Алла Гореликова

ЧЕТЫРЕ ЖЕЗЛА ПАОЛЫ

От автора с любовью: Володе-книжнику, подсадившему меня на «Disciples», и Марии Великановой, прожившей эту историю вместе со мной

Миссия 1

ВЕТЕР ДАЛЬНИХ ОСТРОВОВ

Молнии с сухим треском рвали небо в лоскуты. Жадно лязгала сталь. Неодолимым ветром неслись над полем древние слова заклятий, заглушая боевые кличи юношей-сквайров и молодых рыцарей.

Было страшно.

Паола никогда раньше даже издали боя не видела, а тут — вот он, рядом, в каких-то полутора десятках шагов. Прилетит случайно в спину неловко нацеленное заклятие, охнуть не успеешь… И не оглянуться!

Нельзя о таком думать.

Надо работать.

Прямо перед Паолой, в рассекшей землю неглубокой ложбине, угадывалась сквозь густую пыль лазурь маны Жизни. Девушка чувствовала идущие от огромных кристаллов токи — будто теплая ладонь гладила кожу. Гул и лязг боя отдалились вдруг, стали неважными, мимолетными. Бой остался где-то там, в обыденности. Паола замерла, поддавшись заботливой нежности, растворяясь, жадно вбирая ласковое тепло, которого было слишком мало в ее жизни.

Остаться бы здесь навсегда, в этом тепле, пахнущем парным молоком, щекотном, как распущенные мамины волосы…

Разряд молнии вспорол землю совсем рядом, под ногами зазмеилась трещина. Паола прикусила губу, заставляя себя сосредоточиться. Вспомнила слово за словом наставления учителя: магия — это бой, но бой не с врагом, а с собственными слабостями. Подчини себе — себя, тогда и магия тебе подчинится. Вспомни о долге и займись делом. Без маны кристаллов волшебники Империи не сумеют и простенького заклятия сплести, а сделать ману подвластной им, направить в хранилища гильдии может лишь та, в чьих жилах течет хоть малая капля небесной крови. Ты, Паола. Собрать воедино дарованную Небом силу и направить туда, где спящая жизнь почти готова пробудиться. Всего лишь взмахнуть крыльями — так просто…

Просто, как любое истинное чудо.

Жезл возник с той мгновенной хищной стремительностью, с какой стрела вонзается в цель. Он и стоял-то немного косо, чуть подрагивая, словно пущенный умелой рукой дротик. Показалось — задери голову, вглядись и увидишь архангела-воителя, метнувшего с небес на землю знак своей и Господней власти. Паола вздрогнула, ощутив себя вдруг песчинкой на ладони Всевышнего, беспомощным проводником чужой, пусть и божественной воли.

Потянулась из пыльной земли трава. Гнездо кристаллов налилось чистой синевой, заискрилось вихрями благотворной силы, той, что укрывает мертвую, иссушенную и испепеленную землю ковром разнотравья. Отныне и навек это место принадлежит Империи.

Девушка села на траву рядом с жезлом, коснулась обессиленно дрожащими пальцами голубого камня в навершии. По руке побежало ласковое тепло.

Ну, здравствуй, взрослая жизнь.

Тяжелая ладонь опустилась на макушку. Паола подняла голову.

— Боялась? — Синие, под стать кристаллам Жизни, глаза подошедшего к ней мага искрились явственной симпатией. Ольрик, наставник в гильдии магов, любил, когда дела у его учеников ладились.

— Очень, — призналась Паола. — Вот думаю теперь: а если б, не приведи Небо, настоящий бой, смогла бы?

— Сможешь, — уверенно кивнул Ольрик. — Дай Всевышний никогда в том не убедиться, но если придется, сможешь. Первый раз, девочка, потому так и важен, он дальнейшему тон задает. Ты хорошо сегодня справилась. Признаться, даже лучше, чем я надеялся. У тебя легкая рука и отважное сердце.

— Я боялась. — Жар смущения прилил к щекам от незаслуженной похвалы.

— Верно. — Ольрик с видимым удовольствием сел на траву рядом с Паолой, провел рукой по молодой поросли, вздохнул: — Благостно чудо Жизни. Так вот, девочка, что скажу тебе. Не боятся слуги Мортис, ибо уже познали смерть. Не боятся одержимые адовой силой, ибо души их уже отданы Князю Бездны. А среди живых храбр не тот, кто не ведает страха, а тот, кто в решающую минуту не дает страху возобладать над собой. И не думай, — маг едва заметно усмехнулся, — что я тут перед тобой откровениями сыплю. Любой воин это знает.

Паола обернулась. Мирная тишина сменила треск и лязг ритуальной схватки. Рыцари, юноши-сквайры, ученики боевых магов медленно шли по иссеченному разрядами полю к шатрам. Вились над головами белые и алые вымпелы, хлопали на ветру, и в бездонной синеве, высоко, звенел жаворонок, божья птаха.

— А кто победил? — рассеянно спросила Паола.

Ольрик улыбнулся в бороду, вокруг глаз собрались тонкие морщинки.

— Ты победила, Паола-жезлоносица. Смотри.

Маг показывал на траву у подножия жезла, высокую, густую. В малахитовой зелени уже угадывались готовые распуститься бутоны колокольчика, и, словно в ожидании, на верхушке самого высокого стебля сидела, сложив крылья, белая бабочка.

— Ты победила, — повторил маг. — Поздравляю, девочка. Достойное свершение в день совершеннолетия, и пусть вся твоя жизнь сложится столь же достойно. Пойдем. — Ольрик легким, молодым движением поднялся на ноги, протянул юной жезлоносице руку. — Пойдем отпразднуем твой день рождения и твой первый жезл.

На полдороге к шатрам Паола оглянулась. Ее первый жезл уже почти затерялся в высокой траве. Скоро, подумала Паола, жухлые, припорошенные пылью колючки, что цепляются за ноги и подол платья, сменятся мягким цветущим ковром. И, когда судьба приведет меня сюда еще раз, я увижу бескрайний зеленый простор — отсюда и до тех гор, что едва заметно синеют на горизонте. И сердце мое возрадуется, ведь это сделала я…

За шатрами, в укрытой от ветра ложбинке, трещал костер и доходил, истекая жирным соком, насаженный на огромный вертел поросенок. Белобрысый мальчишка-оруженосец размеренно крутил ручку вертела, напевая себе под нос: «Краса-авица Лау-ура, люби-и меня скоре-ей». Два рыцаря пристроились рядом, подставляли под капли жира тонкие дорожные лепешки, запивали в очередь из пузатой серебряной фляжки. Паола улыбнулась: обладатели незабываемо лохматых смоляных шевелюр близнецы Гидеон и Фабиан ей нравились. И веселый, простоватый Гидеон, кладезь забавных, страшных и просто интересных историй, и заботливый, хотя немного слишком чопорный Фабиан. В них не было свойственной рыцарям заносчивости, с ними от природы застенчивая Паола чувствовала себя легко.

От запаха жареного мяса закружилась голова; Паола поняла вдруг, как много сил вложила в тот единственный взмах крыльев… Что ж, будь ставить жезлы так просто, юных жезлоносиц не обучали бы по два, три, а то и четыре года при гильдии магов, добиваясь полного раскрытия их дара.

— Сударыня. — Ближайший рыцарь, вскочив, одним широким движением расстелил на земле свой зеленый плащ. — Прошу к нашему скромному обществу, скоротать время до общего пира. Не соблаговолите ли отведать вина?

— Фабиан? — Уставшая Паола с некоторым трудом сообразила, который именно из братьев к ней обратился. Улыбнулась, подхватывая полушутливые интонации: — Благодарю. Угостите?

— Прошу, милая Паола, прошу. — Второй, Гидеон, протянул присевшей девушке пропитанную душистым жирным соком свернутую в трубочку лепешку. — По твоему виду сразу ясно, что тебе нужно подкрепиться сейчас, а не ждать пира.

— В жизни не была настолько голодной. — Паола жадно откусила, взяла у Фабиана флягу. Отхлебнула глоток, другой.

— Ешь-ешь. — Гидеон ловко свернул лепешку трубочкой, подержал над огнем. — Возьми горяченькую. Ты и бледнющей такой, верно, никогда в жизни не была.

— Краше в гроб кладут, — кивнул Фабиан. — Нет, не девичье дело магия. Да что там, вон Клаську мелкого под руки с поля тащили, а ведь крепкий парнишка.

Клаус, младший ученик Ольрика, в поход выпросился нытьем. Рано ему было еще даже в учебный бой — Паола сама слышала, как Ольрик втолковывал это упрямому мальчишке.

— Ничего, научится. — Паола облизала пальцы. — Учитель говорит, он даровитый, просто силы беречь не умеет. И вообще несобранный.

— Да задавака он, вот и все дела, — подал голос белобрысый оруженосец. — Выпендривается, нос задирает: вот вам только и доверяют, что за господином запасное копье таскать да амуницию его чистить, а мы-ы…

— Завидуешь? — остро глянув, спросил Фабиан.

— Еще чего, — фыркнул белобрысый. — Я вырасту, рыцарем стану. Мне честная сталь нравится, а магия… — Скользнув взглядом по Паоле, оруженосец вдруг запнулся, покраснел и умолк.

— Каждому свое, Кай, каждому свое. — Гидеон отхлебнул из уже больше чем вполовину опустевшей фляги, протянул Паоле. Та мотнула головой: вроде и немного выпила, но и так уж начали путаться мысли, затуманилось перед глазами, потянуло в сон. Паола зевнула, прикрыв рот ладошкой, привалилась к плечу черноволосого рыцаря…

Проснулась она в своем шатре. Ольрик разбудил:

— Вставай, девочка, пир ждет.

Ей совсем не хотелось на пир. Хотелось спать, спать, спать. Хотя… хотя и поесть бы не помешало. Паола села, потянулась. Провела ладонями по растрепавшимся волосам, привычно направив к рукам легкую волну магии. Накатила слабость. Ольрик покачал головой:

— Ты потом, конечно, привыкнешь, первый раз всегда самый трудный. Но пока воспользуйся лучше расческой. — Протянул деревянный гребешок, провел ладонью перед лицом Паолы, над головой. — Каждая жезлоносица должна точно знать, сколько ей нужно времени на полное восстановление сил. Тебе, по моим прикидкам, потребуется три-четыре дня.

— Так много?! — Рука Паолы дернулась, гребешок запутался в густых волосах. Ойкнув, девушка жалобно посмотрела на наставника. Четыре дня?! Хорошая жезлоносица, водрузив жезл, уже на следующее утро готова отправиться в путь!

— Ничуть не много, — нахмурился Ольрик. — Ты еще молода, неопытна. Всевышний наделил тебя редким, редчайшим даром. Но развивать его ты должна сама.

Паола вздохнула, опустила голову. «Сила придет с опытом», — эти слова наставники гильдии магов повторяли куда чаще любых других назиданий. Гребешок драл волосы, напоминая Паоле не слишком-то счастливые годы детства. Радость сменилась досадливым недовольством. Как будто вершина, на которую взобралась, истратив все силы, оказалась ничего не значащей малой кочкой, а настоящие вершины — вон они, далеко впереди, но до них поди дойди, поди взберись…

Хотелось плакать.

Пир Паоле совсем не запомнился. Шумно радовались, поздравляли новую жезлоносицу Империи, желали легких путей, верных спутников и славных возвращений. Гидеон даже обнял, завершив длинную цветистую здравицу пожеланием счастья, и расцеловал. А она думала — неужели и дальше будет так? Мгновение восторга, чистой радости от достигнутого, а после — отрезвляющее видение сияющих вершин далеко впереди, так далеко, что поди дойди… И всю жизнь — лететь, выбиваясь из сил, к недосягаемым сияющим вершинам, все отчетливей понимая свою малость пред ликом Неба? Она не удержалась, расплакалась, но остальные решили, похоже, что это от счастья пополам с усталостью. Паола не стала разуверять. Только Ольрик, конечно, понял. Но промолчал. Он тоже знал о далеких вершинах.

Наутро свернули шатры — пришло время возвращаться в столицу. Паола проснулась с трудом, но после сытного завтрака почувствовала себя лучше. Теперь ей и самой казалось, что вчерашние слезы вызваны были усталостью и только. Она молода и, Ольрик прав, неопытна. У нее все впереди. Дайте срок, и далекие сияющие вершины еще покажутся малыми кочками под ногами!

Ехали с песнями. То ревели всем отрядом боевые гимны, то кто-то один заводил балладу, любовную или трагическую, а остальные подхватывали, как водится, последние строчки каждого куплета. Паоле особенно понравилась одна, о рыцаре, уехавшем на войну, и его невесте. «А дева выходит на башню и смотрит вдаль, а дорога пуста, и на сердце девы печаль», — звонкий голос Паолы сплетался с голосами рыцарей, рвался к небу, и так легко было представить себя печальной невестой, которой не суждено дождаться… Нет, тряхнула головой Паола, когда закончилась баллада, со мной такого не случится. Во-первых, если вдруг война, мое место не в замке на башне, в тоскливом ожидании, а в походах. А во-вторых — какая война?! Не будет никакой войны.

— Паола, милая, — веселый голос Гидеона вырвал из внезапной задумчивости, — может, и ты нам споешь?

Отказаться девушка не успела.

— Спой, Паола, — наперебой зашумели рыцари, а кто-то из учеников Ольрика, не иначе мелкий нахал Класька, заявил: — Спой про далекий парус, Паола! Про ветер дальних островов!

— Ветер дальних островов? — переспросил Гидеон. — Я такой и не слыхал даже.

— Моя любимая, — улыбнулась молодая жезлоносица.

— Так спой же нам, Паола, иначе мы так и помрем, не услыхав ее!

— Не шути так. — Паола покачала головой. — Конечно, я спою.

Ее подруги все любили петь. Будущие жезлоносицы Империи собирались, бывало, вечерами в крохотном садике, куда выходили окна их келий, и перебирали, как сверкающие драгоценные бусины, песни далеких и близких земель — одну за другой. Тягучие, заунывные, словно вой метели, северные плачи, горячие южные баллады, от которых жарко полыхают щеки и быстрее бьется сердце, мягкие напевы предгорий, задорные городские песенки. Империя велика, и со всех ее концов попадали в школу при гильдии магов носительницы небесного дара. А с ними — далекие сказки, песни, легенды и приметы, байки и страшилки.

Кто завез к ним песню морячек архипелага, уже никто не помнил: девушки учились, уходили в первую миссию, ставили первый жезл — и покидали школу. А их песни оставались. Именно эту Паола любила больше остальных. Как всегда, ее голос задрожал на первых словах — о старой морячке, провожающей сына в море, о девушке, провожающей любимого, о двух платках, черном и белом, машущих вслед рыбацкой лодке. О коварстве волн, внезапных шквалах, о морских обитателях, которые ой как не любят чужих. «И буду ждать далекий белый парус и слушать ветер дальних островов…»

Это была грустная песня, но она странно отличалась от других, таких же грустных. В тех, других, чаще всего были только горе и тоска покинутых женщин и еще иногда надежда на возвращение, на встречу. А эта обещала чудо. Не то чудо, какое подвластно магам, прорицательницам или им самим, крылатым девам, и тем более не то, коего можно, если истово веришь, ждать от Всевышнего. Чудо странствий, открытий, чудо бесконечно опасного, но при этом и бесконечно удивительного мира.

«И наши дети будут слушать сказки о теплом ветре дальних островов…»

Это была красивая песня.

— Нет, — задумчиво произнес Фабиан, — такое не по мне. В море слишком мало зависит от тебя. Одно дело сражаться и погибнуть в неравном бою, но против волн и ветра не спасет честная сталь, и я не хотел бы пойти на корм морским тварям.

— Да, братец, — согласился Гидеон, — рыцари не для моря, а море не для рыцарей. Там другая храбрость. Вот помню, как-то один забредший в наши казармы ассасин такого наплел…

Умел ли неведомый Паоле ассасин рассказывать, или Гидеон сам разукрасил его речь жутенькими подробностями, но история вышла из тех, от каких мороз гуляет по коже и собирается в ледяной ком под ложечкой. Тоже — хоть балладу сочиняй. О том, как посланца Империи, отправленного далеко-далеко, к неведомому народу с тайной миссией, богомерзкой волшбой обратили в камень и сбросили под воду. Как стоял он там, покрываясь зелеными водорослями и обрастая ракушками, словно днище ушедшего в плавание корабля. Не дышал, не двигался, не чувствовал — статуя статуей, вот только все видел и все слышал, — а вокруг плавали огромные пятнистые рыбы, и свивали щупальца кольцами гигантские кракены, баламутя песок на дне, и мерфолки, морской народ, пели свои жуткие песни, от которых моряки теряют разум. О том, как смотрел он, не в силах ни помочь, ни отвернуться, на гибель несчастных мореходов, на то, как человеческая горячая плоть становится пищей морским тварям. Пока не нашелся смельчак, снявший с несчастного заклятие и спасший из страшных глубин океана… Да, думала Паола, это тоже была бы красивая песня — страшная, но полная чудес.

— Я бы хотела увидеть море, — тихо сказала Паола. — Услышать, как ревут волны, разбиваясь о скалы, как плещет прибой на песчаных пляжах.

Ольрик обернулся к ней, глянул остро и пристально. Обронил:

— На островах найдется работа жезлоносице. Илдрамский архипелаг, например, почти совсем не исследован, а ведь там сходится добрая треть морских путей Империи. Даже берега не нанесены толком на карты, а уж в глубь островов и вовсе мало кто заглядывал. Земли, пригодные для жизни, заняты варварскими племенами, в дебрях и топях обосновались болотные твари, а может, и кто похуже. То же и с островами Луннарка — только и знаем, что они где-то на востоке. Если верить записям Луннарка, там спокойное море и богатые ресурсами земли. Проверить никто пока не сумел.

— Я бы хотела, — повторила Паола.

Дорога стелилась под ноги ровным полотном — день, другой, третий. Затем гладкая степь вдруг сморщилась холмами, вздыбилась в скалистые предгорья, стык земель Империи и Горных кланов. Теперь отряд двигался тихо, высылая вперед дозорных: здесь исстари пошаливали разбойники. Конечно, мелкие банды в три-четыре, а хоть бы и в десяток человек на рыцарей не полезут. Но если банда большая, да парочка магов-отщепенцев к ней прибилась, да еще, скажем, ограбили какого торговца или древний могильник, запаслись артефактами…

— Бдительность, — смеялся Гидеон, привставая на стременах и озирая дорогу и окрестности, — бдительность, милая Паола, и еще раз бдительность.

Именно Гидеон однажды в предвечерних сумерках заметил, как в расщелине между двух холмов стая зеленокожих насела на великана. Гиганту было тесно, он едва ворочался, с трудом поспевая отбиваться от орочьих топоров, а уж размахнуться и ударить ответно и вовсе никак бы не смог. А с вершины холма сыпали стрелами гоблинские лучники: пускай толстую великанью шкуру даже эльфийская стрела навряд ли возьмет, но и комариный укус — а уж тем более сотня комариных укусов — может в решающий момент из досадной мелочи превратиться в мелочь смертельную.

Ольрик остановил отряд и, не тратя времени на объяснения, накрыл разрядом вершину холма. Потом — другую. Вместе с гоблинами. Паола молча восхитилась: сильный маг их учитель, не всякий может на таком расстоянии… Гидеон с Фабианом переглянулись и развернули коней к холмам; за ними поскакали прочие рыцари.

— Охраняйте обоз, — скомандовал Ольрик готовым кинуться следом сквайрам и ученикам. Взглянул на Паолу в явном раздумье.

— Я могу там понадобиться. — Паола не спрашивала: к чему спрашивать об очевидном. — Я могу лечить.

Ольрик кивнул. Паола взмахнула крыльями, устремляясь к месту схватки; старый маг легко бежал с нею рядом.

Орков оказалось четверо. Еще один, пятый, лежал измочаленной грудой у ног великана. Правда, эти четверо были из матерых, а узкая расселина сводила на нет численное преимущество людей. Когда Ольрик с Паолой добрались до холмов, с орками рубились Фабиан и горячий, верткий, словно ртуть, Джастин. Гидеон сидел в сторонке, кривясь и прижимая руку к окровавленному боку. Остальные столпились у входа в расщелину, готовые сменить товарищей, но бессильные помочь им. Великан уже не мог стоять на изрубленных ногах, и похоже было, что два занятых им орка совсем скоро его добьют и развернутся к людям.

Паола ухватила эту картину единым взглядом, лишь на мгновение замедлив полет. В следующий миг крылья сами понесли ее к Гидеону. Черноволосый рыцарь поднял взгляд навстречу, попытался улыбнуться… Паола взмахнула крыльями, сосредоточив всю себя в одном желании: волей Неба, именем Всевышнего, исцелись! Слабое сияние окутало Гидеона — и исчезло. Ее целительские силы были слишком малы. Кровь продолжала течь, побледневшие губы рыцаря кривились, сдерживая стон. Но Паола чувствовала: немного, пусть совсем немного, но подействовало! Исцеление идет изнутри, напомнила себе Паола, сразу и не будет ничего видно. Если задета кость, так и сращивать нужно сначала кость, а уж потом — мясо и кожу! Паола глубоко вздохнула, отгоняя всплеск паники. У нее получится! Просто не сразу…

Мир заострился, сузился, свернулся плотным коконом, в котором остались только двое — она, Паола, и раненый воин. Лязг стали и треск разрядов, свежий запах грозы и вонь паленого мяса, вой великана, рев орков, кличи людей — все это доносилось словно издалека, было совсем не важным. Еще взмах, еще… и еще… Гидеон закрыл глаза, дыхание выровнялось, стало глубже. Будь это бой, где только мы двое, в отчаянии подумала Паола, он бы уже погиб! А ведь жезлоносица должна лечить воина прямо в бою, чтобы он мог продолжать схватку! Что толку знать, если не умеешь применить как следует, что толку в даре Небес, если не хватает сил его использовать…

Кто-то взял ее за руку. Ольрик.

— Все, девочка. Бой закончился, мы победили.

Паола оперлась о руку старого мага.

— Учитель, почему я такая слабая?!

— Сила придет с опытом, — повторил Ольрик давно набившее оскомину утешение. Подошел к Гидеону. Влил ему в рот исцеляющего зелья — маленькая склянка, отметила Паола, порция для неопасных ран. Обернулся: — Ты хорошо его подлечила. Половину дела сделала, если даже не больше. Ты молодец, девочка. И не печалься о небольшой своей силе. Поверь, все придет.

Паола медленно вздохнула. В ноздри ударила едкая вонь: горелое мясо, опаленная земля, кровь… Запах победы… уж лучше трава, подумала Паола. Трава и жизнь. Воистину, каждому Всевышний отмеряет дар по склонностям его. Порыв ветра швырнул в лицо хлопья зловонного пепла, Паола подняла руку — стереть. Оказалось, ее щеки мокры от слез.

Зато рыцари счастливы, что поход выдался с настоящим боем. Размялись, испытали умение в схватке, зеленокожих прищучили. Кто-то, смеясь, тащит за ноги изрубленные туши орков, кто-то побежал осмотреть вершины холмов — а заодно и окрестности с высоты. Фабиан и Джастин, сияя, принимают поздравления. Джастин хохочет, хлопая Фабиана по плечу. Одежда в крови, доспех порублен.

— Учитель, все целы?

— Признаться, мои запасы эликсиров изрядно поуменьшились. — Ольрик поглядел на празднующих победу рыцарей с отеческой снисходительностью. — Но это ничего, до земель Империи осталось совсем немного, два-три перехода. А боевой опыт всем на пользу. Да и дикарей-зеленокожих осадили, тоже дело. — Усмехнулся: — Хороший орк — дохлый орк.

Паола кивнула. В ее родных местах эта поговорка тоже была в ходу. Теперь, когда опасность осталась позади, пришли на ум детские страшилки, рассказы солдат из городского гарнизона о клыкастых зеленокожих разбойниках, жрущих сырое мясо и не брезгующих человечиной. Смутное, почти позабытое: «Спи сейчас же, а то придет орк с во-от такими огромными клыками и во-от такими огромными когтистыми лапами, придет и тебя заберет». Скрипучий голос бабки-соседки: «Я соплюшкой совсем была, когда на нашу деревню орки набежали…»

Вонь паленого мяса перестала вдруг казаться едкой.

— А странно, что они на эдакую тушу поперли. — Паола оглянулась на великана: тот сидел, откинувшись на склон холма, словно на стену, и от его хриплого, скрежещущего дыхания почему-то ныли зубы. — Взять с него нечего. Учитель, может, его тоже подлечить?

Ольрик качнул головой:

— Твоего лечения ему мало будет, а ты без того устала, нечего из сил выбиваться. Придут гномы, вылечат. Великаны живучи, дождется. Как ты, рыцарь, — маг обернулся к Гидеону, — встать можешь?

— И встать могу, и в бой могу. — Гидеон поднялся на ноги, и тут на него налетел растрепанный Фабиан. Облапил:

— Жив, братец? Ох и напугал ты меня, думал, все…

— Задушишь, медведь, — взвыл Гидеон. — Ребра, больно!

— Только зажило. — Ольрик усмехнулся в бороду. — Слышишь, Фабиан? Помнешь брату грудь — снова лечить не стану.

Отпустив Гидеона, Фабиан обернулся к Паоле. Три быстрых шага — и рыцарь опустился на колено у ног крылатой девы. Поцеловал край белого, струящегося мягкими складками плаща. Сказал глухо:

— Ангел мой небесный, благослови тебя Всевышний, как я благословляю. Спасибо, Паола.

Девушка вспыхнула от смущения. Не так уж много она сделала. Ответила тихо:

— Встань, Фабиан, пожалуйста. И тебе спасибо.

Положение спас Гидеон. В нем не было ни на грош серьезности брата, так что он попросту обнял молодую жезлоносицу.

— Спасительница моя, братец прав, ангел ты и есть! Сильна небесная кровь. — Заглянул в лицо, нахмурился: — Устала, Паола?

Девушка молча кивнула.

Спустились с вершины холма дозорные, доложили: все чисто.

— Возвращаемся, — скомандовал Ольрик, — здесь больше делать нечего.

— А великан? — спросил Фабиан.

— Не с собой же тащить, — отмахнулся маг. — Отбиться помогли, теперь выживет.

— Стоило ли лезть, — буркнул кто-то из рыцарей. — Дикая неразумная тварь, из-за него могли погибнуть наши.

Ольрик помрачнел, в единый миг став похожим на грозовую тучу.

— Чтобы я такого больше не слышал! Дикая, неразумная — какой ни есть, а союзник! Великаны воюют за Горные кланы, и я удивлен, что рыцарям Империи нужно напоминать о договоре Империи с горцами!

— Гномы вылечат, — бросил Джастин. — Небось подоспеют вскоре.

Паола не стала слушать разгоравшийся спор. Медленно двинулась к дороге, где ждал их обоз. Гидеон пристроился рядом. Кидал на девушку короткие, искоса, взгляды, ей казалось — хочет что-то сказать, но не знает как. Это было не похоже на Гидеона, никогда он за словом в кошель не лез, и Паола подумала: тоже устал. Бой, рана, исцеление — немало для одного человека.

Белобрысый Кай метнулся навстречу.

— Господин!

— Чего орешь? — буркнул рыцарь. — Жив-здоров, все живы-здоровы. Найди лучше госпоже Паоле местечко поспать, она устала.

— А вон, — просияв, махнул на одну из телег оруженосец. — Там между шатрами мягко и не дует. Идемте, покажу.

Между свернутыми шатрами и впрямь оказалась очень уютная норка. Паола устроилась там, по-детски свернувшись клубочком, и, уже проваливаясь в сон, благодарно улыбнулась: Гидеон набросил на нее свой плащ.

Когда она проснулась, на небе сияли звезды. Паола перевернулась на спину, подтянув плащ Гидеона под самый подбородок: за северными рубежами Империи ночи даже летом стояли холодные. Звезды здесь казались ярче и крупней, чем в столице, словно само Небо было к земле ближе. Взгляд Паолы притянула одна — крохотная, но пронзительно яркая, драгоценным камнем сверкавшая точно над Паолой. В ее свете угадывалась голубизна точно такого оттенка, как у кристаллов Жизни у навершия ее, Паолы, жезла. Говорят, по звездам можно предсказывать судьбу. Если так, думала Паола, наверное, эта звезда — моя. Знать бы, что обещает…

Острова, загадала Паола, пусть это будут острова. Шум прибоя, белые паруса, ветер, обещающий опасности и открытия. Бескрайняя синева, бескрайний мир. Голубая звезда согласно мигнула, и Паола, улыбнувшись ей, снова заснула.

Ей снились острова. Желтые песчаные пляжи, белые буруны на коварно скрытых приливом скалах, белый парус в синих волнах. Развалины заброшенных городов, сияющая голубизна кристаллов, трава вокруг ее жезла. Ей снилось, как пахнущий солью и водорослями ветер ерошит ее волосы, и она счастливо улыбалась во сне.

Дальнейший путь протекал мирно. Через два дня отряд пересек границы Империи, и теперь опасаться стоило разве что праздного любопытства зевак. Но Ольрик лишь усмехался в бороду, когда навстречу отряду выбегали мальчишки, путались в ногах, норовили потрогать злых рыцарских коней, пощупать мечи и копья. Когда деревенские бабы и молодицы выносили недужных малышей, чтобы те прикоснулись к краю одежд «настоящего крылатого архангела», получив тем самым благословение Небес. Паола смущалась от такого внимания, приходилось напоминать себе: привыкай, это твое дело и твой долг. Стряхивала с крыла немного живительной силы, легко, почти без усилий — детишкам требовалось для излечения куда меньше, чем раненому рыцарю. Лишь однажды к ней принесли ребенка, который и в самом деле был плох: малыш метался в жару, хныкал тоненько, словно скулящий щенок, и Ольрик, едва прикоснувшись к тонкому запястью, молча покачал головой. Первые попытки исцеления словно на глухую стену натолкнулись: сила Паолы стекала в никуда, не касаясь горевшего в лихорадке ребенка.

— Ничего не понимаю, — призналась Паола. — Он как будто в темный кокон завернут.

— Ты это так видишь, девочка? — Ольрик задумчиво огладил бороду. Поглядел на потемневшую от отчаяния молодицу. Сказал решительно: — Вот что, мамаша, пойдем к тебе. Поглядеть надо.

Оставив рыцарей устраиваться на постоялом дворе, Ольрик и Паола прошли по деревне. Жили здесь богато и сытно: ребятишки крепенькие, в косах девочек красные ленты, девушки щеголяют цветными бусами в три ряда. Горшки на плетнях сушатся покупные, не самолепка, изукрашены узорами-оберегами. С такой деревни Империи — и налогов, и товаров, и бойцов, случись в них надобность.

Во дворе, куда завела молодица мага и Паолу, следы достатка угадывались не так явственно. Копошились возле хлева пестрые куры, сохли на протянутой через двор веревке детские рубашонки — простого, небеленого полотна, а какие и с заплатами на локтях. На крыльце девчушка лет пяти укачивала соломенную куклу.

— Одна я с ребятишками, — тихо пояснила женщина. — Кормильца нашего два года уж как медведь задрал.

— К вам медведи захаживают? — удивился Ольрик. — Куда ж мужики смотрят?

— К нам-то нет, — вздохнула вдова. — Горячая головушка у мужа моего была, сам пошел берлогу искать. Шубу добыть хотел. Уж отговаривала я его, а все зря.

Ольрик сделал круг по двору, время от времени останавливаясь и, точно ищейка, поводя носом. Девчонка с крыльца следила за ним, раскрыв рот. Маг подошел к дому, постоял, словно прислушиваясь к чему-то неслышному для остальных, и вдруг на четвереньках нырнул под крыльцо.

Девчонка прыснула.

Маг задом-задом выкарабкался из-под крыльца, чихнул, распрямился, по-стариковски держась за поясницу. И спросил, почему-то обращаясь не к молодице с больным малышом на руках, а к девчонке:

— Это что?

В руке мага болталась странная безделушка вроде связки серых и черных бусин на черном шнурке.

— Это цацка, — серьезно ответила девочка. — Ты, деда, такой старый, а не знаешь?

— Цацка, говоришь? — Ольрик стряхнул с бороды сухие травинки. — А откуда она здесь взялась?

— Эдька принес. — Девчушка, похоже, была не из тех, что при виде незнакомцев прячутся за мамкину юбку. — От приблуды пасечниковой принес и выкинул, а я обратно достала и спрятала. Он дурной, не понимает. Мальчишка!

— Эдька — это кто?

— Старший мой, — подала голос вдова. Ее малыш не то заснул, не то забылся, и женщина так и стояла посреди двора, укачивая своего младшего и с истовой надеждой глядя на мага.

— Где он сейчас?

— Коров пасет, — ответила девчонка. — Он у старого Гвара в подпасках ходит.

— В подпасках, говоришь? — Ольрик присел на крылечко рядом с девчонкой. — А тебя звать как?

— Мика. А это Леани. — Девчонка показала магу скрученную из соломенных жгутов куклу. — Она эльфа. Деда, а ты цацку мне отдай.

— Не отдам, — покачал головой Ольрик. — Брат твой правильно ее выкинул, плохая это цацка, недобрая. А ты мне, Мика, вот что скажи: ваш маленький эту цацку случайно не брал поиграть?

— Брал. — Мика закивала. — Только он глупый, он что ни возьмет, все в рот тянет. Я у него забрала.

— В рот тянул? — азартно переспросил Ольрик. Паола, до сих пор стоявшая тихо, невольно шагнула ближе: ищейка взяла след? Что ж там за «цацка» такая? Ольрик замахал на нее руками: — Стой где стоишь, не лезь. А ты, мамаша, поди сюда.

Что происходило в тихом дворике дальше, Паола даже и не поняла толком. Сначала Ольрик вроде бы просто смотрел малыша, вот только в какой-то миг Паолу едва к забору не отшвырнуло всплеском тяжелой, душной, чуждой и Небу, и Жизни магии. А после — мелькнуло в воздухе черное, и нагнала его слепящая молния…

Громыхнуло так, что с треском захлопнулись ставни на окнах, а веревку с постиранными рубашонками оборвало и снесло на крышу хлева. Заметались всполошенные куры, с карканьем шарахнулась прочь сидевшая на заборе ворона. Довольный Ольрик с хрустом размял пальцы. Махнул Паоле:

— А вот теперь, девочка, лечи.

Они с Ольриком остались ночевать в доме вдовы. Забегал Класька, Ольриков ученик, с ним передали на постоялый двор весть, чтоб не искали и не тревожились. Чутье Паолы подсказывало: малыш не излечен полностью, нужно остаться с ним рядом хотя бы до утра. Ольрик обошел дом, убирая следы темной магии. Проверил и саму вдову, и Мику с ее куклой, и Эдьку. Эд вернулся на закате, и маг сразу же взял мальчишку в оборот.

Невысокий, щуплый для своих тринадцати Эдька стоял перед Ольриком, как провинившийся школяр перед строгим учителем. Вот только вины за собой он явно не знал.

— Я эту штуковину у Ильды взял, — рассказывал Эд. — К ним на пасеку странница заходила, ночевать просилась, а утром, как уходить, начала Ильду с собой звать. Что тебе, говорит, в этой глуши делать, в медвежьем углу девочке с даром Господним. А Ильде она не понравилась, странница. Ильда мне потом как сказала: тошно от нее и муторно, вроде правильно говорит, а слушать не хочется. Вот и не пошла. А странница, значит, ей тогда эту штуку и сунула. Береги, говорит, а как надумаешь, обо мне вспомни, я и появлюсь. И снова ту же песню завела, чего тебе, значит, всю жизнь в глуши прозябать.

— А ты сам ту странницу видел? — Ольрик задумчиво огладил бороду.

— Не, — мотнул головой Эдька. — Я на другой день туда пришел, а у Ильды на шее эта дрянь болтается.

Ольрик подался вперед:

— А скажи-ка мне, Эд, ты сразу о ней так подумал: дрянь?

— С ходу, — решительно кивнул мальчишка. — Потому и спросил откуда. Она такая была… понимаете, Ильда — она светлая, на нее глядеть радостно. Вот как на тебя, — обернулся к Паоле. — А от этой штуки на нее как тень легла. Душная такая. Я за Ильду испугался. Вот и забрал и в речку выкинул.

— Текучая вода? — понимающе спросил Ольрик.

— Ну да. Кто ж знал, что Мика…

— О Мике мы не будем. — Ольрик встал. — Мика ваша — обычная девочка, бусики любит, какой с нее спрос. А вот ты, Эд, завтра с утра отведешь нас к Ильде. Сам понимаешь, поглядеть надо, не навредило ли ей. Да и вообще, — Ольрик огладил бороду, — интересно мне, что та странница в ней нашла.

Ночь прошла тихо. Правда, вскоре после полуночи, в глухой час, малыш заплакал и заметался во сне, но Паола прикрыла его крылом, и он засопел спокойно.

— И ты спи, — сказал Ольрик так и сидевшей рядом с сыном вдове, — умаялась, поди. Теперь все хорошо будет.

Наутро отправились глядеть на пасечникову Ильду.

— Ты расскажи нам пока, — велел Ольрик, когда отошли от деревни. — Мика вчера Ильду приблудой назвала, это почему?

— Так дядька Виль ее на дороге подобрал, — объяснил Эд. — Давно, она мелкая еще совсем была. Он с ярмарки возвращался, видит — сидит прям посередь дороги дите и плачет. Где мамка-папка, не знает. Где живут — в доме, где дом — в деревне. Концов не найдешь, в общем. Ну, он и взял.

— Что ж ее, не любят в деревне?

Эдька почесал в затылке, взъерошив и без того лохматую шевелюру до полного непотребства. Мотнул головой:

— Не! Просто странная она, чудная.

— А ты, говоришь, с ней дружишь?

— Да по-разному. — Эдька пожал плечами. — Она ж девчонка!

Паола прикрыла ладонью улыбку. На слове «девчонка» от Эдьки плеснуло неловкой, смущенной нежностью. Может, сейчас и не дружат, но дайте срок…

Пасечник жил недалеко, на холме за лугом. У подножия холма бил родник; Ольрик набрал воды в пригоршню, отпил, стряхнул брызги с бороды.

— Ишь, ледяная. Видать, из-под гор течет.

Паола мимолетно удивилась: где те горы! Но переспрашивать поленилась. Очень уж благостный, сонный покой обнимал здесь гостей. Гудели пчелы, пахло цветущими травами и медом. Ульи-колоды стояли под крутым склоном, укрытые холмом от холодного ветра с гор. Тропа, почти незаметная в высоком разнотравье, шла мимо, огибала одинокий могучий дуб и упиралась прямиком в крыльцо: забора вокруг пасечникова дома не было.

— Беспечно живет, — буркнул маг.

— Ильда, — крикнул Эдька, — Ильдуша!

Из окошка высунулась светловолосая голова:

— Здесь я, Эдь…

Ойкнула, завидев, что мальчишка пришел не один, и скрылась.

— Мир этому дому. — Ольрик первым поднялся на крыльцо, открыл дверь. — Принимайте гостей, хозяева.

Девчонка лет десяти поклонилась гостям, выставила на стол кувшин медового кваса, глиняные кружки. Сказала, с любопытством поглядывая на Паолу:

— А папка на дальний луг пошел, к обеду только будет.

— Ничего, подождем. — Ольрик степенно огладил бороду. — С тобой вон поговорим пока. Ты мне, Ильда, разъясни про ту странницу, что тебя с собой уйти звала.

— Недобрая она. — Ильда затеребила кончик светлой косы, кинула еще один быстрый взгляд на Паолу. Сказала: — Вот ты — добрая, к тебе тянет. А от нее отталкивало. Она ласковое говорит, а у меня руки стынут.

— Стынут, говоришь? — Ольрик взял Ильду за руку, словно невзначай тронул бьющуюся на запястье жилку. Притянул девочку к себе поближе, положил ладонь ей на лоб. — А выглядела она как?

— Обычно. — Ильда сдвинула светлые бровки, явно стараясь вспомнить поточней. — В платье черном, в платке. С клюкой. Старая.

— А скажи, Ильдушка, — Ольрик вдруг улыбнулся, хитровато взглянув на Паолу, — у тебя последнее время плечи не зудят?

Паола ахнула. У нее тоже лет в десять плечи зудеть начали. А к одиннадцати проклюнулись крылья…

Ильда кивнула, глянула непонимающе.

— Чую дар, — объявил маг. Паола подавила улыбку: любит же учитель перед деревенскими в сказочного волшебника играть! — Странница непроста была, тоже почуяла. Ох и молодец ты, Ильдушка, ох и умница, что с нею не пошла. Ведь она смерти служит. И на амулете, что Эд у тебя забрал да выкинул, сила Смерти была. Она бы твой дар во тьму оборотила, тебе дорогу к Небу навсегда закрыла.

Девчонка ойкнула. Эдька бочком, словно ненароком, придвинулся к ней ближе, взял за руку. Ольрик взглянул на мальчишку:

— А в тебе, малый, тоже свой дар спит, да некрепко спит, пробуждается. Так верно тьму почуять. Путь вам обоим со мной в столицу, в школу при гильдии магов. Поедете?

Ильда посмотрела на Паолу. Кивнула:

— Поеду.

— А мамка как же? — спросил Эд. — Я ее с малыми не могу бросить, как они без меня.

Ольрик нахмурился:

— Не о том говоришь, Эдвин. Дети, вырастая, всяко от матерей отрываются, а даром Господним пренебрегать — великий грех. Твоя дорога — не коров пасти, а служить Империи. Тебе честь, а ты?!

Бедный Эдька, насмешливо подумала Паола, теперь ему Ольрик спуску не даст. В гильдию магов ученик приходит добровольно, к чудесам силком не тянут, а уламывать «нюней мамкиных» учитель не любит. Уговорит, конечно, но после — припомнит.

— Так я не против. — Мальчишка смешался, снова зачесал в затылке. — Мне мамку жалко.

— Жалко у пчелки, — отрезал маг. — Что за нюни сопливые. Много ты мамке помогаешь, над коровами хворостиной размахивая? Много поможешь, из подпасков в пастухи перейдя? А магом станешь, будет тебе жалованье — всей деревней столько не заработаете. Захочешь — в столицу ее заберешь, сестру там замуж выдашь. Соображаешь, жалостливый?

— Тогда поеду. — Эд сильней стиснул руку Ильды, и девочка счастливо улыбнулась.

С пасечником договорились легко. Узнав, что гости пожаловали из самой столицы и приемную дочку забирают не куда-нибудь, а в гильдию магов, он только одно спросил:

— Ты, Ильдуша, сама-то как, хочешь?

Услыхав ответное тихое «хочу», молча собрал Ильду в дорогу. Уложил одежку-обувку, красивую пузатую кружку и расписную деревянную ложку, достал из сундука меховое одеяло. Отдельно завернул меду в сотах. Надел на шею Ильде нитку зеленых стеклянных бус:

— Хотел тебе на именины подарить.

Обнял на прощание, буркнул:

— Бог дал, Бог позвал. Ты уж, дочка, не забывай старика.

— Не забуду. — Ильда повисла у приемного отца на шее. — Я к тебе в гости приеду, как вырасту!

— Прилетит, — улыбнулся в бороду Ольрик. — Крылатой Ильдушка будет, вон как Паола наша. Небесный дар в ее крови, дар Жизни.

Ильдину торбу взвалил на плечо Эдька. А Ильда, спустившись с крыльца, постояла немного, обернулась, еще раз обняла пасечника, уткнувшись лицом в его вытертую, выцветшую куртку. Шмыгнула носом, схватилась за руку Паолы.

Отойдя, оглянулась. Обернулась и Паола. Пасечник Виль стоял на крыльце и смотрел им вслед.

С Эдькиной матерью разговор вышел не в пример дольше. Услышав, что мимохожий маг забирает ее старшенького в столицу, женщина ударилась в вой, ровно по покойнику. Пока успокоили, пока втолковали, что сам Эд не против, что забирают не абы куда, а магии учиться…

— Ты пойми, женщина, — объяснял молодице Ольрик. — Таких, как твой Эдвин, нарочно по всем землям ищут. Нужны они, понимаешь? То есть как бы тебе растолковать попонятней, считай, на службу Империя его зовет.

— Да разве ж можно, — пробормотала вдова. — Мал он еще.

— Мам, — Эд сердито засопел носом, — ты ничего не поняла. Мал, не мал, меня в ученики в гильдию берут. Ты сама подумай, вырасту, магом стану. Это тебе не коров пасти.

Ольрик глянул на мальчишку одобрительно.

— Еще и лучше, что мал. Ты, женщина, себя вспомни — прясть, шить да щи варить не в девичестве, поди, училась, а сызмальства? А магическая наука посложней будет, чем у печки крутиться. Ты пойми, у твоего сына дар от Всевышнего. Грех великий дары Господни в небрежении держать. Сыну твоему дано, а кому дано, с того и спросится.

— Ну, тогда уж ладно, — вздохнула молодица. — Пусть учится, раз так. Вот только…

— Эдька уедет? — влезла во взрослый разговор Мика. — Совсем-совсем уедет? А мы?

Губенки девочки задрожали.

— Ну вот, — всплеснул руками старый маг, — еще одну успокаивать! Ох уж мне эти женские слезы! Мика, малышка, а ты сама в столице жить хотела бы?

— Я выучусь, тебя туда заберу, — подхватил Эд. — И тебя, и мамку с малым.

Мика, прижав к себе соломенную куклу, удивленно захлопала ресницами, подумала и быстро-быстро закивала.

Так к отряду присоединились два новых ученика — вернее, один ученик мага и одна будущая жезлоносица. Эдька то шел вместе с Класькой, слушая его хвастливые россказни, то вертелся рядом с оруженосцами. А пасечникова девчонка прилепилась к Паоле — не оторвать.

Для Паолы кельи гильдии стали домом, когда она была чуть постарше Ильды. И теперь она с удовольствием отвечала на бесчисленные расспросы. Объясняла, что за порядки заведены в гильдии, припоминала забавные случаи из своего и чужого ученичества, рассказывала, как велика и красива столица, какие диковинки привозят к ярмаркам, как сладко по праздникам поют в храме и как весело — на улицах. Покосившись на пристроившегося рядом Гидеона, припомнила последние ристалищные бои, парад императорских паладинов и вывод императорских крылатых коней. Эд, слушая, откровенно приглядывался к Гидеону — не иначе, собирался с духом попросить меч потрогать или в седле прокатиться. А Ильда, улучив мгновение, тихонько гладила крыло Паолы и чуть заметно улыбалась.

— Первая жезлоносица Империи была самым настоящим архангелом, крылатой небесной девой, — тихо рассказывала Паола.

— Если небесной, — спросила Ильда, — как же она очутилась на земле? Почему обратно не улетела?

— Говорят, — ответила Паола, — Всевышний послал ее поглядеть, как живут люди Невендаара, и помочь, если они того заслуживают. Это давно было, на заре времен, когда Империя еще не знала единого правителя. На месте нынешней столицы стоял крохотный городок, и простой рыцарь с небольшим отрядом защищал окрестные земли от разбойников, нечисти и злых колдунов. А злых колдунов в те годы развелось великое множество, потому что люди не знали магии Неба. Жизнь их была тяжела и полна лишений, вера в их душах ослабела, и они стали легкой добычей зла.

Эд с Класькой пристроились рядом. Класька, правда, буркнул себе под нос, что эту легенду тыщу раз слышал, но, похоже, совсем не против был послушать и в тыщу первый.

— И вот однажды, — продолжала Паола, — рыцарь со своим отрядом охотился на шайку гоблинов, грабившую крестьян в округе. Зеленокожих застали на деревенском пастбище, и тех, кто был жаден и не бросил зарезанных коз, порубили на месте, а те, кому собственная шкура показалась дороже добычи, кинулись удирать в лес. Гоблины надеялись, что всадники с тяжелыми мечами не смогут преследовать их среди деревьев.

— Правильно надеялись, — кивнул Эдька, — куда лошади в лесу, только ноги переломает. Разве что если шагом…

— Может быть. — Паола поглядела на рыцарей, на их массивных коней, на копье Фабиана, увенчанное вымпелом. — А знаешь, наверное, ты прав. Но рыцарь все же повел свой отряд в погоню. Решил, что нельзя отпускать разбойников безнаказанными.

— Как их там еще не перестреляли всех, — буркнул Эдька.

— Наверное, среди гоблинов не оказалось лучников, — улыбнулась Паола. — Повезло. Но переловить гоблинов все равно не вышло, зеленокожие рассеялись по лесу, только их и видели. Погоня завела людей глубоко в чащу, близилась ночь, тут уж самим легко было превратиться из охотников в добычу. И вот, как раз на закате, лес расступился, и отряд выехал на большую поляну. А посреди поляны стояла башня из огромных каменных глыб, такая, в каких, говорят, когда-то давно жили великаны.

Ильда ойкнула. Эд словно ненароком взял ее за руку. Паола заговорила тише: история близилась к завершению.

— Здесь и переночуем, сказал рыцарь, но тут из башни донесся крик, полный боли и страдания. И воины поняли, что затерянная в лесу башня стала приютом тех, от кого они поклялись оберегать людей этой земли. И ворвались в башню с мечами наперевес, защищенные лишь своей отвагой и верой. А в башне, на самой вершине, засела злая ведьма, и пока до нее добрались, немало темных чар нашли цель. Но сам рыцарь и двое его лучших воинов избежали злого колдовства и добрались до ведьмы честной сталью. И вот тогда…

Дети, вздохнувшие было с облегчением, затаили дыхание.

— И вот тогда они увидели ту, чей крик позвал их в бой. В крохотной каморке, вход в которую ведьма защищала, рыцарь и его воины нашли прикованную к стене деву с белыми крыльями, измученную, но все еще сияющую небесной чистотой. И рыцарь сокрушил ее цепи, и вынес ее на воздух, и напоил водой, а она, придя в себя, исцелила его людей, попавших под злые чары. Она рассказала, что ведьма захватила ее обманом и хитростью и хотела добыть секрет небесной силы, той, из которой растет магия Жизни. А когда рыцарь спросил, куда доставить прекрасную деву, где ее дом и родные, дева ответила: «Меня послал на землю Всевышний помочь тем, кто заслуживает помощи. Я останусь с тобой, рыцарь, и помогу тебе изгнать зло из твоих земель».

— Это была она? — прошептала Ильда. — Дева-архангел?

— Да, — улыбнулась Паола, — это была небесная дева, архангел. Говорят, ее имя было Изуэль, а рыцаря звали Конрад. Говорят, именно Изуэль принесла людям магию Неба, и она же поставила первые Жезлы Власти у кристаллов Жизни и научила магов пользоваться их силой. И уже через год в землях Конрада воцарился мир, а через десять лет городок его превратился в столицу великой Империи. Под его руку шли в надежде на спокойную жизнь и справедливое правление, и надежды оправдывались, а потому слава о нем дошла и до нас. А среди потомков тех, кто сражался со злом и не щадил себя, кого Изуэль исцелила силой и волей Неба, иногда стали рождаться крылатые девочки, носительницы дара Жизни. И пока есть они, крылатые жезлоносицы, не иссякнет сила Империи.

Ильда, порозовев, взяла Паолу за руку. Спросила шепотом:

— А это трудно?

Паола задумалась. Разве просто ответить на такой вопрос? Как объяснить то, что стало твоей частью, твоей сутью, твоим естеством?

— Это правильно, — сказала наконец Паола. — Понимаешь, Ильда, когда ты делаешь правильно, ты не думаешь, легко оно или трудно. Потому что иначе просто не можешь.

Ехавшая позади них телега заскрипела, накренившись на повороте. Впереди, за полем, курился дымок. В запахи трав, меда и созревающего хлеба вплелась горячая струйка огня и металла.

— Кузня, — уверенно определил Эдька.

— Верно, малец, кузня, — откликнулся с передка возница. — Там остановимся, лошадей да телеги проверим. А ты, ежели железо уважаешь, к мастеру приглядись. Мастер в той кузне добрый, лучший по этим местам.

Спроси у кузнеца, трудно ли ковать, подумала Паола, что ответит? Наверное, только плечами пожмет. Он тоже — сила Империи, а значит, для него тоже на такой вопрос один ответ. Не «трудно» или «легко», а — «правильно».

Когда Ильда ощутит первый раз свою силу, она поймет. Как поняла сама Паола.

* * *

К столице подъезжали под вечер. Последние несколько дней плелись еле-еле. Перегораживали путь то возы с сеном, то стадо коров, то паломники. А то гномий обоз с товаром — горные самоцветы и волшебные эликсиры, пенный эль и горючий камень, а может, и новая диковинка из подгорных мастерских, вроде плюющегося огнем самострела или приближающей трубки, в которую, говорят, только заглянешь, и дальние земли откроются как на ладони. Гномы-возницы, коренастые, заросшие бородами так, что только нос торчит, и не думали уступать дорогу имперским воинам — впрочем, их возы катились бодро, никак не медленнее запряженных широкогрудыми ломовиками телег отряда Ольрика. Ильда и Эд глазели на гномов не отрываясь — сразу ясно было, в их деревню горные отродясь не заглядывали.

— В столице кого только не встретите, — смеялся Гидеон. — Эти хоть на людей похожи!

И вот уж видны каменные стены, и шпили на башнях, и белые с алым флаги на шпилях… Сердце Паолы забилось быстрее: окончен поход, они дома! Совсем скоро она покажет Ильде дворик и сад их школы, увидит подруг, зайдет в храм при гильдии магов. А когда вернутся из учебных походов все крылатые девы — в этом году их пятеро оканчивали обучение, — будет праздник. И она узнает, где именно пригодится Империи дар Паолы-жезлоносицы…

Скоро под колесами телег застучала брусчатка, а по сторонам закрыли небо высокие — в два-три этажа — дома. Да и люди, что попадались навстречу, отличались от деревенских. Вот прошла торговка с корзинами: «Зелень, све-ежая зелень!» Вот строгая монахиня, а вот целая компания веселых, явно подвыпивших оруженосцев… Ильда, раскрыв рот, только успевала головой вертеть. Эд притащил к ней Клаську, и гордый ученик мага рассказывал: вон видна крыша храма, а если на ту улицу свернуть, так прямиком ко дворцу можно выехать, а во-он стена манежа, а сейчас свернем, так вот за тем поворотом о прошлом годе настоящую ведьму поймали. Что значит «куды дели»? Допросили, да и сожгли во славу Отца Небесного. Эх вы, деревенские!

Подошел Ольрик, усмехнулся в бороду, потрепал белобрысый затылок ученика:

— Вот и ясно, кому поручить за Эдвином первое время приглядеть. Ты ему все и покажешь, и расскажешь, и обжиться поможешь.

Класька надулся от гордости и важно кивнул:

— А то ж!

Обоз медленно таял. Свернули к своим казармам рыцари, сквайры и оруженосцы, потарахтели на хоздвор телеги с шатрами, котлами да прочим походным скарбом.

Просторный двор гильдии магов обычно пустовал в этот поздний час, но нынче встретить вернувшихся из похода высыпали, кажется, все обитатели и башни магов, и келий учеников, и крыла обслуги. Даже белоснежная борода и нарядные одежды верховного мага мелькнули на высоких ступенях башни. На Паолу налетели подружки, заобнимали, затормошили, защебетали — как ты, да как дорога, да что в походе интересного приключилось…

— А вот, — Паола взяла за руку Ильду, — новенькую нам привезли. Ильдой звать. Вон, Ильдуша, сестра-келейница идет, она тебя устроит.

А сама тем временем жадно вглядывалась в лица подруг. Как же она, оказывается, соскучилась! Даже сердце защемило: ведь скоро прощаться надолго, если не навсегда. Империя огромна, бог весть, доведется ли свидеться.

Из старших успела вернуться только Джатта. Серьезная, неожиданно повзрослевшая. Паола глядела и думала: а я, неужели я тоже так сильно изменилась? Почему меньшие девочки смотрят с таким восторгом? Или это — потому что первый жезл, деяние, до которого им еще учиться и учиться?

Класька уже увел Эда, Ольрик зашагал в башню, на ходу созывая магов Совета — да, сообразила Паола, у него важные вести, ладно бы просто двое новых учеников, но одну из них, будущую крылатую деву, раньше них нашла служанка Тьмы. И кто знает, как повернулась бы судьба Ильды, не окажись сердце девочки таким чутким.

Вскоре Паола ускользнула к себе. Поговорить успеется завтра, а сейчас — спать…

Назавтра они с Джаттой ушли вдвоем в укромный уголок садика, за цветущие кусты белого шиповника.

— Все оказалось так легко, — рассказывала Джатта, — я совсем не ожидала. Думала, похо-од, в такую даль, на самую границу Империи… Знаешь, там просто река, и на ней островок, а на островке выход золота. И это даже никакая не граница, за рекой — тоже зеленые земли, просто, сама понимаешь, река…

Паола кивнула: текучая вода она — и есть текучая вода, если рудник на островке, приходится ставить жезл, сама собой мана оттуда никак не пойдет.

— А это золото, его только нашли, да, Джатта? — Странно было думать, что в землях Империи остались неразведанные месторождения, но, как видно, и такое бывает.

— Там река берег подмыла, — объяснила Джатта, — и жила стала видна. Хорошо еще, ее первым тамошний жрец увидел и сообщил к нам в гильдию. Этот островок как раз на границе двух графств, раньше никому нужен не был, а теперь те графья за него передраться готовы. Учителю Тефасу пришлось посохом вразумлять, — Джатта презрительно поморщилась, — аристократов. Он так ругался, Паола, ты не представляешь! Вот бы, говорит, за благо Невендаара так радели, как за свою мошну, а еще вассальную присягу давали, клялись служить императору!

Представить Тефаса ругающимся и правда оказалось сложно: он был самым тихим и спокойным из всех наставников гильдии магов. Крепко, видать, рассердился…

— А потом? — Паола подалась к подруге.

— Потом, — Джатта рассмеялась, — ох, потом Тефас им предложил спустить пар в ритуальной схватке в честь новой жезлоносицы. А им что оставалось, такой бой нам устроили, залюбуешься!

— Только тебе любоваться было некогда, — сочувственно вздохнула Паола.

— Да почему ж? Я с жезлом быстро управилась, они только во вкус вошли. — Джатта снова засмеялась. — А потом пир закатили, задержаться звали. Только Тефас сказал, некогда нам гостить. Да я и не хотела, больно нужно. — Джатта аристократов не любила. Мягко говоря. — Ну а ты-то, Паола?

Рассказ Паолы занял времени побольше. Любую приключившуюся мелочь ей хотелось расписать во всех подробностях — и историю Ильды, и драку орков с великаном и рыцарей с орками, и даже встреченный в пути гномий обоз. Но вдруг, неожиданно для себя самой, Паола замолчала. И сказала, помолчав, тихо-тихо, почти шепотом:

— А знаешь, Джатта… Эта трава, зеленая трава, что расходится от твоего жезла, молодая, чистая… Вот это и есть самое важное. То, ради чего стоит жить.

Шли дни. Привыкла к новому дому Ильда, перестала тихонько плакать ночами, а днем цепляться за Паолу, познакомилась с другими младшими ученицами и даже успела повздорить с Класькой, обозвав того бездельным зазнайкой. Вернулись из первых походов еще две крылатые девы, Хетта и Линуаль. Обеим достались, как и Джатте, случайно открытые выходы золотых жил в глухих местах Империи, но у обеих обошлось без приключений — если, конечно, не считать приключением случайную встречу Хетты с медвежонком.

— Кто еще больше страху натерпелся, — смеялась Хетта, вспоминая. — Я как завизжу, он как шарахнется!

И только пятой их подруги, Мантии, все не было и не было…

Вернулась она аж через два десятка дней после Паолы. Оказалось, ее цель была в море далеко на юго-западе, там, куда корабли Империи разве что бурей заносило, на безлюдных и неживых островах. Кто принес весть, Мантия не узнала, почему в такой дальний путь отправили ее, неопытную, ни единого жезла еще не водрузившую, — тоже оставалось лишь гадать. Никто не рассказал юной жезлоносице, что ждет ее в качестве первого испытания. Но там, на крохотном островке в бурном море, среди скал, клубился вязкой тьмой леденящий сгусток маны Смерти. Первозданной, необработанной, неоформленной пока в кристаллы…

Ее первое задание.

— Ой, девоньки! — Низенькая пухлощекая Мантия смешно всплескивала руками, рассказывая. Мантия чем-то неуловимо напоминала хлопотливую наседку, торжественное имя совсем ей не шло, и подруги называли ее Ойка. — Ой, девоньки, я как увидала, так столбом и застыла. Оно черное, а словно и не черное, тьма, по-другому и не скажешь. Стынь могильная и чавкает, будто грязь вязкая, шевелится, дышит, и огоньки в ней бродят — вроде и свет, а все равно — тоже тьма. Ой, глупо я, наверное, говорю, но только, знаете, не увидев этого, и не поймешь. И будто тонешь в нем, вроде вон оно, а вот ты, а взгляд прилип, как в смоле увяз, и не отцепиться. Я уж потом поняла, нельзя туда смотреть, совсем нельзя! А там — стояла рядом с этой мерзопакостностью и тонула в ней, будто мошка неразумная! И вдруг как ударило меня что, поняла, еще чуть — и пропала ваша Ойка. Ну я с перепугу и махнула на жезл, вот честно-честно, девоньки, с перепугу, сама не понимала, что делаю! А как увидала, что все получилось, так вся без чувств и повалилась. Ой, как же страшно там, девоньки, милые, жутью смертной так и веет…

Паола слушала — и вспоминала радостную лазурь кристаллов Жизни и мощь источаемой ими благодатной силы. Мощь, если вспомнить хорошенько, настолько же коварную — ведь и ее, Паолу, едва не засосало, как мошку, в ласковое тепло! Она одна, наверное, могла представить, каково пришлось Ойке, ощутившей власть Смерти.

— А знаешь, Ойка, — Паола обняла подругу, — я понимаю, кажется, почему туда — тебя. В тебе, Ойка наша милая, жизни через край. Тебя никакая смерть так просто не возьмет.

На следующий день объявили дату праздника. Вступление в силу новых жезлоносиц Империя всегда отмечала торжествами. Утром — парад рыцарей и паладинов, днем — церемония Выбора Пути, а после — народные гуляния, выступления акробатов и фокусников, состязания стрелков, и совсем вечером, когда стемнеет, магический фейерверк… и все это великолепие — уже послезавтра!

А там и прощаться время подойдет.

Последние дни вместе казались особенно ценными. Хоть и не навсегда расставание, а все же — велик Невендаар, и одному Отцу Небесному ведомо, когда теперь доведется свидеться. А уж чтобы так, впятером…

Просидели в садике допоздна, все вспоминали и вспоминали проведенные в школе гильдии годы.

— Надо же, — вздохнула Хетта, — я о доме тосковала, одно мечтала: вот выучусь, вернусь… А теперь думаю, вернусь туда, стану об этом доме скучать. Родными вы мне стали, не подружки — сестры. Как же я, да вдруг без вас…

— Ты близко, — утешила подругу Линуаль, — часто сюда наведываться будешь. Я вот тоже домой возвращусь, а от моего дома до столицы не всякий год выберешься. Да и, — Линуаль мечтательно прижмурилась, понизила голос, — знаете, девочки, для меня взрослая жизнь — это свой дом. Муж, хозяйство. У нас там дома ставят крепкие, подворья просторные вычищают, чтоб ни зверь, ни огонь, ни эльф так просто не достали. Хотя, конечно, с эльфами давно мир, но все равно!

Линуаль была родом с юго-востока, из тех лесов, что граничили с эльфийскими землями. Оттуда и впрямь не по всякому случаю столицу навестить надумаешь. Но даже эти леса, подумала вдруг Паола, ближе островов, намного ближе. Может, и правда умней будет вернуться в родные края?

Вот только возвращаться Паоле было не к кому. Давно, наверное, позабыли в родном городке маленькую безотцовщину, дочь веселой маркитантки. Может, помнила та предсказательница, что сказала ей однажды: «Смотри, девочка, не прозевай свою судьбу». Но она и тогда была старухой, жива ли еще?

Да и не нужна в тех краях жезлоносица. Мы — сила Империи, мы расширяем ее границы, и пополняем казну, и призываем благословение Небес на достойных. Нам ли искать, где тише?

Эхом от мыслей Паолы сказала Джатта:

— А я домой не вернусь. Я хочу туда, где буду нужнее. Чтобы знать, твердо знать, что живу не зря.

Наутро Паолу нашел Ольрик, позвал:

— Пойдем со мной, девочка.

Поднялись на самый верх Башни Магов. Паола подошла к краю, взялась руками за парапет. Столица лежала под ней как на ладони: блестящая лента реки с темными черточками мостов, извилистые улочки, проплешины площадей и рынков, зеленое пятно манежа и еще одно — дворцовый сад. Сам дворец рвался башнями и шпилями в небо, на другом берегу реки неразлучными близнецами тянулись ввысь главный столичный храм и монастырская церковь. Но Башня Магов все равно была выше.

— Здесь, — тихо сказал Ольрик, — мы ближе всего к Небу. Это важно, девочка, запомни: когда твоя магия — от Небесного Отца, хоть иногда нужно подниматься ввысь и молча глядеть в небо. Не задавая вопросов, не надоедая Всевышнему просьбами и жалобами. Просто глядеть в небо и молчать.

Паола подняла голову. Небо распростерлось над ней сияющей лазурной бездной. Хотелось раскинуть руки и упасть в эту бездну, падать, падать… все выше и выше! Паола засмеялась: счастье захлестывало ее, она ощущала токи Жизни, ту самую затягивающую благословенную силу, которую впервые почувствовала у своего жезла. Крылья развернулись сами, ноги оторвались от нагретого солнцем камня смотровой площадки…

— Не улетай, — тихонько рассмеялся Ольрик, — рано.

Ойкнув, Паола опустилась к старому магу.

— Ты поняла, да?

— Да. — Паола серьезно кивнула. — Спасибо, учитель.

— Не за что, девочка. Это традиция. Когда-то мой учитель вот так же привел сюда меня. Скажи, — взгляд Ольрика стал вдруг острым, пронизывающим, словно резкий ветер с гор, — ты и правда хочешь отправиться на острова? Не побоишься?

Паола замерла.

— Это опасно: я говорил уже, те земли неизведаны, мы не знаем, что они таят. Это далеко, так далеко, что в случае чего можно не дождаться помощи. Это путь, с которого не свернешь. Но Империи, девочка, это нужно. Хочешь?

— Да. — Паола стиснула руки на груди, стараясь унять забившееся сердце. — Хочу, учитель. Только…

— Что?

— Смогу ли?

Взгляд старого мага потеплел.

— Если бы не смогла, девочка, я бы тебе не предложил. Империя долго ждала. И вот дождались… хвала Всевышнему, и да славятся дары Его! Значит, можно собирать отряд.

Весь день Паола ходила тихая, боясь расплескать свое счастье. А вечером случился еще один разговор…

Ее позвала Хетта. Прошептала, хихикая:

— Поди в сад, Паола, тебя там кое-кто ждет!

— Кто?

— Иди, — торопливо подтолкнула подруга. — Увидишь.

У кустов шиповника стоял рыцарь. Паола замедлила шаг, вглядываясь; рыцарь, увидев девушку, шагнул навстречу и улыбнулся:

— Паола, милая, ты простишь, что я так нахально напросился на свидание?

«Свидание»! Паола почувствовала, как горят щеки. Ответила, отчаянно желая, чтобы голос не выдал ее внезапного волнения:

— Здравствуй, Гидеон. Я рада тебя видеть.

— Я понимаю, тебе не до меня сейчас. Завтра праздник, твой праздник. Но потом… в общем, я подумал, что сегодня, наверное, последний вечер. И пришел.

— Но я ведь не сразу уеду… — Глупость ляпнула, поняла тут же Паола, он не о том совсем. Растерялась еще больше, с трудом удержалась, чтоб не приложить ладони к пылающим щекам.

— Ты уедешь, — серьезно ответил Гидеон. Шевельнулся, словно хотел взять ее за руку, но не осмелился. — Я слышал, будут собирать отряд на Илдрамский архипелаг. Завтра вам объявят назначения, все будет решено. Поэтому я хотел спросить у тебя сегодня.

Паола молча кивнула. Гидеон заговорил быстро, взволнованно:

— Я ту песню твою, про ветер и белые паруса, все вспоминаю. Вспоминаю и о тебе думаю. Я знаю, что такое зов судьбы, Паола, но мне страшно. Я ни за брата, ни за себя никогда так не боялся, как сейчас за тебя боюсь. Ты точно решила?

— Я одного боюсь, — опустив голову, прошептала Паола. — Что не получится, сорвется в последний момент. Мало ли… Решат, что в другом месте я нужнее. Я не буду спорить, надо — значит надо, но я…

— Я знаю, — с явным усилием выговорил Гидеон. — Я хотел бы тебя отговорить, но не стану. Каждый имеет право уйти за мечтой. Скажи только, если я попрошусь в тот отряд, ты…

Он замолчал, опустил голову. Добавил глухо:

— Фаб не хочет. Море — оно не для рыцарей. А меня на части рвет, Паола. Не могу тебя отпустить. Как сердце пополам.

Сердце Паолы колотилось быстро-быстро. Под шиповником было тихо, только с другого края садика доносились звонкие голоса: младшие ученицы срезали цветы к празднику.

— Есть ведь крылатые кони, — прошептала Паола. — Они могут летать над морем.

Приподнялась на цыпочки, смахнула с черных волос Гидеона белые лепестки. Ладони сами легли на его плечи. Его губы легонько, словно опасаясь чего-то, коснулись лба Паолы.

— Ты мой ангел, — хрипло пробормотал Гидеон. — Моя небесная дева.

* * *

В темном небе распускались огненные цветы, порхали золотые бабочки, зеленые и синие звезды сияющим водопадом падали в морские волны и превращались в распускающие паруса корабли.

— Красота! — вздохнула Хетта. — В наших краях такого не выделывают. Если и забредет волшебник, так не по фейерверкам, а по боевой магии, упырей упокаивать да гоблинов гонять.

Хетта, похоже, мыслями была уже дома, в маленьком форте у реки, охраняющем пересечение водной и сухопутной торговых дорог. С родителями, сестрой-погодком и старой бабушкой — а может, и не только с ними.

Праздник выплеснулся на улицы столицы, затопил их, захлестнул, завертел в своей круговерти аристократов и простолюдинов, надменных дам и бойких рыночных торговок, солидных гильдейских мастеров и разбитных мальчишек. Праздник гудел и шумел, пил вино и пел песни, собирал смеющихся зрителей вокруг уличных фокусников и бродячих актеров. И только главные виновницы торжества, пять крылатых дев, тихо сидели на верхней площадке Башни Магов. Под ними сияла праздничными огнями столица, над ними плясали в небе фейерверки, а они держались за руки и больше молчали, чем говорили.

Непривычно задумчивая Ойка жалась к Паоле. На острова они отправятся вдвоем: Илдрамский архипелаг нужно исследовать и подчинить Империи как можно скорее. Паола улыбнулась, вспомнив церемонию Выбора Пути: взволнованного Ольрика, торжественно-серьезных магов Совета, тронувшую губы императора легкую улыбку. Выложенную драгоценными камнями карту Невендаара, Священных Земель, на которой каждая жезлоносица должна была найти свое место, свой путь… Вспомнила, как засиял золотом эльфийский лес, когда к карте подошла Линуаль, улыбку подруги: она все-таки вернется в родные места! Как Джатту поманили суровые северные степи, вотчина зеленокожих. Джатта сильная, бесстрашная, это как раз по ней. И главное, самое-самое главное! Как для них с Ойкой засверкала лазурь моря, а на ней — острова, словно рассыпанная на праздничном синем платке горсть разноцветных бусин…

Вот и закончилось ученичество… Уже завтра старшими в девичьем крыле будут считаться совсем другие девушки. Вертлявая Фариша, хохотушка Иза, тихая, серьезная Верунька. А через год или два подойдет и их черед… и они будут сидеть здесь, держась за руки, впитывая всей душой, стараясь навсегда запомнить, сохранить в себе последнюю ночь вместе, перед расставанием. Уже завтра столицу покинут Хетта и Линуаль: им не нужны спутники, их путь — по мирным землям Империи. Через несколько дней проводят Джатту: сопровождающего для нее выберут среди рыцарей или паладинов. А там и их с Ойкой черед…

Праздник затихал — медленно, неохотно. Разбрелись по тавернам уставшие фокусники и актеры, погасли веселые огни, огненные картины над головой сменились темным полуночным небом.

А потом в этом темном небе, затмевая искорки звезд, рядом с привычной луной, маленькой и желтой, словно круг сыра, проявилась вторая. Мертвенно-бледная, зыбкая, навевающая мысли о призраках и неупокоенных душах. Лица девушек утратили краски жизни, залитые холодным светом призрачной луны. Паоле захотелось вдруг взмахнуть крыльями, призывая силу Жизни: быть может, благодатная магия сумеет развеять наваждение? Тревожно забилось сердце.

Но тем временем рядом со второй луной, мешая с ее мертвенным светом отдающие кровавым багрянцем тени, появилась третья. Темная, словно залитая запекшейся кровью. Злая.

Ойкнула Ойка.

— Что это? — прошептала Хетта. — Что это, девочки?

— Знамение, — откликнулась Линуаль. — Я слышала…

На лестнице послышались торопливые шаги, Линуаль испуганно замолчала. Один за одним на площадку поднимались учителя и маги Совета: Ольрик, Тефас, Гоар… Глядели в небо, становились в круг. Последним появился Вульфрик, верховный маг. Бросил на девушек короткий сердитый взгляд, буркнул:

— Ступайте вниз.

Джатта порывисто встала:

— Разве мы не взрослые уже? Не имеем права знать? Что происходит?

— Было бы что знать, — буркнул Тефас. — Сами ничего не знаем. Идите, девочки, мешать будете.

Праздничное настроение испарилось, исчезло без следа. Торопливо спустились вниз, прошли через садик, не глядя по сторонам — очень уж жутким он казался сейчас, залитый мертвенным, призрачно-холодным светом. Набились в комнатку Линуаль — она была ближе всех к выходу.

— Так что за знамение? — спросила Джатта.

— Я слышала, — медленно сказала Линуаль, — три луны бывает в небе в ночи магических потрясений. Когда случается что-то такое, что может изменить лицо мира. Эльфы так говорят…

— Может, эльфы ошибаются? — сама не веря, спросила Паола.

Никто не ответил.

Утро пришло тихое и ласковое. Солнечный свет развеял наваждение, ночные страхи пусть не позабылись, но стали казаться смешными и нелепыми. Жизнь в стенах гильдии магов шла своим чередом, в лицах учителей девушки не видели и следа беспокойства или озабоченности.

Хетту и Линуаль собирали в дорогу. Молодым жезлоносицам не требовалось тащить с собой имущество; да и не было особого имущества у воспитанниц гильдии. Жилье и деньги на обзаведение им выделяла казна — уже там, на месте. Поэтому сборы сводились к обмену теми милыми мелочами, что ценны для девушек не сами по себе, а как дорогие сердцу памятки. Украшенный мелкими хрусталиками гребень, заколка в виде летящей чайки, голубая лента из блестящего гладкого атласа… Обнялись на прощание, проводили до ворот — и так пусто стало. Будто часть твоего сердца ушла, думала Паола, медленно бредя об руку с подругами в садик. Ушла — и одному лишь Всевышнему ведомо, когда вернется.

Какое-то время девушки сидели молча, притихшие и растерянные. Опадали белые лепестки шиповника, словно печалясь вместе с ними; но вот Джатта вскинула голову:

— Хватит грустить, подруги! Велик Невендаар, но все пути ведут для нас сюда, в сердце его! Рано ли, поздно — свидимся еще не раз. Подумайте лучше, что за жизнь у нас впереди! Новые земли, новые небеса…

Острова, эхом откликнулось в душе Паолы.

Ойка, верно, подумала о том же. Попросила тихо:

— А спой, Паола, твою любимую…

Паола запрокинула голову, вгляделась в исчерканную перышками облаков лазурь небес. Улыбнулась, подумав: наверное, барашки волн на волнах выглядят похоже, белые на синем…

— Далекий парус в синей дымке та-а-ет, родные ветры вслед ему летят…

Джатта с Ойкой тихонько подхватили:

— Моряк невесту нынче покидает…

Этой ночью на небе светила одна, привычная луна. Страх рассеялся окончательно, девушки пошли спать, не думая больше о тревожных знамениях и магических потрясениях. Смеялись даже: может, у эльфов что и потрясется, а нам с того ни тепло, ни холодно.

Засыпая, Паола подумала вдруг: надо отдать завтра Джатте свою пуховую накидку, чтоб не мерзла там на севере.

Среди ночи Паолу разбудил неясный шум. Девушка приподнялась, вслушиваясь. Со двора доносились рыдания. Сердитый голос Вульфрика едва перекрикивал причитания и плач. Верховный маг, похоже, безуспешно пытался добиться тишины.

Паола встала, накинула плащ и выскользнула во двор.

Захотелось протереть глаза. Может, все это ей снится? Мечущийся свет факелов, мужики, сжимающие в руках бесполезные вилы, бабы с узлами, ревущие детишки, чей-то скулящий пес… Рядом с верховным магом стояла Линуаль — она-то откуда взялась?! — и что-то тихо рассказывала. Вульфрик хмурился, иногда перебивал девушку вопросами. Та пожимала плечами. Наконец маг махнул рукой, отпуская жезлоносицу, и двинулся к мужикам. Линуаль заметила Паолу, кинулась к ней, обняла:

— Ох, спаси Всевышний, что будет…

— Что стряслось? Почему ты здесь? — Паола дрожала, губы слушались с трудом. Предчувствие чего-то ужасного и неотвратимого сжимало сердце.

— Беда, Паола. Девочки где? Хетта не вернулась?

Выбежали разбуженные шумом Джатта и Ойка. Линуаль обняла подруг:

— Пойдемте, девочки, где потише. К Паоле пойдем.

У Паолы сели на кровать, тесно прижавшись друг к дружке. Линуаль дрожала, Ойка накинула ей на плечи одеяло, обняла молча.

— Война, девочки, — прошептала Линуаль.

Замерев, Паола, Ойка и Джатта слушали рассказ подруги.

