Жюль Верн

Агентство «Томпсон и K°»

Часть первая

Глава первая

Под проливным дождем

Робер Морган минут пять стоял неподвижно перед сплошь усеянной афишами длинной черной стеной, которая тянулась вдоль одной из самых унылых улиц Лондона.

Дождь лил как из ведра.

Рука его медленно опустила зонт, защищавший от дождя, и вода свободно стекала со шляпы на одежду, превратившуюся в губку.

Робер Морган не замечал столь плачевного оборота дел. Он не чувствовал ледяного душа, льющегося на его плечи, – до такой степени он был озабочен тем, во что превратились его ботинки.

Все его внимание захватила таинственная работа, которой была занята его левая рука. Исчезнув в кармане брюк, эта рука ворошила, взвешивала, выпускала и снова прихватывала несколько мелких монет, в сумме составлявших 33 франка 45 сантимов, в чем он уже убедился после многократных повторений этих операций.

Француз, осевший в Лондоне за полгода до того, после внезапного и жестокого потрясения в своей жизни, Робер Морган в это самое утро лишился места воспитателя, дававшего ему средства к существованию. Пересчитав еще раз свои наличные деньги – это потребовало совсем немного времени, – он вышел из дома и шагал по улицам в поисках какой-нибудь идеи до той самой минуты, когда бессознательно остановился на том месте, где мы его и застали.

Вопрос заключался в следующем: что делать одному, без друзей, в этом огромном городе под названием Лондон, имея всего 33 франка 45 сантимов?

Сложная проблема. Настолько сложная, что наш математик, так и не найдя решения, начал уже отчаиваться вообще найти его когда-либо.

Однако Робер Морган, судя по его внешнему виду, не выглядел человеком, которого легко обескуражить.

Светлый цвет лица, чистый и ясный лоб, увенчанный юношеской русой шевелюрой, длинные галльские усы, разделяющие дружелюбный рот, и нос с энергичным закруглением – он был привлекателен во всех отношениях. Более того, он был добр и честен. Это чувствовалось сразу по глазам темной синевы, взгляд которых, впрочем очень мягкий, знал только один путь – самый короткий.

Остальное не противоречило тому, что обещало лицо. Элегантные, хотя и широкие плечи, мощная грудь, мускулистые руки и ноги, гармоничность движений, тонкие холеные пальцы – все выдавало атлетически сложенного аристократа, тело которого, привычное к занятиям спортом, дышит гибкостью и силой.

При виде его люди думали: «Вот красивый, здоровый юноша».

Что он не из тех, кто позволяет нелепому удару обстоятельств выбить себя из седла, Робер доказал. Он и еще мог бы это доказывать, всегда готовый к защите, всегда достойный победы. Тем не менее встречи с судьбой порой бывают жестокими и самый лучший наездник имеет право в какое-то мгновение оставить стремя. Робер, напрасно задавая себе в сотый раз вопрос, что же предпринять, поднял глаза к небу в надежде, быть может, там найти ответ. И только тогда заметил, что идет дождь, и обнаружил, что, поглощенный мыслями, застыл посреди лужи перед стеной, увешанной разноцветными афишами.

Одна из этих афиш, казалось, особенно настойчиво старалась привлечь его взгляд. Машинально, поскольку не так быстро возвращаются из царства грез, Робер бегло пробежал глазами эту афишу, а прочитав, принялся перечитывать второй раз, так и не усвоив ее содержания. Однако на третий раз он вздрогнул. Одна строка, напечатанная мелкими буквами внизу, внезапно бросилась ему в глаза. Живо заинтересовавшись, он перечитал афишу в четвертый раз.

Вот что она гласила:

АГЕНТСТВО БЕКЕР и К°

Лимитед 69, Ньюгейт-стрит,

Лондон

БОЛЬШАЯ ЭКСКУРСИЯ НА ТРИ АРХИПЕЛАГА АЗОРЫ МАДЕЙРА КАНАРЫ

На превосходном пароходе «Тревеллер»

2500 тонн и 3000 лошадиных сил

Капитан Мэтьюз

Отправление из Лондона: 10 мая в 7 часов вечера.

Возвращение в Лондон: 14 июня в полдень.

Господа путешественники не будут нести иных расходов, кроме обусловленной цены.

Носильщики и экипажи для экскурсий.

Проживание на берегу в первоклассных гостиницах.

СТОИМОСТЬ ПУТЕШЕСТВИЯ,

ВКЛЮЧАЯ ВСЕ РАСХОДЫ,

78 ФУНТОВ

За всеми справками обращаться в контору агентства:

69, Ньюгейт-стрит, Лондон.

Требуется гид-переводчик.

Робер подошел ближе к афише и убедился, что прочитал верно. Действительно требовался гид-переводчик.

Он тотчас решил, что он и есть этот переводчик… если, конечно, агентство Бекера примет его.

Но не может ли получиться, что он не понравится? Или просто место уже занято?

Первый вопрос следовало исключить. Что касается второго, то вид столь счастливо подвернувшейся афиши укрепил его уверенность. Новенькая и свежая, она, должно быть, была наклеена этим же утром или накануне вечером.

Как бы то ни было, не следовало терять ни минуты. Месяц спокойной жизни, гарантирующей досуг, чтобы вновь обрести уверенность в себе, перспектива сэкономить по возвращении приличную сумму (потому что питание на борту, несомненно, обеспечено) и вдобавок интересное путешествие, – Робер не мог пренебречь всем этим.

Он поспешил на Ньюгейт-стрит. Ровно в одиннадцать часов он открыл двери дома номера 69.

Комнаты, которые он пересек, следуя за мальчиком, произвели на него благоприятное впечатление. Видно было, что это серьезное агентство.

Сопровождаемый слугой, Робер был наконец препровожден в комнату, где навстречу ему из-за широкого стола поднялся джентльмен.

– Господин Бекер? – спросил Робер.

– Его сейчас нет, но я полностью заменяю его, – ответил джентльмен, жестом приглашая посетителя присесть.

– Сударь, – сказал Робер, – я увидел афиши, где ваше агентство объявляет о путешествии, которое оно организовало, и из этих афиш я узнал, что вы ищете переводчика. Я хочу предложить вам свои услуги.

Заместитель директора более внимательно оглядел посетителя.

– Какими языками вы владеете? – спросил он после минутного молчания.

