князья, и войска Ивана Грозного. Вроде как накрепко данное укрепление захватили русские воеводы, а вот поди ж ты – все же не удержали его. С тех пор здесь царят полное запустение и тишина. Только вот любители путешествий сюда наведываются да изредка – досужие кладоискатели…

– Кладоискатели? – воскликнули мы дружным хором.

– Да, – утвердительно кивнул головой Болеслав Мартынович. – Я лично с такими чудаками пару раз встречался.

– И что же они тут ищут? – надтреснутым от волнения голосом поинтересовался Михаил.

– Вот уж не знаю. Но бродили здесь с такими приборами… куда там!

– И как же, интересно, выглядели эти приборы? – не отставал от него не на шутку встревоженный Воркунов.

– Дак как… – растерянно поводил Болеслав руками в воздухе, – примерно как обеденные тарелки на палке от тяпки. Вот они ими и мотали, прямо по земле траву стригли. Туда-сюда, туда-сюда…

– И что же, – поинтересовалась Сандрин, – находили что-нибудь?

– Ой, – презрительно сморщился Болеслав Мартынович, отчего его борода встала почти торчком, – мелочь всякую, мусор. Гвоздиков, крестиков, пуль круглых откопали аж целую дюжину!… А уж когда пару монет под конец нашли, так радости было, словно мешок золота обнаружили. По мне, баловство все это, игрушки…

Наша экскурсия тем временем продолжилась. Несколько впереди шагал чернобородый, оживленно беседуя о чем-то с француженкой, мы же с Михаилом намеренно отстали от них на два десятка шагов.

– Ты бы, браток, – показал я ему глазами на извлеченный из кармана компас, – спустился малость ниже, а? Как раз южная сторона острова. Камень с меткой должен быть где-то там.

– Нет, сейчас не пойду, – прошипел он в ответ, – не стоит привлекать к себе его внимание. Приедем обратно, а потом улучим момент и сплаваем сюда специально. Что тут плыть-то, всего десяток минут, можно даже без лодки. Сунем одежду в полиэтиленовый мешок и…

– Господа, да что же вы отстали? – оглянулась Сандрин. – Болеслав Мартынович так интересно рассказывает…

– Да мы так, – улыбнулся я в ответ, – заболтались о своем, о девичьем…

Вскоре мы обогнули центральный холм и менее чем через полчаса оказались там же, откуда и начали свою экскурсию.

– Почему здесь никто не живет? – полюбопытствовал Михаил во время посадки в лодку. – Местечко здесь вроде довольно уютное…

– Видимо, страшно тут жить-то, – услышали мы в ответ. – Видать, души убиенных воинов до сих пор не успокоились. К тому же и чистой воды здесь нет. А в озере она не всегда для питья пригодная.

***

Обратный путь прошел в молчании, и обсуждение создавшейся ситуации мы провели, лишь вернувшись обратно на материк. Первой начала Сандрин, усевшись на ствол сильно накренившейся ивы.

– Какие сложились впечатления? – кивнула она в сторону недалекого острова.

– По всем статьям, – подвел я итог нашему краткому путешествию, – данный остров идеально подходит под описание Владимира Ивицкого: «Кругом вода…» Помните строки с портрета? Да и расположен остров к северо-востоку от Дрисвяты… К тому же и название его сильно подходит по звучанию: «Везти для князя» – «Княжи»! Согласитесь, очень похоже звучит?!

– И расстояние между тем местом, где клад был зарыт первоначально, и Езерищем примерно двести километров, – вставил Михаил. – И остатки старой крепости налицо, все видели. Думается, здесь таких крепостей на всю Беларусь – раз, два и обчелся.

– Совпадений много, что и говорить, – сверкнула странно расширившимися глазами Сандрин. – Но теперь надо отыскать самую важную примету – камень со следом от удара пушечного ядра. Тут придется немало побегать.

– Все же я туда поплыву, – решительно заявил Воркунов, едва мы убедили сами себя, что место повторного захоронения золотого клада найдено нами точно. – Вы отвлечете нашего Карабаса какими-нибудь байками, а я махну вплавь через протоку. Собственно говоря, обойти нужно не такое уж и большое пространство. Метров триста в длину да двести в ширину, не больше.

– Но ты видел, какие там теперь заросли? – поинтересовался я.

– И что с того? – отмахнулся он. – Просто придется более тщательно все осмотреть. Не думаю, что крупных валунов там было более десятка.

С этим решением мы и вернулись к дому, где наши планы, увы, в одночасье подверглись значительным коррективам. Подойдя к крыльцу, мы скорее услышали, нежели увидели, что у нашего хозяина гости. Вернее, гостья была одна, но шуму она производила больше, чем взвод солдат. Коренастая темноволосая женщина в косо повязанном белом платке энергично жестикулировала в такт своим не менее энергичным словам. Причем плохо закрепленные стекла веранды радостно дребезжали при каждой ее тираде. Мы деликатно остановились неподалеку, сделав вид, что ничего такого экстраординарного не видим и не слышим. К счастью, более чем оживленный диалог вскоре завершился. Громко хлопнув дверью, женщина спустилась со ступенек и, окинув нас недоброжелательным взглядом, двинулась по направлению к Местечкам. Не успели мы подойти к дому, как на порог торопливо выскочил и сам Болеслав Мартынович. В руке он держал что-то похожее на небольшой фанерный чемодан, а через плечо у него была перекинута полотняная куртка.

– Справляйтесь здесь пока сами, – с явным сожалением в голосе произнес он. – Боюсь, вернусь только к ужину…

С этими словами он быстрым шагом двинулся в ту же сторону, что и ушедшая минуту назад женщина.

– Вот это удачный поворот, – первым подал голос Воркунов, – все складывается прямо как по заказу. Пойдем, Саня, – дернул он меня за руку, – перевернем вторую лодку и столкнем в воду. Наверное, не будет большой беды, если в отсутствие хозяина мы на ней немного прокатимся?

– Лучше этого не делать, – осадил я его порыв. – Мало кто любит, когда его вещами пользуются без спроса.

– Слушай, а может быть, на остров вообще можно перебраться просто по дну? – не унимался Воркунов.

мы стояли на берегу, я видел этакую желтоватую полосу, тянущуюся от берега к острову. У меня сложилось впечатление, что там довольно мелко.

– А вдруг там трясина? – попытался я его остановить.

– Все равно пойду, – решительно объявил Михаил, торопливо поднимаясь на веранду. – Возьму сейчас полотенце, пару бутербродов и пойду.

– Воды с собой не забудь взять, – крикнул я ему вслед. – Пить из озера категорически не советую.

Через пятнадцать минут мой друг умчался искать заветный валун, а мы с Сандрин взялись за приготовление обеда, поскольку время было уже к часу и голод начал напоминать о себе довольно настойчиво. Особенных разносолов готовить мы не собирались, тем более что в нашем распоряжении имелся очень ограниченный набор продуктов. Собираясь в поход, мы захватили лишь несколько упаковок сухих супов да десяток банок с различными консервами.

– Думаю, – категорически заявила Сандрин, презрительным взглядом окинув наши убогие запасы, – не будет особого криминала, если мы выкопаем на огороде несколько картофелин и прихватим немного зелени из теплицы. Как ты полагаешь, – повернулась она ко мне, – наш домовладелец не будет слишком возражать против такого самоуправства?

– Не бери в голову, – отмахнулся я, – на территории бывшего СССР на этот счет существуют несколько иные воззрения, нежели на вашем Западе. Тем более что хозяин и сам обещал обеспечить нас питанием. Значит, все, что мы здесь найдем, уже как бы заранее оплачено.

– Тогда за дело, – скомандовала девушка, и я безропотно отправился во двор искать лопату. Через пятнадцать минут мы уже мыли и чистили дары огорода в большом эмалированном тазу, поливая их водой из установленного на веранде умывальника.

– Нет, все же очень странный наш хозяин, – внезапно нахмурилась Сандрин.

– Ну чем он тебе опять не угодил? – отозвался я, срезая ножом ботву с большой свеклы. – Мужик как мужик. Нормальный, работящий. Вон как тут все содержит! Попробуй-ка сама с таким хозяйством управиться. И две свиньи у него, и коза, и кур десятка два – не меньше… Сад, огород, теплица, дом такой здоровенный… Ё-к-л-м-н, а он еще успевает и ловлей рыбы промышлять, и лодки свои чинить, и вроде даже какой-то общественной деятельностью заниматься! Та горластая тетка не зря сюда прилетала – видно, в деревне что-то полетело, вот она и прискакала звать его на подмогу.

– Полетело? – удивленно переспросила Сандрин. – Куда полетело? Что означает такое странное выражение?

– В смысле, сломалось, – пояснил я, – вышло из строя.

– А, поняла… Но все равно наш хозяин какой-то не такой.

– Скажи конкретнее, – принялся я за чистку картошки.

– Например, – на секунду задумалась Сандрин, – он сказал, что его жена куда-то уехала. А у меня складывается впечатление, что никакой жены у него вообще нет!

– Это почему?

– Да вот даже зубная щетка на умывальнике – и то всего одна!

– Щетка не показатель… Может, она ее с собой увезла.

– Но так ведь должно быть что-то еще, обязательно, – встряхнула рассыпавшимися волосами Сандрин. – Вот у меня, например, в ванной – одних шампуней пять наименований! Плюс лосьоны, дезодоранты, кремы всякие…

– Погоди, не гони, – остановил я ее. – Тоже мне, сравнила! Какая жизнь здесь, а какая в Париже?! Это как море и земля, совершенно все иное! Нет, голубушка, ты сильно ошибаешься, если думаешь, что мы тут живем так же, как весь мир. Увы!

– И все равно, – продолжала упрямо настаивать на своем Сандрин, – женщиной здесь даже и не пахнет.

– Если бы можно было попасть в жилое помещение хозяина дома, – возразил я, – то наверняка нашлись бы доказательства ее существования. Ну, там, одежда в шкафу, всяческие чисто женские прибамбасы по углам на вешалках…

– Так пойдем, посмотрим.

– Как пойти? – развел я руками. – Дверь все время заперта.

– Странно здесь все, – нахмурилась Сандрин. – Ты вот говоришь, что у хозяина заперто, но ведь не заметно, чтобы он возился с ключами.

– И слышно ни разу не было, – согласился я, – хотя ключи всегда громко бренчат…

Забыв про овощи, мы не сговариваясь бросились в сени.

– Смотри, – подергал я за массивную латунную ручку, – заперто!

Сандрин тоже протянула руку, чтобы помочь мне, но дверь даже не шелохнулась. Видимость в полутемном предбаннике была скверной, и я вынул из кармана коробок спичек. Вспыхнувший огонек осветил замочную скважину, и сразу стало очевидно, что она… чисто бутафорская. Во всяком случае, сквозь фигурную прорезь в металлической накладке просвечивало лишь потемневшее от времени дерево.

– На чем же тогда держится дверь? – прошептала Сандрин, непроизвольно прижимаясь к моему плечу.

– Ну не на магнитах же, надеюсь! Посвети, – передал я ей коробок, – я еще раз подергаю.

Скоро выяснилась интересная подробность: верхняя часть дверного полотна отходила от косяка несколько более, нежели внизу.

– Что-то держит дверь именно там, внизу, – присел я на корточки, – но это явно не замок.

Спички закончились у нас прежде, чем мы разгадали загадку, и пришлось идти на сеновал за фонариком. С более мощным источником света дело пошло успешнее. Довольно скоро моя спутница обратила внимание на одну из досок, которыми был обшит весь предбанник.

– Посмотри, Александр, – погладила она стену пальцами, – здесь дощечка как будто покрыта лаком!

– И вовсе не лаком, – присел я рядом с ней, – просто отполировалась от частых прикосновений. Вроде как эта ручка, – постучал я по латунной трубке на двери. – На руках всегда остается мельчайшая пыль, и со временем она как бы шлифует все, за что постоянно хватаешься.

– Но за что хвататься здесь? – удивилась девушка. – Здесь нет ни ручки, ни кнопки, ничего вообще нет!

– Погоди, погоди, – возбужденно вскочил я. – Если стоять вот так, словно собираешься открыть дверь, то… отполированное место находится как раз на уровне моего колена. Нажмем?

– Нажмем! – решительно поддержала меня Сандрин. Я с силой надавил коленом на подозрительную доску, и

дверь в жилой отсек дома распахнулась без малейших усилий. Путь был свободен, но мы почему-то замешкались. Через минуту, усилием воли преодолев внутреннюю робость, я все же сделал шаг вперед. Эта часть дома тоже была довольно необычна. Она разделялась как бы на два пространства: одно представляло собой нечто вроде гостиной с массивным камином в углу, второе же – то, что поменьше, – отделяясь от смежного помещения темно-красной драпировкой, прикрывающей полукруглый дверной проем.

– Ты посмотри здесь, – почему-то шепотом произнес я, – а «спальню» я возьму на себя.

Наш наглый и, по сути, незаконный обыск продолжался недолго. Через пятнадцать минут мы, словно ошпаренные коты, выскочили обратно, и хорошо смазанная дверь мягко захлопнулась за нашими спинами. Вернувшись затем на сеновал, мы, то и дело перебивая друг друга, принялись делиться впечатлениями.

– В шкафу у него я обнаружила одну юбку, – сообщила Сандрин, – но ей уже сто лет, не иначе! Наверняка она осталась от предыдущих жильцов.

– Зато я отыскал нечто совершенно поразительное, -. перехватил я инициативу.

– Что?

– Паспорт! Причем вовсе не современный белорусский, как можно было бы представить, а старый, еще советского образца.

– И что же в нем такого поразительного?

– Да то, что на самом деле нашего чернобородого хозяина зовут… – сделал я эффектную паузу, – Виру… Болеслав Мартэнович! То есть на самом деле его отца звали вовсе не Мартын, а Мартэн! Имя, согласись, явно французское, а фамилия и подавно говорит сама за себя. В общем, я хочу сказать, что твои подозрения обретают вещественные доказательства!

Я хотел добавить что-то еще, но вдруг в памяти моей словно вспыхнули прощальные слова той женщины, что угощала нас молоком в Езерищах, не воспринятые нами в тот момент всерьез: «Только у бирюка не останавливайтесь».

– Бирюк… – невольно прошептал я. – А ведь слово «бирюк» по произношению очень похоже на Биру.

– Что такое «бирюк»?

– Старинное название угрюмого и одинокого человека, – неуверенно пробормотал я, – или что-то вроде того. Подобный персонаж описан еще Тургеневым… Но та женщина с молоком говорила, видимо, не в переносном смысле… Она старалась скопировать звучание фамилии нашего хозяина! «Биру» – «бирюк»… Правда, очень похоже?

– Не улавливаю причины твоего беспокойства, – удивленно приподняла брови девушка. – Что тебя, собственно, удивляет? Биру, ну и что?…

– Если «бирюк» всего лишь несколько искаженное произношение фамилии Биру и если учесть, что наш домовладелец и в самом деле живет в одиночестве, то выходит, что именно у него нам и не рекомендовали останавливаться!

– Беда невелика, – успокаивающе погладила меня Сандрин по плечу, – нас все же трое, и к тому же Болеслав вроде не проявляет по отношению к нам агрессивности…

– Я бы все же сходил в Езерище и поинтересовался у той тетки, кого именно она имела в виду. А ты могла бы пойти со мной и с почты дать телеграфный запрос своим коллегам из Госархива по поводу нашего хозяина. Вдруг да вылезет его столь нерядовая фамилия в каком-нибудь деле?

– Это не так просто осуществить, – озабоченно поджала губы девушка, – да и времени на это уйдет как минимум неделя. Мы здесь столько не задержимся. Почему-то я уверена, что твой друг отыщет приметный камень уже сегодня. Давай лучше вернемся к приготовлению обеда. Не будем создавать атмосферу подозрительности и излишнего недоверия. Будем вести себя так, как вели до этого. В конце концов, нет ничего странного в том, что нашего хозяина зовут… черт, уже забыла, как… Ведь не он сам выбрал себе имя, ему дали его родители.

Возразить, по существу, было нечего, и наш разговор на эту достаточно щекотливую тему прекратился сам собой. Примерно час мы потратили на приготовление борща и тушеной картошки с мясом, а Воркунов все не появлялся. Мы успели поесть и помыть посуду, после чего Сандрин заскучала и отправилась на сеновал. Я же остался ждать друга у очага, в котором разложил небольшой костерок. Шаги приятеля зазвучали на ступеньках веранды только около четырех.