Линуаль встретила беженцев вскоре после полудня. Растерянные, охваченные паникой крестьяне ничего не могли толком объяснить. Огненные чудовища, чуть ли не демоны… ну откуда, спрашивается, в самом сердце Империи взяться демонам?! Не иначе, какой-нибудь колдун-отступник решил власть показать. Так это ненадолго! Велев крестьянам идти прямиком в гильдию магов и рассказать о своей беде там, юная жезлоносица двинулась дальше.

Увидев сожженную дотла деревню и обгорелые трупы, Линуаль засомневалась: для одного колдуна слишком уж, да и не станет колдун убивать, его дело — запугать, головы заморочить, заставить дань себе платить. Но вокруг стояла мирная тишина, кто бы ни сотворил весь этот ужас, теперь его здесь явно не было. Не возвращаться же обратно, поддавшись глупой панике, словно невежественная крестьянская баба!

На околице сожженной деревни Линуаль наткнулась на еще один труп. Молодой сквайр лежал в луже крови, пронзенный насквозь острыми каменными осколками. Смоляно-черный камень казался созданным из самой первозданной Тьмы: он вбирал в себя свет, не выпуская его. Линуаль подобрала осколок, впервые подумав о том, что ей, пожалуй, придется вернуться, и надо бы принести Совету магов сведения более внятные, чем бестолковые россказни крестьян.

Потом она вспомнила о том, что с собой у нее драгоценный груз: несколько флаконов эликсиров. Оживляющий, целительный, восстанавливающий силы… Обозвав себя забывчивой дурехой, Линуаль кинулась вытаскивать из убитого сквайра осколки. Проверив, все ли раны чисты, зажмурилась на миг, призывая силу и благословение Небесного Отца, и осторожно, по капле, боясь разлить, влила в мертвые губы эликсир Жизни.

Израненный воин попытался вздохнуть, забился… на губах запузырилась кровь… Линуаль, охнув, вскочила, махнула крыльями раз, другой, третий: «Силой Неба, волей Всевышнего, исцелись!» Не доверяя до конца собственным силам, достала склянку с целительным зельем, приподняла беловолосую голову:

— Пей, милый… выпей!

Сквайр проглотил снадобье; мутный взгляд прояснился, губы шевельнулись:

— Я… жив?..

— Живой… — Линуаль плакала и смеялась: у нее получилось, она сумела, смогла, спасла! — Ты как? Дышать можешь? Полежи немного, сил наберись.

— Нельзя… нельзя лежать. Они… вернутся…

Именно в этот миг Линуаль поняла истинную цену своей победе. Сквайр видел врага. Он сможет объяснить все точно и правдиво. Девушка встала, протянула спасенному руку:

— Идем в столицу?

Они дошли только к ночи, хотя Джарет — так звали сквайра — не давал себе поблажки. Дорогой он рассказал Линуаль о напавших на село «чудовищах».

— Я встретила крестьян, — сказала Линуаль, — беженцев. Они говорили, деревню сожгли демоны.

— Если наши деды верно помнят старые легенды, демоны и были, — ответил Джарет. — Слуги Проклятого, воины Ада. Крылатые твари, порождения Бездны. Но страшно то, что за ними следом шли люди. Отступники в козлиных масках! Я слышал, своими ушами слышал, как они призывали силу Проклятого, насылая огонь на беззащитных крестьян!

В столице Джарет свернул к казармам. Линуаль обещала пересказать его слова в гильдии магов. Расставаясь, сквайр лишь коротко глянул на свою спасительницу: мысли его, похоже, были далеко.

— Благослови тебя Всевышний, — махнула она вслед. И поспела во двор гильдии как раз вовремя, чтобы поймать рассерженного бестолковыми воплями верховного мага и объяснить, что случилось.

— Вот вам и знамения, — всхлипнула Ойка.

Джатта нахмурилась:

— Да ладно вам реветь, подруги! С нами Небесный Отец, а с ними кто? Какой-то там Проклятый! Наши паладины их в лепешку раскатают, вот увидите! Новая луна не народится, как мы об этой нечисти и думать забудем. Вот увидите!

* * *

Отряд рыцарей уходил в бой. Хлопало на ветру знамя, тревожно всхрапывали, прядая ушами, гнедые и серые кони. Позади конницы тесной группкой шли пешие сквайры, десяток лучников, несколько боевых магов. Мелькнул среди доспехов синий плащ монастырского служки.

Ученики гильдии магов толпились на пятачке у ворот: отряд должен был пройти мимо.

— Я бы тоже пошел, — буркнул Класька. — Учитель не пускает.

— Правильно не пускает, — отрезала Джатта. — Толку с тебя, с недоучки.

— Эдак вся война без меня закончится!

— И слава Всевышнему, что закончится. Ишь ты, герой сопливый выискался.

Отряд поравнялся с гильдией, седоусый командир в алых доспехах паладина, чуть повернув голову, отдал честь. Рядом с ним Паола узнала вдруг черноволосых братьев-рыцарей, Гидеона и Фабиана. Гидеон нашел ее взглядом, кивнул чуть заметно. У Паолы защемило сердце. Вот этот рыцарь с сурово сжатыми губами обнимал ее, называя ангелом и небесной девой? Это с его вечно растрепанных волос она смахнула белые лепестки шиповника?

— Благослови тебя Всевышний, — шептала Паола. — Благослови Всевышний всех вас…

— И Джарет с ними. — Взгляд Линуаль нашел среди сквайров спасенного ею и уже не отрывался. Губы зашептали благословение.

Хвост отряда скрылся в переулке — слишком уж быстро. Вроде и немаленький, растерянно подумала Паола, что ж так? Может, тревога всему виной? Страшно провожать, зная, что кто-то может не вернуться.

Ильда уцепилась за руку, прошептала:

— Они до папки дойдут? Эти, которые демоны?

Паола вздохнула:

— Не знаю, солнышко.

— Они, может, уже там? — Ильда, похоже, с трудом сдерживала слезы. — Тетя Райда, которая из прачечной, на рынке была, слышала, будто земля разверзлась бездной огненной, а оттуда демоны прут и прут, и будто бы по всей Империи так.

— Врут, — отрезала Джатта. — Со страху чего только не навыдумываешь. А Райда только и знает сплетни повторять, слушай ее больше.

Паола присела рядом с Ильдой, заглянула в лицо, вытерла девочке слезы широким рукавом своего платья.

— Ильдуша, солнышко, мы ведь при гильдии магов живем. Все важное узнают сначала во дворце, а затем здесь. А иногда — здесь даже раньше, чем во дворце. Ты слушай, что учителя говорят, а не тетки базарные.

— Ничего не говорят, — мрачно заявил невесть как оказавшийся рядом Эд.

— Скажут, — уверила Паола.

— Когда время придет, — добавил подошедший Ольрик. — А до той поры нечего лишнего болтать. — Обвел взглядом жезлоносиц: — Вы, девушки, пойдете сейчас со мной. А остальные, — зыркнул на мелюзгу непривычно сурово, — учиться!

Паола сжала ладонь Ойки. О чем с ними может сейчас говорить любой из магов? Скорей всего об отъезде…

Она оказалась права.

— Пока остаетесь здесь, — коротко, не тратя время на предисловия, сказал Ольрик. — Можете понадобиться. Не время силы распылять.

— Что нам делать? — спросила за всех Джатта.

Старый маг задумался ненадолго. Паола глядела на него, и сжималось сердце: всего ничего прошло с похода, да что с похода, он еще позавчера совсем другим был! Словно прожитые годы разом навалились на плечи…

— Будете пока беженцев встречать. Целителей нехватка. — Ольрик задумчиво пригладил бороду; пальцы его слегка дрожали. — Мантия — в монастырь, Линуаль и Паола — в храм, а ты, Джатта, здесь, при гильдии. Сейчас и отправляйтесь.

— Хорошо, учитель, — кивнула Джатта. — Пошли, девочки.

— И вот еще что, — догнал их у самого порога севший голос старого мага. — Горюющих да испуганных ободряйте, а если кто паниковать станет, вещать о силе великой да о конце времен или, упаси Всевышний, старые пророчества вспоминать, тех обрывайте без жалости. Сами не замолчат — стражу зовите. Нам в столице смятение умов не нужно. От таких разговоров и до мятежа недалеко.

Уходя от Ольрика, девушки подавленно молчали.

И лишь по дороге в храм Линуаль, вздохнув, сказала:

— Может, и прав учитель… наверное, прав… Но вот вспоминаю я тех несчастных, что на дороге встретила, деревню их сожженную и думаю…

— Что?

— Думаю, — чуть слышно ответила Линуаль, — когда люди потеряли все, да еще так страшно, они вряд ли сами понимают, какие разговоры просто с горя, а от каких до мятежа недалеко. Не хочу я, Паола, стражу звать для таких бедолаг. Не лежит к такому сердце.

Паола вздохнула, ободряюще сжала руку подруги:

— Что заранее переживать. Там поглядим. Может, смилуется Всевышний, обойдется…

Но паника уже расползалась по столице — видно, не от пустого ума Ольрик предупреждал о ней своих учениц. На площади перед храмом выла, билась на земле баба в разодранной одежде, не поймешь, то ли беженка-крестьянка, то ли городская побирушка, — билась, завывала:

— Ой, лышенько, погибель-беда, вижу демона крылатого, огненного, вижу чудищ каменных, кровь и огонь, земля горит, горит земля наша, горят луга зеленые, кровью и огнем разливаются!

На глазах девушек подбежала стража, подхватила бабу под руки, уволокла, а та все голосила, словно не осознавая, что с ней происходит:

— Нету больше наших лугов заливных, все кровью залито, огнем затоплено… погибло, все погибло!

— Упаси Всевышний, — вздрогнула Паола. Схватила подругу за руку и бегом вбежала в храм.

Всегда на памяти Паолы здесь стояла благоговейная тишина, нарушаемая лишь молитвами и праздничными проповедями. Здесь можно было часами рассматривать роспись на стенах и куполе, витражи на высоких стрельчатых окнах — суровых ангелов-меченосцев и крылатых дев-архангелов, рыцарей на вздыбленных конях, попирающих злобную нечисть, и цветы, цветы, цветы… Здесь как нигде верилось в торжество Жизни.

Теперь тишину сменили плач и стоны. Храм принимал беженцев. Среди столпившихся на просторном дворе людей сновали целительницы, служки с водой, хлебом и кашей. Старая аббатиса собирала женщин — увести на постой в монастырь.

— Вон жрец, — Линуаль дернула Паолу в направлении внутреннего дворика, — скорее!

Увидав крылатых дев, плачущие на мгновение смолкали, а потом кидались к ним — дотронуться, поднести детей, испросить благословения…

— Погодите, — отмахивалась Паола, — да погодите же!

Жрец оглянулся, стремительно, раздвигая народ, пошел девушкам навстречу. Паола и Линуаль поклонились:

— Нас помогать прислали.

— Хорошо, — кивнул жрец. — Помощь нужна. Пойдемте, девы.

Раненых было много: все беженцы из одной деревни, спасшиеся чудом, успевшие добежать до леса, пока слуги Проклятого жгли их дома и убивали их соседей. Бабы выли горько, безутешно, плакали дети, немногие мужики потерянно молчали. Они принесли убитого, молодого лучника, почти мальчишку.

— Кабы не он, — выдавливал коренастый угрюмый крестьянин, — всем бы хана. На колдуна напоролись. Огнем окружил, принимайте, грит, волю Бетрезена, иначе спалю живьем. Ну и… вот…

— Нам не подобраться бы, — закивал другой, баюкающий разрубленную руку. — А он… спаси Всевышний, паренек во внуки мне годится, вся жизнь впереди была. Эх, лиходеи проклятые.

Смотреть на сожженного злым колдовством юношу было страшно. Черты лица не угадывались, легкий доспех вплавился в кожу.

— Вы правильно сделали, что принесли его, — веско сказал старый жрец.

— Ну дык. — Мужик потупился. — Не оставлять же злыдням на поругание. Хоть так, думаем, спасибо пареньку сказать.

Жрец дотронулся кончиками пальцев до лба убитого, прислушался к чему-то, неслышимому другим, улыбнулся:

— Поживет еще. Если будет на то воля Всевышнего…

Предоставив раненых монахиням и молодым служкам, крылатых дев жрец оставил при себе. Сказал:

— Здесь ваша помощь понадобится.

Обе девушки впервые видели воскрешение, совершаемое без эликсира, одной лишь молитвой. Сила Небесного Отца текла через старого жреца, укрепленная намоленной за века мощью столичного храма. Стекала на убитого щедрым водопадом. На глазах сходили страшные ожоги, сменяясь нежной розовой кожей, проявлялись все четче легкая горбинка носа, резкая линия скул, по-юношески пухлые губы…

Грудь вздрогнула, приподымаясь… пальцы, бессильные сжаться, царапнули дерево широкой лавки…

— Быстро, милые, — выдохнул жрец, — работайте, помогайте…

Почти одновременно Паола и Линуаль взмахнули крыльями, призывая на лежащего перед ними воина благодать Небесного Отца. Исцелись, молила про себя Паола, исцелись, живи, именем Неба, волей Всевышнего, живи!

Стрелок задышал ровно, спокойно.

— Спит. — Жрец слабо улыбнулся, отер лоб чуть дрожащей рукой. — Хвала Всевышнему, справились.

Линуаль всхлипнула, уткнулась Паоле в плечо:

— Получилось? Правда получилось?

— Да вроде. — Паола нервно рассмеялась и тут же замолчала, прикусив губу: испугалась разреветься. Тяжко далось чудо возрождения — до тьмы в глазах, до звона в отяжелевшей голове. Ударило вдруг: а ведь многих так не воскресишь. Вон над одним лучником втроем весь день… А если бы двоих принесли мертвыми? Или, упаси Всевышний, десятерых? Паола обняла подругу и без сил опустилась на пол. Руки скользнули по шелковой ткани плаща…

— Паола, ты что? — Линуаль упала на колени рядом с ней. — Плохо?

— Ничего… сейчас…

Тяжелая ладонь легла Паоле на макушку. К затылку, по шее, по спине пробежалось уютное тепло. Жрец вздохнул:

— Идите, девы, отдыхайте. Я бы вас при храме ночевать оставил, да нынче и устроить негде, сами видите. Завтра пораньше приходите, с самого утра.

Возвращались из храма притихшие. Паола стыдилась приступа слабости, но из мыслей все не шло, не получалось забыть: а ну как десятерых бы? Что тогда — выбирать? Как? А ведь чудо на то и чудо, что не может случиться с каждым…

У ворот гильдии мялись двое: женщина в крестьянской одежде, в черном траурном платке, и щупленький дедок с котомкой через плечо. Задорно торчащая вперед седая бородка придавала ему вид воинственный и озорной, никак не сочетающийся со строго сжатыми губами.

— Мы сказать пришли. Рассказать… — Женщина теребила кончики черного платка.

— И отдать, — добавил дедок. — Имущество, значь. Дело такое, магическое, глядишь, пригодится вам. Ворога, значь, бить.

— Так заходите, — улыбнулась гостям Линуаль. Окликнула пробегающего мимо вездесущего Клаську: — Позови кого-нибудь из учителей, тут люди пришли. Пойдемте пока что в приемную.

На самом деле приемных в гильдии магов было не меньше десятка. Для гостей простых и высокопоставленных, сведущих в магии или нет, своих, не совсем своих и совсем чужих… Сообразуясь с простонародным видом посетителей, Линуаль провела их в маленькую комнатку для просителей из числа крестьян и малоимущих горожан. Гости замялись на пороге, поклонились, входя. Здесь можно было бы их и оставить, но девушки, не сговариваясь, решили подождать. Вести ценились нынче в столице больше золота.

Сесть гости не посмели, так и маялись у входа, пока не вошел Ольрик.

Старый маг не стал разводить долгих предисловий. Оборвал поклоны, сказал:

— Поздоровались, и будет. Рассказывайте, люди добрые, с чем пришли.

— Беженцы мы. — Женщина все мяла свой платок, мяла и мяла, и почему-то Паоле было трудно оторвать взгляд от ее рук, грубых, обветренных, со следами свежих ожогов. — Погорельцы. В столицу шли, потому куда ж еще? Нас со всей деревни только двое и осталось. Пятиизбищи деревня наша звалась.

Голос женщины задрожал; она смахнула слезы уголком платка, хотела еще что-то сказать, но не смогла. Уткнулась лицом в ладони и тихо, почти беззвучно заплакала.

— Большая сила на нас пришла, — мелко закивал старик. — Силища. Такое дело, значь, у нас возле деревни, за рекою, рудник магический был. Вот он, видать, ворогу и понадобился.

— Где точно ваши Пятиизбищи? — вскинулся Ольрик. — Ты мне, дед, точно скажи! Сам понимаешь, тех рудников по Империи…

— Недалеко. — Дедок почесал в затылке. — Шли мы, значь, на закат прямехонько, три дня шли, значь, от дому до столицы. Только где ж тот дом… нету больше нашего дома…

Ольрик подошел к гостям, положил ладонь старику на плечо, вгляделся в лицо. Сказал тихо:

— Война у нас. Утешать не могу, извини, дед. Сам сказал — силища. Значит, захватили те вороги рудник?

— Воткнули, — снова закивал дед, — воткнули, злодеи, палку свою окаянную! Чтоб их самих тою палкой да по шее! Были за рекою за нашей луга зеленые, а теперь… эх! Огнем, все огнем…

— Что ж, спасибо вам, люди добрые. Будем рудник отбивать. — Ольрик сердито дернул себя за бороду. — Вам за вести награда полагается, сейчас пойдем…

— Погодьте еще, господин маг. — Дедок смущенно кашлянул. — Не все у нас вести-то. Еще, значь… вот…

Смешавшись, вынул из котомки ребристую, чтоб на ощупь ни с какой другой не спутать, склянку с эликсиром Жизни, пузыречек лечебного бальзама и погнутый, оплавленный целительский талисман. Положил на стол. Сказал тихо:

— Имущество, значь.

— Откуда? — Голос старого мага внезапно сел, осип. Паола, охнув, шагнула к столу, вцепилась пальцами в край. Она уже поняла, что ответит старый крестьянин-погорелец.

— Дева там была, — потупившись, вздохнул дедок. — Вот как… — Наверное, он взглянул на них с Линуаль, краем сознания отметила Паола. Наверное… Оторвать взгляд от талисмана казалось невозможным. Такой талисман был у… — Она, значь, как это непотребство увидала, так туда и помчалась. Хотела, видать, ту палку чужую окаянную убрать. А тут как раз эти… чудища каменные да колдуны, что огонь бросают… И на нее…

…у Хетты.

Ей, Хетте, слабо давались целительные чары, она носила талисман, чтобы усиливать…

— Оно быстро все случилось, — почти шепотом закончил старик. — Не мучилась девочка… быстро… Там ее и бросили, на берегу. Мы уж потом подобрались, поглядели: мертвехонька, бедная. Там ее, значь, и схоронили. На берегу, над рекой. Прям напротив рудника.

Схоронили, эхом отдалось в голове Паолы. Схоронили. А вещи сюда принесли. Ну что, что им стоило влить Хетте в рот эликсир из ребристой склянки!

Они не знали. Не могли знать. Откуда им, они простые крестьяне. И на том спасибо, что после всего того ужаса подойти не побоялись.

Линуаль застонала глухо, согнулась пополам. Паола подскочила, подхватила. Оглянулась на Ольрика. «Уведи», — одними губами велел маг.

— Пойдем, — зашептала Паола, — пойдем…

Вывела подругу из приемной, довела до внутреннего дворика — и тут силы оставили. Разом, как будто выдернули державший ее невидимый стержень. Паола осела на землю.

— Хетта, Хетта, — рыдала Линуаль. — Хетта-а…

Следующие несколько дней промелькнули, как не было. Первая потеря оглушила. Обыденные мелочи резали сердце. Яблочные пирожки на ужин — Хетта их любила. У Изы порвалась нитка бисерных бус — раньше ее собрала бы Хетта, никто не умел так ловко нанизывать бисер, составлять узорами… А вон идет сестра-келейница, и слышится голос Хетты: «Наша мамуля-хлопотуля!»

Линуаль больше не плакала. Только стала откровенно тяготиться работой в столице и все чаще досаждала учителям просьбой отправить ее в поход.

А Паола ждала и боялась возвращения отряда, с которым ушел Гидеон.

Первым узнал новость вездесущий Класька. Немудрено — шалопай мотался то в казармы, то к воротам.

— Вернулись! — Мальчишка ворвался в трапезную посреди ужина, хотя за такое нарушение порядка его наверняка ждала выволочка. — Вернулись…

— Ты, негодный… — Ольрик неторопливо встал, явно намереваясь отчитать ученика хорошенько прямо при всех.

— Учитель, они целителей просят! И эликсиров! И жрецов! Я в храм еще побегу, а вы туда идите, ладно?

Откинул пятерней со лба прилипшие мокрые волосы, развернулся и умчался. А у Паолы будто сердце на миг остановилось — а потом заколотилось так, словно тесно стало в груди. Целителей, эликсиров, жрецов… видно, плохо там дело!

— Мы за эликсирами, — Гэриэл, маг-целитель, стремительно поднялся с места; вслед за ним, не дожидаясь приказания, вскочили трое его учеников, — а ты собирай, кто из твоих пойдет.

Ольрик кивнул коллеге, обвел взглядом затихшую трапезную. Резким взмахом руки отделил жезлоносиц:

— Вы.

— И мы! — вскочила Иза. Вслед за ней поднялись Фариша и Вера. — Мы исцелять уже умеем, верно, девочки?

— Мы уже старшие ученицы, — добавила Вера, — скоро тоже жезлоносицами станем. Мы должны помогать.

— Ладно, — отрывисто бросил Ольрик. — Но кто плакать начнет — выгоню.

Девушки торопливо выбрались из-за стола.

Странное дело, подумала Паола, оглядываясь на взволнованно загудевший стол, сколько нас здесь, и магов, и учеников, а лечить почти никто и не может. Редкий дар. Хотя нет, возразила сама себе, не такой и редкий. Просто с ним чаще в храм идут учиться, а не в гильдию магов. Из храма Класька хорошую помощь приведет. Все будет хорошо. Все будет хорошо, твердила себе Паола, спеша за Ольриком в тесной группке подруг, обязательно хорошо, был бой, наши вернулись, значит, они победили и войне конец. В крайнем случае придется прочесать страну, выловить всяких там разбежавшихся, чужие жезлы поубирать, в общем, навести порядок…

«Хорошо» разбилось вдребезги с первого же шага в казармы. Не бывает у победителей таких лиц. Победители не отводят виновато глаза, встретив взгляд девушки. И не молчат настолько тяжело.

— Ольрик, твоих девиц по легким, — командовал Гэриэл, — а я своих лентяев на тяжелых беру и на мертвяков. Пусть учатся, дармоеды. Как храмовые подползут, всех ко мне.

«Легких» было мало — как раз под небольшую силу неопытных жезлоносиц. К ужасу Паолы, среди них не оказалось ни Гидеона, ни Фабиана. Вообще рыцарей не было. Лучники, маги, несколько конюхов и оруженосцев — те, кто в сражении позади. Ольрик мгновенно распределил их по девушкам, велел:

— По взмаху на каждого, дальше долечат.

И умчался.

Белобрысый Кай, оруженосец Гидеона, подошел к Паоле последним. Улыбнулся криво:

— Господин тебя всю дорогу вспоминал.

— Он… жив?

— Жив, оба живы. Последние эликсиры по глотку делили… до дому добраться.

Кай говорил медленно, хрипло. Паола понять не могла — то ли голос мальчишка сорвал, то ли грудь помята и дышать трудно, а может, просто устал сверх меры.

— Погоди, подлечу — расскажешь. — Паола глубоко вздохнула, собирая остатки сил. «Волей Неба, именем Всевышнего…» Ей показалось, крох целительной силы, сорвавшихся с кончиков ее крыльев, не хватило бы и на сопливого ребенка. Но Кай задышал ровнее.

— Устала? — спросил, совсем как Гидеон тогда, кольнуло Паолу.

— Обидно, когда сил мало, — честно ответила она. — Ты подожди немного, сейчас отдышусь, еще тебе махну.

— Не надо, легче уже…

Соврал, поняла Паола. Тут подошел Ольрик, глянул хмуро, сунул мальчишке початый флакон восстановительного зелья:

— Пей.

Тот отхлебнул осторожно, словно боясь израсходовать лишнего.

— Все пей, — сердито буркнул маг. Мазнул взглядом по Паоле: — А ты ступай домой. Ступай-ступай, нечего тут. Я и остальным велел.

— Но, учитель…

— Кому сказал! Целители подошли, теперь управимся. И не спорь, будет еще вам работа. Не в последний раз.

Возвращались в подавленном молчании. Только у самых ворот гильдии Джатта сказала:

— Учитель велел рты на замке держать.

— Ой, да ладно уж, — Ойка зло пнула подвернувшийся под ногу камушек, — сами толком ничего не знаем. Только и ясно, что дела плохи. Всех погибших не смогли принести даже, позорище.

Предупреждение Джатты пришлось вовремя: девушек ждали. От «ну что?» да «ну как?» со всех сторон у Паолы аж голова закружилась.

— Учитель придет, все расскажет, — выпалила Джатта.

— Нам бы отдохнуть, — тихо сказала Линуаль, — выдохлись.

Паола молча проскользнула к себе.

Села, завернувшись в одеяло, прикусила губу — больно, до крови. Бил озноб. Тупо, глухо болело в груди, как будто кто-то невидимый медленно и упрямо тянул оттуда жилы. Хотелось выть. И назойливо, нудно, на самом краю сознания бился странный, неправильный, непривычный звук. Будто щенок скулит — да откуда б ему здесь взяться?

И вдруг внезапно Паола поняла: это за стеной, в соседней келье, плачет Иза. Паола упала на кровать, уткнулась лицом в подушку. Если бы слезы могли помочь…

Линуаль ушла на следующий вечер. Вскоре после обеда ее вызвали к Ольрику, а когда вернулась из храма Паола, подруга встретила ее во дворе гильдии, закутанная в темный дорожный плащ и с небольшой котомкой через плечо. Обняла, шепнула:

— С Джаретом идем.

— Вдвоем?! — ахнула Паола.

— Так проще. — Линуаль отстранилась, обхватила себя руками, будто мерзла. — Большой отряд не спрячешь, а мы тихо пойдем. Сама будто не понимаешь, у демонов силы — что двоих убьют, что два десятка. Зря людей терять.

Паола передернула плечами. Эти слова были не Линуаль — чужие. Но… наверное, подумала Паола, так и в самом деле правильно. А что не нравится — ну, война вряд ли может нравиться.

— Далеко хоть?

— Туда… где Хетта погибла. А потом — дальше, в мои края. Золото нужно. Ольрик сказал, горные за эликсиры цены втрое подняли. А у нас там есть… недалеко совсем.

— Погоди, ты о чем. — Паола даже не сразу поняла, что за «у нас там» имеет в виду подруга. — У эльфов, что ли? В лесу?! Сохрани Всевышний, убьют ведь!

— Да ну, — отмахнулась Линуаль. — Зачем эльфам золото? Главное, сделать все тихо, не нарушить покой леса, и все будет хорошо. А я лес знаю. Только вот не увидимся долго теперь. Удачи, Паола.

— Тебе удачи! — Подруги обнялись снова, крепко, силясь продлить последний миг вместе. Но вот Линуаль отстранилась, отвернулась резко и вышла за ворота — почти выбежала. Свернула к казармам. Паола стояла, глядя вслед, стояла долго, хотя Линуаль почти сразу скрылась за поворотом узкой улочки. Шептала благословения, сглатывала слезы и все никак не могла заставить себя отвернуться, уйти, пойти на ужин, а после — спать, а завтра — снова в храм, лечить, словно ничего не случилось, словно их тихая, мечтающая о доме и муже Линуаль не ушла туда, где уже погибла Хетта, и дальше — в золотые леса, где гибнет любой неосторожный путник.

В себя ее привел развязным тоном заданный вопрос:

— Эй, дева, где тут ваши главные?

У ворот толпилась стайка подростков, возглавляемая долговязым худым юнцом. Долговязый разглядывал Паолу с пристальным, каким-то жадным интересом.

— Зачем тебе главные? Вы вообще кто такие?

— Подмастерья. Лучшие подмастерья, — долговязый приосанился, — гильдии переписчиков и рисовальщиков.

— Что-то непохожи на лучших, — буркнула Паола. Наглый взгляд гостя вызывал почти позабытое с детских времен желание заехать по морде, а откровенное вранье побуждало выпроводить. Лучшие, как же! — Думаешь, я не знаю, по сколько лет в вашей гильдии в учениках ходят? Кисточки моют да перышки чинят за мастерами?

— А, мазилки пришли, — возник рядом вездесущий Класька. — Паола, все верно, учитель их чуть не с утра ждет. Явились, не запылились. Пошли, отведу.

Паола пожала плечами и побрела на ужин.

О «мазилках» снова вспомнила поутру, вернее, они сами о себе напомнили. Сидели всей компанией за столом младших учеников, уминали завтрак, зыркали по сторонам.

— Что они вообще здесь делают? — спросила Паола у Джатты. Та сейчас помогала учителям и первой узнавала все новости.

— Заклинания рисовать будут, — тихо объяснила Джатта.

— Что-о?

— Ну что-что, свитки. Нарисуют заклинания, а наши мастера потом зачаруют. Так быстрей выйдет, чем полностью самим. Хотя и послабее.

— А-а, поняла, — медленно кивнула Паола. Запустить готовое заклинание со свитка любому ученику по силам. Ну и пусть оно слабей, чем у опытного мага. Боевых магов мало, целителей того меньше, эликсиры тратятся быстро, а новые поди купи. В храме служек едва пришедших, ничего толком не умеющих, лечить ставят. Сколько раз она слышала, что война — это люди, люди, люди… Всегда считала — про войско говорят, про отряды, которым идти в бой. А оказалось, не только. Монахини, которые лечат, кормят и устраивают беженцев, маги, готовящие заклятия для походов, целители, встречающие вернувшихся из боя… Даже переписчики-рисовальщики…

В тот день на площадях столицы появились вербовщики. Они стояли, важные, под флагами Империи, и зычные голоса герольдов звали мужчин в ополчение и отряды стрелков, а женщин, девиц и подростков — помогать, смотря по способностям, при храме, монастыре или гильдии магов. Обещали семьям записавшихся в славное императорское войско полновесное золото, а идущие мимо хозяйки вздыхали: вон, на рынке что ни день, то хлеб дорожает, как жить? Демоны Проклятого жгут деревни, горит урожай, горит огнем сама земля, если так и дальше пойдет, не за горами голод, и что тогда толку в золоте? Сладко жить будет тот, у кого амбары полнее.

А еще — Паола узнала об этом вечером — в тот день обвинили в шпионаже торговца, что держал магическую лавку у городских ворот. Амулетов, эликсиров и свитков с заклинаниями выгребли из его кладовой столько — вдесятером дня не хватит разобрать; и были вроде бы среди тех свитков и амулетов не только разрешенные гномьи, но и самые что ни на есть черные. Почему-то это известие взбудоражило прежде всего гильдейских учеников: за ужином в трапезной не умолкал гул возбужденных разговоров, и учителя не спешили, как обычно, пресекать ненужный шум. Ольрик сидел мрачный, едва ковыряясь в миске, Тефас и Гоар яростно о чем-то спорили. «Горожане», — донеслось до Паолы, а после: «горцы» и «не простят». Девушка потерла лоб, поморщилась. Она устала, очень устала. Хотелось спать. Хотелось, как раньше, засыпать, улыбаясь, а просыпаться не на мокрой от слез подушке. Скорей бы кончилась война!

Этой ночью ей снилась Линуаль, и Паола шептала во сне: «Выживи, прошу тебя, только не умирай, живи! Пригласи меня в гости, когда у тебя будут дом и муж, ладно?»

Линуаль молчала. Между нею и Паолой скользили, кружась на ветру, золотые листья эльфийского леса.

* * *

Наутро по непривычно безлюдным городским улицам стелился, прижимаясь к камням и опадая пушистым пеплом, черный дым. От неправильной, нарушаемой лишь далеким песьим воем тишины веяло кладбищенской жутью. Шаги спешащей в храм Паолы отдавались гулким эхом, и ей казалось — кто-то бежит следом, догоняет, готовится ударить в спину. Паола сорвалась на бег. Потом начала помогать себе крыльями и во двор храма влетела, вся дрожа, с маху врезавшись в караулившего ворота служку. Спросила, всхлипнув:

— Что стряслось, не знаешь?

— Тебе бы, дева, лучше знать, — со странной смесью почтительности и презрения ответил паренек. — Ваши же, гильдейские, всю ночь работали.

— Гильдейские? Всю ночь? Ты о чем?

— Лавки жгли. Ну, заклинательские. — Глаза служки метнулись Паоле за спину, он торопливо шагнул назад: — Входи себе, дева, а мне тут языком чесать не положено.

Паола обернулась. Улица была пуста, только бежал к воротам храма мальчишка в темной ученической мантии. Замахал рукой:

— Пао-ола! Погоди! Тебя… — Окончание фразы снесло ветром.

Девушка прищурилась, прикрыв глаза ладонью:

— Эдька?

Шагнула навстречу.

— Что стряслось, Эд?

Мальчишка согнулся, опираясь ладонями в колени. Выдохнул:

— Тебя учитель Ольрик зовет.

В рыжеватых волосах запутались хлопья сизого пепла. Паола вздрогнула, спросила:

— Эд, скажи, а ты тоже?

— Что?

— Что ночью было, Эд?

Мальчишка распрямился, длинно выдохнул.

— А-а… нет, меня не взяли. Сказали, там черная магия будет, опасно. Старшие ходили. Говорят, много всякого приволокли.

— Чего всякого?

— Ну, чего? Свитков, склянок… Товара.

Товара… Паолу передернуло. Оглянулась на храмового служку: слышал ли? Похоже, нет…

— А люди?

— Не знаю. — Эд уже отдышался, ускорил шаг. — Говорю ж, младших отшили. И сейчас тоже рассовали по урокам, чтоб под ногами не путались. Учителя разбирают сидят, и старшие с ними. А меня Ольрик за тобой послал, сказал: не надо бы ей нынче за ворота выходить. Велел тебе передать, чтоб ни с кем на улицах не говорила и никуда не сворачивала. Опасно, сказал.

— С кем говорить, — хмыкнула Паола. Улицы все еще казались вымершими; правда, теперь девушка всей кожей ощущала бросаемые из-за закрытых ставней опасливые взгляды. Эд, конечно, не ответит, зачем это все… Вопрос, захочет ли отвечать Ольрик? И стоит ли спрашивать? Война…

Да, учитель так и скажет: «Это война, девочка. Так надо». И, в конце концов, им лучше знать. Ведь в этих лавках, и верно, чего только не бывает. А темная магия сейчас столице уж точно не нужна.

Простучали позади чьи-то торопливые шаги, Паола обернулась, но заметила только край серого плаща, исчезнувший за углом дома. Снова повеяло жутью.

— Пошли скорей, Эд.

Мелькнуло серое впереди.

— Свернем, — предложил Эдька.

— Там тупики, все улицы к нашей стене выходят. Поторопимся лучше.

Теперь почти бежали. Эхо позади двоилось, подгоняло, то утихало, то оборачивалось чужим громовым шагом. Мальчишка оглядывался, вертел головой сторожко. Буркнул раз:

— Дома эти, как слепой между ними.

— К городу привыкнуть надо, — кивнула Паола. Деревенские в столице все поначалу терялись, да что в столице, даже в ее родном городишке — и то…

— Бежим, — взвизгнул Эд, дернул за руку так сильно, что крылатая дева едва не потеряла равновесие. Макушку обдало ветром. Паола обернулась на бегу: в деревянном ставне окна торчала короткая стальная стрела.

До самых ворот гильдии они неслись что было духу. И — надо же такому случиться! — снова Паола врезалась, едва не сбив с ног, в выходившего со двора долговязого подмастерья-рисовальщика. Парень выругался, нагибаясь собрать рассыпавшиеся свитки, Паола всхлипнула, от накатившего ощущения безопасности ослабли сразу и ноги, и крылья, пришлось опереться на Эдьку, хотя мальчишка сам едва стоял…

В глаза бросился слегка развернувшийся пергамент — уверенный росчерк синей тушью, дуга и завиток, край защитного заклятия.

— Что это у тебя? — враз охрипнув, словно чужим голосом спросила Паола.

— А, черновики, — отмахнулся подмастерье. Медленно выпрямился, прижимая к себе ворох свитков.

— Никогда, — зло сказала Паола, — никакие черновики отсюда не выносятся. Вор!

Парень оскалился:

— Лучше пропусти.

Паола раскинула крылья, загораживая проход к воротам.

— Эд, зови учителей. Бегом.

Мальчишка шуганулся к башне. Вор мягко шагнул к Паоле. В полускрытой свитками руке блеснул нож.

— Пропусти, крылатая. Обидно ж будет за какие-то глупые пергаменты помирать.

— Это не пергаменты, — отрезала Паола, — это чьи-то жизни ты украл, шваль, крыса проклятая.

Крылом — вор, очевидно, этого не знал — можно ударить куда сильней, чем рукой. Нож соскользнул, не причинив вреда, и отлетел в сторону. Звякнул, подпрыгнув на камнях. Взгляд Паолы невольно метнулся на звук…

Она не почувствовала удара. Просто отшвырнуло, приложило боком о стену, в глазах потемнело, и только потом грудь полоснуло жгучей, острой болью. Рядом возился кто-то, шумно пыхтя и ругаясь, где-то кричали, отдавался прямо в голову чей-то топот — конечно, в голову, ведь она лежит этой самой головой на камнях… Паола шевельнулась, пытаясь встать… Воздуха, дайте воздуха!

— Лежи, — приказал встревоженный голос. Ольрик? Кажется, да… К губам притиснули горлышко склянки: — Пей.

Рот обжег мятный холод. Паола глотнула, льдистый огонь скатился к животу и почти мгновенно растекся по телу. В голове прояснилось, наконец-то получилось вдохнуть — жадно, полной грудью. Девушка села, неловко придерживаясь за Ольрика. Платье липло к груди: на светлой ткани расплылось кровавое пятно. Подошел Эдька, сказал:

— Эх ты! Даже я знаю, что воры никогда не носят только один нож.

— Я тоже знаю. — Паола поморщилась: рана, заживая, щипала и зудела так, что хотелось, позабыв все приличия, драть ее ногтями. — Просто не уследила.

— Счастье, что Эдвин быстро шум поднял. И быстро к тебе вернулся. — Ольрик встал, и Паола увидела: вор, оказывается, уйти не успел. Сидел, крепко связанный, у стены, зыркал недобро. — Держи, Эд. — Старый маг подобрал с земли воровской кривой нож. — Твой боевой трофей. Как еще сам цел остался, обормот…

— А это вы успели вовремя. — Мальчишка нахально улыбнулся.

Вора уволокла подоспевшая стража, Эд, поглядывая на Паолу, рассказал Ольрику, с какими приключениями они добирались от храма домой и как так вышло, что наглый ворюга умудрился рассыпать свою добычу прямо под ноги крылатой деве. Ольрик хмурился, качал головой, пару раз даже ругнулся сквозь зубы. Послал людей принести стрелу, но ее уже не нашли. Видно, успели вернуться те, кого она могла бы выдать. Паола описала как смогла: длиной, наверное, с ладонь, целиком стальная, у основания толстая… «Гномья, похоже», — буркнул маг. И принялся расспрашивать по второму кругу, пытаясь уяснить, как выглядел стрелок. Да видели бы как, злилась Паола, сами бы прекрасно описали! Тень мелькнула — и все! Паола стискивала кулаки, мечтая влезть в бадью с горячей водой и надраить порез жесткой мочалкой: зудело все нестерпимей. Как рыцари это терпят?! На счастье, подоспела Джатта, и Ольрик сдал Паолу подруге.

Остаток дня она проспала.

Не такое, оказалось, легкое дело эти эликсиры. Чудо быстрого исцеления брало у тела сил не меньше, чем тяжелая работа. И отдыха требовало потом так же настойчиво.

Вечером пришел Ольрик. Сел, огладил бороду. Сказал, вздохнув:

— Отдыхай, пока можно. Скоро в путь вам, девочка, всем. Война золота жрет немерено, а мы половину рудников потеряли.

Наверное, ей бы и следующий день дали отдохнуть, но стыдно было валяться, когда другие работают. Паола подсела к ученикам, режущим пергамент на свитки. Здесь, на самом простом деле, рук не хватало: тем, кто хоть чему-то уже научился, поручали работу посложней. Так что у огромного, заваленного пергаментными кусками стола компанию Паоле составляли только Ильда и Эдька. Заглянул Ольрик, кивнул довольно, попросил:

— Расскажи им что-нибудь, Паола. Спаси Всевышний, что за позор — учить времени нет!

— Что ж рассказать. — Девушка задумалась.

— Откуда эти клятые демоны взялись, — буркнул Эд.

— Нет, — мотнула головой Паола, — об этом пусть учителя. Легенду о Бетрезене небось и в вашей деревне все знают. А о том, чего в легенде нет, я говорить не хочу и не могу. Где там правда, где ложь — кто разберет.

— Про великанов, — попросила Ильда. — Я всегда думала, что это сказка. Они правда безмозглые?

— Конечно, — хмыкнул Эд, — они ж каменные! Ты у камня мозги видала хоть раз?

— Но Кай сказал, тот великан двигался! Дрался! Камни, знаешь ли, не дерутся. А рыцари не врут.

— Кай не рыцарь.

— Будет.

— И вообще трепло. Его там не было, он в обозе сидел.

Ясно, поняла Паола, рассказами о дорожной стычке деревенских детишек попотчевали вволю. Кай, значит? Белобрысый оруженосец развлекает будущую жезлоносицу, а будущему магу это не нравится? Ну-ну.

— Они глупы по нашим меркам, по человеческим. Может, и по гномьим тоже, ведь сами гномы — великие мастера. — Паола отложила к готовым стопку пергаментов, глянула на детей: — Вам болтовня точно не помешает?

— Не. — Ильда мотнула головой. — Молча скучно.

Девочка работала ловко, быстро. А вот бывшему подпаску тонкий ножичек явно был не по руке, Эд сопел, высовывал кончик языка от усердия, и все равно получалось хуже, чем у Ильды.

— Некоторые считают, — продолжала Паола, — что гномы пользуются тупостью великанов, используя их на тяжелых работах. Но если было бы так, они не брали бы великанов в войско, верно?

— А берут?! — изумился Эд.

— Еще как. Знаешь, я думаю, они очень даже умны, но как-то по-своему. Так, что нам не понять. Может, им просто неинтересно то, о чем привыкли заботиться люди. Зато магия дается им чуть ли не от рождения. Правда, не такая магия, какой пользуются люди. Силу им дает не Небо, а Земля.

— Ну, понятно, — кивнула Ильда, — камень — это ведь земля и есть.

Сообразительная девочка, отметила Паола, надо будет Ольрику похвалить. Подумав об учителе, вспомнила, как он рассказывал о магии разных народов им, только пришедшим в гильдию девчонкам. Улыбнулась: наверное, что-то такое Ольрик и имел в виду.

— У гномов вообще с магией свои отношения. Совсем не как у нас. Мы верим в чудо как благостный дар Небесного Отца, а их магия основана на мудрости рун. Что им Небесный Отец, у них и боги-то другие. Там, где для нас важна вера, они ценят знания. Но самое интересное, — Паола помедлила, совсем как медлил перед самыми важными словами урока Ольрик, — самое интересное, что оно работает.

— Без веры? — ухватил противоречие Эд. Тоже неглупый малый, отметила Паола. Поддразнила:

— С верой в знания.

Разговор оживился, пошел скакать и петлять, как заяц: вера, знания, Небесный Отец людей и боги гномов, магия Неба, Земли и Воды, а заодно уж — и Смерти, а тут уж как было не припомнить темную странницу, сманивавшую Ильду… Так и не заметили, как вечер настал. И только засыпая, Паола вдруг подумала: пожалуй, после начала войны это был самый хороший день.

А утром провожали Джатту. Проводили наспех, чуть ли не на бегу: обнялись, пожелали удачи, прошептали благословение вслед… Куда пойдет, она не сказала даже подругам. Ее спутник прятал лицо за шарфом, а глаза — за низко падающими прядями белых волос, и стоило лишь на миг отвести от него взгляд, как казалось — его тут и нет вовсе. «Ассасин», — шепнула Паола Ойке. Та сжала ладонь подруги: «Значит, опасно».

— Будет еще опасней, если станете о том болтать, — прошелестело над ухом.

— Благослови тебя Всевышний, — чуть слышно ответила Паола.

— Спасибо, дева, — усмехнулся опустевший воздух. Плащ ассасина мелькнул за воротами, Джатта обернулась, махнула подругам рукой…

И ушла.

Ойка уткнулась Паоле в плечо. Она не плакала, они обе не плакали, просто стояли, обнявшись, молча, предчувствуя скорое расставание. Полчища Проклятого разбойничали далеко от столицы, но ветер не пах больше травами, медом и созревающим хлебом. Ветер отдавал гарью.

Здесь и нашел их Ольрик. Сказал усталым, севшим голосом:

— Пойдемте, девочки, со мной. Пора и вам собираться. Расскажу что к чему, спутников представлю… впрочем, Паола своего знает. Дорогу по карте посмотрите. Пойдемте, милые.

— Что ж, — сказала Паола, когда Ойка, отстранившись, торопливо вытерла глаза, — островам придется подождать.

Миссия 2

ПЕСНЯ МЕТЕЛИ

— Отлично, и этот наш. — Гидеон кинул быстрый взгляд на рудник и отступил под прикрытие кустов.

— Последний, — выдохнула Паола.

Они петляли по восточной окраине Империи второй месяц. Полчища Проклятого сюда не добрались, здесь по-прежнему зеленела мягкая трава, а мана и золото не найденных врагом рудников исправно текли в казну. Но война ощущалась и здесь. В настороженности мужиков, в охраняющем деревни ополчении, в опустевших дорогах. В орочьих бандах, безнаказанно орудующих там, куда еще недавно и кончик носа сунуть побоялись бы. Трактирщики не радовались гостям, просившим ночлега, за овес для коня заламывали втридорога, скудный ужин не стоил и половины взятых за него денег. Опасно было держаться открытых мест, пробираться лесами — еще опаснее. Как-то раз крылатая дева и ее рыцарь трое суток, почти не делая остановок, позорно удирали от стаи зеленокожих. Другой раз — едва ушли из засады, отделавшись стрелой в плече Паолы и зарубленным конем Гидеона. А однажды на рассвете, в коварном густом тумане, их едва не убили свои — патрулирующий окрестности небольшого городка отряд стражи. Командир потом долго извинялся, объяснял:

— Слухи идут, будто разведчиков Проклятого видели. Тоже, — смущенно покосился на Паолу, — крылатых. Уж прости, дева.

Теперь, выполнив первую часть задания — проверить, не появилось ли чужих жезлов на своей земле, — можно было сворачивать к границе. Ставить свои жезлы на чужих землях.

Паоле это не нравилось. Было в этом что-то неправильное, бесстыдное, воровское. Бесчестное вдвойне — оттого, что идти предстояло на земли Горных кланов. Союзников. А еще — обидное. Потому что союзники тоже хороши. Пока мир, дружим, а как война, цены взвинчивать? Хороша дружба, на беде соседа наживаться! Хорош союз, от них войска в помощь ждут, а они шпионов засылают. Ведь именно гномья стрела чуть не убила ее тогда, в переулке по пути из храма! «В войне, как в любви, каждый старается за себя», — сказал тогда Ольрик. Она не стала спорить, не дело спорить с учителем, но горечь на душе осталась надолго. Само слово «союзник» обмануло вдруг, перестало вызывать уверенность. Будто нагнулся понюхать розу, а в лицо ударил смрад тления.

Гидеон, кажется, понимал ее чувства. А может, и сам чувствовал нечто похожее. Пробормотал мрачно:

— Этому союзу так и так крышка. Сегодня, завтра, а может, еще вчера. Еще неизвестно, к месту ли там окажутся наши бумаги.

В футляре у него за пазухой лежали верительные грамоты особых посланников. На случай нежелательных встреч. Тоже хорошо: встреча с союзниками — нежелательная. Тьфу.

— Знаешь, — призналась Паола, — нельзя, конечно, так говорить, но зря это. Не все равно, кто именно нарушит союз.

Гидеон скривился, будто уксуса хлебнул.

— Пошли. Давай найдем сегодня теплый ночлег.

Паола кивнула: ветер с гор вымораживал насквозь, до костей. Страшно было думать, что там, дальше, на снежных землях, им придется ночевать под открытым небом.

Еще раз оглянувшись на рудник, девушка вздохнула и двинулась к приведшей их сюда тропке. Гидеон прав, лучше думать о том, где они сегодня будут спать и смогут ли поесть горячего на ужин. Мысли о союзах стоит оставить тем, кто имеет власть эти самые союзы заключать. Или разрывать.

Резкий порыв ветра швырнул в лицо жухлый, скукоженный лист. Паола озадаченно сморщила нос: прилетевший с ветром запах был чужд и тревожен. Что бы это?..

Гидеон крутнулся, выхватывая меч.

Дальше… вряд ли Паола смогла бы внятно рассказать о том, что было дальше. Все смешалось. Полоснувший по глазам блеск лезвия, волна леденящего страха, и сразу следом — огонь. Боль. Крик Гидеона. Ее взмах крыльями — вслепую, на звук, почти бессознательно. Дерись. Сражайся, не оглядывайся на меня. Вой — она надеялась, что врага. Кажется, она и сама кричала. Кажется, это помогало не бояться. Острая, едкая вонь — паленые листья, паленые волосы, горелая плоть. Гидеон: выпад, кончик меча чиркает по черному кожистому крылу. Крылу? Зеленый камзол расползается черными дырами, дымится. Огонь. Боль. Страх. Крик. Дерись! Хрип. Тьма застилает глаза. Соберись, держись! Держи его, ему драться! Волей Неба, именем Всевышнего… Вой, хрип. Тишина.

— Паола. На, выпей.

Рука под затылком, холод стекла у губ. Глоток. Мятный холод, льдистый огонь. Дышать. Открыть глаза.

О Господи.

Неровные пятна ожогов на лице, опаленные брови. От кривой улыбки едва прихватившая ожоги корочка трескается, подергиваясь мелким бисером сукровицы.

О Боже, только не это.

— Я… такая же?

Мгновение непонимания, ухмылка:

— Уже нет. Больно?

Сесть. Под ладонями — горячие угли и пепел. Вдруг ни с того ни с сего начинают позорно трястись губы.

— Где болит, Паола? Ну же, говори!

— Не знаю. Ничего. Просто…

Он обнимает ее и подставляет плечо, и слезы прорываются наружу, да ладно бы просто слезы, а то ж всю трясет, трусит, колотит самым позорным образом. Детский рев с подвываниями, тьфу! И остановиться сил нет.

— Перепугалась?

— Я… я даже не поняла, сколько их было…

— Двое. Всего двое. — Рука Гидеона теплая, сильная, уверенно гладит спину, задерживается в волосах. — Колдун и жезлоносица.

— Ты их…

— Ну конечно.

— Оххх… Да, перепугалась — не то слово. Откуда зелье?

Эликсиров им с собой не давали: боевым отрядам нужнее.

Гидеон мотнул головой:

— У той взял. — Помедлив, добавил: — А если б она не зелья хлебнуть решила, а ударить, мертвыми были бы сейчас не они, а мы с тобой.

Паолу затрясло. Теперь, когда все закончилось, поняла вдруг: первый настоящий бой. Все, что раньше было, — так, ерунда. Этого врага, настоящего врага, она раньше не видела.

— Помоги встать.

— Уверена?

— Сидя исцелять не умею, а тебе нужно.

От единственного взмаха крыльями закружилась голова. Как будто сил вовсе не осталось. Да что ж это с ней?!

— Отдохни. Отдышись, я уже почти в порядке.

— Да с чего мне отдыхать?!

— Опомнись, Паола, милая, ты же весь бой меня держала! Я ж цел почти! Ты на лицо не гляди, это мелочи! Сюда глянь!

Слова замерли на губах: рыцарь протянул вперед руки, повертел ладонями перед лицом Паолы. Дырявые, обугленные, в пятнах крови рукава — и чистая, молодая розовая кожа в прорехах.

— Я… что? Это что, я?..

— Сядь уже. — Гидеон вздохнул, усадил ее и отошел. Наклонился над какой-то грудой… труп, вдруг поняла Паола, это труп. А вон — второй.

Во рту стало кисло. Паола согнулась пополам, кашляя, тщетно пытаясь подавить рвотные спазмы. Ее выворачивало наизнанку долго, мучительно и мерзко. Подошел Гидеон, протянул флягу. Она кивнула: сил говорить не было.

— Гляди, сколько я всякого у них выгреб.

Гидеон сделал вид, что ничего особого с ней не произошло. Паола была благодарна рыцарю за деликатность, и даже мерзость обыскивания трупов показалась вдруг вполне приемлемой. Это же враги, верно? Они вместе рассортировали добычу: свиток с заклинанием — отдать магам, флаконы с эликсирами — пригодятся, кольца…

Паола отогнала навязчивую мысль о том, что кольца наверняка сняты с убитых. Ссыпала их в ладонь Гидеону: за еду и ночлег всегда расплачивался он. Встала, сказала тихо:

— Пойдем?

Когда они отошли достаточно далеко, когда сердце Паолы перестало колотиться, словно пытаясь пробить грудь насквозь, а навязчивое желание забиться в укромный уголок и пореветь исчезло, Паола окликнула рыцаря:

— Гидеон?

— Да?

— Прости.

Он обернулся резко, будто в драку:

— Всевышний, за что?! Ты о чем, Паола?

— Я вела себя… не знаю, как чувствительная барышня какая-то! Позорище.

— Перестань. — Гидеон уже отвернулся и шел дальше, но в его голосе Паоле почудилась улыбка. — Это твой первый серьезный бой, чего ты хотела. У всех так.

Паола вздохнула и поплелась следом за рыцарем. Она совсем не была уверена, что второй серьезный бой не опозорит ее еще сильнее. Но думать об этом сейчас, наверное, все-таки не стоило.

Приют нашелся через несколько часов пути, на опушке леса — чахлого, прижатого к земле постоянными холодными ветрами. Темная, застланная корьем и поросшая мхом крыша почти сливалась с землей. Мимо бы прошли, если бы не запах дыма, распаренной на углях каши и горячего молока. В тесной хижине обитали бабка-травница, согнутая годами, темнолицая, больше похожая на гномку, чем на человека, и девчонка-ученица, быстрая, ловкая и, насколько позволял разглядеть скудный вечерний свет, миловидная скорее по-детски, чем по-девичьи. Паоле показалось, они не были рады гостям. Ну, что ж, впустили, и спасибо.

Гидеон ругнулся шепотом, зацепившись за свисавший с балки полынный веник. Буркнул: ишь, мол, нечисть отгоняют, на себя бы глянули. Сунул бабке в руки мешочек из дорожных припасов:

— Приготовь.

Сел на лавку, устало вытянул ноги. Бабка закопошилась у очага.

Паола растерянно оглядывала тесную утробу хижины. Приткнуться негде! С балок свисают пучки трав, в углях рядом с кашей томится горшок с чем-то явно несъедобным, темным, булькающим и чавкающим, как липкая грязь.

— От спины, — проскрипела бабка, заметив взгляд гостьи.

Счастье еще, подумала Паола, что над очагом вытяжка устроена, да хитро, не иначе, гномьи навороты. Это «от спины» навряд ли приятно пахнет.

Захныкал ребенок. Паола вздрогнула: так их здесь, в этой халупке, не двое, а трое? То-то пускать не хотели. Ну да, вон она, люлька, в углу за очагом.

Девчонка спустила кофту с плеча, достала малыша и ловко пристроила к груди. Гости ее не смущали. Ребенок чмокал, посапывал, елозил сжатым кулачком по белой коже, а Паола с трудом удерживалась от вопроса: тебе самой-то лет сколько?! Бабка, видно, поняла, буркнула, пожевав губами:

— Высокие господа не спрашивают, хотят ли смердки позабавиться.

Паолу бросило в жар. Конечно, крылатую деву никто тронуть не посмеет, но… не всегда она была крылатой, не всегда жила в спокойной тишине гильдейской школы. У нее была мать, с которой когда-то так же «позабавились». И не было отца.

Но, вздумай она сейчас сказать этим женщинам, что понимает, они не поверят. Им не объяснить.

Им не нужны ее объяснения, ее сочувствие. Сейчас она — тоже из «высоких господ», и кому какое дело, по праву рождения или по дару Всевышнего.

Паола подобралась ближе к огню, окунула ладони в теплый воздух. Сказала тихо, заметив косой бабкин взгляд:

— Холодно у вас тут.

— Пусть холодно, зато тихо, — ответила вместо бабки девчонка. — Чужие не заглядывают.

— Вроде нас? — хмыкнул Гидеон.

— И вроде вас тоже. И другие… всякие.

— Так уж и никто?

— Чужих — никто. — Девчонка встала, уложила наевшегося малыша в люльку. Усмехнулась. — А кто мне свой, того тебе, господин рыцарь, знать не надобно.

— Тебя звать-то как?

— Не важно.

Малыш захныкал. Бабка зыркнула на ученицу, буркнула:

— Разболталась, девка. Укачивай теперь.

Люлька мерно заскрипела, покачиваясь. Внезапная тоска охватила Паолу, резанула по сердцу.

— Ой-баю-баю, тебе песенку пою, спи, малыш, усни, в темну ночку не смотри…

Молодая мать, по-детски миловидная, наверняка младше самой Паолы года на два, на три, тихонько раскачивалась вместе с люлькой. Мурлыкала под нос:

— Ой, да темна ночь, зло да страх, бегите прочь, ой-баю-баю, тебе песенку пою…

Малыш сопел все ровнее, может, и спал уже, но девчонка пела и пела, и почему-то от ее колыбельной отступала тоска:

— Ой, да темна ночь, да бела в ночи метель, спи, малыш, усни, беды снегом занеси… Снегом унесет, да метелью заметет, ой-баю-баю, да метель тебе споет…

Гидеон поежился вдруг. Сказал тихо:

— Близко вы от горных. Не тревожат?

— А чего им нас тревожить? — откликнулась старуха-травница. — Мир у нас с ними, хвала Вотану.

— Чужим богам молитесь? — Взгляд Гидеона похолодел, резанул так — даже Паола испугалась. А бабка лишь плечами повела безразлично. Ответила:

— Всевышний высоко, столица далеко, а снежные земли рядом. А там — Вотан главный, его власть. Ты, господин рыцарь, не понимаешь.

— Не понимаю, — согласился Гидеон. — Одно знаю, Небесный Отец отступников не любит.

— Церковь их не любит, — равнодушно возразила бабка. — Вот такие, как ты, не любят. А Всевышнему все равно. У богов там, наверху, свои счеты, и Вотан ему не враг.

— Много болтаешь, — рыцарь поморщился, — доболтаешься.

— А и доболтаюсь, не твоя печаль.

— Ой, споет метель, как в ночи темным-темно, — навевала сон девчонка над люлькой.

Бабка выдернула из углей горшок с их едой, переставила на криво сколоченный стол:

— Вот.

Гидеон ухмыльнулся криво, кивнул Паоле:

— Садись, поедим.

От горячего Паола наконец-то согрелась. Теперь ее начало неудержимо клонить в сон.

— Где лечь можно, хозяйка? — спросил Гидеон.

— А где хотите.

Рыцарь пожал плечами, кивнул Паоле на лавку, а сам, завернувшись в плащ, устроился на полу поперек дверей. Паола свой плащ предпочла расстелить на лавке вместо матраса и подушки. Легла, свернулась калачиком, укрывшись собственным крылом и жалея, что нельзя натянуть его на макушку, как одеяло. Заснула — как в черную яму провалилась. Но и во сне ей чудилось тихое пение…

Утро не прибавило хозяйкам хижины гостеприимства. Бабка зыркала волчицей, девчонка смотрела, как на пустое место. Паола охнула, потянувшись: за ночь тело застыло, занемело. Очаг остыл, и не похоже было, что бабка кинется его раздувать ради гостей. В щели под потолком свистел ветер.

Гидеон ухмыльнулся, хрустнул суставами, разминая пальцы. Кивнул Паоле:

— Пойдем. Спасибо, хозяйки, за приют.

Когда хижина осталась далеко за спиной, хмыкнул:

— Можно спрятаться от мира, но вряд ли у них получится не пустить к себе войну. Лучше бы к людям шли.

Паола покачала головой, но спорить не стала.

* * *

До самых снегов больше им жилья не попадалось. Неприветливые здесь были места, холодные, глухие. Казалось, все живое бежит отсюда. Только выл в корявых ветвях стылый ветер, а ночами ему вторили волки. Странные, слишком уж умные волки, опасающиеся нападать на двух явно не беспомощных путников, но не упускающие их из вида, провожающие, следящие издали. Словно ждущие чего-то.

Паола научилась разводить костер, спать на земле, вовремя замечать низко нависшие ветви: пробирались звериными тропами, не везде позволяющими идти в полный рост. Не научилась только не слышать этот вой. Он вяз в ушах, завораживал, грозил, а иногда слышалась в нем колыбельная давешней девчонки: ой, споет метель, как в ночи темным-темно… Тогда ночь подступала ближе, и даже костер не мог разогнать стынь.

К границе подошли под вечер. Выбрались из леса, и Паола замерла, забыв дышать, не в силах впустить в себя новое, невиданное прежде: огромную, чистую, сверкающую острыми звездными искрами белизну. Бесконечную, до горизонта, до неба; и даже само небо над нею утратило синеву Жизни, поблекло, затянулось белесой дымкой. Как в зеркале, подумала Паола; впрочем, мысль мелькнула мимолетно и тут же забылась, оставив лишь удивление.

— Плохо, — тихо сказал Гидеон, — тропу замело. Надо к лесу пробираться.

— А есть тут лес-то? Как вообще деревья расти могут в этом… — Паола наклонилась, осторожно дотронулась до белого… «снег», подсказала себе. Снег уколол пальцы хрустким холодом — совсем не сильным, терпимым. Может, не так уж тут будет и страшно?

— Растут как-то. — Гидеон пожал плечами. — Вон он, лес.

Паола прищурилась, заслонила глаза ладонью: белизна мешала разглядеть, на что показывает рыцарь. Показалось, и правда темнеет что-то вдали.

— Давай вернемся, — предложил вдруг Гидеон. — Туда дойти до темноты не успеем, не в снегу же спать.

В покинутом ими зеленом сосняке, где-то совсем близко, переливчато завыл волчий вожак. Ему ответило слаженное торжествующее многоголосье. Девушка вздрогнула. Послышалось: только вернитесь, ждем…

— Нет, пойдем лучше. Возвращаться — не к добру.

Ноги провалились в рыхлое, холодное, глубокое — почти по колено. Паола взвизгнула, взмахнула крыльями.

— Правильно, — буркнул Гидеон, — лучше лети.

Сам он продирался по снегу, как по болоту, медленно, с явственным усилием, оставляя за собой распаханную борозду следов. Сумерки окрасили снег синим, и Паола подумала: здесь, похоже, небо и земля и правда друг в друге отражаются.

А еще здесь слишком уж свободно звукам. Воет — а не поймешь, далеко ли, близко. Паола все оглядывалась, вертела головой, боялась — набежит стая, возьмет врасплох. Даже она, неопытная, понимала: рыцарь не сможет долго сражаться, увязая в глубоком рыхлом снегу.

— Гидеон, мне страшно… — Стыдно было признаваться, но молчать — и вовсе невыносимо. К тому же Паола никак не могла унять дрожь.

— Мне тоже, — мрачно признался рыцарь. — Вот что, если встретим кого, ты говори — ближний город ищем, к старейшинам идем. А зачем, не знаешь, я командую.

— Ладно, — согласилась Паола. — А с чего ты вдруг так? Они ж нам союзники, чего бояться?

— Они нам — да, — Гидеон отчетливо скрипнул зубами, — а мы им? Да кто знает, как оно сейчас, сколько без вестей по глуши шатаемся… Эх, Паола, будь моя воля…

Рыцарь резко выдохнул, наклонил голову и пошел вперед. Снег стал глубже, Гидеон брел медленно, шепотом ругаясь сквозь зубы. Черные волосы покрылись инеем. Паола подышала на закоченевшие руки, растерла лицо, уши. Оглянулась. Зеленые земли виднелись куда ближе, чем она думала. Как же медленно двигаться по этому снегу! Прав был Гидеон, не стоило идти сюда на ночь глядя, не успеют они к ночи до леса…

А еще здесь очень уж быстро темнеет. Привычный неторопливый вечер скомкан, ужат до предела: уходящий день до последнего цепляется за белизну снега, кажется, еще долго должно быть светло, и вдруг — ночь. И ветер — тоже вдруг.

Ветер поднялся внезапно и резко. Вот только притененный синими сумерками снег нетронутой гладью стелился под ноги, и вдруг — взвихрился, ударил в лицо сотней злых острых булавок, забил глаза белесой мутью, завыл, захохотал в уши. Белый кокон обнял Паолу. В один миг она потерялась, перестала понимать, откуда и куда шла, а главное — где Гидеон. Она попыталась крикнуть, но ветер заглушил ее голос, забил рот снегом, перехватил горло удавкой. Она протянула руку, но рука не нашла опоры. Откуда-то Паола знала: попытается взмахнуть крыльями — останется без крыльев. Переломает, перемелет, сомнет… Паолу охватил ужас — слепой, животный, помрачающий сознание. Она умрет. Они оба умрут. Вот прямо сейчас. Они замерзнут насмерть, их тела занесет снегом, волки обглодают их, ветер разметет кости… и споет метель… Слезы примерзали к ресницам, ни рук, ни ног уже не было, не было будущего, не было надежды, только пел смутно знакомый девчоночий голос, тихий, заунывный, равнодушный, о том, как в ночи темным-темно. И выли волки. А может, это в маленьком городке далеко-далеко отсюда, на самой границе с орочьей полынной степью, веселая маркитантка баюкала дочку-безотцовщину.

Паола очнулась от боли. Жгучей, жарко-знобкой, багрово-алой. Она горела, пылала, варилась в кипятке, в адовой кипящей смоле. Это смерть? Она умерла и попала в ад? Но за что?

И, если это ад, где черти, демоны и… кто там еще в аду? Почему не пахнет серой?

Может, был бой, и она ранена, обожжена? Паола шевельнула рукой, пытаясь добраться до кошеля с эликсирами, и снова провалилась в беспамятство.

Когда пришла в себя в следующий раз, боли не было. Только слабость и странное морозящее онемение, не похожее на действие знакомых девушке эликсиров и заклятий. Под веками плавали желто-багровые пятна, в ушах пульсировал назойливый звон. Ни шевельнуться, ни хотя бы открыть глаза Паола не рискнула. Лежала тихо, прислушиваясь к себе, заново ощущая собственное тело — несомненно, вполне живое.

Она вспомнила теперь: никакого боя не было. Только метель. Вспомнила, как замерзала, как выл в уши ветер и колючий снег залеплял глаза. Как перехватывало дыхание, а в груди разрастался ледяной ком. Наверное, правду говорят, что слишком сильный холод сродни огню — так же опаляет, сжигает насмерть.

А она, выходит, спаслась? Но как? Кто?..

Потом заполнивший голову звон притих, и сквозь него пробились голоса. Говорили где-то рядом, и один из голосов совершенно точно принадлежал Гидеону.

Значит, он жив. Они оба живы.

Слава тебе, Всевышний!

В этот миг до сознания Паолы добрались два слова, сказанные Гидеоном: «союзнический договор». Рыцарь говорил что-то еще, но Паола, едва подхватив нить, тут же упустила ее снова. Лишь подумала: мы, верно, у горцев.

Гидеону ответил другой голос, хриплый и злой, слишком твердо выговаривающий «г» и слишком тянущий «р». «Вы не враги, нет». Гном? Паола взглянула сквозь ресницы, но увидела лишь обшитый деревом потолок — не слишком четко, потому что в глазах все еще плавала обморочная муть. Надо повернуться. Всего лишь повернуться, не вставая… ну же, Паола, ты сможешь! Ох уж эти мужчины, рыцари, стоит сойтись хотя бы двум, тут же разговоры о войне!

«Вы хуже».

Что?..

«Предатели!»

Я сплю, подумала Паола. Какие-то странные у них разговоры. Надо просыпаться. Надо все-таки встать. Встать, воды попросить, глянуть, как Гидеон… наверное, и полечить его придется…

Паола зашарила руками в поисках опоры, дернулась — и с грохотом свалилась на пол.

— Не сплю, больно, — лишь услыхав удивление в собственном сиплом и тихом голосе, поняла, что сказала это вслух.

Кто-то хмыкнул.

Кто-то подхватил ее под мышки и грубым рывком взгромоздил на лавку, прислонив к стене, точно куль с овсом. Мелькнул перед глазами волчий тулуп, сивая борода, злые колючие глаза под кустистыми белесыми бровями. Гном.

— Сиди.

Попросить воды Паола не успела. Горец отступил на шаг, и она увидела Гидеона. Слова замерзли во рту. Рыцарь сидел на полу, прислонившись плечом к стене, руки вывернуты за спину, небрежно скомканные плащ и камзол валяются рядом. Он не посмотрел на Паолу, даже головы не поднял, и именно это больше всего испугало девушку.

Они в плену?

У горцев?

А бумаги — не помогли?!

— Тебя как звать?

Паола не сразу поняла, что гном обращается к ней. Мысли путались, вспыхивали и гасли, не успевая пробиться на поверхность. Вот что такое «каша в голове»…

— Можно воды?

— Тебя как звать? — повторил гном.

— Паола.

Гном вперевалку протопал к стоявшей в углу кадушке, зачерпнул ковш, вернулся, сунул девушке в руки. Пока ходил, Паола успела разглядеть сваленные кучей их с Гидеоном дорожные припасы и, отдельно, взятые у жезлоносицы Проклятых вещи — свиток с заклинанием, эликсиры, тусклая кучка золота и серебра. Вода оказалась ледяной, но в голове прояснилось, и Паола осторожно, мелкими глоточками, выпила почти все.

— Спасибо. Это вы нас спасли?

Ни на вопрос, ни на благодарность гном не ответил. Хрустнул корявыми пальцами, ожег ледяным взглядом.

— Что вы делали в наших землях?

— В город шли, — медленно ответила Паола. Голос, и без того сиплый, после ледяной воды сорвался почти на писк. Жалко она, должно быть, выглядит…

— В какой?

— Не знаю, — растерялась Паола, — в любой, где старейшины…

— Зачем вам старейшины?

До чего же глупо, подумала Паола, даже не знаю, как отвечать, никогда не обговаривали всех подробностей! Но кто бы мог подумать, что их вдруг станет допрашивать какой-то… кто он, кстати? Ладно, это после. Кем бы ни был, пока непонятно, в чем дело, сердить его не надо. Кивнула на Гидеона:

— К старейшинам он шел… переговоры — мужское дело.

— Лжешь! Думаешь, не ясно, что может искать в наших землях крылатая служанка вероломного императора?

— Вероломного? — Паола задохнулась, с трудом подавила панику. — Вы о чем? Мы не сделали ничего плохого, клянусь! Вообще ничего не сделали!

— Не успели, — буркнул горец.

— Да почему?! Мы едва успели три шага по вашей земле ступить, а вы с нами как с врагами, за что?! У нас письма с собой, нас послали сюда как друзей, как союзников, это вы… — Паолу затрясло, паника захлестывала с головой, ведь она-то знала: в самом важном горец прав. Она лжет, пусть во имя императора и по приказу, но лжет, совесть ее нечиста, и за неправые клятвы Всевышний с нее спросит. Но признаться — значит погибнуть. Они должны жить. Выжить. В конце концов, если война прощает убийство, то простит и ложь.

И, в конце концов, если горцы с ними как с врагами, значит, они тоже враги. А обмануть врага — не грех.

Эти мысли мелькнули в голове Паолы мгновенной вспышкой, озарением. И — вот странно! — успокоили. По крайней мере теперь ясно стало, что делать. Держаться сказанного, возмущаться вероломством союзников, плакать, требовать встречи со старейшинами — и надеяться. Изо всех сил надеяться, что Гидеон сумеет как-то их освободить. Придумает выход.

Ведь переговоры — и правда мужское дело…

Это оказалось самым сложным — надеяться. Гном измотал ее вопросами, заставлял повторять нехитрую историю снова и снова, и с каждым разом даже самой Паоле все ясней становилась беспомощная глупость ее бесконечных «это не мое дело» и «мне об этом ничего не рассказывали». А Гидеон словно не слышал, сидел безучастно, ни звуком не подтвердил ее слов, и Паола не понимала — почему? Я должна верить, повторяла она себе. Он знает, что делает. Он вовсе не бросил меня; так надо, наверняка так надо, я просто должна ему верить…

— Ты наглая лгунья! — вспылил наконец гном. — Наглая, глупая, бесчестная, как…

— Замолчите! — взвизгнула Паола. — Как вы смеете!

В следующий миг ее голова с глухим стуком ударилась о стену, в глазах вспыхнули искры, а рот наполнился кровью. Рука у горца оказалась тяжелая.

— Довольно! — заорал гном. — Говорить с тобой — все равно что ждать правды от слуг Мортис! Вы, люди, такие же лживые! Думаешь, мы здесь не знаем, кто ставит жезлы зеленой земли? Слушай, крылатая, внимательно. Или ты сейчас честно признаешься, что тебя послали отбирать наши рудники, или…

— Неправда!

Еще одна оплеуха едва не вышибла дух.

— Говорить ты будешь, когда я велю. Так вот, или выкладываешь всю правду сама, или мы ее попросту из тебя выбьем. И, Вотаном клянусь, тебе это не понравится.

— Собираешься пытать девушку, благородный горец? — хрипло выплюнул Гидеон. — Мало тебе, что послов схватил?

Гном не смутился:

— Видали мы таких послов. Это дома у печки она девушка, а здесь — лазутчик и вор. Ну, крылатая, так на какие рудники тебя направили?

— На наши! Придурок! — Ору, как рыночная торговка, мельком подумала Паола и тут же решила: пусть, так оно и правильно. — У нас война, вы об этом знаете здесь или нет? Чертовы адские полчища позахватывали все наши рудники, по-твоему, мы должны были им это спустить? Я убирала чужие жезлы! На нашей земле, слышишь, на нашей! А он меня защищал! Потому что они везде и они убивают! А сюда с ним меня отправили, потому что я летать могу и исцелять и потому что по пути, неужели не ясно?! Что вы себе навыдумывали?! Совсем?!.

— Цыц!

Паола отшатнулась от внезапно наклонившегося к ней горца, уперлась затылком в стену, до боли в пальцах стиснула край лавки. С трудом сглотнула закупоривший горло ком. Докричалась, милая, сообщила какая-то слишком спокойная ее часть — та, что наблюдала происходящее словно со стороны. Вот сейчас он тебе в ответ выдаст.

Гном оскалился. Достал кривой широкий нож, провел перед глазами Паолы. Та зажмурилась.

— А если я сейчас начну из твоей нежной кожи ремни резать или твое красивое личико уродовать, то же самое повторишь?

— Да! — Паола не дала себе времени представить, к чему приведет упорство. — Да, да, да! И Всевышний тебя покарает, а может, и твои боги тоже! Ты нас назвал вероломными, на себя погляди, союзничек!

Жесткие пальцы клещами стиснули подбородок, вздернули вверх. Задохнувшись от ужаса девушка вскинула руки. Отталкивать гнома было, разумеется, глупо. Он всего лишь стиснул в кулаке оба ее запястья — показалось, кости вот-вот хрустнут, — а потом блестящее лезвие ножа мелькнуло перед глазами и опустилось вниз, и плечо ожгло внезапной рвущей болью, а потом — надсадно, выворачивая жилы, дернуло.

Паола заорала.

Она даже не попыталась сдержаться, показать гордость. Забилась, тщась вырваться из железной хватки, выворачивая руки до хруста, до рвущей боли в жилах. Ни одной мысли не осталось в голове, только паника, темная, безрассудная паника. Но откуда-то она знала: так надо. Все правильно. Кричи, милая, громче.

Гном прижал ее к лавке, наклонился к лицу:

— Мало прият…

Договорить не дал Гидеон. От вопля крылатой девы рыцарь сорвался с места — и прыгнул на ее мучителя как был, со связанными руками. Сшиб с ног. Два тела покатились по полу. Одно худощавое, гибкое, в драной рубахе, давно утратившей первоначальный белый цвет, измаранной застарелыми кровяными пятнами. И другое — массивное, громоздкое, похожее на огромный угловатый валун, укутанный в волчью шкуру. Такого бей, не бей — один толк, разве что кулаки об него расшибешь. Очень быстро горец подмял почти беспомощного пленника. Широкая узловатая ладонь стиснула горло рыцаря, тяжеленный кулак врезался ему под челюсть. Гидеон дернулся и обмяк. Паола вскочила, но гном уже обернулся к ней, прыгнул — и от короткого резкого удара девушка отлетела к стене пушинкой, с ужасом ожидая услышать хруст ломающихся крыльев, а может, и хребта.

Оборонил Всевышний, обошлось. То ли на деле гном бил вполсилы, то ли крылья смягчили удар. Паола сидела на полу, хватая ртом воздух, и медленно осознавала, что — вот уж чудо! — у нее ничего не сломано и даже не особо зашиблено. Лишь плечо, там, где горец поранил, все еще дергает, пульсирует горячим, и вокруг медленно промокает, липнет к коже ткань шерстяного платья.

— Только шевельнись, — прошипел гном. — Пожалеешь, что на свет родилась.

Вернулся к Гидеону, стянул ему ноги ремнем, фыркнул презрительно:

— Глупая выходка.

Оттащил пленника в дальний от Паолы угол, прислонил к стене — сидя. Голова Гидеона беспомощно свесилась. Из носа частыми, крупными, как горох, каплями текла кровь.

— Ты убил его, — срывающимся голосом прошептала Паола.

— Очухается, башка крепкая. Как у всех дураков. А ты…

Паола всхлипывала, не в силах больше сдерживаться. Ее трясло — не от боли, от страха. Самым краешком сознания, тем, что так и остался спокойным в этом безумии, она понимала, насколько жалкой сейчас выглядит. Ну и хорошо.