– Французским, английским, испанским и португальским.

– Хорошо?

– Я француз. Вы можете сами судить, знаю ли я английский. Я говорю по-испански и по-португальски в такой же степени.

– Очень хорошо. Но это не все. Нужно еще быть хорошо осведомленным насчет стран, включенных в наш маршрут. Ведь переводчик должен быть одновременно и гидом.

Робер колебался не более секунды.

– Разумеется, я это знаю, – ответил он.

Заместитель директора продолжил:

– Перейдем к вопросу о вознаграждении. Мы предлагаем триста франков, включая путешествие, питание, проживание и все издержки. Вас устраивают эти условия?

– Полностью, – заявил Робер.

– В таком случае, – услышал он в ответ, – если вы можете представить мне какие-либо рекомендации…

– Бог мой, сударь, я в Лондоне совсем недавно. Но вот письмо лорда Морфи, которое осведомит вас на мой счет и в то же время объяснит, почему я сейчас без работы, – ответил Робер, протягивая собеседнику письмо, изложенное в весьма лестных выражениях, которое он получил утром.

Чтение длилось долго. Человек в высшей степени пунктуальный и серьезный, заместитель директора взвешивал каждое слово, как будто стремясь извлечь из них всю суть. Зато и ответ был четким.

– Где вы проживаете? – спросил он.

– Кеннон-стрит, двадцать пять.

– Я поговорю о вас с господином Бекером, – заключил заместитель директора, записав адрес. – Если справки, которые я наведу, совпадут с тем, что я уже знаю, можете считать себя служащим агентства.

– Значит, сударь, это решено? – настойчиво спросил обрадованный Робер.

– Решено, – подтвердил заместитель, поднимаясь.

Напрасно Робер пытался вставить какие-то слова благодарности. «Время – деньги». Он едва успел попрощаться, как уже очутился на улице, ошеломленный легкостью и быстротой, с которыми добился успеха.

Глава вторая

Поистине публичные торги

Первой заботой Робера на следующее утро, 26 апреля, было пойти еще раз взглянуть на афишу, которая накануне послужила Посредником между ним и Провидением. По правде говоря, ей он был обязан этим путешествием.

Он легко отыскал улицу, длинную черную стену, точнее, место, где под ливнем шлепал по лужам, но найти афишу оказалось затруднительно. Хотя ее размеры не изменились, она стала неузнаваемой. Ее расцветка, вчера такая спокойная, стала раздражающе яркой. Сероватый фон превратился в резкий синий, черные буквы – в кричащие ярко-красные. Агентство Бекера, несомненно, обновило ее, поскольку приход в фирму Робера сделал ненужным приглашение гида-переводчика.

Чтобы удостовериться в этом, он пробежал взглядом по низу листа и вздрогнул.

В самом деле, последняя строка изменилась. Теперь в ней объявлялось, что экскурсию сопровождает гид-переводчик, говорящий на всех языках.

– На всех языках! – воскликнул Робер. – Но ведь я не обмолвился ни словом об этом.

Его прервало в выражении своего неудовольствия неожиданное открытие. Переведя взгляд, он заметил в верхней части афиши название фирмы, в котором имя Бекера уже не фигурировало.

«Агентство „Томпсон и K°“», – с удивлением прочитал Робер, осознав, что новость насчет переводчика никоим образом его не касается.

Ему не составило труда разгадать загадку. Если эта загадка и возникла на мгновение, то лишь потому, что кричащие краски, выбранные этим самым Томпсоном, решительно отвлекали взгляд от афиш, расклеенных рядом. Впритык к новой по-прежнему красовалась бекеровская афиша.

«То-то же! – сказал себе Робер, возвращаясь к яркой афише. – Но как же я не заметил ее вчера? И если здесь две афиши, значит, предлагаются и два путешествия?»

Быстрое сопоставление убедило его в этом. Не считая наименования фирмы, названия судна и имени капитана, обе афиши были совершенно одинаковы: превосходный пароход «Симью»[1] вместо превосходного парохода «Тревеллер» и бравый капитан Пип на месте бравого капитана Мэтьюза – вот и все. В остальном они повторяли друг друга слово в слово.

Так или иначе, речь шла о двух путешествиях, организованных двумя разными компаниями.

«Все-таки это странно», – подумал Робер со смутным беспокойством.

Его беспокойство возросло еще больше, когда он обратил внимание на четвертое, и последнее изменение.

В то время как Бекер и K° требовали по 78 фунтов со своих пассажиров, «Агентство Томпсон и K°» довольствовалось 76 фунтами. Это легкое снижение на 2 фунта, не может ли оно оказаться достаточным в глазах немалого числа людей, чтобы склонить чашу весов в другую сторону? Робер, как видим, уже принимал близко к сердцу интересы своих патронов.

Он принимал их до такой степени близко, что, находясь во власти беспокойства, во второй половине дня снова прошелся мимо афиш-близнецов. То, что он увидел, полностью успокоило его. Бекер принял вызов.

Его плакат, совсем недавно такой скромный, был заменен новым, еще более ослепительным, чем у конкурирующего агентства. Что до цены, то Томпсон был не только сражен, но и посрамлен. Бекер доводил до сведения urbi et orbi,[2] что он предлагает за 75 фунтов путешествие на три архипелага.

Укладываясь спать, Робер чувствовал себя достаточно спокойным. Тем не менее этим дело не закончилось. Разве Томпсон не мог нанести ответный удар и еще понизить свой тариф?

Назавтра он убедился, что его опасения были обоснованными. Уже в восемь часов утра афишу Томпсона разделяла надвое белая полоса со следующими словами:

СТОИМОСТЬ МАРШРУТА, ВКЛЮЧАЯ ВСЕ РАСХОДЫ, 74 ФУНТА.

Однако эта новая скидка обеспокоила его не так сильно. Поскольку Бекер принял вызов, он, несомненно, будет защищаться. И в самом деле, Робер, который с этого момента внимательно следил за афишами, видел, как в течение всего дня белые полосы чередовались и накладывались друг на друга.

В половине одиннадцатого агентство Бекера понизило цену до 73 фунтов; в четверть первого Томпсон объявил ее не выше 72; без двадцати час Бекер заверил, что сумма в 71 фунт более чем достаточна, а ровно в три часа Томпсон заявил, что удовольствуется 70 фунтами.