– Ну как, – бросился я ему навстречу, – отыскал?

– Как бы не так! – раздраженно швырнул Михаил мокрое полотенце на спинку одного из стульев. – Ничего похожего не обнаружил. Только все ноги посбивал на этих чертовых буреломах! Гадство. Йода у нас случайно нет?

– А ты со всех сторон встречающиеся камни осматривал? – подсел я к нему.

– Да вроде бы со всех… Все тамошние булыжники практически одинаковы по цвету, и, к несчастью, их оказалось достаточно много. Похоже, их кто-то специально перетащил в определенные места. Во всяком случае, у меня создалось впечатление, что в одних местах камней много, просто уйма, а в других… вообще ни одного.

– Тогда тухлы наши дела, – спохватился я, пододвигая ему тарелку с супом. – Но ничего. Отдохни, покушай, потом подумаем, как действовать дальше.

Михаил жадно принялся за еду, а я смотрел на него и думал, как сильно меняет человека неудача. Еще несколько часов назад он был полон энтузиазма, не находил себе места от неуемного желания начать поиски. А теперь передо мной сидел поникший, измученный человек, механически пережевывающий предложенную ему пищу. Чтобы как-то развеять его мрачные думы, я принялся рассказывать о результатах наших поисков. Однако добился прямо противоположного результата. Воркунов еще больше помрачнел и с раздражением отодвинул тарелку в сторону.

– Ты что, – обратился он в мою сторону, – считаешь, что этот, как его там, пан Болек-Лелек и в самом деле француз? Ну это уже полный бред! Что французу делать в глухой белорусской провинции? Да еще со столь явным российским прононсом? Это просто дурацкое совпадение. Вспомни историю! Ведь поляки издавна обожали подражать французам.

Они вечно набивались к ним в непрошенные родственники. Это же известно. Ну и почему такого поляка во время войны не могло занести сюда? Запросто могло. И его сыну достались по наследству и дом, и фамилия! Что же тут необычного?

– А не могло случиться так, что его родственники имели какое-то отношение к кассе маршала Удино?

– Хочешь сказать, – издевательски хмыкнул Михаил, – что наш бородач сидит здесь специально и стережет клад своего прапрадедушки?

– Ну-у, пусть не стережет…

– Что же тогда? Если знаешь, где лежит золотишко, то его надо поскорее вытащить и запродать. А сидеть и ждать? Чего?…

– Возможно, – принялся фантазировать я, – его отец знал лишь часть кладоискательской истории. И, соответственно, сын тоже не может добраться до бочонков. К тому же местность была кем-то специально изменена. Ты ведь, кстати сказать, тоже не обнаружил меченый валун!

– Все равно картинки не получается, – замотал головой Михаил. – Тут либо все известно, либо ничего. Мы тоже ничего толком не знали, пока вы с Сандрин не обнаружили альбом Анны Николаевны. Но если бы кто-то добрался до этого рисунка раньше, то просто-напросто унес бы его с собой. И вам бы с этой тощей француженкой ничего не досталось…

Хлопнула дверь, и в помещение кухни поднялась Сандрин.

– Как вам наш суптчик? – подсела она ближе к Михаилу. – И как прошли поиски?

– Суп вполне приличный* – искоса зыркнул он на нее, – а поиски пока не дали результата. Про камень можешь даже и не спрашивать, мне он не попался.

– Завтра пойдем искать все вместе, – решительно вздернула та подбородок, – прямо с утра.

– Только надо взять с собой длинную веревку, – несколько оживился от ее присутствия Воркунов. – Без нее невозможно маркировать проверенное пространство, – пояснил он в ответ на наши непонимающие взгляды, – а иначе начинаешь путаться в трех соснах.

– Разве там только три сосны? – удивленно переспросила Сандрин.

– Это выражение такое, – пояснил я, – чисто российское. Определенный намек на трудность в ориентировке где-либо.

– О, это прямо про меня сказано, – смущенно улыбнулась девушка. – Я только в городе и умею ориентироваться. Так что вы завтра за мной присматривайте, иначе мигом потеряюсь.

– Ничего, на острове ты точно не заблудишься, – успокоительно потрепал я ее за плечо. – Если увидишь воду, тут же поворачивай в обратную сторону.

Глава двадцать вторая

В ДВУХ ШАГАХ ОТ БОЧОНКОВ

Вечером было решено отдохнуть и прогуляться по окрестностям. В половине шестого мы покинули дом и, добросовестно изображая отдыхающих, двинулись по направлению к деревне. Все же нужно было хотя бы приблизительно ознакомиться с местами, где мы оказались. Но сама деревня Местечко нас откровенно разочаровала. Только разноцветная красота осенней природы скрашивала впечатление от этого крайне убогого и словно бы всеми забытого места. Старые деревянные домишки, равно как и ограждавшие их покосившиеся заборы, однозначно указывали на то, что ее жители давно махнули рукой на собственную судьбу.

Дойдя до конца дороги, мы свернули налево, в направлении подходящего с восточной стороны перелеска. Постепенно извилистый проселок увел нас от обжитых мест в совершенно глухую местность. Солнце подсвечивало нас сзади, и мы медленно брели по песку, наступая на свои постоянно удлиняющиеся тени. Сандрин, как бы давая понять, что мы есть нечто целое, взяла нас под руки, связав тем самым в одну внешне дружную компанию.

– Что будем делать, если и завтра ничего не найдем? – не выдержав долгого молчания, поинтересовался Воркунов. – Поедем домой или будем искать до победного конца?

– Если не найдем, то действительно придется сматывать удочки, – неохотно подтвердил я.

если найдем, – подзадорила нас Сандрин, – тоже смотаем?

– Еще чего! – мигом взбодрился Михаил. – Непременно попробуем откопать и вывезти!

– Вы же хвалились, что у вас есть какой-то прибор для поисков металла, – повернулась теперь Сандрин в мою сторону. – Что же вы не взяли его с собой? И как же теперь вести поиски без него?

– В принципе, мы планировали его захватить, – бросил я уничтожающий взгляд на конфузливо отвернувшегося Михаила. – Но, видишь ли, дело в том, что он очень громоздкий. С такой штукой мы сразу же обозначили бы свои намерения. А привлекать к себе внимание вовсе не входило в наши планы. Так что мы посоветовались и посчитали его присутствие излишним.

– Во всяком случае, на первом этапе, – как ни в чем ни бывало, вставил Воркунов. – Если же по подсказке с портрета нам ничего откопать не удастся, то тогда мы, конечно… привезем его… в следующий раз…

– Но надеюсь, – постарался я перехватить нить столь неприятной беседы, -мы и так разберемся. Лишь бы тот камень найти поскорее…

– Надо решить, как потом все найденное повезем, – озабоченно проговорил Михаил. – Все же полтораста килограммов – вес очень солидный. Если загрузим монеты в маленькую двухвесельную лодку и вдобавок сядем в нее сами, то она попросту пойдет на дно!

– Зачем же грузить сразу все? – удивилась Сандрин, до этого момента вроде бы совершенно беззаботно помахивавшая сорванной веточкой. – Не проще ли перевезти их на берег понемногу, частями?

– Частями – это, конечно, хорошо, – досадливо сморщился Воркунов, – да только тут есть одна маленькая неувязка. Представляете, если мы завтра притащим с прогулки небольшой такой мешочек золота килограммов этак на тридцать? Да через час на острове будет уже не протолкнуться от доморощенных старателей. Нет, так глупо мы действовать не будем. Копать будем только ночью! Встанем часа в два и поплывем на Княже сразу на двух лодках. Сами в весельную сядем, а казанку привяжем сзади. Она у нас будет играть роль грузового прицепа. До пяти утра мы должны все выкопать и перенести в нее до последней монетки.

– А что будем делать дальше? – поинтересовалась Сандрин. – После того как выкопаем и погрузим?

– Дальше все просто. Наляжем на весла и будем спешно перебираться на противоположную сторону озера, в Россию. Поскольку сам остров расположен на территории Белоруссии, то на его территории до сих пор действует местное отделение КГБ! Связываться с подобной организацией мне как-то неохота. Так что единственное условие благополучно завершить нашу эпопею – это до рассвета успеть переплыть на российскую сторону и разгрузиться там. – Тут Михаил, будто поперхнувшись, гулко стукнул себя кулаком по лбу и словно подкошенный рухнул на траву.

– Что с тобой, Михайло? – бросился я к нему.

– Я полный идиот, – промычал он в ответ, награждая себя нешуточными тумаками. – И надо же было мне, тупице, так бездарно промахнуться!

– Да объяснись же, наконец, – потребовал я. – Ты что, кошелек свой потерял, коль так убиваешься?

– Аи, – сокрушенно простонал Воркунов, переваливаясь на колени, – ведь все же у меня было! Но если Господь хочет наказать человека, он лишает его ума.

С этими словами он торопливо вытащил из заднего кармана брюк небольшой листочек бумаги и принялся его разворачивать. Мы заинтересованно склонились над ним. И как только он развернул его полностью, вздох удивления вырвался из наших уст: мы увидели полный текст стихотворения, скопированного мною с рамки портрета в Браславе.

– Специально сделал еще одну копию, – виновато потупил взор Воркунов, – на всякий случай. Ну что бы мне его достать прямо на острове и прочитать еще разок? – вновь стукнул он себя по макушке. – Здесь же четко написано, для полных придурков вроде меня, – ткнул он пальцем в середину столбца:

– Ты видишь камень на пригорке? И след от тяжкого ядра?

Не мешкай боле, вот она!

– Могила рыцаря д'Ора, – дружным хором закончили мы.

– На пригорке!!! – со страдальческим выражением на лице повторил Воркунов. – На пригорке, черт меня дери, а не где-либо еще! Я как идиот бегал, высунув язык, по всему острову, когда надо было сразу идти прямо на прибрежный бугор и искать только там.

– И где же находится этот холмик? – поинтересовалась Сандрин. – Кто-нибудь из вас видел там нечто подобное?

– Где, где, – все еще раздраженно буркнул в ответ Михаил, – на том самом полуострове, что на южной стороне. Я-то, грешным делом, решил, что след от ядра мог быть только вблизи крепости… ну, там, где из пушек стреляли. И на южный полуостров даже не ходил.

– А на самом деле золото наверняка прятали ближе к воде, – подхватил я его мысль. – У того, кто его повторно закапывал, была все та же проблема. Выкапывание ямы и переноска монет наверняка заняли много времени, а он был один и тоже хотел управиться, допустим, до рассвета.

– Конечно! – энергично поддержала меня Сандрин. – Ведь тому человеку, кто прятал золото, пришлось бы ходить не менее двадцати раз с достаточно увесистым грузом, прежде чем он смог перенести все в заранее выкопанную яму. Можно с уверенностью сказать, что у него на эту работу ушла вся ночь.

– У нас должно уйти гораздо меньше, – Михаил убрал листочек в карман и бодро вскочил на ноги. – Ведь мало того, что предстоит раскопать приличную яму и перетащить все монеты в лодки, так нам еще и грести придется не менее часа! По моему разумению, на белорусский берег возвращаться будет нельзя, придется плыть на российскую сторону…

Вскоре дорогу нам преградила довольно шустрая речка, и мы поняли, что перед нами Дубровка.

– Ну что, давайте действительно половим лягушек? – нарочито скучным голосом спросила девушка, окидывая взглядом плотную стену пожелтевшего камыша.

Затем она скосила глаза и как бы в шутку подтолкнула бедром озабоченно насупленного Михаила.

– Не смешно, – замотал тот головой, поскольку был полностью погружен в свои размышления. – На кой черт нам лягушки? Жарить их, что ли? Так мы не французы, чтобы такую мерзость есть!

Сандрин обиженно отвернулась и остановилась, повернувшись к нам спиной.

– Не груби, Михайло, – слегка ткнул я Воркунова кулаком под ребра. – Понятно, что настроение у тебя не из лучших, но наша "гостья здесь при чем? Она просто хотела напомнить, что мы совершенно ничего не делаем для того, чтобы поддержать наш имидж научных работников.

– Какой еще имидж? – еще более раздраженно отозвался Михаил, подходя к самой воде. – Перед кем нам тут выкаблучиваться? Перед этим… опять забыл, как его зовут… Самсоновичем? Да он обычный деревенский мужик. Ну, живет в необычном доме. И что с того? В Москве вон какие замысловатые дома начали строить, полный отпад! Ладно, – взмахнул он рукой, – пошли обратно. Ляжем сегодня пораньше, а завтра поднимемся, как только взойдет солнце.

***

Будильник в моих часах пропищал свою незатейливую мелодию, и мои уши его услышали, но вот тело желания подняться не выразило. Однако будильник все пищал и пищал, и пришлось как-то реагировать на его нудное жужжание. Слева протяжно вздохнул Михаил, справа завозилась Сандрин.

– Выключите кто-нибудь эту пищалку! – жалобно попросила она. – И без нее голова болит.

– И вправду, – поддержал ее Михаил, – затылок ноет. Но… – закряхтел он, сползая на дощатый пол, – нас ждут великие дела. Подъем, друзья, подъем, время не ждет.

Когда мы, зевая и потягиваясь, выбрались на кухню, хозяин дома уже ждал нас.

– О, да вы сегодня прямо ни свет ни заря… – поприветствовал он нас. – Макароны будете?

– Пожалуй, – протиснулся к плите Михаил, страдальчески прижимая ладонь к правому виску.

Он с сомнением понюхал содержимое кастрюли, после чего повернулся в нашу сторону:

– Братцы, хотите, я вам эти макароны с яйцами поджарю?

– Как вы можете что-то есть с утра? – сморщившись, отвернулась Сандрин. – Я бы выпила только кофе. И, если можно, дайте какое-нибудь средство от головной боли.

Какое-то время мы потратили на поиски спасительной таблетки, после чего наша спутница несколько ожила и, облокотившись на стол, обратилась к Болеславу Мартыновичу, активно доскребающему вилкой свою порцию.

– Вы, случайно, сегодня на весельной лодке никуда не собираетесь?

– Нет, – мотнул тот головой, – сегодня в саду полно работы. А что?

– Можно, ребята немножко покатают меня по озеру? Надеюсь, такая прогулка развеет мои болячки.

– А покатайтесь, – дружелюбно осклабился тот, – дело хорошее. Только далеко не заплывайте.

– Что так? – поинтересовался Михаил, ловко раскладывающий свою стряпню по тарелкам.

– Погода меняется, – вздернул ложку вверх хозяин дома. – Ветер с севера подул, значит, к обеду надует сильную волну.

– Мы недалеко, – пообещал Михаил, для убедительности прижав руку к сердцу. – Так, покрутимся часочек между островками, и назад.

Когда мы вышли из дома, низко несущиеся облачка показали нам, что стоит поторопиться. Еще вчера светлая и безмятежная поверхность озера потемнела и покрылась довольно крупной рябью. Но отступать от своих авантюрных замыслов мы не собирались. Кладоискательская лихорадка завладела нами всецело, едва мы спустили лодку на воду. Я взялся за весла, Сандрин села на переднюю банку, а Воркунов уселся на кормовую скамеечку и принялся с видом бывалого моремана подавать мне команды, каким веслом грести, а каким табанить. Но и без него было предельно ясно, куда править. И через десять минут мы уже вытаскивали лодку на оконечности длинного полуострова, вытягивающегося из массива острова Княже, словно наконечник громадного копья.

– Если судить по содержанию «поэмы», то наш опорный ориентир – большой валун – должен стоять где-то там, – показал я в сторону невысокого бугра, вспученного примерно посреди полуострова, метрах в семидесяти от нас.

Забыв о всякой осторожности и даже минимальной сдержанности, мы помчались к нему наперегонки, едва покинув борт лодки. Но небольшой аккуратно очерченный холмик, частично заросший невысокими кустиками ольхи, нас разочаровал. Не только массивного валуна с характерной круглой отметиной, – на его приплюснутой вершине не было вообще ни одного камня! Ни большого, ни маленького. Это был шок. Некоторое время мы бестолково метались из стороны в сторону, но скоро Сандрин решительно прекратила это безумство, цепко ухватив нас за руки.

– Хватит бегать зайцами, господа, – усадила она нас, словно двух провинившихся дошколят, на островок пожухлой травы, – давайте лучше думать.