— Лучше скажи правду. Иначе будет хуже, ведь это только начало. Поупрямилась, хватит. — Гном помолчал немного, ответа не дождался и добавил: — Или хочешь продолжать?

— Да все я вам сказала! Все! Ну что я еще могу сделать, что придумать, если вы правде не верите! Чего вам еще надо?!

Горцу, похоже, не нравились ее слезы. А может, все-таки противно было пытать беспомощную девушку? Он ответил спокойно и даже почти ласково:

— Нам надо самую малость. Доказательства.

— Господи, какие?! Как, чем я могу доказать?! Если уж вам подписанных Гильдией грамот и то мало?!

Гном в ответ пожал плечами:

— Ничем не можешь. Нет у вас никаких доказательств, кроме твоих дурных воплей. А грамотами твоими только подтираться. Бумажульки, тьфу.

Паола нащупала кончиками пальцев рану, дернулась, вскрикнув. Что этот гном клятый там делал, правда, что ли, кожу снять пробовал?! Послала в пальцы волну целительной силы — верней, попыталась послать. Закружилась голова, потемнело в глазах. И девушка самым постыдным образом сползла в обморок.

Но та крохотная часть ее разума, что глядела на происходящее со стороны, успела подумать: вот и хорошо. Правильно.

Долго валяться в беспамятстве ей не дали. В лицо ударила ледяная вода, колючие струйки потекли по шее, обожгли грудь, плечи.

— Открой глаза, — велел гном. — Или окуну тебя с головой.

Девушка всхлипнула, подняла руку — обтереть лицо. Плечо прошибло болью, и тут же тело забилось крупной дрожью. Паоле казалось, вся она смерзлась в ледяной ком, в мире остался только холод, холод и страх. Заскулив побитым щенком, она попыталась отползти от горца подальше, но куда тут было ползти? И так уже в самый угол забилась. Сквозь слезы горец виделся смутным серым пятном, но это пятно было близко, слишком близко! Придвинулось еще ближе, почти вплотную — и Паола завыла, не в силах даже закрыть глаза, не смотреть, не видеть…

Две быстрые оплеухи мотнули голову вправо-влево. Еще. И еще. Паола замолчала, хватая ртом воздух. В ушах не то что звенело — колокола били. Голос гнома едва пробился через этот победный, торжествующий звон:

— Правду, ну!

— Я правду говорю! — заорала Паола. — Правду! Правду! Отойди, отстань, мне больно, я боюсь, я ничего больше не знаю, я все, все сказала! Скотина! Подлый ублюдок!

Еще один удар разбил губы в кровь. Паола задохнулась, прикусив язык. Рот быстро наполнялся горячим, соленым, потекло по подбородку, закапало на платье…

— Умолкни.

А ведь вполсилы бил, поняла вдруг Паола. Если даже не в четверть. И зубы все целы… кажется.

— Ты слишком громко орешь. «Ублюдка» прощаю, но только в этот раз.

Отошел, вернулся с ковшом воды:

— Держи. Умойся.

Руки так дрожали, что вода расплескалась, промочила платье на коленях. Паола окунула в ковш край плаща, приложила к лицу, запрокинула голову. Прислонилась ноющим затылком к стене. В висках стучало, горло саднило, челюсть раскалывалась от боли. Ублюдок, мысленно повторила Паола. Ублюдок-ублюдок-ублюдок.

Стало легче. Совсем немного.

Завернуться бы сейчас в одеяло, сжаться в комок и лежать, лежать…

Лучше бы метель убила.

Им не выбраться отсюда. Не доказать… ничего не доказать. Горцы не простят. И никто не поможет.

Гном ушаркал куда-то, а может, просто отошел. Паола вслушивалась в тишину, и чем дальше, тем больше эта тишина окутывала ее, убаюкивала, манила. Всех звуков — тихое, едва уловимое дыхание Гидеона да шорох ветра над крышей. Снова, наверное, метель. Зря они сюда сунулись. Снежные земли не для людей.

Медленно, но верно надежда уступала отчаянию. И только одно продолжало держать Паолу, заставляло судорожно цепляться за выбранную ими ложь, за жалкий облик вопящей от боли глупой девчонки, за это мысленное «ублюдок». Упрямство. Тупое троллье упрямство, которое так и не выбила из нее мама, с которым напрасно боролся Ольрик, которое сама Паола считала главным своим грехом. Да здравствуют грехи, помогающие нам выжить. Или, может, умереть с честью — если можно, конечно, применить высокое слово «честь» к…

Бесцеремонные руки оторвали от лица мокрую тряпку. Паола с усилием приоткрыла глаза. Качнулось перед лицом серое, взлохмаченное…

— Есть хочешь?

Сама не разобрала, что пискнула в ответ, но гном, видно, и не ждал внятного ответа. Сунул в руку ломоть хлеба — мягкий, теплый.

— Ешь.

Живот судорожно сжался. Паола сглотнула слюну. Откусила осторожно: челюсть еще ныла. Бо-оже, она и не знала, что так зверски голодна! И то, когда ела последний раз? Сколько вообще времени прошло?

Хлеб закончился слишком быстро. Паола поднесла к лицу все еще дрожащую ладонь, вдохнула запах… Слезы закапали крупным горохом. Господи, спаси нас, в отчаянии подумала Паола, у меня не осталось сил, совсем! Жалкий кусок хлеба сломал верней допроса с пыткой. Господи, за что нам все это? Почему? Кто тут виноват — мы, они, война? Почему, как так вышло, что, куда ни сверни, все равно окажешься бесчестной?

Горец ухватил за здоровую руку, вздернул на ноги:

— Пошли.

Она не спросила куда. Боялась, стоит открыть рот — и не выдержит. И на Гидеона не оглянулась: испугалась, сама не зная толком чего. Слезы все текли и текли, было стыдно и тягостно, предложи сейчас какие-нибудь высшие силы вернуть их назад, к границе снегов, — все бы отдала, не задумавшись. Скрипнула дверь, ее впихнули в темноту. Хлопнуло за спиной, скрежетнуло. Паола повернулась, выставив вперед руки, ощупала доски перед собой, толкнула — без толку. Прижалась ухом — тихо. С трудом поборола острое желание сесть на пол прямо здесь, двинулась вдоль стены мелкими шажками, шаря ладонями по грубо обработанным камням. По ногам тянул сквозняк, от пола несло холодом. До угла добралась быстро — наверное, четыре-пять нормальных шагов. Следующая стена оказалась подлиннее, и в конце ее нашлась куча опилок — мелких, слежавшихся, почти утративших живой древесный запах. Паола нервно хмыкнула, представив, какова станет, воспользовавшись этой постелью. Разгребла более-менее ровным слоем, легла, повозилась, сворачиваясь в комок и накрываясь крыльями, — и мгновенно заснула.

Разбудил ударивший в лицо свет.

— Вставай.

Паола прикрыла глаза ладонью, вгляделась, прищурившись. В дверях стояла гномка. Еще не старуха, но уже согнутая, косматая, в несуразной шапчонке и таком же, как у давешнего гнома, волчьем тулупе.

— Хватит пялиться. Вставай живо. Некогда с тобой канительничать.

Плечи у гномки были широченные, руки сильные, и пробовать, насколько тяжел ее удар, Паола не захотела. Прогулялась до отхожего места, плеснула в лицо ледяной воды из бадейки у порога, напилась из пригоршни. Все — молча. Потом гномка сунула ей в руку ломоть хлеба и снова заперла.

Паола съела хлеб, села на своих опилках, подтянув колени к груди и укутавшись крыльями, и стала ждать. Время тянулось медленно, и так страшно было гадать, что сейчас с Гидеоном, что их обоих ждет… Лучше вообще не думать ни о чем. Сидеть, слушать тишину, угадывать в ней едва уловимый свист ветра… иногда забываться в дреме, вскидываться и снова засыпать…

Сколько она так просидела, Паола не знала. Приходила снова гномка, сводила в уборную, оставила еще хлеба и кружку воды. Будем считать — ужин, решила девушка. Поела и легла спать.

Так прошло несколько дней — четыре, если молчаливая гномка и впрямь навещала пленницу строго утром и вечером. На третий Паола не выдержала, попыталась расспросить свою тюремщицу, но та зыркнула злобно, буркнула:

— Жива пока, и радуйся.

Радуйся!

Ожидание становилось невыносимым. Ожидание, неизвестность, даже тишина! Теперь эта тишина казалась не убаюкивающей — могильной. Разумеется, жезлоносица Империи понимала, что совсем о ней не позабудут. Что, очень может быть, она еще вспомнит дни, когда ее не трогали. Но сейчас Паола обрадовалась бы любой перемене. Ну… почти любой. В настоящей могиле будет, пожалуй, не лучше.

И все же, когда в проеме открывшейся двери появилась не гномка, а давешний горец, Паола испугалась — до дрожи в коленках, до ледяного кома в животе. Вспомнившее ужас и боль тело отказалось повиноваться, и в ответ на его «пошли» Паола лишь отчаянно замотала головой и прижалась к стене.

— Пошли, — повторил гном. — Не трясись, не трону я тебя. С рыцарем разговор будет.

Знала бы Паола, какой это будет разговор! А впрочем, если бы и знала, что могла она сделать?

Гидеон сидел на низком табурете посреди комнаты, свет из окна падал на его лицо, и у Паолы камень с души свалился, когда она увидела: рыцарь цел. Его, похоже, тоже эти дни не трогали. Может, гном уходил куда-то? Сердце заколотилось тревожно и часто: едва она вошла, Гидеон так и прилип к ней взглядом. Словно хотел по одному виду девушки что-то понять.

— Садись. — Гном указал ей на лавку напротив рыцаря. — Слушай внимательно. Я обещал тебя не трогать. Да и толку с тебя, только вопишь. Я буду говорить с рыцарем. Тебе вряд ли понравится наш разговор, так вот: надумаешь прекратить — скажи. Мне всего лишь нужна правда, и чем скорей, тем лучше будет для всех.

— Но…

— Молчи. Я говорю. Запомни вот что: ты имеешь право открыть рот только в одном случае. Если надумаешь все-таки рассказать то, что я хочу знать. Иначе — за любой звук расплатится он. Поняла?

Гидеон насмешливо хмыкнул.

— Поняла? — с нажимом переспросил гном.

Паола торопливо кивнула.

— И лучше не двигайся. Теперь ты. — Горец повернулся к Гидеону. — Вы пришли сюда воровать и шпионить, это всякому ясно. Но я не верю, что вы пришли сюда одни. Ты хотел встретиться с нашими старейшинами. Я доложил, и ты с ними встретишься. Но сначала расскажешь о том, что ваши старейшины замыслили против нас.

— Ничего, — отрезал рыцарь. — Ваша подозрительность смешна. Если вы решили видеть в нас врагов, навряд ли мы сумеем вас разубедить. Но ты помнишь, горец, слова моей спутницы, и я Небом клянусь, они правдивы.

Паола зажмурила глаза — крепко, изо всех сил. Под веками замелькали белые молнии. Покарает ли Небо за ложную клятву? Ох, лучше о том не думать! Когда от тебя ничего не зависит, пусть все идет, как идет. Авось куда-нибудь да выведет. Она ничего не может, совсем ничего, даже молиться. Остается только ждать. И вопреки всему надеяться. Интересно, можно ли заставить себя надеяться, когда надежды нет?

Говорил что-то гном, тихо и зло, отвечал Гидеон — коротко, то спокойно, то язвительно. Паола не слушала. Не могла. Шумело в ушах, хотелось вскочить, заорать, схватить что-нибудь тяжеленное и огреть по башке сначала горца, а потом и Гидеона, за компанию. А потом — вернуться домой, высказать Ольрику все, что думает она о ложных клятвах и нарушенных союзах, и больше никогда, никогда…

Хлесткий звук пощечины ураганом смел путаные мысли.

— Валяй, — ворвался в уши презрительный голос Гидеона, — не стесняйся. Союзничек.

— Лучше скажи добром.

— Нет уж. Больше ты от меня и слова не услышишь.

Го-осподи… Паола прикусила губу. Господи, Отец наш, я знаю, мы виноваты пред тобой, грешны, но помоги, помоги-помоги-помоги…

— Глаза открой. — Жесткие пальцы подцепили подбородок, вздернули вверх. — Увижу, что не смотришь, — оба пожалеете. Поняла?

Паола не ответила, но горец и не ждал ответа. Зашел рыцарю за спину — так он не видел лица Гидеона, зато прекрасно видел Паолу, и она подумала: для меня, сволочь, старается. На девичье мягкосердечие надеется. Как будто, если сердце мягкое, так сразу дура дурой. Если правда убьет их точно, а пытки — может, да, а может, нет, о чем тут думать? Только держаться.

Она вскрикнула, когда Гидеон первый раз дернулся под ножом. Торопливо зажала рот ладонью. Гном оскалился, встретившись с ней взглядом. В колючих глазах плескалась ненависть, и почему-то Паола поняла — не они тому виной. Горцу не нравится работать палачом. Но именно поэтому им не стоит ждать пощады. Он будет очень стараться, хотя бы ради того, чтоб побыстрей развязаться с неприятным делом.

Вот только почему? Чем ему так не угодили люди? Или император? Или это просто подозрительность, дошедшая до крайности? Или — самое худшее — союзу и правда пришел конец?

Она смотрела. Сначала — зажав рот ладонью, а затем — вцепившись в нее зубами, надеясь, что вкус собственной крови помешает сползти в обморок. Ей было… нет, не страшно — жутко. А Гидеон молчал.

Только раз его губы шевельнулись. Не для горца — для нее. «Верь», — прочитала Паола. Потом он закаменел, стиснув зубы, лишь плечи вздрагивали каждый раз, когда опускался нож. Черные волосы прилипли ко лбу, по щекам, теряясь в щетине, скатывались струйки пота. Рыцарь не глядел на Паолу. А Паола глотала слезы пополам с кровью и молила Всевышнего о спасении.

Первым не выдержал горец. Выругался, помянув трехэтажно всех своих богов, шагнул к Паоле:

— Тебе не надоело? Нежная дева, да тебе впору кровь пить! У тебя сердце или лед?

Я и пью, подумала Паола. Вон, полный рот. Почему-то захотелось смеяться. Зашумело в ушах. Осторожно, очень медленно Паола нашла плечами стену, прислонилась затылком к холодным камням. Опустила руку — подбородок стал неприятно мокрым. Слезы все текли и текли, в глазах плыло, не хватало воздуха и тупо, надсадно ныло в груди.

— Ты проиграл, — сипло выдохнул Гидеон. — Ничего ты не добьешься.

— Вижу, — согласился гном. — Только все равно я вам не верю.

— Верить или нет — не твоего ума дело. Если каждый солдат начнет решать за командиров… Дай ей воды!

Паола качнула головой. И так пальцы заледенели… холодно здесь, еще и воды холодной, не надо… Господи, как же больно дышать!

С грохотом упала табуретка: вскочил Гидеон.

— Ей плохо! Дай ей эликсира, ты!.. Быстро!

Стекло звякнуло о зубы. Сильные пальцы разжали челюсть:

— Пей! Пей, дева нежная, адовы псы тебе в селезенку! Глотай!

— Если с ней случится что… век не отмоетесь, с-союзнички!

Рот ожгло холодом, льдистый ком с трудом пропихнулся в горло, а в груди росло тем временем жаркое, огненное, подумалось вдруг: что будет, когда оно столкнется? Но вот столкнулось, и — попустило. Лед и огонь, встретившись, не взорвались кипятком и паром, а сплавились в ровное, как от печки, тепло. Паола наконец-то вздохнула полной грудью — и соскользнула в глубокий, похожий на беспамятство сон.

«…Ой, баю-баю, тебе песенку пою, ой, скорей усни, в темну ночку не смотри…»

Паола пошарила рукой, отыскивая одеяло, не нашла. Подумала сквозь сон: упало, надо поднять. Но сон не отпускал, и она лишь съежилась, свернулась в комочек, обхватив себя руками и спрятав ладони под мышки. Улыбнулась, не просыпаясь: спой еще, мама…

«…Ой да темна ночь, зелена в ночи трава, спи, малыш, усни, в темну ночку не ходи…»

Обычно ей приходилось засыпать самой, и никаких колыбельных. Но иногда мама приходила домой рано…

«…Ночью ходит орк, а у орка сто дорог, в перепутье встань, орк малышку не достань…»

Как хорошо, когда теплая ладонь гладит волосы, легонько проводит по плечу. Только, мама, ну укрой же, холодно…

«…Ой, шуршит трава, не слышны в траве шаги…»

Тяжелые, очень даже слышные шаги протопотали совсем рядом. Два смутно знакомых голоса обменялись несколькими словами и умолкли, но мамину колыбельную они спугнули, и Паола заплакала во сне. Она была всего лишь маленькой девочкой, безотцовщиной, случайным ребенком, и кто-то чужой ходил рядом, и ей было страшно, холодно и одиноко.

— Паола? Паола, тебе больно? Проснись, — кто-то тряс ее за плечо, тормошил, — проснись.

Гидеон!

Стоило узнать голос, и сон исчез в мгновение ока, одним резким тычком выпихнув Паолу в невеселую явь. Заколотилось сердце, Паола подскочила, испуганно вскрикнув, вцепилась в руки Гидеона — тот придерживал ее за плечи. Руки рыцаря были теплыми, лицо — встревоженным.

— Ты жив! — Паола судорожно всхлипнула. — Господи, я уж думала… ты жив, хвала Всевышнему!

Лицо рыцаря расплылось, девушка мотнула головой, смаргивая слезы.

— Успокойся. — Гидеон осторожно притянул ее к себе, обнял бережно и нетребовательно, как обнимают испуганного ребенка. — Жив я, конечно, жив. Куда я денусь, милая моя, глупая…

— Я боюсь, — шептала сквозь слезы Паола, — мы умрем, они убьют нас, Гидеон, я не хочу… почему?! Почему все так? Мне страшно.

Гидеон вздрогнул и напрягся, и его объятие вмиг стало жестким и неуютным.

— Не бойся. Все будет так, как угодно Всевышнему, не надо сомневаться в Нем. Страх, Паола, делает нас слабыми, а мы должны оставаться сильными. Понимаешь, Паола, должны. Не смей бояться. Что бы ни случилось, не смей бояться. Я тебе запрещаю, слышишь?

Высвободившись из рук рыцаря, девушка глубоко вздохнула. Вытерла слезы.

— Слышу. Ой, — спохватилась, — тебя же полечить надо!

— Горцы подлечили. Не настолько, чтоб хоть сейчас в дорогу, — Гидеон снова оглянулся на окно, и Паола поежилась, вспомнив ледяную удавку метели, — но жить буду. Мое здоровье сейчас их забота, — рыцарь зло ухмыльнулся. — А ты силы береги, пригодятся.

Только теперь она заметила: рыцарь был полностью одет, и по его виду никто не сказал бы, что совсем недавно этого человека пытали. Разве что бледный чересчур и черные круги под глазами. Да щетина, которую еще немного и впору будет бородой называть.

— Ты должна быть храброй. Ты должна верить.

— Знаю. — Помолчала, вздохнула еще раз. — Я постараюсь.

— Вот и хорошо. — Гидеон бережно провел ладонью по ее волосам, улыбнулся: — Тебе надо бы привести себя в порядок, но, наверное, лучше не вставай пока. Тебе плохо было, а потом ты плакала во сне.

Пытаясь справиться с охватившей ее мучительной неловкостью, девушка огляделась. Они находились в той самой комнате, где… нет, как можно тверже сказала себе Паола, я не буду вспоминать. А то снова растекусь соплями, позорище, а еще жезлоносица. Сейчас им ничего не грозит, они одни… как видно, добрые гномы дают пленникам в себя прийти. Паола нервно хихикнула, прикусила губу. Повторила не столько Гидеону, сколько себе самой:

— Ты жив… Прости, да, ты прав, я не должна бояться, но… ладно, я не буду, прости. Главное, ты жив.

Рыцарь нахмурился, став непривычно серьезным.

— Удивительней, что ты жива. Надо ж было так себя… слушай, Паола, очень тебя прошу, на будущее — не стоит из-за меня так переживать. Я не цепляюсь за жизнь, Паола. Идет война, я солдат.

— Я тоже, — буркнула Паола.

— Смотрю я на тебя и думаю: девушкам на войне не место. — Гидеон взял ее ладонь в свою, сжал легонько: — Не обижайся только, это не в обиду.

— Я не обижаюсь, но ты глупо думаешь. — Паола отняла у рыцаря руку, встала и подошла к окну. За окном клубилась белесая муть, выла метель. Снова метель… — У всех война, Гидеон. Сколько таких же девушек, как я, уже погибли? Простых девушек, тех, что жили в сожженных деревнях? Ты видел беженцев, Гидеон? Умирающих детей видел?

— Видел, — отрезал рыцарь. Он тоже встал и глядел теперь на Паолу хмуро и даже, кажется, зло. — Сам в столицу провожал. Все равно. Хватило бы тебе дела и дома.

В башню запри, зло подумала Паола. Но тут же поняла: и запер бы. Только потому, что боится за нее, не хочет ее смерти. Вот интересно, ей должно это льстить? Она сама напугана до крайности, она не хочет умирать, но почему тогда так взбешена простым «сидела бы дома»?

— Хватит. — Паоле удалось не показать охвативших ее чувств, ей самой понравилось, как спокойно прозвучал ее голос. — Зачем спорить о том, чего мы не изменим? Соглашусь я с тобой или нет, мы не дома. Скажи лучше, что дальше? Что будет с нами? Эти горцы, — Паола невольно поежилась, обхватила себя руками за плечи, — все еще считают нас с тобой шпионами?

— Похоже, да.

— О Господи…

— Послушай, Паола. — Гидеон подошел вплотную и заговорил очень тихо. — Я настаиваю на встрече со старейшинами. Этот гном — он страж границы, он и должен проявлять бдительность, но не так, как с нами. Он позволил себе лишнего. Если союз еще действует, он совершил преступление. Если нет — все равно его дело ловить, а не допрашивать.

— Хочешь сказать, авось старейшины окажутся…

— Более склонны к переговорам, — кивнул Гидеон.

— Значит, ждать?

— Ждать, надеяться и верить в лучшее. Сможешь, Паола?

— Постараюсь.

— Хорошо. И обещай мне еще одно.

— Что?

— Если окажется, что договора больше нет, что мы с горцами враги теперь. Если у тебя появится возможность сбежать, ты сбежишь.

— Без тебя?

— Милая, — это «милая» прозвучало как «глупышка», — мне такой возможности не дадут точно.

— Но, Гидеон, что толку?! Я даже дорогу не найду. Пропаду в этих снегах. Если бы хоть маленькая надежда…

Рыцарь бросил короткий взгляд за окно, скрипнул зубами:

— Верно. Тогда обещай, что, если у тебя появится надежда, хоть какая, хоть призрак надежды, ты сделаешь все, чтобы спастись.

— Ну…

— Обещай, — с нажимом повторил Гидеон.

— Ладно, обещаю! — Все равно, подумала Паола, без тебя у меня надежды не будет. Мы спасемся вместе. Хотя, наверное, вернее — вместе погибнем…

— Хорошо. — В голосе рыцаря мелькнуло облегчение. — Ты как сейчас, Паола, полегче?

— Да. — Девушка опустила голову, чувствуя, как наливаются жаром кончики ушей. — Стыдно вспомнить, как расклеилась. Прости. Сама не понимаю…

— Тс-с-с… Не извиняйся, ерунда. Бывает.

Паола кивнула. Помедлила и все же заговорила о том, что все эти дни не давало покоя:

— Почему ты молчал? Тогда, в самый первый день? И не глядел на меня? Я не знала, что думать.

— Этот, — Гидеон мотнул головой в сторону двери, — настаивал. Хотел допросить тебя без моих подсказок. А я тогда еще надеялся, думал, это поможет его убедить. Прости.

— Ничего, — вздохнула девушка.

Тяжелое молчание опустилось на комнату. Молчание, очень быстро ставшее невыносимым. И тогда Паола спросила:

— Хочешь, спою тебе?

И завела тихонько, дождавшись кивка Гидеона:

— Далекий парус в синей дымке та-а-ет, родные ветры вслед ему летят. Моряк невесту нынче покидает…

За окном сгущались сумерки, синие, как небо над дальними островами…

За ними пришли на рассвете.

Паола, привыкшая вставать чуть свет, как раз стояла у окна. Метель ночью утихла. В едва посветлевшем небе еще виднелись звезды, а подступавший почти вплотную к гномьей заставе лес был по-ночному темен, но закрывавшие горизонт снежные вершины сияли радостным розово-алым, словно обещая праздник. Красиво, подумала Паола. Да, я хотела бы очутиться отсюда подальше и до конца жизни этих гор больше не видеть, но — красиво.

И тут из леса вышла цепочка гномов. Один, два, три, бездумно считала Паола… шесть, семь… восемь, девять, десять. Голову переднего украшал шлем с загнутыми вверх полукруглыми рогами, широченную грудь покрывал блестящий доспех. Остальные довольствовались тулупами. Шли споро, и, когда Паола сообразила метнуться к спящему Гидеону, тот уж проснулся сам — от грохота кулаками в двери, от радостных приветственных воплей: захвативший рыцаря и жезлоносицу горец этих гостей, похоже, очень даже ждал. Рыцарь зевнул, потянулся и вскочил. Поплескал в лицо ледяной воды из наполовину опустевшей за время их плена кадушки, подошел к окну. Буркнул:

— Рассвет. Что-то ждет нас сегодня, Паола.

Обернулся:

— Обещание свое помнишь?

Паола кивнула молча: задрожали губы. Гидеон шагнул к ней, стиснул пальцы в крепком пожатии:

— Так надо, Паола. Уж если мы на войне оба, считай, что это приказ. Рыцарей у Империи много, а жезлоносиц — каждая на счету. Вы наша сила, без вас нам победы не видать. Ты должна вернуться.

— Хорошо, — прошептала Паола, — я постараюсь. Правда постараюсь. Только, прошу, и ты постарайся тоже.

За стеной, похоже, на скорую руку собрался пир — не пир, но попойка уж точно. Гогот, крики, песни… Чтоб вы все там упились до синих гоблинов, зло думала Паола. Тогда б мы просто взяли и ушли… Гидеон, как видно, подумал о том же. Подошел к двери, долго стоял, приложив ухо к дереву. Покачал головой:

— Слыхал я, Паола, как горцы пьют. Это им так, разминка. Тут нам удача не обломится.

И верно, всего через какой-то час распахнулась дверь, и к пленникам ввалились двое: «их» горец и гном в рогатом шлеме. Паола, придушенно всхлипнув, шарахнулась Гидеону за спину. Рогатый спросил хмуро:

— Я вижу, деве не по сердцу гостеприимство гор?

Гидеон, не отрывая взгляда от вошедших, нашел руку Паолы, сжал пальцы: не бойся. Отчеканил:

— За такое гостеприимство, почтенный, отвечают кровью. Я требую объяснений.

— Признаться, — буркнул страж границы, — мне эти гости надоели не меньше, чем я им. — Зыркнул на Паолу, оскалился: — Не трясись, дева нежная, вас всего лишь отвезут в город. Сами того добивались.

— Мы встретимся с вашими старейшинами? — быстро спросил Гидеон.

— Встретитесь, — подтвердил гном, — встретитесь. Но вот будешь ли ты этому рад, пес вероломного императора?

Гидеон шагнул вперед:

— Я не оскорбляю ваших владык. Придержи и ты язык, говоря о моем!

— Наших владык вы оскорбляете одним своим присутствием, — прорычал страж границы.

— Докажи сначала, потом обвиняй! Ты не любишь людей, это мы уже поняли, но как бы тебе самому не пришлось ответить…

— Все доказательства тому…

— В твоем воображении, почтенный горец! Или на твоем языке, что костей не имеет, вот и болтается без дела и без толку!

Паола кусала губы. Она не понимала, зачем рыцарь ввязался в безнадежный спор, зачем так откровенно груб, чего добивается. Не того же, чтоб горец на них с кулаками попер! А он вот-вот…

— Довольно! — властно прервал рыжебородый пришелец. — Я уж понял, что вы тут не нашли общего языка. Молчите оба!

Паола едва подавила нервный смешок: вот, что ли, зачем? Чтобы пришлый гном уверился в предвзятости захватившего их? Ну ладно, может, они и не все одинаковы. Живы будем — проверим.

Рыжебородый подошел к людям почти вплотную, оглядел пристально. У Паолы от его взгляда зачесалось между лопатками, а в животе закопошились ледяные пальцы. Жутью веяло от темного, словно из камня высеченного лица с резкими чертами, от глубоких, словно стылые омуты, глаз. Этот, может, пытать и не станет, но уж если начнет — не пожалеет.

— Мое имя Альдерик, — уронил веско, четко, будто молотом по камню. — Я отведу вас к вождям нашего клана. Ваша судьба решится теми, кто в мудрости своей достоин решать. Вы согласны, люди?

— Да, — коротко ответил Гидеон.

— Против вас веские подозрения, — продолжил горец. — Но за вас — наш союз, который не совсем еще развалился. Ты, рыцарь, сочтешь ли меня вправе принять меры разумной предосторожности?

— Да, — снова ответил Гидеон. — Мое слово, этого хватит.

— Ладно. Если ты поклянешься вашим богом, рыцарь Империи.

— Клянусь, — ровным голосом начал Гидеон, — пойти с вами добровольно, не пытаться бежать, не вредить вам тайно или явно, а в случае нападения драться на вашей стороне, как подобает верному союзнику. Клянусь принять суд ваших вождей как имеющий законную силу и вручить ему свою судьбу. И да будет Всевышний свидетелем этой клятвы.

— Хорошо. — Альдерик кивнул. — Идемте.

— При нас были верительные грамоты, — все так же ровно сказал Гидеон. — Деньги, эликсиры. Захваченное у демонов заклинание. Вещи.

— Все у меня, — сообщил Альдерик. — Будет предъявлено суду вместе с вами. Идемте.

— Еще одно. Я настаиваю, что ваш страж границы виновен в превышении полномочий, нарушении союзнического договора. О нарушении приказа ничего не могу сказать, я не знаю, какие у него были приказы. Но хотел бы знать, по своей воле он нас пытал или…

— Скажешь это старейшинам, рыцарь, — оборвал рыжебородый. — Идемте уже.

Паола выскользнула из комнаты вслед за Гидеоном, из-за его плеча оглядела гномов-воинов, с которыми им предстояло идти. Все словно в одной форме вылиты, заросшие рыжими косматыми бородами по самые глаза, коренастые, широкоплечие, похожие на обкатанные потоком валуны. Альдерик рявкнул что-то, и их словно ветром смело за дверь.

— Пошли. — Горец надвинул рогатый шлем на самые брови. — Время не ждет.

Паола сглотнула: стол уже убрали, но в комнате все еще пахло пивом, хлебом и мясом.

— Наши плащи, — потребовал Гидеон. — И дайте хлеба хотя бы девушке. Сами же озлитесь, если она идти не сможет.

Страж границы прошипел сквозь зубы что-то, явно ругательное, открыл сундук и швырнул к ногам людей два меховых тулупа и две пары высоких меховых сапог.

— Ваши вещи у меня, — объяснил Альдерик. — Кто знает, какие чары на ваших плащах. А если и никаких, они все равно слишком холодные. Одевайтесь живей.

Тулуп оказался тяжелым, просторным, он пах псиной и чем-то едким, незнакомым Паоле. Пока девушка натягивала непривычную одежду, разбиралась с застежками, обувалась, вышла гномка. Сунула ей в руки половину краюхи хлеба.

— Спасибо, — пробормотала девушка. Не выдержала, впилась зубами в теплый край. Рот наполнил сытный хлебный вкус, в животе жадно заурчало. Отломив половину, протянула Гидеону: — Бери.

Тот взял молча.

Лишь когда дверь приграничной заставы захлопнулась за ее спиной, а в лицо ударил морозный ветер, Паола поняла: ее Гидеон не включил в свою клятву. А горцы, как видно, не настолько знали язык людей, чтобы заметить оставленную рыцарем лазейку.

Утоптанная тропа ущельем прорезала высокие, Паоле чуть ли не по пояс, сугробы. Очень скоро девушка от души возненавидела гномью одежду: тулуп хоть и был достаточно просторен для того, чтобы без особых неудобств натянуть поверх крыльев, но… Но, Всевышний, продираться по этим сугробам, спотыкаться, вязнуть ногами в снегу, когда можно было спокойно лететь! К тому же кончики крыльев то чиркали по жесткой снежной корке, то щекотали под коленками… нет, все-таки крылатым не место в снежных землях! Не зря горцы все больше в глубину зарываются, оставляя воздух птицам — и метели.

Шли гуськом: Альдерик, два воина, Паола, еще двое, за ними Гидеон — и остальные. Снег хрустел и поскрипывал под ногами, и слышать собственные шаги казалось таким… забавным, удивленно подумала Паола. Вот уж глупости: ровным счетом ничего нет забавного в их с Гидеоном положении! Но — то ли свежий, остро пахнущий хвоей воздух ударил в голову, то ли сбросился с плеч ужас ожидания пытки — Паоле хотелось смеяться.

Эти гномы тоже не очень-то им верили, и доброжелательными их вряд ли можно было назвать, но они по крайней мере обращались с пленниками спокойно. Оставляли решение вождям, сами зная лишь одно: их дело — доставить людей к старейшинам клана. Не более, но и не менее, как выразился на первом привале Альдерик, помогая Паоле подтянуть по ноге слишком большие для девушки сапоги. Кстати сказать, результат его помощи хоть и выглядел смешно — ноги прямо поверх меховой обуви густо перевили крест-накрест узкие ремешки, — зато стало удобно, хоть пляши.

Паола спросила тогда:

— За что он нас так? Можно не доверять, даже союзникам — можно, пусть. Меня вон тоже дома, в первые дни, гномьей стрелой чуть не убили. Но он как будто хотел, чтоб мы врагами оказались. Он бы обрадовался. Что тут может быть радостного?

— Это наши внутренние дела, — отрезал Альдерик.

Сидевший по другую сторону костра Гидеон усмехнулся в открытую:

— Не такой уж секрет. Видишь ли, Паола, не все кланы горцев одобрили союз с нами. Нейтралитет во многих отношениях выгоднее. А получить подтверждение своей правоты всегда приятно.

— Не советую повторять это перед старейшинами, — буркнул Альдерик.

Тут поспела каша, и разговор сам собой увял. Паола грела руки о горячую миску и думала: а если старейшины, к которым их ведут, тоже предпочтут думать, что люди нарушили невыгодный горцам союз? И постараются добыть подтверждение?

Она взглянула на Гидеона: рыцарь спокойно ел, пристроив миску на коленях. Он же не может не понимать того, что поняла даже Паола, верно?

Может, именно потому он и сказал ей, чтобы постаралась сбежать?

Ох, Гидеон! Как плохо, что нельзя поговорить без чужих ушей!

Словно почувствовав ее взгляд, рыцарь поднял голову. И ответил, как будто Альдерику, но глядя в глаза жезлоносице, словно пытаясь втолковать ей что-то, чего нельзя было сказать открыто:

— Нельзя сомневаться в мудрости вождей. Ваши старейшины, почтенный Альдерик, все поймут правильно. Я уверен.

После, на вечерней стоянке, пока горцы рубили лапник и устраивали ночлег, она подобралась к Гидеону. Спросила шепотом:

— Все плохо, да?

— Не знаю, — ответил рыцарь. — Но ты помни, что мы говорили с тобой насчет надежды.

Паола помнила. Но вряд ли можно было всерьез думать о побеге, шагая по узкой тропке между привычными к снегам горцами, да еще и с крыльями, надежно упрятанными под теплый тулуп. Ее единственное преимущество… и не связывали, а все равно что связана!

Но по крайней мере сейчас, в пути, им ничего не грозило. Можно было даже попытаться забыть о войне, выкинуть из головы собственное зыбкое будущее и просто смотреть по сторонам, на чуждую людям, но по-своему прекрасную снежную землю.

Паоле нравился гномий лес. Был он совсем не похож на знакомые ей леса, слишком тихий, заснеженный, с подушками сугробов, лежащими не только на земле, но и на еловых лапах — до самых вершин. Метель не добиралась сюда, запутывалась в ветвях, теряла силу; яростное сверкание белизны, от которого на открытых солнцу местах до слез резало глаза, приглушалось вечными сумерками векового ельника. Здесь, правда, тоже выли волки, и не раз Паола ловила себя на мысли: одна бы я тут не прошла. Но сейчас-то она шла не одна! Десяток воинов-горцев — вполне достаточная охрана. Почетный эскорт… Гномы пересекали лес хозяевами, и временами Паоле казалось, что здешние хищники торопятся убраться с пути отряда, но возвращаются на его следы, перекрывая дорогу назад.

На второй ночевке она поделилась этим ощущением с Гидеоном.

— Очень может быть, — задумчиво кивнул рыцарь. — Слыхал я, будто кое-кто из горцев держит волков за послушных собачек.

Лес кончился на третий день пути. Ельник расступился, выпуская отряд, и Паола, охнув, замерла. Перед ними ставший уже привычным отлогий склон обрывался вниз почти отвесно, а внизу, сверкая радугами над обледеневшими валунами, ревела, кипела и бурлила река.

Шедший впереди воин дернул ее за рукав, сделал знак: пойдем. Оказалось, в отвесном обрыве вдоль стены устроен спуск-лестница, где можно сойти почти без риска свернуть себе шею. Впрочем, та скорость, с какой скатились вниз привычные к скалам и кручам горцы, все равно заставила сердце испуганно замереть, а колени предательски ослабнуть. Паола спускалась боком, уткнувшись носом в смерзшуюся глину обрыва, нашаривая ступени вслепую и гадая, уцелеют ли упрятанные под тулуп крылья, если она все-таки сорвется. Когда вместо очередной ступеньки нога нащупала круглые голыши каменистого берега, показалось — все силы враз ушли. Два гнома ухватили ее под локти и оттащили в сторонку, чтоб не мешала спускаться следующим, а она только и могла, что тихо всхлипывать. Да уж, никогда не думала, что настолько боится высоты…

Утешало одно: здесь хоть всхлипывай, хоть в полный голос рыдай, никто не услышит. От рева потока закладывало уши. Гном снова дернул за руку, махнул в направлении тропы: Альдерик, убедившись, что отряд спустился благополучно, задерживаться не стал и отошел уже довольно далеко. Паола заторопилась следом.

Скоро поток поутих, разлился вширь, а еще через пару сотен шагов влился в озеро. Здесь снова к самому берегу подступали высокие ели, а вода казалась жемчужной от отраженного в ней неба. Паола залюбовалась, приотстав, и вздрогнула от вопля двух или трех десятков луженых глоток. Приветственный рев смахнул снег с еловых лап, заметался эхом между крутых берегов реки. Навстречу отряду неслись, размахивая руками, какие-то гномы, такие же косматые и бородатые, как люди Альдерика, только одетые не в пример легче: кто в кожаной подкольчужной куртке, кто только в штанах и рубахе, а передний так вовсе полуголый, с брызгами воды на волосатом торсе. Паола остановилась: казалось безопасней наблюдать бурную встречу издали. К девушке подошел Гидеон, сказал тихо:

— Не похоже, чтоб где-то рядом был город. Наверное, другой отряд. Вопрос, как они дальше, вместе или…

Если вместе, подумала Паола, побег можно заранее считать провалившимся.

Рыцарь ошибся. Оказалось, за намытым рекой мыском их ждал корабль, а отряд Альдерика — то, что они принимали за весь отряд — был всего лишь группой разведчиков. У корабля висели круглые щиты вдоль низких бортов, и на скамьях хватило бы места для полусотни гребцов. Правда, сейчас гребцы отдыхали. Паола сидела под мачтой, над самой ее головой стойкий попутный ветер бил в парус, и лесистый берег озера быстро и плавно убегал назад.

Ветер вызвал колдун. Паола с некоторым удивлением поняла, что гномий маг ей нравится. Чем-то он напоминал Ольрика, неуловимо, но явственно. И вызывал такое же уважение.

Похоже, именно колдун был здесь главным. Хотя командовал кораблем Альдерик. Сейчас рыжебородый гном стоял у руля, сдвинув рогатый шлем со лба к затылку, и выглядел довольным, как налакавшийся сливок котяра. Заметив взгляд Паолы, прищурился — сходство с котом стало еще явственней, — огладил бороду и вдруг подмигнул:

— Люблю паруса, дева. Птицей летишь!

— Я тоже, — несмело улыбнулась Паола. Само прыгнуло на язык признание: — Если бы не война, я бы в море отправилась, на острова.

— А ты? — спросил гном Гидеона.

— А я воды боюсь. — Рыцарь потянулся, закинул руки за голову. — На твердой земле как-то надежнее.

Горец хохотнул, рыцарь тоже. Рассмеялись и развалившиеся на палубе и на скамьях воины, но смех вышел до странного не обидным. Почти что дружеским. Да они же приняли его, поняла вдруг Паола. Приняли как своего, как воины воина. Кольнуло: вот они — союзники. И собственный обман показался вдруг вдвойне, втройне постыдным. Ничуть не лучше подозрительности стража границы, заставившей того пытать невиновных.

Это не мы, напомнила себе Паола. Это приказ. Отвернулась и стала смотреть на берега, на заснеженные ели и обледенелые валуны, на мелькающие по волнам солнечные блики…

Озеро разделилось на два рукава, корабль повернул, увалившись на левый борт, и ветер повернул с ним вместе. Хорошие чары, подумала Паола, на море, наверное, самое то. Вон елки стоят, не шевельнутся, сразу видно — на берегу ни ветерка…

На обед раздали хлеб с холодным мясом, выкатили бочонок пива. Гребцы заворчали.

— Пива мало, — шепнул Паоле Гидеон. — Всего-то по кружке на брата выйдет. Ругают своего интенданта, жмотничает, говорят.

Паола хихикнула: все солдаты, видать, одинаковы. Что бородатые горцы, что усатые суровые копейщики из гарнизона ее детства… Или, может, интенданты у всех народов хороши?

Когда поели, подошел колдун. Сказал:

— Пойдем, рыцарь, поговорим.

Паола глядела, как за Гидеоном закрылась дверь единственной на корабле каютки, и снова темная паника сжимала сердце. Насколько было бы проще, не чувствуй они за собой неправоты! Хотя по Гидеону не скажешь… знать бы, его тоже, как Паолу, мучают вина и стыд, или рыцарю императора и впрямь приказ важнее чести? Хотя, быть может, лучше и не знать. В одном он прав: идет война, и даже если они не сумеют выполнить приказ — а уж скорей всего не сумеют! — нужно хотя бы выжить. Для них найдется еще дело.

А потом война закончится, и все позабудется. Наверное.

Гидеон вышел на палубу под вечер, когда Паола все губы себе искусала от тревоги. О чем говорили с гномьим магом, не сказал. И по лицу не прочесть: такое же, совсем такое же, как всегда! Одно только: сжал пальцы Паолы, коротко и резко, не то ободряя, не то намекая — будь, мол, готова. К чему?

На ночь пристали к берегу. Развели костер, варили густую кашу с мясом, снова ворчали над единственным бочонком пива. Паола надеялась, в поднявшейся кутерьме получится поговорить с Гидеоном, но колдун упорно держался поблизости от рыцаря. Поэтому Паола просто села рядом, обронила с улыбкой:

— И все-таки плыть лучше, чем идти пешком, согласись.

Рыцарь усмехнулся:

— Я бы лучше в седло. Но отдохнул, да. Согласен. Пожалуй, это был самый спокойный день с начала войны.

Пожалуй, у меня тоже, подумала вдруг Паола. Хотя нет. Был еще один…

На глаза навернулись слезы, девушка зло шмыгнула носом:

— Кончилась бы уже эта война! Знать бы, что там дома.

— Кончится, — проговорил маг. — Лишь те войны не кончаются, дева, в которых нечего ни терять, ни приобретать.

Паола не очень поняла, что он хотел сказать. Может, даже совсем не поняла. Но почему-то стало легче.

Плыли четыре дня: озером, потом вниз по реке, широкой и быстрой, со скалистыми берегами. На реке Паоле было жутковато. Понимала: допусти Альдерик хоть малую оплошку, корабль разнесет о камни вдребезги. Но горец правил уверенно, все с тем же довольным видом. Да ведь наверняка, утешала себя Паола, путь ему знаком до мелочей! Чего бояться? И маг, если вдруг что, поможет. Вон всю дорогу ветер стоит, какой им нужен, солнце светит, чистая благодать! Но глупая паника отпускала только на стоянках. Гидеон хмурился, думал о чем-то, на Паолу если и глядел, то явно с какими-то своими мыслями, к ее нынешним страхам отношения не имеющими. И не спросишь!

Поэтому, когда к закату четвертого дня берега расступились, открыв глазам городские стены на холме за гаванью, Паола вздохнула с облегчением. Что бы ни ждало их там, она слишком устала от ожидания. Устала бояться. Пусть уж, к добру или к худу, все решится поскорей.

* * *

Паола затруднилась бы сказать, приняли их как гостей или как пленников. Отведенные им с Гидеоном покои — две спальни и разделяющая их общая комната — не поражали роскошью, но были вполне удобны. Ужин тоже оказался хоть не изысканным, но сытным; правда, принесли его прямо в комнаты. А у дверей стояла стража, решительно пресекая попытки людей выглянуть из своих апартаментов.

— Ничего другого ждать не стоило, — сказал Гидеон. — Отдыхай пока, Паола.

— Что мы будем делать?

Рыцарь пожал плечами:

— Говорить. Убеждать. Торговаться. Все, что поможет договориться.

— Договориться? — растерянно переспросила Паола. — Но о чем?

— О том, что мы хотим от них получить, — ухмыльнулся Гидеон. — Просто слушай меня, Паола, и будь внимательна. Сообразишь.

— А если меня спросят?

— Переговоры — мужское дело, верно? Послушай, милая, иди спать. О завтрашнем побеспокоимся завтра.

— Ладно, — вздохнула Паола, — как скажешь.

Этой ночью за окном снова выла метель, и Паола то и дело просыпалась, едва заснув. Лезли в голову всякие страхи, вопросы без ответов, злость на Гидеона, не поделившегося с ней своими планами, а то вспоминался вдруг колючий взгляд стража границы, и тогда сердце начинало колотиться как бешеное, а по хребту рассыпались ледяные мурашки. Там, на заставе, она совсем уж было смирилась со скорой гибелью. Кто, когда вернул ей надежду? Альдерик? Гномий волшебник, так и не назвавший людям свое имя? Гидеон со своими «верь», «не бойся» и «отдыхай пока»? Снова ждать смерти молодая жезлоносица не хотела.

Но что она может? Запертая во враждебном городе, не понимая, чего и как хочет добиваться ее спутник? Чертов Гидеон, как смеет он решать один, не объяснять ничего! «Верь»! Она верит, но этого так мало! Разве трудно понять, что она тоже хочет действовать?! А не сидеть, сложив лапки, в покорном ожидании смерти или спасения!

Провертевшись всю ночь, как змея на сковороде, Паола встала уставшей и разбитой.

Она думала, их прямо с утра поведут к старейшинам, но им принесли завтрак и снова оставили одних. Время шло, тянулось, а о людях словно забыли. Гидеон то ли того и ждал, то ли просто лучше Паолы держал себя в руках — весело расправился с завтраком, не торопясь обошел комнаты, хотя искать в них, на взгляд Паолы, было решительно нечего, сел в кресло и замер, вытянув ноги и закинув руки за голову.

Паола же то стояла у самых дверей, прислушиваясь к смутным звукам, доносящимся из коридора, то подходила к окну, до рези в глазах вглядывалась в густой снегопад, то начинала бесцельно кружить по комнате.

— Да сядь же ты! — не выдержал наконец Гидеон. — Не мельтеши.

Конечно, глупо так волноваться, когда от тебя все равно ничего не зависит. Но успокоиться не получалось.

— Я не могу! Не могу сидеть, как истукан, и слушать эту тишину! Скажи хоть что-нибудь!

— Нечего пока. Жди, Паола.

— Чего?! Скажи, чего ждать?!

— Уймись! — Окрик рыцаря хлестнул не хуже пощечины. — Дождемся — узнаем. А будешь так метаться, добром не кончится.

Паола убежала в свою спальню, упала лицом в подушку и заплакала. Гидеон не пришел ее утешать.

Он прав, думала Паола. Я веду себя как дура. Я не должна мешать ему нас спасти — хотя бы мешать не должна, раз уж помочь не могу! И тут же возражала этим мыслям: кто сказал, что не могу помочь?! Почему не могу? Если бы он объяснил, что нужно делать…

Накатывала обида, и приходилось напоминать себе Гидеоновы «верь», «будь внимательна», «сообразишь»… Похоже на то, милая, что он в тебя верит больше, чем ты в него. Кто еще на кого обижаться должен.

И еще — разве можно обсуждать дела и планы там, где за любой стеной могут оказаться чужие уши!

Он прав. Надо успокоиться, перестать реветь как дура, выкинуть из головы бегающие по кругу глупые обиды. Ждать и верить.

Кажется, она задремала. Иначе разве пропустила бы звук распахнувшейся двери, голоса, шаги? Вскинулась, когда дверь хлопнула, закрываясь. Выбежала в общую комнату:

— Гидеон?

Комната была пуста. Спальня рыцаря — тоже. А в коридор Паолу не выпустили. Даже выглянуть не дали.

Боль в запястьях привела в чувство. Оказывается, она колотила кулаками в стену. Спасибо, не в дверь. Что ж за день такой!

Вдохни, Паола. Ну же, вдох, выдох, кулаки разожми, встряхни пальцами. Держи себя в руках. Переговоры — мужское дело. Сейчас Гидеон сражается за двоих, как подобает рыцарю. Нехорошо получится, если ему окажется нужна твоя помощь, а ты — в слезах и соплях.

Умыться, что ли?

От холодной воды и впрямь стало легче. Девушка привела в порядок одежду, расчесалась. Вот так — другое дело. Если позовут — хоть поначалу выглядеть прилично. Подошла к окну — и досадливо отвернулась. Опять метель. Как можно жить в этих горах?! То ли дело зеленые луга родной земли…

Если, конечно, они все еще зеленые.

Не думай о плохом.

А не можешь — вообще не думай!

Тянулось время. Сгустились за окном сумерки. Две молоденькие гномки, рыженькие, широколицые, большеглазые, принесли обед.

— Ты правда из Империи? — спросила одна.

— Да.

— Правда, что ваш император спятил?

Паола шагнула вперед; гномка шарахнулась.

— Эй, — быстро сказала другая, — она не хотела обидеть, прости. Нам просто интересно.

— Кто вам такую чушь сказал?

— Все говорят, — дерзко ответила первая.

— Это из-за того вашего купца, что за рынком лавку с амулетами держит, — объяснила вторая. — Он товара нового ждал, а ему вместо товара новость привезли. Будто ваш император объявил шпионами и предателями всех, кто торговал чарами и эликсирами. Велел схватить, допрашивать, пока не признаются, а товары в казну забрать. Ваших же, людей. Ясно же, что до такого, только спятив, додумаешься.

О Боже…

— Ты, может, знаешь, точно оно так? Или привирают?

Паола не смогла ответить. Стояла посреди комнаты, прикрыв глаза и сжав кулаки, пытаясь прогнать из памяти безлюдные утренние улицы, черный дым и сизый пепел.

Обед не полез в горло.

За окном белесая муть метели утонула в ночной темени. Почему-то глядеть в эту темень было легче, чем на дверь. Помогало не думать. Паола стояла, прижавшись лбом к холодному квадратику стекла в бронзовом переплете, и пыталась вообразить, что там, в темноте за окном, — зеленые, а не заснеженные деревья, брусчатка мостовой, а не протоптанные в снегу тропинки, привычная человеческая речь, а не…

На шаги в коридоре обернулась так резко, что едва не упала: Гидеон?! Но в дверях обнаружился всего лишь горец из охраны.

— Тебя зовут, пойдем.

Ну, вот и дождалась.

Она торопилась за гномом, украдкой вытирая о плащ вспотевшие ладони. Последние мгновения неизвестности…

Паола никогда не задумывалась, кто и как решает дела в горных кланах. Старейшины и старейшины: ей и в голову не приходило интересоваться, кто, сколько, за какие заслуги… Теперь, конечно, спрашивать было поздно.

Огромный темный зал, казалось, привык к куда более многочисленным собраниям. Стены терялись в сумраке, не разглядеть, бедно украшен или богато, пуст или притаились по углам незаметные стражники. Топот охранника отдавался гулким эхом, и даже почти беззвучные шаги самой Паолы порождали странно тревожащий отклик. В груди туго натянутой струной дрожало напряжение: что-то будет?

В дальнем конце этого почти бесконечного зала потрескивал на стене тусклый светильник, стояли в рядок пять кресел. Занято было три. Из крайнего слева кивнул Паоле тот самый колдун, что плыл с ними на корабле Альдерика. Паола перевела дух. Сейчас, как и тогда, гномий маг действовал на нее успокаивающе.

Паола ждала: спросят, зачем пришли. Почему с рыцарем послали ее, жезлоносицу. Может, о том гноме с заставы. Или, упаси Всевышний, о секретах Гильдии… да мало ли о чем! Но совсем не ожидала, что сидевший в центральном кресле старик скажет:

— Мне жаль, дева, что ты нас боишься. Прости того, кто причинил тебе боль, его разум помрачила дурная весть. Он не думал тогда ни о договорах, ни о чести. Я сожалею. Мы сожалеем.

Паола молча дернула плечами. В носу защипало. Извинения — это, наверное, хорошо?

— Ты ответишь на наши вопросы?

— Где Гидеон?

— Мы с тобой говорим сейчас, не с ним.

От мертвящей тишины заворочался в животе ледяной ком. Что ей делать? Как будет правильно?

— Я должна отвечать? — Почему-то Паола спросила это у мага.

— Тебе решать, — ответил тот. Старик прикрыл глаза; третий, рыжебородый, напоминающий Альдерика, разглядывал крылатую деву с откровенным любопытством.

Всевышний, надоумь!

— Я буду отвечать, — осторожно сказала Паола, — если вы не станете спрашивать лишнего.

Рыжебородый насмешливо хмыкнул.

— Надеюсь, просьба описать напавших на вас демонов не покажется тебе нескромной. — Голос мага, или нет, не голос, интонации, тоже напоминали Ольрика. — Рыцарь сказал, вы с ними дрались. Пожалуйста, расскажи как только можешь подробно.

Паола кивнула. Обхватила себя руками, унимая внезапную дрожь. Почему-то первым вспомнился запах — странный, чуждый лесу запах, предупредивший их о приближении врага. С запаха она и начала. Рассказывала медленно, стараясь припомнить каждую мелочь. Отчаянно понимая, как мало успела заметить. Помнились все больше и правда мелочи, вряд ли важные. Кожистые крылья, леденящий страх, огонь. Смрад паленых листьев и горящей плоти. Собственный крик, странно помогающий не бояться. Горцы слушали молча.

Потом ее расспрашивали о беженцах. О том, кто и как был ранен, что говорили об убитых. Паола говорила и говорила. Она уже не гадала, верят ли ей, где Гидеон, какая участь их ждет. Война догнала снова, вырвалась на поверхность из глубины памяти и мыслей, захватила подзабытым было ужасом. Паола дрожала, рассказывая, и только одного ей сейчас хотелось — объяснить этим привыкшим к миру горцам, насколько страшный враг объявился вдруг на зеленых землях Невендаара. Пусть представят, что начнется в их горах, если и сюда доберется!

И ей казалось, что у нее получается.

От вопроса о ранах вспомнился рассказ Линуаль, а следом — Хетта. Говорить о Хетте Паола не смогла, заплакала. Кажется, горцы поняли. Рыжебородый подошел, помялся рядом, протянул фляжку:

— Глотни, дева.

Паола отхлебнула, закашлялась. Просипела:

— Извините.

Обжигающая волна прокатилась ото рта к животу, растеклась по телу. Закружилась голова.

— О-ой… что это было, я ж пьяная! Вы меня подпоили!

— Пройдет сейчас.

Старик мелко хихикнул. Маг спросил:

— Обедала?

— Н-не-ет.

Рыжий захохотал. Хлопнул по плечу:

— Все равно пройдет. Зато развеселишься.

— Развеселишься с таких разговоров, — буркнула Паола. — Да, прояснилось вроде. Извините.

Подумала: надеюсь, тут не было подмешано ничего… такого. Развязывающего язык.

Впрочем, ни о чем, всерьез требующем развязывания языка, речь не шла. Единственное — потребовали рассказать о том едва не убившем ее выстреле. Угораздило же сболтнуть Альдерику о гномьей стреле! Да еще спросили, знает ли она, куда отправили других жезлоносиц. Паола ответила коротким «нет». Если ей и не поверили — промолчали.

Но в этот раз тишина не показалась Паоле мертвящей.

— Рыцарь просил нас о помощи, — заговорил наконец старик. — Он был убедителен. Как и ты, дева. Ваши слова не противоречат друг другу, и теперь мы поговорим о вашей просьбе.

Паола пожала плечами:

— Я думала, союзников о таком не просят. То есть специально не просят.

— Не скажи, — обронил маг. — У нас договор о военной помощи, да. Отряд пошлем. Но открывать перед вами свою казну мы не обязаны. А ваши маги хотят именно этого. И даже не золото! Частицу мудрости рун.

— Будто они поймут, — буркнул рыжебородый.

Вот оно что, осенило Паолу. Гидеон попросил доступ к руднику, открыто попросил! Решил выполнить бесчестную миссию честным путем!

— Мы не готовы делиться, — продолжил тем временем гномий колдун. — Однако мы согласны торговать. Помощь в обмен на помощь — как считаешь, дева, это честно?

Паола сглотнула.

— Да. Честно.

Маг пригладил бороду, снова неуловимо напомнив Ольрика:

— Надеюсь, твой рыцарь думает так же.

На этом разбирательство и закончилось, оставив у Паолы странный осадок. Так долго боялась, чуть ли не помирать готовилась, и так быстро и легко все разрешилось! Облегчение накатило, накрыло с головой, настолько же сильное, как державшая ее все эти дни за горло тревога. Девушка сама не поняла, как, на каких остатках сил дошла до отведенных им комнат. Даже то, что Гидеона здесь не оказалось, теперь не испугало. Мало ли, чем занят.

Она упала на постель, не раздеваясь, и заснула мгновенно, крепко, как спят уставшие, но счастливые дети.

Проснулась от солнечных лучей, настырно щекочущих глаза. Лениво подумала: метель улеглась, хорошо. Потянулась, удивилась, нащупав одеяло: кто-то укрыл ее ночью. Гидеон?

Рыцаря снова не было. На столе сиротливо ждал давно остывший завтрак. Сколько же времени сейчас? Паола привела себя в порядок, торопливо проглотила холодную кашу и выглянула в коридор.

На этот раз ее не остановили. Очевидно, теперь они с Гидеоном и впрямь считались гостями. Паола побрела наугад по коридорам, галереям, залам, разглядывая вязь незнакомых рун, вырезанную в камне и дереве, удивляясь отсутствию сквозняков — надо же, только заметила, как здесь тепло! Редкие встречные не обращали на нее особого внимания — не больше, чем она сама замечала гостей во дворе Гильдии. И это тоже успокаивало. Их не считают врагами. А тот страж границы был просто сумасшедший! Не стоит по нему одному судить обо всех.

Она уже собралась возвращаться — вернее, спросить у кого-нибудь дорогу назад, потому что сама давно запуталась в лабиринте переходов. Но тут из-за неприметной двери послышался голос Гидеона.

После она не раз гадала, почему прибрела именно сюда. Какие высшие силы направили, зачем? Должна была она что-то сделать или нет? Но что толку гадать — после…

А тогда — просто заглянула в дверь… хотела заглянуть, едва приоткрыла… и замерла.

— …Верно ли я понял, что вы предлагаете мне в уплату за вашу помощь попросту отдать жизнь в безнадежной схватке?

Голос Гидеона звучал с тем спокойствием, которое Паола привыкла уже слышать в крайней опасности. Девушка застыла, прижавшись к стене у дверей. Войти нельзя, это очевидно. Закрыть дверь, наверное, тоже: могут заметить. А просто уйти — невозможно. Не теперь. Не после таких слов…

— Вы ведь не думаете, что я справлюсь там, где обломали зубы ваши лучшие бойцы? Или вы не посылали туда лучших? Сомневаюсь.

— Ты прав, туда ходили лучшие. Но с тобой они тоже пойдут. Мы надеемся, с вашей девой-целительницей схватка выйдет не безнадежной.

— Вот только ее не надо впутывать!

— Почему? За ней сила Жизни, она может оказаться там даже полезнее тебя, рыцарь.

— Она девушка.

— Взял же ты ее сюда.

— На верную смерть я ее брать не хочу.

— Может, спросим у нее самой?

— Нет!

Паола прикусила ладонь. Остаться на месте, стоять тихо стоило невероятных усилий.

— Такова наша цена, рыцарь. Вы вольны не принять.

Несколько мгновений тишины — три или четыре удара сердца.

— Я принимаю. Без Паолы.

— Без нее ты точно погибнешь. Не сделав дела, то есть не заплатив.

— У вас еще и плата вперед? Но послушай, почтенный, если погибнет Паола, как мы возьмем свою плату, а?

Надо войти, думала Паола. Войти, спросить… Да как они смеют обсуждать наши жизни — без меня?!

— Хорошо, — сказал горец. — Сначала жезл, потом йети. Согласен?

Йети?

— Да.

Кто это или что — йети?..

— Хорошо. Договор.

— Договор.

Паола все-таки отлепилась от стены — и тихо пошла прочь. Как в тумане, в полусне, вернулась в отведенные им комнаты. Вошла к себе, села на кровать, сложив руки на коленях. Ни одной мысли не было в голове. И, что удивительней, на душе тоже — пусто. Ни страха, ни… ни-че-го. Только едкая, щиплющая нос горечь.

Она так и не решила, сказать или нет Гидеону о подслушанном разговоре. Ясно же — возмущаться смысла нет. Ладно бы он сам все решил, так нет, уже и с горцами по рукам ударили. Мало того, если рассудить здраво, только с точки зрения успеха их миссии, договорились очень удачно. Даже если они оба погибнут, жезл будет стоять. Не затем ли шли?

Все правильно, думала Паола, я и сама бы на такое согласилась. Я бы даже выбрала именно это, если выбирать между таким — и тем, как сначала шли. Но…

Но горечь не уходила.

Мог бы и ее спросить.

Ладно, решила в конце концов, послушаем, что скажет, когда придет.

Ничего не сказал. Отказался от ужина: «Накормили уже». Пожаловался устало:

— Мутное дело переговоры.

— О чем договорились? — чужим голосом поинтересовалась Паола.

Гидеон пожал плечами:

— Ставишь жезл. Потом помогаем им в одном деле, на которое своих сил то ли не хватает, а скорей жалко. И домой.

Домой… а еще говорят, рыцарь врать не должен!

— Пойду спать, — тихо сказал Гидеон. — Вымотался. Ты извини, что вот так…

— Как?

— Да поговорить даже с тобой некогда. Завтра расскажу все, хорошо?

— Иди, — вздохнула Паола, — спи.

Завтра так завтра.

Пришла давешняя рыженькая гномка — забрать посуду.

— Погоди, — остановила ее Паола. — Расскажи, что такое йети?

Лучше бы не спрашивала!

Наутро поговорить не удалось. Оказалось, приняв решение, горцы не склонны оттягивать его исполнение. Паолу с Гидеоном разбудили ни свет ни заря, завтрак уже ждал, теплая одежда и дорожные мешки — тоже, и Альдерик радостно скалился, пока сонные люди запихивали в себя обжигающе горячую кашу: снова, мол, вместе, пошевеливайтесь, отчаливать пора. А после, на корабле, Паола подумала: говори, не говори, колеса завертелись, ничего уже не изменишь разговорами. По крайней мере не оставили за городскими стенами сидеть, тем и утешимся.

Девушка привычно устроилась под мачтой. Уплывал назад скалистый берег, заснеженные лапы елей слились в белесую стену, ударяла в борт мелкая злая волна, и Альдерик, сдвинув рогатый шлем со лба к затылку, стоял у руля. А в парус снова бил наколдованный магом ровный попутный ветер.

— Далеко нам? — спросила Паола.

— Три дня по воде, — ответил Альдерик. — А пешкодралом после как повезет.

— Чего так? — Гидеон сел рядом с Паолой. — Собственных троп не знаете?

— Какие там тропы, сам увидишь. — Альдерик заложил поворот, обходя крохотный скалистый островок. С островка послышалось овечье блеянье, какой-то гном из гребцов протянул: «Жарко-ое…» — Дойдем, поймешь.

Гидеон лишь плечами пожал.

Три дня водного пути дались легко. Направляемый умелой рукой Альдерика корабль бежал себе и бежал, сначала рекой, затем — извилистой протокой и другой рекой, широкой и плавной, и под плеск воды странным образом утихала тревога. Гидеон все-таки урвал время для разговора, короткого, ну да ладно, главное Паола и без его откровений уже знала.

— Ставишь жезл, — рыцарь взял ладони девушки в свои, легонько растер, согревая, — потом поможем Альдерику одну пещерку от зверя очистить. Ты там сильно уж не лезь, в стороне держись, вмешаешься, только если увидишь, что без тебя дела плохи. А потом домой.

Паола слушала, и казалось — тот, другой, не предназначенный для ее ушей разговор попросту в страшном сне приснился. Не может же так спокойно обещать возвращение домой человек, уверенный, что их послали на смерть? Но все же она попросила:

— Обещай, что все будет хорошо.

— Обещаю. — Гидеон улыбнулся той самой легкой улыбкой, что всегда ей нравилась у обоих братьев. — Конечно, обещаю, милая. Все будет просто замечательно.

Хотелось бы верить…

— Верь, — словно услышав ее мысли, добавил Гидеон. — Слышишь, Паола, верь.

А вот пеший путь — против спокойного водного — обернулся сущим кошмаром. Широкая дорога, явно когда-то не просто проходимая, а торная, то и дело пропадала под каменными завалами, зияла трещинами, тонула в снежных заносах. Десяток гномов и двое людей чаще стояли, чем шли, да и шли-то едва-едва. Иногда удавалось найти обходную тропку, но чаще Паола скидывала тулуп, брала веревку и перелетала на ту сторону препятствия налаживать переправу. Узлы вязать она умела, выбирать достаточно надежный валун или скалу научили маг с Альдериком. И все же каждый раз она боялась ошибиться.

По счастью, уже на четвертый день нагромождение препятствий стало ощутимо сходить на нет.

— Кабы не ты, дева, — сказал Паоле Альдерик, — один Вотан знает, сколько бы шли. Полезная штука крылья.

На ночлег в тот день остановились засветло. Не торопясь разбили лагерь. Кто-то из воинов, пока рубили в лесу сушняк, заметил олений солонец, и, не прошло и часа, приволокли к костру тушу молодой телушки. Вскоре на весь лес запахло жареным мясом, а горцы только и сетовали, что, как всегда, не прихватили вдосталь пива.

— Завтра на рассвете выйдем, — объяснил Паоле маг, — к полудню доберемся. Ты, дева, как поставишь свой жезл, до вечера отдохнуть успеешь?

— Должна. — Паола пожала плечами.

— К ночи йети сонный и видит хуже. На него после заката идти надо.

— Можно подумать, я после заката много увижу, — буркнул Гидеон.

— Что надо, увидишь, не промахнешься, — уверил рыцаря Альдерик. — Бей в глаза или под челюсть, в других местах шкура толстая, никакой меч не возьмет. И перед пастью не стой, сбоку заходи.

Паола кусала губы. Подмывало спросить, много ли надежды на победу, но спрашивать такое — только беду кликать.

— Не бойся, — Гидеон приобнял легонько за плечи, погладил край крыла, — справимся.

— Я и не боюсь, — деревянным голосом ответила Паола. Вывернулась из-под руки рыцаря и ушла спать.

Утром дорогу как подменили. Широкая — две телеги спокойно разъедутся, — она плавно вилась между крутыми лесистыми склонами, обегала скалистые выступы, перекидывалась каменными мостами над ручьями и усыпанными крупной галькой сухими речными руслами.

— Здесь, похоже, следят, — заметил наконец Гидеон. — Что ж там так все заброшено?

— Там ничейная земля, — коротко объяснил Альдерик.

— А здесь, значит, обжитая? Что ж тогда на дороге так пусто?

— Не сезон, — ухмыльнулся горец. — Большая охота прошла, большая торговля не началась.

Как и обещал вечером маг, к руднику добрались, когда солнце стояло в зените. Выход рунных кристаллов лежал в низинке под скальным выступом, в стороне от дороги — возле причудливо изогнутой сосны маг свернул на еле приметную тропу, а уж тропа вывела на обширную луговину. Ровное покрывало снега искрилось под полуденным солнцем, нетронутое, чистое, страшно шаг ступить. А за луговиной…

Паола мгновенно поняла, почему ее отправили ставить жезл в такую непроходимую даль: вокруг белой, почти теряющейся в снегу щетки кристаллов разливалась десятком радужных ручейков падающая со скалы речушка. Текучая вода не позволит идущей от жезла магии Жизни захватить ни клочка лишней земли.

Но, Отец Небесный, как же здесь красиво!

Альдерик скомандовал устраивать лагерь.

— Действуй, дева, — кивнул маг.

Почему-то сейчас, в трех шагах от цели, достижение ее казалось призрачным. Ненастоящим. Может, потому что слишком через многое пришлось пройти. А может, оттого, что на самом деле, когда она поставит здесь жезл Империи, ничего еще не будет кончено.

Паола долго стояла, глядя на острые белые грани, ни о чем особо не думая — и думая сразу обо всем. Как же сложно… Наконец, очнувшись, она тряхнула головой и взмахнула крыльями, призывая и направляя силу. Небесной стрелой вонзился в камни жезл, бросил на белизну рунных кристаллов синий отблеск нездешних небес. Вот и все. С этого мига в хранилища Гильдии потечет рунная мана. Они сделали свое дело. А вернутся ли… вернутся или нет… Какого черта, воскликнула мысленно Паола, не буду я об этом думать! Не сейчас. Развернулась и медленно полетела к лагерю, к теплой палатке и запаху мяса.

Она очень надеялась, что успеет восстановить силы до заката.

К удивлению Паолы, пещера йети оказалась почти что под стенами города. Правда, роль «стен» выполняли скалы, а сам город весь, похоже, прятался в недрах горы. Только по воротам и поймешь — огромным, окованным бронзой, блестящим в лучах заката нестерпимой солнечной рыжиной. Но какая разница, если ворота есть, то есть и жители. Стоило ли огород городить, неужто здесь своих бойцов не нашлось расправиться с чудовищем? Или — как раз нашлись?..

Удивляло и то, что город не выслал подмогу.

— Им что, все равно? — Паола дернула за рукав шедшего рядом с ней мага. — Этот йети, он же им жить мешает, не вам? Но вы пришли, а они…

— Им не мешает, — буркнул маг. — Они его и прикормили, выползки пещерные.

— Кто? — резко спросил Гидеон.

Горец вместо ответа ткнул рукой куда-то вбок. Гидеон выругался. Паола вгляделась и, пискнув, ухватилась за руку рыцаря. Сливаясь с горой, почти невидимый в сумерках, у ворот стоял великан. Едва угадывались контуры могучих рук, больше похожих на орочьи лапы, бугристых плеч, странно маленькой для такой громадины головы…

— Господи Всевышний, спаси, — выдохнула Паола.

Великан пошевелился, и сердце девушки дало перебой. Если это враг… если здесь таких врагов — много…

— Почему вы не сказали? — Гидеон даже не говорил — шипел, как рассерженная змея. — Одно дело сам йети, другое — вот такие заступнички! Да против них…

— Никакой разницы, — оборвал маг. — Расправиться с йети все равно придется. А этих, прости Вотан, Имировых выплевков тоже давно пора приструнить.

— Он нас видит? — спросила Паола.

— Ходить здесь не запрещено, — буркнул маг. — Мы могли бы переночевать в городе, единственная опасность — слишком дорого за постой возьмут.

— Охотиться на йети тоже не запрещено? — с едкой подковыркой спросил Гидеон.

— Вот именно. И хватит разговоров, мы почти пришли.

Солнце село, бросив последний рыжий блик на утоптанный снег перед воротами города. Прозрачные сумерки налились чернильной темнотой, зыбкого света луны хватало, чтобы видеть дорогу, но хватит ли для боя? И где она, та пещера?

Пещеру искать не пришлось. То ли йети почуял гостей, то ли не успел еще залечь в логово — снег вздыбился вдруг, завертелся смерчем, обрисовал вставшую посреди дороги огромную тушу. Альдерик пролаял команду, горцы рассыпались веером, маг швырнул вперед какое-то заклинание — девушка едва успела зажмуриться, в глазах полыхнула ослепительной белизной руна, оставив под веками фиолетовый свет.

— Паола, — Гидеон сжал ее руку, — в сторону и не лезь.

— Благослови тебя Всевышний, — торопливо шепнула Паола. Страшно было — как никогда. А рыцарь улыбался. Вот только улыбка эта выглядела чужой на всегда таком веселом, открытом и славном лице. Так улыбаются, уходя в безнадежный бой. Оставив надежду, похоронив себя заранее. Господи, взмолилась Паола, Отец наш Небесный, вразуми! Что делать? Как помочь?

Словно во сне Паола протянула руку, смахнула с черных волос хлопья снега — крупные, словно лепестки шиповника. Улыбка потеплела, ожила. Рыцарь сжал пальцы девушки:

— Не бойся, мы справимся. Верь, Паола.

— Я верю, — прошептала девушка. — Верю.

Скинула тулуп, бросила на приключившуюся рядом крохотную елочку, туда же положила дорожный мешок. Мороз защипал и тут же отпустил, по телу прокатилась волна жаркой силы. Мерзнуть некогда, бояться — тоже.

Дальнейшее слилось для нее в путаную, бестолковую круговерть, захочешь — не вспомнишь. Проблески стали в лунном свете, крики, рев, чужая горячая кровь на лице, взмах крыльями наудачу: «Исцелись!», залепляющий нос и глаза колючий снег, вымораживающий до костей ветер — со всех сторон сразу. Отрывистый лай команд. Слепящие руны заклятий. Фонтан снега, метнувшийся из-под упавшей туши. Все? Нет, встает. Воет. Где Гидеон, цел? «Исцелись, волей Неба, именем Всевышнего!» Молния меча, рассекающая тьму. Крик — злой, отчаянный. «Исцелись! Живи, чтоб тебя!» Уже не снег, осколки льда в лицо. Стынет кровь. Так нельзя, она же ничего не понимает, надо оглядеться! Немного назад, из схватки, и вверх. Темные фигуры гномов едва видны среди вихрей поземки. Хриплый вой — зверюге прилетело по лапе молотом. Взблеск Гидеонова меча — под челюсть. Взмах когтистой лапы, рыцарь отлетает в одну сторону, спиной в сугроб, меч в другую, еще руна, как же от них глаза болят, или это от снега, свистит, воет метель, впивается в лицо колючими иглами… хруст, треск, валятся, разлетаясь щепой, деревья…

Гидеон приподнялся, заоглядывался, Паола подлетела к нему:

— Цел?

— Меч!

— Там… сейчас.

Паола кинулась к мечу, но первым успел какой-то гном. Выдернул из сугроба, швырнул рыцарю. Тот поймал. И замер, глядя Паоле за спину.

Девушка обернулась.

Закрывая небо, надвигалась на сражающихся исполинская угловатая фигура. Две. Одна совсем темная, черная в черноте ночи, другая — взблескивающая инеистым звездным блеском. Длинно и безнадежно выругался стоящий рядом гном. Тень закрыла луну, мрак обрушился на землю, задрожали ели, сбрасывая с лап груз снега. Гидеон схватил вдруг Паолу за руку:

— Беги. Это безнадежно.

С ума сошел, хотела ответить Паола, никуда я без тебя не побегу.

— Ты обещала, помнишь? — резко добавил рыцарь. — Вернись домой, ты нужна там. А здесь…

Не договорив, прыгнул к упавшему магу, вздернул на ноги:

— Командуй, Тьма тебя дери! Что делать?

Маг очумело затряс головой, Паола махнула крыльями, направляя на него целительную силу. Гном выпрямился, сверкнула руна заклятия, рассыпалась ледяными брызгами в надвигающейся тьме.

А йети, кажется, добить успели, невпопад подумала Паола.

В этот миг обрушилось небо.

Так показалось Паоле. Дрогнула земля, уходя из-под ног. Выскочила из тени луна, залив поле боя льдисто-белым светом. И в этом свете Паола увидела, как на Гидеона и гномьего мага упало ледяное сияние. Заискрилось и застыло колючими торосами. Фигуры человека и гнома едва угадывались в прозрачной толще льда… внутри… внутри.

А потом на сковавшую их ледяную глыбу обрушился исполинский каменный меч, и лед с хрустом разлетелся вдребезги, смешав в куче осколков то, что несколько мгновений назад было живыми существами.

Льдисто-белый свет, хруст, дробный стук осколков льда по застывшей корке снега, по камням, по еловым лапам. Срывающий горло крик. Сияние над головой. Мгновенное понимание: следующая — я. Рев йети, укол изумления: не добили? Колючий снег и вымораживающий до костей ветер — тараном в грудь. Острая боль в крыльях, мельтешение снега и скал, и темнота.

Тепло — это было первое, что осознала Паола.

Девушка открыла глаза. Моргнула несколько раз. Стоявшая вокруг кромешная тьма и не подумала рассеиваться. Даже глубокой ночью, и то должно быть светлее; может, она в недрах горы? Но как, почему?

Последнее, что Паола помнила более-менее отчетливо, — смерть Гидеона. Смерть — девушка только сейчас поняла это, вдруг, резко и остро — окончательная и безвозвратная. Даже если у горцев есть эликсир… нет, конечно же, у них есть… даже если они пожелают истратить бесценный флакон на человека…

Не соберешь.

И тела не осталось.

Паола застонала.