Прохожие, привлеченные этими торгами, начали интересоваться сражением. Они останавливались на минуту, бросив взгляд, улыбались и шли дальше.

Однако оно продолжалось, это сражение, в котором атака и отпор стоили друг друга.

День закончился все-таки победой агентства Бекера, претензии которого не превысили 67 фунтов.

На следующий день газеты занялись этим случаем и высказали разные мнения. Среди прочих «Таймс» осудила агентство Томпсона. Напротив, «Пэлл-Мэлл Газетт», а за ней и «Дэйли Кроникл» полностью одобряли его. В конечном счете, разве публика не оставалась в выигрыше благодаря снижению тарифов из-за этой конкуренции?

Как бы то ни было, реклама оказалась чрезвычайно выгодной для обоих агентств. Это стало очевидно с утра 28 апреля. В этот день афиши постоянно окружали плотные группы людей, обменивавшихся многочисленными шутками.

К тому же битва продолжалась, еще более жаркая и решительная, чем накануне. Теперь между двумя выпадами проходило не более часа и толщина наклеенных друг на друга полос выросла до значительных размеров.

В полдень агентство Бекера смогло пообедать на отвоеванных позициях. К этому времени путешествие, по его оценке, можно было совершить, уплатив 61 фунт.

– Ха! Смотрите-ка! – воскликнул некий кокни.[3] – Я куплю билет, когда он будет стоить одну гинею. Запишите мой адрес: сто семьдесят пять, Уайт-Чэпел,[4] Тоби Лафер…[5] эсквайр![6] – добавил он, надувая щеки.

Взрыв смеха пробежал по толпе. Однако люди, осведомленные лучше, чем этот лондонский гаврош, могли, как и он, но с большим основанием рассчитывать на такую же скидку. Подобные прецеденты уже бывали. Например, ожесточенная конкуренция американских железных дорог «Лейк-Шор» и «Никкель Плейт», но прежде всего война, которую развязали «Транк-Лайнз» и в результате которой компании дошли до того, что всего за один доллар можно было проехать 1700 километров, отделяющих Нью-Йорк от Сент-Луиса!

Если агентство Бекера могло обедать на своих позициях, то агентство Томпсона улеглось на своих спать. Но какой Ценой! К этому часу путешествие мог совершить тот, кто располагал всего 56 фунтами.

Когда эта цена была доведена до сведения публики, едва пробило пять часов. У Бекера было время для ответа. Однако он ничего не сделал. Устав от этой монотонной борьбы, он, несомненно, собирался с силами, прежде чем нанести решающий удар.

Таково по крайней мере было чувство Робера, которого начинали увлекать не на шутку эти гонки нового типа.

События подтвердили его правоту. Утром 29 апреля он оказался возле афиш: в тот момент, когда расклейщики агентства Бекера прикрепляли последнюю полосу. На сей раз удар оказался более мощным. Разом понизившись на 6 фунтов, цена упала до 50. «Томпсон и K°» с очевидностью были повержены. Могли ли они, будучи в здравом уме, убавить хотя бы шиллинг?

И в самом деле, весь день они не подавали признаков жизни. Робер посчитал, что город завоеван.

Но 30 апреля его ожидало неприятное пробуждение. Ночью афиши Томпсона были сорваны. Их заменили новые, броские до того, что затмевали солнце. И на этих афишах огромного размера было напечатано большущими буквами:

СТОИМОСТЬ МАРШРУТА, ВКЛЮЧАЯ ВСЕ РАСХОДЫ: 40 ФУНТОВ.

Если Бекер надеялся повергнуть Томпсона, то Томпсон хотел раздавить Бекера. И весьма преуспел в этом!

Тысяча франков за путешествие продолжительностью 37 дней составляли около 27 франков в день! Это был минимум, за пределы которого, казалось, выйти невозможно. И таково, видимо, было мнение агентства Бекера, потому что день прошел без каких-либо признаков жизни с его стороны.

Однако Робер еще надеялся. Ему хотелось верить, что назавтра дело примет такой неожиданный оборот, какой, говорят, случается в последнюю минуту. Письмо, которое он получил вечером того же дня, лишило его этой иллюзии.

Без каких-либо объяснений ему назначали встречу на завтра, 1 мая, в девять часов утра. Разве у него не было оснований для опасений в связи с этим приглашением после всех известных ему событий?

Незачем говорить, что на встречу он явился точно в назначенное время.

– Я получил письмо, – сказал он, адресуясь к заместителю директора, принимавшему его вторично.

Но тот прервал его. Он не любил лишних слов.

– Прекрасно! Прекрасно! Я только хотел вам сообщить, что мы отказались от путешествия на три архипелага.

– Как!?.. – воскликнул Робер, удивленный невозмутимостью, с которой ему преподнесли эту новость.

– Да, и если вы видели хотя бы несколько афиш…

– Я их видел, – подтвердил Робер.

– …в таком случае вы должны понять, что мы не можем продолжать в этом духе. При цене в сорок фунтов путешествие становится надувательством для агентства или для путешественников, а может быть, и для тех, и для других. Чтобы осмелиться предлагать его на этих условиях, надо быть либо шутником, либо глупцом. Середины здесь нет!

– А как же агентство Томпсона? – намекнул Робер.

– Агентство Томпсона, – решительным тоном заявил заместитель директора, – управляется либо шутником, совершающим глупости, либо глупцом, выкидывающим шутки. Выбирайте что хотите.

Робер разразился смехом.

– А как же ваши клиенты? – возразил он.

– Почта уже вернула им задаток в двойном размере ради справедливого возмещения ущерба, и я просил вас прибыть сегодня утром, как раз чтобы договориться на этот счет и с вами.

Но Робер не хотел возмещения ущерба. Вознаграждение за выполненную работу – нет ничего более естественного. Что касается спекуляций на трудностях, с которыми столкнулась нанявшая его фирма, – это было не в его вкусе.

– Очень хорошо! – одобрил собеседник, не настаивая ни в малейшей степени. – Впрочем, могу отплатить вам добрым советом.

– Каким именно?

– Да просто отправиться в агентство Томпсона для выполнения той роли, которая предназначалась вам здесь. И я разрешаю вам представиться от имени нашей фирмы.

– Слишком поздно, – возразил Робер. – Место занято.

– Уже? Откуда вы знаете?

– Из афиш. Агентство Томпсона уведомляет о переводчике, с которым я безусловно не могу соперничать.