– Что тут думать? – отмахнулся я от нее. – И так ясно, что наш камень отсюда кто-то утащил. И как теперь быть? Явно нужен прибор, а его у нас нет…

– Не вижу в том особой проблемы, – мягким движением ладони остановила она поток рвущихся из меня слов. – Давайте прежде всего внимательно осмотрим само это место. Возможно, нам удастся выявить точку, где Меченый камень лежал ранее. Наверняка это был очень массивный обломок скалы, и след от его пребывания должен сохраниться…

– Эврика! – решительно вскочил с места Михаил. – И как я сам до этого не додумался?! Это же проще простого! Ложитесь животами на землю, все сами увидите!

Мы с Сандрин удивленно переглянулись, но возражать не стали, а просто последовали за ним, хотя и не столь решительно. Воркунов же встал на четвереньки и, словно охотничий пес, принялся ползать по бугру. Причем делал это он с таким азартом, что и мы недолго думая присоединились к нему. И минут через двадцать, трудолюбиво избороздив животами земляной горбик вдоль и поперек, пришли к общему мнению, что на этом месте, скорее всего, могли располагаться только два крупных валуна. Об этом говорили именно две довольно хорошо сохранившиеся в глинистой почве вмятины. И теперь можно было с определенной степенью уверенности утверждать, что именно в какой-то одной из них прежде и находился массивный валун с характерной отметиной.

Воткнув в каждое подозрительное место по крупной ветке в качестве своеобразного ориентира, мы отошли чуть в сторону и принялись любоваться делами своих рук.

– Так, – деловито заявила Сандрин, – а теперь нужно от каждой палки отсчитать сколько-то там шагов. Причем точно на запад, – добавила она строго.

– Михайло, – толкнул я задумавшегося друга, – сколько саженей следует отсчитать?

– По-моему, три, – он полез в карман брюк, но наружу его ладонь выбралась пустой.

– Что за черт? – торопливо полез он в другой карман. – Куда-то моя бумажка делась, – сокрушенно сообщил он через пару минут. – Но я и так все помню, наизусть выучил:

«От круглой метки три сажени На запад строго ты пройди,

И вот оно – пригни колени, Награду тайную прими!»

– Сажень… – наморщила лобик Сандрин, – помнится, этим словом в России обозначали какую-то очень старую меру длины. Кто знает, сколько это будет, если перевести в современные метры?

– Что-то около двух? – вопросительно посмотрел на меня Михаил. – Во всяком случае, мне так кажется.

– Три шага, – припомнил я чью-то фразу из далекого деревенского детства. – Три обычных шага без напряжения – это и будет простая сажень. Косая же сажень вообще достигает трех метров.

– Тогда пошли скорее, – ретиво бросился Михаил к ближайшей вешке. – Раз, два, три… – принялся считать он, не отрывая взгляда от компаса.

После его прохода по тому же маршруту прогулялся и я. Для порядка изрядно поспорив относительно длины шагов, мы наконец-то пришли к общему знаменателю и установили еще две деревянные вешки. Именно они должны были символизировать те самые точки, в которых следовало проводить раскопки.

– Сейчас помру, – неожиданно заявил Воркунов, нервно бегая от одной ветки к другой. – До вечера еще так далеко, а покопать хочется уже сейчас! Как представишь себе то, что там лежит, – потыкал он указательным пальцем себе под ноги, – просто зуд в ладонях начинается!

– Если зуд в руках унять непросто, – скаламбурил я, – лучше взяться бы за весла. Давайте и в самом деле поплаваем вокруг острова, ведь мы все же покататься собрались, а не погулять. Заодно и прикинем, как действовать далее.

Вернувшись к шлюпке, мы вначале посадили в нее необычайно оживленную француженку, после чего уселись сами. Теперь за весла взялся Михаил, я же развалился на корме, пряча лицо от летящих в лицо брызг.

– Сандрин, – вскоре повернулся Воркунов к девушке, – куда думаешь потратить свою часть золота?

– Я? – почти испуганно встрепенулась та, отводя в сторону залепившие ее лицо волосы.

– Ну конечно, тм! Ведь откопаем же мы его в конце концов! И до этого радостного момента остались буквально счи-таные часы. Так что пора бы и определиться.

– Даже не думала, – повернула француженка голову в сторону удаляющегося от нас острова. – До настоящего момента я вообще относилась ко всей этой истории, как к некоему чисто теоретическому расследованию. Знаете, – подалась она вперед, – сейчас очень моден жанр исторической киножурналистики. Создаются целые телевизионные сериалы, в которых историк проходит весь путь того или иного исторического героя. Например, Александра Македонского или Наполеона. Зрителям показывают места сражений, рассказывают о всевозможных перипетиях участников событий, дают исторические справки.

– Ты хочешь сказать, что на нашем примере мысленно обкатываешь подобный проект? – удивился я.

– Примерно так, – легко согласилась она. – У меня давно такая мысль в голове присутствует. А что касается золота… Как, интересно, я протащу его через таможню в аэропорту? Не говоря уж о нескольких килограммах монет, прекрасно просвечиваемых таможенными радарами? Страшно подумать! Вывезти домой даже небольшую горсть монет будет крайне затруднительно. Так что не знаю, как вы, а я о материальной составляющей нашего путешествия думаю крайне мало. Сама мысль… само воспоминание о таком экстраординарном событии в жизни и без того способно воодушевлять потом многие годы.

– Не хочешь ли ты сказать, что отказываешься от своей трети? – живо поинтересовался Михаил, разом прекращая грести.

– Г-м-м, – скромно потупила взор Сандрин. – Вообще-то у меня нет… э-э, склонности делить, как это по-русски, медвежью шкуру на куски. Но уж раз разговор повернул в этом направлении, давайте проясним позиции. Согласитесь, что изначально это золото принадлежало все же Франции.

– Та-а-к, – напряженно протянул Воркунов, вновь берясь за отполированные ручки весел, – и что же из этого следует?

– А то, что если клад действительно будет обнаружен, то о нем следовало бы поставить в известность не только власти Белоруссии, но и посольство Франции в этой стране.

– У-у, – разочарованно произнес Михаил, – в таком случае лучше вообще не затевать раскопки.

– Почему же? – удивилась девушка. – Неужели действительно нужно делать раскопки только ночью и тайно? Разве мы не можем положиться на местную службу охраны порядка и сделать все честно, открыто и легально?

Предложение юной француженки оказалось столь неожиданным и настолько не совпадающим с нашими понятиями о том, как именно следует действовать, что, на секунду представив себе, что нас будут охранять белорусские менты, мы невольно захохотали. Насмеявшись вволю, Михаил бросил весла, вытер выступившие слезы кулаком и придвинулся к девушке, явно не понимающей причины нашего бурного веселья.

– Сандрин, милая Сандрин, – по-отечески взял он ее ладонь обеими руками, – ты, конечно, очень неплохо знаешь русский язык, но наших людей не знаешь совершенно. И как только в голову могла прийти мысль о том, что найденным сокровищем можно здесь с кем-то делиться? Господь с тобой! О какой честности ты ведешь речь? Даже просто намекать на такую возможность крайне опасно! Мало того, что не сносить нам головы, так нас еще и закопают в той самой яме, откуда мы достанем монеты. Нет, нет, уж если разговор пошел начистоту, то позволь мне высказаться. Мы с Александром, может быть, и те еще авантюристы, но отнюдь не дураки. Здесь вот в чем дело. Если мы сообщим властям, что нашли некие ценности, то они, прежде чем шевельнуться, потребуют каких-либо доказательств. Есть они у нас на данную минуту? Нет! Ни одной монетки! Следовательно, мы эти доказательства должны как-то добыть, то есть выкопать весь клад целиком.

– И если мы будем копаться здесь днем, – подхватил я его мысль, – то через полчаса сюда сбежите;: вся деревня. А через час на острове будет не протолкнуться от людей с лопатами и кирками. Нас же, как граждан иных государств, попросят быстренько освободить территорию, и хорошо еще, если обойдется без кровопролития и поножовщины.

– Вы это серьезно говорите? – округлила глаза Сандрин.

– Какие могут быть шутки?! Нам совершенно не до смеха! – дружно принялись уверять мы француженку.

– Только ночью и только тайно! – веско добавил Михаил. Он подхватил весла и начал разворачивать натужно заскрипевшую лодку в обратную сторону, обронив: – В противном случае лучше вообще не начинать.

– Ты что, опять к острову гребешь? – удивился я.

– Надо на всякий случай повыдирать наши вешки, – объяснил он свои намерения. – Неровен час, кто-нибудь догадается об их назначении.

– Брось, Миш, – постарался охладить я его пыл. – О чем можно догадаться, увидев торчащие из земли ветки? Да там столько кустов, что на них никто в жизни не обратит внимания. Поплыли лучше в Езерище. Ночью на раскопки идти, а у нас с собой только одна никчемная раскладная лопатка, а мешков вообще ни одного! Не мешало бы заодно прикупить и батарейки для фонарика, а то уж больно ночи сейчас темные.

Так мы и поступили, несмотря на слабые возражения Сандрин, время от времени робко призывавшей нас одуматься и отказаться от столь, по ее мнению, поспешных и непродуманных действий. Но мы были совершенно непреклонны в своем неукротимом желании разбогатеть здесь и сейчас. И нам действительно казалось, что ничего такого необычного в наших действиях нет. Подумаешь, покопаемся пару часиков на территории другого государства! Курица не птица, Белоруссия не заграница. Привыкшие жить в объединенном государстве, мы не могли взять в толк, что где-то могут быть какие-то особые правила. Главное, твердо верили мы, не привлекать к себе внимание властей. Да и вообще, не пойман – не вор!

С этими мыслями мы высадились на окраине поселка Езерище и, оставив Сандрин охранять лодку, скорым шагом направились в сторону железнодорожной станции. С покупкой двух штыковых лопат проблем не возникло. В промтоварном магазине их было несколько разновидностей и, выбрав парочку самых крепких, мы посчитали, что половина дела сделана. Оставалось только найти мешки для затаривания и переноски ожидаемой ночью добычи. Но здесь мы столкнулись с неожиданными трудностями. Ни в одном магазине, ни в одной местной лавке мешки не продавались. Можно было купить всевозможную материю, но вот готовых мешков нигде не оказалось.

– Наверняка в поселке есть швейные машинки, – пробормотал Михаил, скептически переминая пальцами отрез грязно-серой технической ткани. – Если взять этого полотна метра три, из него точно выйдет не менее двадцати небольших мешочков. А нам, собственно, больше и не надо. Золото ведь жутко тяжелое, много объема не занимает.

Особо размышлять было некогда, и примерно половину белорусской наличности мы потратили в промтоварном магазине на приглянувшуюся нам ткань и несколько батареек для фонаря. Сложив покупки в пакет, вышли на улицу.

– Слушай, – повернулся я к Михаилу, – ступай-ка ты к лодке, а то наша парижанка наверняка нас заждалась. И гребите с ней домой, как раз и обед приготовите. А я тем временем поищу здесь мастерицу, которая сошьет мешки. Вернусь пешком, благо дорогу помню.

Мы расстались, и я двинулся по дороге, которую, пока мы были в магазине, успел смочить мелко накрапывающий дождь. Кроме проблемы с изготовлением мешков я намеревался прояснить еще один давно мучающий меня вопрос. Для того и собирался вернуться в дом, где мы в день приезда покупали молоко, и уточнить, почему хозяйка не советовала останавливаться в доме «Бирюка». В качестве же невинного предлога для подобного посещения я как раз и решил выдвинуть версию о необходимости пошива мешков. Мой нехитрый план удался как нельзя лучше. Подойдя к знакомым воротам, я увидел через забор фигуру хозяйки дома, копающейся в огороде.

– Эй, хозяюшка! – помахал я рукой. Женщина подняла голову, и я, заметив, что она смотрит в мою сторону, крикнул чуть громче: – Могу я войти?

Выпрямившись, женщина разрешающе кивнула. Приблизившись, я поздоровался и тут же сделал ей комплимент по поводу давешнего молока, после чего она сразу же признала во мне одного из своих недавних покупателей.

– Но сегодня я уже все продала, – посокрушалась она, – даже самим не осталось, так что заходите завтра.

– Ничего страшного, – понимающе кивнул я, – но у меня есть еще одно дело, с которым, надеюсь, вы могли бы помочь. Не бесплатно, разумеется, – вытащил я из кармана заранее приготовленную купюру в 10 долларов.

Десять долларов для почти любого белоруса были тогда очень приличной суммой. На этом строился мой расчет, и он себя оправдал.

– Что делать-то надо? – торопливо вытерла о фартук руки моя собеседница.

– Работы на час, не больше, – извлек я из пакета только что приобретенный кусок ткани. – Нужно просто сшить несколько мешочков… для образцов. Я бы их выкроил, а вы бы прострочили…

– С этим невестка справится в миг, – бросила женщина быстрый взгляд на зеленоватую купюру. – Проходите в дом, – толкнула она натужно заскрипевшую дверь.

Внутри довольно большой горницы было светло и чисто. Бросалось в глаза обилие белоснежных покрывал, наволочек, салфеточек и занавесочек, которые разом погрузили меня в мир почти забытого деревенского быта.

Вскоре в комнате появилась молоденькая девушка с русой косой, перекинутой через плечо.

– Здравствуйте, – поприветствовала она меня легким наклоном головы. – Меня зовут Анюта. Мария Леонидовна сказала, что вам нужно что-то пошить.

– Да, сделать из этого, – потряс я перед ней тканью, – пару десятков мешочков.

– С завязочками? – уточнила девушка, ощупывая материю.

– Нет, завязки не нужны, – мигом посчитал я возможные трудозатраты. – Мешки самые простые, прямые, незамысловатые.

– Какие размеры? – Анюта перенесла ткань на стоящий у окна стол, ловкими движениями расправила полотно и приложила к нему длинную железную линейку. – Если, как вы просили, сделать выкройку на двадцать сантиметров, – сказала девушка, – то получится ровно двадцать мешочков. Но лучше раскроить ткань на лоскуты по двадцать пять сантиметров.

– Почему? – не понял я причину ее сомнений.

– Если вы собираетесь в них что-то засыпать, – пояснила она, – то горлышко нужно делать чуть шире.

Я, зная, что между кончиками больших и безымянных пальцев как раз двадцать сантиметров, свел пальцы рук вместе, образовав нечто похожее на круг. Действительно, получившаяся окружность показалась мне слишком узкой и неудобной, и я моментально согласился с предложением мастерицы. Девушка удовлетворенно кивнула и, вооружившись куском портновского мела, принялась размечать контуры будущих вместилищ для наполеондоров. Засмотревшись на ее ловкие и уверенные движения, я чуть было не забыл о второй цели своего посещения. И спохватился лишь тогда, когда юная мастерица сняла чехол со швейной машинки и уложила слева от нее пачку подготовленного кроя. Как раз в это время в комнату зашла хозяйка дома.

– Как вы тут справляетесь? – покровительственно положила она натруженную руку на плечо девушки.

– Сейчас прострочу, и готово, – отозвалась та. – Вот только какой шов делать – одинарный или двойной?

– Тройной, если можно, – мигом отозвался я, – чтобы крепче держали.

И почему-то перед моими глазами всплыл наполовину пустой флакон одеколона «Тройной», стоящий у Болеслава Мартыновича на умывальнике.

– Да, э-э, – заторопился я, – Мария Леонидовна, один вопросик прояснить хотел. В прошлый раз вы вскользь упомянули о каком-то «Бирюке»… Предостерегали еще нас, чтоб мы у него на ночлег не останавливались. А о ком, собственно, шла речь?

– Ах, это, – устало опустилась женщина на стул. – Ну конечно, совсем упустила из виду, что вы не местные. А Бирюком мы тут зовем одного нашего электрика. Сам он из Местечка, живет у самого озера, считай, на отшибе. Фамилия у него странная, созвучная слову «бирюк». Биру, или даже Берун, толком не помню.

– Чем же он так плох? – продолжал настаивать я.

– Не сказать, чтоб особенно плох, но больно уж нелюдим. Без надобности берлогу свою не покинет. Однако начитан, не в пример многим. В нашей поселковой библиотеке почти все книги перечитал, и не по разу. Просто само место, где он обосновался, считается нехорошим.

– Оттого, что там был лагерь для военнопленных? – решил показать я свою осведомленность.