Словно разбуженное этим звуком тело откликнулось болью. Болело все. И не разберешь, где ранена, как… Прикусив губу, девушка попыталась шевельнуться, ощупать себя. Правая рука не слушалась, отзываясь на малейшие движения рвущей сознание болью. Сломана? Левая — шевелилась, но с трудом. Паола пошарила вокруг. Снег… снег… острые, угловатые ледышки… хвоя… ветка!

За ветку удалось ухватиться, а с опорой — и встать. Ноги держали с трудом — но держали. Хвоинки щекотали лицо, Паола глубоко вдохнула, перед глазами заплясали, извиваясь, фиолетово-желтые молнии. Та-ак… похоже, грудь помята, и дай-то бог, чтоб ребра не сломаны. Ничего, сейчас… сейчас. Все исцелить точно сил не хватит, но…

Попытка махнуть крыльями так и осталась всего лишь попыткой. Девушку бросило в холодный пот. Сломаны? Тогда она погибла. Силы закончились. Паола села в сугроб, а потом и легла, свернувшись клубочком, — устроиться так, чтоб ничего не болело, не получилось, зато холодный снег под лицом успокаивал.

За миг до того, как сознание уплыло, девушка подумала: нет, не гора. Лес.

Очнулась от тяжелого содрогания земли. Сверху сыпались комья мокрого, липкого снега, и не было сил шевельнуться, смахнуть хотя бы с глаз и губ. А дрожь накатывала волнами и утихала, словно судороги, словно тяжелое биение исполинского сердца.

Тут Паола поняла, что это, и шевелиться сразу расхотелось. Великаны идут.

Девушка замерла, сжавшись. Земля стонала, гудела, прогибалась под нестерпимой тяжестью, все ближе, не найдут, так растопчут, и один только Всевышний ведает, что лучше. Наверное, подумала Паола, я должна молиться сейчас. Только вот понять бы, о чем.

Гул стал невыносимым, наполнив голову до краев. А потом мелькнул свет. В глаза девушке ударил тонкий, как игла, солнечный луч.

Вот когда она поняла, что такое «сидеть, как мышь под метлой». Казалось, сердце не выдержит, попросту взорвется от страха. Казалось, еще мгновение — и все. Но когда ожидание последнего мгновения стало совсем уж невыносимым, Паола вдруг поняла, что шаги отдаляются.

Они уходят?

Да… кажется, да.

Паола еще долго лежала, не двигаясь, приходя в себя после пережитого ужаса. Земля дрожала все меньше, на смену гулу и треску пришла глубокая, испуганная тишина. И в этой тишине Паола подумала вдруг: но где же остальные? Что с ними? Неужели погибли — все?

Эта мысль оглушала. Хотя, по большому счету, что ей горцы, когда Гидеон… Паола всхлипнула, слизнула с губы снег, почему-то соленый, и сказала себе: Гидеон хотел, чтобы ты вернулась.

Со второй или третьей попытки Паола смогла сесть. Осмотрелась, и ей стало понятней, как она прожила эту ночь. Если, конечно, вообще можно понять человеческим разумом то, что верней всего будет назвать чудом, милостью Небесного Отца. Как видно, морозное дыхание йети снесло ее вниз с обрыва, чем и уберегло от смертоносного внимания великанов. Ценой переломов, но тут уж — что поделаешь. Спасибо и на том, что упала в глубокий сугроб, наметенный у подножия нависшей небольшим козырьком скалы. А упавшая следом могучая ель — повезло! — накрыла ее крышей, зацепившись за козырек, и задержала широкими лапами рухнувший следом снег. Заодно и маскировка вышла — нарочно не придумаешь лучше. Убежище, защитившее и от ночного холода, и от метели, и от вражеских поисков.

Спасибо Всевышнему за спасение жизни, большего вряд ли стоило желать. Вот только что делать теперь? Когда каждое движение отдается болью, исцеление недоступно, а попытка отлежаться грозит тем, что от голода совсем ослабнешь… Девушка сорвала несколько хвоинок, сунула в рот. Разжевала. Терпкая горечь не насытила, конечно, но взбодрила. Подожду, решила Паола. Отлежусь до завтра. За один день не оголодаю, зато искать уж точно перестанут. Только ложиться не надо, сидя все же как-то более живой себя ощущаешь.

Паола завозилась, устраивая себе удобное лежбище. Нужна подстилка из лапника, причем сделать ее нужно так, чтобы не обрушить ни саму елку, ни укрывший ее снег. А отломить ветку одной рукой совсем не просто… но, с другой стороны, чем сложней задача, тем большего внимания она требует. Тем легче не думать о другом.

Когда гнездо из лапника было готово, Паола едва сознание не теряла от боли и усталости. Устроившись как смогла удобно, она осторожно вздохнула и прислушалась к ощущениям. Плохо, но могло быть и хуже. Кажется, даже без крыльев целительная сила потихоньку делала свое дело. Вот только на сколько растянется это «потихоньку»…

Под руку попалась шишка. Очистив ее от снега, девушка принялась неторопливо отколупывать чешуйки, кидая в рот крошечные семечки. Она старалась сосредоточиться на этом простом действии и ни о чем не думать. И у нее даже получилось.

Подняться по крутому скалистому склону без помощи крыльев и всего лишь с одной более-менее работающей рукой, да еще и когда каждый глубокий вздох отдается болью в груди… Паола карабкалась чуть ли не ползком, хваталась за чахлые кусты, обдирала пальцы о камни. Сбивала колени. Всхлипывала, кусая губы, подстегивая себя то молитвой, то грязной бранью. Чем дальше, тем больше понимая: остаться живой и даже худо-бедно на ногах, свалившись по такой круче ночью в беспамятстве — самое настоящее, истинное чудо.

Искать обходной путь Паола боялась. Слишком легко было наткнуться на тех, кто попросту добил бы ее. И — это волновало Паолу даже больше — она могла не найти место вчерашнего, нет, уже позавчерашнего боя.

Подъем занял добрую половину дня. Зато, перевалив через край обрыва и без сил рухнув в сугроб между низких молодых елочек, Паола убедилась: путь она выбрала верно. Из ее укрытия прекрасно виделась и широкая дорога, ведущая вниз, и снующие там горцы. Незамеченной никак бы не прошла.

А прямо перед ней, там, где так бесславно закончился поход их отряда, бродил по заметенной снегом поляне великан. Вряд ли один из тех, что убили Гидеона; или ночью они кажутся больше? Но этот походил не на бойца, а на глупого недоросля, ученика на побегушках. То ли убрать послали, то ли просто любопытствует: наклонится, вытянет из сугроба то гномий молот, то обрывок кольчуги, то кровавую ледышку…

Паола всхлипнула, зажала рот ладонью. Надо уходить. Здесь не осталось даже трупов.

Чертов Альдерик, чертовы горцы, втянувшие их с Гидеоном в свои клановые дрязги!

Встать было нельзя, разворачиваться — страшно. Глупости, конечно, а вот кажется: стоит повернуться к великану спиной, как тут же тебя и заметит. Паола привстала на четвереньки, пятясь задом. Нога зацепилась, запуталась в чем-то. Девушка изогнулась, пытаясь добраться до препятствия, распутать, освободиться. Накатила паника. Он тебя не видит, твердила себе Паола, не видит, даже не глядит сюда… Рука наткнулась на мягкое, пальцы погрузились в шерсть. Зверь?! Нет, разве что дохлый, а то б уже без пальцев осталась. Кое-как развернувшись, то и дело оглядываясь на бродившего в опасной близости великана, девушка разворошила снег. И едва удержала лихорадочный смех. Под снегом обнаружился ее же, Паолы, тулуп. Видно, снесло вчера, может, и тем же таранным ветром, что и ее саму… зацепился за густые ветки…

Повезло.

Только теперь пришло в голову — как бы она пробиралась через эти проклятые снега без теплой одежды?

Спуститься тем же путем, что поднималась, казалось делом почти невозможным. Но — куда деваться? Пробормотав короткую прочувствованную молитву, девушка попросту съехала вниз — тормозясь о камни, цепляясь, где получалось, за кусты, безумно, зато быстро. Помятые ребра и сломанную руку рвала острая боль, крылья дергало, ноги саднило, и везде, где не болело сильно, тупо, надсадно ныло. Отдыхай, милая, сказала себе Паола, заползла в ставшее почти родным убежище, завернулась в тулуп — и провалилась не то в сон, не то в беспамятство.

Очнулась ночью. Подумала: вот и правильно, пора отсюда убираться. И ночь — самое лучшее для этого время. Растерла лицо снегом, с мимолетной грустью оглянулась на спасшее ее убежище — и побрела к дороге. Порадовалась: легкая поземка заметает следы, хотя бы об этом можно не беспокоиться.

Как выйти к лагерю, Паола помнила смутно, но рассудила просто: сюда шли по дороге, по дороге и возвращаться. Шли полдня быстрым шагом, значит, как она сейчас плетется, весь день, пожалуй, займет. Или всю ночь. Значит, к утру нужно будет смотреть по сторонам внимательно, авось узнает место. Там, помнится, кривая сосна росла… А дальше — магия кристаллов сама притянет.

Расчет оказался верным. Всю ночь Паола брела по дороге, шатаясь, изредка позволяя себе прислониться к дереву на обочине и отдохнуть. Она не боялась завывавших где-то вдалеке волков, гораздо страшней казалась возможность встречи с горцами. Но горцы, очевидно, по ночам если и не спали, то уж по дорогам точно не шлялись. А в предрассветных сумерках, едва разбавивших ночь, девушка заметила ту самую сосну.

Тропу замело, и сначала Паола брела наугад прочь от дороги. Потом заметила, что ноги сами тянут вниз по склону, левее. Идти становилось все легче, ноги больше не проваливались в сугробы, под тонким слоем наметенного поземкой снега легко находили опору. Тропа, поняла девушка, та самая тропа! А потом лес расступился, открыв место их стоянки.

Только теперь Паола поняла, что все-таки надеялась. Вопреки всему. Надеялась, что придет — и здесь ее встретят… нет, не «свои», какие они ей свои, но хотя бы не враги! Помогут. Подлечат. Накормят.

Луговина была пуста, снежное покрывало снова казалось нетронутым, лишь на месте кострища зияла темная прогалина. Сюда не вернулся никто.

Хотя, осенило вдруг, зачем им сюда-то возвращаться? Круг ведь дали только ради ее жезла!

Пора было отдохнуть, и девушка, сама не зная почему, побрела к кострищу. Там все еще лежало приспособленное под сиденье бревнышко, почти заметенное снегом с внешней стороны, но прикрывшее от поземки само кострище. Угли, конечно, давно остыли. Эх, и чего бы было ее дорожному мешку не найтись вместе с тулупом! И огонь бы развела, и поела… Паола сидела на бревнышке, вытянув гудящие ноги, кажется, на том самом месте, где восседал Альдерик… рвал крепкими зубами оленину, швырял кости через плечо: в огонь, мол, боги не велят, чистая стихия объедков не любит…

Кости!

Кинувшись на колени в снег, Паола зашарила руками по земле. Пальцы путались в сухой хвое, веточках, торопливо и жадно ощупывали гальку… вот! Криво обрубленный гномьим тяжелым ножом кусок лопатки, промерзший, но в порах кости, может, все-таки остался сок? И волоконца мяса, когда это воины обгладывали мясо с костей дочиста, на то есть псы… Паола рассасывала замерзшие крохи мяса и плакала.

Наверное, умнее было бы устроить себе лежку на день в лесу, под шатром еловых лап. Отдохнуть, поспать, да хотя бы отдышаться после ночи пути! Но Паола не могла отдыхать. Не сейчас. Едва придя в себя, она встала и побрела вниз по луговине к широкому галечному руслу, к радугам над ручьями. К своему жезлу. Хотя нет, не к жезлу — к кристаллам. Средоточие магии рун манило, притягивало, обещало то ли подсказку, то ли помощь, и дева-жезлоносица помимо воли и сознания, всей своей сутью, откликалась на зов. Странно это было и на самом деле неправильно. Чужая магия, не от Всевышнего, а от неведомых горских богов, разве можно ей верить? Но Паола верила. Рунные кристаллы, порождение маны знаний и мудрости, вызывали завораживающее ощущение: непостижимой сложности и простоты жизни, смутного знания, недооформленного в слова, но тем не менее властного над разумом. Здесь и правда можно было получить подсказку — если сумеешь услышать.

Паола стояла рядом с белыми кристаллами, странно похожими на обычный лед, и слушала тишину. В этой тишине падал снег, укрывая чужую и, как оказалось, чуждую землю, в этой тишине были печаль и одиночество. Хотелось лечь и не вставать больше, и пусть падает снег, сыплется, укрывает толстым одеялом… дарит покой…

Забыть о боли, о потерях, обо всем.

Ну в самом деле, разве мало она боролась? Разве мало сделала? Да ей бы так и остаться там, у подножия скалы, в уютной норке, засыпанной снегом. Тихо уснуть и не мучиться больше, и пусть поет и воет метель, ей, Паоле, будет уже все равно. Так нет, хватило упрямства сначала лезть на ту клятую скалу, потом спускаться, потом ночь идти… зачем, ради чего?! Ради Империи? Но она выполнила свой долг, вот он, жезл, стоит. Те, кто послал ее, получили желаемое. И, видит Всевышний, цена была велика. Ох, Гидеон, Гидеон…

Молодая жезлоносица, воин Империи, по-детски шмыгнула носом и неловко, рукавом тулупа, вытерла слезы. Вздохнула, стараясь успокоиться. Взгляд упал на зеленую траву у подножия жезла.

Ее мало там было, едва пробивалась сквозь обледеневшую гальку. На нее падал снег, таял и застывал ледяными потеками. Но она жила. Паола опустилась на колени, провела раскрытой ладонью по острой щеточке травинок, и в ладонь потекла целительная сила. Пробежала по руке, залечивая ушибы и ссадины. Добралась до плеч, до измятых крыльев. Всхлипнув, превозмогая боль, Паола протянула другую руку, сломанную. Волей Неба, силой Жизни… слезы щипали глаза, прихватывались морозом на ресницах, а боль отступала, сменяясь зудом исцеления, а после — теплом. Бессвязные обрывки молитв вспыхивали в голове и тут же гасли, затмеваясь немым, бессловесным восторгом. Теперь Паола верила, что боролась не зря. Она дойдет до родных зеленых земель, сумеет, выдержит этот путь.

И, едва решение оформилось, стало вдруг ясно и то, куда идти. Словно глянула на горную страну с высоты полета орла, увидела все дороги, все потаенные тропки, храмы и рудники, города и хижины. Та самая подсказка, обещанием которой манили рунные кристаллы. Паола засмеялась: ну надо ж было так, стояла дура дурой, ждала откровений свыше, а спросить-то, выходит, и забыла! А откуда взяться ответу, если не задан вопрос…

В последний раз бережно проведя ладонью по траве, Паола встала. Благодарно дотронулась до рунных кристаллов, прошептала:

— Спасибо.

И пошла прочь. Вниз по галечному руслу, точно зная, где, куда и зачем ей надо будет свернуть, какими тропинками обойти еще один великаний город неподалеку, как миновать пещеру, где с давних пор прижился красный огненный дракон, и, кстати сказать, зачем бы стоило заглянуть в ту пещеру, если жильца вдруг не окажется дома. Подумалось вдруг: смешно, я сейчас гномий край лучше самих гномов, кажется, знаю. Ведь у них мудростью рун владеют лишь избранные, и каждый клан — своей, а мне щедро отсыпали, сколько взять смогла. Выходит, не всегда боги жестоки к чужакам. Или даже, поправила себя девушка, вовсе не жестоки. Просто такова их справедливость, холодная, далекая от милосердия, сострадания и прочих человеческих чаяний. Они не любят дармоедов и прихлебателей, выклянчивающих подачки с хозяйского стола. Но зато готовы поделиться с тем, кто честно заплатит, кто ответит на дар — поступком. И вовсе тут нет никакого противоречия. Потому что нельзя, нечестно принимать подарки как должное! Тем более — от богов.

Галька хрустела под ногами, тихий плеск ручья разбавлял тишину, делая ее живой и дышащей. Паола шла легко, чудесное исцеление прибавило сил, и даже голод подзабылся, отодвинулся. Впрочем, девушка понимала, насколько зыбка ее нынешняя бодрость. Надолго не хватит. Ей дали ровно столько, чтобы смогла позаботиться о себе сама. Боги не склонны водить своих избранников за ручку, избавляя от трудностей. Вовсе нет. Ей подарили возможность, надежду вернуться домой, а уж дальше — как сумеет использовать полученное, так и сложится путь. И теперь — первым делом — ей нужна самая обычная, вполне себе земная помощь. Выспаться в тепле, поесть, разжиться припасами в дорогу. В города соваться нельзя, но не все горцы живут в городах.

Да и людей в горах тоже хватает. Правда, не все из них обрадуются, увидев на пороге посланца Империи. Нет, люди — это риск. Ей нужен гном. Причем такой, которому нет дела ни до грызни внутри кланов, ни тем более до далеких войн чужих народов.

Паола знала, где такого найти.

Вниз по галечному руслу, по все более крутому склону, обойти перекат, мельком полюбовавшись на пляшущие над валунами радуги, пересечь, прыгая с камня на камень, слияние двух ручьев (не снимать же тулуп ради такой малости). Еще немного вниз, напрямую через густой ельник, обдирая лицо и руки о густые ветви-лапы. Что за чудеса, даже звериных троп здесь нет! Хоть по воздуху лети, вот только над вершинами темных елей снова гудит ветер, и завывает подкравшаяся незаметно метель — пока еще робко, но к ночи наверняка разгуляется. Свернуть в крохотную долину, зажатую между крутыми лесистыми склонами. Пробраться по узкой извилистой тропе, едва заметной, заметенной ночной поземкой, к небольшому, но добротному дому, сложенному из бревен и валунов.

И постучать в дверь.

Тишина. Едва слышное шарканье шагов. Глухое:

— Кого принесло к ночи глядя?

— Я прошу приюта во имя Вотана.

Дверь надрывно заскрипела, открываясь. Вышедший на порог гном и Паола уставились друг на друга с одинаковым острым интересом.

Гном был стар.

Волчья безрукавка казалась велика для ссутуленных плеч, засаленная меховая шапка щетинилась неопрятными клочьями, а столь же неопрятная борода напоминала седую снеговую тучу. Из этой самой тучи корявым сизым валуном торчал нос. А выше горели остро и холодно глаза — зимние колючие звезды. Зацепили взгляд гостьи — и уже не отпустили.

— Кто ты, дева?

— Странница, ищущая путь, — торопливо ответила Паола. Смахнула налипший на лицо снег. Нужные слова шли на язык сами. — Мир тебе и твоему дому, хозяин. Я прошу ночлега и помощи во имя твоего бога.

— Моего, не твоего?

Паола виновато улыбнулась:

— Что тебе мой бог, почтенный горец. Я верую в Небесного Отца, но здесь страна Вотана, я признаю его силу и власть над этой землей.

— Входи. — Гном отстранился, пропуская гостью.

Девушка сняла тулуп, повесила на торчащий возле двери железный крюк. Обмела сапоги от снега — веник валялся тут же, в углу. И только тогда прошла вслед за горцем во вторую, внутреннюю дверь.

Мягкое домашнее тепло обняло ее. Запах печи, что топится горючим камнем — совсем не похожий на смолистый дровяной дух, — мясной похлебки, свежего хлеба, молока… откуда у них в горах молоко?!

— Сюда проходи.

Крохотная комнатушка служила, видимо, чем-то вроде прихожей; не задерживаясь здесь, гном провел гостью дальше. Девушка осмотрелась украдкой. Похоже, она очутилась в кухне. Простой деревянный стол, несколько табуретов вдоль стены и один у стола. Полка с мисками, кружками и горшками, высокий ларь для муки: деревянный пол рядом с ним притрушен белым. Сундук. Печь на добрую половину стены — высокая, каменная, ничуть не похожая на привычные очаги. Паола даже не поняла, где именно там огонь, откуда топить нужно — все закрыто, одна железная дверца, вторая, сверху тоже забрано железом, но теплом так и пышет.

На полке — горящая свеча в глиняном черепке, еще одна — на столе. И ни одного окна, только двери. Ну, правильно, при таком холоде от лишних окон дом только выстудится.

— Грейся. — Старик махнул на печь. — Пока на стол соберу.

«Собрать» на стол гном умудрился за несколько мгновений. Всего лишь переставил с печи горшок с тушеным мясом, выложил нарезанный толстыми ломтями хлеб на деревянном блюде и две деревянные же ложки. Паола грела руки у теплого печного бока; старик ее не торопил, придвинул к столу второй табурет, сел, сцепив темные пальцы в замок, крякнул.

— Давно не видал я крылатых. По добру ли в наших землях, дева?

— По добру, — уверенно ответила жезлоносица Империи. — Меняли помощь на помощь.

— То-то гляжу, по-нашему чешешь как родная…

— Ой… — Только теперь Паола заметила, что и впрямь говорит не на своем языке. Когда, можно сказать, носом ткнули. Но как?!

Да ясно как.

— Я вот только и поняла, — честно сказала девушка. — Не умела, когда пришла. Дар Вотана, не иначе.

— Бывает…

В голосе горца Паоле услышалось недоверие, и она добавила:

— Привел же он меня сюда. Сама бы точно не нашла.

— Ну, ешь тогда, — буркнул старик.

Ладно, подумала Паола, не верь. На том спасибо, что приютил и накормить не отказался. Всего-то горячее мясо и хлеб, но, Всевышний и все боги гномов, какое же это счастье! С каждым куском — словно жизнь возвращается. Бежит по телу тепло, разливается в каждую жилочку, обнимает, убаюкивает. Там, в ее убежище под скалой, да и пока шла, Паоле тоже хотелось спать, но чувствовалось: заснет — рискует не проснуться. А здесь — безопасно.

Паола зевнула.

— Пойдем. — Старик встал, подхватив свечу со стола, прошаркал к дальней двери. Там оказалась спальня — причем, по всему видать, не жилая. Голые стены, аккуратно застеленная меховым одеялом низкая кровать, едва уловимый запах пыли.

— Для гостей? — спросила Паола.

— Всякое случается, — неопределенно ответил горец. Сунул девушке в руки черепок со свечой и вышел, не дожидаясь ответа.

Паола прошлась вдоль стен. Камень и дерево, и ни щелочки, как в мешке. Всякое случается, говорите? Да уж видно, что гостевая комнатка не только для желанных гостей предназначена! Но Паола не боялась, почему-то старый гном вызывал в ней доверие. А может, не сам гном, а то знание, что привело ее сюда…

Девушка скинула сапоги. Поколебавшись несколько мгновений, разделась, сложила одежду в изножье кровати, оставшись в одной рубашке. Потянулась, радостно ощущая каждую жилочку ожившего тела. Нырнула под одеяло — и заснула, едва успев положить голову на подушку.

Проснулась, как сказал ей потом старый гном, аж следующим вечером, поздним, почти ночью. Наконец-то она ощущала себя по-настоящему здоровой, отдохнувшей и сильной. Но сразу вставать не стала, позволила себе немного поваляться, представляя дальнейший путь. Надо бы спросить у этого гнома, как окрестные горцы относятся к людям. То есть к людям вообще, это раз, и к Империи, это два. Идти торговым трактом было бы намного проще, чем окольными тропами.

Да-да, и еще много чего надо бы.

Вздохнув, девушка поднялась и принялась одеваться.

Гном кивнул при ее появлении, ткнул пальцем в сторону еще одной, незамеченной вчера двери:

— Уборная там.

— Спасибо. — Паола торопливо шмыгнула за указанную дверь.

Когда вернулась, на столе ждал обед. Вернее, как вскоре выяснилось, ужин. Ели молча, лишь старый гном, посмеявшись над девой-засоней, спросил:

— Что, туго в пути пришлось?

Паола кивнула молча. Вспоминать не было сил.

Когда доели, гном неторопливо убрал со стола, протер столешницу рукавом замызганной рубахи и сообщил:

— Я, пока ты спала, руны кинул. Вотан и правда велит помочь тебе. Странные дела.

— Ты умеешь плести чары рун?

— Нет, почти нет. Но я могу читать знаки.

Читать знаки, спросить у рун о будущем и получить ответ! Паола слыхала, будто это умение встречается среди гномов куда реже, чем способность плести рунные чары в бою или, например, в кузне. Вотан и впрямь знал, куда направить ее путь!

— Я кину руны для тебя, — продолжил старик. — Поглядим, чего скажут.

Выудил из-под своей волчьей безрукавки стянутый шнурком кожаный мешочек, сунул Паоле в руки:

— Держи. Думай.

— О чем?

— Ни о чем, просто думай. Отпусти мысли, пусть идут сами. Дай рунам почувствовать, что у тебя на уме, что на сердце.

— Попробую…

Тяжелый мешочек лежал в пригоршне, и казалось, из него сочится в ладони растаявший снег. По спине побежали мурашки. Отпусти мысли, напомнила себе Паола. Проще сказать, чем сделать. Когда не думаешь о чем-нибудь важном, лезет в голову… всякое. Всякое такое, о чем не хочешь вспоминать. О чем не время думать, потому что она должна вернуться домой, а для этого нужно быть сильной, ведь ее некому больше защищать.

Паола вздохнула раз, другой — глубоко, еще глубже. «На уме, на сердце…» На уме у нее предстоящий путь, а в сердце — боль, тоска и одиночество. А еще есть душа, и душа тоже болит. Сильно. Очень. Так сильно, что об этом совсем не хочется думать.

И не надо. Девушка качнула лежащий в ладонях мешочек, сосредоточилась на его тяжести…

Это было немного похоже на ощущение от рунных кристаллов, только теперь не она спрашивала, а ее. И — так странно! — не понимая вопросов, не облекая ответы в слова, Паола чувствовала: разговор идет правильно. Она сумела открыть душу магии рун, и теперь руны сами найдут все истинно важное. Вот чудно, мелькнула мысль, выходит, мудрость рун — это мудрость самого человека? Ну или гнома… Только спрятанная так глубоко, что самому, без помощи, не добраться?

Конечно, Паола не знала, как именно следует вопрошать руны. Откуда бы ей, человеческой девушке? Но, словно под руку толкнули, — рванула тугой узел, опрокинула мешочек над столом. Деревянные, костяные, металлические пластинки рассыпались с дробным стуком. Прикрыв глаза, Паола медленно провела над ними рукой.

Пальцы кольнуло жаром, дернуло вниз. Дерево — тяжелое, гладкое. Одна есть.

Отодвинуть на край стола.

Руку тут же снова потянуло к россыпи рун, разворошить ее, пошарить… холод металла обжег пальцы. Вторая.

Отложить и ее.

Больше ни одна не откликнулась.

Паола провела рукой над рунами раз, другой, третий… Спросила, открыв глаза:

— Все?

Гном ответил не сразу: рассеянно потирая лоб, разглядывал отложенные руны.

— А? Да, все. Собери их, а я пока…

Не договорив, снова уставился на вытащенные Паолой знаки — деревянный прямоугольник, темный, явственно древний, и блестящую стальную бляшку. Девушка взяла мешочек и начала собирать в него остальные руны — медленно, по одной. Теперь, она чувствовала это, можно повертеть знаки рун в руках, поразглядывать. Завораживающее занятие. Эти руны, похоже, собирались не одним поколением. Быть может, несколько сотен лет. Истершиеся и совсем новые, гладко отполированные и выщербленные, вырезанные умелым резцом и небрежно процарапанные. На желтоватой кости, темном и светлом дереве, серебре, золоте, бронзе и железе…

— Как странно, — тихо сказала Паола, — это совсем не похоже на…

Спохватилась: похоже, гному не нужно сейчас мешать. Замолчала, пропуская сквозь пальцы руну за руной. Те падали в мешочек с глухим стуком, и откуда-то Паола знала: теперь они очень не скоро вновь увидят свет.

— На что не похоже? — рассеянно переспросил гном.

— Ну, у нас гадалка жила в городке, с нами по соседству как раз. Когда я еще девчонкой была. Церковь такого не одобряет, за советами нужно в храм идти или к прорицательнице. Но у нас был маленький городок на самой границе, в таких не очень-то соблюдают предписания. А та гадалка — она и правда почти не ошибалась. Так вот у нее был набор, и разбивать его было нельзя. Такие картинки, она их «колода» называла. Все разные. А здесь и одинаковых много, и… не знаю, так кажется, что каждая руна здесь — особенная. Не вместе с другими, а сама по себе.

Старый гном сплел пальцы в замок, ответил задумчиво:

— Ты наблюдательна. И, похоже, в самом деле способна видеть знаки и слышать указания. Это правда, каждая руна здесь особенная. Каждая пришла своим путем, каждая уйдет рано или поздно. Такова мудрость жизни, дева. Собрала? Давай сюда.

Взял у Паолы мешочек, затянул шнурок. Спрятал на груди, запахнул безрукавку.

— А теперь, дева, смотри и слушай.

На столе между гномом и жезлоносицей остались лежать две руны.

Темные пальцы старика коснулись темного дерева.

— Вот первая. «Спутник».

Гном придвинул деревянную пластинку ближе к девушке. Та, словно во сне, взяла. Дерево, гладкое на ощупь, отполированное тысячами прикосновений. Глубоко процарапанный угловатый рисунок — две сцепленные в пожатии руки.

— Добрая руна и редко выпадает. У меня таких мало, — старик помолчал, загибая пальцы, — всего четыре, пятая ушла прошлым годом. Эта ждала своего две сотни лет. Мой отец вырезал ее в день, когда связал себя узами побратимства с одним человеком из пришлых. Им было по двенадцать, глупые сопляки. Мой дед был против, отец того мальчишки — тоже. А они сберегли эти узы на всю жизнь, ни разу, ни в единой мелочи друг друга не предали. Поэтому, дева, эта руна крепка и верна. Обещает спутника, который не оставит и не предаст. Будь она в металле — сулила бы боевое побратимство, но дерево — знак жизни, а не войны. Спутник на всю жизнь, — гном хмыкнул, — думается мне, для девы это значит лишь одно.

Паола почувствовала, как горит лицо, полыхают жаром смущения уши. Да уж ясно, что может означать для девицы такое предсказание!

Но — война ведь. Война… и Гидеон, белые лепестки в растрепанных черных волосах, первый поцелуй, хриплый шепот: «Ты мой ангел…»

Хлопья снега путаются в черных прядях, хриплое: «Беги…»

Он мертв.

— Это жизнь, — тихо, но как-то очень весомо повторил старик. Понял, похоже, ее смятение. — Хочешь ты того или нет, дева, так будет.

— А вторая?

Гном улыбнулся наивной попытке увести разговор. Кивнул: ладно, мол, как хочешь, давай о второй.

— Вторая — «путь». Ее принес мне один охотник, из людей или, может, полукровка, я даже и не понял. Совсем недавно. Он нашел этот знак на мертвеце и счел это дурной приметой; вернее, он так сказал. Сказал, похоже было, что путник не удержался на скользкой тропе над водопадом. Это горец-то! Я думаю, тот полукровка был скорее разбойником, чем охотником. Только убийцы боятся снятых с убитого амулетов, и правильно боятся. Есть чары, способные отомстить.

— Был? — переспросила Паола. Взяла стальную руну, повертела в руках, разглядывая чеканку: извилистый зигзаг, молния не молния, горы не горы, волна не волна. Как будто мастер сам не знал, что именно хочет изобразить. Отчего-то держать ее в руках было неприятно, тревожно. Паола положила бляшку на стол, слегка отодвинула. — Ты его…

— Не я. Я не вмешиваюсь, слишком стар для такого. Но я чувствую.

— Значит, это несчастливая руна?

— Пожалуй, — согласился гном. — Судьба прежнего владельца, да еще железо, знак войны. Мнится мне, дева, что эта руна предвещает тебе путь на войне, грозящий гибелью.

— На то и война, — вздрогнув, прошептала Паола. Вдруг стало холодно.

— Да, на то и война. Мало кому приносит она лишь славу без потерь. Но, дева, гляди теперь дальше, главное, — и старик сдвинул обе руны, уложив рядом, бок о бок. — Ты вытащила две, и вот он, общий смысл.

И замолчал.

Паола глядела на двойной знак — «спутник» и «путь», — и росла на душе тревога. Если она верно поняла мудрость рун… Так, вместе, оба знака теряли определенность. «Спутник» в дереве, не будь войны, — судьба любой обычной девушки. «Путь» в железе — война — что ж, уже сто раз могла погибнуть, кто знает, случится ли чудо в сто первый. Но рядом…

— Верный спутник на путях войны, который может спасти жизнь, — медленно выговорила Паола. — Или погибнуть сам. Или мы оба.

— Или он тебе, или ты ему, — ухмыльнулся горец. — И еще не забудь, что спутник под знаком жизни — это не обязательно спасение.

— Что толку в подобных предсказаниях?! — не выдержала Паола. Голова шла кругом. Сплошные неопределенности!

— Смутно и туманно, как сама жизнь, — согласился гном. — Ты верно истолковала, дева, но ты не понимаешь одного, важного. Истинное предсказание не может быть точным, пока не исполнится, точно так же, как неточна наша судьба. Каждый твой шаг может приблизить тебя к предреченному или отдалить. Как знать, вдруг ты встретишь этого спутника уже завтра, но пройдешь мимо?

— Прямиком к… — Паола прикоснулась к стальной руне, предвещающей гибель, и отдернула пальцы.

Старик кивнул:

— Прямым ходом. И не угадаешь. Может ведь и так получиться, что испугаешься кого-то мимо пропустить, решишь — он. А окажется душегубцем вроде того охотника, вот тебе и… — И гном презрительно щелкнул по стальной бляшке. — В том и выбор, дева. Две руны рядом, одна за одной, одна из другой, как с первой угадаешь, так и вторая в судьбу ляжет.

— И что делать? — чуть не плача, спросила Паола.

— А ничего. Жить, просто жить. Нельзя, пойми, сверять каждый шаг с несбывшимся предсказанием. От такого только зло.

— Нет, я уже совсем ничего не понимаю! Зачем же тогда спрашивать у рун совета, если…

— Поймешь, — уверенно и слегка насмешливо пообещал старик. — Вот как сбудется, так и поймешь.

Успокоил, нечего сказать!

А если…

Подумалось страшное, горькое и безнадежное. Если оно уже сбылось?

— У меня ведь был уже верный спутник на путях войны. Был и погиб. Так, может?..

— Нет. Руны не говорят о прошлом.

— Но вдруг… я же думала о нем, когда… я старалась не думать, но…

— Это просто, дева. — Старик покачал головой. — Ты ведаешь мудрость Вотана, но вот зашла речь о девичьем, и на тебе: такая же дурочка, как все девицы. Знание о прошлом незыблемо. Оно сбылось. Ты можешь спрашивать себя, почему сбылось так, а не иначе, можешь искать правых и виноватых, но не изменишь того, что уже произошло. Согласна?

— Ну… — Паола решила не обижаться на «дурочку». В чем-то ведь он прав. — Ну, наверное, да.

— «Наве-ерное», — передразнил старик. — Эх, дева, дева. Магия рун — это вовсе не магия знания, как говорят обычно. Это магия пути к знанию. Понимаешь разницу?

Паола мотнула головой. Гном вздохнул.

— Когда ты знаешь — ты уже знаешь. Знание мертво, оно сбылось. В основе магии рун — страсть к новому знанию, к неизведанному. Она глядит в будущее и говорит о будущем. Так ясно?

— Вроде… да, наверное…

— Эх, дева… Ладно, поймешь еще. Руны-то прибери, твои теперь.

Паола неуверенно взяла деревянную. Ко второй даже прикасаться было страшно.

— Бери, не бойся. Глядишь, подскажет чего, когда на распутье окажешься. Погодь-ка…

Гном ушаркал куда-то, а вернувшись, сунул Паоле кожаный мешочек на шнурке, крохотный, как раз две-три руны вместить.

— Держи. На шею повесь, не потеряешь. — Встал, хрустнул суставами. — Поди, рассвет скоро. Я тебе припаса в дорогу собрал. Сегодня ясно будет, но морозно, а завтра жди метели.

— Тоже руны? — слабо улыбнулась Паола.

— Нет, зачем? Такие мелочи я и сам. А вот ты, дева, свои руны все же доставай иногда, поглядывай. Дело полезное.

Почти весь день Паола летела. Бездорожье, сугробы по пояс, бурелом, старые оползни… Иногда удавалось лавировать, держась низко над землей, но куда чаще приходилось подниматься над острыми вершинами елей, и тогда Паола ощущала себя слишком на виду, открытой ветру и взглядам. Хотя, хвала Вотану и Всевышнему, как раз взглядов здесь можно было не опасаться. От того города, под стенами которого погиб Гидеон, и до того, к которому держала она путь сейчас, протянулись места дикие и необжитые. Даже охотники редко забредали сюда; опасаться следовало разве что бродячих медведей, волчьих стай и внезапной непогоды.

Ближе к вечеру, когда солнце стало цепляться за верхушки деревьев на закрывшей половину неба горе, Паола снизилась. Теперь следовало выбирать путь так, чтобы и на открытых местах не мелькать, и следов не оставить. Слишком близко город. А ей совсем не нужно новых встреч с горцами.

Паола направлялась ко входу в гномьи самоцветные шахты, по большей части давно заброшенные. Лезть под землю было жутковато, но надежда пройти сквозь гору, избегнув метелей, хищников, ночевок под открытым небом, заставляла смириться с вечной тьмой и толщей камня. А риск нежелательных встреч — он что под землей, что над…

Подземную дорогу посоветовал старый гном. Он же добавил к припасам чудную закрытую лампу, объяснив: такими пользуются в шахтах горные мастера. Новообретенное чутье на верный путь убеждало совету последовать, так что Паола и колебаться не стала.

Пологий, поросший редким кустарником склон обрывался внезапно, словно ножом обрезанный. Крылатая дева зависла над краем пропасти, глянула вниз. Сердце замерло: глубоко, ручей внизу кажется растрепавшейся шерстяной ниткой! Вспомнилась вдруг Линуаль — единственная среди молодых жезлоносиц она совсем не боялась высоты. Как она там, в эльфийских лесах? Жива ли еще?.. Паола прикусила губу и заставила себя вернуться к делу.

Глубокая расщелина разбивала когда-то единую гору на две. Старый гном рассказал легенду: когда-то Имир ударил здесь в ярости ледяным мечом, рассек гору и меч разбил — каменные и ледяные осколки так и разлетелись по склонам. На то похоже, подумала девушка, вспомнив путь сюда. Здешние горы и правда выглядят как после гнева богов.

Шагах в двухстах левее Паолы сверкали на солнце окованные бронзой ворота, въезд в город. Там охрана, но вряд ли они смотрят в эту сторону. Отсюда без крыльев не подобраться. И все же лучше убраться с глаз. Тем более что ей туда не надо.

Паола полетела вправо, держась чуть в стороне от края обрыва, так, чтобы ее нельзя было заметить со дна расселины. Склон вел все вниз, вниз, вот уж и шум ручья стал слышен. Обрыв сменился россыпью валунов, старым оползнем, и девушка начала спускаться: медленно, ощупывая взглядом почти утонувшие в сумерках камни склона. Ход под гору должен быть совсем рядом.

И все же Паола проглядела бы его, если бы не порхнувшая перед самым носом пичуга. Взгляд метнулся за ней и замер: гнездо прилепилось над ведущим в глубь горы провалом, почти доверху заваленным. Похоже, как раз этот самый оползень заставил гномов уйти отсюда; впрочем, он мог оказаться всего лишь последней каплей, если шахта к тому времени истощилась. Иначе горные мастера нашли бы способ укрепить склон и обезопасить себя от обвалов.

Эге, милая, сказала себе Паола, да ты не хочешь туда лезть! Иначе к чему столько глупых рассуждений. А ну, вперед!

Осторожно, стараясь не зацепить снег даже кончиком пальца, Паола протиснулась в щель полузасыпанного оползнем выхода. Первые несколько шагов пришлось пробираться боком, плотно прижав крылья и утыкаясь носом в стену. Потом стало посвободней.

Свет снаружи еще худо-бедно проникал сюда, но, пожалуй, до полной темноты оставалось не так уж много. Паола кинула на камни тулуп и села, с облегченным вздохом расслабив плечи. Развязала тесемки дорожного мешка, отрезала хлеба и мяса. Жевала неторопливо, наслаждаясь отдыхом после дня полета. Подумала: может, здесь и заночевать? Но тут же толкнуло: нет, надо спешить, чем скорей она пройдет через гору, тем лучше. Запив еду несколькими глотками эля, девушка достала подаренную гномом горную лампу. Скоро понадобится.

Лампа зажглась легко, как старик и обещал. Старательно, слово за словом вспоминая его наставления, Паола защелкнула стеклянную дверцу фонаря, размотала кожаный ремешок, продела конец в пряжку и — ну, с Богом! — нацепила все это сооружение на голову. Так, чтобы фонарь пришелся точно надо лбом спереди. Закрепила пряжку, осторожно повертела головой. Надо же, держится! Светло и руки свободны — в самом деле удобно! Да уж, гномьи мастера на ерунду не размениваются…

Ход вел прямо и ровно, под ноги стелился сглаженный поколениями шахтеров камень. Вскоре стали попадаться узкие ответвления-штреки, но Паола знала — туда не надо. Она шла вперед, пока ноги не начали заплетаться от усталости. А тогда — остановилась, глотнула воды, расстелила тулуп, свернулась на нем клубочком, укрывшись крыльями. Уже засыпая, вспомнила: лампа! Надо погасить, старик советовал беречь… И заснула, не додумав.

Ей снились странные сны; самое же странное, что, проснувшись, она все помнила. Снилось, как она идет по темному тоннелю — этому ли, другому, не понять; как летит над темной водой; как склоняется над источником, набирает воду в пригоршню. Снился кто-то рядом, сильный и уверенный, а кто — не понять. Снилась метель, укрывающая Гидеона. Девушка плакала во сне, плакала и спрашивала: зачем же так, почему — так? А метель смеялась и выла, и почему-то Паола знала: это там, наверху, сейчас, вот так же воет и смеется, и заносит злым колючим снегом тропы, и укрывает путников одеялом, которое никогда уже не скинуть.

Она шла так еще три дня; впрочем, навряд ли эти «дни» совпадали с теми, что наверху. Лампу не гасила: попробовав однажды, слишком перепугалась сомкнувшейся вокруг темноты. Просыпалась, завтракала, шла, сколько хватало сил, потом отдыхала немного, обедала и снова шла. Как толкнуло тогда, в самом начале, тревожное «нужно спешить», так и не отпускало. Подгоняло, подстегивало не хуже, чем кнут — ленивую клячу.

Похоже, гномы и впрямь бежали отсюда в спешке. Несколько штреков оказались завалены, несколько раз пришлось пробираться мимо брошенных посреди хода деревянных тачек, полных «породы» — странное слово само пришло в голову, но Паола не удивилась новому знанию, а лишь молча приняла его. Однажды из этой самой породы Паоле словно подмигнул озорной синий глаз. Она остановилась, вгляделась, попятилась, снова вгляделась… вот! Едва заметная искорка напомнила вдруг ту самую звезду, на которую когда-то — давным-давно, в другой жизни! — Паола загадала себе путь на острова. Девушка протянула руку, боясь спугнуть, боясь, что ей почудилось… Кусок породы словно сам пошел в руки, грубый, корявый, и лишь в одной-единственной точке сколотый — так, что стал виден бок драгоценного камня. Жаль, подумала Паола, света лампы мало, чтобы разглядеть толком. Убрала находку в мешок и двинулась дальше.

Магия рун помогала ей.

Иногда ход ветвился, бывало — выводил в огромные пещеры, заросшие странным, пугающим каменным лесом. Но Паола всегда точно знала, куда свернуть, где найти выход, как обойти препятствие. Она не удивлялась, лишь молча благодарила Вотана за милость к чужеземке. Удивление вызывало другое: неожиданная красота заброшенных залов, в которых угадывалось давнее присутствие живых. Случайный проблеск в свете лампы: алебастровые розы, хрустальная бахрома сосулек, морда зверя с алыми глазами… Ряды рун на стенах: девушка не умела прочесть, но знала, они рассказывают о давних подвигах, свершениях и победах.

Запустение здесь угнетало, мучили неясная тоска и жалость, и Паола рада была вновь выбраться в тесные ходы «диких» пещер.

Сомнения настигли девушку на четвертый «день».

Узкая трещина, по которой пришлось пробираться боком, осторожно нащупывая каждый шаг по залитому водой скользкому камню, вывела к подземному озеру. Темная гладь казалась бездонной; однако высота потолка позволяла пролететь над водой, а дальше, Паола знала точно, вытекающая из озера речушка пробила путь наружу. Узкий, но ей подойдет. Безопасный выход к необжитым местам. Там будет непроходимый скалистый склон, изрезанный трещинами, покрытый убийственно коварными ледниками. Но ей-то идти не обязательно, крылья помогут. А внизу — промытая рекой долина, и если держаться этой реки, совсем скоро снежные земли сменятся родными зелеными…

Казалось бы, о чем тут еще думать?

Но можно сначала пройти вдоль края озера, свернуть в извилистый ход и подобраться к логову огненного дракона. Дождаться, когда он полетит на охоту, или, может, пробраться мимо спящего — интересно, крепко ли спят драконы? Там, за лежбищем монстра, бьет родник. Обычная вода, но за сотни лет соседства с драконом впитала его дыхание. Всего несколько глотков — и даже адский огонь больше не страшен. Причем навсегда, а ведь все известные эликсиры, защищающие от огненной стихии, действуют очень короткое время — от нескольких часов до нескольких дней.

Ради такого стоит рискнуть.

Паола устроилась отдохнуть на крохотном сухом пятачке у самой стены, подальше от воды: мало ли, кто там обитать может… Чутье, подаренное магией рун, молчало. Похоже, в этот раз ей надо выбрать самой.

Что ж. Для начала — поесть, выспаться. Любой путь потребует свежих сил. А потом…

Потом, решила вдруг Паола, я достану руну, ту самую, стальную. И попробую спросить ее.

Снова, как в самую первую ночь в пещерах, ей снились сны. Но теперь в них не было ни темных туннелей, ни злой метели. Была трава, бесконечная трава от горизонта до горизонта. Привычная сочная зелень сменялась тусклым серебром степной полыни, кровавыми мазками маков, бело-сиреневыми пятнами бессмертника, и вновь — родной зеленью лугов. Сотрясая землю, неслись дикие кони. Внезапный ветер сминал траву, и казалось — по зеленому морю ходят волны, только паруса вдали не хватает. К чему такие сны, думала Паола, где тут я? Но себя так и не увидела, лишь ощущала — где-то там, под степным жарким ветром. А потом пришел огонь.

Огонь тек в реках и полз по земле, рассыпались сизым пеплом травы, в ужасе ржали погибающие кони, и облака над головой утратили белизну, вобрав в себя пламя и дым. Паола проснулась с криком. Пробормотала, отдышавшись:

— Если это знак, не очень-то я хочу его понимать. Спаси Всевышний!

Но что значат перед волей Небес желания человеческой девушки… Ведь даже боги, случается, оказываются бессильны перед Судьбой.

Паола спустилась к воде, долго плескала в лицо. Руки дрожали. На самом деле, думала Паола, не нужно особого провидческого дара и даже особого ума, чтобы понять этот сон. Дома война. Адский огонь пожирает земли Невендаара. А есть ли надежда, ведомо, наверное, одному лишь Отцу Небесному.

— Что толку в предсказаниях, — зло буркнула Паола.

Есть не хотелось. Попив воды, девушка вытащила из-за пазухи мешочек с рунами. Взвесила в руке. Что толку в предсказаниях, в ответах, порождающих новые вопросы, в страшных снах? Что толку знать, если не можешь выбрать? Бесполезные картинки.

Она и без рун знает, что делать.

Крепко ли спят драконы? Скоро Паола узнает ответ, но что, если этот ответ окажется — «нет»? Девушка криво улыбнулась, подумав: это будет очень яркий пример бесполезного знания.

Она стояла в проеме приведшего ее сюда хода — широком, напоминающем арку, расположенном, если судить относительно пещеры дракона, почти под ее потолком. Если бы этим ходом пробрался сюда охотник на драконов, ему пришлось бы спускаться по веревке и спрыгивать не на пол, а как раз на голову чудовища, между ушей — так девушка обозвала про себя забавные изогнутые рожки.

Ей проще. Вон он, родник, чуть дальше правой передней лапы, и рядом как раз хватит свободного места. Долететь, опуститься, хлебнуть водички — два или три глотка, больше уже опасно. И назад. Достаточно пологий спуск, не очень крутой подъем. Как раз для ее крыльев. А дракон, хочется надеяться, просыпается все же от шагов, от дрожи камня, а не от легкого дуновения воздуха. Сквозняки все же не так опасны, как землетрясения.

Успокоившись и даже немного развеселившись от этого рассуждения, Паола отступила на несколько шагов назад, сложила у стены дорожный мешок и тулуп, потянулась, расправив крылья. Помоги, Всевышний!

В проеме остановилась, еще раз внимательно оглядывая драконье лежбище. Пещера довольно тесная для такого громадного чудовища, наверное, когда встает, едва в потолок не упирается. Вон тот темный провал в дальнем конце — скорей всего ход наружу. Туда не пробраться, хвост перекрывает. Да и не нужно: там ход широкий и прямой, не убежать.

А дракон, если отвлечься от его смертоносной сущности, красивый и немного забавный. Эти рожки, чуть свисающий гребень, странно напоминающий коротко подстриженную гриву, длинный хвост чуть подергивается, совсем как у собаки, когда ей что-то снится. Чешуя переливается всеми оттенками красного, от празднично-яркого алого до царственного багрянца. Так и хочется руки погреть об его бок!

Паола улыбнулась: ну и глупости в голову лезут! Это, наверное, от страха. Хватит уже тут стоять, пора действовать.

Самым сложным оказалось заставить себя шагнуть вниз. Дальше все понеслось само собой, некогда стало ни бояться, ни даже думать. Пологий спуск — мелькнули под ногами ало-багровый теплый бок, мощная лапа, закрытый глаз: кожистое веко подергивается, неужто и правда этому чуду сны снятся?! Зачерпнуть пригоршню воды — ого, горячая какая! Три глотка. Огонь бежит по жилам, жжет, жжет! темнеет в глазах, спирает дыхание, и это хорошо, потому что иначе заорала бы… Боже, воздуха! Хоть глоток! Понятно, откуда все эти легенды о воде, отравленной дыханием монстра… двух бы хватило… пожадничала, милая.

Когда отпустило, Паола обнаружила себя стоящей на коленях перед родником, опирающейся ладонями в невысокий бортик. Пот бежал по спине, по лбу, застилал глаза. Паола бездумно протянула руки, зачерпнула воды, плеснула в лицо. Вскрикнула: обожгло. И окончательно пришла в себя.

С ума сошла! Орать у спящего дракона под боком, почти что перед самой мордой! Прочь отсюда, живо!

Резкий взмах крыльев потревожил монстра или все-таки вскрик разбудил, но, похоже, везению пришел конец. Дракон по-собачьи повел носом, приподнял голову — счастье, что Паола успела подняться довольно высоко, а то бы, пожалуй, и зацепил! Рожки вмиг перестали казаться забавными. Отчаянный взмах — и девушка влетела в спасительный проем как раз в то мгновение, когда дракон вскочил и оскорбленно взревел.

Рев заполнил пещеру, забился меж каменных сводов — и ударил по ушам десятикратно усиленным. Паолу швырнуло о стену; девушка ошалело замотала головой, затрясла ободранными о камень ладонями — хорошо, успела руки выставить!

И тут наступила тишина. Мертвая, звенящая, душащая. Накрыл ужас: оглохла! Подавив нахлынувшую панику — позже, все позже! — Паола зашарила руками по полу там, где оставила вещи. Пусто. Да что за дичь, быть того не может, куда бы они отсюда делись?! В темноте мелькнул алый проблеск, девушка взвизгнула: дракон! заглядывает! видит! — шарахнулась, споткнулась обо что-то и полетела на пол.

Над головой, шипя, пронеслась струя пламени.

Крылья смягчили удар о камни, в голове мелькнуло: слышу! И тут же: сгорю…

Дыхание замерло.

Пламя заполнило ход.

Это было… странно, дико, неправильно. Невероятно. Как будто вдруг очутилась в огненном облаке. Клубы пламени двигались, переливались, сверкали, вспухали и опадали, сияли нестерпимым золотом и меркли до успокаивающе-темного, почти черного багрянца. И не жгли. Совсем.

Действует, словно во сне подумала Паола, оно действует. По крайней мере один раз — точно.

И тут пламя опало, истончилось и исчезло.

Проверять, подействует ли во второй, не хотелось. Паола вскочила, подхватила вещи — вовремя же под ноги попались! — и сломя голову понеслась прочь. Остановилась только возле озера. Смеясь и всхлипывая, упала на колени у самой воды, едва не утопила мешок — выпал из рук, в последний миг подхватить успела. Тулуп рассыпался обгорелыми клочьями. Из прожженного бока мешка выпала фляжка с элем.

— Правильно, — Паола снова рассмеялась, трясущимися руками вытащила пробку, — запить надо такое счастье.

Теперь вылазка в логово дракона казалась ей сущим безумием. Но, Всевышний и все его архангелы, Вотан и его молот, она это сделала! Сделала и осталась жива. Пролетела под самым носом огненного дракона и ушла живой. С ума сойти.

* * *

Любой после такого приключения имеет право отдохнуть; но Паолу снова толкало тревожное «надо спешить». Есть не хотелось, просто сидеть — тем более. Поэтому, отсмеявшись и отдышавшись, девушка перевязала мешок (дырка прекрасно закрылась изнутри толстым лоскутом от тулупа) и полетела над темным озером туда, где подаренное Вотаном знание обещало выход.

Из озера и в самом деле вытекал ручей, а по промытой им расщелине и впрямь можно было протиснуться. На четвереньках. Вовремя вспомнив о морозе снаружи, Паола сняла сапоги и подвернула платье, чтобы не промочить. По счастью, вода в ручье была совсем не такой ледяной, как в озере. Может, подумала Паола, в него впадает ручей из пещеры дракона? Но даже в теплой воде шлепать на четвереньках, обдирая о камни ладони и колени, — занятие не из приятных. Что ж, спасибо, не ползком.

Паола успела устать и проголодаться, когда впереди забрезжил свет. Обрадовавшись, она заспешила и тут же, как назло, поскользнулась и упала, подняв тучу брызг. Но намокшее платье вдруг перестало волновать, важен был только этот свет, выход, ясный солнечный день там, впереди. Нетерпение обжигало и подстегивало, девушка упала снова, и еще, обругала себя за неуклюжесть, и — наконец! — в глаза ударил день. На самом деле вовсе не солнечный, иначе как бы еще глаза выдержали…

Паола улыбалась и плакала, и бормотала беззвучно: «Дошла, дошла…» И это «дошла» едва не сыграло с ней злую шутку. Расслабляться оказалось рано: ручей, пробившись наружу, падал вниз с карниза настолько узкого, что Паола едва сумела на нем устоять — боком, судорожно уцепившись пальцами за шершавый камень.

Мокрую кожу тут же прихватило корочкой льда. Кое-как, одной рукой, опустив платье (тоже обледенеет, но хоть какая-то от ветра защита!), девушка обвела взглядом открывшийся ей простор. По правде говоря, она предпочла бы не смотреть. И спуститься как-нибудь эдак, не глядя. Очень уж высоко… Но надо же увидеть, что творится там, куда ей лететь!

Льды и камни, чахлый лес, серая лента реки далеко внизу, бусины лесистых островов, пятнышко белого паруса — вот, кстати, надо будет учесть, что река судоходна, двигаться осторожно! Пологие волны холмов. А дальше, за холмами, так далеко, что скорее чудится, чем видится — отделяет снежную землю от белесого неба темная полоска. Живой зеленый лес.

Сердце рванулось — туда! Паола оттолкнулась от карниза и расправила крылья. Вниз, вниз, над изрезанным трещинами склоном, над россыпями валунов, мертвыми деревьями, развалинами хижин и мастерских, к сверкающей путеводной ленте реки, домой!

Она была уже почти внизу, когда за спиной зародился и стал усиливаться низкий, на грани слышимости гул. Заныли зубы, задрожали кости.

— Во-отан, — выдохнула девушка. Скорей, скорей! Там, позади, явно назревает что-то жуткое!

Вниз и вперед, подальше от этого склона, на который не зря, наверное, даже самые безрассудные из горцев опасаются забредать! Не зря, ой не зря ее так дергала тревога, так подстегивало поторопиться…

Гул нарастал, казалось, совсем скоро он заполнит весь мир. Дрожала, стонала земля. Такого смертного ужаса Паола не испытывала еще никогда. На последних крохах сил, почти не понимая, что делает, куда летит, она добралась до реки, пронеслась над водой, задевая верхушки волн, и упала, слепо врезавшись в стену еловых лап. Скрючилась, зажимая уши, выплескивая животный ужас в диком крике — и не слыша себя за криком корчащейся земли. А когда подняла случайно взгляд — замерла, забыв не то что кричать — дышать.

Морщился, сминался тряпкой, глиной в невидимой руке тот склон, над которым она вот только что летела. Содрогалась гора, роняя скалы и глыбы льда. Будь я там, думала Паола, будь я еще там…

Каменная волна шла по поверхности земли, выворачивая с корнями вековые ели, вздымая щебень и снег, словно пену на гребне, разрывая трещинами каменный грунт. Из трещин выплескивались фонтанами камни и лед, и над всем этим светилась, переливаясь желтым, белым и зеленым, ослепительная пелена — от земли до неба.

Все кончилось так же внезапно, как началось. Тишина обрушилась на замерший в ужасе мир, глубокая, ошеломляющая. Паола потерла уши. Вон падают вниз по склону камни, огромные валуны, их же, наверное, должно быть слышно? Нет. Только плеск реки, но плеск вовсе не тот, ровный и успокаивающий, какой она помнила по плаванию на гномьем корабле. Неудивительно, волны разгулялись… Паола с усилием перевела взгляд на реку. Волны?! Выше по течению, как раз там, куда дошла каменная волна, клокотал широкий водопад. Ниже него русло распадалось, разбитое добрым десятком новых скалистых островков, а еще ниже перегородил реку каменный язык, и грязные, мутные волны бились в него в поисках выхода, вихрились водоворотами. Пожалуй, кораблей теперь можно не опасаться. Какое уж тут судоходство.

А над водопадом плясали в туче брызг веселые радуги. Как будто и не было ничего…

А в воздухе над смятой горой смешались снег, ледяное крошево и каменная пыль; и в этом мутном облаке нарезал тоскливые круги красный дракон, в одночасье ставший бездомным. А ведь я его спасла, невпопад подумала Паола. Спал бы себе, так бы и завалило.

Именно в это мгновение Паола поняла, что она жива. Выжила. Снова чудом.

Но чудо или нет, а надо наконец-то поесть, высушить платье… И в путь.

Бедствие искорежило русло до неузнаваемости, где обнажив дно, где затопив берега, да так, что только верхушки елей выглядывали из уже подернутой льдом воды. А по берегам скалили каменные пасти свежие трещины, медленно заполняясь снегом. Не скоро теперь тут можно будет пройти.

Этой ночью Паола сказала спасибо Альдерику и своему плаванию с ним. Она знала теперь: в местах стоянок припрятан обычно запас дров, а кострище защищено от ветра и сторонних взглядов. И знала, где искать эти стоянки. Хозяев пока что можно было не опасаться, и Паола смело заняла одну такую стоянку.

Судороги земли сдвинули две скалы, между которыми располагалось кострище, но накрывший их козырек — гранитная плита — остался на месте и лежал прочно. Места здесь теперь было как раз для одной Паолы; ну так это и к лучшему, решила девушка. Развела костер и — наконец-то! — обсушилась, отогрелась, поджарила на огне хлеб и мясо, нанизав на палочку. Поесть горячего — какое счастье! Над скалами, в вершинах деревьев, выл ветер, но здесь было тихо и даже тепло. И этой ночью Паоле ничего не снилось. Только тревожил иногда резкий всплеск воды, да темная полоска зеленого леса звала и манила даже во сне.

Еще до рассвета Паола тронулась в путь. Летела то над водой, то по-над берегом, иногда поднимаясь выше и оглядываясь. Никого живого не заметила ни разу: то ли эти места и раньше были не обжиты, то ли все живое бежало отсюда в страхе. Но, так или иначе, запустение играло Паоле на руку. Хотя для отдыха она все равно выбирала острова поменьше и поскалистее, с неприступными берегами. Так казалось безопаснее.

А отдыхать приходилось куда чаще, чем хотелось бы. Метель забивала крылья снегом, слепила глаза, шквальный ветер грозил снести на скалы. Непогоду приходилось пережидать. Бывало, девушка сутками сидела где-нибудь под елкой и лущила шишки, добывая мелкие семечки — и руки занять, и хоть крохотная, да прибавка к скудной пище. Припасы старого гнома подходили к концу.

И все же темная полоска на горизонте все ширилась, приближаясь; и настал день, когда Паола опустилась на колени, провела ладонью по острым травинкам, стряхивая с них налипший снег, и выдохнула сквозь слезы:

— Дома…

Иногда судьба подкидывает странные знаки; а может, просто зло шутит, как знать. В тот вечер, раздумывая о ночлеге, Паола наткнулась на хижину на опушке леса — чахлого, прижатого к земле постоянными холодными ветрами, присыпанного снегом поверх когда-то зеленых, но теперь побуревших от холода листьев. Темная, застланная корьем и поросшая мхом крыша почти сливалась с землей, и Паола бы, верно, прошла мимо, но вдруг невесть почему почудился запах дыма, а вслед за ним — накрыло узнавание. Бабка-травница, девчонка и малыш, ведь в тот раз от их убогого жилища до снегов шли дней десять, не меньше!

Значит, снег наступает…

Паола открыла дверь:

— Эй, хозяйки, кто дома?

Тишина.

Опрокинутая лавка, давно погасший очаг. Разбитый горшок и рассыпанные травы на полу — истоптаны, похоже, тяжелыми сапогами. Значит, или не сами ушли… или просто в спешке, а следы — помощников. Вот только с какой стороны, снежной или зеленой…

Да мне-то какая разница, пожала плечами Паола. Важно, что есть крыша над головой, стены, очаг и дрова. Есть нечего, так хоть согреться. За время скитаний по гномьим горам Паола научилась ценить тепло.

Она сидела у очага, протянув руки к огню, совсем как в прошлый раз. И, наверное, поэтому не могла справиться с воспоминаниями — теми, что успешно гнала, пока пробиралась по враждебной земле. Колючее дыхание йети, рев и крики, острое ледяное крошево в глаза, гаснущие звезды, рухнувшее небо. Лед и кровь.

Оказывается, она слишком хорошо запомнила тот бой.

Глаза щипало, но слезы не шли. Паола глядела в огонь, а в голове все крутилось и крутилось: его нет больше. Он мертв. Навсегда.

Мешочек с рунами толкнулся в сердце. Девушка стащила его с шеи, путаясь в давно не чесанных толком волосах, запустила руку внутрь. Наугад. Попалась деревянная — «спутник». Две руки в пожатии.

Нет, это точно не Гидеон. Гидеон редко прикасался к ней. Как будто боялся перейти собой же установленную границу. Не потому ли она так явственно помнит каждое его прикосновение? Рука на плече, легкое объятие. «Верь, Паола». Я верила. А ты — знал, что обманешь, когда обещал вернуться вместе?

Руны не отвечают на вопросы о прошлом — а жаль. Паола хотела бы знать.

Вздохнув, она спрятала деревянную пластинку в мешочек, а мешочек — на грудь под платье. Надо поспать. Завтра ей понадобятся силы. Завтра, и послезавтра, и…

— Мира этому дому, — тихий насмешливый голос прозвучал над самым ухом, заставив Паолу подпрыгнуть и заоглядываться. Но говоривший уже куда-то делся, растворился в темноте, лишь усмехнувшись напоследок: — Хотел бы зарезать — уже б зарезал.

Беспечная дура, выругала себя Паола, ведь и правда…

Мысль сбежала на полуслове: в хижину, согнувшись в дверях, проскользнула фигурка в широком плаще. Откинула с глаз капюшон. Паола взвизгнула и кинулась обниматься:

— Джатта!!!

Это и правда была Джатта, обветренная, явственно усталая, немного похудевшая, но в целом ничуть не изменившаяся — их Джатта.

— Господи, ты живая, живая, — Паола смеялась и плакала, — ой, какие у тебя руки холодные! Иди к огню скорей!

— Ты как Ойка, — тихо засмеялась Джатта. — Огонь это хорошо-о…

— Только дымом пахнет на всю округу.

Паола обернулась — и наконец-то разглядела говорившего. Ассасин скинул плащ, встряхнул — теперь Паола заметила, что и он, и Джатта все в снегу. Ну да, она же уходила с ассасином…

— Вы с гор?

— Нет, — отрывисто ответила Джатта, — из степи.

— А снег?..

— Вон он, снег, за дверью. Хотя там тоже. Горцы все рудники забили. Вовсю хозяйничают. Не иначе, договорились с зеленокожими. Знать бы как.

— Они хитрые, — поежилась Паола.

— Те тоже, — хмыкнула Джатта. — Выглядишь ужасно, подруга. Ты одна?

Паола молча кивнула. Губы задрожали.

— Ну, не надо. — Теперь Джатта потянулась ее обнять. — Война, что тут сделать.

— Кто он был? — спросил ассасин.

— Рыцарь, — тихо ответила Паола.

Презрительный смешок растворился в воздухе.

— Рыцаря в горы, ну и дурь. Как еще сама уцелела.

— Уцелела. — Паола пожала плечами. Презрительный тон задел, но спорить не хотелось. — Тебя звать-то хоть как?

— Джер.

— А я…

— Паола, знаю. За тобой погони нет? Цела, здорова?

— А… — Ошеломленная напором девушка моргнула. — Вроде нет. Мне повезло, там землетрясение было. Разбежались и горцы, и зверье. Цела, устала только очень.

— А мне кажется, тебя подлечить нужно. — Джатта скинула плащ. — Дай-ка махну на исцеление.

— Подкормить ее нужно, — буркнул ассасин.

Джатта все же махнула. Бодрящее тепло пробежалось, щекоча, от макушки до пят, и словно расправилась тугая сжатая пружина — Паола всхлипнула вдруг и расплакалась. Джатта усадила ее на лавку, обняла, шепнула:

— Рассказывай.

Поначалу слова застывали в горле, но потом стало легче. С каждым словом отпускала боль, как будто уходила, выговорившись, растворялась, исчезала. И только одно продолжало грызть.

— Он знал, — жаловалась Паола, — знал, что погибнет. Он одного только хотел, чтобы я ушла. Но почему он со мной не поговорил?

— Это же ясно, — удивленно ответила Джатта. — Боялся, что подслушают. Он правильно действовал. И он, и ты.

— Все равно, — плакала Паола, — все равно. Он мог бы…

Джер молча возился у очага. И, странно, Паола была ему благодарна за молчание.

У Джатты и ее ассасина нашлись для Паолы и утешение, и еда, и лишнее одеяло. И самое главное — ощущение безопасности. Этой ночью Паола по-настоящему выспалась — впервые, кажется, с начала похода и уж точно впервые с тех пор, как они с Гидеоном пересекли границу гор. Но лишь утром молодая жезлоносица в полной мере поняла, как ей повезло. Когда Джатта, потянувшись, деловито сказала:

— Ну что, завтрак и вперед? Чем скорей доберемся до столицы, тем лучше.

Как-то сразу вспомнилось, что одной, без защитника, еще можно пройти по пустым землям, где тебе угрожает лишь метель, но не посреди войны. Правда, одному двоих защищать… ассасины, конечно, сильные воины…

— Ты, — эхом от ее мыслей заговорил Джер, — если драка, прикрываешь Джатту. Поняла?

— Как скажешь.

— Главное, — хмыкнула Джатта, — постарайся, чтобы мне не пришлось прикрывать тебя. То есть вперед не лезь. Мы с Джером отлично спелись, а как ты впишешься, еще глядеть надо.

— И ты как скажешь, — засмеялась Паола.

Они вышли из хижины — и провалились по колено в снег. Джатта выругалась сквозь зубы, процедила:

— Набирают силу горные.

— Или Империя слабеет, — спокойно возразил Джер. Запахнул плащ, накинул капюшон. — Полетели, девушки. Туда, — махнул рукой, указывая направление, добавил для Джатты: — Как обычно.

Та кивнула. Пояснила Паоле:

— Мы с тобой над лесом держимся. Если что, Джер знак подаст. Без сигнала не опускаемся.

Да, подумала Паола, поход с ассасином — совсем не то, кажется, что с рыцарем…

Летели быстро. Совсем скоро снег под ногами сменился зеленью.

— Успеет он? — спросила Паола.

Джатта усмехнулась:

— Еще ждать будет. Ты как, хватит сил до вечера не отдыхать?

— Хватит.

Паола оглянулась — за спиной белая земля отдалялась, сливаясь с белесым небом. Призналась:

— Домой хочу, сил нет.

— Скоро будем, — уверенно пообещала Джатта. — И не потому даже, что хочется, а просто надо быстро.

Лес, через который они с Гидеоном пробирались много дней — сколько точно, Паола уж и не помнила, — пролетели как раз к вечерним сумеркам. Махнул с опушки фиолетовый шарф.

— Туда, — скомандовала Джатта.

Джер совсем не выглядел уставшим. Сказал, оценивающе взглянув на Паолу:

— Дальше три деревни одна за другой. На глаза попадаться не стоит. Сейчас отдыхаем, двигаемся ночью. Туда. — Повел девушек за деревья, на запах костра и…

— Мясо? — удивилась Паола. — И поохотиться успел?!

— Чтобы быстро двигаться, нужно хорошо есть и хорошо отдыхать, — сообщил Джер. — А если отдыхать некогда, есть нужно очень хорошо.

— Мясо, — усмехнулась Джатта. — С нами не отощаешь, подруга.

«Охотился» Джер явно в ближайшей деревне: в углях пекся поросячий окорок. Учитывая его же «не попадаться на глаза», вряд ли честно купленный. Но, странно, Паолу это совсем не возмутило. То ли и правда, когда голодный, о совести забываешь, то ли привыкла уже к мысли, что война спишет все. Окорок умяли быстро, повалялись молча на траве, а как стемнело, Джер скомандовал подъем. Махнул рукой, показывая направление — Паола начала уже привыкать к этому его жесту, но все еще удивлялась, как Джатта не сбивается потом с пути, — и растворился в ночной тьме.

Джатта задумчиво поглядела на Паолу. Вздохнула:

— Я помню, ты ночью летать не любишь. Держись за мной.

Паола кивнула, но Джатта не видела — уже взлетела. Оставалось только поспешить следом.

На самом деле «не любишь» — это было слишком мягко сказано. Летать ночью Паола попросту боялась. Здесь намешаны были и детские страхи перед чудовищами, крадущимися в ночной тьме, и вполне осмысленное опасение врезаться в невидимое препятствие. Но путь под горой поубавил страх перед темнотой, а лететь следом за подругой совсем не то, что одной. Когда следишь за мельканием белых крыльев впереди, и всей заботы — держаться с ними на одной скорости, можно не думать о скалах, стенах и деревьях. Одно тревожило — в какой-то миг Паоле начало казаться, что время остановилось, и ночь не закончится никогда. Что они так и будут теперь лететь посреди тьмы, когда не поймешь, движешься или висишь на месте, где земля, где небо…

Тут впереди и внизу мигнул огонек, и Джатта скомандовала:

— Туда!

Забавно, подумала Паола, снижаясь, она и словечко у Джера переняла. Может, и рукой так же махнула, просто в темноте не видно?

Посадка у Паолы вышла — как в первый раз. Что значит — земли не видеть. Едва не влетела в костер, шарахнулась, оступилась и очутилась в крепких руках Джера.

Ассасин поставил ее на землю, хмыкнул:

— Могло быть хуже. Спасибо, котелок не сшибла.

Из котелка вкусно пахло мясной кашей. Паола сглотнула слюну; в животе заурчало.

— Она не привыкла, — заступилась Джатта. — Эй, ты дрожишь? Так страшно?

— Не знаю… да нет, наверное. Странно как-то.

— Да, нет, не знаю, — ухмыльнулся Джер. — Иди поешь, сразу успокоишься.

— Еще две-три ночи, и привыкнешь, — добавила Джатта, усаживая Паолу к костру. — Ешь давай. Господи, я на тебя гляжу и думаю — ты вообще в тех горах не ела?!

Джер молча сунул ей миску и отрезал еще кусок хлеба.

А Паола вдруг подумала, что путешествовать с ассасином — и правда совсем не то, что с рыцарем.

Это путешествие напоминало полет стрелы — прямой и стремительный. Ни на что не отвлекаясь, нигде не задерживаясь. Оставляя позади горящие деревни, полосы сожженной земли, гибнущих людей, которым еще можно было бы помочь, разбойников и мародеров, которых можно было бы остановить… Нам нет до них дела, повторяла себе Паола, мы спешим. Нам дорог каждый миг, мы не имеем права задерживаться в дороге, тем более — рисковать.

Столица встретила их странной для предполуденных часов тишиной. Не играла в переулках ребятня, не разгуливали по улицам, распевая, шалопаи-оруженосцы, не шествовали с рынка кумушки с полными корзинами. На дверях харчевен и лавок висели тяжелые замки. Рыночную площадь украшала новехонькая виселица; на груди болтавшегося на ней доходяги висела дощечка с крупной надписью: «вор».

Ассасин оценивающе прищурился:

— Вчера вздернули. Поклеван, но не опух.

Спросил у подпирающего столб мужика-ополченца:

— За что?

— Зерно украсть хотел. — Мужик сплюнул.

— Гадость какая, — с чувством выдала Джатта. Паола подумала почему-то, что подруга имеет в виду вовсе не самого повешенного. Сглотнула, подавляя подступившую к горлу тошноту: вид чуть покачивающихся почерневших босых ног был отвратителен.

В ворота Гильдии Паола вошла с облегчением: молчание столичных улиц угнетало. Но и здесь было слишком тихо, двор пустовал, а караулящий ворота ученик глядел почему-то зло и на вопрос, где Ольрик, молча махнул рукой в сторону башни.

— Вот что, девушки, — Джер поправил сбившийся шарф, — идите ешьте, мойтесь, что вам там еще с дороги надо, а я с вашим Ольриком сам поговорю.

— Все равно нас позовет, — возразила Джатта.

— Ну позовет, так придете. — Мелькнул краешек черного плаща, и ассасин исчез.

Джатта вздохнула:

— И правда, пойдем хоть помоемся.

Они успели и помыться, и поесть, и даже расспросить младших девчонок. Те, правда, мало знали, все больше слухи да сплетни, но ведь и из слухов можно понять многое. Говорили, что император заперся у себя и никого не хочет видеть, что делами заправляют частью маги и жрецы, частью — приближенные дворяне, а войска болтаются где-то посередине, слушая то одних, то других. Что алчные до наживы лавочники зарывают зерно в ямы, опасаясь изъятия в пользу армии, и скоро начнется голод. Что мужикам-беженцам, отправленным укреплять городки близ столицы, за работу платят похлебкой и хлебом из отрубей, а недовольных вешают без долгих разговоров.

Короче, слухи были нерадостны.

Ольрик тоже глядел хмуро. Он все-таки позвал их, долго выспрашивал, обронил мельком:

— Твой жезл все равно уберут, конечно, скоро. Гномы не склонны делиться. Торгаши они и есть торгаши.

Джатта придвинулась ближе, взяла Паолу за руку. А та думала: ну и зачем все было? Ради чего погиб Гидеон? Ольрик понял, добавил:

— Лучше чем ничего, девочка. Нам каждая кроха нужна. Сейчас две войны. Вторая — за ресурсы, и в ней союзников нет. Только враги.

Паола промолчала. Все это было горько и тягостно, забыть бы, да не получится.

Остаток дня она проспала.

Наутро снова вызвал Ольрик. У мага сидел тот самый долговязый вор. Паола запнулась, входя, вздрогнула. Зачесался бок — там, куда пришелся воровской нож.

— Что, крылатая, думала, меня вздернули давно?

— Удивляюсь, что нет.

Долговязый глумливо ухмыльнулся:

— А без ворья честным людям никуда, вот и удивляйся.

— Цыц! — рявкнул маг. — Ты! Повтори ей, что мне рассказывал. Коротко, самое важное.

Вор примиряюще поднял руки. Ткнул пальцем в карту на столе мага:

— Здесь. Ничейный рудник. Золотишко. Там варвары рядом, таскают на цацки, но помалу. Дикари, цены не знают. Дорога спокойная, в самый раз для девочки.

Паола на шпильку внимания не обратила. Склонилась над картой, запоминая путь. Спросила:

— Ориентиры есть?

Долговязый ухмыльнулся:

— Издали видать. Торчит там скала посреди степи, как…

Ольрик шваркнул ладонью по столу:

— Без глума!

— Ой, ну ладно! Торчит. Так вот под скалой и…

— Ясно, — кивнула Паола. — Еще что-нибудь?

— Там овраги, на засаду нарваться как два пальца…

Ольрик снова грохнул по столу.

— Все! Проваливай, свободен пока.

Вор ухмыльнулся. Выходя, нарочито задел Паолу плечом. Та дождалась, пока закроется дверь. Спросила:

— Ему верить можно?

— За страх работает, — ответил маг. — Свою шкуру поганую выкупает.

— Я бы не верила.

— Проверишь. — Ольрик уставился на Паолу колючим взглядом.

Девушка пожала плечами:

— Когда идти?

— Завтра. Отдохни еще день.

— Могу и сегодня. Я выспалась уже.

— Отдыхай, — буркнул маг. — Еще найти, кого с тобой послать. Иди.

Во дворе ждала Джатта.

— Уходишь?

— Завтра.

— Мы с Джером уже. Ну, удачи!

Обнялись молча. Громких слов говорить не хотелось.