– Значит, все это только из афиш? – Только.

– В таком случае, – заключил заместитель директора, вставая, – все-таки стоит попытаться, поверьте мне.

Робер вновь очутился на улице, очень разочарованный. Едва полученное место ускользнуло от него. И он снова оказался без работы. Что касается совета заместителя директора агентства Бекера, то к чему он? Какова вероятность, что место свободно? С другой стороны, однако, не следует ли использовать свой шанс до конца?

Пребывая в нерешительности, он доверился случаю. Но определенно небо взяло его под свое особое покровительство, ибо он бессознательно остановился именно перед конторой Томпсона, когда часы по соседству пробили десять.

Не слишком уверенно он постучал в дверь и, открыв ее, попал в просторный зал, довольно роскошный, посередине которого ряд окошечек образовывал полукруг. Их было не меньше пятнадцати. Одно из них, впрочем единственное, открытое позволяло увидеть служащего, поглощенного работой.

В центре пространства, предназначенного для посетителей, большими шагами прохаживался мужчина, занятый чтением и аннотированием какого-то проспекта. На его руке, вооруженной карандашом, красовались три перстня – один на мизинце и два на безымянном пальце, на другой руке их было четыре. Среднего роста, довольно тучный, этот человек вышагивал с живостью, заставляя колыхаться золотую цепочку, многочисленные брелоки которой позвякивали на его слегка выпирающем животе. Он то опускал голову к бумаге, то поднимал ее к потолку, словно ища там вдохновение, и возбужденно жестикулировал. Было видно, что он принадлежит к тем вечно не находящим себе покоя, постоянно пребывающим в движении людям, для которых нормальная жизнь немыслима, если она не приукрашена все новыми переживаниями и непреодолимыми трудностями.

Что самое удивительное – он был англичанин. По его дородности, по насыщенному цвету кожи, по чернильным усам, по всему виду человека, постоянно находящегося под напором распирающей его энергии, его можно было принять за одного из тех итальянцев, которые обожают громкие титулы. Отдельные детали подтверждали это общее впечатление. Смеющиеся глаза, вздернутый нос, покатый лоб под темными вьющимися волосами – все обнаруживало изящество несколько вульгарного пошиба.

При появлении Робера прогуливающийся прервал свое хождение и поспешил ему навстречу, рассыпаясь в поклонах и потоке любезностей, после чего спросил:

– Могли бы мы, мсье, иметь удовольствие быть вам чем-нибудь полезными?

У Робера не было возможности ответить, так как тот продолжал:

– Несомненно, это насчет нашей экскурсии на три архипелага.

– Действительно, – сказал Робер, – но… Он снова был прерван.

– Прекрасное путешествие! Дивное путешествие! – воскликнул собеседник. – И мы довели его, смею сказать, до крайних пределов дешевизны. Вот посмотрите на эту карту, – он указал на карту, висевшую на стене, – посмотрите, какое расстояние предстоит пройти. И за сколько предлагаем мы все это? За двести фунтов? За полтораста? За сто? Нет, за смехотворную плату в сорок фунтов, со всеми расходами. Пища лучшего качества, сударь, удобные каюты, экипажи и носильщики для экскурсий, в портах – первоклассные гостиницы!

Робер тщетно пытался остановить это словоизвержение. Но попробуйте остановить экспресс на всех парах!

– Да… да… Вы знаете эти подробности из афиш? Тогда вам также известно, какую борьбу мы выдержали. Славную, осмелюсь сказать, борьбу!..

Красноречие это могло бы еще так литься целые часы. Робер, потеряв терпение, положил ему конец.

– Господин Томпсон, не так ли? – спросил он сухим вопросительным тоном.

– Он перед вами и к вашим услугам, – отвечал словоохотливый директор.

– Не можете ли вы мне сказать в таком случае, – продолжал Робер, – верно ли, что вы предоставляете переводчика для этого путешествия?

– Как же! – вскрикнул Томпсон. – Вы в этом сомневаетесь? Разве возможно такое путешествие без переводчика? Конечно, мы имеем дивного переводчика, знакомого со всеми языками, без исключения.

– Тогда, – сказал Робер, – мне остается только просить вас извинить меня.

– Как так? – спросил Томпсон изумленно.

– Я пришел именно с тем, чтобы справиться об этом месте… Но раз оно занято…

Сказав это, Робер вежливо поклонился и направился к двери.

Не успел он дойти до нее, как Томпсон бросился за ним.

– Ах, вы насчет этого!.. Наконец-то все выясняется… Что за человек, черт возьми. Послушайте, послушайте, будьте любезны пожаловать за мной.

– К чему? – возразил Робер.

Томпсон настаивал:

– Да ну! Идите же!

Он повел Робера на второй этаж, в кабинет, очень скромная обстановка которого резко отличалась от несколько кричащей роскоши первого этажа. Стол красного дерева с облезшей политурой и полдюжины соломенных стульев – больше здесь ничего не было.

Томпсон сел и предложил Роберу сделать то же самое.

– Теперь, когда мы одни, – сказал он, – я вам открыто признаюсь, что у нас нет переводчика.

– Однако, – возразил Робер, – еще пять минут назад…

– О! – ответил Томпсон. – Пять минут тому назад я принимал вас за клиента!..

И он так добродушно рассмеялся, что Робер вынужден был разделить его веселое настроение.

Томпсон продолжал:

– Место-то свободно. Но прежде всего, есть у вас рекомендации?

– Думаю, они вам не понадобятся, когда вы узнаете, что еще час тому назад я состоял при агентстве «Бекер и K°».

– Вы от Бекера! – воскликнул Томпсон.

Робер рассказал ему подробно, как произошло дело.

Томпсон ликовал. Отобрать у соперничающей компании переводчика – это было верхом успеха! Он смеялся, хлопал себя по бедрам, вставал, садился и не мог удержаться на месте.

– Прекрасно! Превосходно! Чертовски смешно! – восклицал он.

Потом, немного угомонившись, заметил:

– Раз так, то дело сделано! Но скажите мне: прежде чем поступить к этому несчастному Бекеру, что вы делали?

– Я был учителем, – отвечал Робер. – Преподавал свой родной язык.

– То есть?.. – спросил Томпсон.

– Французский.

– Хорошо! – одобрил агент. – А другие языки вы знаете?