– Нет, – покачала головой Мария Леонидовна, – не совсем. Пленные там были во время оккупации. А как вернулись наши войска, там контрразведка быстренько организовала какое-то закрытое поселение для тех, кто добровольно перешел на службу в Красную армию. Дезертиры всякие, проштрафившиеся диверсанты, подозрительные иностранцы всех мастей… Были среди них, конечно, и оккупационные старосты, и казацкие старшины… много всякого темного народа. Кого-то там из них готовили. Может быть, даже натаскивали против бывших хозяев. Там и убийства даже случались, причем не раз. А убитых закапывали прямо на плацу, там, где сейчас Бирючий сад растет. Чтобы, значит, оставшиеся в живых каждый день топтали тела своих бывших сотоварищей и думали… Да и сам дом тоже дурную славу имеет, – добавила она после минутной паузы.

– А именно?

– Дом этот и бараки при нем строили еще при немцах. На работу, разумеется, согнали наших, езерищенских мужиков. И отец мой, Леонид Пантелеймонович, тоже там трудился. Он еще молодым тогда был парнем, в армию-то его не взяли по увечью. Так на той стройке вроде как взрыв произошел, несколько человек погибли. А он спасся только тем, что в тот момент нагнулся за чем-то. Что уж там рвануло, он доподлинно не рассказывал, но, сызмальства помню, вспоминал о том доме крайне неприязненно.

– Но хоть что-нибудь еще он говорил? – уныло поддержал я разговор, уже осознавая, что загадку дома рассказ женщины не раскроет ни на йоту.

– Раз сказал, что в доме есть тайник. Но такой тайник, что, дескать, отыскать его невозможно.

– Почему же?

– Я тоже спрашивала. Отец только смеялся в ответ. Говорил, что, мол, в такое хитрое место проникают всего два раза в жизни. Первый раз при постройке дома, а второй – при его сносе. Вот, собственно, и все, что помню. Все же давненько это было, когда мы с отцом в последний раз говорили…

В итоге я покинул гостеприимный дом не только со стопкой готовых мешков, но и с грузом новой загадки. Впрочем, на тот момент она меня мало занимала. Предстоящий ночной доход – вот что будоражило мою душу! Я будто наяву ощущал, как те мешки, что я без особого труда нес сейчас в одной руке, уже наполняются вожделенным золотом.

***

Вечером мы заранее и исподволь начали подготовку к тайной поездке на Княже. Небольшой термос, который предусмотрительно захватил из Москвы Михаил, наполнили крепчайшим кофе. Загодя собрали вещи и перезарядили свежими батареями фонарик. Оставалось лишь дождаться условленного часа и выступить. Чтобы занять время, после ужина принялись играть в подкидного дурака. Всех нас била нервная дрожь, и незатейливая карточная игра помогала несколько отвлечься. Хозяин дома какое-то время тоже поиграл с нами, но после трех или четырех конов начал протяжно зевать и вскоре, сославшись на усталость, ушел на свою половину. Мы же остались за столом и еще не менее часа шлепали истертыми картами по не менее истертой клеенке. Но потом они попросту вывалились у нас из рук и так и остались лежать на столешнице неопрятными стопками.

– Половина двенадцатого, – заметила Сандрин, взглянув на часы. – Предлагаю спуститься к себе и сделать вид, что тоже спим.

– А заодно попробуем открыть основную дверь сеновала, – заговорщически прошептал Михаил. – Не хочется мне сегодня выходить через кухню, – указал он пальцем в пол. – Вы заметили, что здесь все половые доски скрипят? Вот, – демонстративно наступил он на одну из них, – слышите, какой жуткий скрежет? Если мы среди ночи попремся отсюда, да еще с вещами, на шум сбежится вся деревня.

– Но снаружи амбара весит большущий замок, – засомневался я, – а ключа у нас нет.

– И не нужно, – многозначительно произнес Михаил, – мы изнутри ту дверь откроем.

– И как же?

– Отвинтим гайки с одной из петель, и все. Так что замок останется на месте, а мы… исчезнем бесследно. Я те гайки керосином перед ужином смочил, так что отвернуть их будет несложно.

Переместившись на сеновал, мы завалились на спальные места и еще некоторое время лежали молча, чутко прислушиваясь к доносившимся снаружи звукам. Но вокруг было тихо, и мы вскоре совершенно осмелели. Михаил достал из кармана рюкзака небольшие плоскогубцы и направился к распашным воротам, через которые, собственно говоря, сено и попадало в этот амбар. И болты, и гайки, удерживающие стальную петлю на двери, хотя и заржавели, но сопротивлялись недолго. Вскоре через образовавшуюся щель прохладный приозерный воздух мощным потоком хлынул в нашу душноватую каморку.

– Пошли скорее, – первым выскользнул наружу Воркунов, – только не зацепитесь за железки.

Он, словно опытный вор, осмотрелся по сторонам, вытолкнул наружу рюкзак и лишь после этого призывно махнул нам рукой. Второй из амбара выбралась Сандрин, за ней последовал и я. На улице стоял непроницаемый мрак, усугублявшийся низко висящими облаками. Затаив дыхание и опасаясь наступить на какой-нибудь сучок, мы прокрались мимо фасада дома и, пригибаясь, свернули к озеру.

– Слава богу, – донеслись до меня приглушенные слова Михаила, – хозяйская собака опять куда-то убежала. А то бы точно шум подняла.

Внезапно я ощутил чье-то прикосновение и через секунду понял, что это рука Сандрин. Ее ладонь трепетала столь явно, что и без слов стало ясно: ею овладевает паника. Чтобы как-то подбодрить девушку, я крепко сжал ее предплечье. Так, крепко держась друг за друга, мы и спустились в овражек, где Воркунов наконец-то включил фонарь. Сложив вещи в «казанку», мы вначале столкнули на воду ее, а затем и весельную лодку. Затем, не обращая внимания на мгновенно промокшие ноги, наскоро связали оба суденышка в своеобразный тандем.

Вёсел не было ни в алюминиевой лодке, ни в деревянной, но нас это не смутило: еще в обед мы специально выстругали два шеста, которые припрятали в траве неподалеку от пристани. Вооружившись ими, решительно оттолкнулись от берега и поплыли во мрак, в котором смутно просматривался еще более темный массив острова. Слабосильный фонарик помогал мало, и, чтобы не разряжать батарейку, мы попросту выключили его, благо плыть было недалеко.

Вскоре под днищем лодки заскрипел песок, и, одновременно выпрыгнув за борт, мы с другом вытащили нашу лодку на берег. Затем подтянули деревянный ялик, в котором сидела Сандрин и лежали наши рюкзаки. Разумеется, пристали мы к берегу совсем не там, где следовало, и какое-то время ушло на то, чтобы сориентироваться в пространстве и перебраться в более подходящее место. Вскоре мы вновь оказались вблизи «южного бугра» и в кружке света разглядели воткнутые нами в землю ивовые веточки.

Какое-то время поспорив, раскапывать ли оба места одновременно или сосредоточиться на каком-нибудь одном из них, мы все же решили, что рациональнее выкопать сначала только одну яму. Но какую именно?… В возобновившуюся перепалку вмешалась Сандрин, которой, видимо, порядком поднадоели наши споры.

– Ну что вы препираетесь? – зашипела она на нас, словно рассерженная гусыня. – Тут и спорить не о чем. В любом случае вероятность попадания не больше пятидесяти процентов! Давайте приступим к раскопкам у той вешки, которая ближе к воде. И все, хватит пустой болтовни!

Мы пристыженно замолчали и спешно принялись натягивать рукавицы. Затем разобрали лопаты и, установив фонарь так, чтобы его свет не был виден со стороны Местечка, приготовились к работе.

– Ну, Господи, помоги нам! – с силой воткнул Михаил лопату в землю.

Последующие полчаса были слышны лишь противный скрежет металла о мелкие камни да наше хриплое дыхание. Но вскоре первоначальный энтузиазм испарился – одновременно с первым потом, выступившим на наших спинах.

– Да там ли мы роем? – посветил я фонариком в глубь выкопанной примерно на полметра канавки.

– Боюсь, придется изрядно попотеть, – устало отбросил лопату и Михаил. – Все же отклонение от гипотетической точки, в которой мог лежать камень с отметиной, могло составить довольно значительную величину. Вдруг этот Владимир был гренадерского роста? Значит, и шаг у него был соответствующий.

– И то верно, – с готовностью согласился я. – Если, например, его шаг был хотя бы на десять сантиметров шире наших, тогда на девять шагов набегает девяносто сантиметров! Да если еще приплюсовать размеры самого камня…

– Ой, блин, – сокрушено шлепнул себя по ноге Михаил, – а ведь и верно! Следовало начинать на метр дальше!

– Давай тогда рой оттуда, – указал я острием лопаты на новый рубеж. – А я продолжу отсюда, тебе навстречу. Только так мы перекроем весь диапазон на протяжении целых двух метров.

Вновь заскрипели лопаты, и к двум ночи мы стали обладателями окопа полного профиля, из которого высовывались лишь наши головы. Золота, тем не менее, не было и следа.

– Может быть, выпьете кофе? – предложила Сандрин, служившая нам живым фонарным столбом.

– Это дело, – обрадовался я, – наливай скорее.

Испытывая с непривычки сильную дрожь в ногах и тянущую боль в спине, я вскарабкался на земляной бруствер и помог выбраться Михаилу. Попивая кофе, поднес часы к фонарю. Время двигалось к трем ночи, и было ясно, что начинать вторую яму бессмысленно. Времени оставалось только на то, чтобы максимально расширить имеющуюся траншею, ибо отклонение от исходной точки могло иметь место не только по длине, но и по ширине траншеи. Так что, испивши бодрящего напитка, мы с почти старческим кряхтением спустились в траншею и, натянув на распухшие ладони уже порядком изодранные рукавицы, вновь ухватились за шанцевый инструмент.

– Роем строго до четырех, – предупредил я своего напарника. – Нам ведь еще нужно успеть вернуться, поставить лодки на место и сделать вид, что всю ночь мы честно спали.

– Куда ж деваться, – натужно прохрипел в ответ Михаил, выбрасывая наверх очередную порцию земли, – до четырех, так до четырех.

Но оторвать его от землеройного безумия мне удалось только к пяти, когда небо на востоке начало реально светлеть. Мы с трудом выбрались из качественно выкопанной ямы и критически осмотрели дело своих рук. Да, это был истинно гераклов подвиг, особенно если учесть, что почва острова оказалась щедро напичканной разнокалиберными камнями, а мы с Воркуновым были вовсе не записными землекопами, а обычными московскими белоручками. Но долго любоваться сотворенным земляным «произведением искусства» было некогда. Подхватив инструменты, мы устало побрели к лодкам. Михаил подал один из шестов, но я отказался им воспользоваться.

– К чему мне какая-то палка, – поднял я лопату, – когда есть вот это?

Обратный путь показался мне намного короче. Наверное, потому, что из-за сильной усталости я греб в почти полуобморочном состоянии и попросту не осознавал реальность. Кое-как втащив и привязав лодки у лагуны, мы со старческими стонами принялись взбираться на косогор и смогли одолеть его лишь благодаря Сандрин, которая подталкивала сзади то одного, то другого. Добравшись до сеновала, мы побросали рюкзаки где попало и, не раздеваясь, провалились в бездонный и бесчувственный сон.

Глава двадцать третья

НОЧЬ СПЛОШНЫХ РАЗОЧАРОВАНИЙ

– Эй, городские лежебоки, вы живы? – донеслось до моих ушей, словно сквозь толстую подушку.

– Живы, живы, – прохрипел я, не узнавая собственного голоса, – скоро выйдем.

– Дак это как хотите, – уже более спокойно отозвался Болеслав Мартынович, – просто время уже к одиннадцати. Думал, не случилось ли чего… Вставайте, когда хотите, мне все равно надо уходить…

Голова у меня была чугунной даже на ощупь, а тело ныло, словно по нему всю ночь лупили палками. Однако, мужественно сжав зубы, я преодолел обуревавшую меня апатию и сполз с сеновала, растолкав заодно своих соратников. В половине двенадцатого мы были уже в кухне.

– Миша, голубчик, – томно простонала Сандрин, буквально падая на низенькую табуреточку, стоявшую около очага, – свари, пожалуйста, кофе.

– Вот еще, – недовольно буркнул тот в ответ, – тебе хочется, ты и вари.

– В самом деле, Сандрин, – поддержал я друга, – что тебе стоит самой за нами поухаживать? Ты всего лишь немного не доспала, а мы, как ты прекрасно видела, всю ночь пахали, словно кони на ипподроме!

– Тоже мне, джентльмены! – фыркнула мигом подобравшаяся француженка. – Несколько часов покидали землю и уже скисли! Что же будете делать сегодня ночью?

– Ну уж точно не кофе тебе варить, – все так же враждебно отозвался мой друг.

Наступила томительная пауза. Все сидели неподвижно и ждали, когда ситуация разрядится сама собой. Первой не выдержала Сандрин. Вскочив с места, она звонко топнула каблучком и пулей выскочила на веранду, хлопнув напоследок дверью.

– Вот и правильно, – хмуро бросил ей вслед Михаил, – сходи на воздух, охладись. Раскомандовалась тут… Нашла, понимаешь, прислугу!

– Ты чего с утра яришься? – направился я к плите, намереваясь найти что-нибудь съестное.

– Да ну ее, – презрительно отмахнулся Михаил, – что-то твоя подруга совсем мне перестала нравиться.

– А раньше нравилась?

– Раньше она просто умело прикидывалась нормальной девчонкой. Но ты помнишь, что она заявила вчера?

– Что именно?

– Да что, мол, наше золотишко принадлежит Франции! И что, дескать, вопрос должен решаться на уровне двух правительств! Она, видать, в своих Европах совершенно охренела! Ну, что молчишь? Скажи что-нибудь!

– Что тут скажешь, – запустил я ложку в большую, почерневшую от печной копоти сковородку с картошкой, – в чем-то она права. Возможно, с ее точки зрения мы именно так и должны поступить. Не будем забывать, что она гражданка другого государства! Вот и ведет себя так, как ее там со школы приучили. К тому же ей наверняка не хочется оказаться в центре международного скандала.

– Она в нем точно окажется, если сдуру растрезвонит о нашей находке. И нам геморроя добавит!

– Возможной находке, – уточнил я.

– Возможной, невозможной… – снова завелся Михаил. – Какая разница?… Сань, надо бы придумать какой-то план на случай, если ей все же взбредет в голову действительно обратиться к властям.

– Ага, – хохотнул я, – утопить, что ли?

– Может, и не утопить, – глубокомысленно изрек он, – но что-то адекватное надо бы сообразить.

Чтобы отвлечь друга от слишком мрачных мыслей, я перевел разговор на услышанную в Езерище легенду о некоем тайнике, будто бы имеющемся в этом доме. Уловка удалась, и с мыслей об устроении возможных каверз госпоже Андро-гор Михаил энергично переключился на новую тему.

– Где же здесь можно устроить тайник? – вслух размышлял он, склонившись над тарелкой, поставленной перед ним мною. – Чердак? Но туда запросто можно залезть! В стене? Но здесь стены из бревен. Может, в фундаменте?…

Оставив его наедине с собственными фантазиями, я тихо поднялся и вышел на веранду. Сандрин там не оказалось, и я выглянул на улицу. Красную кофточку девушки я заметил в зарослях сливы у собачьей будки и направился в ту сторону. Француженка сидела на корточках и бесстрашно гладила невесть откуда явившегося пса со странным именем. Тот, видимо, оторопев от нежданной человеческой ласки, блаженно закатил глаза и вывалил наружу, словно розовую тряпку, язык.

– Вот он меня понимает, – не оборачиваясь, проронила Сандрин, – и даже не рычит, как некоторые представители семейства приматов.

– Не обращай внимания, – присел я рядом. – Просто ночная неудача всех нас, думаю, выбила из колеи. Все же мы рассчитывали не на такой нулевой результат. Оттого и нервы у Михаила сдали. Пойдем обратно, я сам тебе кофе сварю. Не годится ссориться в такой ответственный момент.

– Ты прав, – поднялась девушка, – расслабляться не следует. Буду держать свои эмоции в кулаке, – повернулась она ко мне, и я заметил на ее щеках следы недавних слезинок.

***

Этот день тянулся особенно тоскливо. Вынужденное безделье буквально заставляло найти себе хоть какое-то занятие. В итоге я занялся колкой березовых чурбачков, наваленных позади амбара, а Сандрин, вооружась корзинкой, принялась помогать вернувшемуся из деревни хозяину собирать урожай крупных темно-фиолетовых слив.