Миссия 3

ГОРЬКАЯ ПОЛЫНЬ

Не раз и не два Паола гадала, как сложился бы и чем бы закончился этот поход, будь у нее другой спутник. Не вызывающий одним лишь видом тянущей боли в сердце. Не пугающий пустотой в когда-то веселых глазах. Не отводящий взгляд в тщетных попытках скрыть неприязнь. Хотела бы она спросить Ольрика, почему из всех рыцарей сопровождать ее послали именно Фабиана! А впрочем, что теперь толку спрашивать…

Ни Паола, ни Фабиан не отказались сразу. А потом, когда поняли, насколько каждому из них тягостно присутствие другого, было поздно. Коней в атаке не меняют.

Поэтому оба делали то единственное, что могли: старались свести общение к необходимой малости. «Обед готов», «Спи, я подежурю», «Проедем сегодня еще немного»…

Лишь однажды Фабиан нарушил сложившийся порядок. Спросил хмуро и зло, глядя мимо Паолы в густой вечерний сумрак:

— Если бы он позвал тебя замуж, ты бы пошла?

— Он не звал, — ответила Паола. Слишком резко ответила и тут же отвернулась, кусая губы. Накатила обида. Глупо обижаться на мертвого. Глупо и бесполезно, и только сердце рвет, но, боже Всевышний, что делать, если болит — до сих пор? За то, что не звал, что с братом, похоже, говорил о любви к ней, а с ней самой — нет. За то, что решал судьбу обоих, не считая нужным хоть слово ей сказать. Будто она была бестолковым грузом!

За то, что погиб.

А был бы жив…

Был бы жив, поняла вдруг Паола, позови ее и правда замуж — после всего, что было с ними у гномов… Нет. Не пошла бы. Никогда.

Фабиан подбросил в костер сухих веток, буркнул, дернув подбородком в сторону разворошенной ими копенки сена:

— Иди спать.

Ей показалось, он ждал чего-то. Может, еще ответа, признания. Или просто каких-то слов о Гидеоне. Она ушла молча. Завернулась в одеяло и долго лежала, глядя в ночь, слушая треск костра, негромкое фырканье стреноженного коня, звон комаров, далекий брех деревенских псов…

Что толку? Он мертв.

Это была их последняя ночь в безопасных, не затронутых войной местах. Наутро дорога свернула к холмам. Здесь приходилось глядеть в оба: с одной стороны слишком близко лежали гномьи земли, с другой — дикая степь. И безмолвное напряжение, что так долго копилось между рыцарем и молодой жезлоносицей, все чаще стало искрить предгрозовыми разрядами. Паоле не нравилось, как бездумно и отчаянно Фабиан пришпоривает коня, завидев впереди подходящее место для засады. Как меняется его настроение: от злости к рассеянности, нет — потерянности. Как он замирает над миской, уронив ложку в недоеденную кашу, и сидит, глядя в одну точку, беззвучно шевеля губами. От прежнего Фабиана осталось так мало… почти ничего.

Но хуже всего было то, что Паола, глядя на эту тень, не могла не вспоминать Гидеона. Веселого, заботливого, учившего ее разжигать костер из сырых веток, вышучивавшего ее страх перед ночным лесом. Обнимающего после первого серьезного боя — молодая розовая кожа в обугленных прорехах рукавов, неровные пятна ожогов на лице, кривая улыбка и мелкий бисер сукровицы… Расслабленно закидывающего руки за голову на гномьем корабле: «А я воды боюсь». Твердящего: «Верь, Паола».

Его последнюю улыбку…

И все же Паола держала себя в руках. Повторяла: должен же хоть кто-то сохранять ясный ум. Терпела внезапные приступы резкости, накрывавшие рыцаря в самое, по ее мнению, неподходящее время. Не лезла с заботой: слишком быстро поняла, что от ее сочувствия Фабиан только мрачней делается. Сорвалась внезапно. Им пришлось пересекать спустившийся в долину меж двух холмов снежный язык. Рыцарь спешился, повел коня в поводу, буркнув: «Еще ноги переломает, бес его знает, что тут под снегом». Жеребец фыркал, прядал ушами и рвался вперед, к траве на склоне холма.

День выдался солнечным, белизна снега резала глаза. Паолу трясло, ей чудился далекий вой метели и треск льда. Хруст. Крик. Ее крик — но тогда она не поняла, никогда не думала, что…

— Как забавно снег хрустит, — пробормотал Фабиан. Кажется, он еще что-то говорил, но Паола вдруг развернулась и вмазала рыцарю по физиономии. Замерла на миг, глядя в ошалелые глаза, придушенно всхлипнула и полетела прочь, к холму, и дальше, туда, откуда не будет видно проклятой снежной белизны, в заросшую серебряной полынью степь…

У Фабиана хватило ума не спрашивать, что на нее нашло, и не выговаривать, насколько рискованно отрываться друг от друга. Вот только после того случая он замкнулся еще больше и старался даже не глядеть на жезлоносицу лишний раз. А у Паолы появилось навязчивое желание спросить прямо, не ее ли рыцарь винит в гибели брата.

Не спросила.

Понимала — если и так, все равно вслух не упрекнет. Ему ли не знать, война не спрашивает, кому жить.

А потом стало поздно.

Их засекли почти у самого рудника. Скальный выступ торчал посреди ровной степи, как чучело в огороде, — издали видать. И Паолу уже тянуло туда, ощутимо, как мотылька на свет. Сейчас она не промахнулась бы мимо цели даже без того описания, которым снабдил долговязый вор. Скоро… совсем скоро — все…

Хриплый боевой клич обрушился на степь, невесть откуда возникли среди высокой травы полуголые мускулистые воины в шкурах, прянул, загарцевал Фабианов жеребец, рыцарь выругался сквозь зубы, привстал на стременах. Прищурился, оглядываясь. Потянул из ножен меч. Бросил Паоле резкое, как плевок:

— Ты — к руднику. Пусть не вернемся, жезл должен стоять.

Паола не стала спорить. Но и удачи Фабиану не пожелала. Незачем желать удачи тому, кто ищет смерти.

Она летела к цели, а позади орали степняки, дико ржал Фабианов жеребец и злая сталь то свистела, то чавкала, рассекая воздух — и плоть. Паола удивилась мельком, что слышит, и тут же забыла. Подумала: Фабиан погибнет, потому что без Гидеона он и так не живет, а она — потому что увязла в прошлой боли, как муха в смоле. И еще — что Гидеон отослал ее прочь, и Фабиан — тоже, но один хотел спасти, а другому было все равно. И оба, оба, оба были правы! Империи нужны жезлоносицы, потому что без них не будет ни золота, ни магии. Потому что это их дело, их долг — добывать Империи золото и магию. А спасаться — после. Если дело сделано. Ради следующей миссии, ради золота и магии для Империи.

Наверное, она должна была что-то чувствовать. Что-то… особенное. Но, когда перед глазами тускло сверкнуло золото, Паола всего лишь сосредоточилась привычно и бездумно, призывая силу, кивнула проблеску синего и золотого, несколько мгновений смотрела, как пробивается меж сизой степной травы сочная зелень, — и, развернувшись, помчалась обратно. К Фабиану. Будь проклято все золото мира, ее место там. Он погибнет, все равно погибнет, раз хочет этого, но, может быть, не сегодня. Если она успеет…

Не успела.

Увидела только, как рухнул под рыцарем конь, подминая дикаря. Взлетел над свалкой меч Фабиана — раз, другой… Взгляд Паолы нашел черноволосый затылок рыцаря, зацепился за искаженное яростью лицо в татуировках, широкое лезвие топора, мускулистые руки в крови…

Наверное, безумие заразно: Паола врезалась в схватку, как будто могла что-то сделать, будто руки ее не были пусты, а магия позволяла не только лечить, но и убивать. Заплясали перед глазами перекошенный в крике рот степняка, сжатые губы Фабиана, кровь, взблески стали… Ударило в бок острым, дернуло к земле, полоснула до самого сердца слепящая боль — и бой кончился.

…Темнота была рваной и алой. Ее разбивали крики, голоса, чьи-то руки, боль, тряска, дурнотная слабость и снова боль. Иногда в голове прояснялось, мелькало удивление: почему жива? Но тут же снова наплывало беспамятство, и вновь оставались лишь ощущения — тряска, боль, алые вспышки под веками, тяжелый стук в висках… пока беспамятство наконец не победило.

Первой вернулась боль. Паола дернулась, когда чьи-то жесткие пальцы ухватили не то за ребро, не то вовсе за кишки. Заорала бы, но сил хватило только пискнуть. Полыхнуло перед глазами алым, плеснуло огнем в боку. Паола услышала собственное дыхание, хриплое и рваное; память дернуло нехорошим, тревожным, но чем, понять не успела — чужой голос пробубнил в ухо что-то непонятное, и навалился сон.

Снилась метель. Выламывала крылья из плеч, обвивала ноги, тянула на землю, под чужую сталь, в круговерть оскаленных лиц и морд. Плевала в лицо кровавыми осколками. Забивала рот снежным кляпом, стискивала горло ледяной удавкой. Паола металась, силясь открыть глаза, грубые пальцы стискивали плечи, чужие голоса то слышались у самого уха, то пропадали за воем, плачем и смехом проклятой метели.

Там, за метелью, ждал Гидеон. «Я приду», — шептала Паола. «Не придешь», — спорил чужой голос. А Гидеон молчал. Всегда он молчал!

— Пей! — Ее трясли за плечи, приподнимали. Выдирали из метели и голосов. Паола глотнула горького, закашлялась — бок прошила тупая боль — и открыла глаза.

Мягкий сумрак, запах трав и терпкого дыма. Чашка под носом, красноватый глиняный бок сжимают тонкие пальцы.

— Еще пей.

Голос молодой, резкий, звонкий. Лица не разглядеть — метельный туман заволакивает глаза. Остается выпить и снова заснуть. На этот раз — без метели, голосов и Гидеона.

В следующий раз Паолу разбудили поздним утром — судя по широкой полосе солнечных лучей, косо пересекавшей ее постель. Снова сунули чашку под нос и велели пить. Теперь Паола смогла приподняться и проглотить горький отвар залпом. Вгляделась в сидящую возле нее дикарку. Подумала: нет, ночью была другая. Та казалась молодой, а эта дряхлая старуха. Глубокие морщины иссекли лицо, глаза запали, щеки ввалились, только и есть красоты, что острый нос клювом торчит. И руки темные, жилистые, обтянутые по-стариковски сухой кожей, словно лежалым пергаментом.

Старуха заглянула в опустевшую чашку, кивнула. Откинула укрывавшее девушку меховое одеяло. Паола приподнялась на локтях: взглянуть.

— Лежи, — старуха толкнула в грудь, — не смотри.

Жесткие пальцы мяли бок. Хватка у бабки не стариковская! Паола нашарила края постели, вцепилась до боли под ногтями. Отметила краем сознания: войлок, толстый и мягкий. В этот миг в боку полоснуло вовсе нестерпимо. Паола дернулась, чьи-то руки прижали ее плечи к войлоку — мертво, не двинуться.

— Тихо, — зашептал в ухо горячий голос, — терпи, не шевелись.

Снова, как ночью, показалось — кишки тянут наружу. В глазах потемнело, все кости словно разом размякли в кисель. Паола всхлипнула.

— Терпи, — шептали в ухо, — промыть надо.

Старухины пальцы вспыхнули вдруг огненными клещами, и Паола потеряла сознание.

Зато следующее пробуждение оказалось спокойным. Боль притихла, сменившись слабостью, но ведь слабость не мешает оглядеться вокруг. Взгляд Паолы скользнул по серому войлочному полу, узорам на стене — закорючки-человечки, непонятные завитки и черточки, а вон, кажется, солнце и луна… Паола попыталась привстать, рассмотреть поближе, но голова закружилась, прошиб пот, и девушка оставила попытки двигаться.

— Очнулась? — Перед лицом Паолы вновь очутилась все та же глиняная кружка. — Пей. Ты меня понимаешь? Говорить можешь?

Молодая, отметила Паола. Верно, та, что ночью была. Дикарка. В мужских штанах, на плечи накинута шкура белого волка — роскошная, надо признать, шкура. Грудь едва прикрыта, стыдобища. Волосы перехватывает кожаный ремешок… а волосы тоже роскошные, позавидовать можно… на шее сверкает алым неограненный камень, амулеты в волосах, на запястьях, позвякивают при каждом движении…

Допив, Паола кивнула. Прошептала:

— Понимаю.

Удивилась запоздало, подумав: дикари, а на обычном человеческом языке говорят. Только произносят немного иначе, ну так поставь рядом столичного мага и крестьянина с окраины Империи, то же самое будет.

— Ты лекарка?

Дикарка мотнула головой:

— Не, лекарка — бабка Тина. Она тебя лечила. Она говорит, ты сильная, другой бы помер от таких ран. А я шаманка. С духами говорю.

— С какими духами?

— С мертвыми. — Шаманка ответила так, будто это и ребенку должно быть ясно. Добавила, подумав: — Еще с землей могу.

Кажется, она бы еще что-то сказала, но тут появилась старуха. Бабка Тина, повторила про себя Паола. Буркнула:

— Девки-балаболки. Скажи ей, пусть спит.

Шаманка ойкнула, кивнула. Сказала торопливо:

— Тебе спать надо. Ты не бойся, я покараулю. Спи.

Паола послушно закрыла глаза. Короткий разговор и правда утомил ее. В голове поплыло, замутилось… только бы не метель снова, успела подумать Паола и заснула.

Разбудили голоса. Два женских и мужской, злой и резкий. Говорили вроде бы не рядом с ней — громко, а слов не разобрать, — и Паола рискнула взглянуть сквозь ресницы.

Комната, или как там оно называется у дикарей, была пуста. Похоже, шаманка, бабка-лекарка и незнакомый мужчина стояли у выхода, за приоткрытой дверью. Или за стенкой. Чтобы понять точнее, нужно было сесть и оглянуться, а на такой подвиг Паола пока что не чувствовала себя способной.

А ведь я в плену, подумала Паола. Бог весть еще, для чего лечили. Прислушалась к ощущениям и едва не застонала в голос: с такой слабостью разве что сделаешь! Суметь бы встать, махнуть себе на исцеление. А еще получится ли махнуть — теперь, когда боль в боку поутихла, стала заметна другая, в основании крыла. Похоже, вывихнуто.

Попросить шаманку вправить. Вроде девушка как девушка, не злая. Согласится.

Голоса стали громче, теперь Паола разбирала слова.

— …есть ли зло в этом существе.

Мужчина.

— Она не существо, — а это шаманка, — она такой же человек, как мы. Зла в ней нет.

Та-ак… похоже, разговор как раз о ней, о Паоле.

— Хорошо. Она умрет?

Интересный вопрос.

— Выживет, — буркнула старуха, — сильная.

— Хорошо, — снова повторил мужчина. — Сильные девушки…

Дальше Паола не разобрала. Что ж, ясно одно: пока что ее намерены лечить. К добру ли, вопрос второй.

Голоса отдалились и стихли. Вошла шаманка, присела рядом с Паолой, спросила:

— Пить хочешь?

— Нет. Значит, меня не убьют?

— Зачем убивать девушку. — Белые зубы сверкнули в усмешке, больше похожей на оскал. — Будешь с нами жить.

— Не буду, — тихо сказала Паола. — Я вернуться должна.

— Забудь, — отрезала шаманка. — Ты теперь наша.

Не вправит крыло, подумала Паола. Побоится, что сбегу. А шаманка добавила:

— Ты красивая, это хорошо. У нас девушек мало, а (следующее слово Паола не поняла) не хотят своих продавать. У них у самих невест не хватает.

О нет, мысленно застонала Паола, только не это! Вот уж вляпалась так вляпалась.

У нее хватило ума удержать рванувшееся на язык «первой брачной ночи со мной ваш жених точно не переживет». Но шаманка, похоже, по глазам прочла. Сказала, снова усмехнувшись:

— Ты не бойся. У нас силой не берут, сама выберешь, кто понравится.

— А если никто?

— Глупая, — рассмеялась шаманка, — как это «никто»? Так не бывает.

А вот и поглядим, подумала Паола, как не бывает. Ишь, разбежались — замуж выдавать. Имперскую жезлоносицу. За дикаря. По большой любви, не иначе.

Шаманка хотела, похоже, еще что-то сказать, но тут снова приблизились голоса, возбужденные, спорящие: все тот же мужчина и бабка-лекарка. Широкая полоса света упала на пол, тяжелые шаги заставили вздрогнуть.

— Сай, выйди.

Шаманка вскочила.

— Ты не должен ее трогать!

— Я знаю, что должен, что нет. Выйди.

— Смотри, я предупредила. — Шаманка развернулась, взметнулись косы и кожаные ремешки, звякнули амулеты…

Паола глядела снизу вверх на мужчину, остановившегося перед ее постелью, и в животе рос, ворочаясь, ледяной ком ужаса и отвращения. Вот за такого ее хотят заставить выйти замуж? Надеются, что вот такое — ей понравится?!

Меховые сапоги, полуголые мускулистые ноги, какая-то нелепая не то юбка, не то повязка вокруг бедер — полосы меха, куски разрисованной кожи… грудь, руки и лицо исписаны черно-красными загогулинами, густо, кожи не видать. И не разберешь, что это такое на тебя смотрит, улыбается или скалится. Страх Господень!

Дикарь припал на колено с ней рядом, изуродованное шрамами и вколотым в кожу рисунком лицо оказалось совсем близко. Девушка судорожно вцепилась в одеяло.

— Ты останешься с нами. — Голос резкий, властный, говорит медленно, будто сомневаясь, поймет ли она. — Тебя захватили в бою, это честно. Нашим воинам нужны жены. Понимаешь?

— Нет, — вырвалось у Паолы, — ни за что!

— Ты наша.

— Никогда.

Умней было бы промолчать. Но откуда-то Паола знала: молчать нельзя. Промолчав, она согласится. И ее согласие будет иметь силу… высшую силу. Перед Небом, перед Всевышним, перед богами этого народа. Нет уж. Она слишком слаба сейчас, чтобы сопротивляться, но права на свободу терять не согласна.

Дикарь наклонился еще ближе, грубые пальцы стиснули плечо:

— Не трожь! — взвизгнула Паола.

— Ты, — прошипел он, — наша.

Рывком перевернул на живот — одеяло отлетело в сторону, раненый бок резануло и задергало. Тяжелое мужское колено уперлось в поясницу, широкая ладонь легла на шею и затылок, прижав лицо к войлоку подстилки. Паола забилась, чужая рука сдавила сильнее, перекрывая воздух. Замелькали перед глазами огненные мошки. А потом — от плеч к лопаткам, под крыльями, полоснула боль. Отдалась в сердце, рванула душу ужасом. Паола взвыла, невесть из каких сил выворачиваясь прочь, и тут что-то лопнуло внутри, взорвалось под веками сине-золотыми осколками, и наступила темнота.

— Ты наша, — повторил дикарь.

Силы ушли, как будто все кости разом вынули. Нет, не кости — душу. Она больше не чувствовала своего дара. Не чувствовала крыльев.

— Ты! — орал кто-то над головой. — Что ты наделал, зачем! Ты все испортил! Я же тебе говорила, не трогай, нельзя!

Чьи-то быстрые пальцы щупали спину, чем-то мазали и кололи, но, Боже, если бы все отрезанное можно было пришить обратно…

Паола лежала, обмякнув, уткнувшись лицом в мокрый войлок, и думала: больше незачем жить.

С того страшного дня время замерло для Паолы. Ей не становилось ни лучше, ни хуже. По ночам девушка бредила, металась в лихорадочном жару, ее то душила метель, то жгло адское пламя, то стискивала тьма подгорных пещер. Иногда чудился Гидеон. Молчал. Паола плакала, просила — скажи хоть что-нибудь. Хотя бы как ты там, по ту сторону. Наверное, лучше, чем я здесь. Возьми к себе, пожалей.

— Прекрати, — ругался чужой, но смутно знакомый голос. — Вот уж глупая, жить она не хочет.

Что с меня толку теперь, объясняла Паола. Без крыльев, без силы. Меня нет больше. Но Гидеона уносила метель, а сердитый чужой голос приказывал: проснись, пей, перевернись, спи… Паола слушалась. Ей было все равно.

Днем становилось легче. Немного. Днем не было ни метели, ни огня, только солнце и запах степной травы. Днем говорить с Гидеоном не давали бабка-лекарка и девушка-шаманка. Бабка ворочала ее с боку на бок, копошилась в ране, давила, промывала, мазала. Бурчала себе под нос, ругая всех подряд: свою дуру-девку и пришлую, недоумка-вождя, сообразившего удерживать крылатую, подрезав крылья, как будто, тьфу, птицу безмозглую. И еще каких-то, о ком Паола не понимала, но тоже или дур, или недоумков, или конченых болванов. Иногда шаманка включалась в бабкин бубнеж, начинала огрызаться или спорить, а иной раз поддакивала, сердито или насмешливо. Пожалуй, это казалось бы Паоле забавным, не будь ей так плохо.

Но уж точно лучше, чем ночные голоса.

— Ты, — спрашивала шаманка, подсаживаясь к Паоле, — долго валяться будешь? Почему вставать не хочешь?

Паола не отвечала.

— Оставь дуру, — ядовито советовала бабка, — хочет себя живьем хоронить, пусть.

Паола молчала и на это.

Как-то раз зашел вождь. Присел у постели Паолы, повернул ее лицо к свету, вгляделся. Паола не испугалась. Самое страшное, что мог, он с ней уже сделал.

— Чего пришел, — буркнула бабка, — не нужен ты тут. Натворил уже, тьфу.

— Ты лечи, — отмахнулся вождь, — а мне не указывай.

— Сам лечи, — вспылила вдруг лекарка. — Тебе руки-ноги переломать, чтоб ни на войну, ни на охоту, ни в железки свои играть не мог, тоже помереть захочешь. «Не указывай»! Тьфу! Проваливай, духу твоего чтоб здесь не было. «Не трону»! Тебя бы так не тронуть!

— Умолкни. — Дикарь встал, повернулся к бабке. Паола равнодушно скользнула взглядом по голой спине и вздрогнула, вдруг подумав: был бы нож, всадила бы под лопатку, а дальше — плевать.

— Да с тобой говорить, только зря воздух сотрясать.

— Твое дело лечить, а в мои дела не лезь.

И вышел.

Паола незаметно перевела дух. Внезапное желание убить напугало ее. Крылатые девы не проливают крови, их дар — нести жизнь, а не отнимать. Им оружия и касаться не положено. Неужели бескрылость так меняет? Паола села, потянулась рукой за спину. Погладила кончиками пальцев бессильно обвисшее крыло. Спросила себя: но если не считать дар, ведь я все та же, разве нет?

— Ты села! Сама! — Шаманка радостно хлопнула в ладоши. — А встать хочешь?

Паола оглянулась: ей хотелось рассмотреть ту часть комнаты, которую она не может видеть, пока лежит. Оказалось, рассматривать особо и нечего: войлочный пол, откинутая кожаная занавеска, а за ней — серебристая трава. Степь…

«Комната», усмехнулась Паола. «Палатка» будет верней.

Бабка сунула в руки кружку:

— Выпей, пока сидишь.

— Бабушка, — Паола все водила и водила пальцами по крылу, тщетно пытаясь нащупать в себе хоть искорку целительной силы, — бабушка, это теперь все? Навсегда? Что он сделал?

— Не знаю, — буркнула бабка, — крылатых не лечила. Пей.

Из кружки вкусно пахло мясным отваром. Паола сглотнула. Руки задрожали. Швырнуть бы об стену, да стена красивая, жалко.

Шаманка, вздохнув, села рядом. Сказала:

— Тебе не станет лучше, если умрешь. Я говорю с духами, я знаю.

Всплыло в памяти давнее, недоговоренное.

— Да, — кивнула Паола, — я помню, ты говорила. С мертвыми. Тебя зовут Сай, да?

— Сай, — шаманка улыбнулась, сверкнув белыми зубами. — А ты?..

— Паола.

— Пей, — прикрикнула бабка, — стынет. Балаболки.

От мясного скрутило в животе. Паола потерла раненый бок.

— Ложись, — велела бабка, — спи. А ты ее вставать не дергай, успеет. Некуда торопиться. Не замуж.

Паола нервно хмыкнула, и бабка понимающе усмехнулась. Сай поерзала, устраиваясь поудобней на краю постели Паолы. Спросила:

— Ты про мертвых не поняла, да? Знаешь, почему я с тобой ночами сижу?

Кольнуло неясной тревогой.

— Почему?

— Вокруг тебя много мертвых, а ты видишь только одного. Когда спишь, то его зовешь, то к нему рвешься. Любила его, да?

— Нет! Не знаю…

Ох, Гидеон…

— Плачешь, — заметила Сай. — Любила.

— Нет. — Паола вытерла глаза краем одеяла. — Наверное, могла бы. Одно время думала, что люблю, а потом…

— Так бывает. Он зовет тебя?

— Нет. Он молчит. Просто молчит.

— Почему тогда к нему хочешь? Ты не любишь, он не зовет. Не понимаю.

Паола замолчала, вслушиваясь в себя. Покачала головой. Нет, она не знала ответа. Только ворочалась внутри глухая, привычная боль: его нет, я жива, а он мертв. Сай задумчиво подергала вплетенный в косу ремешок.

— Мужчины иногда гибнут, ты не знала?

Паола горько рассмеялась. Снова подступили слезы.

— А кто другие? — спросила торопливо, лишь бы отвлечься. — Ты сказала, много мертвых.

Шаманка покачала головой:

— Нет. Тебе сейчас нужно спать, а не плакать. Выпей. — Взяла у бабки кружку с горьким отваром, сунула Паоле.

— Гадость, — пробормотала Паола. — Сейчас бы флакон эликсира и как новенькая. Эх… — Выпила залпом, натянула одеяло повыше. Пробормотала, уже засыпая: — Что ж мне так не везет…

Паола давно уже забыла, как это — болеть долго. С тех самых пор, как попала в школу при Гильдии. Там на заболевшего ученика набегало столько желающих попрактиковаться в целительных чарах — не поваляешься. А здесь не было ни целителей, ни эликсиров, и собственная сила Паолы тоже стала недоступна. Оставались бабка-лекарка и девушка-шаманка, а много ли они могли?

Жизнь возвращалась к Паоле медленно, неохотно. Ушла из снов метель, прекратились выматывающие ночные лихорадки, все сильнее тянуло встать и выйти под солнце, на воздух. Провести ладонью по сизой степной траве. Оглядеться. Решить, как жить дальше.

Но вставала Паола пока с трудом, опираясь на Сай и едва передвигая ноги. Чувствовать себя настолько слабой было отвратительно. Большую часть дня Паола сидела на постели, завернувшись в одеяло до самого носа. За войлочной стеной варварской палатки — Паола так и не запомнила, как называют это жилище сами степняки, — гулял, пригибая траву, холодный ветер, ржали вдалеке кони, тявкали степные лисички-мусорщики. Очаг тоже был там, готовили на улице, это казалось Паоле несусветной глупостью, но, в конце концов, и в Империи что ни город, то свой обычай, а уж о других народах и вовсе что за разговор… И потом, какой огонь, какой очаг, когда пол да стены тряпочные! Жаровенку и ту не ради тепла ставят, а для целебного дыма. Видно, горячая кровь у этих степняков.

Паола исхудала за время болезни, стала сильно мерзнуть. Ее платье, изорванное и окровавленное, лекарка сожгла, а Сай принесла взамен рубаху, меховую накидку, теплые штаны и сапоги. Паола стеснялась мужской одежды, но ходить полуголой, как Сай, отказывалась наотрез. Впрочем, сама Сай штанов тоже не чуралась. Говорила, смеясь:

— Надо знать, когда показывать ноги, а когда прятать.

Бабка, если слышала, добавляла ядовито:

— Скажи лучше, «перед кем».

— Скажу, — легко соглашалась Сай, — когда будет, перед кем.

Жизнь становища варваров долетала в жилище лекарки смутными отголосками. То детским визгом и ржанием коней, то смехом парней и песнями девушек, а то и лязгом оружия. Лекарка и шаманка жили на отшибе, к ним не заглядывали без особой нужды. И заглядывая, опасались. Кланялись, входя: «Помоги, бабушка Тин-лу, посоветуй, мудрая Сай». Оставляли подношение — пушистую лисью шкуру, круг сыра, добрый шмат мяса. Получив то, зачем пришли, торопились прочь.

Самых частых просителей Паола выучила довольно быстро. Вождь, еще два-три воина, старики на Паолу не глядели. Щуплый мальчишка лет шести-семи приходил за мазью для матери. Таращился на крылатую деву, совсем как деревенская мелкота там, дома. Две девушки, подружки Сай, тоже косились с любопытством, но в нем Паоле чудилась ревность. Думают, женихов отбивать стану, бурчала Паола. Ну и дуры. Нужны мне больно их женихи.

А вот к кому приходили, иной раз и понять не могла. Об удаче на охоте просили шаманку, но бабка Тин-лу могла поглядеть в небо, буркнуть: «Не ходите нынче», — и ее слушались. Целебные снадобья готовила бабка, но без помощи Сай лечение считалось непрочным. В общем, похоже было на то, что одна без другой шаманка и лекарка в глазах племени стоили даже не вполовину — вдесятеро меньше.

Иногда наведывался парень с тяжелым боевым луком имперской работы. Все варвары казались Паоле на одно лицо, различаясь лишь прическами и татуировками, но этот был приметным, как раз из-за лука и еще — собранной в хвост гривы рыжеватых волос. Окликал Сай снаружи, та выходила — когда ненадолго, когда на целый день. Возвращалась довольная.

— Твой? — спросила как-то Паола.

— Друг, — ответила Сай. — Просто друг, не как мужчина. Так что если полюбится…

— Иди ты! — отмахнулась Паола. — Придумала, «полюбится»!

Шаманка только рассмеялась в ответ. Она вообще часто смеялась, и ее смех Паоле нравился. И сама Сай тоже нравилась.

— А откуда у него такой лук? Такие у нас делают.

— Глупость спрашиваешь! Сама ж сказала, у вас делают, так откуда?

Странно, подумала Паола, вроде бы о набегах варваров лет сто как не слышно, значит, захватить не мог. А торговать оружием с чужаками в Империи запрещено, и следят за этим всерьез. Паола в приграничном гарнизоне родилась, ей ли не знать. За утерю и за продажу оружия наказание одно — виселица.

— Хочешь, — зло усмехнулась Сай, — спроси сама, как случай будет. Меня там не было.

Паола поежилась: о чем тут спрашивать. Остается одно: что варвары убили какого-нибудь забредшего в степь торговца с охраной вместе. Подвиг, достойный дикарей. Впрочем, все знают: степняки живут разбоем…

Гидеон больше не снился, но из мыслей не уходил. Однажды Паола решилась напомнить шаманке разговор о нем.

— Я боялась, ты уйдешь тогда, — кивнула Сай. — Он тебя не тянул, ты сама за жизнь не держалась.

— Он снился.

— Это были твои сны, не его. Он ведь и сейчас рядом, и ничего.

— Рядом?

— А, я не рассказала тебе. — Сай привычно устроилась на краю постели, поджала ноги. — Твой народ не говорит с мертвыми?

Паола мотнула головой.

— Ты еще спросила тогда, кто другие, — припомнила Сай. — Твои другие мертвые, кроме него. Рассказать?

По коже прошел тревожный озноб. Паола плотней запахнула одеяло:

— Расскажи.

— Их шестеро у тебя.

— Что?! — Паола перепуганно дернулась. — Сколько?!

— Чего ты испугалась? Среди них нет злых или обиженных. Ты добрая, — Сай улыбнулась, — я сразу поняла, по мертвым такое лучше всего видно.

— Я не понимаю, — прошептала Паола, — совсем ничего уже не понимаю.

Сай задумчиво подергала вплетенный в косу ремешок — точно тем движением, поняла вдруг Паола, как Хетта дергала прядку волос, когда была чем-то растеряна или озадачена.

— Твои мертвые, — медленно подбирая слова, начала объяснять Сай, — не те, кого ты любила. Когда умирает тот, кого любишь, это твоя боль, не его. Ты можешь уйти за ним, если слишком больно. Но не можешь привязать его к себе.

— Привязать? Мертвого?

Шаманка усмехнулась невесело:

— Я расскажу тебе потом, как бывает. Пока о своих слушай.

Паола кивнула.

— Твоим мертвым становится тот, кто любил тебя. Или не любил. Или… — запнулась, подбирая слово, — еще что-то. Любое чувство, главное — сильное. Сильнее смерти. Тот, кто тебя любил, будет защищать. Кто ненавидел — вредить. Понимаешь?

— Не очень, — призналась Паола. — То есть… Я понимаю, просто представить не могу. Всегда думала, что мертвые просто уходят.

— Некоторые уходят. Нет, все уходят — когда-то. Когда ты умрешь, твои мертвые уйдут. А ты можешь остаться. С кем-то, кого любила или ненавидела.

— Охранять или вредить? — Паола поежилась. — Как-то это все… странно.

— Тебя охраняют. — Сай обвела жилище рассеянным взглядом. — Ты не видишь, давай я расскажу. Может, узнаешь их, лучше поймешь.

Паола вцепилась в одеяло и придвинулась ближе к Сай.

Взгляд шаманки остановился в одной точке, став странно пустым: вроде на Паолу смотрит, а мимо. Голос упал до чуть слышного шепота.

— Рядом с тобой держатся двое. Они похожи, как братья, одно лицо, только внутри разные. Такие… — Сай сделала неопределенный жест, словно очерчивая Гидеонову лохматую шевелюру.

— Я поняла, — всхлипнула Паола, — я знаю.

— Один любит. Сильно любит, очень. Сильно бережет.

— Гидеон. — Слезы закапали на одеяло, Паола вытерла глаза, сердито шмыгнула носом.

— Он немножко рад, что ты не полюбила в ответ. Ему хватает знать, что могла бы. Он думает, тебе так легче.

— Дурак, — прошептала Паола — и вдруг, сама того не ожидая, сорвалась на крик: — Слышишь, дурак, дурак! Всегда сам решал, как мне лучше будет! Хоть бы раз спросил!

Сай нашла ее ладони, сжала:

— Не плачь. Он хотел как лучше, а теперь ничего не изменишь. С мужчинами часто так.

— Я и не хочу плакать, — буркнула Паола. — Оно само. Как вспомню, так и…

Сай покачала головой. Вздохнула.

— Глупая ты. Он мужчина, воин, он не умеет по-другому.

— Слушай, — вскинулась вдруг Паола, — как ты так точно знаешь? Ты говорить с ним можешь? Спросить можешь?

— Спросить не могу, моей силы не хватит. Не знаю, как тебе сказать, чтоб поняла. Просто я их вижу. Они не как живые, их видишь по-другому. Я вижу, что чувствуют, понимаешь?

— Жаль…

— Они могут что-то сказать, тогда я могу услышать. А могу и нет, как повезет. Но мертвые редко говорят.

— А они нас слышат?

— Не знаю. — Сай пожала плечами. — Дальше или хватит?

— Да, давай.

Шаманка помолчала, вглядываясь. По спине Паолы пробежал озноб: опустевший взгляд Сай тревожил ее. Даже предсказательницы не смотрят так, настолько в никуда.

— Второй не любит.

— Знаю.

— Его держит вина.

Что?! Фабиана?.. У Паолы даже слезы куда-то делись. Всевышний, какая вина?! За что?

— Он должен был уберечь тебя, а не уберег, так ему кажется. И еще, я думаю, ему стыдно. Он сильно горевал о брате, а ты напоминала.

Паола кивнула:

— Понимаю. Он мне тоже напоминал. Нам с ним не надо было соглашаться идти в этот поход, мне нужен был другой спутник. А мы… — Махнула рукой, подхватила сползшее одеяло. — Ладно, теперь уж чего. Он и себя не берег, смерти искал, я понимала, видела, а сделать ничего не смогла. Тоже виноватиться?

— Ты хочешь за других решать, что для них лучше?

Паола горько хмыкнула:

— Да, это ты хорошо сказала. После того, как я на Гидеона…

— А, поняла? Вот и думай теперь.

— Умная ты…

— Нет. — Сай тихо засмеялась. — Я не умная, я мудрая. Все шаманки мудрые, даже которые полные дуры.

— Ерунда какая-то получается. — Паола не выдержала, тоже рассмеялась.

— Так бывает, — кивнула Сай. — Я тебе после как-нибудь расскажу. Если захочешь. А, еще одно. Этот, второй, уходит иногда. К кому-то еще. И там он злой.

Паола поежилась. Ей не хотелось знать, кого ненавидит Фабиан. Не ее, и хвала Всевышнему. Но вдруг подумалось: если все это правда, если мы живем, не зная, как наши мертвые помогают нам или мешают… а если из-за его ненависти кто-то погибнет, проиграет бой, не сумеет остановить врага?

— Скажи, Сай, а они… ну, мертвые… они понимают, что делают?

— Конечно! Почему ж нет.

Тогда, подумала Паола, Фабиан не станет вредить. Он же не хочет, чтобы Империя проиграла войну?

— Только, — добавила Сай, — вот ты, живая, всегда понимаешь, какое именно будущее создает твоя любовь или твоя ненависть? Какой твой шаг приведет к добру, а какой к беде?

Мне это уже говорили, вспомнила Паола. Что толку в предсказаниях, если мы слепы, выбирая путь. Пробормотала:

— Я просто не хочу думать о нем плохо.

— Так не думай.

— Знаешь, когда они оба были живы… они чудесные были, оба. Такие веселые. С ними было так хорошо. А потом… Знаешь, мне кажется иногда, что это все неправда. Не могли они погибнуть. Не должны были.

Сай ничего не ответила. Помолчала, прикрыв глаза. Потом вдруг сказала:

— Третья — как ты.

— Как — как я? — не поняла Паола.

— С крыльями. И добрая очень.

Кольнуло сердце:

— Хетта?..

— Она улетает и прилетает. У нее много тех, рядом с кем хочет быть. Всем помочь хочет. Боится за всех. Она рада, что смогла остаться и хоть так помогать.

Хетта…

— Она такая, — прошептала Паола. Стало грустно и немного стыдно: эта потеря уже почти стерлась из памяти. Слишком много всего пережили с тех пор…

Сай вдруг вскочила, сказала:

— Хватит о мертвых. Вставай.

— Зачем?

— Они хотят, чтобы ты жила, вот зачем! Пойдем жить, Паула.

— Паола.

Сай отмахнулась, вздернула Паолу на ноги, подставила плечо:

— Одета? Хорошо. Опирайся, пойдем.

Кожаная занавеска отлетела в сторону, в лицо Паоле ударил холодный, остро пахнущий полынью ветер.

— Гляди, солнце сегодня какое.

Паола послушно запрокинула голову. Взгляд утонул в синеве — яркой, даже ярче, чем дома. Вспомнилось вдруг: «Иногда нужно просто глядеть в небо».

Под крыльями резануло болью.

— Я никогда больше не взлечу, — сказала Паола. — Ни-ко-гда.

— Погляди на меня, — попросила вдруг Сай.

Паола обернулась к шаманке, вгляделась, словно впервые видит. Скуластое загорелое лицо, серо-зеленые глаза, чуть вздернутый нос, резкая линия губ… На голову накинута капюшоном клыкастая волчья морда, белая шкура едва прикрывает плечи, оставляя грудь полуголой. Темные косы перетянуты кожаными ремешками, золотые амулеты сверкают, костяные тускло белеют. На шее горит под солнцем алый камень. Такая чужая, но…

Вырвалось вдруг:

— Ты такая красивая!

— Ты тоже, — усмехнулась шаманка, — только худая очень. — Помолчала, добавила серьезно: — Я тоже никогда не взлечу. Ну и ничего.

На следующий день Паола спросила про Фабиана. Почему-то казалось важным узнать, как умер. Паола знала, он предпочел бы в бою — и уж ни в коем случае не пленником.

Сай пожала плечами. Предложила:

— У Таграна спроси, он там был. А я не знаю, нам с бабкой как тебя сгрузили, так и носа наружу не высовывала.

— Тагран это кто?

Шаманка усмехнулась:

— Придет, познакомлю. Вдруг все-таки полюбится.

— А, тот твой друг? Ладно, придет, спрошу. — Паола запнулась, от следующего вопроса на сердце заранее кошки скреблись. Но все-таки попросила: — Расскажи, кто еще трое.

Вместо ответа Сай швырнула в Паолу меховой накидкой:

— Вставай, пошли гулять. Тебе ходить надо.

И только когда прошли почти половину пути до становища, когда Паола, устав, села в траву отдышаться, вдруг спросила, став перед ней и, по своей привычке, дергая ремешок от косы:

— Почему ты боишься?

— Чего боюсь? — не поняла Паола.

— Ты просишь сказать, кто те трое, а сама боишься. Я ведь сказала, они не злые.

Это было — словно под дых ударили. У Паолы сами собой сжались кулаки. Неужели не ясно?!

— У нас война, — прошипела она. — Война, понимаешь ты, что это такое? Думаешь, мы с Фабианом сюда просто так пришли, от хорошей жизни? Да, я боюсь! Боюсь узнать, кто еще погиб! А ты бы не боялась?

Сай пожала плечами:

— Люди гибнут, так бывает. Ты не знала?

— Не смей смеяться!

— Я не смеюсь, — холодно ответила шаманка. — Это не смешно и не грустно, это жизнь. Все умирают. Многие умирают молодыми. Никто не знает, как умрет он сам и те, кто ему дорог. О чем тут говорить?

— Я хочу, чтобы они жили, — прошептала Паола.

— А я хочу, чтобы солнце с луной танцевали в небе, вода текла вверх, а пища сама приходила в котел. Глупо спорить с тем, чего не изменишь.

— Мудрая Сай, — фыркнула Паола. Почему-то всерьез сердиться на шаманку не получалось. Потому, наверное, что и она тоже была права. Они обе были правы…

— Да, — весело согласилась Сай, — я мудрая. Тебе повезло меня встретить. Вставай, пойдем обратно.

Поднявшись, Паола оглянулась на становище. Войлочные палатки стояли широким кругом, девушка прищурилась, считая: десять, одиннадцать?.. Между ними, на утоптанном пятачке, курились белесые дымки над сложенными из камней очагами. Женщины сидели тесной кучкой, занятые какой-то работой — какой, отсюда было не разглядеть. За палатками, вдалеке, пасся табун низкорослых степных коней, гнедых и рыжих, еще дальше блестела лента реки, а за рекой сизая степь сливалась с исчерканным ажурными перьями облаков небом.

— Мало вас, — вырвалось вдруг. — И детей не видно.

— А ты танцев хочешь посреди дня, — фыркнула Сай. Добавила, помолчав: — Но ты права, мало.

Странная горечь почудилась Паоле за этими словами, но переспрашивать она не стала. В конце концов, что ей, имперской жезлоносице, до жизни дикого варварского племени? Кольнуло: бывшей жезлоносице. Нет, тряхнула головой Паола, не бывшей. Я вернусь, а там — флакон эликсира, и все в порядке. Главное — вернуться.

— Пойдем, — вздохнула Сай.

Девушки медленно шли по едва заметной тропинке, Паола щурилась, подставляя лицо солнцу, Сай то и дело наклонялась, отщипывая желтоватые цветки полыни.

— У вас полынь какая-то другая, — задумчиво заметила Паола. — Наша не цветет.

Сай хмыкнула, словно хотела ответить, но в последний миг передумала. Помолчав немного, сказала:

— Мне кажется, те трое давно умерли. Давно с тобой, понимаешь?

Паола остановилась.

Если так…

Она даже не могла сообразить, кто. Мама? Мама умерла давно, да. Но она так легко отправила дочь с незнакомым магом и после ни разу даже весточки не прислала… да и раньше, сколько Паола себя помнила, мать не слишком заморачивалась заботой о ней. Нежеланный, случайный ребенок, безотцовщина, сплошные хлопоты. Солдаты из гарнизона, и те больше возились с маленькой Олой.

И в любом случае — кто еще двое?

— Даже представить не могу, — призналась, заметив вопрошающий взгляд шаманки.

Та покачала головой:

— Плохо. Так бывает, но… — резко, словно сердясь, дернула многострадальный ремешок. Раз, другой… — Своих мертвых надо знать. Мне казалось, ты из тех, кто знает.

— Расскажи, — буркнула Паола, — глядишь, узнаю.

Ремешок выдернулся из волос, Сай досадливо плюнула, принялась распутывать узел. Кончик косы тут же расплелся, темные пряди рассыпались по груди, отливая на солнце едва заметной рыжиной. Костяная бляшка амулета запуталась в узле.

— Дай я. — Узлы Паолу всегда слушались, с самого раннего детства, что завязать, что распутать. — Вот, держи.

Сай кивнула. Переплела косу, откинула за спину.

— Нет, не буду рассказывать. Показать лучше попробую.

— Так можно?! Что ж ты раньше…

— Раньше не нужно было, — оборвала шаманка. — Думаешь, так просто? Оттуда не все возвращаются.

По хребту пробежал холодок. Паола решительно распрямила плечи — аж в спине хрустнуло:

— Я не боюсь.

— Знаю, — сердито оборвала Сай. — Такие и не возвращаются, кто не боится. А ты и так все уйти норовишь, к этому твоему… Так что пообещай сначала, что вернешься.

— Думаешь, поможет? — Интересный способ бороться с притяжением смерти! — Просто обещание?

Шаманка прищурилась, взглянула откровенно оценивающе:

— А ты часто обманываешь?

— Ну-у… вроде нет… — Вспомнилась их с Гидеоном «союзническая» миссия у гномов, кончики ушей загорелись жаром стыда.

— Вот и пообещай. Вернуться, кого бы ты там ни увидела и что бы ни услышала.

— Ладно, — Паола пожала плечами, — обещаю. Я не собираюсь умирать, Сай. Не сейчас и не так просто.

* * *

Терпкий дым вился над жаровней, заполнял тесный закуток. Сай огородила постель Паолы кожаными занавесями, крепко зашнуровала края, чтоб ни щелочки не осталось. Паола лежала, прикрыв глаза, Сай сидела рядом, крепко сжимая ее ладонь.

— Я не сплю, — сказала Паола.

— И не будешь. Просто лежи.

Шаманка подбросила в жаровню щепоть сухой травы; каким-то образом Паола видела это, хотя глаз не открывала. Видела, как сгущается дым, как, треща в огне, съеживается трава… или нет, откуда трава, это свеча потрескивает, единственная свеча в полутемном пустом храме…

— Не проспи свой дар. — Старуха-предсказательница протягивает иссохшую худую ладонь, касается лба стоящей перед ней девчонки-заморыша лет девяти-десяти. — Давно не видела я таких, а ведь я помню, как короновался отец нынешнего императора. Скоро, дитя, тебя позовет твоя судьба. Не отказывайся, не бойся, иди смело. Долгий путь вижу перед тобой, дальние страны, чужие земли…

— А Зара-гадалка мне мужа-воина нагадала, — невпопад хвастается девчонка и тут же спохватывается: разве можно в святом храме о гадании! Вон и священник говорит, что у гадалки совета спрашивать — грех.

Но предсказательница только смеется. Гладит девочку по растрепанной голове:

— Будет и муж на том пути. Воин, а как иначе! Зара редко ошибается.

— А еще что будет? — осмелев, спрашивает девчонка.

— Как у всех, дитя, как у всех, кто не боится идти. Друзья и враги, битвы и смерти, победы и поражения. Много потерь и совсем немного приобретений, но таких, которые стоят заплаченной цены. Что, не понимаешь?

— Нет…

— Ничего. Я стара, дитя, и вот что я тебе скажу: мало толку в предсказаниях. Все, что нужно, — идти за своей судьбой и не бояться пути. Придет время, ты поймешь. Ступай, дитя, я устала.

— О-ола-а! — Мамин окрик святотатственно врывается в сумрак и тишину храма. — Где тебя бесы носят, шалопайка!

— Ступай. — Ладонь предсказательницы скользит по лбу девочки. — Благословляю тебя, дитя.

— Она хочет, чтобы сбылось, — вплелся в видение отрешенный голос шаманки. — Она видела много судеб, добрых и злых, но только один дар. Она думала о тебе, умирая, просила за тебя вашего бога. Ты помнишь ее?

— Да, — прошептала Паола. — Предсказание забыла, а ее помню. Я приходила к ней проститься, когда учитель Ольрик нашел меня и взял с собой. А она болела, и меня к ней не пустили.

— Смотри дальше.

Вьется дым, дымом пахнет воздух: за городской стеной костры, там стали лагерем воины императора. Последняя остановка перед дикими землями.

— Ола, значит? — Рядом с мамой, по-хозяйски утвердив ладонь на ее пышном бедре, незнакомый солдат, кряжистый, вислоусый, в красивом полосатом камзоле и широченных штанах. — А я Густав, будем знакомы. — Расправляет усы, хмыкает, приосанивается. — Какая-то ты, Ола, мелкая. Худая, костлявая, попадешь орку на зуб, он тебя и не распробует.

Девчонка смеется. Густав ей нравится, у него чуть хрипловатый голос, шалые бесовские глаза и незлая усмешка. И мама с ним рядом улыбается.

— Ты будешь моим папой? — ляпает Ола. Мама запрещает ей говорить такое чужим мужчинам, да Ола и сама не говорит давно уже, но…

Крепкие ладони подхватывают за бока, Ола довольно визжит: Густав сажает ее на плечо. Высоко! Она боится высоты, совсем немного, но боится, и потому крепко вцепляется одной рукой в воротник Густава, а другой — в его широкое запястье.

— Не трусь, — смеется он, — держу.

Так они идут до самого дома. Ола смотрит с высоты на знакомую до последнего камня улицу, но все кажется другим. Ей весело и уже почти совсем не страшно. Густав о чем-то тихо переговаривается с мамой; а у их крыльца, ссадив Олу на верхнюю ступеньку, садится рядом с ней и говорит:

— Я хочу быть твоим папой, кроха. И мамка твоя не против. Вот вернусь из похода, и… Будешь ждать?

— Да, — шепчет Ола и обнимает его крепко-крепко. От него густо пахнет лошадьми, кожей и дегтем, усы щекочут кожу, широкая ладонь осторожно, едва касаясь, гладит спину… С ним очень-очень-очень хорошо. — Буду, — повторяет Ола и добавляет: — Папа.

— Я его ждала, — шепчет Паола, — так ждала. Мы обе с мамой ждали. Нам сказали потом, его орки изрубили.

— Он стал тебе хорошим отцом, он так хотел дочку. — Голос Сай похож на шелест ветра в листве. — Ты знаешь теперь, он сдержал обещание. Вернулся к тебе и защищал тебя.

— Никогда больше, — шепчет Паола, — никогда не назову себя безотцовщиной. Никогда-никогда-никогда, слышишь, папа?

— А вот и третий. — Шаманка берет ее за плечи и разворачивает, слегка подталкивая… куда? К запаху дыма, к треску дров в очаге. — Третья.

Темная комнатушка, стол, сундук, полка с глиняной посудой. Женщина в темном платье, в накинутом на плечи пуховом платке, греет руки над очагом.

— Мама?..

Она оборачивается резко, роняя платок. Но — Паола понимает это сразу — не видит гостью. Вздыхает:

— Далеко моя Ола, а все кажется, что вот войдет.

— Она рада, что ты уехала, — шепчет Сай.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Она так радовалась, что ты в столице, что учишься, что никогда не будешь голодать. Она мечтала о лучшей жизни для тебя.

Губы женщины шевельнулись беззвучно, но Паола поняла, прочитала: «Благослови Всевышний мою Олу».

— Она любит тебя, — повторила Сай. — Слышишь, любит. Вот глупая, ну что ты ревешь.

Паола проплакала всю ночь. Сай молча сидела рядом.

Тагран пришел через два дня. Или три — говоря по правде, Паола так утонула в мыслях и воспоминаниях, что мир вокруг стал зыбким, а время в нем словно и вовсе исчезло. Сай держалась рядом, приглядывала, но назойливым ее присутствие не казалось. Потому, наверное, что с расспросами не лезла, не пыталась вызвать на разговор и даже не сочувствовала вслух. Только одно и сказала, уже привычное:

— Так бывает.

Паола перебирала прошлое.

За эти два или три дня жезлоносица Паола отступила куда-то в самую глубину ее сознания, зато снова воскресла босоногая девчонка Ола, дочка веселой маркитантки. Та, что жила себе без крыльев и без дара, знать не зная о долге, предназначении и прочих высоких материях. Мечтала о папе, любила болтаться около казарм, называла по именам весь гарнизон от новобранца до капитана и не задумалась бы насовать по носу любому мальчишке.

В десять лет она так мало хотела от жизни — всего лишь родителей, которым она будет нужна… всего лишь их любви. Теперь она ее получила. Вот только те, кто любил, давно ушли… ну, не так ушли, как она привыкла думать, да толку-то? Не поговоришь. Оставалось только вспоминать, выискивая незамеченные тогда крупицы тепла, смутные, мимолетные доказательства неравнодушия.

«Где тебя носит, шалопайка, обед давно простыл…» Легкое касание маминой руки приглаживает растрепанные волосы. «Не будешь спать, придет злой орк с во-от такими зубами…» Легкий, едва ощутимый поцелуй. «Снова у казарм болталась…» Чуть слышный, подавленный вздох.

А от каждого найденного радость мешалась с болью. Почему тогда не видела, не понимала?

Появление Таграна отвлекло от одних мрачных мыслей — к другим. Варвар не удивился вопросу о Фабиане. Сказал:

— Достойный воин, храбро сражался. Мы насыпали для него курган и похоронили по чести.

— Я хочу сходить, — выдавила Паола.

Сай взглянула на нее оценивающе, кивнула. Спросила Таграна:

— Проводишь?

— Пошли, — согласился тот.

К удивлению Паолы, курган оказался совсем близко. И устать не успела, как дошли. Утоптанная, присыпанная золой поминальных костров насыпь, рыжая степная земля комьями, огромные гранитные валуны в основании — и откуда взяли камень посреди степи?! Немного в стороне от становища, в ряду таких же, но уже поросших степной травой, под которыми, очевидно, лежали воины племени.

— Тебе ж сказали, по чести похоронили, — объяснила шаманка. — Значит, на доброй земле, с тризной, с песнями, все как заповедано, а не то чтоб как шакала, где пришибли, там и бросили.

Паола поежилась: дикарское «по чести» явно далеко от обрядов, предписанных истинно верующим в Небесного Отца, не аукнулась бы Фабиану такая «честь». Успокоила себя: он же не виноват, может, война и это спишет, Всевышний строг, но милосерден. Гидеон и вовсе без погребения… как знать, что хуже…

Опустившись на колени в степную траву, Паола читала молитву по убиенным, и рыжеватый холм расплывался в глазах. «Мужчины гибнут, ты не знала?»

Она хотела спросить у Фабиана, не ее ли виноватой считает… теперь только поняла почему. Почему Гидеон не идет из мыслей, почему в вое степного ветра слышится по ночам смех метели. Что толку понимать, когда ничего уже не изменишь?!

Слезы срубили, вина затмила глаза, заставляя взвыть от рвущей сердце боли. Острый запах смятой полыни ударил в нос, горький, как слишком позднее, бесполезное знание. Стебли мялись в кулаках, рыжая земля забивалась под ногти, и слишком, слишком тихо было в мире. Потому что те, кому она должна сказать «прости», не смогут ответить.

Когда даже силы плакать кончились, Паола ощутила на спине чужую теплую руку.

— Ну чего ты, глупая? — пробилось к сознанию. — Хватит уж, вставай.

И тут Паолу прорвало. Сбивчиво, перескакивая с одного на другое, забегая вперед и возвращаясь, она рассказывала двум дикарям, воину и шаманке, историю их с Гидеоном несчастливого похода. Те слушали молча, только Сай иногда тихо прикасалась к плечу — и Паоле становилось немного легче дышать.

— Вдруг и правда я виновата? — закончив, выдавила Паола. — Он хотел вернуться, тогда, в первую ночь. Я сказала — идем, и нас захватили. С этого все и пошло, одно за одно, и уже не свернуть было. А если бы…

— Глупая, — перебила Сай, — если границу стерегли, так и так бы вас захватили.

Тагран кивнул:

— Как ты рассказываешь, эти горцы — воины получше ваших рыцарей.

Не лучше, чуть не вскинулась Паола… и замолчала, так и не возразив. Тагран заметил, ухмыльнулся едва заметно, но сказал серьезно:

— Вас послали на верную смерть, разве не понимаешь? Что туда, что к нам.

Паола замотала головой. Нет, не может такого… нельзя так думать, нельзя!

— Да. — Сай сердито подергала ремешок, спохватилась, закинула косу за плечо. — Если кто виноват, так ваши вожди. Глупо посылать мальчишку против волчьей стаи, глупо ждать, что воин и девушка отобьются от десятка бойцов.

— А посылать воровать у тех, кого называешь друзьями, и глупо, и подло, — добавил Тагран.

— Ну… мы же все-таки не своровали, — прошептала Паола. — Мы же честно договорились…

— Вы — честно, — согласился дикарь. — Твой рыцарь погиб честно. Достойный воин. А твои вожди — бесчестные трусы. Шакалы.

Паола хотела возразить. Очень хотела. Но не нашла слов. Слишком уж резко вспомнились собственные мысли перед границей снежных земель…

Обратно шли молча.

Как бывает после сильных слез, Паола чувствовала себя обессиленной и опустошенной. Хотелось свернуться в клубочек под одеялом, отгородиться от всего мира, заснуть и не просыпаться долго-долго. Может, даже вообще никогда.

— Заходи, — бросила Сай Таграну, — посидим.

Тот кивнул. Поклонился бабке Тин-лу, провел руками над жаровней и сел, поджав ноги, прямо на пол, словно не заметив полосатый гостевой коврик. Хлопнул ладонью рядом с собой:

— Давай сюда, Паула.

Почему-то и в голову не пришло ни возмутиться, по какому праву ею командуют, ни даже имя поправить. Паола растерла замерзшие руки, завернулась в одеяло и села рядом с Таграном.

Сидеть на войлочном полу было странно. Вроде и неудобно, и вообще по-дикарски, но… Девушка усмехнулась, поняв: это тоже пробуждало в ней Олу. Надо же, как все одно к одному…

Сай расстелила перед Паолой и Таграном кусок белого полотна, положила стопку тонких сухих лепешек. Бабка, занырнув едва не с головой в сундук, достала серебряную чеканную чашу, зачерпнула воды, кинула на дно какой-то амулет. Поставила в центр полотна.

— К чему готовимся? — с внезапно проснувшимся подозрением спросила Паола. Очень уж на обряд похоже. Кто их знает, этих варваров, вот так посидишь, а потом окажется, что тебя и в племя приняли, и замуж выдали.

Сай села рядом, сунула Паоле чашку с горячей травяной настойкой:

— На, погрейся. Я не знаю, как у твоего народа принято, а мы, когда курганы навещаем, потом вспоминаем о тех, к кому ходили. Могилы без памяти пусты. Так что пей и рассказывай.

Над кружкой клубился невесомый пар, глиняные бока грели ладони. Паола вздохнула.

— А что рассказывать?

— Все равно. Что помнишь, что хочешь.

Паола вдохнула сладковатый пар. Задумалась, глядя в чуть дрожащее зеркало красноватого напитка, словно надеялась углядеть там кого.

— Просто отпусти себя, — тихо посоветовала шаманка. — Так получится правильно.

Это хорошо, подумала Паола, что я там наревелась почти до отключки. Кажется, первый раз за все время не тянет плакать, вспоминая…

— Их было два брата. Близнецы. Гидеон и Фабиан. Я их различать научилась, только когда поняла, кто как говорит. Фабиан серьезный такой, а Гидеон… — Паола задумалась, подбирая слово. Ей хотелось вспомнить, каким был Гидеон до войны, до их похода к горцам. — Не всегда веселый, но… легкий, наверное. Помню, мы говорили про море…

Рассказанная тогда Гидеоном байка о подводных чудовищах всплыла в памяти так явственно, будто рыцарь оказался рядом. «Да, братец, рыцари не для моря, а море не для рыцарей…» Был бы он счастлив, отправившись с Паолой на острова?

Паола рассказывала, и ей ничуть не казалось странным, что о двух рыцарях Империи, о ее мечте, о первом свидании, так и оставшемся единственным, о далекой войне слушают три варвара, те, кого дома называют дикарями. Бабка-лекарка сидела тихо, подперев щеку ладонью и иногда кивая. Сай то теребила кончик косы, то начинала зло дергать ремешок. Тагран отщипывал по кусочку от лепешки, кидал в рот. Неведомым Паоле, но ощутимым образом ее рассказ делал Гидеона и Фабиана близкими для этих людей, если не родней, то уж точно не чужаками из неведомых земель. Разделенная память утрачивала осколочную остроту незажившей потери, переплавляла ее в спокойную тихую грусть, приправленную несказанным, но слышным «так бывает».

А еще Паола наконец смогла, сумела сказать вслух то, что со времени гибели Фабиана даже себе самой мысленно сказать боялась.

— Знаете, чего я боюсь… У нас говорят: жезлоносицы бывают счастливые, несчастливые и несущие смерть. Счастливая ставит жезл и возвращается без боя, несчастливая гибнет, а…

— Погоди, я не понял, — перебил Тагран. — Жезлоносица это кто?

— Крылатая дева, как я. Та, что может ставить жезлы…

О жезлах пришлось объяснить подробнее, а заодно и о золоте, кристаллах и цене магии. На рассказах о магии шаманка презрительно сморщила нос. Как видно, волшебники, черпающие силу для чар извне, ей не казались по-настоящему сильными. Но спросила, когда Паола умолкла, о другом:

— Ты начала с того, что боишься. Чего?

— Оказаться несущей смерть, — тихо ответила Паола. — Той, за которой остается след из мертвых.

— Объясни, — нахмурилась шаманка, — теперь я не понимаю.

Паола кивнула.

— Наш дар — магия Жизни, мы не можем сражаться, не должны убивать, только исцелять. Поэтому каждой жезлоносице, отправляя ее в поход, дают защитника.

— И эти два брата оба были твоими защитниками?

— Да.

— То есть они и должны были защищать тебя, даже если сами погибнут?

— Ну… да.

Тагран бросил на девушку острый взгляд, пожал плечами:

— Они это и сделали. Что не так?

— Понимаешь… на самом деле крылатые девы гибнут не реже своих защитников, а то и чаще. Если война, все ведь понимают — первым делом нужно выбить того, кто врагу полезней. А нас мало, и мы нужны.

— Глупо. Как один боец тебя защитит против десятка?

— И правда глупо, — кивнула шаманка. — Тех, кто нужен, берегут лучше.

— Ну…

«Так принято» — все, что могла бы сказать Паола. Но…

— Если ты нужна, — Сай, сердито прищурившись, наставила на нее палец, — тебя берегут. Если тебя берегут, для похода в чужую землю тебе дают хорошую охрану. Ваши вожди совсем дураки. Какого-нибудь торгаша, меняющего ножи на шкуры, и то не меньше десятка бойцов всегда охраняет!

— Нет, — оборвал Тагран, — я понял. Они не дураки, они хитрые. Большой отряд легко заметить. Большими отрядами ходят воины. А они посылают воров.

Паола уткнулась лицом в ладони и расплакалась. От боли, от обиды… от острого понимания, что этот варвар, дикарь степной, прав.

— Все равно я не поняла, — сказала Сай, когда следующим вечером они вдвоем с Паолой отправились собирать закатную полынь бабке на снадобья. — Ладно, ваш бог судья твоим вождям, но если девушку отправляют всего с одним защитником, разве удивительно, когда кто-то из них гибнет?

— У нас вчера просто разговор на другое свернул быстро, — тихо ответила Паола. — Я плохо объяснила. Понимаешь, вот эта примета, про счастливых-несчастливых, она не просто так. Каждая хочет оказаться счастливой, но на самом деле…

— На самом деле, — усмехнулась шаманка, — вы все счастливые, пока вас не отправят вот так, как тебя. А дальше — как боги положат. По-моему, это просто жизнь, о чем тут говорить?

Паола покачала головой:

— Мы не сражаемся, но мы лечим, не забывай. Лечим быстро, прямо в бою. Если жезлоносица сильная и опытная, она одним взмахом крыльев такие раны затягивает!

Сай разогнулась, уронив сорванное соцветие. Взглянула на Паолу в упор. Спросила:

— Себя — тоже?

— Хоть себя, хоть защитника. Насколько сил хватит. И еще как успеешь — все-таки «быстро» не значит «в один миг». Ты поняла уже, да?

— Может, и поняла, — медленно проговорила Сай. — Но ты все равно сама скажи. Так лучше будет.

— Ладно, скажу. Если из раза в раз жезлоносица возвращается, а ее защитник гибнет, проще всего решить, что в бою она слишком заботилась о себе. Рыцари таких не любят, не доверяют. Учителя… — Паола пожала плечами, — когда как. В некоторых девушках на самом деле можно быть уверенными, понимаешь?

— Тогда им просто не хватает силы. Тоже несчастливые, но не везет не так, как тем, что гибнут. Может, у них защитники не такие умелые. Так ведь тоже бывает, правда?

— Не везет, но по-другому, — повторила Паола слова шаманки. — Если верить… а я верю, нет, знаю, я сделала все, что могла! Только и остается это «не везет», да?

Сай, хмыкнув, вернулась к прерванному занятию. Бросила:

— Давай поторопимся, солнце заходит.

Пока последний луч не исчез, сверкнув напоследок расплавленным золотом, девушки молча рвали желтоватые полынные соцветия. Руки Паолы пахли горечью, но, странно, впервые за все эти дни ей легко дышалось. Может, подумала Паола, я просто наконец-то выздоровела?

Когда от солнца только и осталось, что алый отсвет на облаках, Сай потянулась, села в траву и хлопнула по земле ладонью, совсем как Тагран вчера:

— Отдохни.

Паола села, подтянув колени к груди. Подумалось вдруг: а штаны и правда не так уж плохи. Удобно в них.

— Так вот, Паула, — сказала Сай, — если ты о себе думаешь, то тебе да, не повезло. Вас послали против тех, кто сильнее. Но, знаешь, так бывает.

— На все у тебя один ответ, — фыркнула Паола.

— Так ведь это правда. — Шаманка вопреки ожиданию Паолы даже не улыбнулась. Повторила серьезно: — Это правда, Паула. Почти на все, что тебя тревожит, ответ и есть один: так бывает. Это жизнь.

— Мудрая Сай!

— Да.

— Тогда скажи, почему ты никак мое имя не выучишь?

— Потому что сложное, выговорить трудно. Так тоже бывает.

Вот теперь девушки рассмеялись. Обе. А потом, отсмеявшись, Паола предложила:

— Ну зови тогда Олой, что ли. Ола, меня так в детстве звали. Тебе проще, а мне приятней.

— Ола мне нравится, — одобрила Сай. — И тебе подходит.

— Почему?

— Просто подходит.

— Так бывает? — снова фыркнула Паола.

— Конечно, — рассмеялась Сай. А Паола подумала, что вечер оказался куда лучше, чем можно было ожидать.

Приятно все-таки снова чувствовать себя живой.

Этой ночью Паола впервые задумалась о том, что же делать дальше. Она должна вернуться, это ясно. Но даже если получится ускользнуть из-под надзора, даже если за ней вдруг не пошлют погоню или погоня каким-то чудом ее потеряет — идти одной по незнакомой степи, рискуя нарваться на вражеские отряды? Безумие. А без крыльев — безумие вдвойне. Если бы она по-прежнему могла летать!

Но оставаться здесь? Признать себя пленницей и жить спокойно? Смеяться, когда дома война? Еще, может, и замуж выйти?!

Хуже, чем безумие — подлость.

Прежде всего, сказала себе Паола, нужно восстановить силы. Такой, как сейчас, я всяко далеко не уйду. Осмотреться. Понять, что такое степь, чего здесь ждать можно. Может…

Может, даже…

Паола ужаснулась внезапно пришедшей мысли, попыталась выкинуть вон из головы, но та не уходила. Вертелась так и сяк, поворачивалась то одним боком, то другим, словно прихорашиваясь — и впрямь нравилась Паоле все больше, хоть и была откровенно кощунственной.

Может, теперь, когда дара больше нет и магия Жизни недоступна, имеет смысл научиться хотя бы боевой нож в руках держать? Большее она все равно не осилит, но…

По крайней мере не чувствовать себя совсем уж беззащитной.

Интересно, Сай умеет защитить себя сама? Надо спросить.

С этой мыслью Паола и заснула.

Снился дом. Не столица, не школа Гильдии — старый дом, тот, где жила она в детстве. Вот только в детстве он казался большим, а теперь, во сне…

Стены из неровных бревен, низкая крыша из самолепной черепицы: гарнизонные солдаты по мирному времени любили вспомнить прежнее ремесло, мастеровитых рук там хватало. Крохотные окошки: мутные квадратики желтоватого стекла в свинцовом переплете. Стекловар тоже был свой, гарнизонный, и, ежели не врал, умел куда больше, чем мутные стеклышки для окон. Вот только песку, подходящего для настоящей «доброй работы», в окрестностях не водилось.

Крыльцо в три ступеньки, истертое до выемок посередине. После того, как ушел Густав, Ола часто сидела на верхней ступеньке — как тогда с ним, в тот день, когда он обещал вернуться, — сидела и смотрела вдоль улицы. Она знала, что никого не высмотрит: уж если в городок придет отряд, шум поднимется сразу же, а уж если поднимется шум, она не будет ушами хлопать, а побежит к воротам или к казармам, встречать! Ей просто стало нравиться сидеть вот так, представляя, что рядом сидит папа…

Но сейчас, во сне, Паола не на крыльце сидела, а стояла на каменной мостовой. Стояла и рассматривала свой дом, слишком маленький и — она вдруг поняла — слишком тихий.

— Мама, — крикнула Паола, — мама, ты здесь?

Тихо.

И почему бы не подняться на эти три ступеньки, не толкнуть дверь… почему двинуться не получается? Как приморозило!

Ледяная крошка просыпалась по хребту, почудился вдалеке вой метели.

— Мама!

Холодные руки легли сзади на плечи.

Паола дернулась.

— Я же обещал вернуться, — сказал смутно знакомый чуть хрипловатый голос. — Прости, что так долго.

— Па… папа?

— У тебя вопрос ко мне, не к маме.

— Какой вопрос?

— Защищать себя. Я бы научил тебя, если бы вернулся. Нет, не оборачивайся! — Холодные ладони надавили сильнее, не давая развернуться. — Не смотри, не надо. Помни меня живым.

— Так страшно?..

— В смерти мало приятного, кроха.

— Тогда просто скажи, что мне делать, — сглотнув закупоривший горло колючий ком, прошептала Паола.

— Жить честно, — ответил Густав, — но ты и без меня это знаешь. В этом ты молодец, кроха. А твой вопрос… Нужно уметь защищать себя, нужно уметь защищать своих, но намного важней…

— Грррррррррррррр…

Паолу выдернуло из сна резко и грубо, как щенка из кучи — за шкирку.

Дослушать Густава она не успела.

* * *

Паола села на постели, растерянно таращась в темноту. Сон отпускал тяжело, голос Густава еще звучал в ушах, плечи ощущали тяжесть холодных ладоней, казалось, закрой глаза — и услышишь недослышанное. Но явь уже брала свое, врываясь в полусонное сознание острым ощущением смертельной опасности.

Снаружи, за войлочными стенами, громыхал бой. Лязг металла, крики, рев… да ведь ее рычание орка разбудило, поняла вдруг девушка, толстый войлок не пропускает голоса людей, а вот рык зеленокожего монстра над самым ухом — пропустил! Паола вскочила, вытянула руки, пытаясь понять, где выход, куда бежать.

— Сай, бабушка Тин, вы где?

— Тихо, — прошипела в самое ухо старая лекарка. — Тихо, сядь, сиди. Не бойся, сюда не войдут.

— А Сай где? — шепотом спросила Паола.

— Где ей быть! Там.

Пол вздрогнул, дернулся, уходя из-под ног. Паола и лекарка, уцепившись друг за дружку, повалились на смятое одеяло. Бабка охнула и зашипела. Завозилась, усаживаясь.

— Что… — пискнула Паола. Не хватало воздуха, сердце колотилось и трепыхалось, словно у перепуганной птахи.

— Тихо, — повторила бабка. — Сай духов зовет.

Девушка вслушивалась, тщетно пытаясь унять дрожь.

Оказывается, пережидать бой в стороне, не видя, беспомощной и беззащитной, куда страшней, чем самой…

Пол вздрогнул еще раз, другой, третий и заходил ходуном, как палуба корабля на волнах. Застучали, зазвенели висящие над дверью и по углам связки амулетов. Смутный, едва слышный гул наполнил мир, заставляя дрожать кости и ныть зубы. Паола глухо вскрикнула — показалось, вот сейчас расколется земля, и жилище бабки-варварки провалится в бездну. Замелькало перед глазами то, что рада была бы забыть: словно невидимой рукой сминаемая гора, каменная волна, идущая по земле неотвратимым валом, фонтаны щебня и льда, ледяное крошево и каменная пыль; и красный дракон, тоскливо кружащий над изломанным вдребезги миром.

Жесткие пальцы лекарки когтями вцепились в плечи, тряхнули — аж зубы клацнули.

— Сиди, дура-девка! Все хорошо!

Снаружи шум боя сменился бессвязными воплями, тонким паническим визгом, мучительным ревом агонии.

— Добивают, — спокойно сообщила бабка. — Разотри-ка мне поясницу, прихватило тряской. Стара стала. Погоди, мазь достану.

Бабка исчезла и появилась вновь. Сунула в ладонь Паолы круглую деревянную баночку, развернулась, охнув. Завозилась, зашуршала, укладываясь. Паола нащупала бабкину спину, зачерпнула жирной мази, растерла.

— Сильней мни, — закряхтела лекарка, — втирай, не жалей.

Пол мелко дрожал, зубы выбивали неровную дробь. Паола сосредоточилась на своих руках, на ощущении худой спины под ладонями, выпирающих позвонках. Вверх-вниз, ровно, кругами, снова ровно, теперь промять… сильней промять, словно тесто месишь…

— Во-от, — стонала бабка, — хорошо-о, пра-авильно. Сильне-ей. Ай умница девка! Уфф. Хватит. Укрой теперь.

Паола укутала бабку одеялом, села рядом. Спросила:

— Кто там хоть? Правда орки, или мне со страху померещилось?

— Трупоеды, — проскрипела бабка. — Уж не знаю, как их твой народ называет.

— И не боитесь вы на отшибе. — Паола поежилась, стало вдруг неуютно. Сколько ночей она спала спокойно, будто под охраной гарнизона и крепостных стен? А ведь степь кругом, и никакой преграды между ней и степью, кроме тонкого войлока стен!

— Сюда не войдут, — повторила старуха.

Гул стих, пол вздрогнул еще раз и замер. Тишина зазвенела в ушах. Тело обмякло, Паоле казалось, еще немного, и она попросту растечется лужицей. Бабка, кряхтя, встала; через несколько мгновений тьму разбавил крохотный, едва видимый огонек жаровни. Выхватил из сумрака запавшие глаза, острый клюв носа, сурово сжатые темные губы.

— Сиди здесь, поняла? Не выходи, хоть как приспичит. Поняла?

— Ладно, — кивнула Паола.

Бабка змеей шмыгнула наружу — плотно задернутая кожаная занавеска на входе даже не дернулась.

Паола осталась одна.

Какое-то время она сидела, не двигаясь, вслушиваясь в тишину. Но из-за войлочных стен не долетало ни звука, лишь угольки в жаровне слегка потрескивали, рассыпаясь искрами. Когда сидеть стало совсем невмоготу, Паола встала. Коленки слегка дрожали, и девушка быстро прошлась туда-сюда, заставляя себя ступать твердо. Подошла к занавешенному входу. Прислушалась.

Тихо. Так тихо, как будто в мире вовсе не осталось живых.

Поборов искушение выглянуть, хоть в щелочку, хоть одним глазком — мало ли, какие заклятия невзначай нарушишь! — вернулась к постели. Встряхнула одеяло; по полу покатились, подпрыгивая, круглая деревянная баночка и плоская крышечка. Паола подняла, закрыла, поставила рядом с жаровней: бабка Тин уберет потом куда надо. Застелила постель. Постояла, гадая: что там, снаружи? Заняться бы чем, сразу бы успокоилась, — а нечем. Только и выбора — сидеть или ходить.

Хуже некуда — ощущать свою полную и несомненную бесполезность. Куда хуже, чем беспомощность. Паола поднесла ладони к глазам. Пальцы слегка дрожали. Тонкие, слегка пахнущие полынью и жирной бабкиной мазью. В них не течет больше целительная сила магии Жизни. Бессильные крылья мертво висят за плечами. Только мешают. Что за бесполезное существо!

Я не заплачу, сказала себе Паола. Что толку в слезах.

Кожаная занавеска дернулась, откинулась, уронив на войлочный пол косой прямоугольник лунного света. На пороге, подсвеченная тусклой луной в спину, воздвиглась огромная темная фигура. Хриплое дыхание разорвало тишину.

А потом темнота сипло выдохнула голосом Сай:

— Ола, помоги!

Наверное, думала Паола, я буду сильно смеяться потом, когда все закончится. Принять Таграна с Сай за какого-то не то орка, не то вовсе чудовище. Хорошо еще, ничего тяжелого в руках не держала, а то б как огрела…

Тагран ругался сквозь зубы, хрипло, зло и безостановочно. Почему-то эта ругань делала его ближе. Понятнее. Точно так же, Паола помнила, заговаривали боль грязной бранью солдаты из родного гарнизона.

А потрепали Таграна сильно. Бабка Тин-лу промыла его раны — глубокую рубленую вдоль бедра, рваную на плече и множество небольших, но обильно кровоточащих, на руках, груди, ногах, — и теперь шила, доверив Паоле смазывать раны, быстро и густо, следом за своей иглой. Девушка накладывала на швы вонючее бурое месиво из глиняной миски, стараясь не вглядываться в сведенные болью бугры мускулов и не обращать внимание на струйки крови. Думала: странно, как это варвары и зеленокожие делят одну степь и до сих пор не вырезали одни других подчистую.

Ночной тревогой они были обязаны именно зеленокожим. Как поняла Паола частью из ругани Таграна, частью из коротких, на бегу, объяснений Сай, к стоянке степняков вышла совсем небольшая банда, и стаей-то назвать язык не повернется: орк и с десяток гоблинов. На становище напасть побоялись. Покружили, пооблизывались издали, но соображения хватило понять, что здесь им удача не светит. А потом заметили стоящее на отшибе жилище. Надеялись на легкую добычу — откуда им было знать, что лекарку и шаманку хранит сила более могучая, чем смертные воины.