– Конечно, – ответил Робер, смеясь, – но я не знаю всех языков, как ваш пресловутый переводчик! Кроме французского я владею, как видите, английским, а также испанским и португальским. Вот и все.

– Это, ей-Богу, очень хорошо! – одобрил Томпсон, знавший лишь английский, да и то не особенно хорошо.

– Если вам этого достаточно, то все к лучшему, – сказал Робер.

Томпсон заметил:

– Поговорим теперь насчет жалованья. Не будет ли нескромностью спросить вас: сколько вы получали у Бекера?

– Нисколько, – отвечал Робер. – Мне положено было вознаграждение в триста франков помимо всех расходов.

Томпсон вдруг принял рассеянный вид.

– Да, да, – бормотал он, – триста франков – это не очень много.

Он встал.

– Нет, это не очень много, в самом деле, – сказал он энергично.

Затем опять присел и погрузился в созерцание одного из своих колец.

– Однако для нас, понизивших плату до крайних пределов, – крайних пределов, понимаете ли! – это, может быть, несколько высокое вознаграждение.

– Значит, придется уменьшить его? – спросил Робер.

– Да… может быть, – прошептал Томпсон, – кое-какое уменьшение… маленькое…

– В каком размере? – допытывался Робер, уже раздраженный.

Томпсон встал и, ходя по комнате, проговорил:

– Ей-Богу, полагаюсь на вас. Вы присутствовали при состязании, которое мы вели с этим проклятым Бекером…

– Так что? – прервал Робер.

– Так что мы в конце концов согласились сделать скидку в пятьдесят процентов с первоначальной цены. Не так ли, сударь? Не так ли это верно, как дважды два – четыре? Ну-с, чтобы позволить себе принести такую жертву, нам необходимо, чтобы наши сотрудники помогли нам, чтобы они последовали нашему примеру…

– …и чтобы сбавили свои притязания на пятьдесят процентов, – сформулировал Робер, между тем как его собеседник сделал знак одобрения.

Робер скорчил гримасу. Тогда Томпсон, остановившись против него, дал волю своему красноречию.

Надо, мол, уметь жертвовать собой для пользы дела, представляющего общественный интерес. А разве это не дело первостепенной важности? Довести почти до пустяка стоимость путешествий, некогда столь дорогих, сделать доступными возможно большему числу людей удовольствия, некогда составлявшие удел немногих привилегированных! Тут, черт возьми, вопрос высокой филантропии, перед которым благородное сердце не может остаться равнодушным.

К красноречию этому Робер, во всяком случае, оставался равнодушен. Он соображал, и если сдался, то с умыслом.

Вознаграждение в полтораста франков было принято, и Томпсон закрепил соглашение горячим рукопожатием.

Робер вернулся домой относительно довольный. Хотя его вознаграждение уменьшалось, путешествие тем не менее было приятное, и, если рассчитать хорошенько, выгодное для человека в таком тяжелом положении. Одного только можно было опасаться – чтобы не появилось третье конкурирующее агентство, потом – четвертое и так далее. Тогда бы нечего было думать, что история эта когда-нибудь кончится.

И до какой ничтожной суммы упало бы вознаграждение чичероне?

Глава третья

В тумане

К счастью, ничему этому не суждено было случиться. 10 мая наступило, и никакого нового события не произошло. Робер явился на пароход, когда тот только что отшвартовался кормой к пристани, откуда вечером должен был выйти в открытое море. Робер хотел пораньше появиться на своем посту, но, взойдя на палубу, понял бесполезность такого чрезмерного усердия. Ни один пассажир еще не прибыл.

Зная номер своей каюты – 17, – он сложил в ней скудный багаж и, выйдя на палубу, оглянулся вокруг.

Человек в фуражке с тремя галунами – очевидно, капитан Пип – ходил по вахтенному мостику от левого борта к правому, жуя сигару вместе с седыми усами. Низкого роста, с кривыми, как у таксы, ногами, с суровой и симпатичной физиономией, – это был превосходный образчик морского волка или по крайней мере одной из многочисленных разновидностей этой породы человеческой фауны.

На палубе матросы приводили в порядок предметы, разбросанные во время стоянки у берега; они укладывали снасти, готовясь к отплытию.

По окончании этой работы капитан спустился с мостика и исчез в своей каюте. Помощник тотчас же последовал его примеру, в то время как матросы присели на деревянной скамейке на носу; только лейтенант, встретивший Робера, оставался у входа. Тишина царствовала на опустевшей палубе.

Чтобы убить время, Робер предпринял полный осмотр парохода.

В носовой части судна помещались каюты экипажа и камбуз, внизу – трюм для якорей, цепей и различных канатов; в середине – машины, а в кормовой части – каюты пассажиров. Тут, в межпалубном пространстве, между машиной и гакабортом,[7] шло в ряд до семидесяти кают. В их числе находилась и отведенная Роберу, достаточно просторная, не лучше и не хуже других.

Под этими каютами властвовал метрдотель в камбузе. Вверху же, между палубой и мостиком, называемым спардеком, была столовая, обширная и довольно роскошно отделанная. Длинный стол, пересекаемый бизань-мачтой, занимал почти весь салон, находясь в середине овала из диванов, обрамлявшего его.

Это помещение, с многочисленными окнами, через которые свет падал из окружающего узкого прохода, оканчивалось у коридора крестообразной формы, где начиналась лестница, ведшая в каюты. Поперечная часть коридора выходила с двух сторон во внешние проходы; продольная же, прежде чем достигнуть палубы, отделяла курительную от читальни, потом большую капитанскую каюту с правого борта от меньших кают помощника и лейтенанта – с левого. Офицеры могли, таким образом, поддерживать наблюдение до самого бака.

Окончив осмотр, Робер поднялся на спардек[8] в момент, когда часы где-то далеко пробили пять. Тем временем погода изменилась к худшему. Туман, хотя и легкий, затмевал горизонт. На берегу ряды домов уже становились менее ясными, жесты толпы носильщиков – менее определенными, и даже на самом судне мачты постепенно терялись в неведомой высоте.

Молчание все еще тяготело над пароходом. Только труба, извергавшая черный дым, говорила о происходящей внутри работе.

Робер присел на скамью в передней части спардека, и, облокотившись, стал смотреть и ждать. Почти тотчас подошел Томпсон. Он послал по адресу Робера знак дружеского привета и принялся ходить взад и вперед, бросая беспокойные взгляды на небо.