Затем, набрав две большие плетеные корзины, они вообще удалились в сторону дороги. Мне тоже надоели упражнения с колуном, и я принялся искать непонятно куда запропастившегося Михаила. Вскоре ноги сами собой привели меня в березовую рощицу, через которую протекал узенький ручеек, и бесцельная поначалу прогулка мигом превратилась в полезное занятие. На одной из кочек я приметил парочку хорошеньких, крепких подберезовиков. Поскольку при мне были полиэтиленовый пакет и приличных размеров перочинный нож, я тут же срезал и аккуратно упаковал столь приятную находку. Затем увидел еще один гриб, потом еще один-Азарт грибника сродни азарту рыбака. «Улов» сам шел в руки, и я не мог успокоиться до тех пор, пока не обыскал всю рощу. Грибов оказалось так много, что пришлось даже снять майку и смастерить из нее своеобразное подручное средство для переноски столь неожиданно свалившегося на меня богатства. На обратном пути я не мог миновать Местечка, где во дворе одного из домов увидел Сандрин в обществе двух старушек и самого Виру, сидящих возле некоего подобия летней печки. Из трубы бойко валил дым, а все четверо внимательно наблюдали за большим тазом, установленным над раскаленной топкой.

Не зайти я посчитал невежливым. К тому же грибы так оттянули руки, что я просто мечтал избавиться хотя бы от части их. Болеслав Мартынович был заметно удивлен моим появлением. Он отчего-то резво вскочил и направился к поленнице мелко наколотых дров. Сандрин тоже выглядела слегка озадаченной, и лишь старушки откровенно мне обрадовались. Может, и не столько мне, сколько халявным грибам, но все равно было приятно. Выяснилось, что сия компания занималась готовкой сливового варенья. Собственно, об этом красноречиво свидетельствовали два таза с уже готовым варевом, остывающим на стоявших в тени табуретах.

Теперь же всем пришлось заниматься еще и моим подношением. Однако деревенские хватка и сноровка помогли бабушкам справиться с новой заботой на удивление быстро. Вместо таза со сливами на печку скоро водрузили бак с водой, в которую и угодили почищенные и порезанные к тому времени на кусочки грибочки.

Так мы кулинарствовали еще часа полтора-два, пока, наконец полведра готовых маринованных грибочков не были разложены по заботливо припасенным старушками баночкам. После этого мы с Сандрин, сопровождаемые увешанным тяжелыми сумками Болеславом, отправились домой.

Михаила мы нашли расслабленно дремлющим на завалинке, причем с таким выражением на лице, какое бывает у домашнего кота, только что слопавшего вкусную мышку. Вынужденная разлука, хотя и столь непродолжительная, невольно поспособствовала всеобщему примирению, и к вечеру утренние распри были напрочь забыты. За ужином все мило шутили, а Сандрин самозабвенно хвасталась, каким французским словам уже успела обучить нашего хозяина. Мягко светила лампа, приглушенно потрескивали дрова в очаге, и человеку со стороны наверняка показалось бы, что за столом собралась компания лучших друзей. Однако последующие события показали, что все не так просто…

На этот раз сборы наши были недолгими, благо навыки с прошлого вечера мы еще не утратили, и потому к острову отплыли пораньше – сразу после полночи. Того нервного мандража, который терзал нас накануне, уже не испытывали: гребли в кромешной тьме лопатами так бодро и уверенно, будто только раскопками золота всю жизнь и занимались. Вот только процесс причаливания прошел на сей раз не очень гладко: нос «казанки» со всего маха налетел неожиданно на торчащий из воды камень. Гулкий дребезжащий звук поплыл по будто тут же замершей поверхности воды, и мы буквально замерли от охватившего нас ужаса. Казалось, что через несколько минут на берег высыпет все население Местечка. Но было тихо. Только с кончика моей лопаты оглушительно громко шлепались капли воды.

– У-ф-ф, – испуганно прошептал Михаил, – душа прямо в пятки ушла! А вам не кажется, – тут же добавил он, – что мы причалили не в том месте?

– Да нет, в том, – столь же тихо ответил я, включая фонарь. – Вон и коряга лежит, за которую мы в прошлый раз цеплялись. Отклонились на десяток метров, не более. Вставайте, пошли скорее.

– Никак по лопате соскучился? – совершенно невпопад съязвила Сандрин.

– Если хочешь помочь – бери фонарь и свети. А нет желания участвовать – сиди в лодке и молчи, – вместо меня огрызнулся Михаил.

Он воинственно вскинул лопату на плечо и уверенно двинулся к уже хорошо знакомым зарослям кустарника, опоясывающим бугорок с трех сторон. Я, естественно, последовал за ним, с удовлетворением прислушиваясь к шагам девушки за своей спиной.

На сей раз мы сразу наметили довольно широкий фронт работ, первоначально окопав площадку длиной в два с половиной и шириной в полтора метра. Теперь мы были уверены, что какова бы ни была длина шага хранителя клада, конечная точка непременно должна оказаться в пределах очерченного нами прямоугольника. Оставалось лишь вырыть собственно яму и убедиться, насколько верны были наши умозаключения. Казалось бы, сегодня мы должны были вгрызаться в землю как одержимые, но все обстояло ровным счетом наоборот. От вчерашнего безумно-лихорадочного ажиотажа не осталось и следа: мы с Михаилом копали размеренно и методично. Со стороны даже могло показаться, что мы занимаемся крайне неприятной и докучливой работой по устройству фундамента для чужой дачи.

Но причиной нашей кажущейся лености была вовсе не тупая боль в перенапряженных накануне мышцах: они ныли уже не столь сильно. Страх возможного очередного разочарования невольно сдерживал наше рвение. Через полтора часа, когда глубина ямы достигла примерно одного метра и я собрался было объявить очередной «перекур», из-под лопаты Михаила вдруг раздался противный скрежет металла. Мгновение, и в том месте, откуда послышался подозрительный звук, мы, пребольно стукнувшись лбами, уже рыли землю руками.

Постепенно из-под глиняных наносов проступили очертания довольно длинного и узкого предмета, никоим образом не похожего на бочонок или ящик.

– Так это же какая-то сабля! – первой сообразила Сандрин. – Смотрите, вон ее эфес торчит, а это, видимо, ножны…

– Чур, сабля моя! – схватил Михаил оружие. – Я ее нашел!

– Ты, ты, – принялся успокаивать я его. – Только зачем тебе нужен этот ржавый тяпальник? Мало у тебя дома всякого барахла?

– Я ее керосином отчищу, – упрямо стоял на своем Михаил, – и на стенку повешу.

– Сдается мне, что сабля лежит здесь не случайно, – вмешалась Сандрин. – Смотрите, по-моему, она не просто обронена, а сознательно зарыта. Видите, здесь даже обрывки какой-то ткани сохранились?… Александр, – повернулась она ко мне, – у тебя, кажется, есть лупа?

– Есть, в ноже, – подтвердил я. – Зачем она тебе?

– Давайте осмотрим эфес! Если нам удастся разобрать дату, мы узнаем, к какой эпохе относится сей трофей.

Не без труда выдрав из рук Михаила на удивление неплохо сохранившийся кавалерийский палаш, мы с Сандрин осторожно очистили его от налипшей глины носовыми платками.

– Точно, сабля была чем-то замотана, – пробормотал Михаил, увидев наконец на ножнах клочки окаменевшей ткани. – Видимо, именно эта обмотка и спасла ее от полного уничтожения ржавчиной, – растерянно заключил он.

– Кто-нибудь знает, где на оружии чеканили дату изготовления? – вытащил я лупу.

– Обычно ее ставят либо на основании клинка, – неуверенно произнесла Сандрин, – либо вот здесь, на рукояти. – Я однажды в Доме ветеранов нечто подобное видела, – добавила она уже бойчее, протянув руку с фонарем к крестообразному эфесу.

С помощью маленькой лупы я долго вглядывался в чеканку на рукояти, но никаких цифр не обнаружил.

– Надо попытаться вытащить клинок из ножен, – предложила девушка, перекладывая тяжелый палаш на колени Михаила.

– Вряд ли у нас это получится, – засомневался тот. – Наверняка он там плотно застрял.

– Надо попробовать, иначе рискуем упустить нечто крайне важное, – вмешался я. – Не зря же мы на эту саблю здесь наткнулись?!

– Нет, нет, – опасливо убрал оружие за спину Воркунов. – Не будем торопиться! Заняться этой штукой мы сможем и после. Главное сейчас – золото до утра найти. Я теперь тоже думаю, что эту саблю здесь намеренно оставили. Она явно является частью некоего плана…

– Какого же?

– Ну, например, для отвлечения от основного захоронения…

– Поясни…

– Тот, кто задумает найти клад, – оживился Михаил, – естественно, удовлетворится первой находкой и успокоится. А то, что закопано на полметра ниже, останется в полной сохранности!

– И из этого следует, – возбужденно откликнулась Сандрин, – что раз данное оружие лежит на месте, значит, основные сокровища сохранились и подавно?!

Намек на возможную близость заветного клада заставил нас вновь взяться за инструмент. Палаш был моментально отброшен в сторону, и наши лопаты со скрежетом вонзились в уже менее упругую, нежели прежде, почву. Разумеется, теперь и речи не шло о том, чтобы копать по всему ранее намеченному периметру: мы направили свои усилия лишь на то место, где обнаружили саблю. Хриплое дыхание вырывалось из легких, сухо трещали сухожилия рук, но темпа мы не сбавляли. Казалось, еще одно усилие, и вот они – долгожданные монеты! Но время шло, а ничего подобного не происходило. И только когда мы дошли до пласта сплошного галечника, Воркунов раздраженно отбросил свой инструмент в сторону.

– Здесь явно никто и никогда не копал… – топнул он по слою плотного гравия, с трудом сдержав крепкое словцо. – Опять промахнулись!

Мы уселись на краю раскопа и выключили фонарь, который к тому же стал светить заметно слабее. Сквозь разрывы в облаках просвечивали звезды, мигали сигнальные огни летящего в безмерной высоте самолета…

– Чего-то мы не учли, – после длительной паузы заговорила Сандрин. – Ведь, на первый взгляд, все шло просто идеально… Одна сабля чего стоит! Надо сделать еще один шаг… Надо понять… догадаться…

Увы, ее слова остались без ответа. Как бы повисли в воздухе… Мы угрюмо молчали, восстанавливая сбитое дыхание и безысходно глядя в небо. Прошло еще минут десять. Впрочем, одна из фраз девушки механически раз за разом прокручивалась у меня в голове, и мне вдруг почудилось, что я знаю правильное решение. Но меня опередил Михаил.

– К-хм-хм, – прокашлялся он, – должен вам признаться, что пока вы днем где-то гуляли, я…

– Погоди, Миш, – перебил я его, – а то нужную мысль сейчас утеряю. Тут Сандрин только что говорила про некий «первый взгляд». А если кроме первого требуется и второй?…

Лица моих спутников едва угадывались во тьме, но я почувствовал, что они смотрят на меня с немалым интересом.

– Вам не кажется, что палаш может играть в этой истории какую-то важную роль? – продолжил я. – Вы обратили внимание, что он лежал как бы поперек нашей траншеи?

– И что с того? – недовольно отозвался Михаил. – Какая нам разница, как его положили? Мы ведь не его искали, а золото! А вообще-то пора возвращаться. Уже полтретьего натикало, – нажал он кнопку освещения на своих часах. – Да, кстати, не успел вам рассказать…

– Может, острие лезвия как раз и указывает на то, в каком направлении следует копать дальше? – вновь прервал я его. – Послушайте, ведь это вполне возможно! Человек, зарывший палаш, мог сделать это по нескольким причинам. И не исключено, что одна из них – та, о которой я сейчас говорю!…

– Предлагаешь немного покопать в сторону? – устало осведомился Михаил. – Тебе не надоело?

– Надоело, – спрыгнул я в раскоп, – и еще как! Однако считаю, что и эту гипотезу следует проверить, пока мы еще способны шевелиться. К тому же вряд ли нам придется сильно в землю вгрызаться. Разве что на длину клинка… Ну, максимум на две его длины…

– Это ж целых два метра! – жалобно застонал Михаил, сползая вслед за мной в яму. – А в стихах, между прочим, о холодном оружии ничего не говорится.

– Может, это был своеобразный экспромт, вроде как дополнительная защита вклада в банке! – горячо поддержала меня Сандрин. – Сейчас в банкоматах в дополнение к карточке используется и секретный код, который знает лишь владелец карточки. А в те времена люди пользовались другими уловками.

Мы какое-то время по инерции обсуждали всевозможные аспекты вариантов захоронения бочонков, но вскоре тяжкая работа заставила нас прекратить досужую болтовню. Теперь работали по очереди. Пять минут копал один, затем его сменял другой. Так мы поддерживали высокий темп и не создавали толкотню в достаточно узкой траншее. Впрочем, и первым это заметил Михаил, копать стало намного легче.

– Сдается мне, – прохрипел он, выбрасывая наружу очередную порцию грунта, – здесь мягкая земля пошла.

– Странно, – приготовился я спуститься ему на смену, – раньше камней было довольно много и глины…

– А теперь ни одного камушка, – отозвался он, передавая мне лопату. – Слезай вниз, сам увидишь.

Рассмотреть в глубине Т-образной ямы что-либо было невозможно, но едва я принял смену, как моментально понял, что Воркунов прав. Вместо глинистых, богатых обломками гранита отложений я наткнулся словно на песчаную дюну. Это было странно и в то же время несколько обнадеживало. Я удвоил усилия. Одна лопата, вторая, десятая… Неожиданно раздался глухой удар, и я почувствовал, что черенок ужом выскальзывает из моих ладоней.

– Что там? – первой отреагировала Сандрин.

– Свет сюда! – скомандовал я, безуспешно пытаясь вытащить так некстати застрявший инструмент.

Девушка спрыгнула вниз, и неровный желтоватый огонек фонаря мгновенно высветил уходящий в толщу земляного откоса черенок.

– Дерни его посильнее, – посоветовал Михаил сверху, – глядишь, вылезет.

Мы с Сандрин в четыре руки ухватились за торчащий из песка черенок лопаты и изо всех сил рванули его вверх. Раздался хруст, и вместо лопаты у нас в руках оказался лишь испачканный в земле обломок. Пришлось взять вторую лопату, чтобы продолжить раскопки. Напряжение достигло наивысшего предела, когда вновь послышался знакомый скрежет, и из песчаной кучи внезапно показалось нечто похожее на небольшой черный валун. Еще пара ударов, и «валун», издав глухой переливистый звон, завалился на бок.

– Бочонок! Целый! – восторженно завопил Михаил, обрушиваясь на нас сверху, словно небольшой слон.

Довольно невежливо оттолкнув Сандрин в сторону, он обхватил новую находку руками и, надсадно хрипя от нешуточного напряжения, поволок ее на середину траншеи.

– Тяжелый, собака, одному не поднять, – наконец сдался он, вдоволь наупражнявшись с ловко выскальзывающим из рук бочонком. – Что стоишь, – зло рявкнул он на меня, – берись с другой стороны, поднимем его на поверхность.

Поднатужившись, мы со второй попытки смогли вытолкнуть осклизлый кругляш из окопа и, не мешкая, выскочили сами.

– Вот они, голубчики, – Воркунов принялся энергично катать бочонок по истоптанной траве, одновременно пытаясь ногтями содрать стягивающие его обручи.

Мне с трудом удалось оттащить его в сторону, чтобы он и в самом деле не совершил такую глупость.

– Опомнись! – довольно чувствительно стукнул я его по загривку.

– Посмотреть хочется, – заскулил он, вырываясь, – убедиться хочу.

– Потом убедишься, – вцепился я в воротник его рубашки. – Неужели не слышишь, как они звенят? Вот утро настанет, налюбуешься вволю. Подумай, что будет, если ты сейчас сломаешь обруч и все рассыплешь? Нам же придется по твоей милости еще полдня возиться, рассыпанные монеты собирать!

– Действительно, – вмешалась в нашу перепалку Сандрин, – держите себя в руках… Что вы ведете себя, как малолетние хулиганы?! Забыли, что скоро рассвет? Если не хотим оказаться в дурацком положении, давайте скорее завершим работу. То, что нашли первый бочонок – хорошо. Но не забывайте, что предстоит найти еще шесть.