С рассветом они убрались бы несолоно хлебавши — или, быть может, озлобились бы и вовсе забыли осторожность, и тогда, как бы ни повернулось дальше, бабке Тин-лу, всегда выходящей поутру первой, точно не жить. Но случилось иначе. Тагран ходил на разведку далеко в степь и припозднился с возвращением. Услышал орочий рык рядом с домом шаманки и кинулся в бой, даже не дав себе труд подумать и позвать подмогу. Его счастье, что орк был всего один, а гоблины против степняка не бойцы, а так, мелочь кусачая.

Вошла Сай, высыпала на пол перед Таграном пригоршню кривых клыков:

— Твое.

Тот едва заметно кивнул, не прекращая ругаться.

— Всех обошла? — спросила бабка.

Сай фыркнула:

— Нет, половину! Глупое спрашиваешь.

— Принесла?

— А-а, да, — понимающе протянула шаманка. Поставила на пол пузатую, неровной лепки глиняную бутыль: — Вот. Теплая еще.

— Хорошо. Воду на питье ставь греться. И углей принеси, тех, что от громового дерева.

— Что это? — тихо спросила Паола.

— Кровь трупоедов.

— Зачем?

— Видишь, — лекарка ткнула пальцем в Таграново порванное плечо, — покусали его. И на ногах тоже. У трупоедов укусы гнилые, долго не заживают. На их же крови снадобье варить надо, тогда хорошо.

Бабка наложила последние стежки, бросила кривую иглу в угли жаровни. Велела Паоле:

— Живей мажь, помогать станешь.

Засуетилась, выкладывая в рядок пучки трав, амулеты, какие-то кости, камушки, кусочки тусклого металла — похоже на серебро, мимоходом отметила Паола.

Мази хватило как раз, на последнюю царапину. Паола соскребла остатки с донышка. Показала бабке пустую миску:

— Все.

— Хватило?

— Да, как раз.

— Ну и ладно. Иди сюда, гляди.

Лекарка расстелила на полу кусок чистого полотна, торжественно водрузила в центре круглый черный камень с выемкой посередине. Дала Паоле увесистый пестик из такого же черного камня, высыпала ворох трав:

— Перетирай. Быстро, нам успеть надо, пока кровь не свернулась. А ты, — подскочила к неловко шевельнувшемуся Таграну, — пойдем, уложу.

Воин мотнул головой:

— Я лучше здесь.

Сделал движение лечь, вошедшая Сай подхватила под локоть:

— Не здесь, тебя укутать нужно! Да пошевелись же ты немного!

— Моя близко, — бросила Паола, — дойдет.

Бабка фыркнула, подхватила Таграна под другую руку:

— Слышал, парень? Давай, два шага прошагай уж как-нибудь!

Паола чихнула: травяная пыль забивала нос. Пестик лег в ладонь неожиданно ловко, сразу вспомнилось, как мама сажала маленькую Олу толочь ягоды шиповника. Шиповник рос за домом, и перед крыльцом, и под окном, Ола собирала ягоды, лезла на крышу и ссыпала их в стоящий на солнечном местечке противень. Несколько дней лазила ворошить, пока не просохнут, а потом брала ступку и пестик и усаживалась толочь. «Кто пьет шиповник, никогда не болеет», — говорила мама.

Перетирать бабкины травы было куда легче, чем твердые, норовящие выпрыгнуть из-под пестика ягоды. Руки Паолы работали сами; она же тем временем глядела, как лекарка и шаманка укладывают Таграна в ее постель, укутывают ее меховым одеялом, а сверху кидают еще и бабкино лоскутное. Как Сай заваривает травы и поит воина горячим отваром, а потом садится в изголовье и начинает нашептывать чары-заговоры. Как бабка пристраивает на жаровню широкую чашу, изрисованную по бокам непонятными знаками, льет в нее орочью темную кровь, мешает деревянной мешалкой, напевая заклятие: три круга посолонь, один противосолонь, то амулетом поверху проведет, то камень в чашу кинет, то уголек из принесенной Сай жмени — «от громового дерева», вспомнила Паола.

— Траву!

Паола подскочила от резкой лекаркиной команды. Подхватила миску с перетертым, порадовавшись: надо же, как раз успела закончить.

— Вот.

— Сыпь!

Мешалка в бабкиной руке заходила быстрей, темное варево закрутилось водоворотом, густея на глазах. Другой рукой бабка нашарила пучок сухой травы, сунула в жаровню. Взметнулось пламя, облизало бока миски и опало.

— Ухххх, — выдохнула лекарка. — Успели.

Тагран выздоравливал медленно и трудно. Первые дни трясся в лихорадке, бредил, а приходя в себя, хрипло и зло ругался. Но бабкина мазь и правда стоила затраченных на нее усилий: укусы не загноились, воспаленная багровая пухлость скоро с них спала, варвар перестал гореть в жару, и лекарка сказала с облегченным вздохом:

— Теперь встанет.

Но пока Тагран вставал только с помощью бабки и Сай, едва передвигая ноги и обливаясь холодным ознобным потом. И собственная слабость была ему откровенно ненавистна.

Паола думала, она представляет, насколько невыносим болеющий воин. Оказалось — нет. Тагран огрызался на каждую попытку помочь, рычал на каждый взгляд, в котором ему чудилась жалость. Бабка и Сай, обе острые на язык, в долгу не оставались, так что жизнь стала, на вкус Паолы, чересчур шумной.

— Ты на него не обижайся, — сказала как-то Сай, когда Паола сбежала от очередной перебранки за дверь.

— Я не обижаюсь, просто по тишине соскучилась. — Паола не оглянулась на шаманку: взгляд зацепился за багровую полосу облаков у самого горизонта и никак не мог оторваться. Будто пожар в небе…

— Он глупый. Все воины глупые, когда болеют.

— Я знаю. — Паола невольно улыбнулась. — Помню. Он, наверное, хороший воин.

— Лучший! — жарко заверила Сай.

— А говоришь, не любишь, — поддразнила Паола. В голосе шаманки ей услышалось больше, чем просто дружеское чувство.

— Глупо любить того, с кем не будешь вместе, — серьезно ответила шаманка. — Я бы и рада, но он не моя судьба, и я — не его. Не хочу нам с ним лишней боли. Лучше просто дружить.

— Мудрая Сай. — Паола хихикнула. — Хорошо знать суженого заранее. Я тоже так хочу.

Шаманка слегка пожала плечами:

— Я не знаю. Никто не знает. Не-судьбу определить можно, а судьба — она просто приходит. Не поспоришь и не убежишь. Ты вечером напомни, расскажу, как бывает.

— А сейчас?

— Некогда, — отмахнулась Сай. Подхватила гревшийся в углях очага медный котел, нырнула за занавеску. До Паолы долетел обрывок Таграновой ругани.

Девушка присела у очага, протянула руки к горячим углям. Подумала; так странно. Дом из войлока, постель на полу, очаг на улице. Хлеб приносят из становища женщины, и что за хлеб — тонкие, тряпочного вида лепешки и рвутся, как тряпка. И хранятся хоть сколько. Мясо вялят на солнце или коптят в дыму, а потом так и едят — это тоже если в дорогу или хранить надо. А свежее жарят прямо в углях, очень даже вкусно. Сыр похож на отжатый спрессованный творог, только соленый сильно. Но это хорошо, смело можно в дорогу брать, не испортится. Бражку гонят из кобыльего молока. Вот казалось бы, что там в молоке может быть? А Сай говорит, крепкая бражка, воинов с ног валит.

Все не как у людей. А все равно — люди как люди. Такие… обыкновенные! Понятные, куда понятней тех же гномов.

С тех пор, как постель Паолы занял Тагран, она спала с шаманкой. Девушки взяли в привычку болтать по вечерам; бабка ругалась, мол, мешаете, балаболки, но всерьез не сердилась. Так, для порядка. Паола полюбила эти вечера: на каждое «так бывает» у мудрой Сай находилась история, и с каждой такой историей Паола все больше узнавала о жизни в степи.

— Так вот, — начала Сай, — про судьбу и не-судьбу. Оно по-разному бывает, но знаешь, когда у меня будет дочь, я ей что расскажу? Про одну глупую красавицу, которая ждала судьбу. Отказывала тем, кто звал ее за себя, хоть там были и вожди, и великие воины. Думала, судьба — это счастье, и надо ждать.

— Ты тоже отказываешь, — сказал вдруг Тагран.

— Да, — согласилась Сай, — но не потому, что не вижу судьбу, а потому что вижу не-судьбу. И еще, я проверяю оба направления.

— Это как? — не поняла Паола.

— Ну как, я ж тебе говорила как! Если он не моя судьба, а я — не его.

— А бывает, что…

— Конечно! Ты дослушай, поймешь.

— Она все-таки встретила свою судьбу?

— Встретила, да. Только вот беда, не любовь обещала та судьба и не счастье. У судьбы оказались кривые клыки и когтистые лапы. Один удар — и все, отбить ее отбили, а спасти уже никто бы не сумел.

Надо запомнить, подумала Паола, это у нас — «суженый», а их «судьба» и «не-судьба» не только к будущему мужу относятся. Хотя, спохватилась, зачем запоминать? Мне тут всяко замуж не идти, пусть и не надеются. Подаренные гномом руны толкнулись в грудь, сердце кольнуло тревогой.

— Что толку в предсказаниях, — невольно поежившись, пробормотала Паола.

— Вот это верно, — подала голос бабка Тин-лу. — Предвестия да знамения только башку морочить и могут. Шагу в простоте не ступишь, одно гадать станешь, от какого твоего чиха оно сбудется, а от какого нет.

— Гном то же самое говорил, — припомнила Паола.

— А потому что мудрость она у всех мудрость, — фыркнула бабка. — Это только дураки везде разные. Давайте спать, балаболки.

Раз о себе напомнив, гномьи руны так и не пошли из мыслей вон. Может, в предсказаниях и мало толку, и вовсе вреда больше, чем пользы, да только попробуй прогони из головы! Гном советовал доставать иногда. Глядишь, мол, подскажут чего…

Промаявшись день и другой, на третий Паола ушла за палатку, на солнечную сторону, села в траву и вытряхнула из мешочка обе руны. Положила на ладонь одну рядом с другой — так, как лежали они когда-то на столе у гнома. Ну, что новенького скажете? Работает ли вдали от гор мудрость Вотана?

«Спутник» в дереве и «путь» в железе. Спутник на путях войны, который может спасти, или погибнуть за тебя, или вы оба, или никто… и еще, спутник в дереве, под знаком жизни — это не обязательно спасение. Голову сломишь! Это если она еще правильно запомнила гномьи откровения.

Сай подошла неслышно, присела рядом.

— Что у тебя тут, Ола?

— Вот. — Паола протянула ладонь.

Шаманка не стала прикасаться. Провела ладонью поверху, словно ощупывая воздух над рунами. Нахмурилась, чуть склонив голову набок.

— Сильные. Почему не носишь?

— Я ношу, — Паола показала мешочек, — на шее. Как дали.

— Неправильно носишь, — качнула головой шаманка. — Открытыми надо, а то силу запираешь. Странный тот, кто тебе их дал, если помочь хотел, почему не объяснил, как надо?

Паола пожала плечами и рассказала про гнома-отшельника во всех подробностях. Так, наверное, понятней будет. Нечего встревать между двумя мудрыми со своими домыслами.

Теперь Сай все-таки прикоснулась к рунам. Взяла сначала деревянную, «спутник». Погладила, улыбнулась нежно:

— Доброе обещание. Если сбудется, любое зло переломит.

— Хорошо бы сбылось, — вздохнула Паола.

— А эту, — Сай уже взяла вторую, «путь», — сильный колдун делал. Мощная очень, аж пальцы обжигает. Научишься ее слышать, отовсюду верный путь укажет. Одно плохо, кровь на ней. Очистить надо. Иначе рано ли, поздно, а достанет.

Паола поежилась.

— Я могу, — сказала Сай, — сделаю. А эту… ну-ка, дай, — всего несколько мгновений понадобилось шаманке, чтобы оплести деревянную пластинку тонким кожаным шнурком. — Вот так. На шею повесь.

— Не потеряется? — Паола повертела руну в руках, разглядывая переплетение шнурка.

— Обижаешь! — Сай усмехнулась, легко поднялась на ноги. — Эту завтра верну. Ночью не выходи, шаманить буду.

Паола продела голову в шнурок; деревянная пластинка скользнула под ворот рубашки. Пусть сбудется, молча попросила Паола. Пожалуйста.

Вторую руну Сай вернула утром. Оплела шнурком на тот же манер, что и первую, сама повязала Паоле на правое запястье.

— Так и носи.

Зевнула:

— Повозилась я с ней. Дура была, когда сказала тебе, что неправильно носишь. Так бы она тебя давно убила. Те твои гномы, наверное, мудрость знаков знают, а силу духов — нет.

Первое время металл холодил кожу; потом Паола привыкла. Тревоги стальная руна больше не вызывала.

В этот день взгляд Паолы снова зацепился за багряную полосу облаков вдоль горизонта. Точно там же, где и прошлый раз; но тогда девушка списала необычный цвет на закат, а теперь… Полудня нет еще!

Паола метнулась в дом:

— Сай!

— Ушла она, — буркнула бабка. — Вчера еще просили женщины вокруг становища обойти. Шалит у них там.

— Бабушка Тин-лу, ты погляди тогда. — Паола с трудом унимала дрожь, такой вдруг страх охватил. — Или это только мне кажется?..

Лекарка отмахнулась:

— Хватит балаболить, пойдем. Показывай, с чего всполошилась?

Девушка молча ткнула рукой в небо.

За бабкой вышел, пошатываясь, Тагран: первый раз без помощи и потому донельзя довольный. Прикрыл ладонью глаза от солнца, вгляделся.

— Никогда такого не видал. Что за?..

— Нехорошее, — приговорила бабка. — А что, не знаю. Вернется Сай, ей показать. — Обернулась к Таграну: — На солнышке посиди, раз вышел. А я постель перетрушу.

Паола дернулась помогать. Вдвоем с лекаркой перетрусили все постели, потом девушка промела пол полынным веником, и старуха, довольно кивнув, буркнула:

— Ступай и ты проветрись. Да не входите, пока не позову.

Работа успокоила; теперь Паоле и самой странно было, чего это она от огненных облаков так перепугалась. И правда проветриться пора.

Оказалось, Тагран занял ее любимое место. Неудивительно: к полудню войлочная стена с этой стороны прогревалась… впрочем, у воина могли быть и вовсе другие резоны. Например, хороший обзор на степь. Варвар сидел, поджав здоровую ногу и вытянув больную, занятый какой-то мелкой работой. На смуглой коже отчетливо выделялись едва зажившие багровые рубцы. Паола вздохнула: умела бы исцелять по-прежнему…

Торопливо прогнав из головы тоскливую мысль, подошла ближе.

— Что это у тебя?

Тагран молча раскрыл ладонь.

— Зуб? А, орочий! — Девушка вспомнила горсть кривых клыков, принесенную Сай в ночь нападения. Они так и валялись у постели Таграна. — А зачем?

Варвар, не ответив, снова занялся своим делом. Неподвязанные волосы упали на лицо, он дернул головой, и Паола разглядела: дырку в клыке проверчивает. На амулет, что ли? Интересно, что за амулеты из орочьих зубов? А вот не уйду, подумала Паола. Не хочешь со мной говорить, не надо, а на солнышке посидеть имею право. Присела на траву напротив степняка. Точные скупые движения рук завораживали: по первому взгляду такие кулачищи не для точной работы. Скорей уж годятся быка валить одним ударом.

— Ты, — сказал вдруг Тагран, — когда мужа станешь выбирать, будешь смотреть, сколько он убил, кого. Дела воина должны быть видны.

«Мужа» и «выбирать» Паола пропустила мимо сердца: толку на дикаря злиться! Спасибо, ответить соизволил. Спросила, невольно фыркнув в попытке удержать смех:

— По зубам? А в драке выбитые тоже считаются?

Испугалась задним умом: обидится! Но Тагран хохотнул беззлобно:

— Если ты у кого выбьешь, смело на шею вешай. Зачтется.

Паола облегченно засмеялась. Наверное, именно этот смех — в компании дикаря-варвара, ужас! — развязал язык на откровенность.

— Как у вас принято смотреть, не знаю, а мне так всю жизнь все равно было. Вот если б я охрану нанимала, тогда другой вопрос. А мужа по выбитым зубам искать — не-е…

— Глупо у вас, — дернул едва зажившим плечом варвар. — Муж отдельно, охрана отдельно. Женщину должен хранить ее мужчина. Один, сам.

— А девушку?

— Отец. Брат. Друг. Жених.

— А если нету?

Тагран поднял голову. Долго молчал, глядя на Паолу так странно, что у нее мурашки по спине побежали. А потом сказал, передернувшись:

— Дико живете. Будто не люди, а трупоеды.

Паола вспыхнула:

— Откуда тебе знать, как мы живем!

Степняк ее возмущения словно и не заметил, ответил спокойно:

— По тебе видно.

Час от часу не легче!

— Хочешь сказать, я?!.

— Не ты, — досадливо поправил Тагран. — Тебя. Защитить некому. А ты это принимаешь.

Паола не сразу нашлась с ответом. Ну как объяснишь дикарю, что он не прав, меряя Империю по своей дикой степи? Что там, дома, ей и не нужен был никакой защитник? Это они здесь мирной жизни знать не знают, с зеленокожими под боком!

— Мы не так живем, — сказала медленно, сдерживая злость. — У нас есть солдаты. Стены. Крепости. На нас не нападут так просто, понимаешь?

Степняк насмешливо оскалился:

— А когда напали, тебя послали воевать. Мужчин не нашлось.

— Да при чем тут нашлось, не нашлось! Никакой мужчина просто не сможет того, что я делаю! Не умеет!

— И потому ты один раз чуть не погибла, а второй снова чуть не погибла. Потому что ты свое дело делать умеешь, а ваши мужчины свое — нет.

На все у него готов ответ! А казалось, слова лишнего сказать не умеет. Лучше бы и правда молчал. Паола прикусила губу, боясь расплакаться. Он специально так? Назло бьет по больному? Зачем?

— А ты храбрая, — добавил вдруг Тагран. — Не побоялась безоружной в бой лезть.

— Наши мужчины тоже не трусы.

— Не трусы, — согласился варвар, — видел.

Поднял орочий клык на вытянутой руке, повертел, хмыкнул довольно. И добил девушку, словно последней стрелой в яблочко мишени:

— Но толку от них в бою совсем как от тебя.

* * *

Сай глядела на багровые облака долго. Паола этим зрелищем сыта была уже до мурашек и потому разглядывала шаманку. Теперь она знала: тот наряд, что так поразил ее в первые дни, Сай надевала только для разговоров с духами. Белая волчья шкура с пастью-капюшоном — устрашить злых духов, отогнать нечистых, а прочим показать силу. Косы заплетены на особый манер, в четыре пряди, и каждая прядь перевита лентой со знаками своей стихии. Амулеты на головной повязке и связывающих косы ремешках — для ясности мысли и прозрения, на поясе — охранительные, на запястьях — усиливающие. Сверкающий камень на шее — что-то вроде кристалла маны, в нем Сай копит силу про запас и из него черпает, когда не хватает своей. Алые знаки на лице, груди, руках — чтобы духи не утащили в свой призрачный мир, но позволили заглянуть за его границу. Сай рассказывала, шаманок учат с раннего детства, и молодость говорящей с духами вовсе не означает неопытности. Но по-настоящему сильной шаманкой может похвалиться не всякое племя.

Сай говорила, она не очень уж сильна. Но сама Паола думала иначе. Такого, что умеет эта степнячка, имперские маги делать не могут.

Тем временем Сай молча дергала ремешок. Потом вдруг ее пальцы перебрались на подвешенную к поясу связку амулетов. Тагран с лекаркой тут же помрачнели, будто это простое и, как показалось Паоле, бессознательное движение предвещало если не беду, то уж точно неприятности.

Наконец шаманка резко встряхнула головой, откидывая за спину волчью пасть-капюшон, и сказала:

— Закатных духов спрашивать стану. Ола, ты нужна будешь. Ты первая увидела, твой страх нас позвал. Тагран, ты тоже. И твои каменные стрелы.

Воин молча кивнул.

Тревога вернулась к Паоле стократ усиленной. Стоило большого труда не глядеть то и дело на перечеркнувшую небо багровую полосу. Как след от ножа, набухший кровью…

— Бабушка, — взмолилась в конце концов Паола, — займи меня хоть чем, нет сил ждать!

Лекарка понимающе хмыкнула, кивнула. Достала полотно, уже знакомый девушке черный камень-ступку, пестик, оглядела развешенные вдоль стены пучки трав:

— Садись, работай. Давно пора мази себе впрок наварить, да все с вами, болящими, руки не доходят.

Паола уже научилась немного различать степные травы — хотя бы те, что они с Сай собирали для бабкиных снадобий. Двужильник, черноконь, сон-трава, волчье сердце… и полынь, полынь, полынь. Не меньше десятка разновидностей. Полынью лечили, кажется, все на свете, от поноса и боли в животе до боевых ранений. Высокие серебристые кусты-веники — хороша сок отжимать, от гнойных ран, язв и лихорадки. Пушистая, с венчиком желтоватых цветов — от ревматизма, больных ног, натруженных рук и старческой немощи. Низенькая, с листьями-иголочками — от ожогов.

А еще здесь верили, что путник, взявший в дорогу веточку полыни, никогда не почувствует усталости. Может, и правда, думала Паола, растирая в пыль сухие желтоватые зонтики полынных цветов. Вон даже запах бодрит.

Время едва тянулось, а закат все равно наступил внезапно. Так и не снявшая ритуального облачения Сай откинула занавеску, бросила:

— Пойдем.

Вечерняя степь вдруг показалась слишком тихой. Багровая полоса облаков потерялась среди других таких же алых, подсвеченных закатом. Сай затянула сквозь зубы что-то заунывное; Паола топталась на месте, не зная, что она должна делать, а чего — не должна.

Тагран взял за руку, подвел к Сай ближе, поставил от нее шагах в пяти. Шепнул едва слышно:

— Здесь стой.

Отшагнул назад. Щелкнула тетива, мимо уха прогудела стрела, воткнулась, дрожа, в землю перед шаманкой. Еще — левее… еще — вправо… еще… Круг, поняла Паола, он делает круг! Стрелами! Вот это защита… что ж за силы готовится призвать Сай?!

Шаманка подняла руки, выгнулась и замерла недвижно, каменно. Мир стих. Умолкли кузнечики, оборвался на полувсхлипе крик козодоя, даже воздух застыл. Сдавило грудь, каждый вдох давался теперь с трудом. А за невидимой границей очерченного стрелами круга ветер завертелся вихрем, приминая траву, потемнело резко, будто в комнате лампу задули, и заплясали по небу огненные всполохи.

Сай стояла, чуть покачиваясь, волчий капюшон скалился в зенит, амулеты на тонких запястьях налились сиянием, и вокруг них задрожало жаркое марево. Паола нашла руку Таграна, вцепилась. От ощущения твердой ладони под пальцами стало спокойней. И только Паола смогла снова дышать, Сай выкрикнула в небо заклятие. Несколько непонятных слов, резких, повелительных. Пальцы шаманки сжались в кулаки и вновь распрямились, амулеты на запястьях вспыхнули ослепительно-белым — и рассыпались в мелкое крошево. А потом Сай упала.

Волчья шкура съехала вбок, оскаленный капюшон свалился с головы, темные косы змеями разметались по багряной траве. Шаманка выгнулась дугой, забилась беззвучно. Смуглая кожа лопалась кровавыми волдырями, пальцы судорожно скребли землю, выдирали с корнем кустики полыни.

Паола рванулась к Сай, Тагран перехватил поперек туловища, прижал к себе:

— Тихо. Не лезь. Нельзя.

— Она умрет!

— Нет. А ты — да. Если дотронешься.

— Са-ай…

Паола беззвучно всхлипывала, глотая слезы. Хватка Таграна так и не ослабела. Видно, варвар не очень-то доверял ее способности молча смотреть, как мучается близкий человек. Правильно не доверял. Не держи он так крепко, Паола бы за себя не поручилась. Не зная, как помочь, все равно бы попыталась.

Над телом Сай дрожал призрачный огонь. Казалось, в нем корчатся какие-то лица, рожи, взметываются крылья и опадают пеплом флаги. И этот кошмар все тянулся и тянулся: шаманка билась, огонь собирал жертвы, за невидимой стеной бился ветер… А потом все закончилось.

В один миг вернулись звуки, воздух и свет. Закат снова стал просто закатом, растаял призрачный огонь, исчез невидимый круг, стих ветер. Полынь утратила кровавый отблеск, вновь засияв серебром. А Сай закричала.

* * *

Сай закричала.

В следующий миг — Паола и моргнуть не успела — Тагран оказался рядом с шаманкой. Подхватил на руки, рыкнул Паоле:

— Стрелы собери!

Пока Паола нашла все шестнадцать стрел, шаманку успели раздеть, густо обмазать снадобьем от ожогов, уложить и укутать. Паола присела рядом с ее постелью, дотронулась ладонью до горячего лба. Сай трясло, зубы стучали, она то пыталась сжаться в комочек, то порывалась вскочить, то приходила в себя и жалобно стонала:

— Холодно, укрой…

Паола гладила ей щеки — под ее ладонями челюсть Сай расслаблялась и зубы переставали выколачивать безостановочную дробь. Шептала:

— Исцелись, пожалуйста. Волей Неба, именем твоих богов, Сай, живи.

Были бы крылья целы, был бы дар… Но если хоть что-то, хоть самая малость, тень от тени, воспоминание от воспоминания — осталось, пусть хоть сейчас, единственный раз, поможет! Исцелись, молила Паола.

Бабка Тин-лу уложила Таграна, поставила доходить на жаровню целебный отвар для Сай и занялась ногой воина: от его пробежки с шаманкой на руках толком не зажившая рана начала кровить.

— Сладу с вами нет, болящие, — бурчала бабка, — один за одним, один за одним.

А Тагран даже не ругался, и Паоле от этого становилось совсем уж не по себе.

Сай попыталась сбросить одеяло, заметалась:

— Жарко!

— Ш-ш-ш… — Паола отерла покрывшие лоб шаманки капли пота. — Лежи, Сай, скоро легче станет.

— Огонь, — жаловалась шаманка, — везде огонь, бежать надо, слышишь, бежать…

Лекарка закончила возиться с Таграном и теперь наговаривала над отваром. Он поможет, бабкины снадобья всегда помогают. Слышишь, Сай? Паола гладила мокрые от пота волосы шаманки, силясь передать хоть искорку магии Жизни. Не может же быть, чтоб совсем уж ничего не осталось?

Сай открыла глаза. Пробормотала:

— С тобой хорошо. Не уходи.

И снова впала в забытье.

— Не уйду, — шептала Паола, — ты давай только держись, живи.

Бабка наконец-то принесла отвар, Паола приподняла Сай, усадила, пристроив ее голову себе на плечо. Вдвоем удалось напоить, почти не разлив. Снова уложили, укутали, только теперь шаманка нашла ладонь Паолы, вцепилась в нее своей и не отпускала. Паола гладила горячие пальцы и думала: Всевышний, я разучилась молиться, я сама не знаю, каких богов прошу, да мне все равно каких, лишь бы помогли. Так нельзя, это неправильно. Но дикари не верят в Небесного Отца, станет ли он помогать? А боги степняков послушают ли чужачку? Прости меня, Господи, но мне все равно, кто услышит меня сейчас, лишь бы помог.

Ночь промелькнула, как одно мгновение — Паоле подумалось даже, не сдвинула ли Сай время своим шаманством. Бабка откинула занавеску, впуская внутрь предрассветно тусклый, почти еще призрачный день. Оглядела шаманку, пощупала лоб и запястья, задумчиво пожевала губами.

— Что, плохо? — испугалась Паола.

— Хорошо, — успокоила лекарка. — Совсем хорошо, как поворожил кто. А вот ты совсем зеленая. Ложись-ка спи.

Паола не стала спорить: и впрямь измоталась так, что аж перед глазами плыло. Пристроилась рядом с Сай и провалилась в глубокий, почти мертвый сон. Но ладонь шаманки так и не выпустила из своей.

Разбудили голоса — и острое, до паники, ощущение опасности. Паола дернулась. Вскочить не получилось: Сай во сне обняла ее, прижалась. По счастью, нескольких мгновений хватило Паоле, чтобы прийти в себя и замереть, прислушиваясь.

К лекарке пришел вождь. Вернее — как поняла Паола, поборов панику и вникнув в разговор, — пришел-то он как раз к шаманке. Вчерашние безобразия напугали людей в становище. Вид обожженной, не то спящей, не то впавшей в беспамятство Сай вождя, само собой, не успокоил. Выслушав рассказ Таграна о багровых облаках и вчерашнем шаманстве и уверения лекарки, что Сай скоро очнется, вождь пообещал зайти вечером и наконец-то ушел.

Паола перевела дух. Напомнила себе: я его не боюсь. Мне вообще на него плевать. И пусть радуется, что убивать не умею.

— Проснулась? — буркнула бабка. — Я думала, до вечера проспишь.

Паола покосилась за полуоткинутую занавеску. Полдень? Призналась:

— Гость разбудил. — Не удержалась, спросила: — Чего он боится? Все ведь уже хорошо? Или нет?

— Мы не знаем, хорошо или плохо, — ответила лекарка. — Сай проснется, расскажет.

— Ей лучше. — Паола пощупала лоб шаманки. — Жар совсем, кажется, спал.

Сай пробормотала что-то во сне и перевернулась на другой бок. Теперь Паола могла встать, не потревожив подругу.

Она все еще ощущала себя усталой и разбитой. Пригоршня холодной воды в лицо помогла окончательно прийти в себя. Теперь Паола заметила, что бабка Тин-лу тоже не на шутку встревожена.

— Бабушка? Что плохо, объясни?

Лекарка вздохнула, подсыпала в жаровню пригоршню сухой травы, разогнала ладонью дым. Пристроила в угли кружку с отваром — томиться.

— Сай давно шаманит. С ней бывало всякое. Но такого не было. Чтоб амулеты вдребезги, — бабка покачала головой, — не знаю, кого она потревожила, но сильного и злого. Не к добру.

В этот миг Сай открыла глаза.

Паола замерла, едва не задохнувшись: взгляд шаманки словно вобрал вчерашнее призрачное пламя. Вроде бы как раньше, но неуловимо другой. Тревожный, тревожащий и опасный.

— Уходить надо, — глухо сказала Сай. — Вели вождю торопиться. Демоны пришли на землю. Мы не сможем драться. Или бежать, или стать их рабами в жизни и в посмертии.

Лекарка уронила мешочек с травой; сухие желтые цветы рассыпались по темному войлоку пола.

— Демоны? — с трудом сглотнув, переспросила Паола. — Ты видела их?

— Видела. Черные крылья, кровавые глаза. Они идут, а за ними горит земля. Огненный дождь, трава в пепел. У тех, кто им служит, огненная печать во лбу. У них не будет посмертия, их души проданы.

— Проклятые, — прошептала Паола. Ногти вонзились в ладони — до крови. — Те облака… они над моей страной, так?

— Там зеленые земли, — кивнул Тагран.

— Там огонь. — Сай прикрыла глаза, как будто всматриваясь во вчерашние видения. — Там горит земля, горят леса и деревни, и пожары отражаются в облаках. Там реки текут огнем. Слишком близко. Надо уходить. Мы не спасем свою степь. Надо идти за море.

— Если это они, Проклятые, — Паола с усилием разжала кулаки, — они дойдут и до моря, и за море. Ты ж сама сказала — крылья.

— С ними воюет твой народ? — глухо спросил Тагран.

— Да.

— Не уходить надо. Слушай, мудрая Сай, если Ола права, бегство спасет нас, но погубит наших детей. Надо драться. Сейчас. Чем дальше, тем сильней они станут.

— Мы не можем. — Шаманка затрясла головой. — Их так много!

— Заключить союз с ее народом. Драться вместе.

— Слишком далеко, — прошептала Сай. — А демоны близко. Они разделяют нас. Ты хороший воин, Тагран. Раз ты так говоришь, так и надо. Но мы не сможем. Мы погибнем. Все.

— В бою, — зло уточнил Тагран. — Или проживем дольше, но погибнем трусами и рабами.

И тогда Сай заплакала.

Тагран не стал дожидаться прихода вождя. Пошел в становище сам. Он еще хромал, но, какое бы решение ни приняло племя, с ним следовало торопиться. Тревожные вести не могут ждать.

Впервые Паола жалела, что за все это время не натоптала дорожку в становище, не познакомилась с женщинами, не подружилась с девушками. Даже с Зайрой, подругой Сай, едва здоровалась. Хоть краем уха бы послушать, как решать станут! Но она чужачка, ей там не место. Оставалось маяться ожиданием. Сидеть рядом с Сай, поить ее отварами, держать за руку, шептать: не плачь, лучше радуйся, что заранее узнала, что есть время. Вот на нас напали — никто и понять не успел. Помогать бабке Тин-лу с травами, то и дело оглядываясь на откинутую занавеску: не идет ли кто. Думать: если послушают Таграна, я вернусь домой и приведу помощь. Пусть небольшую, но все же.

Тагран вернулся потемну. Бросил зло:

— Завтра уходим. За большую реку, в становище у гор. А там подождем и решим.

Паола подавила вздох. Этого нужно было ждать, разве нет? Тагран ведь передал им слова мудрой Сай. Конечно, говорящей с духами веры больше, чем простому воину, да еще и из молодых.

— Не ко времени. — Бабка повела носом, кинулась снимать с углей перестоявший отвар, досадливо выругалась.

— Когда такое ко времени? — Сай села, завернувшись в одеяло. — Ничего. День-два, и я смогу.

Ой, и правда, спохватилась Паола, куда ж Сай идти, если она на ногах не стоит! Что ж потом, догонять? Одним как-то жутковато. Сейчас хоть и на отшибе, а все-таки люди рядом.

— С нами Тагран останется, — словно подслушав ее мысли, сказала Сай. — А вот ты, Ола, с племенем пойдешь. Не хочу тебя отпускать, но придется. Ты нашим духам чужая, я тут шаманить стану, помешаешь.

Паола поежилась. Одно дело сидеть у лекарки и шаманки за спинами, носа не высовывая… хотя, мелькнуло, может, в суматохе многолюдного переезда получится удрать?

— Не бойся, — прозорливо буркнула лекарка, — не съедят.

— Давай спать, — вздохнула Сай. — Утром Тагран тебя проводит.

В эту ночь Паола так и не заснула толком. Чудились то пожары и крылатые демоны, то скалящий зубы вождь, почему-то зеленый, словно орк, то сминающая степь каменная волна землетрясения. Паола таращилась в темноту, вслушивалась в ровное дыхание Сай и всхрапывание бабки, говорила себе: надо спать, день тяжелый будет. Но, едва закрывала глаза, все начиналось сызнова.

Встала измученная. Бездумно умылась, проглотила нехитрый завтрак. Бабка сунула баночку с мазью:

— Держи, пригодится.

— Зачем? — растерялась Паола. Открыла деревянную крышку, понюхала. Кажется, такой они Таграну раны мазали…

— Мало ли. Вдруг натрешь чего или отобьешь.

Паола сунула мазь в котомку, подумала: вещей — только переодеться, а еще бежать собиралась, наивная. Ни еды, ни ножа. Хотя — а то с едой и ножом далеко бы ушла! Догонят. А не догонят, так волки, зеленокожие… кто тут еще в степи? Не будь дурой, Ола. Без крыльев и без помощи ты просто погибнешь зря.

Сай обняла ее, и привычность этого прощания когтями прошлась по сердцу.

— Вы ведь догоните? — спросила Паола. — Все хорошо будет?

— Мы вас там встретим, — ухмыльнулась шаманка. — Иди, Ола.

Таграну утро не прибавило добродушия. Да с чего бы, вздохнула девушка. Воин шел молча, иногда косясь в ту сторону, где — Паола теперь знала — лежала ее страна. Он заметно хромал, но Паола едва поспевала следом. Примерно на полпути она решилась окликнуть:

— Подожди… запыхалась.

Призналась, едва удержав слезы:

— Когда быстро надо, я привыкла лететь.

Варвар ничего не сказал — хотя, как показалось Паоле, хотел. Сбавил еле-еле; но то ли ей хватило, то ли приноровилась, теперь стало легче.

Перед тем как войти в становище, Тагран крепко взял ее за руку. И это вовсе не показалось Паоле лишним. Такой кутерьмы она не встречала давно — с тех самых пор, как ходила в храм помогать с беженцами. Ржали кони, визжали дети, женщины сворачивали палатки, мужчины навьючивали скарб на коней. Не будь Таграна, подумала Паола, затоптали бы и не заметили!

Тагран подвел ее к одной из женщин. Сказал:

— Мать, это Ола. Присмотри за ней.

Степнячка оглядела девушку долгим пристальным взглядом. Кивнула:

— Как скажешь, сынок.

Сунула в руки Паоле свернутое одеяло:

— Подержи пока.

И вернулась к увязыванию прочего скарба. Тагран ушел, а Паола так и стояла с одеялом в охапке, украдкой разглядывая женщину, которую он назвал матерью.

Больше всего удивляла ее молодость. Ни за что Паола не поверила бы, что эта совсем еще не старая женщина может оказаться матерью взрослого воина. На вид дала бы ей тридцать лет, не больше. Высокая, вроде и тонкая, но при этом крепко сбитая и, очевидно, сильная. Ставшая уже привычной Паоле бесстыдная манера одеваться: мужские штаны и сапоги, а на плечах — меховая накидка, почти не скрывающая высокую грудь. Ловкие, быстрые движения. Амулеты на крепких запястьях, на стягивающем темные косы ремешке. Спокойное лицо, вроде ничем и не примечательное, но приятное. Быстрая, слегка насмешливая улыбка.

— Нагляделась? Давай сюда.

Одеяло заняло свое место поверх остальных пожитков, а Тагранова мать наконец-то обернулась к девушке. Спросила:

— Ты хоть в седле удержишься?

Паола пожала плечами:

— В детстве умела, а теперь не знаю.

Взгляд женщины метнулся Паоле за спину. Девушка обернулась, шарахнулась. Это жуткое, изуродованное шрамами и черно-красными знаками лицо она уж точно узнает среди сотни одинаковых на лица варваров!

Вождь оскалился; татуировки на лице задергались, шрамы заизвивались червяками. Улыбается? Паола сжала кулаки.

— Я говорил, останешься с нами. Пошли. Со мной поедешь.

Паола попятилась, прошипела:

— Я скорей с диким орком пойду добровольно, чем с тобой.

Варвар шагнул к ней.

— Оставь девчонку, — сказала Тагранова мать. — Я за ней лучше тебя пригляжу. Тебя она боится.

— Смотри, — буркнул вождь, — она упрямая.

— Ничего, поладим. — Степнячка усмехнулась. — Дети все упрямые. А из неупрямых ничего путного не вырастает.

Вождь невнятно ругнулся сквозь зубы — разрисованное лицо снова ожило, задвигалось чуждым человеку образом. Развернулся и размашисто зашагал прочь. Паола медленно выдохнула. Только теперь она заметила, что вся дрожит.

— Не бойся, — сказала степнячка, — не тронет он тебя. Никто не тронет.

— С-спасибо… — Паола с трудом разжала кулаки. Растерла ладони. Спросила: — Как мне вас называть?

— Меня? — переспросила степнячка. — Я одна, девочка, никаких «нас» тут нет. Зан-лу меня зовут, хочешь — матушка Зан-лу, хочешь — тетушка Зан-лу. Эй, Гвир, — резко обернувшись, махнула рукой коренастому мальчишке лет десяти. — Поди сюда, поможешь. А ты, Ола, коня держи.

Паола гладила гнедого по лохматой морде, тот фыркал, норовил прихватить пальцы губами. Тетушка Зан-лу и Гвир быстро навьючили пожитки, увязали.

— Увезет? — Паола оторопело глядела на огромные вьюки.

— Конечно, — фыркнул мальчишка. — Это ж конь!

— Да уж вижу, что не телега, — буркнула Паола.

Зан-лу вскочила в седло рыжей кобылы, подобрала повод вьючного. Обернулась к мальчишке:

— Чего встал? Приведи для Олы кого посмирней.

Мальчишка исчез и вскоре возник, ведя в поводу заседланную кобылку, низкорослую, солнечно-рыжую, с узкой белой проточиной на морде и белыми бабками.

— Какая красавица! — восхитилась Паола. — Как ее зовут?

Мальчишка поглядел на нее как на спятившую:

— Это ж конь! Не человек!

— А у нас коням тоже имена дают, — улыбнулась Паола. — Будет Звездочкой.

Погладила Звездочку по морде, проверила, хорошо ли затянута подпруга, и, схватившись за гриву, вспрыгнула в седло. Порадовалась мельком: помню, не разучилась. Нашла стремена, поморщилась: длинноваты. Подтянула под себя. Звездочка стояла смирно.

— Хорошая моя. — Паола похлопала кобылу по шее. — Я готова.

Зан-лу довольно кивнула.

Навыки езды верхом и впрямь вернулись к Паоле легко. Правильно говорят — что умеешь, того не позабудешь. Но отвыкшее тело уставало немилосердно, спина и ноги болели, зажившие раны у основания крыльев зудели: правильная посадка требовала напряжения совсем не тех мышц, которые привыкли к длительным нагрузкам. В первые дни пути Паола только тем и была озабочена, как бы ненароком не свалиться Звездочке под ноги. Потом осмелела, стала болтать с Зан-лу и незаметно приглядываться к дороге и попутчикам.

Очевидно, такие переезды были для племени делом привычным. Жизнь в пути текла так же плавно и размеренно, как в становище. Разве что пищу не готовили, обходясь дорожными припасами. Караван шел с утра до полудня, потом давали лошадям отдохнуть и делали еще переход — до раннего вечера. Едва солнце начинало ощутимо клониться к горизонту, останавливались, избавляли коней от груза и давали отдых им и себе. Вьюки складывали стенкой, безошибочно угадывая направление ночного ветра. За этой стенкой и спали, прямо под открытым небом, завернувшись в одеяла.

Первое время на Паолу косились, а то и откровенно пялились. Конечно, все знали, кто она и как оказалась в племени. Но одно дело знать, а другое — когда чужачка-пленница не у лекарки с шаманкой, куда трижды подумаешь, идти ли любопытствовать, а среди всех. Иногда у Паолы аж лопатки чесались от взглядов, так и хотелось развернуться, спросить: ну и чего уставились, людей не видели? Или я вам не человек? Две руки, две ноги, все как у вас, даже, вон, одета по-вашему! А крылья все равно без толку висят, смотреть не на что, спасибо вашему вождю размалеванному. Но любопытство вскоре поутихло, только детишки, кто помладше, норовили потрогать крылья. Паола их не гоняла. Пусть.

Как-то незаметно, день за днем и слово за слово, Тагранова матушка выспросила Паолу обо всей ее прежней жизни, а заодно и о так напугавших мудрую Сай демонах. К рассказам о Проклятых подтягивались остальные степняки — сначала только мальчишки, а потом и взрослые мужчины. Слушал и вождь. Паола старалась не глядеть в его сторону, да и на остальных воинов тоже — почти у всех лица уродовали татуировки. Паола уже знала, что эти рисунки могут означать положение среди других воинов, или прошлые подвиги, или особые умения — одним словом, приравниваются к почетным отличиям и девушками-степнячками очень даже ценятся. Но она-то не степнячка!

А что после этих рассказов мужчины племени начали глядеть на нее с интересом — так это вроде и понятно. Мальчики любят рассказы о войне, и не важно, сколько тем мальчикам лет.

О другой причине интереса Паола старалась не думать. Она видела, что женщин в племени меньше, чем мужчин. Девушек примерно ее лет всего-то трое, девчонок помладше тоже на пальцах перечесть… Это казалось ей странным, неправильным. Мужчины гибнут чаще. Обычно женихов на всех не хватает, а невест как раз в избытке. Но, странно или нет, ей-то что за дело? Хвала Всевышнему, здесь не принято брать женщин силой. А добром — пусть и не надеются. Она не соглашалась здесь остаться.

На пятый день пути вышли к реке. Паола замерла, глядя на почти бескрайнюю водную гладь — сизую, сморщенную ветром, взблескивающую солнечными бликами. Другой берег едва виднелся, теряясь в полуденном мареве. Это вам не та речушка, берег которой племя покинуло, и даже рекам Империи, широким и спокойным, не чета. Через такую мост не перебросишь!

— Как же ее переплыть?! — прошептала Паола.

— К броду пойдем, — сообщила Зан-лу. — Дождей давно не было, хорошо. Перейдем.

Вдоль берега двигались медленно, и на ночлег остановились куда раньше привычного. Детишки с визгом кинулись купаться. Взрослые, переделав срочные дела, тоже потянулись к воде.

— Пойдем. — Зан-лу нетерпеливо дернула Паолу за рукав, оглянулась на купальщиков.

— Но…

Степнячка удивленно приподняла брови:

— Почему мнешься? Ты же хочешь, я вижу.

Паоле, конечно, хотелось вымыться, да и просто поплескаться в радость. Но раздеваться на глазах у мужчин?! Варвары купались общей кучей, ничуть друг друга не стесняясь. Одно слово, дикари!

— У нас так не принято, — мучительно покраснев, пробормотала Паола. — С мужчинами вместе… На меня же смотреть будут!

— Ну и что? От погляда тебя не убудет. — Зан-лу нахмурилась. — Или боишься, что тронут?

Паола мотнула головой. Степнячка подождала немного и, так и не дождавшись внятного ответа, негромко рассмеялась.

— Дите стеснительное! Пойдем, никто на тебя таращиться не станет, все уже натаращились. А если и станут, не обращай внимания.

— Может, в сторонке? — робко спросила Паола.

— Нет. Одной опасно. Ну, хватит уже краснеть, пошли.

И, взяв Паолу за руку, повела к реке.

Вблизи непотребное свальное купание выглядело… Паола смешливо фыркнула, найдя нужное слово: по-детски. Варвары баламутили воду, орали и дурачились, совсем как деревенские ребятишки в жаркий день. Зан-лу скинула одежду, потянулась, подставляя солнцу стройное тело. Подначила девушку:

— Если хочешь за мою спину спрятаться, поторопись, долго ждать не стану.

Прости меня, Господи, жалобно подумала Паола. Разделась и вслед за степнячкой пошла в воду.

Из спины Зан-лу получилось не бог весть какое укрытие. Тагранову матушку и ее подопечную встретили радостными воплями. Паола силилась прикрыться крыльями, ноги вязли в илистом дне, она уже жалела, что дала затащить себя сюда, но тут дно резко ушло вниз. Паола взвизгнула, проваливаясь в воду с головой, вынырнула, забарахталась, нащупала дно — теперь под ногами был ровный песочек, а вода доходила до плеч. Красота! Волна ударила в лицо, голову окатило брызгами: совсем рядом, хохоча, плескались девчонки. Паоле захотелось смеяться. Усталость тяжелой дороги смыло с нее вместе со смущением, она тоже вдруг ощутила себя ребенком.

— Ола, иди к нам! — окликнула какая-то из девушек. Кажется, Зайра, подруга Сай. Паола попыталась нащупать дно, спохватилась: глупая, или ты плавать разучилась? Вода держала, чуть покачивая, иногда плеская в лицо, холодя основание крыльев. Ни с того ни с сего вспомнился вдруг давний спор: помогут крылья плыть или помешают? Получится ли работать ими в воде? Тогда ни до чего не доспорились. Проверить тайком ни у кого духу не хватило, а учителя, когда у них спросили, и думать запретили. Мол, ваше дело над волнами поверху летать, а не в лужах бултыхаться.

Жаль, сейчас проверить не могу, фыркнула Паола. Но не мешают, это точно. Вода обтекает их или они рассекают воду, не понять, а только плыть так легко, будто и не было перерыва на много лет. Надо будет рассказать девушкам в школе. «Если вернусь», кольнуло, но эту мысль Паола торопливо прогнала. Конечно, вернется!

Девушки-варварки плескались, визжа и хохоча, нарочито привлекая внимание парней. Паола успела уже им объяснить, что уж чего-чего, а их женихов отбивать не собирается, и теперь они относились к чужачке вполне дружелюбно. Зайра так даже сочувствовала. Говорила: погоди, вот будет вечер выбора, тебе просто так уйти не дадут. Сразу мужа назвать, конечно, не заставят, но хоть внимание кому оказать нужно. Окажу, бурчала в ответ Паола, вот прям по разукрашенной морде и окажу.

— А ты красивая. — К девушкам подобрался один из парней; их Паола и не пыталась запомнить ни в лица, ни по именам, так что поименовать оказавшего ей внимание воина не смогла бы при всем желании. — Зря так кутаешься, тебя обычно и не разглядеть.

— Вот и не разглядывай, — отрезала Паола, прячась за хохочущих девушек.

— Он прав, — поддержала Зайра. — Ты красивая, а как навертишь на себя, так и глянуть не на что. И крылья под накидкой горбом торчат. Или так сильно мерзнешь?

— Мерзну, — решительно соврала Паола. Покосилась на парня. — Слушай, скажи ему, пусть на меня не пялится.

— Я не пялюсь, я смотрю. — Варвар весело оскалился.

Паола фыркнула и развернулась к нему спиной. Пусть на крылья пялится, раз такое дело. Мысль выйти на берег, одеться и вернуться к стоянке ушла, едва мелькнув. В воде было хорошо. И не в том дело, что простодушное варварское веселье напоминало о детстве. Нет, хорошо было ее телу. Вода обнимала его, успокаивала, уже и крылья перестали казаться чужими и мертвыми… даже шевелились немного, хотя Паола и не смогла бы сказать, ее усилия тому причиной или шальные волны. Подумалось вдруг: может, что-то есть в этой воде? Целебное? Мало ли, вдруг где-то далеко, выше по течению, она омывает выход кристаллов Жизни, впитывая толику их силы? Или когда-то давно, когда небесные ангелы спускались взглянуть на земли Невендаара, эту реку благословил один из них? Такое, говорят, случалось.

Хотелось верить. А почему нет, сказала себе Паола. Мне ведь и правда стало лучше. Надо сказать Зан-лу спасибо, что все-таки затащила купаться.

До брода шли четыре дня. Теперь вечерами Паола одной из первых бежала купаться. Она полюбила эту широкую степную реку, спокойную, ласковую и добрую. А еще она перестала надевать рубашку под обычную для степнячек накидку — как говорит Зан-лу, с погляда не убудет, зато так можно потихоньку шевелить крыльями. На взгляды парней она научилась надменно задирать подбородок — мол, нет мне до вас никакого дела. А на подначки Зайры и ее подруг ухмылялась: ну, мерзла, ну, перестала, что интересного-то?

Крылья пытались ожить. Через боль, через каменную немоту когда-то подвижных мускулов, совсем помалу — но шевелились. В воде они двигались легче, и Паола уверилась окончательно, что река несет в себе живительную силу.

Брод угадывался издали: здесь выходил к поверхности каменный пласт, и река, разлившись вовсе уж немыслимо широко, играла струями на мелком перекате. Словно узорчатый шелк блестит под солнцем…

— Держись за мной и не сворачивай, — сказала Зан-лу. — И не смотри долго на воду, глаза болеть станут.

Паола кивнула. Караван свернул, из-под копыт лошадей полетели брызги. Паола похлопала Звездочку по шее:

— Вперед, моя хорошая.

Кобыла привычно пристроилась в хвост перед ней.

Кони шли неторопливо, разбивая прозрачные шелково блестящие струи. На светлом камне дна отчетливо виделись порскающие в стороны от копыт стайки серебристых мальков. Паола моргнула, заставила себя смотреть в спину Зан-лу… или хотя бы на хвост ее кобылы, ленивыми взмахами отгоняющий мух… но вода притягивала взгляд, манила освежиться. Еще и день такой жаркий! Паола приподнялась на стременах, заслонилась ладонью от солнца, вгляделась вперед. Дальний берег едва угадывался — темной полоской между блеском воды и сиянием полуденного неба.

Может, вовсе глаза закрыть? Довериться Звездочке?

Нет, мало ли… Хоть и вплетены в гриву обереги, а все равно, вдруг испугается чего, понесет. Да и в сон слишком уж клонит, если еще и глаза закрыть…

Спрыгнуть бы, пройтись, шлепая по воде босыми ногами…

— Заскучала?

Звездочка приветливо фыркнула, гнедой жеребец ответил тихим ржанием. Паола выругала себя: совсем расслабилась, даже не заметила, как дозорный подъехал! Тряхнула головой:

— Не слишком.

Имени этого воина она так и не запомнила, но по голосу теперь узнавала, даже не глядя. Веселый и нахальный. Тот самый, что так нагло пялился на нее, когда в первый раз купалась. Да и потом…

— Ты меня послушала или мерзнуть перестала?

— Мерзнуть перестала. Стану я тебя слушать.

— И что, красивая, не станешь?

— Не-а.

Разговор развеял сонную одурь, отвлек от заманчиво блестящей воды. Паола бросила короткий взгляд на парня. Молодой совсем, даже младше Таграна. А татуировка уже есть: три ровные полоски поперек щеки, напоминающие след от когтей. Интересно, что значит? У самого парня Паола спрашивать не стала: еще не хватало. Возомнит невесть какие глупости. Лучше у Зайры при случае поинтересоваться, словно ненароком.

— Слушай, — нахал вдруг посерьезнел, — а вот ты про демонов рассказывала…

И замолчал.

— Ну, рассказывала, и?

— Да странно. Мудрая Сай сказала, их много. И ты говорила, много. Так?

— Ну?

— А вот когда ты с твоим рыцарем их встретила, их только двое было. И вы с ними справились.

— Он один и справился, я только лечила. Думаешь, — Паола взглянула на парня с новым интересом, — не так их много, как чудится?

Тот пожал плечами:

— Если воин сегодня здесь, завтра в двух дневных переходах, а послезавтра еще в двух, никто не поверит, что это один воин, а не три. А у них крылья. И неизвестно еще, какие чары.

А ведь верно, подумала Паола. Очень даже может быть. Но если так…

— Если так, — медленно сказала она, — их можно победить.

От головы каравана раздался свист. Дозорный привстал на стременах, вгляделся, послал коня вперед. Сон слетел окончательно. Что там, впереди? Опасность? Но караван как шел неторопливым шагом, так и идет, только воины заспешили. Паола всматривалась вперед до рези в глазах, но так ничего и не разглядела.

Берег постепенно приближался, зыбкая темная полоска превратилась во вполне различимый обрыв. Стало глубже, теперь кони шли в воде почти по брюхо. Паола наклонилась, зачерпнула пригоршню воды, плеснула в лицо. Оглянулась. Покинутый ими берег растворился в знойном мареве, река сливалась с небом, как будто там, позади, вовсе не было никакой земли.

А спереди донеслись вдруг азартные крики, восторженный визг ребятни. Вода под обрывом словно вскипела, забурлила, в белой пене мелькнуло бурое щупальце, блеснула широкая полоса стали, побежали по воде поднятые схваткой волны…

— Кто там? — не выдержав, крикнула Паола.

Зан-лу обернулась, сверкнув широкой улыбкой:

— Еда! Вкусный, тебе понравится!

Объяснила, называется!

Толком разглядеть происходящее под обрывом никак не выходило, взгляд выхватывал из пены, волн и мельтешения голых тел отдельные мгновения схватки. Взмахи широких топоров, рассекающие воздух и воду толстые щупальца, похожие на огромных раздутых змей. Что-то бурое, бесформенное, тяжко ворочающееся в омуте под обрывом, едва видное и потому еще более страшное. Воин отлетает под ударом щупальца, падает, вздымая фонтан окрашенных кровью брызг. Лошади испуганно ржут. Отрубленное щупальце плывет, покачиваясь, оставляя маслянистый черный след, и кто-то из женщин, спрыгнув с коня, торопливо обвязывает его веревкой. Другая вылавливает из воды оглушенного воина, волочет к коню, конь храпит, прижимая уши. Смуглое тело в объятиях клубящихся змей… По черно-алому узору татуировки бежит алая человеческая кровь и черная — неведомого монстра. Еда, говорите? Паола всерьез задумалась, сможет ли она взять в рот хоть кусочек.

С другой стороны, медведи вон тоже, бывает, охотников заламывают, но никто же из-за этого не отказывается от медвежатины.

— Лошадь держи, — снова обернулась Зан-лу, — они боятся!

Звездочка и впрямь нервничала, прядала ушами, норовила уйти вбок. Паола подобрала поводья. Кобыла Зан-лу прибавила шаг, Паола тоже подогнала свою. Верно: лучше пройти опасное место поскорее. Впереди один из вьючных коней взметнулся вдруг, понесся по мелководью наискось и рухнул в глубину. Несколько мальчишек кинулись следом. Похоже, внезапное купание привело обезумевшее животное в чувство: бестолково побившись несколько мгновений, конь поплыл к берегу. Паола тряхнула головой: нечего на чужих коней отвлекаться, давай-ка, милая, за Звездочкой следи.

Когда Паола подъехала к месту схватки достаточно близко, все уже было кончено. Только и осталось — чернильная маслянистая клякса, расползающаяся шире и шире, извилистыми полосами тянущаяся вниз по течению. Галдящие варвары выволакивали на берег огромные бесформенные куски, изрубленные длинные щупальца. Брод выводил к месту, где обрыв сменялся крутым, но все же проходимым для навьюченной лошади склоном, и первые кони уже шли наверх. Паола обернулась еще раз на бескрайнюю реку. Шелковистый блеск из серебряного стал золотистым: солнце начало клониться к закату. Ничего себе переправа, подумала Паола. Звездочка, шумно фыркнув, ступила на берег, прянула вбок от сваленной неподалеку бурой груды, остро пахнущей водорослями, тухлой рыбой и чем-то еще столь же неаппетитным. Снова мелькнуло: и это можно есть?! Но теперь, успокоив Звездочку и направив ее вслед за кобылой Зан-лу, Паола лишь усмехнулась: ну и ладно, попробуем. В конце концов, даже интересно, и будет что дома рассказать.

Склон оказался невысок, а наверху начиналась привычная взгляду степь — сизое море подернутого полынью разнотравья. И в этом разнотравье уже стояли первые палатки.

— Все, — вырвалось у Паолы, — пришли?

— Нет, что ты, — откликнулась Зан-лу, — полдороги только. Еду варить станем.

Ну-ну, снова подумала Паола, попробуем. Спрыгнула с седла, потянулась, разминая занемевшее тело. Улыбнулась: плечи ныли не переставая, но это была живая боль, обещающая исцеление.

— Пойдем, — сказала Зан-лу, — поможешь мне разгрузить коней. Мужчины заняты.

Мужчины прыгали вокруг изрубленного монстра, потрясая топорами и сотрясая воздух боевыми кличами. Паола фыркнула, с трудом сдержав смех. Ну, дикари. Зато победили. И вроде бы даже все живы. А встреть такое чудовище отряд воинов Империи, навряд ли обошлось бы без трупов.

Впрочем, в Империи такое не водится. И хвала Всевышнему.

Следующий день обогатил кулинарные познания Паолы поистине незабываемыми впечатлениями. Разделывать «еду» начали с самого утра. За ночь черная кровь стекла из нарубленных кусков, а бурая кожа заветрилась, стала жесткой и без особого труда отделялась от нежного молочно-белого мяса.

Шкуру с речного монстра сдирали мужчины. Они же развели костер и водрузили на огонь огромный котел. Все дальнейшее, очевидно, считалось делом женщин. Огромные куски нарезали на длинные тонкие полоски, отвратительно воняющие тухлой рыбой и тиной. Вороха этих полосок сваливали в мешки и волокли с берега наверх, там кидали в бурлящий котел и почти сразу же вылавливали обратно, укладывали слоями в пустые котлы, пересыпая пряными травами, — а в кипяток уже отправлялась следующая партия.

Женщины работали слаженно, все, от старух до девчонок. Ножи так и мелькали в смуглых руках, над ворохами разделанного мяса летали шуточки и смех. Паоле тоже вручили нож. Поначалу непривычно большая рукоять норовила вывернуться из ладони, а остро наточенное лезвие то вязло в скользкой плоти «еды», то рассекало ее неожиданно легко и норовило на закуску проехаться по пальцам. Но скоро Паола приноровилась и начала действовать так же ловко, как и степнячки. Даже поймала на себе парочку вполне одобрительных взглядов.

Резать закончили ближе к полудню. У Паолы от непривычной работы нещадно ломило спину, плечи, руки. Разогнулась она с досадливым стоном. Поморщилась: казалось, даже камни пропитались вонью. Девушка зашла по колено в реку, ополоснула пропахшие тиной руки, плеснула в лицо прохладной воды. Едва передвигая ноги, поднялась наверх.

И остановилась, пораженная. Здесь и следа не было царившей внизу, на разделочной площадке, вони. Здесь пахло вареной рыбой, травами и чем-то еще, незнакомым, но откровенно вкусным. Паола невольно сглотнула.

— Ола, сюда. — Зан-лу махнула ей рукой от котла.

Паола выудила вареную полоску, осторожно откусила. Нежное мясо напоминало рыбу или раков, но только слегка. И, определенно, могло бы посоперничать с самыми изысканными блюдами столичной кухни!

Наверное, на лице Паолы в полной мере отразился ее восторг. Зан-лу засмеялась:

— Я же говорила, что тебе понравится!

Монстра ели всем племенем три дня, бездельничая на временной стоянке, отдыхая от утомительной переправы, а воины — и от схватки. Из троих раненых серьезно пострадал только один, и это приводило Паолу в завистливое удивление. Видит Всевышний, степняки по-настоящему сильные бойцы! Тем более жаль, что Империя не получит их помощи…

Девушка сама не заметила, когда презрение к дикарям-варварам покинуло ее. Нелюбовь осталась, упрямое нежелание подчиниться никуда не делось, но презрение… презирать степняков было уж точно не за что. Теперь Паола уважала их. За силу, умение, отвагу. За беспечное «это жизнь», заменяющее привычное для имперцев смирение перед волей Всевышнего. Даже за то, что чем-то неуловимым они, случалось, напоминали солдат из гарнизона ее детства, ничуть не похожих на столичных рыцарей.

А еще то и дело всплывали в мыслях Сай с бабкой и Таграном. Неужели они сумеют проделать этот путь втроем?! Даже и с защитой духов, все равно — две женщины, одна из которых стара и немощна, и только один воин! А Зан-лу, похоже, ничуть не тревожится за сына. Паола долго колебалась, но все же спросила степнячку: мол, как же отставшие доберутся. Но Зан-лу ответила коротко и непонятно:

— У мудрых свои дороги.

Больше Паола не спрашивала. Только молча просила Всевышнего: охрани. Каковы бы ни были те дороги, пусть для Сай, старой лекарки и молодого воина они окажутся гладкими.

На четвертое утро двинулись дальше. Теперь путь кочевья шел от реки прочь, в глубь степи.

Паола с сожалением оглянулась в последний раз на шелково-блестящую воду. После каждого купания крылья ощущались лучше, теперь она не сомневалась, что восстановление хоть медленно, но идет. Эх, знать бы способ ускорить!

Теперь, когда между племенем и тревожными знамениями пролегла широкая река, степняки, казалось, вовсе позабыли об увиденных мудрой Сай демонах. Далекая чужая война не волновала их. По совести, думала Паола, винить их за это нельзя. Соседские-то беды не всех волнуют, а тут — чужие земли. Но, когда вечерами девушки затевали шутейную пикировку с парнями или подначивали их показать удаль в поединках, Паола уходила в сумерки и, злясь на себя и весь свет, пробовала взмахивать крыльями. До одури, до темноты в глазах. Не надеясь на успех. Просто чтобы отвлечься от заполняющей душу ярости. Вложить эту ярость в дело, ведь выплескивать на беспечных варваров — недостойно, да и глупо.

А засыпая, с трудом удерживалась от слез.

Только однажды Паола сорвалась. Тот самый нахал, имени которого она так и не узнала, а отличала по тройной черте татуировки, схватил за руку, рванул к себе:

— Почему каждый вечер уходишь? Иди к нам!

Упершись ладонью в каменно-твердую грудь, Паола вскинула голову — и напоролась на откровенно жадный взгляд. Прошипела:

— Пусти. Быстро.

Бог весть, что прочел молодой варвар в ее взгляде — но железная хватка разжалась.

— Еще раз тронешь — очень пожалеешь.

Развернулась и пошла к женщинам, с трудом удерживая спину ровной, а голову высоко поднятой. Хотелось убежать, забиться куда-нибудь, да вон хоть между тюками, и плакать, плакать…

— Сама о гордости своей не пожалей, — донеслось следом.

Паола побоялась отвечать. Ее трясло. Зан-лу схватила за руку:

— Что с тобой, дочка?

Паола вырвалась и все-таки побежала. Не видя, куда, не понимая зачем, лишь бы подальше. Лишь бы остаться наконец одной. Споткнулась, упала, едва успев выставить ладони, ободрав их о жесткие стебли. Со всхлипом втянула воздух, остро пахнущий горьким полынным соком. И, не сдерживаясь больше, дала волю слезам. Плакала, пока не обессилела, до полного опустошения. А когда затихла, чья-то рука мягко легла на плечо.

— Уйдите, — простонала Паола. — Уйдите, не могу я, сил моих больше нет.

— Пойдем спать, — мягко сказала Зан-лу. — Заспишь беду, утром станет легче. Пойдем, я тебе сон-травы дам, чтоб дурные сны не мучили.

— Меня и так не мучают, — буркнула Паола.

— Стонешь по ночам, — сообщила варварка. — То плачешь, то зовешь кого. Не помнишь, что снится?

— Нет. — Паола села, мотнула головой. Она и правда не помнила своих снов. Ни одного с самого начала этого великого варварского переселения. Но, похоже, оно и к лучшему…

Остаток пути Паола и близко не приближалась ни к девушкам, ни тем более к парням. Держалась возле Зан-лу как приклеенная. Так было спокойней. А взгляды… что взгляды! Пусть нахальный недоумок хоть дырку в спине глазами проест, нечего такую ерунду замечать.

Место постоянного становища Паола, как ни странно, узнала без подсказки и с первого же взгляда. Очень уж напомнило то, прежнее. Ряд оплывших от времени курганов над рекой, сложенные из камня очаги… и — девушка даже глаза протерла! — палатка лекарки чуть в стороне, на отшибе. Откинулась в сторону расписанная знаками-оберегами кожаная занавеска… на пороге показалась могучая фигура… обернулась, посторонилась, пропуская другую, тоненькую и невысокую… Паола радостно взвизгнула, ударила Звездочку пятками, и смирная кобыла пустилась галопом.

— Сай! Тагран! Бабушка! Вы здесь!

— О-ола!

Паола слетела с седла и кинулась обниматься с шаманкой.

До вечера не то что поговорить обстоятельно, даже словом перемолвиться было некогда. Племя устраивалось на новом — хотя какое оно новое! — месте, лекарка и шаманка обходили приехавших, проверяя, не прицепились ли к ним в дороге злые духи. Паола помогала Зан-лу и Таграну: не сидеть же без дела. Откровенно говоря, толку с нее было немного — тяжелую работу всю переделал Тагран, расстилать постели и расставлять утварь степнячка девушке тоже не доверила. Так что Паола всего лишь обмела стены и пол жилища полынным веником, а потом отправилась за водой.

Едва отошла от становища, ее нагнала Зайра. Тряхнула пустой шкурой для воды:

— Ты на реку? Я тоже.

Какое-то время шли молча. Потом Паола спросила:

— А почему вы не на самом берегу стоянки устраиваете? Что там, что здесь. Вот так ходить, наверное, опасно? А если, мало ли, те же зеленокожие становище окружат, вовсе без воды останетесь?

— Ты не понимаешь. — Зайра тряхнула головой. — На берегу жить еще опаснее. Эта вот река — она с гор течет. И характер у нее… горный, как еще и сказать! То ручей ручьем, видеть нечего, а то как разольется. Мы здесь на берегу даже коней не оставляем. А там, на прежнем, река спокойная, только туда по ночам стаи приходят. Волки, трупоеды…

Паола поежилась. В ее родном городке не редкостью были ни волчьи, ни гоблинские стаи, но все же за стенами казалось спокойнее. А вот так…

С другой стороны, может, именно поэтому воины-степняки не чета солдатам Империи?

Речка и правда походила на ручей. Шелковисто блестящий поток распадался на отдельные струи, весело прыгал по галечному руслу, огибал огромные серые валуны и снова собирался в гладкое полотно. Девушки остановились на каменистом уступе над берегом; отсюда, с высоты примерно человеческого роста, нужно было спуститься по выщербленным водой каменным пластам, напоминающим тесто в слоеном пироге. Дальний берег пирогом и смотрелся: белые полосы камня, темные — нанесенной на камень и забившейся в щели земли, а поверху шапка незнакомых Паоле ярких желтых цветов. За рекой вся степь казалась желтой, празднично-солнечной, и только вдалеке сизыми, бурыми и белыми складками дыбились горы.

На горы Паола смотреть не стала. Чего она там не видела? А вот река… на реку хотелось глядеть и глядеть, блеск шелковых струй завораживал, а еще — Паола только заметила — под водой камни играли самыми разными красками. Камни с гор. Пестрый красно-серый гранит, черный базальт, зеленая и розовая яшма…

— Красиво как, — выдохнула Паола.

— Красиво, — согласилась Зайра. — И безобидно, правда? А я видела, как эти камни сюда принесло. Волна была — вот отсюда, где мы стоим, здоровенного трупоеда смыло. Он выл, представь, пасть открывается, а ничего не слышно. Навсегда я тогда запомнила, как страшно высокая вода ревет.

Паола скользнула взглядом вверх по течению. Мирный ручеек блестел на солнце, вдалеке, похоже, был или перекат, или небольшой водопадик: там мерцали, переливаясь, короткие радуги.

— Напугала я тебя? — усмехнулась Зайра. — Сейчас бояться нечего, пошли.

И первая начала спускаться.

Как раз под спуском обнаружилось глубокое место, где было удобно наполнить шкуры. Взвалив на плечо раздувшийся от воды кожаный мешок, Паола подумала: а вот этот степной обычай неплохо бы перенять имперской армии. Удобно ведь. Для отряда в походе запасы воды слишком часто становятся проблемой, войска идут или вдоль реки, или от колодца к колодцу. А тут — навалить плотно закупоренные шкуры на телегу… в каждую ведра три вмещается, это сколько ж на одной телеге увезти можно…

Тряхнула головой: не о том размечталась, милая. Где ты, а где та имперская армия?

— Вот вы где! — Навстречу выбежал голопузый мальчишка лет пяти. — Вертайтеся, мудрая Сай будет круг замыкать!

Зайра прибавила шагу. Паола почти бегом заторопилась следом. Пока дошли до становища, успела запыхаться — вроде и недолгий путь, но в гору. Ну все, подумала зло, надоело немочью ползать, сколько можно! А еще домой собралась, тьфу! Будешь, милая, каждый день по воду ходить, и чтоб обратно — рысью!

Сай ждала в центре становища, у растепленных очагов. Остановила:

— К огню не подходите.

Зайра понятливо кивнула. Паола опустила на землю шкуру с водой, вздохнула глубоко; в нос вкрался почти позабытый запах курящихся в лекаркиной жаровенке трав. Так, значит, огонь в очагах нынче не простой… ясно.

— Вот что, Ола, — Сай взяла ее за руку, — ты эту ночь у Зан-лу сиди. И не спи, поняла? Ни в коем случае не спи!

— Поняла, — кивнула Паола. — А почему?

— Ты нашим духам чужая, и твои мертвые — не наши. Я становище кругом обводить буду, злых духов гнать. Твои не злые, но они и не наши…

— Ты их прогонишь?!

— Я — нет. Просто не знаю, как они сами, смогут остаться или нет. Никогда раньше у нас чужих не было, когда я на род защиту ставила.

— Но если…

— Ты не бойся! Если и нет, они вернутся потом, тебе только и нужно будет раз из круга выйти! Просто эта ночь для тебя опасная. Не спи, слышишь? Заснешь, не мертвые, так духи за собой утянут.

Паола кивнула. Стало страшно. Даже не страшно, страх — он все-таки обыденный, бояться можно живого, видимого врага. А тут жуть потусторонняя…

— Не заснет, — ухмыльнулся над ухом Тагран. Положил руку Паоле на плечо. — Я прослежу.

Дышать стало легче.

— Знаешь, — сказала Паола, подняв лицо навстречу его взгляду, — я так ни одного зуба и не выбила. Хотя жуть как хотелось.

— Ночь долгая, расскажешь. Пойдем, мать ждет.

Подхватил шкуру и зашагал к палатке Зан-лу.

Ночь и правда оказалась долгой, хоть и прошла за разговорами почти незаметно. Просто в какое-то мгновение Паоле сдавил сердце ледяной обруч, почудилось, что снова забивает горло колючая метель, а воздух в мире кончился, и никогда больше не вдохнуть… Тагран заметил неладное, схватил ее за плечи, встряхнул — и отпустило. Только сердце колотилось как бешеное, и все хотелось вдохнуть поглубже. Но страх, темный безотчетный ужас — остался. Как будто кружат рядом те самые злые духи, которых гонит Сай, норовят утянуть за собой, караулят.

— Не бойся. — Тагран положил руку ей на плечо. — До утра немного осталось, мы с тобой.

И, не дожидаясь ответа, начал рассказывать, как повстречался однажды со спустившимся с гор медведем. Клык этого медведя висел у Таграна на шее среди прочих, и схватка, судя по всему, была нешуточная, но рассказывал варвар смешно. Паола то и дело хихикала, страх тускнел, отступал в подернутые тьмой углы. Потом настал черед бродячего тролля, забредшего в сети для рыбы возле одной позабытой имперскими солдатами деревушки, давно торгующей со степняками, потом Таграну припомнился один торговец, нанявший степняков в охрану и попытавшийся обдурить их при расчете. А потом пришел рассвет, тьма растаяла, и страх с ней вместе. Прибежала Сай, спросила с порога:

— Ола, ты как?

— Хорошо, — медленно ответила Паола. Зевнула, пробормотала: — А теперь поспать можно?

И, кажется, тут же и заснула. По крайней мере ответа шаманки она потом так и не вспомнила.

Вечером Сай снова взялась шаманить.

Только услышав об этом, Паола пришла в ужас: да сколько ж можно?! Опять от ужаса трястись? Но Сай засмеялась:

— Глупая! Сегодня хорошо будет. Для добрых духов, для своих. Праздник будет, слышишь, Ола!

Племя готовилось к празднику. Мужчины с утра ушли на охоту и вернулись на удивление быстро, притащив пять тонконогих степных оленей.

— Они место знают, — шепотом объяснила Зайра, заметив изумление Паолы. — Обычно там не бьют, только если быстро нужно.

— Солонец, что ли? — Паола вспомнила путь в горах и добытую гномами олениху.

Зайра пожала плечами, повторила:

— Место.

Похоже, сама толком не знала.

К вечерним сумеркам самые нежные куски жарились над углями, ждала своего часа брага, а племя, от стариков до детишек, было так откровенно взбудоражено, что Паоле стало не по себе. Она хотела ускользнуть потихоньку, но Тагран заметил, взял за руку — крепко, не вывернешься.

— С нами будешь, Ола.

— Я не хочу!

— Так надо.

Подскочила Сай:

— Чего ты?

— Она не хочет, — буркнул Тагран.

— Глупая Ола! — Сай рассмеялась. — Не бойся, страшного не будет. Сегодня ночь счастливых духов, поняла? Садись, смотри!

Откинула за спину волчий зубастый капюшон, выбежала на середину круга, на крохотный пятачок между очагами, крутанулась волчком и замерла.

Все смолкли разом. Даже ветер стих. На становище опустилась прозрачная, звенящая амулетами тишина. Сай медленно подняла руки к небу, раскрыла ладони, прогнулась, запрокинув лицо к первым, едва проклюнувшимся звездам. И запела.

Странно как, подумала Паола. Мы говорим со степняками на одном языке, но песни Сай — совсем на другом. Только и понятно, радостные они, печальные или повелевающие. И такой от них веет древностью, аж страшно делается. Будто не для людей они; будто даже слышать их — заглядывать куда-то в темное, тайное и запретное.

Сай пела, едва заметно поворачиваясь вокруг своей оси, перебирая ногами, крохотными шажками очерчивая круг… не круг, спираль! Тягучая мелодия ускорялась, и Сай двигалась вместе с ней, быстрее, еще быстрее, притопывая, то сводя, то расправляя ладони… да она же танцует! Только танец, как и песня, тайный и древний, взывающий к неведомым обычному человеку силам. Незримая спираль провела шаманку извилистой линией между очагов, обведя каждый отдельным кругом, и танец изменился — вдруг, в единый миг. Сай завертелась, раскинув руки, гортанно вскрикнула и повела совсем другую мелодию. В ней прорезался ритм, четкий и рваный одновременно, отдающийся биением крови в висках, подстраивающий под себя биение сердца. Паола хватанула ртом воздух и едва не закашлялась, когда, радостно взвизгнув, к Сай выбежала девчонка из младших. Выбежала, замерла на мгновение — и пошла вслед за шаманкой, вроде бы четко повторяя каждое движение, но при этом все равно как-то по-своему. За девчонкой пристроилась одна из женщин, следом — Зайра, а за той — кто-то из воинов. Один за одним степняки включались в цепь танцующих, рваная мелодия росла, обретала многоголосье, вплеталась в тишину и сминала ее. Паола опомниться не успела, как осталась одна — остальные, все без исключения, от воинов до старух и детей, подхватили танец. И каждый, вроде бы повторяя шаги и жесты шаманки, все же вел его немного иначе, словно что-то неведомое Паоле подсказывало каждому его собственные, ему одному свойственные, единственно правильные для него одного движения.

Паоле не хватало воздуха. Жарко стучала в висках кровь, ритм танца бился, пронизывая тело, звал, тянул, завораживал. Она сама не заметила, как встала, шагнула вперед…

Очнулась, смеясь и хватая ртом воздух, в кругу, между Зайрой и каким-то мальчишкой. Зайра глянула на нее шальными глазами, взвизгнула:

— Ола! — и почему-то полезла обниматься. Побуждение отшатнуться увяло, едва мелькнув на краю сознания. — Ола, у тебя получилось, ты наша, наша! Я так рада!