Туман действительно все сгущался, так что отплытие представлялось сомнительным. Теперь уже не видно было домов и по набережной шныряли лишь какие-то тени. В стороне рубки мачты ближайших судов пересекали мглу неясными линиями и воды Темзы текли, бесшумные и невидимые под желтоватым паром. Все пропитывалось сыростью.

Робер внезапно вздрогнул и заметил, что промок. Он спустился в каюту, надел пальто и вернулся на свой наблюдательный пост.

К шести часам из центрального коридора вышли четыре неясные фигуры слуг, остановились перед каютой помощника капитана и присели на скамью в ожидании своих новых господ.

Только в половине седьмого появился первый пассажир. Так по крайней мере подумал Робер, видя, как Томпсон бросился и исчез, внезапно скрытый туманом. Слуги тотчас же засуетились, послышались голоса, неясные фигуры заходили под спардеком.

Точно по данному агентом сигналу движение пассажиров с этого момента уже не прекращалось и Томпсон непрестанно сновал между коридором салона и сходнями. За ним следовали туристы – мужчины, женщины, дети. Они проходили, исчезали, туманные призраки, которых Робер не мог рассмотреть.

Однако не должен ли он был находиться около Томпсона, чтобы помогать ему и вообще начать входить в свою роль переводчика? У него не хватало смелости. Сразу, точно внезапная и страшная болезнь, глубокая тоска стала леденить его сердце.

Причина? Он не мог бы определить, к тому же он и не думал искать ее.

Несомненно, это туман так парализовал его душу. Это тусклое облако душило его, давило, как стены тюрьмы.

И он стоял неподвижный, растерявшийся в своем одиночестве.

Тем временем пароход оживился. Люки салона сверкали в тумане. Палуба мало-помалу наполнялась шумом. Какие-то люди спрашивали свои каюты, но оставались невидимыми. Матросы проходили, тоже едва заметные.

Часов около семи кто-то в зале громко потребовал грога. Минуту спустя, прервав наступившее молчание, сухой и надменный голос отчетливо донесся с палубы:

– Кажется, я просил вас быть осторожнее!

Робер наклонился. Длинная и тонкая тень, а за ней – две другие, еле заметные, может быть женщины.

Как раз в этот момент мгла рассеялась. Показалась более многочисленная группа. Робер с уверенностью отличил трех женщин и одного мужчину, быстро приближавшихся под эскортом Томпсона, и четырех матросов, занятых переноской багажа.

Он еще больше нагнулся. Но туманная завеса снова упала, густая и непроницаемая. Незнакомцы исчезли.

Наполовину перевалившись через перила, Робер устремил на эту тень широко открытые глаза. Из всех этих людей – ни одного человека, для которого он был бы чем-нибудь.

А завтра кем будет он для них? Своего рода временным слугой, тем, кто договаривается о цене с кучером и не платит за экипаж; тем, кто удерживает комнату и не занимает ее; тем, кто препирается с содержателем гостиницы и хлопочет о пище для других. В эту минуту он очень пожалел о своем решении, и сердце его наполнилось горечью.

Ночь надвигалась, прибавляя к нагнанной туманом тоске еще и свою. Огни судов оставались невидимыми, равно как и огни Лондона. В этой влажной массе отяжелевшей атмосферы замирал даже шум необъятного города, казалось впавшего в сон.

Вдруг, в тени около входа чей-то голос крикнул: «Эбель!..»

Другой позвал в свою очередь, и два других последовательно повторили:

– Эбель!.. Эбель!.. Эбель!..[9]

Послышался ропот. Четыре голоса слились в тоскливых возгласах, в томительных воплях.

Какой-то толстяк пронесся бегом, задев Робера. Он все звал:

– Эбель!.. Эбель!..

И сокрушенный тон казался в то же время таким комичным, ясно выдавая такую непроходимую глупость, что Робер не мог не улыбнуться. Этот толстяк тоже был одним из его новых господ.

Впрочем, все уладилось. Послышался крик мальчика, судорожные рыдания и голос мужчины:

– Вот он!.. Я нашел его!..

Общий смутный гам возобновился, хотя и меньший, чем раньше. Поток пассажиров становился медленней и наконец прекратился. Томпсон появился последним в свете коридора, чтобы тотчас же исчезнуть за дверью салона. Робер оставался на своем месте. Никто не требовал его. Никто не интересовался им.

В половине восьмого матросы поднялись на первые выбленки грот-мачты и зажгли фонари: зеленый на правом борту, красный – на левом. На носу огонь был, конечно, поставлен, но его нельзя было заметить. Все было готово к отплытию, только туман делал его невозможным.

Однако долго так не могло продолжаться.

В восемь часов подул порывистый резкий бриз. Облако сгустилось. Мелкий и холодный дождь разогнал туман. В одну минуту воздух прояснился. Показались огни, тусклые, мутные, но все-таки видимые.

На спардеке появился человек. Блеснул золотой галун. Заскрипели ступеньки. Капитан поднимался на мостик.

Среди тьмы сверху раздался его голос:

– Все на палубу для отплытия!

Топот. Матросы рассыпаются по местам. Двое проходят мимо Робера, готовые по первому сигналу отдать привязанный тут кабельтов.

Голос спрашивает:

– Машина в ходу?

Грохот машины заставляет пароход содрогнуться, пар расплывается, винт делает несколько оборотов, затем несется ответ, глухой, тусклый:

– Готово!

– Отдавай носовой конец! – повторяет невидимый помощник, стоящий на своем посту около кронбалков.[10]

Канат шумно хлещет по воде. Капитан командует:

– Оборот назад!

– Оборот назад! – отвечает голос из машины.

– Стоп!

Опять водворяется тишина.

– Отдать кормовой с правого борта!.. Вперед понемногу!..

Судно вздрагивает. Машина приходит в движение, но вскоре останавливается, и лодка пристает к борту, после того как отдала концы канатов, оставшихся на берегу.

Тотчас же ход возобновляется.

– Поднять лодку! – кричит помощник.

Глухой стук блоков о палубу, и матросы, подтягивая тали,[11] тихо подпевают в такт своим усилиям.

– Живей! – кричит капитан.

– Живей! – повторяет машинист.

Уже миновали последние суда, стоящие на якоре. Путь делается свободнее.