Ее холодная, выверенная интонационно речь несколько отрезвила наши разгоряченные головы, и, оставив притихшего Михаила наверху, я вновь спустился в раскоп. Поскольку вырытое отверстие было слишком узко для двоих, мне пришлось работать в одиночку. Через пару минут я откопал еще один бочонок, а затем еще один. Попутно освободил и обломок лопаты, застрявшей в щели между ними. Затем меня сменил несколько пришедший в себя Воркунов. Он-то и установил, что остальные бочонки находятся под первым слоем, в своеобразном подвале. Выгрести их наружу оказалось крайне трудно – ведь каждая из этих вертких и скользких емкостей весила не менее тридцати килограммов. Окончательно справиться со столь тяжелой работой удалось лишь к половине пятого. Тяжело дыша, мы уселись втроем вокруг нашей добычи, не в силах пошевелиться.

– Но их только шесть! – удивилась Сандрин, любовно оглаживая округлые бока бочонков. – Одного явно не хватает!

– Я там все перекопал, – безжизненным голосом отозвался Михаил. – Один пропал. Его точно нет!

– Так, может, его там никогда и не было, – заметил я. – Думаете, тот, кто их зарывал, не воспользовался внезапно перепавшим богатством? Конечно, попользовался. Так что о седьмом бочонке можете забыть с чистой совестью. И кстати, друзья, нет худа без добра. Шесть на три делится поровну и без остатка.

Говоря эти слова, я намеренно повернул фонарь в руке девушки так, чтобы видеть выражение ее лица. Но она, видимо, уловив мои намерения, отвернулась и демонстративно промолчала. Впрочем, меня это не удивило. Будь я субтильной девицей из законопослушной и культурной Европы, тоже не слишком бы возражал двум мужикам с лопатами, да еще в такой нервной обстановке. Мы еще какое-то время посидели молча, переводя дыхание и проигрывая в головах свои дальнейшие ходы.

– Так, выходит, все наши мешки и веревки нам и не пригодились вовсе? – вдруг встрепенулся Михаил. – Обидно, полдня на них потратили.

Он подтянул к себе сумку с мешками и резким движением вытряхнул их в круг света. Взяв один мешочек, попытался натянуть его на ближайший к нему бочонок, но, убедившись, что это невозможно, небрежно отбросил в сторону.

– Пора грузиться, – поднялся я на ноги. – Чего время тянуть? В лодке насидимся.

Михаил встал и с тяжким вздохом взялся за один из бочонков.

– Все хорошо, – проговорил он сквозь зубы, – но уж больно тяжелый и верткий. Никогда бы не подумал, что в столь маленькой кубышке может быть столько веса. Как же мы их понесем?

– Возьмемся с двух сторон и потихоньку потащим, – отозвался я. – Что тут сложного?

– Ничего, – буркнул друг. – Просто если кто-то из нас запнется и выронит ношу… Дерево треснет, словно яичная скорлупа. И так удивительно, что оно выдержало почти двести лет.

– Потому что сделано из качественного дуба, – отозвался я. – А обручи наверняка латунные или медные. Я где-то читал, что на пороховые бочонки набивали именно такие обручи.

– Чтобы не вызвать случайной искры? – высказал догадку Михаил.

– Верно, – кивнул я. – И берись наконец, попробуем отнести хотя бы один.

Как и предсказывал Михаил, наш путь до лодок оказался поистине мучителен. То и дело наступая друг другу на ноги, спотыкаясь и безбожно матерясь, мы и в самом деле не раз рисковали выронить бесценный груз. Но вот и «казанка». С грохотом вывалив в нее бочонок, мы, не сговариваясь, плюхнулись на прибрежные камни.

– Думал, сердце разорвется, – пожаловался Михаил, – руки до сих пор дрожат.

– Слушай, – предложил я, – давай воспользуемся

твоей курткой. Так сказать, в виде мягких носилок. Она у тебя довольно крепкая, из брезентухи пошита, выдержит и не такой вес.

– Я за нее семьсот рублей отдал, – заныл Михаил, – жалко, если лопнет.

– Ты совсем дурак или как? – потянул я его за воротник. – У нас под ногами миллионы долларов лежат, а ты плачешь по каким-то несчастным семистам рублям! Окстись!

– И в самом деле, – усовестился друг, – никак не привыкну к такому неожиданному счастью.

С курткой в качестве носилок дела пошли несколько веселее: за десять минут мы перетащили в металлическую лодку еще три бочонка и приготовились к переноске пятого.

– Последние два предлагаю погрузить в прицепную лодку, – предложила Сандрин, сопровождавшая нас с фонариком при каждом рейсе. – А то как бы не было потом проблем.

– И точно, – согласился я. – Давайте в маленькую шлюпку уложим два оставшихся бочонка и туда же посадим Сандрин. Так на обеих лодках будет примерно одинаковый вес.

– Боюсь, все золото придется сложить именно в «казанку»! – как гром среди ясного неба прозвучало из-за прибрежных кустов.

Сказать, что мы были поражены до полного остолбенения, – значит, не сказать ничего. Мы с Михаилом буквально окаменели в тех позах, в коих нас застал сей громкий и уверенный возглас. В довершение всех бед наш и без того тусклый фонарик отчего-то вывалился из руки девушки и моментально погас, с треском ударившись о камень. Захрустели чьи-то тяжелые шаги, и я, выйдя из оцепенения, судорожно полез в карман за перочинным ножом, собираясь защищать наши жизни и нашу собственность. Но уже в следующее мгновение убедился, что сделал это совершенно напрасно. Вспыхнул свет другого, более мощного фонаря, и мы увидели силуэт мужской фигуры, стоявшей метрах в десяти от нас. Кто это был, разобрать было совершенно невозможно: фонарь бил нам в глаза. Впрочем, на тот момент это не имело особого значения, поскольку спустя секунду в луче света появился еще один предмет, в котором можно было безошибочно распознать охотничью двустволку.

– Ты, – указал незнакомец стволом на меня, – брось свой нож и быстро лезь обратно в яму. И чтобы сидел там тихо! Высунешься, тут же голову разнесу!

Аргументы были, что называется, железные, и я, послушно отбросив нож, поплелся к траншее.

– А ты, толстяк, – все так же жестко приказал ночной гость, поворачиваясь к Михаилу, – неси оставшиеся бочонки в дюралевую лодку.

– Так я его в одиночку не подниму, – принялся отнекиваться тот.

– Без разговоров мне!

Ружье вслед за лучом света будто бы ненароком повернулось в сторону Михаила, и тот предпочел прикусить язык. Торопливо закатив пятый бочонок в середину разложенной на земле куртки, он ухватился за ее рукава и, покряхтывая, поволок по земле. Но хватило его всего на несколько метров.

– Руки потеют, – виновато вскинул он ладони вверх, – скользят. Можно, я его веревкой обвяжу?

– Обвяжи, – коротко бросил мужчина, сильно пнув в сторону Михаила веревочный клубок, до того момента лежавший у его ног.

Эту веревку мы первоначально намеревались использовать в качестве разметки при поисках камня. Когда же нужда в том отпала, мы смотали ее на короткую палку, рассчитывая впоследствии пустить на завязывание мешочков. Воспользовавшись тем, что внимание грабителя было обращено на Михаила, я пригнулся и начал красться вдоль окопа: решил дотянуться до ножа, который преднамеренно бросил ближе к дальнему концу ямы.

Конечно, подобраться к вооруженному огнестрельным оружием незнакомцу вплотную было практически невозможно, но шанс на спасение все же был. Во всяком случае, я на это надеялся. Дело в том, что еще в далеком детстве, несколько раз подряд просмотрев фильм «Великолепная семерка», я был просто поражен умением одного из героев метко бросать нож в цель. Восхищение оказалось столь велико, что уже на следующий день я начал тренироваться, чтобы тоже овладеть этим боевым искусством. Разбил, помнится, о дощатый забор добрый десяток дешевых ножичков, но в итоге все же научился попадать точно в донышко консервной банки с расстояния в несколько метров.

И вот теперь я рассчитывал применить старое умение, надеясь удачным броском вывести противника из строя. Во всей этой затее был, правда, один большой минус: в случае промаха повторить попытку будет, как я понимал, крайне затруднительно. Но о неудаче думать не хотелось, и я, осторожно высунувшись из окопа по пояс, принялся лихорадочно ощупывать прилегающее пространство. Глазомер меня не подвел, так что холодную от выпавшей росы рукоятку я нащупал довольно быстро. Мгновенно присев, чтобы скрыть свои «преступные» намерения от нежелательных взоров, я перехватил нож максимально удобнее для броска.

– Ты что там затаился? – ударил мне в глаза сноп света. – А ну, быстро покажи руки!

Выронив нож, я торопливо вскинул ладони вверх, всем своим видом показывая, что миролюбивее меня в мире нет никого.

– А ты чего копаешься? – повернулся человек с ружьем в сторону действительно куда-то пропавшего Михаила.

– Укладываю бочонок получше, – донеслось из-за кустов, – чтобы не опрокинулся.

Пока они переговаривались, я взглянул на стоящую неподалеку Сандрин. Она, казалось, была совершенно спокойна. Молчала и пребывала в абсолютной неподвижности, чего от ее вспыльчивой натуры я никак не ожидал. Но ее можно было понять. Слишком неожиданно все произошло. Кто угодно при таком кульбите судьбы растеряется и застынет столбом. Тут я зацепился ногой за черенок, и мои мысли мгновенно переключились на обломок лопаты, который до сих пор оставался на дне раскопа.

«Пожалуй, ножичек – ненадежный защитник, – подумалось мне. – Запросто можно и промахнуться. К тому же наносимый урон, даже при удачном попадании в цель, обычно невелик. Это только в фильмах от одного броска противник валится замертво. Другое дело – тяжелое лезвие штыковой лопаты! Вещь и увесистая, и запросто может сбить бандита с ног».

Вынашивая сей грандиозный план спасения, я думал не столько об ускользающем золоте, сколько о собственной жизни: неизвестно, что взбредет в голову этому придурку с двустволкой. Ведь он запросто может нас всех тут прикончить, как только Михаил отнесет последний бочонок!

Пока я прикидывал свои дальнейшие действия, от лодок вернулся тяжело дышащий Воркунов. Уже без понуканий закатил последний бочонок на куртку и, натужно кряхтя, потащил его к воде. Воспользовавшись тем, что человек с ружьем все свое внимание сосредоточил на нем, я изловчился и, помогая себе носком ботинка, поставил лезвие лопаты вертикально. Моя опущенная вниз ладонь коснулась зазубренного края черенка, и сердце тут же заколотилось, словно паровой молот. Оставалось лишь уловить момент, размахнуться и бросить посильнее свой «снаряд», благо на фоне несколько посеревшего неба цель была видна уже достаточно хорошо. Вот только Сандрин, зачем-то сделавшая два шага вперед, оказалась теперь как раз на линии броска.

– Эй, мадам, – еле слышно прошелестел я, опасаясь привлечь внимание грабителя с ружьем, – сдай чуть назад.

Но вместо того, чтобы выполнить мою просьбу, девушка почему-то шагнула прямо ко мне. Я уже отводил поднятую руку с увесистым лезвием назад, готовясь метнуть его, как вдруг произошло то, чего я никак не ожидал.

– Что ты сказал? – громко переспросила Сандрин, продолжая приближаться. А разглядев в моей руке тускло сверкающий инструмент, ни с того ни с сего тут же перешла на французский.

– Внимание, опасность! – звонко воскликнула она и, резко наклонившись вперед и одновременно как-то хитро извернувшись всем телом, присела на одной ноге.

Совершенно сбитый с толку ее поведением, я попытался сам сместиться в сторону намеченной цели, но тут в голове моей словно разорвалась новогодняя петарда. Мир перевернулся вверх тормашками, и мать сыра земля приняла меня в свои объятия. Впрочем, нельзя сказать, что я оказался в полном нокауте. Испытав неприятное, но все же не очень болезненное столкновение с разрыхленным грунтом, я быстро пришел в себя и принялся лихорадочно соображать, что случилось. В мозгах все еще звенело и довольно сильно болела левая половина головы, но тело вроде бы действовало исправно. Я подвигал руками, пошевелил ногами, приподнял живот от земли и однозначно убедился, что в меня не стреляли. Оставалось лишь предположить, что откуда-то с Луны прилетел камень и треснул меня прямо по челюсти. Но как он умудрился попасть столь точно?

И в этот момент откуда-то сверху, из внешнего мира, скрытого от меня стенками раскопа, донеслись громкие голоса. Но сколько я ни прислушивался, понять смысл разговора никак не мог. Только с трудом поднявшись на ноги и высунув голову наружу, мне стало ясно – почему. Говорили, вернее, кричали, по-французски. Помотав головой, чтобы поскорее прийти в себя, я оперся руками на бруствер и с непроизвольным стоном выполз наружу. Было видно, как у воды суетливо мечутся какие-то тени, то нагибаясь, то вновь распрямляясь.

Все еще пребывая в легком помутнении рассудка, я, пошатываясь, направился к ним. Вдруг послышался звук сильного шлепка, и из тьмы на меня, словно подраненный медведь, выскочил Михаил, так же, как и я, держась обеими руками за голову. Налетев друг на друга, мы крайне неудачно зацепились ногами, после чего дружно свалились на траву. И в то же мгновение зарокотал двигатель «казанки».

– Лежи, лежи, Саня, – со всей силы придавил меня к земле Воркунов, – а то как бы они сдуру не начали палить!

– Стрелять? – удивился я. – Зачем? И почему ты говоришь «они»? Ведь мы же вроде все здесь!

– Уже не все, – злобно прошипел он в ответ, отползая в сторону. Затем Михаил рывком приподнял голову и несколько мгновений вглядывался в чуть посветлевшее пространство. Видимо, то, что он увидел, сильно его раздосадовало.

– Ах ты, черт!!! – вполголоса выругался Воркунов и буквально на четвереньках метнулся к воде.

Я напряг зрение, пытаясь понять причину его беспокойства.

Видимость была скверной, но я все же различил, что по совершенно ровной глади озера темным пятном движется лодка. А Михаил как бы преследует ее, правда, по берегу. Не придумав ничего лучшего, я затрусил вслед за ним. Решил, что друг рванул вслед за похитителем исключительно из чувства естественной досады, но очень скоро убедился, что это не так. Достигнув кромки озера, Воркунов и не подумал остановиться. Вместо этого он с разбега бултыхнулся в воду и отчаянно заработал всеми конечностями.

– Эй, ты куда понесся? – не на шутку перепугался я.

– Сто…есте! – неразборчиво донеслось до меня со стороны озера.

Я непроизвольно прибавил шагу и, лишь оказавшись по колено в воде, увидел то, к чему столь отчаянно стремился мой друг. Примерно в пяти метрах от берега, словно запущенная подводными жителями игрушечная юла, стремительно вращался непонятный предмет. В какой-то момент вращение замедлилось, и Воркунов в отчаянном броске сумел ухватиться за это ускользающее нечто. Секунда – и по водной поверхности пробежало что-то вроде длинной полоски.

Так это же наша мерная веревка!» – только сейчас догадался я. Неужели Мишка пытается остановить «казанку» с помощью столь тонкой бечевки? Бред!

На какое-то мгновение тонкая белая струна туго натянулась, словно луч фантастического лазера, но тут же опала и вновь слилась с водной гладью. К моему удивлению, сей факт совершенно не обескуражил Воркунова. Победно вскинув кулак над головой, он развернулся и поплыл к берегу не менее энергично, нежели до этого уплывал от него. Я ничего не понимал, но на всякий случай подался вперед, готовясь при необходимости оказать помощь.

Бум-с-с! – донесся глухой звук со стороны озера. В туманной предутренней дымке почти ничего нельзя было разобрать, однако звука удаляющегося к российскому берегу мотора более не было слышно. Впрочем, в тот момент подобные мелочи меня не особо занимали. Гораздо важнее было либо поскорее вытащить из воды Михаила, либо срочно перенаправить его на поимку медленно дрейфующего прочь от острова деревянного ялика. Но едва я поднял руку, чтобы привлечь внимание друга, как тот, видимо, нащупав ногами дно, сам встал передо мной в полный рост.

– Финита ля комедия, – гордо провозгласил он, – отряхивая с лица воду.

– Не понял…

– Мотор слышишь? – прозвучало в ответ.

– Нет, – приложил я ладонь к уху, – кажется, заглох.

– Вот и замечательно, – самодовольно ощерился Воркунов, – значит, я им хорошую подлянку устроил. Пусть теперь попробуют куда-нибудь доплыть! Долго будут тренироваться.

– А где же наша Сандрин? – перевел я его внимание на отсутствие девушки.