— Ты о чем? — Паола все-таки попятилась, дурман танца потихоньку отпускал, возвращая способность говорить и, кажется, даже думать. Хотя насчет «думать» Паола не стала бы утверждать с полной уверенностью.

— Ты танцевала!

— Ну-у… кажется, да. Слушай, я не помню! Честно, не помню…

— Ты и не должна помнить, — объяснила невесть как оказавшаяся рядом Сай. — Все правильно, все как надо вышло! — И, обняв едва спасшуюся из рук Зайры ошалевшую Паолу, с радостным смехом закружила ее по вытоптанному пятачку. — Ола, наша Ола! Тебя духи приняли, поняла?

Нет, хотела ответить Паола, ничего не поняла. Но тут — словно под дых ударило. «Наша», говорите? Рано радуетесь, не ваша я и не буду вашей! Я имперская жезлоносица, и никакие ваши хитрости этого не перечеркнут! И если вы меня привязать хотели, так просчитались, поняли, вы?

Сай поняла. Словно в глазах прочитала, Паола и рта открыть не успела, а шаманка глянула вдруг серьезно и строго, вздохнула:

— Глупая ты, Ола. Не придумывай себе ерунды, слышишь? Духи защищают, а не привязывают. От того, что ты стала нашей, ты не перестала быть свободной.

— А я была свободной? — буркнула Паола.

— Таким, как ты, — тихо ответила Сай, — крылья подрезать без толку. Ты это знаешь, я это знаю. Тагран, вон, тоже знает. А другие могут думать, что хотят, какое тебе дело до них.

Несколько дней жизнь на новом месте текла ровно и спокойно. Воины отправились к предгорьям на большую охоту, женщины нашли за рекой делянку дикой пшеницы, собрали зерна и теперь перемалывали их в муку и пекли хлеб и лепешки впрок. Паола помогала то лекарке, то Зан-лу. Ходила по воду, растирала травы для снадобий, даже научилась печь тонкий степной хлеб. В эти дни она чувствовала себя на редкость спокойной. Крылья начинали шевелиться, и хотя взмахнуть на исцеление пока не получалось, Паола снова ощущала в себе силу. Пусть слабо, едва различимо, но ощущала!

Охотники вернулись, нагруженные добычей под завязку — тонконогие степные олени, могучие лесные, парочка лосей и даже один медведь. Женщинам работы прибавилось: вялить мясо, скоблить и мять шкуры, да поскорей, покуда не протухло, не испортилось. Но Паола уже поняла — здесь умели работать быстро. Наваливались всем племенем, оглянуться не успеешь, как дело сделано. Она опять вместе с другими девушками просидела день, не разгибаясь, пластая оленину на тонкие ломти. Зато вечером женщины племени снова жарили мясо, а воины собирались отметить возвращение крепкой бражкой.

Которая из девушек первой предложила сходить ополоснуться, Паола прослушала. Она как раз думала, не ускользнуть ли в палатку Сай и бабки Тин-лу — уж там-то ее никто искать не станет, даже если догадаются. Все-таки к лекарке с шаманкой почем зря вваливаться не принято.

— Ола, идешь? — дернула за руку Зайра.

— Иду, — подавив досадливый вздох, откликнулась Паола. Раз уж незаметно смыться не вышло, от девушек лучше не отрываться.

К обжигающему холоду здешней речки Паола уже привыкла. Это первые дни даже в лицо плеснуть казалось страшно, а теперь она вместе со всеми, на бегу раздевшись, с визгом кинулась в воду. В самом глубоком месте здесь было едва по пояс, но ополоснуться хватало. Ополоснуться, подурачиться, брызгая друг на дружку, подхватить по цветному камушку со дна и выскочить на берег разгоряченными и веселыми. Накинуть одежду прямо на мокрое тело, сравнить, чей камушек красивее…

Из принесенной горной речушкой гальки степнячки делали бусы. У Паолы тоже были уже две крупные яшмовые бусины, розовые с серо-зелеными прожилками. Но нынешняя ее находка на бусы не годилась. В ладони девушки лежал молочно-белый осколок, необкатанный, с по-прежнему острыми гранями, словно не несло его течением невесть сколько, ударяя о камни и сглаживая водой. Осколок кристалла Рун.

— Не может быть, — прошептала Паола. — Не может такого быть…

Зайра сунулась поглядеть и тут же, ойкнув, отдернула руку:

— Морозит, аж колется! Как ты его держишь, Ола?!

Паола пожала плечами. Ей рунный осколок вовсе не казался холодным. Разве что самую малость, на грани яви и памяти: ощущением падающих на лицо снежинок и колючей травы под ладонью, и еще — острым, до озноба пугающим чувством ясности жизни, ее сложности и простоты одновременно. То же самое, только куда более сильное, испытала она у гнезда рунных кристаллов. Мудрость Вотана, подсказавшая верный путь… Паола сжала кулак. Стальная руна обожгла запястье мгновенным холодом. Скоро в путь, подумала девушка. Это знаки. Твердая уверенность наполнила душу. А за уверенностью пришла радость. Паола засмеялась, запрокинув голову к белесому, словно выцветшему от близости гор небу, вскинула руки — совсем как Сай, когда шаманит, — и крикнула, повернувшись к горам:

— Спасибо, Вотан!

Тряхнула головой, сбрасывая наваждение, повернулась к пораженно замершим варваркам. Спросила, как ни в чем не бывало:

— Ну что, возвращаемся?

— А непроста ты, Ола, — восхищенно протянула Зайра. — Не зря наша Сай так с тобой задружилась.

— Да брось, — рассмеялась Паола. — Просто Сай одно знает, да и вы все тоже, а я другое. Чему удивляться-то.

Когда вернулись в становище, праздник шумел вовсю. Пахло жареным мясом и брагой, охотники, встав в круг, выплясывали очередной ритуальный танец с лихими выкриками и потрясанием топорами, женщины взвизгивали и притопывали им в такт, а Сай в полный голос вела мелодию. И было это так радостно, так ликующе, задорно и страстно, что Паоле расхотелось уходить. Здесь плескалась полная до краев жизнь, здесь смеялись и пели так заразительно, что и Паоле хотелось смеяться, петь, жить — жить сейчас, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Охотники с последним грозным воплем вогнали топоры в землю, круг распался, но танец продолжился: к мужчинам присоединились женщины. Кружились, воздев руки и притопывая, зазывно смеясь, Зайра с подругами, Сай, Зан-лу, совсем юные девчонки и женщины в годах. Языками пламени вились вокруг стройных ног юбки, змеями извивались длинные косы. Теперь Паоле и в мысли не пришло остаться в стороне. Она кружилась вместе со всеми, смеялась, отбивая ритм, и знала — никогда прежде она не была настолько живой.

Трещали, разбрызгивая искры, угли в очагах, тихонько ржали лошади в табуне, глядели с ясного неба первые вечерние звезды, а ветер пах полынью. Это был замечательный вечер.

Ровно до того мгновения, когда татуированный тройной полоской нахал положил руки Паоле на плечи и спросил, радостно ухмыльнувшись, обдав девушку крепким духом браги:

— Потанцуешь со мной?

Паола отшагнула назад так резко, что наткнулась на кого-то спиной и едва не упала.

— Нет.

— Почему? Ты мне нравишься.

— Как раз поэтому.

— Значит, тебе нравится кто-то другой? Тогда почему ты не с ним?

Взгляд Паолы скользнул по танцующим. Теперь, когда ее, можно сказать, носом ткнули, она заметила: и Зайра, и остальные девушки, и женщины выплясывали в паре с воинами. Только Сай все еще была одна. Надо уйти, в панике подумала Паола. А то оглянуться не успеешь, как…

— Так кто? Или он уже занят, а?

— Не твое дело.

— А если тебе никто не нравится, тогда почему бы и не я? Все равно ведь тебе придется выбрать хоть кого-то.

И, схватив Паолу за руку, дернул к себе.

— Отстань! — Паола вывернулась, отскочила назад. Скользнула за лихо отплясывающую парочку. Нахал попер следом. Не отстанет, поняла Паола. Слишком много выпил, чтобы послушать добром, и слишком мало, чтобы просто махнуть рукой на несговорчивую девчонку.

Ну ладно же. Сам напросился.

Когда нахал преодолел толчею и снова к ней приблизился, Паола встретила его кулаком в нос. И тут же, не дав себе и мгновения, чтобы испугаться, повторила — тем же макаром по тому же месту.

Удар вышел удачным. Конечно, воина такой ерундой с ног не свалишь, но пьяного в чувство привести — почему бы и нет. Или, запоздало подумала Паола, не в чувство, а в окончательную ярость. Варвар медленно утер кровь, оглядел испачканную ладонь и сжал ее в кулак.

— Загордилась ты, девка. Зря.

Паола замерла, выжидая. Отшатнуться надо в последнее мгновение… отшатнуться и ударить сбоку, а потом — бежать. Девчонке против воина не выстоять.

Отшатнуться она не успела. Не успела бы… Молниеносный удар грянулся о возникшую перед лицом Паолы раскрытую ладонь, а затем эта ладонь сжалась, крутнулась, выворачивая руку, и — Паола сама не поняла, каким образом, но через несколько мгновений нахал лежал носом в вытоптанной траве.

— Пойдем, — на плечо Паолы легла уверенная рука. Тагран! Девушка медленно выдохнула.

— Спасибо.

А дальше вечер снова стал замечательным. Не сразу: какое-то время Паолу ощутимо трясло. Но Тагран держался рядом, и никто больше не подходил, не тянул танцевать, не напрашивался… Ели жареное мясо, говорили о какой-то ерунде вроде так и не выбитых зубов, Паола даже рискнула попробовать браги — совсем крохотный глоток. Ей не понравилось, о чем она и сообщила в неприлично резких выражениях, но Тагран только расхохотался в ответ и предложил еще мяса.

А потом звезды вдруг выцвели, небо просветлело, а над горизонтом проявилась подсвеченная розовым полоска ясной утренней синевы. И Паола подумала: никогда бы, ни за что бы не поверила, но это была лучшая ночь в моей жизни.

И почему так — после чего-то очень хорошего обязательно приключится какая-нибудь редкостная мерзопакостность! Наверное, чтоб жизнь малиной не казалась. «Так бывает», сказала бы Сай. Только так и бывает, думала Паола, глядя за реку, на тонкую полоску перистых облаков у самого горизонта. Изнанка облаков явственно отливала пожарами и кровью.

Словно и не уходили никуда.

Отсюда тоже теперь уйдут. Куда там они собирались, за море?

Паола стояла на высоком берегу, глядела на горизонт и безотчетно теребила подвешенные к запястью стальную руну и осколок рунного кристалла. Хотелось выть.

Она все-таки набрала воды и вернулась в становище как ни в чем не бывало. У нее хватило сил улыбнуться идущим навстречу девушкам. Дойти до дома Сай и лекарки, кинуть шкуру с водой у очага. Задернуть за собой занавеску — плотно, чтобы никто снаружи не увидел.

— Что с тобой? — испуганно спросила Сай. — Ола?

И тогда Паола упала на колени и разрыдалась — сухо, кашляя, надсадно хватая ртом воздух, тщетно пытаясь не то выкашлять, не то проглотить закупоривший горло колючий ком.

Говорить она смогла не скоро. Но шаманке не пришлось объяснять долго. Выдавленного между двумя приступами кашля: «Облака. Снова…» — хватило. Сай выскочила наружу, а когда вернулась, Паола уже успокоилась — не так чтоб совсем, но достаточно.

— Уйдешь? — почти не сомневаясь в ответе, спросила шаманка.

— Да.

Тяжелое молчание сгустилось душным облаком. Паола снова закашлялась, мотнула головой, отгоняя вновь подступившие рыдания. Спросила:

— Отпустишь?

— Я бы не отпустила, так ведь не простишь, — тихо ответила мудрая Сай. Помолчав, добавила: — Погибнешь ты там.

— Там мой дом.

Дом… сказать ли Сай, что они с бабкой Тин-лу стали роднее гильдейских учителей и наставников? Такими же родными, как девочки — Джатта, Линуаль, Ойка… погибшая Хетта…

Где-то Джатта сейчас… а Линуаль с Ойкой — живы ли…

— Тебе ведь хорошо у нас было. Сколько хочешь спорь, я точно знаю.

А долго ли еще будут живы Сай с бабкой, Зайра, Зан-лу, Тагран… если война придет в степь, если серебро полыни сменится проклятым огнем…

— Не буду спорить, — прошептала Паола. — Если б не война, осталась бы. За Таграна бы замуж пошла… Там мой народ, понимаешь?

А еще там война, и она не только моя — она и ваша тоже, хоть вы и не хотите этого знать. Вы не можете воевать — ладно, пусть. Но я могу.

— Понимаю. — Сай вздохнула, помолчала. И вдруг спросила совсем другим голосом: — Любишь Таграна?

Всевышний, за что?! Неужели обязательно это — мучить вопросами, ответы на которые уже не важны?!

— Ответь, Ола. Это важно.

— Что теперь… — Паола едва не заплакала. — Я все равно уйду, какая разница теперь, Сай!

— Скажи, — настойчиво повторила шаманка. — Это важно, Ола.

Паола долго молчала. Комкала край юбки, рассеянно дергала волоски на меховом лоскуте. Наконец сказала, не поднимая глаз:

— Я думала, любовь — это, знаешь, как в песнях. Томление там всякое, или чтоб друг без друга жизнь не в жизнь, или еще что такое… Чтобы сердце то ли замирало, то ли трепетало…

Сай фыркнула. Паола вскинула голову.

— А мне с Таграном рядом просто правильно. Понимаешь, Сай, просто правильно, и все! И ничего другого не надо. Это любовь?

— Это больше, — чуть слышно вздохнула шаманка. — Это судьба, Ола.

— Судьба?..

— Я знала. Видела. Он — твоя, а ты — его. Так бывает, да. Хорошо, что ты успела понять.

Почему-то Паола не удивилась. Совсем. Только спросила:

— А он знает?

Сай пожала плечами:

— Я не говорила. И тебе не сказала бы, но ты и сама поняла. Может, и он понял, не знаю.

— И что делать?

— А что сделаешь? — горько усмехнулась шаманка. — Хочешь, оставайся. Но не останешься же.

Не останусь, подумала Паола. Может, и лучше, если он не знает. Лишняя боль…

— Ола, Ола… — Сай снова вздохнула, встала. — Ложись спать. Я тебя сама в дорогу соберу, так лучше будет.

Паола нервно хмыкнула:

— Думаешь, я засну?

— Еще как заснешь. Как миленькая.

Сай наклонилась, схватила Паолу за плечи, прошипела в ухо что-то непонятное, резкое… Паола зевнула… глаза закрылись сами собой, и мех укутавшего ее одеяла вплелся в сон теплом маминых рук, запахом шиповника, полузабытой колыбельной…

«…Ой, шуршит трава, не слышны в траве шаги… По траве пройдешь, в ней судьбу свою найдешь…»

Во сне тихо позвякивали амулеты, шуршал ветер в серебристой траве, фыркали кони. Во сне Паола снова танцевала варварской ночью у степных костров, но там, во сне, к ней подошел Тагран, и она знала теперь, как это — плясать священный танец вдвоем. Во сне она целовала Таграна, зная, что никогда не поцелует наяву, и плакала от этого знания, а он говорил: глупая Ола, зачем плачешь, не надо. От судьбы не убежишь.

«Серебром полынь, светлым золотом цветы, мнет копытом конь, злато-серебро не тронь. Ой, горька полынь…»

Сай разбудила Паолу на закате. Повязала по амулету на каждое запястье, еще один надела на шею:

— Лишняя защита тебе не помешает. Поешь, и пойдем.

— Пойдем?

— За круг тебя выведу, — преувеличенно вздохнув, объяснила шаманка. — Чтоб не заметил никто. Ешь скорей.

Паола жевала мясо, не чувствуя вкуса. Только горечь.

— Вы тоже уйдете, да?

— Наверное.

— Хотела бы я знать, что с вами все будет хорошо. Нет, — Паола мотнула головой, — просто, чтоб хорошо было. Пусть даже и не узнаю. Я буду молиться за вас.

— Думаешь, поможет? У тебя свой бог, Ола.

— Я буду его просить, чтобы помог.

— Ола, Ола… пойдем уже, пока совсем не стемнело.

В становище еще не спали, и шаманка обошла его по широкой дуге. Но повела Паолу не на тропу к реке, куда та свернула бы сама, а к табуну. Заседлала Звездочку. Перекинула через седло переметные сумы:

— Здесь еда, воды немного и мазь бабки Тины. И штаны запасные. Не забудь взять, если пешком идти придется. А кобылу отпустишь, она вернется.

— Не съедят по дороге?

— Нет. Мои обереги сильные, оборонят.

Разговор казался пустым и ненужным. Паола помедлила, глядя на Сай. Наконец сказала тихо:

— Я не знаю, кто прав. Не знаю, как было бы лучше. Но все равно спасибо тебе. И удачи вам всем.

— Тебе удачи…

Шаманка ответила словно через силу — или сама не веря в свои слова. Ничего, упрямо подумала Паола. Будет удача. А если и нет… зато я все делаю правильно. И будь что будет. Ударила Звездочку пятками:

— Пошла, моя хорошая.

Оглянулась. Сай стояла, ожесточенно дергая ремешок. Сейчас снова придется косу переплетать! Махнула рукой, отогнав внезапную боль в сердце: увидимся ли? Даже если живы будем — навряд ли. Такие прощания — навсегда.

Но в «навсегда» не верилось.

— Увидимся, — тихо сказала Паола.

Стальная руна, амулет Сай и рунный кристалл согласно звякнули. И на душе у Паолы стало легче.

Звездочка без понуканий дошла привычной тропой к водопою. Тем временем лиловые вечерние сумерки сменились серебряной, наполненной лунным светом ночью. В этом свете река казалась отлитой из стекла, а дальний берег грозно темнел, пугая невесть какими опасностями. Паола вздохнула. Ночь — не людское время, а что делать? До утра нужно убраться как можно дальше.

— Вперед, — подогнала Звездочку Паола. На миг почудилось, стеклянные струи звенят под копытами. Звездочка всхрапнула, пошла быстрее. Похоже, ночная река не слишком ей нравилась.

По счастью, берег оказался достаточно пологим. Паола оглянулась еще раз, сама не зная зачем: становища отсюда и днем-то не видно, а уж ночью… Пустынный берег, стеклянно блестящая река, желтый круг полной луны… далекое тявканье степной лисички, злое, заполошное… еще более далекий волчий вой… Девушка тряхнула головой, отгоняя внезапную тоску. Кобыла шла неторопливым шагом. Подгонять ее Паола опасалась: не приведи Всевышний, не разглядит в неверном свете луны случайного препятствия, или копытом в нору угодит, или еще чего — мало ли неприятностей может случиться с лошадью в темноте на бездорожье. Но и медлить было опасно. В задумчивости девушка теребила стальную руну. «Путь». Сай говорила — научись ее слышать, отовсюду дорогу укажет. Самое время. Под пальцы попалась острая грань рунного осколка. Помоги, Вотан! Однажды твоя мудрость уже указала мне дорогу; и вот снова я бегу из чужих земель. Укажи верный путь!

Пальцы кольнуло мгновенным льдистым холодом. И, совсем как тогда в горах, перед мысленным взором Паолы предстала степь с высоты птичьего полета. Стада оленей и волчьи семьи, солонцы и водопои — хочешь остаться незамеченной, обходи стороной. Становище чужого племени, берлога тролля, заброшенный храм, облюбованный стаей гоблинов. Как же проложить путь по этим вовсе, оказывается, не пустынным землям — и не наткнуться ни на кого?!

Пришедшая к Паоле уверенность навряд ли была ее собственной. Но стоит ли придираться к дарам богов? Девушка гикнула, ударила Звездочку пятками:

— Вперед!

Послушная кобыла перешла на рысь, а чуть погодя, дав разогреться, Паола подняла ее в галоп. Безумие… страх и восторг колотились в груди, залитая лунным светом степь отливала то серебром, то золотом, то подергивалась зыбкой тенью, но Паола знала, с абсолютной, нечеловеческой ясностью знала, куда направить Звездочку, где подогнать, когда осадить. Мелькнула по левую руку вереница оплывших курганов, на вершине крайнего изваянием торчал сгорбленный орк. Что-то привлекло его внимание — там, по ту сторону древних могил. Вотан ли помог или подаренные шаманкой обереги, но всадница проскакала мимо незамеченной. Ночь, время волков, зеленокожих и нежити, вдруг обернулась союзницей и для нее.

Луна скрылась за лохматым облаком, и Паола придержала кобылу, пустила ненадолго шагом. Пусть отдохнет немного. Скоро будет занесенная сюда давним ледником россыпь валунов, ее надо миновать тихо, самым краем. Там, в камнях, спит великан. Да вон и храп уже слышен. Паола усмехнулась: удачно вышло. Днем пришлось бы объезжать ту россыпь по широкой дуге, рискуя нарваться на орков, а то и на охотников чужого варварского племени. И неизвестно еще, что хуже! А ночью можно пройти тихонько, не разбудив. Обитатели степи боятся великаньего логова, и пока он спит, там очень даже безопасно.

Звездочку пришлось успокаивать: громовой великаний храп испугал ее. Кобыла дрожала, тревожно всхрапывая, норовила шарахнуться прочь, Паола с трудом удерживала ее на рыси. Когда огромные валуны остались позади, девушка вздохнула с облегчением. Спешилась и вела Звездочку шагом, пока та не успокоилась. И лишь потом снова села в седло.

Близость гор ощущалась здесь: степь, вроде и ровная, местами прорезалась то каменистыми взлобками, то глубокими оврагами. У одного из оврагов и застал Паолу рассвет. Она огляделась, привстав на стременах. Тихо и пусто. Ну и хвала богам. Спустилась в овраг. На дне обнаружился чуть заметный ручеек, как раз напиться и лошадь напоить. Правда, сразу после ночи скачки к воде кобылу подпускать нельзя. Паола расседлала Звездочку, обтерла пучком травы, поводила шагом и только потом стреножила, отпустила пастись и заглянула в собранные Сай сумки. Позавтракала завернутым в лепешку мясом, растянулась на траве. Спать не хотелось; но удастся ли остановиться в следующий раз в настолько же безопасном убежище? Сюда — подаренное Вотаном чутье говорило об этом точно — ближайшие часы не заглянет никто. Здесь — охотничьи угодья великана. По счастью, его логово не настолько близко, чтобы опасаться его самого, но как раз, чтобы прочие охотники обходили эти места стороной.

И Паола, прикрывшись крылом, заснула.

Разбудило ее заглянувшее в овраг солнце. Девушка потянулась, нашла взглядом Звездочку — кобыла спокойно паслась, отмахиваясь хвостом от слепней, — плеснула в лицо холодной водой из ручья. В этот миг ее настигло смутное ощущение опасности — пока далекой, но неуклонно приближающейся. Паола кинулась к Звездочке.

Никогда не думала, что может заседлать коня настолько быстро! Вывести из оврага под уздцы, вскочить в седло и с места в галоп. Тревога усилилась, сжала сердце — и медленно, нехотя отступила. Паола так и не поняла, что ей угрожало. Но ей не хотелось разбираться. Ускользнула — на том и спасибо. Еще довольно долго Паола понукала Звездочку, торопясь уйти подальше, но наконец ощутила, что может приостановиться. Спрыгнула с седла, повела кобылу под уздцы шагом. Пережитый страх отдавался в теле запоздалой дрожью.

— Умница ты моя, — с трудом выговорила Паола. Голос тоже дрожал. — Ничего, моя хорошая. Мы с тобой много уже проехали. Мы с тобой молодцы, правда, Звездочка?

Звездочку хозяйкин приступ красноречия не заинтересовал. Шла себе, дергала травку на ходу. А Паола, отдышавшись и успокоившись, снова взялась за рунный осколок.

Но, странно, теперь он не показал ей степь. Паола увидела горы, ту самую долину ручьев и крохотных радуг, где ей разрешили поставить свой жезл. Девушка сбилась с шага, невольно задержала дыхание. Сердце забилось сильно, часто и радостно. Ее жезл все еще стоял. И будет стоять, сказал чужой, полный силы голос. Хотели убрать — я не дал. Вы заплатили честно. Жизнью, кровью, болью. Да будет так.

— Вотан, — благоговейно прошептала Паола.

Теперь она знала, осколок рунного кристалла попал к ней не случайно. Отец гномов, бог гор и железа, счел ее достойной толики своей мудрости.

Но вместе с этим знанием к ней пришло и другое. Она не может рассказать о милости к ней Вотана учителям. Маги Гильдии, пославшие их с Гидеоном воровать, и получат только то, что украдено. Ману рун — но не более того. Дар Вотана не для них.

— Ладно, — прошептала Паола. — Да будет так.

А потом подумала: да ведь я и вовсе не могу говорить о силе Вотана, мудрости Вотана, не то что о Его дарах. Всевышний, может, такое и прощает, но Церковь — точно нет.

Что ж, может, оно и к лучшему. Дар Вотана — ее и только ее.

Паола улыбнулась, садясь в седло. Пустила Звездочку рысью. Ветер с гор пах снегом и горькой полынью, опасности впереди пока не было, и Паола знала, что к вечеру она снова найдет убежище и эту ночь сможет спокойно отдохнуть. А завтра… завтра будет завтра. Сегодня можно о нем не думать.

Три дня Паола двигалась, обходя препятствия, пережидая опасности и находя убежища для отдыха. Всего три дня. Она была бы рада растянуть дорогу на подольше. Теперь, покидая степь почти без надежды вернуться, она понимала, насколько сильно полюбила эту землю. Она была бы счастлива здесь. Если бы не война.

Но приходилось спешить. Пролетать на галопе мимо пастбищ и водопоев, где охотились варвары и зеленокожие, надеясь на удачу, защиту Сай и дар Вотана. Отдыхать ровно столько, сколько нужно Звездочке, не думая о себе. Торопиться навстречу таким опасностям, мимо которых не прокрадешься. Если бы не война… если бы не ее долг имперской жезлоносицы! «Все, что нужно, — идти за своей судьбой и не бояться пути». Она не боялась, никогда не боялась, Всевышний тому свидетель! Но что делать, когда две судьбы спорят, и тянут в разные стороны, и рвут сердце пополам? Ответ был Паоле очевиден — идти туда, куда зовет долг. Теперь она понимала Гидеона, перечеркнувшего чувства ради долга. Теперь она знала, как это больно. Что ж, ее очередь. Она — солдат Империи, как и он.

А еще — Паола чуяла погоню. Кто-то шел следом, а кто, она не могла понять. Неведомый преследователь — или преследователи? — был защищен не хуже ее самой. Паола не думала о том, кто там может быть: что толку гадать. Просто еще одна причина не медлить. Впереди, все ближе, рубеж, который остановит почти любую погоню. Если только ей самой повезет его преодолеть…

Она вышла к этому рубежу утром четвертого дня. Осадила Звездочку, спрыгнула с седла. Подошла к краю разрубившей землю трещины. Когда-то сюда донеслась волна землетрясения; докатилась на излете, почти не исковеркав степь, просто взрезав пласты земли и камня, словно исполинским ножом. Пропасть едва насчитывала с десяток шагов в ширину, но глубина ее… Паола не стала измерять глубину ни взглядом, ни брошенным камушком. Ни к чему. Ей это не поможет. Куда важней, что та сторона пропасти ниже этой: как будто отрезанный от степи ломоть просел, опустился, потеряв опору. Сильно ниже, на три или четыре ее роста. Всего-то и нужно, что разбежаться, оттолкнуться и спланировать.

Пустяки, делать нечего. Верно, Ола?

Паола тряхнула головой, рассмеялась коротко. Сказала, удивляясь спокойному звучанию собственного голоса:

— Милая, ты спятила. Сбрендила. Не то умом тронулась, не то…

Сняла со Звездочки не слишком полегчавшие за эти три дня переметные сумы. Расседлала, разнуздала, обтерла пучком травы. Сложила сбрую у края пропасти: кто найдет, тот и поживится. Хлопнула кобылу по шее:

— Иди домой, хорошая. Слышишь, домой.

Звездочка фыркнула, переступила ногами, словно сомневаясь в полученном приказе.

— Ступай, — резко повторила Паола. — Домой иди. К Сай, к Таграну.

Кобыла заржала, развернулась и неспешной рысью потрусила прочь.

Вот и все, подумала Паола. Теперь не отступишься. Потянулась, расправив крылья. Чувствительность вернулась к ним, и сила вроде бы тоже; но махнуть на исцеление все еще не получалось. Не хватало самой малости. Вопрос в том, получится ли без этой малости перелететь… Паола надеялась, что получится. Во всяком случае, другой надежды у нее не было. Обойти эту трещину — это миновать незамеченной стойбище степняков, пройти через охотничьи угодья клана орков, скакать без остановки несколько суток. Невозможно. И думать нечего.

Поэтому Паола с самого начала направила Звездочку сюда — к единственному месту, где границу между степью и Империей можно пересечь тайно, украдкой. Но теперь, когда до этой границы остался последний шаг, девушку охватила паника. Не станет ли этот шаг вовсе последним, окончательным? Роковым?

В лицо ударил порыв ветра. К запаху степи — разнотравью с горькой ноткой полыни — примешивалась далекая, едва ощутимая муторно-сладкая вонь. На глаза навернулись слезы.

— Помоги, Всевышний, — выдохнула Паола. — На тебя уповаю, во имя Неба…

Разбежалась, оттолкнулась что было сил, расправляя крылья…

Ветер подхватил ее, мелькнул под ногами темный провал пропасти, сменился пестрой травой, стремительно бегущей назад. Ветер держал ее, чуть покачивая, нежно и уверенно. Боже, она и забыла, как это… как это легко! Легко, и радостно, и правильно! Земля приближалась, Паола взмахнула крыльями, пытаясь набрать высоту, плечи дернуло болью, но терпимой, и она летела, летела! Еще взмах, еще… и еще… и еще! Всевышний, она летит, летит!

Долго Паола не выдержала. Вернее, она могла бы еще, но остатки почти погребенного под восторгом здравого смысла подсказали: хватит на первый раз. Земля ударила по ногам, Паола пробежала несколько шагов и упала на колени, смеясь и плача. У нее получилось… не просто получилось! Она снова крылата, а что пока не может лететь долго, так это вернется! Уж теперь — точно вернется! Плечи болели, оставленные вождем шрамы саднило и дергало. Но зато, когда Паола оглянулась назад, уступ преодоленной ею пропасти оказался так далеко, что девушка невольно ахнула. Она уж и забыть успела, насколько быстрее лететь, чем ползти по земле!

— Я вернусь, — прошептала Паола. Под ладонь попалась пушистая веточка полыни, девушка сорвала ее, засунула за ремешок браслета, рядом с оберегом Сай. Надо идти. Туда, где половина неба пылает пожарами и кровью, откуда тянет гарью, где вряд ли поможет защита мудрой шаманки и дар Вотана тоже может не спасти. Туда, куда зовет ее долг.

Паола вытерла слезы и встала. Чуть позже она попробует пролететь еще немного. А пока надо идти.

Миссия 4

ОГОНЬ И ТРАВА

День, когда у Паолы наконец-то получилось махнуть на исцеление, не был радостным.

Паола пробовала окончательно исцелиться по несколько раз на дню. Может, стоило бы и пореже — легче было бы переживать неудачи, не подпускать отчаяние. И все же настал миг, когда вместо привычной уже пустоты на взмах откликнулась сила. Пробежала от плеч по рукам, по спине, собралась к зудящим шрамам, и тянущая боль, с которой крылатая дева свыклась так, что почти не замечала, вдруг исчезла. Но вопреки ожиданиям Паолы ее не захлестнуло небывалое счастье, не охватил восторг, и даже вполне обыденная радость тут же ушла, сменившись спокойным и деловитым «вот и ладно».

Исцеление, что и говорить, пришло вовремя. Ветер нес запах гари, синее небо потускнело, а ближе к горизонту, там, куда спешила Паола, вместо облаков нависали над землей тяжелые даже на взгляд черные тучи. То ли дым пожарищ, то ли пепел.

Землю, над которой все эти дни летела девушка, с полным на то основанием можно было назвать мертвой. Ничейная, никому не дающая жизни. Даже зеленокожие опасались забредать сюда — впрочем, хоть чем-то поживиться здесь не сумел бы и самый непритязательный гоблин. Редкие островки степного разнотравья и полоски мягкой зелени у ручьев казались одинаково чуждыми этой серой, пропыленной земле, поросшей колючим бурьяном. Сила Жизни истекала отсюда, уходила по капле, словно вода из надтреснутого кувшина. Глядеть на это было больно.

Но нет худа без добра — по крайней мере Паола могла двигаться быстро, почти не опасаясь нежелательных встреч. На этой пустынной земле не встречалась добыча, а значит, и охотники сюда не захаживали. Лишь однажды мертвое однообразие нарушил тощий тролль, пятнистый, как болотная лягушка. Паола заметила его издали. Чудовище брело вдоль ручья, загребая несуразно длинными лапами, переворачивало камни, копошилось под ними и, взрыкивая, тянуло в пасть не то жуков, не то червяков — кто там еще мог обнаружиться в рыхлой влажной земле под камнями, мокрицы какие-нибудь? Паоле на мгновение даже жаль стало изголодавшегося тролля — тем более жаль, что и ее запасы провизии неумолимо таяли. Но жалость жалостью, а облетела стороной, сделав изрядную дугу, и на ночлег остановилась позже, чем собиралась: от места обитания тролля следовало держаться подальше.

Здесь, вдали от гор, дар Вотана ослаб. Осталось обостренное чутье на опасность, но возможность оглядеть окрестности, увидеть свой путь с высоты птичьего полета почти исчезла, лишь иногда проявляясь случайными вспышками озарения. Одно из таких озарений подсказало девушке место для ночлега — разрушенную хижину охотника. Хозяин ее ушел из этих мест невесть когда: провал входа зарос бурьяном, сорванная дверь валялась в стороне, а солому с крыши давно развеял ветер. Через крышу Паола и опустилась внутрь, оставив стену бурьяна нетронутой.

О занятии прежнего обитателя хижины явственно говорили заброшенная в угол связка проржавевших капканов, расчалки для шкур и воткнутый в стену кривой мездрильный нож, очевидно, позабытый в суматохе сборов. Девушка протянула руку взять — хотя Сай дала ей с собой вполне приличный нож, еще один лишним не будет. Однако резкое, как удар, «нельзя», неслышимое, но явственное, остановило ее руку. Медленно выдохнув, Паола отступила назад. Откуда бы ни взялось это «нельзя», чья бы мудрость ни нашептала, девушка предпочла послушаться.

Зато в хижине обнаружились запас дров и погнутый, но вполне пригодный к использованию котелок. Паола слетала к ручью за водой, и тут ей повезло еще раз — наткнулась на полянку белоярника, травки редкой и весьма ценимой бабкой Тин-лу. Отвар белоярника восстанавливал силы, возвращал бодрость телу и духу — самое то, что нужно одинокой путнице в чужих опасных землях.

Паола заварила часть собранной травы, укутала котелок запасными штанами и оставила настаиваться до утра. Другую часть, завернув в лоскут, положила в сумку. Жевать его тоже можно, главное — понемногу. Посидела, глядя на притихшие, едва заметные язычки пламени. Медленно, растягивая время, съела кусочек мяса и четвертушку лепешки. Провизии оставалось, при совсем уж экономном расходовании, дней на десять. Если она верно понимала, где находится, как раз успеет добраться до людских поселений. Вот только есть ли они еще, те поселения? Едкая гарь, пропитавшая воздух, заставляла сильно в этом сомневаться.

Ничего, думала Паола, засыпая. Завтра отвар белоярника поможет проделать путь вдвое от обычного.

То ли наполнивший хижину травяной дух тому причиной, то ли сам белоярник, заставивший вспомнить старую лекарку, но Паоле снились бабка Тин-лу и Сай. Лекарка сидела у жаровни, раскачиваясь, напевая наговор-заклятие над миской со снадобьем. Лицо ее скрывалось в тенях, похожий на клюв нос хищно нависал над горячим варевом, втягивал зеленоватый пар и недовольно морщился. Мелькнула темная рука, скрюченные пальцы швырнули в миску щепоть истертой в пыль травы. Мешалка заходила посолонь — быстро, еще быстрее… Булькнула, утопая в миске, связка оберегов-амулетов — кость, камень, дерево, железо… Пар побелел, закудрявился, бабка дунула, мелькнула над миской сухая ладонь, но белое кудрявое облачко осталось недвижимым.

— Готово.

Стоявшая у стены Сай мгновенно подскочила, зачерпнула пригоршню снадобья и погрузила в него лицо. Даже во сне Паола дернулась, едва не заорав. Сай медленно подняла голову, размазала остатки буроватого варева по рукам… по голым рукам, лишенным привычных амулетов, оберегов и прочей защиты… Огненный жар разливался по коже, нарастал внутри бурлящим, готовым взорваться комом. Что ты делаешь, Сай, хотела спросить Паола, но в это мгновение словно слишком туго натянутая струна лопнула перед ее лицом, ожгла — и картинка исчезла. Паола услышала еще шепот бабки:

— Да помогут тебе духи, девочка.

И проснулась.

Странный сон не шел из головы весь день. Отчего-то Паола была уверена: то, что привиделось ей, в полной мере истинно. Понять бы еще, к чему, отчего вдруг стали сниться шаманские обряды?

Занятая мыслями о Сай Паола едва не проглядела опасность. Спас случай, точнее, голодное нетерпение таившегося среди валунов у реки очередного тролля. Успей девушка спуститься и сложить крылья, ей бы несдобровать; но тролль ринулся к добыче, когда ноги Паолы едва чиркнули по верхушкам травы. Паола судорожно замахала крыльями, и в когтистой лапе остался лишь клок кожаной полоски от юбки. А Паола торопливо набрала высоту, обещая себе впредь быть внимательней, и полетела прочь. Тролль довольно долго ковылял следом, но в конце концов отстал.

Напиться удалось лишь на закате, а найти подходящий ночлег совсем уже потемну. Эта ночь не обещала даже относительного уюта: ни хлипких, но хотя бы защищающих от ветра стен, ни огня, ни горячего питья. Всего лишь крохотная рощица, несколько десятков хилых деревьев, и под одним из них — старая медвежья лежка. Что же стряслось с этой землей, думала Паола, что даже дикие звери ушли отсюда прочь? Узнать могли, наверное, маги, но до того ли им. Паола вздохнула и велела себе спать, а не гадать без толку о давно минувших и никак не относящихся к ней делах.

Снова снилась Сай. Шаманка, скрючившись, лежала на полу возле жаровни, бабка Тин-лу, напевая, подсыпала в угли сухую траву, синеватый дым стелился туманом… и в том тумане чудилась неведомая земля. Высокие волны бились в утес, рассыпаясь пеной, кричали над скалами чайки, бурлила вода под ударами бурых щупалец. Кучка варваров отбивалась от неведомых чудовищ, похожих и не похожих на людей, с зубастыми пастями, с кривыми клинками в чешуйчатых лапах. Ржали кони на зеленых холмах, и ржанию вторил далекий волчий вой. Кружилась в священном танце шаманка, вился дым над очагом, стояли рядом войлочные жилища степняков и деревянные рыбачьи хижины, и охотники отправлялись в море в поисках достойной добычи. А небо было чистым, и облака — белыми, и лишь закат красил их алым. И матери пели детям колыбельные, в которых далекое серебро горькой полыни сменилось серебром морского прибоя.

Вот только чьи это видения, ее или Сай, Паола так и не поняла — ни во сне, ни утром, проснувшись.

Но уже к полудню стало не до разгадывания снов. Паола вылетела к границе войны.

Почти пересохшая речушка не сумела бы напоить и воробья. А за ней…

Паола стояла на берегу, тщетно пытаясь унять охвативший ее ужас. Она должна лететь — туда?!

За речушкой, точнее, за широким галечным руслом, едва смоченным сочащимся по бывшей стремнине ручейком, землю покрывал толстый слой черно-сизого пепла. Пепел громоздился сугробами, пушистые хлопья кружились в воздухе снежинками, ветер вздымал серую пепельную метель, пепельные смерчи вихрились и опадали, а вдалеке грозили небу угольные остовы сгоревших дубов. Земля не просто мертвая — убитая. Земля, дышащая отчаянием.

Хорошо, мельком подумала Паола, что воды на прошлом ручье набрала. Там вряд ли найду. Нашарила рунный камень и путеводную руну, сжала в кулаке: Вотан, дай знак! Но впереди ощущались лишь пепел и огонь, лишь ужас, боль и отчаяние.

Впрочем…

Смутное, почти на грани ощущения чувство тянуло во вполне определенном направлении. Паола не могла понять, что там, что именно зовет ее, но твердо знала: ей туда.

Девушка подняла взгляд к небу — к той половине неба, что хоть и потускнела, но не была затянута дымом и пеплом.

— Отец наш Небесный, во имя Твое… благослови, не дай пропасть…

Вдохнула последний раз чистый воздух, глубоко, полной грудью. И полетела на тот берег.

Обычно Паола предпочитала лететь низко: неизжитый детский страх высоты мешал, а нестись над травой, чтобы самые высокие верхушки щекотали ноги, было весело. Но сожженная, убитая земля не тянула, а отталкивала. Паола поднялась повыше, чтобы взмахи крыльев не тревожили мертвый пепел. Ей повезло: на высоте она поймала ветер, ровный и сильный поток. Пепельная земля неслась внизу, отливая серебром, словно злая насмешка над полюбившейся Паоле серебристой степью. Смотреть вниз было больно. И везде, до самого горизонта, только и виделось, что черный и серый пепел, черные остовы деревьев да дымящиеся трещины, плюющиеся огнем из глубины земли…

Так она летела весь день.

К закату ветер ослаб, и девушка решилась спуститься. Ей и в мысли не пришло искать ночлега, но хоть немного отдыха крыльям нужно…

Сухой горячий воздух драл горло. Глаза щипало. Ноги утонули в пепле по щиколотку. Паола думала, этот пепел давно остыл, но ступни обдало жаром. Казалось, сама земля горит изнутри, пылает, словно в лихорадке. От внезапной жалости на глаза навернулись слезы. Порыв ветра ударил пеплом в лицо, запорошил глаза, забил нос. Паола заморгала, затрясла головой. Зря спустилась! Нечего делать живому человеку на этом пепелище. Достала из сумки увядшую веточку белоярника, сунула в рот. Терпко-кислый вкус разлился бодростью по телу. Надо спешить, подумала Паола, взлетая. Вспомнились Джатта и ее Джер — как легко было вместе с ними! И ночные полеты не пугали… Теперь придется одной.

Сумерки отдавали гарью, едкой, остро бьющей в нос, смешавшей уютный запах горящего дерева и смрад горящей плоти. В потемневшем небе мерцало далекое зарево. Неясное чувство направления тянуло именно туда.

Что ж, по крайней мере далекий пожар служил неплохим ориентиром. Мимо такого маяка не промахнешься. Паола летела, и смутная тревога стучала кровью в висках: скорей, скорей. Зарево росло, но почему-то казалось таким же далеким, как и поначалу. Шуточки ночного полета, зло подумала Паола: как ни торопись, а все чудится, что стоишь на месте! А потом в небо ударил сноп колючих искр, следом вырвались длинные языки пламени, и лишь тогда Паола поняла, что долетела.

Живых здесь не осталось. Деревенька на три дома догорала. Огненным кольцом пылал высокий частокол, не защитивший селян от напасти. С треском обрушилась крыша, за ней — вторая, торжествующе взревел огонь, взметнувшись к темному небу. Красные языки жадно лизали стены, дразнились из темных провалов окон. Змейки огня бежали по земле, по стволам яблонь, деревья стонали, обугливаясь…

Света пожара хватало, чтобы ясно разглядеть лежащие на пороге ближнего дома тела. Но Паола отвернулась. Ей казалось, она и сама умрет сейчас, не выдержит…

Взвыл невдалеке пес, зашелся визгом и затих резко, на самом пике паники. Острое чувство опасности ударило под дых. Паола шарахнулась. Она, по счастью, не успела выбраться на свет. Глухое жадное ворчание резануло ужасом: те, кто убил этих людей и сжег эти дома, еще не ушли! Из-за объятого пламенем дома выбрел отливающий адским багровым огнем зверь, огромный, сгорбленный, напоминающий несуразно искаженную собаку, клацнул челюстями, поймав огненный язык, и вразвалку побрел к убитым.

Паола полетела прочь.

Когда пожар превратился в далекое зарево за спиной, она разрешила себе заплакать. Но слезы не пришли. Из горла вырвался сухой вой, жуткий, нечеловеческий. Не страх — темный ужас ломал Паолу, разрывая в клочья душу. Кто знает, остались ли вовсе живые на когда-то зеленых землях? Есть ли еще, куда возвращаться? За что воевать?

Может, и правда стоило уйти за море со степняками? Мелькнули перед глазами ночные видения, Сай, Тагран… И наконец-то из глаз полились слезы, и замешенный на отчаянии и безнадежности ужас сменился обычным человеческим горем, обычной тоской.

Но, отплакавшись, Паола упрямо полетела в прежнем направлении.

Ближе к вечеру ей повезло. Бог весть каким чудом, но среди выжженной в пепел земли сохранился островок живого леса. Впрочем, подлетев ближе, Паола поняла, что за чудо спасло несколько десятков могучих дубов и раскидистых вязов. Здесь и впрямь был остров. От реки осталось лишь полное пепла русло, но с высоты ее течение вполне угадывалось, как и два рукава, окаймляющие похожее на плывущий корабль зеленое пятно.

Паола опустилась на крохотную поляну в самом центре островка. Она дышала и не могла надышаться. Она гладила кончиками пальцев зеленые листья, смахивая с них седой налет пепла, и из глаз ее текли слезы. Здесь, среди чудом уцелевшей зелени, к ней вернулась надежда.

Империя велика. Как бы ни были сильны демоны, где-то есть еще нетронутая ими жизнь. Есть и люди. Как она могла хоть на миг захотеть сбежать?! Имперская жезлоносица, носительница небесной крови! Пока борется хоть кто-то, хоть где-то, ей тоже есть за что воевать.

Паола покинула зеленое убежище с первыми лучами рассвета. Неясная тревога, гнавшая ее вперед, немного утихла, но задерживаться в любом случае было глупо. Она должна отыскать людей. Добраться до гарнизона, крепости, отряда какого-нибудь! Она нужна там, где сражается ее народ, она должна, обязана вернуться!

Сегодняшний пейзаж разительно отличался от вчерашнего. И если вчера Паола думала, что ничего нет ужасней сожженной, покрытой пеплом земли, теперь она поняла — есть.

Земля горящая.

Пепел сменился огнем, серая метель — черными столбами дыма. Из разорвавших землю трещин извергались фонтаны лавы, рассыпая ослепительно-алые брызги, собираясь в ручьи и лужи, булькая адским варевом. Серный смрад разъедал легкие, каждый вдох отдавался болью в груди. Казалось невозможным разглядеть хоть что-то в этом огненном аду, но Паола вглядывалась, смаргивая слезы, разыскивая следы поселений, людей, лесов, хоть какой-то жизни.

И не находила.

Здесь не осталось ни земли, ни неба. Только огонь, дым, серный смрад, раскаленный, обжигающий воздух. Поверишь, что ненароком залетела прямиком в Ад!

Ад, покинутый обитателями.

Стоило бы радоваться: по крайней мере ее не заметят. Но Паоле дурно делалось от одной мысли, что обитатели ада хозяйничают сейчас там, где еще жива трава. Жгут, убивают, превращают цветущие земли в такое же мертвое пекло, как здесь.

Яркий голубой выблеск среди черно-багрового ударил не по глазам — по сердцу. Не чудится ли? Паола подлетела ближе, снизилась… и, ахнув, устремилась туда, где сияли среди огня кристаллы Жизни.

Опуститься здесь было негде. Чуждый Жизни адский огонь, казалось, бушует особенно яростно возле выхода синих кристаллов. Словно задушить хочет — так, как уже задушил дающее им силу Небо. На чистых гранях не оседал пепел, брызги лавы скатывались, не оставляя следа, но вокруг только и было, что дым, пепел и лава. Израненная земля стонала, взрезавшие ее трещины то выпускали пузыри огня, то плевались ядовитым паром. Паола судорожно закашлялась, перегнувшись пополам и едва не упав; отлетела немного, с трудом увернувшись от плеснувшего в нее лавового языка; снова закашлялась — грудь словно огненным обручем охватило, сжало, и молодая жезлоносица торопливо махнула себе на исцеление: кто знает, чего тут надышалась.

Стало легче. Девушка сморгнула слезы и медленно, лавируя между дымными столбами и яростно плюющимися трещинами, полетела вокруг кристаллов. Быть может, все-таки найдется клочок твердой земли…

Она описала примерно половину круга, когда порыв ветра разогнал дым, и вдалеке, едва заметные на горизонте, серые сквозь серый от пепла воздух, вдруг показались горы. И Паола ахнула, узнав…

То самое место.

Вот здесь стоял ее жезл, ее первый жезл. Пробивалась у его подножия зеленая трава, готовился распустить бутоны колокольчик, и белая бабочка… Почему-то именно эта бабочка вспомнилась так явственно, что казалось, руку протяни — дотронешься. Паола до крови прикусила губу. Огляделась. Теперь, сквозь дымные столбы и огненные фонтаны, ей виделась совсем другая картина. Вон там был их лагерь. А дальше, где кипит злым алым огнем лавовое озеро, — ложбина… там Гидеон и Фабиан угощали ее, уставшую, вином и поджаренными лепешками… два ее рыцаря, оба погибшие ради того, чтобы она поставила еще один жезл.

Паола вновь обернулась к кристаллам. И в этот миг опал, растекшись лужей, лавовый фонтан, и она увидела — вместо ее жезла стоит чужой. Отливающий адским пламенем, источающий тот самый жар, от которого земля горит, расходится ранами-трещинами, наполняется огненной лавой вместо воды.

Боль и ненависть вскипели в душе, обожгли, забурлили не хуже той лавы. Паола выругалась сквозь зубы, грязно, по-солдатски. Всхлипнула, прикусила губу и махнула на демонский жезл, всю себя вложив в одно желание — исчезни! Сгинь с лица моей земли.

Ее — их — не учили убирать чужие жезлы. Маги Гильдии едва коснулись этой возможности. Объяснили единственное: в столкновении с чужой магией победит лишь та, чья воля, силы и желание сойдутся в одну точку и ударят слитно и мощно, подобно бьющему в цель копью воина веры. Но сейчас Паола не вспомнила тот урок. А вспомнила бы — навряд ли бы у нее получилось. Всю себя не отдашь по приказу — только по велению души.

Слова Ольрика всплыли в памяти чуть позже. Когда демонский жезл оплыл, словно горящая свеча, и растекся лужей багровой лавы.

Руки тряслись, голова кружилась, и тонкий предобморочный звон заглушал клокотание лавы. Знала бы, что столько сил уйдет, испугалась бы, наверное.

Хорошо, что не знала.

«Подобно бьющему в цель воину веры», — прошептала Паола и хрипло, горько рассмеялась.

Воин веры не щадит себя в битве, не помышляет о спасении тела, но одной лишь души. Она, Паола, не думала о душе, уничтожая чужой жезл. Вообще ни о чем не думала. Иначе сообразила бы, что исчезновение жезла не останется незамеченным. Что врагу и искать ее не придется. Она сама сообщила Проклятым: «Я здесь». Можно сказать, во весь голос крикнула.

Теперь вопрос лишь в том, как скоро ее здесь накроют.

Паола нашарила в сумке тряпицу с белоярником, выудила сразу две веточки. Слабый запах на мгновение разогнал сернистую вонь. Девушка жевала с трудом, даже на это сил не хватало. Но постепенно становилось легче. Ушла обморочная слабость, руки перестали трястись. Синева кристаллов манила обещанием Неба. Мало убрать чужой жезл. Но хватит ли сил поставить взамен — свой?

Должно хватить.

Слышишь, Ола, должно. Это жизнь твоей земли. Сила твоего народа. Синева твоего неба. Все то, ради чего ты вообще живешь.

И потом, ты ведь уже здесь, и надежды уйти почти нет, так о чем и думать.

Судьба.

Стальная руна не обманула.

Паола вздохнула еще раз, взяла еще одну веточку белоярника. Старая лекарка говорила, его опасно употреблять слишком часто и слишком много; но сейчас — не все ли равно? Да и дело того стоит. Медлить нельзя. Иначе все окажется зря. Должно получиться. Подумаешь, сила не вернулась. Ей ведь даже не обязательно оставаться на ногах — после. Лишь бы жезл стоял.

Именем Неба…

Силой Всевышнего…

Исцелись, моя земля.

Паола махнула, и жезл возник, сияя золотом и синевой, чуть подрагивая, словно пущенный умелой и сильной рукой дротик — в яблочке мишени. Единственное оружие, доступное крылатой деве… Паола улыбнулась сравнению. Потом подумала — а мне не так уж плохо. Только в глазах темно, но это пройдет, точно пройдет. Совсем немного отдохнуть, и…

И в этот миг с неба обрушился огонь.

Испугаться Паола не успела. Огонь обтек ее, не причинив вреда, совсем как в драконьей пещере. Багровое пламя бушевало вокруг, клубилось, жалило, но ощущалось не больше, чем ветер в летний полдень. Вот так… сработала защита, верно подсказала тогда мудрость Вотана, и сама она выбрала верно, не зря рисковала…

Клубы пламени опали, рассыпались искрами и погасли. Паола нервно рассмеялась: что, съели? Взмахнула крыльями, поднялась повыше, огляделась, высматривая врага.

Врага не было.

Но… как?!

Да вот так. По крайней мере никого не видно.

Клубы пламени возникли снова, стиснули, взревели. Верно, мелькнуло, ведь обычная защита чаще всего действует на один раз. Есть тут вражеский маг, есть! Просто не виден среди огня и дыма.

А может, есть правда в байках, что по-настоящему могучие колдуны и волшебники умеют насылать чары издали? То есть совсем издали, не из укрытия где-нибудь на краю поля боя, а сидя себе спокойно в башне посреди столицы? Но если так, надо просто улетать скорей!

А улетать всяко надо, усмехнулась Паола разброду в собственных мыслях. Здесь ей нечего больше делать. Сейчас… спадет пламя, станет видно куда…

Лети сейчас, толкнуло девушку, немедленно, куда угодно, лишь бы отсюда! Предчувствие опасности было острым, как никогда прежде. Скорей, прочь!

Но улететь Паола не успела. Едва взмахнула крыльями, набирая высоту, как пламя скатилось с нее, и тут же невидимый колдун накрыл другим заклятием.

Замелькали перед глазами огненные птицы, налетели, впились когтями… Жар наполнил тело изнутри, разлился кипящей лавой по жилам, взревел, взорвался огненным фонтаном в затылке. Крылья отказались слушаться, и Паола рухнула вниз, прямиком в оставленную демонским жезлом лавовую лужу. Мелькнула, туманя рассудок, надежда: может, и этот огонь не возьмет? Но…

Боль, обжигающая и беспредельная, до краев заполнила мир. Да нет, не осталось вовсе никакого мира. Не было совсем, нигде и никогда! Только огонь, пожирающий изнутри, текущий вместо крови по жилам, стучащий в висках, превращающий мозг в кипящий котел с адским варевом. Только пузырящаяся лава, в которой обугливаются ее крылья, лава — не магический огонь, от которого она защищена, а жар самой земли.

Только совсем уже близкая смерть.

И — трава у самого ее лица. Зеленая трава, обещающая исцеление сожженной земле.

— О-ля-ля, вот так находка. — Насмешливый гортанный голос разбил гудящую огнем тишину. — Голубица Господня!

Пинок в бок отозвался волнами огня, пробежавшими по телу.

— И уже нашкодила!

Мысли с трудом пробились сквозь багряную пелену. Ее нашли. Нашли враги. Она не успела умереть. Вряд ли добьют быстро.

Да не все ли равно теперь.

— Переверни ее, раб. Я хочу видеть ее лицо. И она пусть знает, кто с ней говорит.

Наклонившийся к Паоле воин показался знакомым. Странно, ну где она могла видеть Проклятого? Но где-то видела, точно… красивое, запоминающееся лицо… Огненная печать на лбу мешала понять, искажала благородные черты.

Воин приподнял ее и развернул, резко, рывком. От резкого движения темные волосы упали на его лоб, скрыв печать, и Паола едва не застонала в голос. К горлу подступила тошнота.

Она узнала.

Боже Всевышний, Отец Небесный, сохрани! Что угодно, только не так!

Этот воин уходил из столицы с самым первым посланным на врага отрядом. Ехал в первых рядах рыцарей, рядом с Гидеоном и Фабианом, потому и запомнился. И не вернулся. Погиб.

Слишком многие тогда погибли, а выжившим было не до того, чтобы унести трупы с собой или хотя бы похоронить как подобает. Раненых-то с трудом донесли. А мертвецов просто бросили на поле боя.

И вот итог.

Бывший рыцарь Империи отступил, и Паола увидела ту, что командовала им, называя рабом.

Демоница, точь-в-точь та, с которой пришлось сразиться им с Гидеоном на пути в горы. Жезлоносица.

Значит, все зря. Ее добьют, а потом…

Паола закрыла глаза и отдалась течению боли. Может, унесет… вот тоже странность, от меньшего сознание теряла, а тут… Что за мерзкое заклятие.

Еще один пинок плеснулся огненной волной под веками:

— На меня гляди, птица-голубица. Успеешь подохнуть, а пока я с тобой говорю.

А пошла ты, подумала Паола. Стервь, падальщица.

Она помнила, какой страх — темный, животный ужас — источает жезлоносица-демоница. Тогда, в первую встречу с адским отродьем, она с трудом поборола этот ужас. Но теперь — чего бояться?

Стать такой, как этот раб с печатью на лбу, услужливо подсказал призрачный голос. Хочешь?

Не стану, упрямо подумала Паола.

— Не таких обламывали, — презрительно бросила демоница. — Ты в наших руках, значит, нашей и станешь. А как, сама решай. Покорись добровольно Князю Тьмы, и вся вечность будет твоей. Тех, кто верен ему, наш господин вознаграждает щедро. А нет… — Презрительный смешок иглой вонзился в мозг. — Все просто: будешь ты повелевать или станут повелевать тобой. Дело вкуса, разумеется.

— Изыди, — выдохнула Паола. — Тварь.

Демоница рассмеялась в ответ.

— Упрямая? Хорошо. Тем веселей.

Шагнула к Паоле, присела, поддела кончиками острых ногтей подбородок. Глаза раскрылись сами собой. Видеть адово отродье так близко оказалось не столько страшно, сколько гадостно. В чертах лица демоницы, откровенно красивых, ярких, читалась не злоба, а порочность. И то — злоба, ненависть, они ведь и людям свойственны, Всевышний прощает… А тут — мерзость, отрицающая Небо и милость Господню. Темные глаза подцепили, словно крючком, взгляд Паолы, чувственные губы изогнулись в ухмылке. Демоница проворковала нежно:

— Люблю обламывать упрямых. Очень люблю. Вот он, — встала, небрежно хлопнула по плечу своего спутника, — мог бы подтвердить. Тоже упрямым был. Си-ильно упрямым. Не один раз умер, покуда покорился. Хорошо повеселились, вспомнить приятно. Бери ее, раб. Отойди и жди.

Проклятый вздернул Паолу на ноги, взвалил на плечо, сделал несколько шагов и замер, обернувшись к госпоже. К горлу девушки вновь подкатила тошнота, а огненный фонтан в затылке взвился, кажется, до небес, норовя расколоть голову на мелкие кусочки. Но глаза так и не закрылись. Она видела, как демоница потянулась, расправив крылья, и летучей мышью порхнула к гнезду синих кристаллов. Все зря. Сейчас эта тварь уберет ее жезл и снова поставит свой, и не будет больше травы, не будет неба… Господи Всевышний, не допусти!

У самого лица вжикнуло — раз, другой. Паола моргнула, вгляделась в укутанную дымом фигуру дьяволицы. Та повалилась на землю, с явным трудом поднялась на ноги и теперь оборачивалась — медленно, неловко. В шее торчала стрела, еще одна, похоже, пробила кожистое крыло.

Вжикнуло снова. Адская тварь вдруг вскрикнула по-птичьи, прижала к шее ладонь. По белым пальцам густо лилась темная кровь. В жилу попал, восторженно поняла Паола, жилу кровяную перебил! Господь наш Отец, не оставь!

Демоница упала, дернулась судорожно, забилась, изогнувшись. Кожистые крылья бестолково молотили по земле, по лавовым ручьям, руки загребали огонь, чернели, лицо утратило порочную красоту, исказилось, стянулось отвратительной, полной ненависти и отчаяния маской. Накатила волна страха и угасла; адская тварь зашипела, заклекотала… и затихла.

Печать на лбу Проклятого полыхнула жаром. Зарычав, он отшвырнул Паолу и кинулся в дым. Нацеленная в него стрела воткнулась в вязкую лаву в шаге от Паолы. Древко задымилось, обугливаясь. А Паола глядела на перья. Бурые перья степного орла, памятные по тем самым стрелам, что собирала она после обряда Сай. Стрелам Таграна.

Две фигуры, едва видные в дыму, кружили и прыгали, силясь достать друг друга. Горела алыми отблесками сталь. Паола, беспомощно всхлипнув, подтянула под себя обожженные ноги, развернулась, чтобы лучше видеть. Подумала: это неправильно, что я еще жива. Так не бывает. Я сгорела, как я могу живой быть? Мне, наверное, чудится это все. Говорят же, будто в последний миг перед смертью людям видится исполнение их самых заветных желаний — чтобы Отец Небесный мог воочию узреть, что у них за душой.

Но если так, пусть уж я увижу, как Тагран победит. Пожалуйста.

Бойцы то приближались, то удалялись, обменивались ударами, уклонялись, рычали, разбрызгивая лаву. Теперь Паола окончательно уверилась, что вот-вот умрет. Она и впрямь видела варвара, а откуда бы ему взяться здесь въяве, а не в предсмертном бреду? Тагран теснил Проклятого, шаг за шагом прижимая к широкой трещине, из которой то вздымался, то опадал лавовый фонтан. По смуглой коже степняка текла кровь, сворачиваясь от жара, волдыри ожогов лопались, исходя сукровицей, но раны не мешали Таграну драться. Господь наша защита, беззвучно шептала Паола, не оставь, помоги. Ей не выпадало раньше случая видеть, как Тагран управляется с боевым топором, и теперь… теперь, не раздирай девушку почти безумная боль, она, наверное, залюбовалась бы.

Варвар и мгновения не оставался на месте. Отпрыгивал, завлекая противника в атаку, дразнил обманными замахами. Метил по ногам, заставляя вязнуть и спотыкаться. Наносил скользящие удары, раз за разом прорывая оборону Проклятого. Широкая полоса лезвия, казалось, размылась в воздухе, не уследить. Раб демоницы тоже был силен, но он отступал, пятился, его ответные атаки или разбивались о широкое лезвие варварского топора, или вовсе проваливались в пустоту. Паола смотрела, боясь сморгнуть лишний раз, без единой мысли, не дыша, позабыв молиться, и боль мешалась с восторгом, и это было почти счастье — настолько, насколько вообще возможно счастье за несколько мгновений до гибели. Проклятый выдыхался, слабел, двигался все медленнее. И, наконец, не сумел отбить атаку. Широкое лезвие рассекло доспех на его груди, брызнула кровь. Воин зашатался, уронив руки. И в тот же миг топор степняка врезался в его живот. Проклятый сложился пополам и медленно, как во сне, рухнул спиной в лаву. Взметнулись и опали багровые кляксы. Труп бывшего рыцаря погрузился в огонь.

Паола все еще глядела на разлетающиеся от трупа Проклятого кляксы вязкой лавы, а Тагран уже очутился с ней рядом. Руки варвара замерли, не коснувшись сожженной кожи. В глазах полыхнул явственный ужас.

— Обыщи тварь, — выдохнула Паола. — Может, лекарство… найдешь.

Тагран метнулся к демонице. И только теперь Паола вдруг поняла: ей не чудится. Это не бред, это и правда он. Здесь. Наяву. Обожженный, израненный, с подпаленными волосами, в прожженных штанах и таких же точно высоких сапогах, какие были у Проклятого. И ведь добыл где-то…

И ведь нашел ее… спрашивается — как?

Тагран вновь возник рядом. Расстелил на полосе застывшей лавы плащ демоницы.

— Терпи, переложу тебя.

— Погоди. Нашел что?..

— Вот. — На обожженной ладони сияли синим две крохотные склянки.

Слава тебе, Всевышний! Мало, но все равно — спасение. Паола кивнула — вернее, попыталась кивнуть, но от крохотного движения мир вокруг завертелся, и девушка едва не потеряла сознание. Застонала коротко: ну же, соберись, рано обрадовалась, надо объяснить, что делать с драгоценной добычей! Тагран тем временем все же переложил девушку на плащ. Боль заволокла глаза багровым туманом, заплескалась уже не в затылке — над головой. Но Паола по-прежнему оставалась в сознании. Что ж, подумалось, если и впрямь демонское заклятие не дает свалиться без чувств, тем лучше. Потому что надо… надо объяснить…

— Пей. Тебе одну, и… и мне одну.

Благословенно прохладная склянка коснулась губ. Паола проглотила эликсир и закрыла глаза. Один глоток — мало. Но умереть не даст. Сейчас станет лучше. Сейчас. Станет. Лучше…

Сознание наконец-то уплыло, или она сама плыла, покачиваясь, не совсем понимая, где она и что с ней, но зная: теперь бояться нечего. Сколько это продолжалось, она не могла бы сказать. Может, всего-то несколько мгновений — но достаточно, чтобы она вновь ощутила себя частью мира живых, а не почти уже улетевшей тенью, которую держит на земле только боль.

Потом покачивание утихло, губ снова коснулось прохладное.

— Пей.

Паола глотнула, мятный холод растекся по жилам, смиряя колдовской огонь. Хорошо-о… Со стоном, в котором было больше удивления, чем боли, девушка открыла глаза.

Над ней сидел Тагран. Обожженный, всклокоченный, в корке запекшейся крови.

— Ты… — Паола замолчала. Что сказать — «ты здесь», «ты и второй мне отдал», «ты меня спас»? Все не то, все — слишком мало.

— Сильное зелье.

— Ты не выпил…

— Тебе нужней, — безмятежно заявил варвар. Ухмыльнулся: — Или хотела, чтобы я и дальше тебя на руках тащил? Руки воина должны быть свободны.

Паола фыркнула: вот же вывернул! И ведь прав.

— Спасибо.

Села, переждала приступ головокружения. Сейчас станет лучше. Сейчас станет совсем хорошо, и это ерунда, что после эликсира надо бы поспать, воины не спят, значит, и она сможет…

— На, обуйся. Я с той твари сапоги снял. Не горят.

Паола стряхнула с ног обгорелые останки подаренных Сай меховых сапог. Натянула добытые Таграном. Толстая кожа почти не пропускала жар.

— Ешь. — Тагран достал завернутое в лепешку мясо.

Паола глядела на степняка и думала: я не сплю. Он правда здесь. И я жива.

— Как ты меня нашел?

Тагран поднял руку, показывая амулет на запястье.

— Парный. С твоим.

— Парный?

— Чувствуют друг друга, — объяснил варвар. — Притягивают. Знал, куда идти.

Парные амулеты…

— Ну, Сай!

— Она мудрая.

— Это точно.

— Ешь скорей, надо идти.

Паола торопливо откусила мясо. Силы возвращались к ней. И правда, что за дурь нашла, вторую склянку Таграну отдавать. Она сейчас немного очухается и махнет ему на исцеление, и оба будут в полном порядке. А то бы, в самом деле, тащил ее, бестолковую…

— А мне Сай снилась…

Тагран замер. Спросил глухо:

— Как?

— Она шаманила…

Паола рассеянно потерла лоб, стараясь вспомнить каждую мелочь. Начала рассказывать. Тагран слушал молча. Лишь на описании видения кивнул резко, да так и не поднял глаз. Подытожил:

— Уйдут, значит. За море.

Паола промолчала. Что могла она сказать? Из-за нее Тагран бросил своих — и скорей всего никогда теперь к ним не вернется. Как, где искать горстку людей, навсегда покинувших родную землю? Разве что чудо поможет.

Доели в молчании.

Тагран встал, отвернулся, не то оглядывая окрестности, не то просто пряча глаза.

— Идти сможешь?

— Должна.

Паола поднялась, наверное, слишком резко. Голова снова закружилась, пришлось опереться о плечо Таграна и переждать. Уколол страх: получится ли взлететь? Хватило ли эликсира, чтобы исцелить сожженные крылья? Вроде чувствуются, не болят, но… Паола вздохнула, стараясь не вдыхать серный смрад слишком уж глубоко. Не попробуешь — не узнаешь. В крайнем случае ноги целы. И даже обуты.

Она взлетела — и тут же опустилась, едва не угодив в лавовую лужу.

— Тагран, там!..

В руках варвара мгновенно оказался лук, и стрела легла на тетиву.

— Кто?

— Тварь. — Девушку передернуло, так явственно вспомнился пожар в ночи, трупы и жадное утробное ворчание. — Адский пес. Сюда идет. Медленно.

Тагран огляделся. Взбежал на гребень застывшей лавы.

— Поднимись. Скажешь, когда близко будет. Можешь?

— Да, конечно…

Адская тварь двигалась с размеренной неторопливостью, но приближалась на удивление быстро. По черной лоснящейся шкуре бегали огненные блики. Из-под тяжелых лап разлетались брызги.

— Вон! — Паола вскинула руку.

В следующее мгновение из дымовой завесы выдвинулась оскаленная морда. Пес прыгнул. Щелкнула тетива. Паола видела, как стрела Таграна вонзилась в открытую пасть… прошла насквозь и упала на землю. А пес исчез. Не растаял, не рассыпался огнем — просто исчез. Как и не было.

Тагран длинно выругался.

Паола метнулась к стреле — подобрать, пока не сгорела.

— Стой!

Окрик Таграна настиг почти у цели. Паола взмахнула крыльями, уходя вверх от возможной опасности. Огляделась. Никого. Сколько глаз видит, только и есть движения, что лава брызжет да дым колышется.

— Ты чего? Никого нет. — Паола опустилась к Таграну. Тот уже подобрал стрелу и теперь внимательно ее рассматривал.

Поглядела и Паола. Каменный наконечник был чист, древко тоже.

— Морок, — зло выдохнул варвар. Сунул стрелу в колчан. — Ола… Вот что, Ола. Ты так больше не рвись. Держись так, чтобы тебя достать не могли. Больше толку будет.

— Так ведь все равно достать смогут, — тихо возразила Паола. — Заклятием можно. Или если у них стрелки тоже есть.

— Заклятия — другой разговор, а под сталь не лезь. Сейчас, если б это не морок был, а приманка, тебя бы достали. Поняла?

— Как скажешь. — Паола невольно улыбнулась. — Ты воин, тебе видней.

Тагран ухмыльнулся.

— Веди тогда. Дорогу видней тебе. И давай поторопимся. Мне здесь не нравится.

— Мне тоже. — И Паола взмыла в воздух. Огляделась еще раз, стараясь не пропустить ни малейшего движения. — Вроде все спокойно.

Тянувшее ее вперед чувство исчезло, но теперь Паола и без него знала, куда идти. Дорогу отсюда до столицы она помнила вполне отчетливо. Конечно, обезображенные войной места не узнает и тот, кто всю жизнь здесь прожил, но крылатая дева не ошибется в направлении там, где уже летала.

Как Тагран исхитрился догнать ее, петляя между бесконечными трещинами, лавовыми озерами и огненными столбами, осталось для Паолы загадкой. Она и спрашивать не собиралась. Догнал, да еще так вовремя — и слава Всевышнему, а захочет, сам расскажет. Теперь же она выбирала более-менее прямой путь в огненном лабиринте, прослеживая препятствия сверху, и ей нравилось, что Тагран полагается на нее.

Они быстро научились подавать друг другу знаки и понимать их: стой, туда, опасность, отдыхаем… По счастью, настоящих опасностей пока не встретилось; лишь еще дважды выбредали навстречу псы-мороки.

— Ты не расслабляйся, — сказал Тагран, развеяв второго. — Я эту тварь живьем видел.

— Я тоже. — Паола вздрогнула, вспомнив. Призналась: — Мне чем дальше, тем страшнее. Кажется, вовсе зеленой земли не осталось.

— К городу выведи, — ответил Тагран. — Города бесследно не сгорают. Хоть что-то вызнаем.

— А если там эти?..

— Поглядим.

На следующий вечер они вышли не к городу — к деревне, сгоревшей именно что бесследно. Паола и не узнала бы: слишком уж иначе выглядит земля, когда вместо живой зелени ее покрывают лишь огонь и пепел. Но…

Крутой склон холма защищал от ветра, и Паола с Таграном остановились отдохнуть.

— Гляди, — сказал Тагран, доставая мясо, — родник. Жаль, пить нельзя.

Пить насыщенную серными испарениями и еще невесть какой дрянью воду и впрямь стал бы лишь законченный самоубийца. Но Паола все же встала, подошла к роднику. Из-за склона холма виднелись обугленные ветви могучего дуба, погибшего в огне, но не рухнувшего.

«Ишь, ледяная, — почудился голос Ольрика. — Видать, из-под гор течет».

Узнавание ударило под дых.

Паола вернулась к Таграну, молча села рядом. Уткнулась в плечо. Он осторожно приобнял:

— Что ты, Ола?

— Здесь деревня была. Люди жили… хорошо жили, большая деревня, богатая. Вот на этом самом холме дом пасечника стоял, мы его дочку в столицу увезли, в школу. Из этого родника учитель мой пил. Тут тогда цветами пахло… пчелы…

Подняла голову:

— Почему я даже заплакать не могу?

— А что плакать, — ответил Тагран. — Это жизнь. Так бывает, Ола.

— У нас давно так не было. Мы мирно жили.

— Когда приходит враг, — сказал варвар, — хуже всего тем, кто его не ждал. Вы не ждали.

— Не ждали, — согласилась Паола. — Давай уйдем отсюда. Так и чудятся души неупокоенные.

— Не тронут нас те души. Отдыхай. Не спи только, нельзя в таких местах спать.

Паола зевнула. Пробормотала:

— Да нигде здесь спать нельзя. Ничего, к людям выйдем, выспимся.

Подумала: жаль, белоярник закончился. Взбодриться бы не помешало. Они с Таграном не спали толком ни одной ночи — не находилось не то что убежища, но даже клочка безопасной земли. Дремота одолевала слишком уж настойчиво. Будто наводил кто. Паола растерла ладонями лицо, с усилием тряхнула головой.

— Знаешь, Тагран, что-то здесь все-таки неладно. Не нравится мне. Тревожно.

Степняк встал:

— Пошли.

— Темно. Сверху не разгляжу ничего.

— И не надо. Просто отойдем.

Потянулся, зевнул и побрел, не дожидаясь Паолы, вокруг холма — туда, где еще угадывалась старая дорога. Шаг, другой… тревога усилилась, резанула острым предчувствием беды.

— Стой! — вскрикнула Паола.

В этот миг навстречу варвару выбежали трое Проклятых.

Три воина, отметила Паола, взлетая, без командира и, кажется, недавно из боя. Черные доспехи порублены, у одного рука плетью висит, перебита, похоже. Тагран отпрыгнул назад, под прикрытие высокого склона. Паола поднялась выше, огляделась, выругалась шепотом. И так в дыму мало что разглядишь, а уж в сумерках… Да тут может сотня врагов со всех сторон подкрадываться, она и не заметит, пока вплотную не подберутся!

Тагран уже дрался, и, глядя на него, трудно было поверить, что этот воин не спал невесть сколько ночей, устал, измотан трудной дорогой. Варвар сражался с ошеломляющей яростью. Пока Паола оглядывалась, он успел свалить одного из врагов — тот, хоть и шевелился еще, вряд ли мог подняться без посторонней помощи. Теперь на степняка наседали двое. Опытные, сильные. Паола прикусила губу. Один, по счастью, ранен, движется тяжело, позволяет себе отдохнуть, пока другой отвлекает Таграна на себя. Видно, что привыкли сражаться вместе. И у них тоже топоры, а Паола успела уже понять, насколько это опасное оружие в умелых руках. Широкие лезвия вспарывали воздух, скрежетали окованные сталью топорища, встречая и отводя удары, и даже в сумерках отчетливо виделись вздутые жилы, бешеные оскалы, капли пота на коже.

Паола вздохнула, сосредоточилась. Тагран, хвала Всевышнему, не был ранен, но девушка отчетливо чувствовала его усталость, напряжение, заставляющее дрожать руки и застилающее мглой глаза. Волей Неба… у тебя получится… именем Отца Небесного, исцелись! Взмах Паолы на мгновение окутал варвара сиянием… и… у нее получилось, точно получилось! Тагран торжествующе крикнул, с новыми силами обрушиваясь на противника. С треском разошелся черный доспех, Проклятый завопил и отпрянул, варвар прыгнул следом, нанося удар сверху вниз.

Паола зажмурилась и сглотнула: мало приятного, когда голова разлетается, словно спелая тыква, даже если это голова врага. Одернула себя: некогда нежную барышню разыгрывать, на Таграна второй наседает, следи! Проклятый кинулся на степняка сбоку, и тот едва успел отпрянуть, заработав все же длинный порез на боку. Развернулся, лезвия топоров столкнулись, рассыпав сноп искр…

Волей Неба, именем Всевышнего, исцелись! Теперь Паола знала — получится. Сияние Жизни струилось с ее крыльев на воина, которого она любила, — заживляя раны, изгоняя усталость. Тагран смеялся, заставляя Проклятого пятиться, с легкостью отбивая его слабеющие атаки. Взмах, еще…

Проклятый дернулся, пропустив удар, и с хрипом свалился под ноги степняку.

И тут из-за холма вылетели всадники.