– Правь по румбу! Вперед! – командует капитан.

– Вперед, – вторит эхо из глубины машинного отделения.

Винт вертится быстрее. Вода бурлит. Пароход развивает свою обычную скорость.

Робер стоял, склонив голову на руку. Дождь продолжал лить. Он не обращал на это внимания, захваченный всевозраставшей тоской.

Прошлое оживало в памяти его. Мать, которую он недолго видел, гимназия, где он считал себя таким счастливым, отец его… увы! Затем катастрофа, так глубоко расстроившая его существование. Кто мог бы предсказать ему, что в один прекрасный день он окажется одиноким, без друзей, без средств, превратившимся в переводчика, отправляющегося в путешествие, унылое начало которого, среди тумана, сумрака, дождя, быть может, предвещало печальный исход?

Сколько времени предавался он унынию? Шум заставил его вскочить на ноги. Гул, крики, ругательства. Топанье по палубе тяжелых ботинок. Потом страшный скрип железа о железо, и какая-то неясная громада поднялась у левого борта и немедленно канула во мрак ночи.

У люков показались испуганные лица. Палуба наполнилась обезумевшими от страха пассажирами. Но вот раздался успокоительный голос капитана.

«На этот раз ничего», – подумал про себя Робер, взбираясь на спардек, между тем как палуба постепенно опустела.

Погода опять менялась. Дождь внезапно прекратился.

И перемена произошла заметная. Туман точно разогнало взмахом могучего крыла, звезды зажглись в небе, низкие берега реки стали видны.

Робер посмотрел на часы. Было четверть десятого.

Огни Гринвича уже давно исчезли вдали. С левого борта кормы еще замечались вульвичские огни, а на горизонте поднимался маячный огонь Стонмеса. Вскоре он остался позади и вместо него показался маяк Броднеса. В десять часов проходили мимо Тильбюринеса, а двадцать минут спустя обогнули мыс Кольхауз.

Робер заметил тогда, что на спардеке находится еще кто-то. Папироса искрилась в темноте, шагах в десяти от него.

Не обращая внимания, он продолжал прохаживаться, потом машинально подошел к освещенному окну большого зала.

Внутри него не слышно было никакого шума. Путешественники один за другим забрались к себе в каюты. Большой, зал опустел.

Только одна пассажирка, почти напротив Робера, читала, полулежа на диване. Он мог свободно наблюдать за ней, рассматривать при ярком освещении нежные черты, светлые волосы, черные глаза, тонкую талию, маленькую ножку, выступавшую из-под изящной юбки. Он любовался грациозной позой, красивой ручкой, переворачивавшей страницы. Вполне основательно он нашел эту пассажирку восхитительной и на несколько минут забылся в созерцании ее.

Но куривший папироску сделал движение, кашлянул, топнул ногой. Робер, стыдясь своей нескромности, отошел от окна и возобновил прогулку.

Огни продолжали дефилировать. В десять минут двенадцатого пароход находился против сигнальной станции. Вдали мигали теперь проблески Нор и Грейт-Нор, заброшенных стражей океана.

Робер решил отправиться спать. Он оставил спардек, спустился по лестнице, ведущей к каютам, и вступил в коридор. Он шел задумчивый, равнодушный ко всему окружающему.

О чем грезил он? Продолжал ли он свой недавний грустный монолог? Не думал ли он, скорее, о милой женской головке, которой только что любовался?

Он пришел в себя только тогда, когда дотронулся до двери своей каюты. Только тогда он заметил, что он не один.

Две другие двери открылись в то же время. В соседнюю каюту вошла дама, в следующую – мужчина. Оба пассажира обменялись фамильярным поклоном; затем соседка Робера обернулась, бросила на него любопытный взгляд, и прежде чем она исчезла, он узнал в ней видение, которое предстало перед ним в салоне.

Когда он запирал за собой дверь каюты, пароход со стоном поднялся и упал. И в ту же минуту, с первым валом, на палубе пахнуло дыханием моря.

Глава четвертая

Первое соприкосновение с действительностью

С рассветом земля исчезла. С неба, очистившегося от туч, солнце свободно разливало лучи на необъятный круг моря. Погода стояла прекрасная, и, точно разделяя общее опьянение природы, пароход шел, разрезая в дружелюбной борьбе, короткие и суровые волны, которые гнал на него свежий бриз с северо-запада.

Когда рулевой прозвонил шестичасовую вахту, капитан Пип сошел с мостика, где оставался всю ночь, и передал команду второму офицеру.

– Держать на запад, господин Флайшип, – сказал он.

– Слушаюсь, капитан, – ответил помощник, который, взойдя на мостик, скомандовал:

– Вторая вахта, мыть палубу.

Тем временем капитан, вместо того чтобы отправиться прямо в свою каюту, предпринял обход судна.

Он прошел до самого бака, и, наклонившись над форштевнем,[12] посмотрел, как судно поднимается на волнах. Затем вернулся на корму и там взглянул на след от винта. Отсюда достиг машинных люков и с озабоченным видом прислушался к грохоту металлических частей, к работе шатунов и поршней.

Он собирался удалиться, когда фуражка с галуном поднялась из зияющего отверстия. Старший механик Бишоп вышел на палубу подышать свежим утренним воздухом.

Офицеры пожали друг другу руку. Потом молча постояли, капитан устремил вопросительный взгляд в глубину, где стальные части работали с большим шумом.

Этот немой вопрос был понят Бишопом.

– Да, командир… действительно! – сказал он со вздохом.

Больше он не распространялся. Но капитан, несомненно, нашел, что достаточно осведомлен, ибо не расспрашивал дальше и ограничился тем, что покачал головой с явным недовольством. После этого оба офицера предприняли совместно осмотр, начатый капитаном.

Они еще прогуливались, когда Томпсон тоже вышел и направился на спардек.

Пока он туда поднимался с одной стороны, Робер взбирался с другой.

– А! – вскрикнул Томпсон. – Вот и господин Морган! Хорошо провели ночь, профессор? Довольны вы своей прекрасной каютой? Хорошая погода, не так ли?

Инстинктивно Робер повернул голову, рассчитывая увидеть сзади себя какого-нибудь пассажира. Этот титул «профессора», очевидно, не относился к его скромной особе.

Томпсон вдруг оборвал свое приветствие и, сбежав по лестнице, бросился на палубу.