– Там она, – кивнул Воркунов в сторону затерявшейся в тумане лодки, – с этим «другом» уплыла. Видать, не захотела оставить золотишко без пригляда. Ну да ничего, мы до них доберемся. Сейчас подгоню вторую лодку, и поплывем к ним на мирные переговоры.

Глава двадцать четвертая

ОТСТУПЛЕНИЕ И БЕГСТВО

Пока Михаил отловил ялик, пока причалил его к берегу и пока я занял пассажирское сиденье, прошло минут пятнадцать. К тому времени друг в мокрой одежде продрог окончательно, и я предложил ему переодеться в запасную сухую, благо на наши валяющиеся на самом виду рюкзаки никто не посягнул.

В общем, на поиски так внезапно заглохшей «казанки» мы отправились спустя примерно полчаса. Обогнув остров, вышли на просторы Езерища, но, насколько хватало глаз, алюминиевой лодки обнаружить никак не удавалось. Впрочем, тому можно было дать вполне приемлемое объяснение: над водной поверхностью все еще держался плотный утренний туман; Из предосторожности мы все равно хранили гробовое молчание и даже единственной оставшейся у нас лопатой работали почти бесшумно, резонно опасаясь преждевременно обнаружить себя. К счастью, вскоре с запада подул легкий ветерок, достаточно быстро разогнав мешавшую нам водяную дымку. К тому же из-за горизонта выглянул краешек солнца, и стало очевидно, что наши поиски результата не принесут. Насколько хватало глаз, водная поверхность была совершенно пустынна.

– Куда же они подевались? – осторожно балансируя всем телом, поднялся на ноги Воркунов. – Как сквозь землю провалились!

– Скорее, сквозь воду, – не к месту съязвил я и тут же сконфуженно умолк.

– Ладно, погребли обратно, – разочарованно уселся мой друг на свое место. – Хотя нет, налево возьми. Там что-то плавает.

Я подкорректировал курс, и вскоре мы действительно оказались вблизи некоего белесого предмета, еле различимого в темной еще воде. Михаил лег на борт, далеко вытянул руку и с шумным всплеском выхватил из воды рюкзачок, принадлежавший Сандрин.

– Ага, – несколько растерянно произнес он, опуская его на дно лодки, – вот, значит, как… Похоже, переборщил…

– Так что же ты с их лодкой сотворил? – с нехорошим предчувствием спросил я.

– Гранату к мотору привязал, – озадаченно почесал Михаил затылок. – Думал, она их только хода лишит.

– Гранату?! – удивлению моему не было предела. – Откуда у тебя граната взялась?

– Да, – вяло взмахнул он рукой, – ты же сам мне о ней и рассказал.

– Ты с ума сошел? – постучал я пальцем по своему виску. – Никогда и ни о чем подобном я тебе не говорил!

– Как же не говорил? Помнишь, упомянул о тайнике в доме Бирюка?

– Помню, и что с того? Я тебе просто пересказал историю, услышанную от той женщины, у которой мы брали молоко. А в ней речь вообще шла о делах чуть ли не военных лет!…

– Вот, вот, – с готовностью закивал Михаил, – с того-то твоего рассказа все и пошло. Я, как услышал о тайнике, сразу начал размышлять, где бы он мог располагаться. Так завелся, аж чесотка началась.

– Неужели догадался?

– Догадался… Вернее, вспомнил. В свое время отец мне рассказывал кое-что о своей юности.» С четырнадцати лет он работал помощником у деревенского печника, вот не раз и объяснял мне, как устроена классическая русская печь и чем она, допустим, отличается от той же примитивной плиты-лежанки.

– Ты мне мозги не компостируй! – раздраженно прервал я его. – При чем здесь какие-то печи и плиты?

– Я про то и говорю. Когда ты сказал, что тайник якобы невозможно обнаружить, пока стоит сам дом, я вдруг вспомнил о таком хитром местечке в основании каждой большой печки, которое у печников называется «занорышем». Это такая специальная полость, которая монтируется под основной топкой. Оттуда идет узкий воздуховод, поддерживающий нужный режим тяги в трубе.

– И?

– Вот я и решил: если где и есть тайник, то он должен быть именно там. Сам посуди: если даже дом вдруг сгорит, печь-то все равно останется! А до самого «занорыша», кстати, можно добраться, только разобрав всю печку до основания.

– И что, ты решил проверить свою догадку?

– Вот именно! Спустился в хлев и элементарно простучал молотком основание карабасовой печи.

– Неужто нашел?

– А то! Практически с первого раза. Ну и… в общем, пока вас никого не было, решил туда пробиться. Подумал: вдруг там и на самом деле что-то спрятано? Печь, конечно, не сносил, но аккуратно выдолбил ломиком замковый камень, а потом руку в дыру по плечо засунул.

– И что нашел?

– Вот то самое и нашел. Действовал вслепую и вначале никак не мог понять, что, собственно, нащупал. А потом вытащил несколько боевых частей от немецких гранат. Помнишь, были у них такие – на длинной деревянной ручке?

– Ну как же, – подтвердил я, – в кино сто раз видел.

– Я поначалу даже не понял, что именно отыскал: они были без ручек, словно консервные банки с дырками. Сообразил только потом, когда маркировку прочитал.

– Выходит, они там прекрасно сохранились…

– Еще как, словно новенькие. Да и что с ними могло случиться в сухом-то месте? Так вот, когда я понял, что это ручные гранаты, то решил, что нам они будут совсем не лишними. Все же мы собирались за золотишком… Да и вообще показалось необходимым малость вооружиться. Но сами по себе жестянки с тротилом были бесполезны, к ним требовались еще ручки с запалами. Но сколько я ни старался, нащупать их не мог. Долбить же основание печи и дальше попросту опасался.

– И как же вышел из положения?

– Сбегал за фонарем и попробовал осветить пространство под печью. Несколько рукояток действительно увидел, но они лежали вне досягаемости. Пришлось сделать крючок из проволоки и с большим трудом подтащить к дырке хотя бы одну из них. Вот так граната у меня и появилась. Хоть одна, зато в комплекте.

– Где же ты ее прятал, пока мы землю копали?

– За поясом. Сзади держал, под рубашкой.

– То-то я гадал, почему ты не раздеваешься во время работы! Вот, оказывается, почему.

За разговорами мы и не заметили, как оказались вблизи острова.

– Причаливай скорее, – встрепенулся Воркунов, – как бы сабельку мою не позабыть.

Кто о чем, – подумалось мне, – а вшивый о бане. У нас полный провал и катастрофа, а он о ржавой железке беспокоится!»

Вылезать я не стал, держал лодку возле берега. Михаил же резво носился по бугру, торопливо собирая разбросанные вокруг раскопа вещи. Похватав все, вплоть до обломка лопаты, он без разбора вывалил все имущество на днище и прыгнул на сиденье сам.

– Все, погнали отсюда, – подхватил он брошенный накануне шест, – пока нас здесь не застукали.

Я оттолкнулся лопатой от берега и, сколько хватило сил, быстро повел лодочку к пристани. Довольно удачно сманеврировав, мы подогнали ялик к месту его постоянной стоянки и закачались на посвежевшей волне буквально в метре от причального бревна.

– Все это хорошо, – завершил я предыдущую тему, – только что мы теперь будем говорить по возвращении? Уже не ночь, и наше появление, причем без Сандрин, наверняка вызовет у хозяина соответствующие вопросы.

– Что, что, – скучно нахмурился Михаил, – соврем чего-нибудь.

– Врать бессмысленно, – возразил я. – Все улики налицо. Лодкой ночью явно пользовались, тут все очевидно. Мы оба грязные как чушки. Значит, где-то рылись. К тому же сумка Сандрин у нас и вдобавок мокрая насквозь… Да и одежда твоя тоже не сухая.

– А мы ее шмотки сейчас в кусты забросим, – предложил Воркунов, нагибаясь и подтягивая сумку девушки к себе. – Пока на них кто-то наткнется, мы уже до Владивостока доберемся!

– Лучше бы нам с самого начала не сильно завираться, – охладил я его пыл. – А то так можем влипнуть – мало не покажется! Не забывай, что мы находимся на белорусской территории. И местных законов не знаем совершенно. Черт его знает, может, здесь только за недонесение о преступлении светят десять лет строгого режима?! Так что сумочку лучше оставить Болеславу. Мол, случайно выловили ее из воды и принесли обратно, как честные люди.

Михаил заметно приуныл.

– Тогда нам надо согласовать окончательную версию ночных событий, – наконец произнес он. – Давай будем говорить, что это француженка привезла нас сюда для проведения каких-то раскопок. Вроде как наемных землекопов. И этой ночью мы действительно отыскали в земле какие-то бочки небольшого размера, но очень тяжелые. Мы перенесли все бочонки в лодку…

– А потом откуда не возьмись, – радостно подхватил я, – появился неизвестный…

– С ружьем!

– Вот именно! Приказал всем поднять руки и для убедительности врезал тебе прикладом по лицу. Фингал – любо-дорого, расцвел аж на пол-лица!

– Да у тебя профиль тоже не краше, – недовольно фыркнул Михаил, потирая начавшую заливаться синевой щеку. – И не забыть самое главное – что Сандрин он захватил якобы в качестве заложницы…

Договорившись о прочих мелких деталях и вчерне согласовав версию ночного происшествия, мы дружно вытащили лодку на берег и, признаюсь, не без дрожи в коленках направились к дому. Еще на подходе к ограде нас неожиданно встретил дворовый пес. Он отчего-то радостно повизгивал, припадал к земле и так энергично вилял хвостом, что тот грозил вскоре оторваться вовсе. Это нам не понравилось. Ни разу хозяйская собака не удостаивала нас подобными знаками внимания, и от столь пустякового, на первый взгляд, факта тучи в наших насмерть перепуганных душах сгустились еще более. А приблизившись к усадьбе, мы и вовсе остановились в полном недоумении. Дверь на веранду, всегда тщательно прикрытая, на сей раз была распахнута настежь. Создавалось впечатление, что, не успев проснуться, наш хозяин вынужден был спешно покинуть дом, не имея возможности даже прикрыть ее за собой.

Войдя же непосредственно внутрь, мы застыли в еще большем изумлении. Относительный порядок, царивший здесь ранее, был, казалось, разрушен неким воздушным вихрем. Повсюду валялись какие-то бумаги, предметы мужского туалета, карандаши, монеты и прочая дребедень. Зная, что в Белоруссии монеты не чеканятся вовсе, я из любопытства поднял одну из них. К моему изумлению, это оказалась свежеотпечатанная монетка достоинством в 1 евро.

– Что же здесь произошло? – почесал небритый подбородок Михаил. – Такое впечатление, что здесь обыск проводили.

– Обыск не обыск, но что-то подобное здесь точно произошло, – согласился я.

– Предлагаю перекусить по-быстрому, – протиснулся друг к холодильнику, – и мотать отсюда, пока никого нет.

– Ты даже не хочешь узнать о судьбе нашей прелестной спутницы? – удивился я.

– Боюсь, – философски заметил Воркунов, вытаскивая из недр древней «Оки» миску с тушеной картошкой, – ее судьба теперь мало от нас зависит. К тому же, неужели после ее славного удара, – указал он ложкой на мою левую щеку, – тебе с ней хочется еще раз встретиться?

– Так это она меня так треснула? – непроизвольно ухватился я за сильно ноющую скулу. – А ведь я тогда не понял, почему так резко отрубился.

– А я видел, благо свет фонаря как раз в вашу сторону падал. Она так ловко крутнулась на одной ноге и с размаху шарахнула тебя пяткой в челюсть, что я боялся, ты до утра не оклемаешься.

– Занятия боксом помогли, – невесело отшутился я, – довольно быстро в себя пришел.

– Это просто ей бить было неудобно, – хихикнул Михаил, – у тебя ж из ямы только голова торчала. И вообще, ты заметил, какое у нее было рукопожатие? Я-то поразился, еще только когда при первой встрече с ней здоровался. Не руки, а прямо-таки клещи какие-то! Маленькие, но именно клещи. И фигура-Д01

– Что фигура? – не понял я. – Ты ж вроде был совсем не прочь за ней приударить?!

– Да нет, фигура сама по себе отличная, – заметно смутился Михаил, – вот только чересчур спортивная. Ни одной жиринки, сплошные мускулы! Может, она свободное время в секции карате проводила? А? Вон тебе какой фингал поставила, а ведь ты тяжелее ее килограммов на сорок, не меньше.

– И точно, – припомнил я, – она однажды обмолвилась, что занималась с каким-то китайцем. То ли «у-шу», то ли «му-шу»… Ладно, хватит, у самого видок не лучше.

– Я – другое дело, – мигом надулся Воркунов. – Мне хоть боевым прикладом по морде досталось, а не женским каблуком. Не так обидно.

Решив более не отвечать на его колкости, я упорно молчал, пока не доел свою порцию. Отставив опустевшую тарелку в сторону, я предложил дождаться все же хозяина дома.

– Тогда опоздаем на утренний поезд, – моментально возразил Михаил, – и бездарно потеряем еще сутки.

– Но если мы сбежим, – не согласился я с его доводом, – нас могут заподозрить.

– В чем? Да пока здесь кто-то чухнется, мы будем уже в России!

– Это вряд ли. Сначала до Витебска придется доехать. И только там взять билеты на поезд до Москвы.

– Так тогда давай лучше быстренько добежим до станции, наймем машину и через двадцать минут окажемся в том же Невеле. А оттуда до Великих Лук рукой подать. Мало того, что быстрее, так еще и родная российская территория!

– Думаешь, у нас за подрыв транспортных средств меньше дают? – съязвил я.

На сей раз красноречиво промолчал Воркунов. Критически осмотрев свою физиономию в зеркале, он извлек из рюкзака бритву.

– Советую побриться и тебе, – указал он пальцем в сторону умывальника. – А то выглядим оба как бомжи, сбежавшие из камеры предварительного заключения.

Горячей воды не было, но привести себя в порядок действительно требовалось. И вскоре сия невинная процедура привела нас к ошеломляющему открытию. Выбрасывая в ведро под умывальником опустевший тюбик из-под мыльного крема, Михаил так и замер в полусогнутом положении.

– Тебя чего заклинило, – окликнул я его, – никак радикулит прихватил?

– Да ты сам сюда посмотри, – мрачно отозвался он, – и тебя прихватит.

Что такого удивительного обнаружил Михаил в ведре с помоями, я понять не мог и только поэтому заглянул под умывальник.

– Вот тебе и ответы на все наши вопросы, – кивнул Михаил на клочья густых черных волос. – Тебе не кажется, что это бывшая борода нашего милейшего хозяина?

– Бог ты мой! – мои колени подогнулись и стукнулись об истоптанный пол. – Так что же, выходит, это он нас ночью грабанул?! А чтоб его не узнали, обмотал голову шарфом! Стало быть; именно он все тут разбросал во время торопливых сборов! Но откуда он узнал, что мы уже все нашли и пора совершать налет? Почему он прошлой ночью не предпринимал подобной попытки?

– Наша Сандрин, как я теперь понимаю, – покровительственно похлопал меня по голове Михаил, – и дала ему сигнал-команду.

– Как? Чем?

– Элементарно, мой друг, нашим же фонарем и просемафорила. То-то, припоминаю, она как-то странно с ним обращалась. То приподнимала над головой, то опускала чуть не к самой земле… Я тогда думал, что она просто примеряется, как нам лучше осветить место раскопок, а теперь понимаю: цель у нее была другая! Ясно, что в какой-то момент они вступили в сговор. Наша с тобой задача заключалась в том, чтобы сделать всю черную работу, а дальнейшую судьбу золота они решили устроить по собственному усмотрению.

Обсуждать дальнейшие планы не было смысла. Следовало поскорее уносить отсюда ноги во избежание возможных осложнений. Похватав вещи, мы поспешно выскочили на улицу. Срезая кусок дороги, чтобы не показываться в Местечках, побрели прямо по бездорожью. Со стороны озера налетел промозглый ветер, и вскоре заморосил мелкий осенний дождь.

– Погодка в самый раз для побега, – заметил Михаил, накидывая на голову капюшон своей замызганной куртки.

– Что же в ней хорошего?

– Все сейчас под зонты спрячутся и не будут на нас внимания обращать.

– Опасаешься, что нас могут разыскивать?

– Кого нам опасаться? – передернул плечами Михаил. – Какие-либо претензии к нам может иметь только эта парочка авантюристов во главе с француженкой. Кто бы мог подумать?! – шлепнул он себя ладонью по лбу. – Такой казалась покладистой и дружелюбной девочкой! А вот, поди ж ты, связалась с каким-то деревенским отшельником! Мыто ей чем не угодили?