Тагран отступил, перехватил топор поудобней. Передний всадник осадил коня; гнедой скакун захрапел, пятясь от трупа Проклятого. Длинный меч с недовольным скрежетом покинул ножны. Вслед за предводителем изготовились к бою его спутники — три рыцаря в привычных глазу Паолы доспехах.

Паола ринулась вниз.

Она опустилась на землю рядом с Таграном, чуть впереди, и варвар зашипел:

— Уйди!

— Это свои, Тагран, — громко, стараясь, чтобы голос не задрожал, сказала Паола. — Именем Всевышнего, воины, приветствую вас.

Меч опустился, чиркнув по застывшей лаве. Кони перебирали ногами, тревожно прядали ушами, а всадники, казалось, не знали, то ли кидаться в бой, то ли отвечать на приветствие. И то, подумала Паола, небось не видели раньше жезлоносицу в варварских одеждах, и так-то бесстыдных, а теперь еще и обгорелых, драных… крылатой деве приличествует светлое платье до пят, а не штаны, мужская рубаха и отобранный у демоницы плащ…

— Если свои, — проворчал Тагран, — пусть скажут, каким ветром их принесло вместе с рабами демонов.

— Мы их преследовали, — коротко ответил предводитель маленького отряда. Оглядел поле боя. Спешился. Откинул за плечи простой плащ, скрывавший рыцарское облачение. И преклонил колено перед Паолой. — Мы видели сияние. Теперь понимаю откуда. С тобой сильный воин, небесная дева.

— Да, — согласилась Паола. Оглядела небольшой отряд: четыре рыцаря, два оруженосца с заводными конями. Господи Всеблагой, неужто свои! — Мы бы хотели добраться до ближайшего гарнизона. Как твое имя, рыцарь?

— Гайборн. — Рыцарь поклонился. — Я сочту за великую честь сопроводить небесную деву. И ее спутника.

Паола заметила оценивающий взгляд, брошенный на варвара, и заминку перед его упоминанием. То и другое было понятным: никогда еще имперских жезлоносиц не сопровождали чужаки или наемники. Подобающими спутниками для крылатых дев считались рыцари, воины веры… даже ассасин Джатты, подумала вдруг Паола, и тот — вопиющее нарушение традиций. Хотя, нельзя не признать, удачное.

Как и Тагран.

Паола слегка улыбнулась неожиданной мысли. Пусть себе считают что хотят, но лучше умелый спутник, чем подобающий. Подобающие пусть блистают на парадах.

Гарнизон располагался не так уж далеко, до темноты как раз успели доехать. Знали бы, куда идти, подумала Паола, так и сами бы добрались, не останавливаясь в погибшей деревне. Рыцарские кони шли бодрой рысью; Паола заметила, что они явно привычны к сожженной земле и не пугаются ни фонтанов лавы, ни внезапных выбросов пара. Это казалось невероятным.

— Как вы их приучили? — спросила она Гайборна. — Никогда бы не поверила, что кони спокойно пройдут по такой земле.

Тот махнул рукой:

— Если бы приучили! Увы, это всего лишь снадобье, которое варит наша травница. Мы подмешиваем его коням в воду за час до похода. Одна беда, часто давать нельзя — на шагу спотыкаться начинают.

— Ваша травница его варить не умеет, — презрительно хмыкнул Тагран. — Или травы у нее не все правильные. Знаю это зелье.

Рыцарь покосился на степняка. Бросил горько:

— Откуда здесь травы, смеешься, что ли.

Спросил, помедлив:

— Вы у нас, поди, не задержитесь?

— Решим, — ответил Тагран.

— Нам бы в столицу, наверное, надо, — сказала Паола. — Что вообще делается? Я давно в походе, уходила, здесь такого ужаса не было.

— Что делается… — Гайборн сердито дернул головой: — Вон, что делается. Видно. А остальное — не ко мне. С вестями нынче туго. Вон стены наши, приехали.

Стены едва угадывались кромешной чернотой среди черноты, подсвеченной лавовыми ручьями. Гайборн стукнул в калитку, обменялся с караульным несколькими фразами вполголоса. Отряд впустили в крепость по одному, внимательно осматривая. Паола прищурилась, когда яркий свет фонаря ударил в лицо, подумала: ладно мы, а своих зачем? Или проверяют, не появилось ли печатей на лбу?

— Я проведу вас к кастеляну, — сказал Гайборн. — Благородный Квентин ждет нападения, он наверняка еще не лег.

Далеко идти не пришлось: кастелян крепости, седой кряжистый паладин, жил здесь же, в надвратной башне. Он и правда еще не ложился. Скудно обставленную комнату освещала почти догоревшая свеча, в ее неверном свете лицо благородного Квентина казалось грубо вырезанным из старого потемневшего дерева: массивное, с резкими чертами, бесстрастное. Глаза тонули в сумраке — не разглядеть, как ни старайся.

Выслушав доклад своего рыцаря, спросил:

— Как оказалось, что крылатую деву сопровождает варвар?

Ответил Тагран:

— У нас общий враг.

Кастелян хрустнул пальцами; широкие брови сошлись, спрятав глаза в вовсе уж непроницаемую тьму. А ведь он, наверное, из тех, подумала Паола, кто еще помнит и чтит старые традиции. Те самые традиции, согласно которым защищать жезлоносицу — высокая честь, что достается лишь твердым в вере и отмеченным доблестью в боях и на турнирах.

— Враги нашего врага — наши друзья, — медленно сказал благородный Квентин. — Я рад приветствовать у себя отважного и сильного воина. Ему найдется дело. Что же касается…

— Прошу простить, — твердо перебила Паола, — у него есть дело. Он сопровождает меня, и мне не нужно иного защитника. Мы должны добраться до столицы.

— Невозможно, — отрезал Квентин. — Вокруг рыщут отряды Проклятых. Вы не пройдете вдвоем, хвала Всевышнему, что сюда живыми добрались. А у меня каждый воин на счету.

В комнатушке кастеляна сгустилось тяжелое молчание. Нарушила его Паола. Сказала, осторожно подбирая слова:

— Благородный Квентин, я понимаю, насколько неуместна моя просьба, но я уходила в поход слишком давно и совсем не знаю, каковы нынче наши дела. Так ли все плохо, как кажется здесь? Какие вести из столицы?

— Никаких, — тяжко вздохнул старый воин. — Похоже, мы отрезаны. С дюжину дней назад я послал гонца с просьбой о подкреплении. Не знаю, дошел ли он. Эта крепость всегда была заштатной дырой, гарнизоном, в который ссылали буянов охладить скукой горячий нрав. А теперь только мы мешаем Проклятым беспрепятственно двинуться на столицу. Я жду штурма в самом скором времени, и дай нам Всевышний силы выстоять. Поверь, дева, оставлять тебя здесь — рисковать бесценной жизнью жезлоносицы, но отпускать — риск еще больший. Я прошу вас остаться.

Паола оглянулась на Таграна. Спросила тихо:

— Как думаешь?

Тот слегка пожал плечами:

— Все равно отдохнуть надо. Давай выспимся, а потом осмотримся и решим.

Кастелян кивнул:

— Мой слуга позаботится о вашем отдыхе. Гайборн завтра покажет вам крепость. Потом мы продолжим нашу беседу. Пока же я прошу вас не ходить без сопровождения, во имя вашей же безопасности.

* * *

Паола думала, кастелян поселит их под рукой, но нет — отвели куда-то в самую глубь крепости. Слуга Квентина, тощий прыщавый малый, мог, казалось, отыскать путь в лабиринте кривых улочек хоть в темноте, хоть с завязанными глазами. Паола и Тагран едва за ним поспевали. Дважды навстречу попадались патрули, и малый обменивался с ними паролем тихим шепотом, чтобы гости не услышали. Очевидно, усмехнулась Паола, благородный Квентин желает исключить малейшую возможность их самовольного ухода.

Наконец, вынырнув из очередного переулка, их провожатый остановился и заколотил в дверь добротного двухэтажного дома. Судя по темной от времени вывеске над входом, здесь должен был быть постоялый двор, но постоялые дворы даже в межсезонье не отличаются настолько уж мертвой тишиной. Война, напомнила себе Паола, какие постояльцы, когда за воротами крепости только Проклятые.

Довольно долгое время на стук никто не отзывался; но вот распахнулось окошко над крыльцом, и невидимая в темноте женщина сердито спросила:

— Кого бесы принесли посередь ночи?

— От господина кастеляна, — рявкнул слуга. — Открывай, мегера старая, война ночи не разбирает. На постой людей тебе привел.

Окошко с треском захлопнулось.

— Вы не думайте, — торопливо сказал кастелянов слуга, — она тетка верная. На язык только ядовитая, если не по ней что.

Дверь открылась. На пороге воздвиглась могучая женщина, ростом и статью напоминающая императорского гвардейца. Из-под кружевных оборок ночного чепца смотрели глаза острые и пристальные, квадратный подбородок выдавался вперед, а над твердой линией губ пробивались едва заметные черные усики. Тонкий подсвечник казался слишком хрупким для огромного кулака, наверняка способного одним ударом вышибить дух из подвыпившего задиры, а двумя — раскидать любую драку.

— Здравствуй, тетушка, — поклонилась Паола.

— И тебе поздорову, — громыхнула могучая тетка. — Тебя, что ль, на постой?

— Двоих, — встрял малый. — Ты их устрой в лучшем виде, сама понимаешь, не абы кто, а господина кастеляна гости.

— Меня и вот его. — Паоле хотелось заткнуть слуге болтливый рот. Привел и проваливай! Тетка права, ночь на дворе, а он тут стращать взялся.

— Здравствуй, тетушка, — поклонился вслед за Паолой Тагран.

— Ну так заходьте, что ль, — посторонилась хозяйка. — А ты ступай, трепло прыщавое, без твоих указаний разберемся. Господину кастеляну желаю здравствовать.

Захлопнула дверь, едва постояльцы вошли, задвинула засов. Буркнула:

— Как пригрелся возле кастеляна, таким деловитым стал, хоть святых навстречу выноси. Тьфу, глиста!

Тагран хохотнул. Паола понимающе улыбнулась: «ядовитый язык» хозяйки постоялого двора очень уж напоминал бабку Тин-лу, когда на нее находило настроение перемывать косточки всему свету. Между тем хозяйка внимательно оглядела постояльцев и припечатала неумолимо:

— Как хотите, но в таком виде дальше постирочной не пущу. Все мне тут изгваздаете. Пойдем, парень, поможешь воды натаскать. И кстати, вы эту «тетушку» бросьте. Меня Дебора звать. Просто Дебора.

Пока Паола мылась, промывала волосы от пепла и комочков застывшей лавы, разглядывала так до конца и не сошедшие пятна ожогов, Дебора принесла тонкую сорочку и простое полотняное платье.

— Не побрезгуй, дева, чем богата. Все получше твоих штанов драных.

— Это точно, — засмеялась Паола. — Спасибо.

Провела рукой по тонкой ткани, намечая разрезы для крыльев. Ткань разошлась под рукой. Дебора присвистнула:

— Ишь, как умеешь! Портного не надо.

— Раньше не умела, — призналась Паола. Подумала: а говорил ведь Ольрик, сила долго копится незаметно, а потом вдруг сюрпризы преподносит. Оделась. Зевнула: — Сейчас прямо здесь и засну.

— Нечего, — ухмыльнулась Дебора. — Пойдем, покормлю. Парень твой тоже уже вымылся.

Поздний ужин был скромным: кувшин с элем, хлеб, сыр, холодное мясо. Дебора усадила их в трапезном зале, таком же заброшенном и пустом, как и весь дом. Широкие столы сдвинуты к стенам, пол чисто выметен…

— Неужели солдаты не заходят? — удивилась Паола.

— Кастелян запретил, — хмуро ответила Дебора. — Да и правильно. Припасы нынче беречь надо. Вы ешьте, оголодали, поди. Среди ночи кормить нечем, с утра горячего сделаю.

— Господи, — Паола, не выдержав, совсем по-детски шмыгнула носом, — как же я по обычному хлебу соскучилась…

Дебора вздохнула с неожиданной жалостливостью:

— Ешь, девочка, ешь. Пойду постелю вам. Поднимайтесь наверх, как поедите, комнаты у меня там, от чада подальше.

Тагран проводил Дебору взглядом, спросил:

— Ола, мы пленники?

— Пока вроде нет, — пожала плечами Паола. — Кажется, этот Квентин просто такого бойца, как ты, отпускать не хочет. Слышал же, он нападения ждет. Давай завтра глянем, как и что… — Зевнула, тряхнула головой. — Вообще он не имеет права нам приказывать, жезлоносицы подчиняются Гильдии магов, а не войсковым командирам. Но я сама не знаю, как будет лучше.

— Ладно, — кивнул Тагран, — завтра.

Заснула Паола мгновенно.

Когда проснулась, в окно вливался яркий солнечный свет. Девушка зевнула, потянулась. Купание, еда и долгий сон в безопасности вернули силы. Теперь можно и решать, что дальше… Если все, что говорил Квентин, правда — а не верить императорскому паладину повода нет! — уходить сейчас из крепости и правда слишком опасно. Однако кастелян показался Паоле чересчур уж напористым в желании оставить при себе жезлоносицу и ее спутника. Впрочем, вздохнула девушка, его можно понять. Воин и целительница не будут лишними, если и правда штурм…

Дебора и Тагран сидели внизу. Перед варваром стояла огромная миска с дымящейся кашей, густо политой мясной подливой.

— Одна я в доме, — тихо говорила Дебора. — Старший сын по торговым делам разъезжал, двое меньших в стрелки подались. Не знаю, живы ли. Слуг отправила стены строить, весь город, считай, там. Мы сейчас вроде и не живем, а так. Ждем. О, вот и девочка проснулась. Садись, милая, сейчас твой завтрак принесу.

— Сильная женщина, — тихо сказал Тагран, когда Дебора скрылась за кухонной дверью. — А рыцарь тот, похоже, не врет. Я бы остался. Здесь будет славная драка.

Гайборн пришел, когда Паола с Таграном заканчивали завтракать — или, если судить по времени, скорее обедать. Небрежно кивнул Деборе, принял предложенную кружку с элем. Сказал:

— Благородный Квентин велел показать вам крепость, а после ждет у себя.

При свете дня стало ясно, почему кастелянов слуга вел их вчера кривыми переулками. Широкие улицы были перегорожены баррикадами, утыканы увязанными по три крест-накрест острыми столбами.

— Это зачем? — спросил варвар, потрогав одну такую связку; та пошатнулась под его рукой.

— Чтобы сверху демоны не налетели, — объяснил рыцарь. — Выглядит, может, смешно, но в деле уже опробовали. Им, понимаете, размах нужен. Для крыльев.

— Налетали уже? — переспросила Паола.

Рыцарь зло усмехнулся:

— И налетали, и через ворота пытались. Люди у них есть, кто уж знает, чем уломали, но… да вы сами видели. Беженцами пришли, клинки под лохмотьями припрятали. А только адову печать на лбу не скроешь. Еле отбились тогда. Этих-то, припечатанных, в лапшу скрошили, но пока с ними возились, твари подошли. Они хитро сработали — сначала дождь огненный, потом, пока наши в укрытии отсиживались, часовые-мотыжники, прости их Всевышний, каменные твари по стене расселись и во всех, кто подойти пытался, камнями плевались. Здоровенные осколки и острые, что твои стрелы. А пока этих мерзостей со стены снимали, снаружи ров завалить успели и лестницы подтащить. Жаркое дело вышло, думали, уж все, конец, упокой нас, Отец Небесный, в милостях… По лестницам припечатанные тараканами прут, на стене эти каменюки расселись, а над ними дьявол крылатый завис и огненной плетью вокруг охаживает. Место вроде как расчищает, адово семя. Десятка три наших полегло. А только, — Гайборн оскалился, — слабоват он против стрелков оказался. Сняли за милую душу. И, видать, он там и командовал: как свалился, так и прочие отползли. А ведь стена почти в щебень, им бы, по уму, навалиться, не удержали бы. Так что мы теперь стены укрепляем, а они, похоже, то ли подкреплений ждут, то ли другого командира. Вокруг вон бродят, а под стрелы не лезут, адовы выползки. Да сейчас на башню вас сведу, сами глянете.

С башни вид открывался и правда отличный — и на саму крепость, и на вражеские отряды по ту сторону стен. Проклятых было не так уж много — осадой не назовешь. Да, в конце концов, вышел же вчера отряд Гайборна из крепости и вернулся потом. Но они без Гайборна, пожалуй, не сумели бы пройти…

За стенами крепости царил хаос. Бродили огненные псы и толстые, несуразные, вызывающие отчетливый рвотный позыв бурые чудовища с витыми рогами. Огромные твари разбивали лавовую корку шипастыми хвостами, чтобы окунуться в кипящее огнем озерцо. Перелетали с места на место те самые, наверное, «каменные мерзости» — черные, как грех, с крыльями летучей мыши и мордами, напоминающими изваяния адских горгулий с фасада столичного собора. Правда, тех, на соборном фасаде, побивали копьями отважные рыцари, а эти разгуливали вполне свободно, привольно и безнаказанно. Все они были чужды этому миру, и знали это, и стремились переделать мир под себя.

— Повезло нам, — не сдержалась Паола. — Не встретили бы твой отряд, Гайборн, как раз бы среди бела дня сюда подошли…

— Повезло, что они все здесь под стенами околачиваются, — хмыкнул Тагран. — Ты вспомни, отсюда подальше — ни души.

— Это верно, — кивнул Гайборн, — наша крепость им костью в глотке. Даст Всевышний, еще подавятся.

Паола повернулась к городу. Лабиринт узких улочек, сероватая жемчужина пруда с зеленью огородов по берегам, крохотные фигурки людей на крышах.

— Уличная стража, — пояснил рыцарь, заметив взгляд Паолы. — Мальчишки в основном. Сами понимаете, солдат не хватит все крыши укараулить, а караулить надо. И стену теперь от летучей мерзости укрепляем. — Махнул рукой вбок, Паола повернулась, кивнула: по верху стены шли такие же связанные втрое столбы, как на улицах, но вмуровывались они в камень основательно, не свалить. Работа кипела и под стенами, с внутренней стороны. Там наращивали толщину, забивая в землю сваи-столбы и засыпая между столбами и каменной кладкой землю.

— Откуда столько дерева? — удивилась Паола. — Да еще ровное такое, загляденье.

— Склад купчишки одного реквизировали, — жестко ответил Гайборн. Отвернулся, рявкнул на юнца с охапкой длинных стрел: — Ты какого беса здесь делаешь? Забыл, куда разносить, семя мотыжное? По крышам, а не по башням! В башнях свой запас, хвала Господу.

Юнец опрометью бросился прочь, а рыцарь, кинув еще один взгляд за стены, сказал:

— Пора нам. Кастелян ждет.

Паола и Тагран переглянулись и молча пошли следом за Гайборном.

Благородный Квентин ждал их на верхней площадке надвратной башни, глядя на копошение Проклятых за стенами. Буркнул:

— Оживились твари. Гайборн, нынче ночью дежуришь. Гляди в оба.

Перевел взгляд на Паолу, спросил:

— Отдохнули?

— Да, — кивнула девушка, — спасибо.

— Что решили?

— Остаемся. — Паола бросила быстрый взгляд на Таграна; тот кивнул.

— Слава Всевышнему, — выдохнул Квентин. — Благословение Отца Небесного с нами теперь! Могу я попросить, дева?

— О чем?

Паолу немного смутила чересчур восторженная реакция. Кастелян, похоже, заметил. Усмехнулся:

— У нас тут, дева, люди темные. Крестьян окрестных много. Да и свои солдаты тоже хороши, от мотыжников недалеко ушли. Они тебя увидят — так и скажут, как я сейчас сказал: Благословение Господне с нами. Им это веры придаст. Они уже знают, что адово семя бить можно; Гайборн вам, я думаю, рассказал?

— Рассказал…

— Ну вот. А теперь узнают, что мы здесь не совсем от своих отрезаны. Ты пришла — глядишь, и из столицы подмога придет. Нам бы только продержаться.

— Понимаю, — медленно кивнула Паола. — Хорошо, я пройду по стенам, благословлю людей. Только сначала давайте к раненым зайду. И еще, я с башни огороды заметила — там мое благословение тоже поможет.

Кастелян длинно вздохнул — и, опустившись перед Паолой на колено, поцеловал край платья. Паола с трудом сохранила подобающее выражение лица: совсем некстати влезла в голову мысль, что вчера, в драных, подпаленных варварских штанах, она никак не годилась для подобных торжественных церемоний.

— Ты правильно решила, — сказал Тагран следующим вечером, когда уставшая до предела Паола медленно ела поданную Деборой кашу. — И кастелян тоже. Умный. Понимает, как лучше.

Тагран ходил за Паолой весь день. Вечером дня предыдущего — после разговора с Квентином — Гайборн отвел крылатую деву к раненым, а варвара таскал за собой по укреплениям, чтобы все увидели и запомнили и в горячке боя не приняли за врага. Нынче же рыцарь отдыхал после ночного караула, а Тагран вернулся к своим обязанностям защитника жезлоносицы: ходить без охраны кастелян ей запретил.

Паола обошла город сначала по стенам, затем по основным улицам. Конечно, заштатный гарнизон сам по себе мог бы быть и поменьше, но жили вокруг богато, и под защитой стен и войска давно уже селились торговцы, ремесленники и прочий не слишком привязанный к земле люд. А когда пришли Проклятые, к жителям крепости прибавились беженцы. Так что — все-таки город, и не такой уж маленький. Паола благословляла несущих стражу воинов и укрепляющих стены рабочих, и лица людей светлели, а в глазах появлялась надежда. Ради этого и впрямь стоило остаться. Учитель сказал бы: «Твое дело — обеспечивать нам ресурсы. Ты жезлоносица, а не благословительница, прости Господи». Да, так бы и сказал. Наверняка. Он любил поговорить о правильности расстановки приоритетов — и отличался в этих вопросах редкостной непримиримостью. Обычно Паоле и в мысли не приходило сомневаться в словах старого мага; но сейчас она думала иначе. Что толку в ресурсах, если некому воевать, а крепости захватывает враг? Она поможет удержать крепость, это будет правильно…

— Девочка, — оторвала от еды и мыслей Дебора, — там пришли к тебе.

— Кто? — вскинулся Тагран.

Паола подняла голову от миски. На пороге трапезного зала стоял…

— Дядька Виль! — Девушка вскочила. — Господи Всеблагой, ты жив! А я все думала, что Ильде скажу…

— Значит, не ошибся я. — Пасечник поклонился. — И вправду ты. Как там Ильдушка моя?

— Когда я уходила, в порядке была. И она, и Эдька. Учились.

— Эдькиных-то всех… — Дядька Виль тяжело вздохнул. — Я от деревни на отшибе, тем и спасся. И то Господа благословлял, что Ильду вы увезли. Одному воевать сподручней.

Дебора споро выставила на стол еще кувшин эля, усадила гостя.

— Это у его дома мы с Гайборном встретились, — тихо объяснила Паола Таграну. — Помнишь родник? И дуб сгоревший… по ним узнала.

Варвар кивнул, молча подвинул ближе к гостю блюдо с нарезанным кусками холодным мясом.

Расспрашивать о гибели деревни Паола побоялась. Да и к чему теребить по больному. Вместо этого заговорила о Гильдии, о школе, жизни в столице, о том, что Ильда подружилась с девочками, что учитель ее хвалит. И снова думала, глядя, как разглаживается хмурое лицо пасечника: правильно осталась.

На следующий день она спросила Таграна, разрешают ли его боги зайти в храм Всевышнего.

— Почему нет, — удивился варвар. — Твой бог — он ведь бог Неба, верно?

— Можно и так сказать, — улыбнулась Паола.

— Небо у всех одно. Я могу поклониться твоему богу, это не будет неправильным.

Храм стоял на площади в центре города. Напротив ратуши — и по сравнению с ратушей выглядел неказисто и бедно. Ни тебе мозаики на стенах, ни витражей в окнах, да и сами окна больше на бойницы похожи: крохотные, под самой крышей. А уж то, насколько ратушная башня возвышалась над храмом, показалось девушке и вовсе почти непристойным. Впрочем, наблюдательная площадка на башне в центре города — не лишнее, наверное, дело.

— Ратушу недавно отстроили, — объяснил несоответствие старик-жрец, встретивший их у входа. — На деньги торговой гильдии. Торговцы народ, конечно, прижимистый, но представительства ради пыль в глаза напустят, не поскромничают. А храм от основания крепости стоит. Скромен, зато стены толстые. Задумывалось как: если в крепость враг войдет, здесь особо защищаться можно. Вон гляди, у торгашей двери резные, двустворчатые, зато нашу тараном не вышибешь. А вышибешь, так одного воина хватит вход держать. У нас и колодец свой, и провизии запасы, и снадобий с эликсирами. Последний рубеж.

Варвар поглядел на старика уважительно.

— А вы заходите, — сказал тот, — в храме Отца Небесного всем гостям рады.

Внутри падающие из крохотных окон снопы света освещали мозаичный пол и росписи на стенах. Под высокими сводами металась ласточка.

— Залетела, Божья птаха, гнездо свила, — вздохнул жрец. — Вроде и непорядок, да не гнать же. Куда ей нынче…

— А тихо у вас, — сказала Паола.

— Есть время для молитвы, а есть для трудов. Занят народ. Стены строить нынче важней, чем докучать Всевышнему жалобами. Я вот молюсь да служка мой.

— Вас всего двое?!

— Всегда хватало.

Заштатный гарнизон, вспомнила Паола. Для молитвы — и верно, хватит. А раненых тут никогда много не бывало. Пока война не пришла.

Пока Паола говорила со жрецом, Тагран молча ходил от росписи к росписи. Разглядывал травы и крылатых дев, крестьян на тучных полях, рыцарей с копьями наперевес и архангелов-воителей, поражающих чудовищ. Обойдя храм по кругу, сказал:

— Красиво. Ваш бог любит жизнь, это правильно. Но мне больше нравится, что он любит воинов.

Боже, ахнула Паола, нас отсюда поганой метлой сейчас погонят: обсуждать Всевышнего с точки зрения «правильно — неправильно» и, того хуже, «нравится — не нравится»! Но жрец лишь рассмеялся тихонько. Сказал:

— За жизнь приходится сражаться. Ты воин, тебе ли не понимать.

— Это правильно, — согласился Тагран.

Несколько дней прошли в относительном спокойствии. Горожане укрепляли стены, радуясь передышке; если Проклятые хотели измотать их ожиданием штурма, то они явно просчитались. Каждый день отсрочки прибавлял стенам толщины, а людям — надежды.

К тому же, если посланный кастеляном гонец благополучно добрался до столицы, со дня на день могла подойти подмога.

— Странная осада, — бурчал Гайборн. — Они видят, что мы работаем на стенах, и даже не пытаются помешать. А ведь те их каменные твари могли бы разогнать…

Умолк, не договорив, прикрыл глаза ладонью от налетевшего дыма, вгляделся в мельтешение тварей по ту сторону стен. Нахмурился:

— Вон тех, красных, раньше не видел. Не их ли ждали?

Паола прищурилась, отыскивая «красных». Охнула, разглядев размах крыльев, бугры мускулов, отливающие сталью когти на могучих лапах:

— Спаси Всевышний, ну и чудовища!

— И откуда лезут… Иди-ка ты со стены, дева. Не нравятся мне они. Мало ли…

Никогда еще Паола не слушалась приказов так охотно.

Тем вечером она долго глядела в окно, на темные крыши и далекие отблески огня. Душу грызла тревога. Ощущение близящейся бури давило на плечи, делало воздух сухим и горьким. Кажется, впервые в жизни Паола по-настоящему боялась ложиться спать. Ночь обещала беду.

В конце концов девушка легла одетой, уговорив себя, что перед боем отдых необходим. Ей даже удалось заснуть — тревожным, прерывистым сном, в котором мельтешение знакомых лиц чередовалось с картинами огня, разрушения и гибели.

Вопреки ее страхам ночь прошла мирно, и наступившее в свой час утро тоже не принесло никаких изменений. Однако слова «что-то надвигается» повторяли этим утром все: Тагран, Дебора, Гайборн, лично принесший приказ кастеляна «отдыхать на месте, по городу не шляться», женщины на улицах и солдаты на стенах.

Ближе к полудню сгустилась духота. Жаркий воздух обжигал горло, беспрестанно тянуло кашлять. Во двор к Деборе пришел наряд городского ополчения.

— Велено стражу держать у колодцев, — сообщил старший, понурый дядька с прилипшими к потному лбу седыми волосами. — Чужих не подпускать, значится.

К колодцу Деборы ходила половина улицы, так что ополченцам скучать не пришлось. Паола глядела, как солдаты перешучиваются с пришедшими набрать холодной воды хозяйками, и думала: странный приказ. Это сколько же людей Квентин со стен снял? Чего боится?

После обеда Тагран предложил сходить на башню. «Отдыхать на месте» было тягостно, и Паола согласилась. Обычно они сразу поутру шли к воротам: там, ближе к квартире кастеляна, неизбежно собирались все вести и слухи, там можно было узнать, как прошла ночь и чего ожидать от наступившего дня. Но нынче Таграна и Паолу гнало одинаковое нетерпение — взглянуть своими глазами, что творится за стенами. Поэтому сначала пошли к Северной — самой близкой от их жилья, той самой, с которой в первый день Гайборн начал показывать им крепость.

На верхней площадке совещались стрелки. Увидев Таграна, махнули:

— Иди к нам, варвар. Погляди, до того курятника стрелу докинешь?

Паола фыркнула: группа переминающихся с ноги на ногу горгулий, сложивших крылья и вытянувших шеи, и впрямь напоминала стайку озабоченных очередным яйцом несушек.

— Свою — докину, — неторопливо ответил Тагран. — Надо?

— Командир велел пощекотать, — сплюнул стрелок. — А они, адово семя, нашу дальность изучили, под выстрел не суются.

Тагран достал две стрелы, отодвинул локтем посунувшегося ближе часового:

— Не лезь, мешаешь.

Паола затаила дыхание.

Двойной щелчок тетивы, слитный вжик двух стрел…

— Есть! — завопили солдаты.

— Силен варвар!

— Лихо стреляешь, парень!

Горгульи шарахнулись прочь, и лишь одна осталась топтаться на месте, заполошно хлопая крыльями и вопя так пронзительно, что Паоле захотелось заткнуть уши. Стрелы Таграна выбили ей глаза — самое уязвимое место каменной твари.

— Ну чисто ворона подбитая, — часовой смеялся, хлопая себя ладонями по коленям, — ну гляньте, люди добрые, красота какая! А еще можешь?

— Все, — Тагран забросил лук за спину, — других не достану, далеко.

— А ты до других башен прогуляйся, — ухмыльнулся стрелок.

Тагран ухмыльнулся в ответ:

— Можно. Прогуляемся, Ола?

— Давай. — Паола тряхнула головой, отгоняя внезапно навалившуюся сонную одурь. — Что ж за день такой сегодня…

— Тварям в радость, — буркнул стрелок. — Ишь, валяются, ровно свиньи в лужах, разве что не хрюкают.

И правда, лавовые озерца все заняты были тушами нежащихся чудовищ. Паолу снова кольнула тревога.

— Слишком тихо, — пробормотала она. — Благослови Всевышний всех нас.

К Надвратной башне добрались, когда послеполуденное солнце жарило нещадно. Каменный пол смотровой площадки накалился: поднятая на столбах крыша в этот час почти не давала тени.

— Хорошо, что пришли, — приветствовал их кастелян. — Я за вами послать собирался. Твари нынче оживились.

— Оживились? — переспросила Паола. — Мне, наоборот, показалось, сонное царство какое-то.

— Не на тех смотрите, — отмахнулся кастелян, — то штурмовое мясо сил набирается. Туда гляди, дева.

Там, куда показывал благородный Квентин, и правда происходило странное. Паола привыкла уже к бестолковой суетливости стоящих под стенами крепости адских полчищ; но оживление вокруг группки демонов никак нельзя было назвать хаотическим.

— Гляди, — махнул рукой кастелян, — вон те мечники крылатые, видишь? Вокруг демона с красными крыльями. Похоже на почетный караул, гвардию командира. Кого пропускают, а кого в пинки. Пропускают, я думаю, курьеров… Вон тот важный, в плаще, на мага похож. А вон, видишь, боком к нам, в крылья завернулся? Такого же наши стрелки сшибли, когда первый штурм был. Командовал. Адово семя, который же из них сейчас главный?

— Все трое, — сказал Тагран. — Они друг друга слушают, как равные. Жаль, далеко. Не достать.

— Смотри пока. Штурмовать пойдут, будешь знать, кого выцеливать.

В это мгновение демон с красными крыльями поднялся в воздух. Дымный столб обвил его плащом; адская тварь в несколько взмахов поравнялась со смотровой площадкой башни.

— Эй, люди! — Громовой голос разнесся, наверное, по всему городу. — Жалкие смертные души! Бетрезен немилосерден, но сегодня его волей я готов оказать вам милость! Сдайтесь, покоритесь воле Князя Тьмы, и вам дарована будет не просто пощада, а честь служить ему! Вы получите право лицезреть величие нашего господина, а те, кто проявит себя на службе, смогут приблизиться к подножию трона его! Это щедрое предложение.

— Зад своего господина лижи сам, — сплюнул Гайборн. — Нам такой чести не надо.

— Если же вы откажетесь, — продолжил демон, — мы убьем всех, и ад станет местом ваших мук навеки, и не будет для вас надежды, ибо Бетрезен, господин наш, станет править этим миром безраздельно.

— Мы отказываемся! — крикнул благородный Квентин. — Нет и не будет над людьми иного господина, кроме Всевышнего!

— Тогда вы умрете! Да будет так.

— И на все воля Его, — тихо договорил Квентин.

Дымный плащ взметнулся и опал: демон окончил переговоры. Тагран, зло оскалившись, натянул лук.

— Нет, — остановил его Квентин. — Не скажут, что мы стреляли в парламентера. Пусть начнут первыми.

Начало не заставило себя ждать. Духота сгустилась вовсе уж невыносимо — и разрешилась огненным ливнем, упавшим на защитников башни прямо из-под крыши. Мир заволокло алым сиянием, кто-то закричал истошно, затрещали охваченные огнем балки перекрытий, с треском разлеталась на осколки черепица. Паола вскинула руки, защищая голову. Колдовской пожар побежал вдоль стен, пожирая сухое дерево, прыгая с одной связки столбов на другую, выплескиваясь на руки солдат и плюясь им в лица. Вот почему, отрешенно подумала Паола, они не мешали ставить ловушки на крылатых тварей — бревна просушены на совесть, мы сами обеспечили дрова для пожара…

В один миг мир вокруг обернулся адом: крики и вой, смрад горящей плоти, проклятия умирающих…

— Маг, — прорычал Квентин. — Тагран, достань мага!

Паолу огонь обтекал, защита все еще действовала. Но пламя слепило глаза, а огненный ливень не кончался. Силен маг Проклятых… Рухнула крыша, рассыпавшись головешками; девушка чудом увернулась от едва не ударившей в голову балки, попыталась вырваться из пламени, но огонь был везде. Девушка могла полагаться лишь на слух, но, видит Всевышний, сейчас она предпочла бы не слышать! Сколько их было на башне? Сколько людей умирает сейчас жуткой смертью? И Тагран, где Тагран? Паола прикусила губу, заставляя себя вслушиваться в адскую какофонию треска и воплей. Хриплая ругань, быстрое щелканье тетивы… там! Исцелись, волей Всевышнего! Исцелись!

Огненный кошмар оборвался вдруг, в единый миг. Паола, еще не успев этого понять, снова махнула на Таграна: «Исцелись!» — и только потом растерянно огляделась.

Лечить было некого. У парапета лежали, скорчившись, обугленные трупы стрелков, чуть дальше, у стены — стражников. Могло бы помочь чудо, но Паола помнила, сколько сил отнимают подобные чудеса. Первым же ударом враг нанес им невосполнимый урон.

Не пострадали от огня трое — она сама, Квентин и Гайборн. Видимо, у рыцаря и паладина тоже оказалась защита от огненной атаки. Но Гайборн был цел и готов к драке, а Квентин сидел, медленно ощупывая голову, в груде углей и битой черепицы — балкой, видно, приложило. Между пальцев текла кровь. Погорелец…

— Исцелись! — махнула Паола, подавив мгновенный укол досады.

Тысячу раз хвала Всевышнему, она успела спасти Таграна! Варвар стоял на краю парапета, выпуская стрелу за стрелой: в разводах копоти, пота и крови, остатки сгоревших волос торчат клочьями, но цел, цел! Обернулся, торжествующе скалясь:

— Достал колдуна!

— Хвала Всевышнему, — беззвучно прошептал кастелян.

Значит, второго такого удара уже не будет.

Свистнуло, обдало горячим ветром голову; в камень парапета воткнулся острый каменный штырь, отливающий первозданной мглой.

— Ола, в центр! — заорал Тагран, спрыгивая на пол и выхватывая топор. Черная, как беззвездная ночь, горгулья вцепилась когтями в парапет, угрожающе растопырила крылья.

Гайборн рванул из ножен меч, рявкнул:

— Руби тварь!

Сразу с десяток осколков дробно простучали по камню. Тагран и Гайборн наседали на горгулью с двух сторон, метя по лапам. Та, злобно шипя, отбивалась крыльями. Гайборн пропустил удар, повалился навзничь на камень пола; тварь напряглась, заклекотала и швырнула в поверженного рыцаря острыми камнями. Плюется она ими, что ли, подумала Паола, взмахивая крыльями:

— Исцелись!

Рыцарь, рыча, перекатился по полу, встал на четвереньки и затряс головой. Топор Таграна врезался в крыло чудовища, высек сноп искр. Крыло бессильно повисло, варвар выругался. Пришедший в себя кастелян вступил в бой вместо рыцаря, и первым же ударом его длинный меч достал шею твари. Варвар одобрительно заорал и ударил вслед за мечом паладина. Горгулья заклекотала, забила уцелевшим крылом и свалилась за парапет.

Только теперь Паола заметила, что башня ощутимо содрогается.

— В ворота бьют, — процедил Гайборн. — Пойду проверю, кто там у нас.

— Давай, — кивнул кастелян.

Тагран подобрал с пола острый осколок, взвесил в руке. Перегнулся через парапет…

— Назад! — рявкнул Квентин.

Подняв тучу угля, искр и пепла, на площадку опустился тот самый демон с алыми крыльями.

Таграна едва не вышвырнуло с башни; но варвар успел среагировать на предупреждение кастеляна, и потому его всего лишь сбило взмахом крыла. Квентин шагнул навстречу вражескому командиру. Меч адского отродья скрестился с мечом защитника крепости.

Паола сжала кулаки. Демон был выше Квентина, к тому же помогал себе крыльями. В первые же мгновения боя его меч достал паладина, скользнув по доспехам. Квентин устоял и тут же ответил контратакой, но Паола почувствовала: ушибло сильно. Махнула:

— Исцелись, именем Неба!

Нашла взглядом Таграна: он как? Тоже бы надо, неудачно упал…

— Исцелись! Волей Всевышнего!

Час такого боя, и она сама ляжет без сил…

От подножия башни послышался рев. И не поймешь, то ли адские твари торжествуют — а значит, ворота подаются и вот-вот рухнут! — то ли, наоборот, защитники крепости сумели достать нападающих. Паола заставила себя не думать о происходящем внизу. И на стенах. И на других башнях. Помоги нам, Всевышний! Тагран напал на демона сбоку, исхитрился подрубить крыло и теперь метил по ногам; но длинный меч командира адских полчищ успевал одной дугой отбить атаку и паладина, и варвара. Правда, атаковать самому ему теперь стало труднее. Демон защищался, но и в защите успевал зацепить то одного, то другого противника. Паола снова махнула на исцеление: Квентину, потом Таграну и тут же снова Квентину, пропустившему почти прямой удар ради того, чтобы рассечь демону второе крыло. Острый запах крови мешался с вонью горелой плоти, жар лился с неба и от раскаленных камней башни, кружилась голова. Помоги, Всевышний! Отец Небесный, на тебя уповаем, ради тебя сражаемся, не оставь! Не дай торжествовать адским тварям!

— Сюда, — донесся далекий крик. — Они прорвались!

Паола рискнула бросить взгляд за парапет. На одной из улиц кипела мешанина боя. Прорвались, похоже, только горгульи, и теперь на них насели мужики городского ополчения и, если Паоле не померещилось, даже женщины.

— Что… там? — выдохнул Квентин.

— Справимся! — выкрикнула Паола. — Дерись! А-а… исцелись, чтоб тебя!

Квентин отшатнулся: глубокая рана, наверное, оказалась бы смертельной, не успей Паола махнуть вовремя, но и теперь драться он не мог. Тагран прыгнул вперед, отбив нацеленную в паладина атаку. Топор против меча… Паола сжала кулаки, вздохнула. Соберись, милая…

— Исцелись, волей Неба! Именем Всевышнего!

— Хватит, — прохрипел Квентин, — справлюсь. Силы береги, дева.

Господи, да куда уж тут силы беречь! Едва один встал, другой ранен! Паола готова была заплакать. Тагран…

Голова закружилась, девушка прислонилась к парапету. Несколько мгновений постоять… отдышаться… Внизу бой вовсю, яростные крики мешаются с ревом и рычанием, неужели ворота уже выбили? Господи, помоги…

Паола пошатнулась: под ногой поехал камень. Мгновенный укол паники сменился злостью: оказалось, она наступила на тот самый осколок, что выронил, упав, Тагран. Острый каменный штырь, отливающий первозданной мглой… Ну, погоди же! Паола подняла каменюку, примерилась и швырнула демону в голову.

Меч взлетел, отбивая летящий в лицо камень, и в тот же миг топор Таграна рубанул демона по ногам, а клинок Квентина на всю длину вонзился в грудь. Слитный вопль вырвался из трех глоток. Демон упал. Взлетел топор, прочертив сверкающую дугу, и голова демона откатилась к парапету. Тагран оскалился и швырнул ее вниз, к подножию башни, в самую гущу адских тварей.

От внезапной тишины подогнулись колени. Паола села прямо в угли и битую черепицу, спрятала лицо в ладонях. Подумала отстраненно: скольких хоронить придется, а я… Что «я», она сама не знала. Не смогла помочь? Так она сделала, что смогла. Не плачет? Так плакать некогда, да и не поможешь слезами. Это жизнь. Так бывает, да…

Воды бы… холодной…

Зло выругался Тагран, и девушка вскочила. Нашла время отдыхать, посреди боя! Хочешь, чтоб тут и пришибли?

Варвар и кастелян стояли плечо в плечо у парапета и смотрели вдаль. Паола подошла, выглянула из-за плеча степняка. Шлейф седого пепла закрывал горизонт, смешивался с дымом, и можно было бы подумать, что к крепости несется ураган, если бы не золотые и лазурные отблески в недрах этого урагана, не далекое, на грани слышимости, ржание коней. Сердце заколотилось частыми, сумасшедшими толчками.

— Мне кажется?.. — Паола вздрогнула, услышав, как жалобно звучит ее голос.

— Тогда уж и мне тоже, — хрипло ответил Квентин. Развернулся, взметнув сапогами пепел, тяжелым шагом прошел к другой стороне площадки. И крикнул, перегнувшись вниз: — Наши идут! Подмога идет, люди!

И тогда Паола заплакала и, смеясь сквозь слезы, махнула, исцеляя, на Таграна и на Квентина — откуда силы взялись! Тагран вскочил на парапет и стрелял вниз, выцеливая атакующих ворота адских тварей. Квентин кивнул, поглядев на степняка, бросил:

— Я вниз. Будь здесь, дева, с тобой он, если что, башню удержит. Да, запас стрел там, — махнул рукой на тяжелую, почти не пострадавшую от огня дверь и умчался.

Паола пожала плечами и пошла искать обещанный запас. Повезло дважды: кроме трех связок длинных боевых стрел с гранеными наконечниками, за дверью нашлось ведро с водой, теплой, но чистой. Девушка плеснула в лицо, напилась. Вынесла Таграну пучок стрел, сказала:

— Там вода есть, сходи попей.

— Некогда, — отмахнулся варвар. — Стрелы давай. Сейчас их к стене прижмут.

Воинство Проклятых и впрямь оказалось между стенами крепости и наступающей конницей, словно между молотом и наковальней. Паола глядела, как корчатся пронзенные длинными копьями монстры, как могучие рыцарские кони топчут упавших тварей, как сверкают клинки, сшибаясь в последней отчаянной схватке. Где-то вдалеке громыхнул разряд, бело-голубая молния прорезала дымное небо. Маги! Бой отодвинулся от ворот, пошел вдоль стен. Теперь уже быстро добьют, подумала Паола, теперь победа. Тагран опустил лук, спросил хрипло:

— Где вода?

Напившись, сел у стены, вытянул ноги. Сказал:

— Хороший был бой.

— Чего у демона зуб себе не выбил? — засмеялась Паола.

— Зачем? Ты и так видела.

Судьба, толкнуло Паолу. Словно мудрая Сай встала вдруг рядом. Девушка села напротив варвара, сказала тихо, чувствуя, как горячеют щеки и наливаются жаром кончики ушей:

— Я бы за тебя и без всех этих зубов дурацких пошла. Возьмешь?

Варвар усмехнулся, будто давно ждал:

— Беру, раз идешь.

— Мог бы сам… — Паола осеклась, покраснев еще больше.

— Глупая ты, Ола. Выбирать должна девушка.

— Я выбрала, — прошептала Паола.

Заржали внизу кони, кто-то крикнул весело:

— Открывай, свои!

Перегнувшись через парапет, Паола и Тагран смотрели, как въезжает в город отряд, как приведший его рыцарь отдает честь Квентину, а затем — всем защитникам крепости. Хлопали на ветру лазурные с золотом знамена, темнели, высыхая, пятна крови на сияющих доспехах, и ополченцы стаскивали трупы тварей к ближайшей трещине, сбрасывали в лаву и плевали вслед.

— Пойдем вниз, — вздохнула Паола. — Раненых, верно, много.

— Иди. — Тагран устало потянулся. — Скажи там, пусть мне смену пришлют, если есть кого, а нет, так до ночи покараулю.

Подойти к кастеляну удалось не сразу: благородный Квентин разговаривал с командиром пришедшего им на помощь отряда, а вокруг шумели опьяненные победой люди, без различия чинов и званий хлопали друг друга по плечам, обнимались, несли в храм раненых и убитых, жадно пили холодную колодезную воду и целовали женщин. Не пришлет он Таграну смену, подумала Паола, наверняка некого. Но сказать все равно надо.

— Паола! Девочка, ты что здесь…

Обернувшись, Паола ахнула:

— Учитель!

К ней, раздвигая людей, быстрым шагом пробирался Ольрик. На слегка подпаленной бороде мага блестели капельки воды. Девушка заторопилась навстречу.

— Ты выросла, девочка. — Старый маг оглядел ее с явным одобрением. — Теперь понимаю, почему чары так легко шли: вернула жезл, так?

Паола кивнула.

— Умница, девочка. И хорошо, что жива. Работы много предстоит.

— Да вот она! — Ольрик и Паола обернулись на возглас кастеляна. — Спасительница моя, верите, смертельную рану залечила, я и моргнуть не успел! А уж думал, пришло мое время перед Всевышним ответ держать…

— Ты выросла, — снова, с совсем другим выражением, повторил Ольрик.

Окончание этого слишком длинного дня запомнилось Паоле плохо. Она все-таки сказала кастеляну о смене для Таграна и пошла в храм, проверить раненых. Храм пропах кровью и паленым, наполненный стонами и плачем полумрак вызывал мысли о Преисподней. Старый жрец и его служка сбивались с ног, запас эликсиров исчерпался, и Паола тоже лечила, шептала свое «Исцелись, именем Всевышнего», пока у самой не замелькали перед глазами черные предобморочные мошки. Незнакомый воин из числа исцеленных отвел ее на постоялый двор Деборы. Там вовсю гудел праздник, Дебора и невесть откуда взявшиеся служанки сбивались с ног, обнося мужчин элем и жареным мясом, а городские стражники, смеясь, поднимали тосты за храбрых женщин, забивших адскую тварь дрынами и сковородками. Паола неслышно проскользнула в свою комнату, повалилась на кровать и мгновенно уснула.

Ночь тянулась и тянулась, рваная, шумная, удушающе-муторная. Как бывает, когда слишком уж устанешь, вместо сна накатилось глухое забытье, перемежаемое неясной тревогой. В неплотно закрытое оконце вползал смрад, вызывая смутные видения корчащихся в огне демонов; охватывал страх: а ну как оживут и снова полезут?! Паола то вертелась на мокрых от пота простынях, то садилась, вслушиваясь в голоса, смех и пьяные песни. Говорила себе: мы победили, спи. Некому лезть; уж этой ночью точно некому. И даже если снова будет бой, ты должна отдохнуть. Но настоящий, спокойный и глубокий сон пришел только под утро, когда стихли звуки праздника и стали слышны перекликающиеся на стене часовые.

Приснилась мама.

Подошла, легонько коснулась потного лба, пригладила волосы. Шепнула:

— Доченька, Ола моя, как я рада. Хороший муж, люби его.

— Я люблю, мама…

Густав пригладил усы, улыбнулся широкой шалой улыбкой:

— Парень мне нравится. Ты в надежных руках, кроха.

— Поздравляю-поздравляю! — радостно закружилась Хетта. — Молодцы, девчонки!

— Почему «девчонки»? — удивилась Паола.

— А Линуаль со своим тоже поженились, — засмеялась Хетта. — И у Джатты к тому идет, только тс-с, это секрет пока! Они еще и сами не поняли, но я-то вижу!

Возникла рядом старая предсказательница, прошелестела:

— Не бойся уйти за своей судьбой.

Сердце Паолы замерло: почудились в полумраке фигуры двух братьев-рыцарей. Что-то скажут? Но вместо них послышался голос Зан-лу:

— Возвращайтесь, дочка. Свадьбу справим по обычаю…

А потом Паола увидела Сай, сидящую на мокром песке, и белую пену морских волн на босых ногах шаманки. Тонкие пальцы чертили на песке извилистые линии, прибой шелестел чуть слышно, и кто-то невидимый пел колыбельную: спи, малыш, усни, ночью в море не смотри…

Накатила волна, стерла начертанные шаманкой знаки. Сай подняла голову, взглянула, Паоле показалось, прямо в ее глаза. Сказала:

— Вы вернетесь, я знаю. Здесь ваша судьба. Только не опоздайте, слышишь, Ола?

А потом остался только шум прибоя, а потом исчез и он. За окном орал петух, громыхала колодезная цепь, и Паола вздохнула: вот и утро, вставать пора, а словно и не спала. И почему-то ни с того ни с сего вспомнился вчерашний тост «за боевые сковородки». Хотя нет, ясно, с чего. Живот подвело, аж в глазах темно от голода.

Плеснув в лицо пригоршню холодной воды, девушка выползла вниз и спросила хоть чего-нибудь поесть. Вчерашняя смертельная усталость так и не прошла до конца. Дебора покачала головой, сказала, водрузив на стол поднос (остатки вчерашнего жаркого, горячая яичница, хлеб, сыр и кувшин эля):

— Твой парень вчера лучше выглядел, а ведь он дрался, не лечил.

— Потому и лучше, — буркнула Паола, принимаясь за еду. — За какие сковородки вчера пили, расскажи.

Оказалось, те горгульи, которых видела Паола — и которые едва не стоили жизни Квентину, — расшвыряв хилый патруль городской стражи, и впрямь были смяты набежавшими на шум женщинами.

— А чего ж, — с нескрываемым удовольствием усмехнулась Дебора, — пока мужики на стенах машутся, бабам тоже лучше при деле быть. Иначе от страха одуреешь.

— И что, правда сковородками?!

— Да кто чем. Сама, поди, понимаешь, разбирать некогда было. Я вон вертелом, сдуру-то… ну чего смеешься, погнула ж в дугу, теперь кузнецу нести, чтоб выправил!

Скрипнула дверь, на пороге стал, моргая, мальчишка, протараторил:

— Утро доброе! Господин маг госпожу жезлоносицу зовет!

— Куда? — спросила Паола, торопливо запивая элем недопрожеванное мясо.

— В ратушу.

— Доешь, — помрачнела Дебора. — Ишь, подхватилась. Подождет господин маг. Небось старшины наши городские, глисты ратушные, столичному гостю заскучать не дадут. И ты, малой, в дверях не топчись, за стол иди.

— Не, — вздохнул мальчишка, — мне к господину кастеляну бежать, — развернулся на пятке и исчез.

Паола фыркнула и потянулась взять еще мяса. Вот ведь, уже умяла — мужику впору, а есть до сих пор хочется зверски. Слишком выложилась вчера.

Спустился Тагран, сел рядом, молча налил себе эля, взял мяса. Вчерашний разговор показался вдруг сном, сердце трепыхнулось испуганно, и Паола спросила:

— Ты пойдешь со мной?

Сама не знала, что имела в виду, вряд ли Ольрика, ведь маг ее одну звал, но почему-то теперь, именно теперь, разлучиться с Таграном даже на несколько часов стало страшно. Как будто ненадолго отступившая война только и ждет подкараулить и разметать друг от друга прочь. Как наяву послышался голос Сай: «Только не опоздайте, слышишь». Девушка зябко поежилась.

— Чего боишься? — едва заметно усмехнулся варвар. — Сегодня боя не будет.

— Война, — тихо ответила Паола, — как не бояться.

Подумала: я хочу, чтобы он пошел со мной, видит Отец наш Небесный, мне не нужно другого спутника, и другого мужчины тоже. Но если я потеряю его…

— Война закончится. — Тагран взял еще мяса, кивнул Деборе, принесшей для него горячей яичницы. — Войны заканчиваются и начинаются, это жизнь, чего бояться. Не думай о войне, Ола.

— А о чем? — Паола попыталась улыбнуться. — Вот ты о чем думаешь?

— Мяса мало. — Варвар ткнул ножом в последний кусок жаркого. — Боя сегодня не будет, надо отдыхать. Вчера повезло. А ты красивая и храбрая.

Паола фыркнула:

— Сказа-ал…

— И у тебя будут храбрые дети, — продолжал варвар. — Я рад, что ты станешь мне женой.

Деревянная руна потеплела, толкнулась в грудь. Паола едва не засмеялась: что толку в предсказаниях, когда и без них уже все ясно! Одна радость, сказать — сбылось!

К Ольрику отправились вместе. Солнце стояло уже высоко, но улицы были безлюдны и тихи, даже патрули не встречались.

— Голыми руками бери, — буркнул варвар. — Видно, что вы воевать отвыкли.

Паола поежилась. Будь адских полчищ и правда полчища… хотя не так уж мало их было вчера, не подоспей подмога, как знать, за кем бы осталась победа.

Перекликнулись на стене часовые — лениво, сонно. «Все споко-ойно!»

— Все спокойно, — тихо повторила Паола. — А мне вот тревожно, знаешь. Как будто надвигается что. Воздух на плечи давит.

— Сегодня боя не будет, — в который раз сказал Тагран. — Отдохнуть тебе надо.

Паола вздохнула: да, наверное. Жаль, Ольрик так не думает. Мог бы и попозже позвать.

Неясная тревога продолжала грызть, вспоминался сон, волны, далекая колыбельная и голос Сай. И все казалось, будто что-то важное упустила, не запомнила. Осенило, когда вышли на ратушную площадь. Паола остановилась, глядя на храм, сказала:

— Ой. Мне ведь родители снились. Вроде как благословили. Ты им понравился. А потом твоя мама вернуться звала, говорила — свадьбу справим по обычаю. И Сай… Тагран, слушай! — Девушка схватила варвара за руку, заговорила быстро и взволнованно: — Давай зайдем, попросим жреца по нашему закону брак скрепить. Ольрик просто так не позовет, мое дело жезлы ставить, а не раненых лечить! В войну отдыхать некогда, может уже сегодня и услать, не сегодня, так завтра, а с кем? Жезлоносица с варваром — не по обычаям, мне в защитники рыцарь положен. А жену с мужем разлучить не посмеют.

Тагран молча повернул к храму.

Здесь было пусто и безмолвно: раненых разобрали долечивать по домам. Мозаичный пол отмыли от крови и копоти, в раскрытую дверь и окна-бойницы тянуло прохладным утренним ветром. Вчерашние крики и стоны казались дурным сном. Гасла тихим эхом под сводами молитва старого жреца: да не ослабнет сила воинов Твоих, да укрепится вера и надежда в сердцах наших, да сгинут адские твари обратно в бездну огненную…

— И да воцарится мир на землях Невендаара, — вслед за стариком повторила Паола.

Жрец, окончив молитву, обернулся к пришедшим, неторопливо пошел навстречу. Вчерашний день выжал и его: осунулся, темные тени легли под глазами. Скольких на ноги поднял, отмолил от смерти?

— Благословение Всевышнего да пребудет с вами, — приветствовал их жрец. — Вижу руку Его и милость в том, что вы двое пришли в наш город. — Вгляделся в лицо Паолы, нахмурился: — Что гложет тебя, дева?

Паола сглотнула, стиснула руку Таграна. Ответное пожатие придало уверенности.

— Мы пришли объявить перед Отцом Небесным, что собираемся жить отныне, как муж и жена, и просить благословения Его.

Брови жреца удивленно полезли на лоб:

— Но, дитя… ты и… пристало ли небесной деве…

Взглянул на Таграна, осекся, побелел. Паола покосилась на варвара, с трудом сдержала улыбку. Сказала со всей торжественностью, на какую хватило сил:

— Я клянусь перед лицом Всевышнего, что наше решение обоюдно и добровольно, и у нас есть родительское благословение.

— Но…

Обвел беспомощным взглядом пустой храм.

— По малому обряду, — тихо сказала Паола. — Война, мы торопимся. Не до гостей, после свадьбу справим.

— Хорошо. — Жрец выдохнул, как показалось девушке, с облегчением. — Я должен еще спросить, верует ли твой избранник, но я принимал его в храме и помню его слова. Этого достаточно. Становитесь на колени, дети.

Тагран чуть заметно хмыкнул. А Паола подумала: повезло. В столичном храме от варвара потребовали бы самое малое отречения по всей форме от ложных богов, покаянного поста во искупление заблуждений и принятия новой веры торжественно, перед целой толпой церковников, а здесь жрец да служка, и те не сиянием веры озабочены, а жизнями людскими. И вчерашним героям дозволена поблажка.

Ладони жреца легли им на макушки. «Во имя Отца Небесного, Господа нашего, истинного, благого, милосердного…» Паола вдохнула исходящий от старика запах воска, трав и эликсиров, от затылка по спине побежала теплая волна. Слова венчальной молитвы, негромкие и спокойные, изгоняли тревогу, наполняя душу тихим счастьем. «И да пребудет в ваших сердцах любовь благая, небесная, и да благословится чадами, и не угаснет от горестей, но поможет в испытаниях…» Все будет хорошо теперь. Мы вместе, мы всегда будем вместе.

«…мужем и женой, и да будет сей союз нерушим, именем Всевышнего».

— Все, дети. Можете встать и поцеловать друг друга в знак скрепления союза.

Паола зажмурилась, запрокинув голову. Боже, какие властные у него губы, как уверенно лежат на ее плечах твердые ладони, и как… Боже, как не хочется идти к Ольрику! Вернуться бы… в комнату… и чтоб никого… только они… ох, Тагран!

Паола хватанула ртом воздух и спрятала пылающее лицо на груди Таграна. Услышала его голос:

— Теперь не боишься?

— Теперь, — ответила срывающимся, счастливым голосом, — ничего не боюсь.

Ольрик распахнул объятия Паоле — и запнулся на половине шага, когда вслед за девушкой вошел варвар. Уютный кабинет под самой крышей ратуши стал, казалось, меньше от присутствия Таграна. Маг нахмурился, бросил недовольно:

— Девочка, я слышал, что ты пришла сюда с варваром, но теперь мы дадим тебе подобающего защитника. А его отправь к кастеляну, пригодится. Сколько ты должна ему? Я заплачу.

Паола сделала крохотный шажок назад, нашарила ладонь Таграна, сжала пальцы.

— Нисколько не должна.

— Прекрасно. Тогда…

— Он со мной, учитель. Другого защитника не будет.

— Что за…

— Он мой муж. — Паола улыбнулась онемевшему магу. — А я его жена.

Вот так. И сколько угодно теперь можете о традициях, приоритетах и прочем подобающем. Ах нет, еще одно сказать нужно, пока не опомнился:

— Нас благословили в храме, все по закону, как полагается.

Надо отдать должное старому магу, он быстро взял себя в руки. Бросил едко:

— Мои поздравления. Что ж, знакомь с избранником. И рассказывай.

Рассказ затянулся надолго. Маг нахмурился, узнав о гибели Фабиана, довольно кивнул известию о жезле на золотом руднике, а о жизни Паолы с варварами слушал, нервно барабаня пальцами по столешнице. Вопреки ожиданиям Паолы шаманство Сай совсем его не заинтересовало; зато о споре с вождем — воевать с демонами или уходить — он расспросил Таграна отдельно. Сказал, выслушав:

— Я понимаю вашего вождя, но он глуп. От такого врага не спрячешься.

Встречу с жезлоносицей-демоницей заставил вспоминать в деталях, до слова. Мысли Паолы путались, не желая возвращаться к страшному, но девушка понимала, почему такой пристальный интерес: Ольрика по-настоящему напугал спутник демоницы, бывший рыцарь.

— Воскрешать чужих мертвых, — растерянно бормотал маг, — Боже Всевышний, нам и в голову не приходило… Да ведь эдак они любого… все секреты…

Паолу передернуло. Нашла руку Таграна, прошептала:

— Если бы не ты…

Варвар усмехнулся:

— Отдать такую девушку демонам, вот еще.

— О том, что было дальше, мне уже рассказали. — Ольрик встал, хрустнув поясницей, прошелся к окну и обратно. — Благородный Квентин считает, что сам Всевышний привел вас к нему, дабы помочь продержаться, и я склонен с ним согласиться. Но теперь, девочка, тебе пора в путь. Вот карта, идите сюда оба. Хотя, — усмехнулся, — твой муж вряд ли разбирается в картографии?

Паола склонилась над картой. Привычную зелень пятнали багровые кляксы. Много, но… девушка присмотрелась, проследила взглядом знакомые точки рудников.

— Наши жезлы все на месте?

— Да, ты восстановила последний. Думаю, мы уже прошли перелом. Я был с утра за стенами, там пробивается трава, раны земли затягиваются. Теперь победа — лишь вопрос времени. Хотелось бы, конечно, поскорее. Гляди, пойдешь сюда.

Палец мага ткнулся в синюю точку на белой части карты — далеко, между горами и морем, на самой окраине гномьей страны.

Паола медленно выпрямилась. Спросила, с трудом сдерживая внезапно накатившее темное и злое чувство, которое она не могла бы назвать:

— Снова к горцам? Я слышала, мы все еще союзники. Или нет?

— Союзники, — буркнул Ольрик. — Все по-прежнему. Эликсиры втридорога, войска на границах стоят, ждут невесть чего.

— На границах? — Тагран нехорошо улыбнулся. — Ждут стоят? А могли бы добить. У них сил хватит.

Дождался, пока маг поднимет на него изумленный взгляд, уточнил:

— Вас добить.

— Мы не пойдем туда, — выдохнула Паола. — И других не посылайте, учитель. Горцы не любят воров. И границы охраняют так, как нам и не снилось. Только разрушим союз окончательно.

Ольрик перевел взгляд с варвара на жезлоносицу. Брови грозно сдвинулись.

— Ола правильно говорит, — сказал Тагран. — Они сильные. К ним надо честно идти, тогда помогут.

Паола обхватила себя руками. В тот раз помогли честно, да… наверное, жизнь одного рыцаря — небольшая цена за доступ к источнику магической силы. Наверное, и их с Таграном жизни — тоже. Но так тошно делается, едва подумаешь, что эту цену могут заплатить осознанно и хладнокровно…

И, что совсем уж обидно, без толку.

— Значит, так, — тяжело, будто камни ворочая, выдавил Ольрик. — Вы пойдете туда. Если обойти, — палец мага прочертил дугу вдоль берега, — есть очень большая надежда проскочить незамеченными. По нашим сведениям, внимание горцев сейчас сосредоточено на границах с нами и со степью, побережье безопасно, а значит, его охрана вполне может быть ослаблена. Кристаллы Жизни почти не используются магами Кланов, а значит, уменьшение притока маны тоже заметят не скоро. Выйдете завтра утром.

Паола выпрямилась.

— Мы туда не пойдем.

— Ты мне еще решать будешь! — Ладонь мага хлопнула по карте. — Соплячка! Нам нужны эти кристаллы, ты это понимаешь?

— Вам нужны другие враги под стенами? — лениво спросил Тагран. — Этих мало?

— Молчать! — рявкнул Ольрик. — Твое дело — приказы выполнять.

— Вы не имеете права ему приказывать! Он присяги не давал. — Паола поняла вдруг, как называется то темное и злое, что она не могла и не хотела больше сдерживать. Ярость. — Он не подданный, учитель, он союзник. Его народ может стать нам друзьями, а может врагами. Как и горцы, если мы придем к ним воровать. Гидеон жизнь отдал, чтобы сохранить союз Империи с кланами! И мой жезл там до сих пор стоит! А вам плевать?

Из пальцев мага вылетела молния, ударила в окно. С жалобным звоном посыпались осколки витража.

— Не злила бы ты меня, девочка…

— Не злитесь, учитель, — дрожащими губами улыбнулась Паола. — Я понимаю, как сильно нам нужны кристаллы. И я знаю, куда надо идти.

С треском ударившись о стену, распахнулась дверь. Ворвавшийся охранник обвел комнату бешеными глазами.

— Все в порядке, — мягко сказал Ольрик. — Прошу прощения, спонтанный выброс.

«Спонтанный выброс» наверняка звучал для горожанина полной тарабарщиной, но бархатный голос, за которым явственно угадывалась злость, говорил куда лучше слов. Охранник попятился и беззвучно закрыл за собой дверь.

— Говори, девочка, — все так же мягко предложил Ольрик. — Я тебя внимательно слушаю.

Паола медленно вздохнула, успокаиваясь. Никогда раньше ей не приходилось спорить с учителем и уж тем более доказывать его неправоту. А уж свое предлагать…

— Вы помните про острова, учитель? Неисследованный архипелаг, даже берега не все нанесены на карты. Уж наверное, там тоже есть и золото, и кристаллы. Ради них не придется ссориться с друзьями и нарушать союзы. Всего лишь прийти и взять.

— Ты с ума сошла! Ты хоть представляешь, сколько людей, какое войско, тем более сейчас… да туда нужно посылать целый флот! Основывать город!

— Нет, — покачала головой Паола. — Флот нужен для завоеваний, учитель. А если там найдутся друзья?

— Откуда?..

— Народ Таграна ушел от войны за море. Я думаю, если мы пойдем туда…

— Куда?! Разведка вслепую…

Паола пожала плечами:

— Зато что найдем, все наше.

— Бред! Несбыточный, невероятный бред…

Не больший, хотела сказать Паола, чем идти к горцам на верную смерть. Но сдержалась. Сказала другое:

— У нас получится, я знаю.

Ольрик сел над картой, подперев подбородок сплетенными в замок пальцами. Взгляд мага долго блуждал по землям, раскрашенным в зеленое и белое, по широкой серой полосе степей и синему окоему моря.

— Как вы доберетесь туда?

— Сай поможет, — ответил Тагран. — Она сильная шаманка, ее духи слушают.

— Духи, — презрительно фыркнул Ольрик. — Шаманство! Ярмарочные фокусы. Ладно, попробую глянуть, что там. Отойдите, мешать будете, — махнул повелительно рукой. — Ах да, ты, как тебя, Тагран! Покажи мне хоть примерно, где это ваше «за море». Гляди, если я верно понял, та ваша стоянка, откуда Паола ушла, вот здесь. — Ткнул пальцем в границу между белым и серым. — Вы с Паолой шли вот так, — чиркнул по карте сверху вниз, к испятнанному багровым зеленому. — Куда собирались идти ваши?

Тагран нахмурился, глядя на карту. Мотнул головой, прикрыл глаза. Сказал медленно:

— Вдоль гор до большой реки, по реке до моря, а через море… Сай говорила «вода в воде», «река в море».

— Течение, — тихо подсказала Паола.

Ольрик задумчиво потер переносицу.

— Да уж, нечего сказать, варварская картография. Ладно, пробую. Тихо стойте и глядите внимательно, запоминайте ориентиры.

Паола знала, конечно, о чарах дальнего видения, истинного зрения, взгляда пророчицы — названия разные, но суть одна: увидеть скрытое за горизонтом, не обозначенное на карте. Вроде даже и не очень сложные, но применяли их редко, и Ольрик объяснял ученикам почему. «Мало увидеть землю с высоты. Чтобы ее узнать, по ней нужно пройти». Была и другая причина, куда более меркантильная: тратить запас маны на один короткий взгляд за горизонт — расточительно.

И вот сейчас учитель готовится применить эти чары — для нее. Паола глядела, как Ольрик поправляет карту, разминает пальцы, хрустя суставами, медленно и с видимым усилием, словно воздух вдруг стал вязкий и густой, протягивает руку… замысловатый взмах, короткая вспышка ослепительного сияния…

Над картой сгустился туман, поднялся дымкой — Паоле почему-то вспомнился сон о шаманстве Сай, впрочем, ясно, почему: сквозь дымку начали проявляться неясные контуры берегов. Странное, головокружительное ощущение: стоишь в кабинете, видишь стол, карту, простертую над ней руку учителя и в то же время как будто птицей летишь над этой самой картой… нет, над морем! Высокие волны бьются в утес, мелькают над черными скалами белые чайки, зеленая пена джунглей окружает конус высокой горы. Плещутся в широком проливе русалки. Рвут на части огромного оленя чешуйчатые, хвостатые и зубастые люди-ящеры, те самые, с которыми дрались варвары в видении Сай. Сияют белым неярким светом рунные кристаллы, вьется дымок драконьего дыхания из развалин заброшенного храма, и снова лес, холмы, берег, пролив, рыбацкая деревушка на берегу, сохнут сети, поблизости — дощатый причал, мелькают белые паруса рыбачьих лодок.

Еще поселок; поодаль, на холме над рекой, стоят войлочные жилища варваров. Кружится, раскинув руки, крохотная фигурка в накидке из шкуры белого волка, сияет алый камень, тянет, тянет…

— Са-а-ай!

— О-о-ла-а! Тагра-ан!

Рвануло, дернуло, завертело… бешено заколотилось сердце, потемнело в глазах… трава под пальцами, незнакомый, свежий и терпкий запах, тепло нагретой солнцем земли…

— Сай?

Ладонь шаманки, крепкая и теплая, живая…

Рядом Тагран поднимается на ноги.

— Но ведь так не бывает? Это всего лишь чары далекого зрения, как мы здесь очутились, мы же не должны были…

— Не бывает, — смеется Сай. — Повезло. В жизни иногда везет, ты не знала, Ола?

Тает перед глазами туманное окошко, ошарашенный Ольрик еле виден, шевелятся губы, но что говорит, уже не разобрать.

Они втроем стояли на мокром песке, и тихие волны лизали их босые ноги. Небо было ослепительно-синим, облака — белыми, в солнечной дымке едва заметной полосой темнел далекий берег по ту сторону пролива, а слева, из-за мыса, со стороны деревушки, ветер доносил запах дыма и рыбы — там коптили вчерашний улов. Этот дым напоминал войну лишь одним: Паола никак не могла отвязаться от мысли, что пахнет он совсем по-другому. Тагран присел, разворошил песок:

— Гляди, Ола, на бусы тебе пойдет.

Поднялся, протянул девушке обточенный морем осколок ракушки: перламутровый розовый завиток.

Паола счастливо улыбнулась, зачерпнула пригоршню воды, плеснула в лицо.

— И правда соленая… даже не верится…

Поднесла руку к лицу, потерла все еще ноющее от слишком мощного выброса магии запястье. Сказала задумчиво:

— Да, вряд ли получится повторить фокус еще раз. Чары Ольрика с той стороны, твои с этой, руна пути и кристалл Вотана… я думала, такие совпадения только в легендах бывают. Счастье еще, что Тагран за меня схватиться успел.

— Это не счастье, — фыркнула Сай, — это руна, та, другая.

— «Спутник»? Да… может быть, да… все равно чудо просто.

— И мои амулеты. Пойдем, — Сай шутливо дернула на краешек крыла, — успеешь еще на море насмотреться. Наши все ждут, интересно им.

Тропа поднималась от берега крутым склоном, раздвигая колючие заросли ежевики, и выныривала на луг. Отсюда видны были войлочные жилища становища, рядом паслись три жеребые кобылы и два красивых жеребца, рыжий и гнедой. Все, что осталось от табуна.

— Сама-то пока расскажи. Ты мне снилась, Сай, знаешь…

— Правильно. — Шаманка довольно кивнула. — Я ж тебе, да и Таграну тоже, не просто так те амулеты давала. Связь нужна была.

— Ты ждала, что мы вернемся?

— Надеялась, да. Просила духов. Не обижайся, Ола! На самом деле, если бы ты не захотела, все равно бы ничего не вышло!

— Я хотела, — почти шепотом призналась Паола. Тряхнула головой: — Ладно, Сай! Ты расскажи, как вы добрались. Через море, страх подумать…

— Коней оставить пришлось, — вздохнула Сай. — Куда с ними плыть. У горцев на плоты выменяли. А плоты, там бревна хорошие, здешние рыбаки с руками оторвали. Зерном заплатили, рыбой. Мы оголодали, пока доплыли… — Снова вздохнула: — И травы здесь другие совсем, бабка Тина жалуется, снадобья варить не из чего…

— Зря вы ушли. Война закончится скоро, мы побеждаем.

— Нет, Ола. Война начнется снова. Я говорила с духами, они знают. Рожденные в этом году дети не успеют вырасти, когда живущие на зеленых землях вновь столкнутся с демонами, и мертвые станут охотиться на живых, и… в общем, правильно мы ушли, хоть и больно это, оставлять свою землю. Но мы здесь обживемся. У этих мест добрые духи. С соседями поладили, их девчонки на наших парней заглядываются.

— А их парни это терпят? — Паоле подумалось вдруг, что от такого «поладили» до беды недалеко.

— Понимаю, о чем ты, — кивнула Сай. — Но их мало, тоже мало, их мужчины гибнут слишком часто. Они говорят, море коварно, а Морской Народ не любит чужаков. И духи говорят, нам судьба быть вместе.

— Главное, чтобы им сказали то же самое.

— Им тоже, Ола. Я свожу тебя завтра туда, хочешь? Там есть женщина… мудрая женщина, они ее слушают.

Предсказательница, наверное, подумала Паола. Хорошо, если так. Чудесное перемещение начало укладываться в голове, война наконец-то отдалилась, уступая место здешним заботам и тревогам.

— И я рада, что вы с Таграном вернулись. Там, у вас, тебе не стало бы жизни.

— Тоже духи сказали?

— Сама видела. Здесь ваша судьба, Ола.

— Неловко мне как-то, — призналась Паола. — Будто сбежала.

Тагран посмотрел, как на сумасшедшую. Буркнул:

— Сбежала — от похода в горы чужой рудник обворовывать! Ты своему Ольрику правильно все сказала, а сама теперь глупости думаешь.

— Я эти острова облечу. Здесь есть кристаллы, точно есть, я один выход даже там, от Ольрика, видела. — Посмотрела Таграну в глаза: — Ты ведь мне поможешь?

— Конечно. Ставь свои жезлы, раз тебе это важно и в войне поможет. Нам тоже пригодится.

— Да, — кивнула Сай, — здесь теперь наша земля, мы должны узнать ее. Хорошо, что ты с нами, Ола.

— Значит, все к лучшему?

— Конечно! — Сай засмеялась, обняла Таграна и Паолу, прижав друг к другу. — А ты сомневалась, глупая ты Ола?

Ладонь Таграна по-хозяйски легла на плечо, и Паола передумала отвечать.

А вечером горели костры, жарилось мясо, и Сай вела ритуальный танец для новой пары. Обряд варваров оказался куда радостней храмового венчания. Паола плясала с Таграном, шла кругом голова, и вспугнутыми птицами метались простые, односложные мысли: Зан-лу рада, звезды яркие какие, а руки у него горячие, Боже мой, я замужем, я за-му-жем… Хихикали девчонки из рыбачьего поселка, их тянуло в круг, а их отцы и матери шептались, глядя на дочерей: «Уж если небесная дева за варвара вышла…»

Теперь Паола видела — Сай права, они станут своими здесь, на этой новой земле. А когда веселье выплеснулось далеко за круг костров и гости из рыбачьего поселка наконец-то смешались с варварами, подошел вождь. Ухмыльнулся:

— Я же говорил, ты наша, помнишь? Еще спорила.

— Глупый ты, — ответила Паола, — вождь, а не понимаешь. Я ваша стала, только когда сама к вам пришла. Вот к нему, — прижалась к Таграну, подумала: что за глупости, нечего теперь бояться, а все равно хочется от этой образины за чью-нибудь спину спрятаться.

— Сама ты глупая, — хохотнул вождь. — Чтобы к нему прийти, ты и уйти должна была от него. Поумнеешь, тогда поймешь.

— Не слушай его. — Тагран обнял Паолу и мягко повел из круга танцующих. — Пусть вон с бабкой Тин-лу спорит, кто умней, им больше заняться нечем.

— А вот это не твоего ума дело, бабку сватать, — буркнула Тин-лу. — Ишь, обнаглела молодежь. Идите уже, вам-то есть, чем заняться.

— Нам — есть, — оскалился Тагран. Подхватил Паолу на руки.

Нас ждет дом, подумала Паола, наш дом. Наша первая ночь. Наша жизнь. Наверное, вождь все-таки прав. Иначе с чего я чувствую себя такой невероятно счастливой?

Content

Алла Гореликова
ЧЕТЫРЕ ЖЕЗЛА ПАОЛЫ

Миссия 1 ВЕТЕР ДАЛЬНИХ ОСТРОВОВ

Миссия 2 ПЕСНЯ МЕТЕЛИ

Миссия 3 ГОРЬКАЯ ПОЛЫНЬ

Миссия 4 ОГОНЬ И ТРАВА