– Возможно, дело в том, что мы не оставляли ей другого выхода. Даже отказались выслушать ее возражения.

– Какие еще возражения? – удивился Воркунов. – Мы ведь не лишали ее законной доли! У меня, например, и в мыслях не было ее ущемить.

– Теоретически мы как бы предоставляли Сандрин равные права, – пояснил я свою мысль, – но фактически ее положение было весьма неустойчивым. Пусть даже мы помогли бы ей доставить ее часть золота на российскую территорию – воспользоваться своими монетками ей и там было бы крайне проблематично. Другое дело, если Сандрин получит их по закону. Тогда хотя бы часть она сможет официально оставить и легально перевести в наличность или на счет в банке. А так… что были они у нее, что нет, толку от них все равно никакого не было бы. Более того, в любой момент ее поездка с таким количеством золота по нашим совершенно одичавшим и озверевшим российским пространствам могла закончиться самым непредсказуемым образом. Согласись.

– В чем-то ты прав, – задумчиво кивнул Михаил, – но все равно она поступила нечестно, изменив нам с первым встречным.

– Ну почему с первым? Все же у них было нечто общее.

– Что же?

– Французские корни, естественно. Отец нашего домовладельца наверняка был из числа французских военнопленных. Уж очень его имя и фамилия на это указывают. Сандрин же – француженка чистопородная. Вероятно, на этой почве они и сошлись. И когда только успели сговориться?

– Наверное, вчера утром, когда мы с тобой оставили ее без присмотра. Да и вообще… долго ли умеючи.

Какое-то время мы шагали молча, думая каждый о своем. Времени было предостаточно, и постепенно события последних дней выстроились в моей голове во вполне правдоподобную версию.

– Слушай, – толкнул я уныло бредущего рядом Воркунова, – мне кажется, я начинаю понимать, что произошло.

– Нас нагло обокрали, – буркнул он в ответ.

– Я, кажется, догадался, почему это случилось.

– И почему?

– В один из первых дней мы с Сандрин залезли в спальню хозяина.

– Зачем?

– Да она завела речь, что, мол, в этом доме никогда не было никакой женщины. И все россказни хозяина, что его жена куда-то уехала, являются, мол, чистой воды фикцией.

– Какая нам разница, была женщина или не была? Это его личное дело!

– В принципе, конечно, но Сандрин все же подбила меня пробраться в его жилую половину…

– И ты не возражал?

– В тот момент никакого криминала в этом не усмотрел, – принялся оправдываться я. – Кроме того, мне и самому стало интересно, как живет бородач.

– Узнал?

– На полке у кровати я обнаружил его старый еще советский паспорт, не менее чем тридцатилетней давности. На фотографии он был еще без бороды, но суть не в этом, а в том, что Бирюк наш, оказывается, не Мартынович, а Мартэнович!!!

– Не понял юмора…

– Да я и сам только что сообразил. Помнишь, Сандрин как-то упоминала младшего брата своего деда? Который исчез во время последней мировой войны?…

– Что-то припоминаю…

– Того брата как раз так и звали – Мартэн!

– И ты полагаешь, – Михаил от неожиданности даже остановился, – что этот обросший Карабасович и есть тот самый брат?

– Да нет же! – в сердцах воскликнул я. – Это может быть только его сын!

– Чей? – окончательно запутался Воркунов.

– У деда Сандрин был младший брат, – принялся я терпеливо объяснять. – Во время Второй мировой он, скорее всего, завербовался в добровольческий французский корпус и отправился в СССР вместе с немцами. Но, видимо, не столько война влекла его в столь рискованное путешествие, сколько желание добраться до исчезнувших сокровищ далеких предков. Здесь он выбрал удачный момент и перебежал на сторону наших. Такое тогда случалось сплошь и рядом, особенно во время зимних боев под Москвой. В тот момент советским комиссарам иностранный перебежчик оказался очень кстати. Управление агитации и пропаганды с удовольствием подбирало такого рода кадры и поручало им писать листовки, заниматься переводом попадавших в распоряжение разведки документов и прочее.

– Так как же он попал сюда? – кивнул Михаил в сторону почти скрывшегося за лесом Местечка. – Не случайно же?

– Наверняка. Может быть, так случилось, что наш Мартэн, прекрасно знавший основные европейские языки, сделал на новом поприще неплохую карьеру. И к концу войны его за усердие выдвинули, например, в начальники и поручили работать с другими пленными, которые попадали к нам в страну уже сотнями и тысячами. Думаю, именно он и подсказал, где разместить сборный лагерь для иностранцев. Место уединенное, глухое, охранять его было удобно. Наши НКВД-шники ничего подозрительного в его предложении не усмотрели. Место для лагеря выглядело не хуже любого другого, к тому же немцы уже выстроили здесь кое-какие помещения.

– Тогда почему он не вытащил золото раньше? Он же жил буквально в трехстах метрах от него!

– Видимо, не мог. Не только он смотрел за другими: за ним самим, я уверен, тоже наблюдали. А может, он наткнулся на ту же проблему, что и мы.

– В смысле?

– Камень с отметиной! Вернее, его отсутствие. Быть может, камня на нужном месте не было уже тогда?! А раз нет камня – основной приметы, – то было непонятно, где копать. Это мы такие головастые попались, что сообразили. Хотя… вполне могло быть и сто иных препятствий. Война, потом разруха. Бог знает, как могла сложиться его судьба. Ясно одно, Мартэн остался здесь, женился и теми знаниями о кладе, которыми владел сам, поделился с подросшим сыном. И наверняка предупредил, что поскольку еще несколько его родственников владеют информацией о старинном тайнике, возможно появление конкурентов.

– Теперь понятно, – подхватил Михаил, – почему Карабасыч с такой готовностью селил к себе туристов. Видимо, надеялся, что кто-то из них приехал на озеро вовсе не рыбу ловить, а по семейному преданию работать. А Сандрин, значитца, быстрее нас с тобой связала «А» и «Б». Как только ты ей сказал про отчество в паспорте, она мигом решилась на разговор с нашим хозяином.

– Договорились они, когда сливы собирали, – предположил я, – самое подходящее время. Вроде и на виду у всех, а о чем говорят – не слышно. Рассчитали они все идеально. Вот только гранату твою не предусмотрели, иначе…

– А-а, – взмахнул рукой Воркунов, – так или иначе, все равно наше золотишко пропало.

Не на шутку разошедшийся дождь заставил прибавить шагу, а разговаривать во время быстрой ходьбы не очень удобно. Добравшись до станции, мы вымокли окончательно и, чтобы хоть немного обсушиться, забежали в крохотное кафе рядом с билетной кассой. Поскольку стульев в забегаловке не было, мы, взяв по стакану горячего чая, устроились в дальнем от барной стойки углу.

– И ведь ни одной машины на улице нет, – заметил я, выглядывая в окно.

– К поезду наверняка подъедут, – взглянул на часы Михаил. – Минут через тридцать кто-нибудь появится.

– Как ты думаешь, – затронул я болезненную тему, – выжил кто-нибудь в «казанке» после взрыва?

– Черт его знает! – явственно задрожавшим голосом отозвался он. – По идее, кто-то мог. Во всяком случае, я, хоть и с трудом, но видел, что Сандрин усаживалась прямо на самый нос «казанки», как бы уравновешивая его сильно перегруженную корму. При подводном взрыве ее могло запросто сбросить с лодки. Поэтому у нее шансов спастись больше. А тому, кто сидел сзади, явно досталось по полной программе.

– А к чему ты гранату-то привязал?

– К мотору, больше не к чему было, причем собственным ремнем. Жаль, пропал ремешок, а ведь почти новый был!… Потом колпачок на ручке вывернул и накинул на него петельку с веревочного клубка. И так торопился, что сам клубок ни за что не зацепил. Вначале опасался, что лодка раньше рванет, но обошлось. Потом боялся, что незакрепленная веревка так и не выдернет чеку. После думал, что граната не сработает, поскольку веревка вроде бы дернулась, а взрыва все нет и нет. Короче, мозги едва не расплавились от перегрузки.

– Слышал, что у немецких гранат фитиль горит очень

– Да? Не знал. И сколько примерно?

– Ну-у, секунд десять, не меньше…

Слова застряли у меня в горле, поскольку дверь кафе отворилась, и в нее вошли двое мрачных мужчин в милицейской форме. Один из них сразу прошел к буфетной стойке, а второй, поправляя на ходу ремень с отвисшей кобурой, направился прямо к нам. Я бросил быстрый взгляд на Михаила. Он, сохраняя самообладание, даже дружелюбно улыбнулся насквозь вымокшему представителю закона. Тот же, не дойдя до нашего столика двух шагов, остановился и, откашлявшись, попросил предъявить документы. Выражение его лица было скорее равнодушно-безразличным, нежели озабоченным, и я почему-то подумал, что он нас проверяет не в связи с какими-то конкретными подозрениями, а так, на всякий случай. Получив наши паспорта, милиционер повернулся к окну и принялся вчитываться в отпечатанную на их страницах информацию. А мы, как ни в чем не бывало, принялись подчеркнуто спокойно допивать чай и доедать не слишком свежие булки.

– На рыбалку приехали, – не отрывая взгляда от наших документов, буркнул милиционер, – или к родственникам?

– Просто попутешествовать, – пояснил Михаил, – а попутно собираем материалы для будущей книги.

– О чем же тут можно писать? – все так же глухо буркнул наш мрачный собеседник. – Особо интересного здесь ничего не было, нет и не предвидится. Кстати, ничего подозрительного сегодня не заметили? – резко повернулся он в нашу сторону.

– Да что же тут может быть подозрительного? – удивленно пожал я плечами. – Вот чаю с приятелем зашли перехватить. Да мы здесь не больше десяти минут и, кроме вас, вообще никого еще не видели.

Грохоча форменными ботинками по бетонному полу, к нам приблизился второй постовой.

– Где столько синяков-то заполучили? – спросил он, приглядевшись к нашим помятым физиономиям. – В пьяной драке, что ли, участвовали?

– Да нет, – смущенно развел я руками, – даже и говорить стыдно. Помогали двум старушкам в Местечках разгружать березовые бревна для топки, да они от воды скользкие такие оказались…

– Мы эту оглоблю-то сдернули с тележки, – воодушевленно подхватил Михаил, – а она ка-а-ак рухнет прямо нам на головы. Еле уцелели!

Милиционеры просияли, и их кирпично-красные лица на минуту потеряли уныло-настороженный вид.

– Да, – философски заметил один из них, возвращая нам паспорта, – с деревом надо аккуратнее работать. А то неровен час – можно и голов лишиться.

Они дружно повернулись и, словно два взъерошенных и мокрых медведя, неторопливо направились к выходу.

– Э-эй, уважаемые, – крикнул им вдогонку Михаил, – а что, собственно, происходит? Не следует ли нам чего-то опасаться?

– Сообщили, что недавно обнаружили4 около озера голую девицу, – слегка обернувшись, бросил через плечо один из милиционеров. – А погода, согласитесь, совсем неподходящая для купания.

– Живую хоть… обнаружили? – поперхнувшись, спросил друг.

– Очень даже, – распахнул милиционер дверь, – обнаружившему ее крепко досталось, когда он вознамерился ей помочь.

Они издевательски захохотали, и дверь кафе со скрежетом захлопнулась.

– Один камень с души долой, – заметно повеселел Воркунов. – Ведь когда я привязывал к лодке гранату, то никак не предполагал, что наша француженка сядет в «казанку» вместе с грабителем.

– Была наша, да вся вышла, – уныло заметил я. – Зато теперь можем быть уверены, что все остались при своих.

– Как это? – не понял Михаил, уже навьючивавший на себя рюкзак.

– Раз Сандрин выплыла, значит, лодка просто получила пробоину и затонула.

– Почему же она к острову не поплыла, обратно? Все же намного ближе было бы.

– Может быть, просто потеряла ориентировку в темноте. А скорее всего, нарочно поплыла в сторону населенного пункта. Во всяком случае, там хотя бы горели огни – зримый и более надежный ориентир.

– А почему же она оказалась голой?

– Совсем уж голой навряд ли, звонивший в милицию явно преувеличил. Скорее, Сандрин просто освободилась от части одежды, чтобы легче было плыть. Но ничего, если сообразит, то непременно вернется в дом Бирюка. Вещи ее и документы, пусть и изрядно промокшие, я на столе оставил. С ними она сможет продолжить свой путь… Во всяком случае, с ее-то организаторскими талантами она легко придумает, как добраться до Франции… Но это уже пусть делает без нас, – добавил я, забрасывая на плечо и свою ношу.

Эпилог

На этом странное, в определенной степени сумасшедшее приключение по поиску брошенного и затем перепрятанного наполеоновского золота и завершилось. Мы с Михаилом, никем более не задерживаемые, довольно быстро добрались до Невеля, а оттуда – до Смоленска. В Москве оказались лишь ранним утром следующего дня, измученные и невыспавшиеся.

О Сандрин Андрогор я с тех пор ничего не слышал. А вот вспомнить об утраченных сокровищах однажды пришлось.

Позвонив как-то после Нового года Михаилу, я застал дома лишь Наталью. На мой вопрос, где пропадает ее супруг, она с плохо скрываемой гордостью сообщила, что тот наконец-то занялся спортом. А когда я поинтересовался, какой же конкретно спорт привлек вдруг сроду ничем не занимавшегося друга, ответила, что тот вот уж несколько недель ходит в бассейн «Чайка» и уже готовится сдавать экзамены на какого-то «дайвера».

Я раньше неоднократно слышал это слово, но толком объяснить его значение не мог. Чтобы не выглядеть невеждой, я на всякий случай одобрительно поддакнул Наталье, а затем решил узнать, что все-таки означает сей иностранный термин. И только когда выяснил, что «дайвер» в переводе означает «водолаз-аквалангист», меня обуяли нехорошие предчувствия. Уж не захотел ли Михаил на следующее лето в одиночку повторить вояж на Езершце? А что, в наше время всякое возможно. И я подумал, что нелишне будет тоже овладеть хитрым искусством погружения под воду с аквалангом. Вдруг когда-нибудь пригодится?

Content

Косарев Александр Тайна императорской канцелярии

Глава первая БУМАГИ ИЗ СТАРОГО ПОРТФЕЛЯ

Глава вторая «ДЕЛО № 31»- ДЕЛО О ФРАНЦУЗСКОМ ЗОЛОТЕ

Глава третья КАРТА ГРЕНАДЕРА

Глава четвертая БЕСПЛОДНЫЕ ХЛОПОТЫ

Глава пятая АЛЕКСАНДРИЙСКИЕ СТРАДАНИЯ

Глава шестая ОТ ЦУРЬКОВО ДО ЛУНЫ И ФРАНЦИИ

Глава седьмая НАУЧНЫЕ ИЗЫСКИ

Глава восьмая МОГИЛЕБСКАЯ ЭПОПЕЯ

Глава девятая НОВАЯ СТРАТЕГИЯ

Глава десятая СМЕНА РАЙОНА ПОИСКОВ

Глава одиннадцатая ЗОЛОТО – МЕЖДУ ВИДЗАМИ И КОЗЯНАМИ!

Глава двенадцатая КАК ОТЫСКАТЬ КЛАД ПРАКТИЧЕСКИ?

Глава тринадцатая ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ИСПЫТАНИЕ «БАРАНКИ»

Глава четырнадцатая В САМОМ СЕРДЦЕ ТАЙНЫ

Глава пятнадцатая ПОСЛЕДНЯЯ МОНЕТКА П НОВАЯ НАДЕЖДА

Глава шестнадцатая ЗВОНОК В ПАРИЖ

Глава семнадцатая БЛОНДИНКА У РУЛЯ

Глава восемнадцатая ПОЛЬСКИЙ СЛЕД

Глава девятнадцатая ПОСЛЕДНЯЯ СВИДЕТЕЛЬНИЦА

Глава двадцатая ОСТРОВ СОКРОВИЩ

Глава двадцать первая В ГОСТЯХ У «БИРЮКА»

Глава двадцать вторая В ДВУХ ШАГАХ ОТ БОЧОНКОВ

Глава двадцать третья НОЧЬ СПЛОШНЫХ РАЗОЧАРОВАНИЙ

Глава двадцать четвертая ОТСТУПЛЕНИЕ И БЕГСТВО

Эпилог