Робер, оглянувшись, не мог понять причины такого внезапного исчезновения. Кроме двух пассажиров, только что взошедших на спардек, там никого не было. Неужели один вид их обратил Томпсона в бегство? Однако они не представляли собой ничего страшного. Что же касалось их оригинальности и странности, это другое дело.

Если французу трудно подделаться под другую национальность, не возбуждая крайнего недоверия своих импровизированных соотечественников, то подобное превращение еще труднее для англичанина. Сыны Альбиона обыкновенно обнаруживают слишком характерные признаки своей нации, энергичный отпечаток которой носят на своей личности, чтобы можно было ошибиться на их счет.

Один из двух пассажиров, показавшихся на спардеке и приблизившихся теперь к Роберу, представлял разительный пример справедливости этого замечания. Больше нельзя было и быть англичанином.

Его длинное туловище опиралось на длинные ноги, заканчивавшиеся длинными ступнями, с апломбом опускавшимися на землю, которую они, казалось, с каждым шагом забирали в свое исключительное владение. Не должен ли в самом деле англичанин, где бы он ни находился, водружать каким бы то ни было манером знамя своей страны?

По общему виду своему этот пассажир очень походил на старое дерево. Вместо сучков – шероховатые суставы, при малейшем движении скрипевшие и трещавшие, как колеса плохо смазанной машины. У него, наверное, не хватало суставной жидкости, а судя по внешнему виду, пожалуй, не больше было у него и нравственной закваски.

Сначала бросался в глаза его тонкий и длинный нос с заостренным концом. С каждой стороны этого ужасного органа горело по угольку на обычном месте глаз, а внизу имелся маленький разрез, который только знание естественных законов заставляло признать за рот и который отчасти позволял сделать заключение о злом характере. Наконец, рыжий ореол, начинавшийся на макушке тщательно прилизанными и разделенными удивительно прямым пробором волосами и продолжавшийся нескончаемой парой бакенбард потемнее, служил рамкой для картины.

Лицо это было покрыто рядом бугорков и впадин. В результате эта смесь тонкости, злобы, высокомерия не была бы удачной, если бы, в исправление всего этого, не был пролит свет ровной и спокойной души на бугристые, как почва вулканического происхождения, черты. Ибо этот странный джентльмен был спокоен до невообразимой степени. Никогда он не сердился, никогда не горячился, никогда не повышал голоса.

Господин этот был не один на спардеке. Он вел, скорее буксировал, своего рода ходячую крепость – такого же рослого, как и он, человека, но пропорционально толстого и широкого колосса, с виду мощного и кроткого.

Оба пассажира подошли к Роберу.

– Имеем честь обратиться к профессору Роберу Моргану? – спросил первый из них таким мелодичным голосом, точно у него во рту были камни.

– Да, сударь, – машинально ответил Робер.

– Чичероне-переводчик на этом пароходе?

– Совершенно верно.

– Очень рад, господин профессор, – заявил с ледянящей холодностью джентльмен, крутя концы своих бакенбард прекрасного рыжего цвета. – Я – Сондерс, пассажир.

Робер слегка поклонился.

– Теперь, когда формальности соблюдены, позвольте мне, господин профессор, представить вам господина Ван Пипербома, из Роттердама. Вид этого господина, как мне показалось, особенно смутил вашего администратора, господина Томпсона.

Услышав свое имя, Ван Пипербом состроил грандиозный реверанс.

Робер посмотрел на собеседника с некоторым удивлением. Томпсон действительно улизнул. Но почему он смутился при виде одного из своих пассажиров? Почему Сондерс счел уместным сообщить служащему Томпсона такое странное замечание о его хозяине?

Сондерс не объяснил причины. Лицо его оставалось серьезным и холодным.

– Ван Пипербом, – продолжал он, – не знает никакого другого языка, кроме голландского, и тщетно ищет переводчика, как я узнал об этом из карточки, которой он предусмотрительно запасся.

И Сондерс достал визитную карточку, на которой Робер мог прочесть:

ВАН ПИПЕРБОМ

ИЩЕТ ПЕРЕВОДЧИКА.

РОТТЕРДАМ.

Голландец счел, без всякого сомнения, своим долгом поддержать значившееся на карточке требование, так как произнес тонким голосом, представлявшим странный контраст с его размерами:

– Inderdaad, mynheer ik Ken geln woord engelsh…

– Господин Ван Пипербом неудачно попал, – прервал Робер. – Я не больше вас знаю по-голландски.

Между тем толстый голландец продолжал:

– … ach zal ik dikwyls uw raad inwinen op die reis. – И он подчеркнул свою фразу любезным поклоном и обещающей улыбкой.

– Как! Вы не знаете по-голландски! Разве вот это не к вам относится?! – воскликнул Сондерс, вытащив из глубины своего кармана бумагу, которую поднес к глазам Робера.

Последний взял протянутый ему лист, на котором воспроизводилась программа путешествия и внизу первой страницы упоминалось по-прежнему о переводчике, но в следующей видоизмененной форме:

«Профессор французского университета, говорящий на всех языках, согласился быть к услугам господ пассажиров в качестве чичероне-переводчика».

Прочитав это, Робер вскинул глаза на Сондерса, опустил их на бумагу, потом опять поднял и обвел ими вокруг, словно ожидал найти на палубе объяснение факта, ускользавшего от его понимания. Тогда он заметил Томпсона, склонившегося над машинным люком, и, по-видимому, поглощенного созерцанием шатунов и поршней.

Бросив Сондерса и Пипербома, Робер подбежал к нему и, пожалуй несколько резко, протянул ему злополучную программу.

Но Томпсон ожидал этого удара, ибо всегда был готов ко всему.

Рука его дружески скользнула под руку Робера, и с нежным усилием он увел недовольного переводчика. Можно было подумать, что это два приятеля, мирно толкующие о погоде.

Однако Робер был не из тех, кого можно поддеть на эту удочку.

– Я просил бы вас, милостивый государь, объяснить мне заявление, значащееся в вашей программе! – резко крикнул он. – Говорил ли я вам когда-либо, что владею всеми языками?

Томпсон приятно улыбался.

– Те-те-те! – тихо воскликнул он. – Это, сударь, дела!..

– Но они не могут извинить лжи, – сухо ответил Робер.

Томпсон пренебрежительно пожал плечами. Он и не думал о лжи, когда дело шло о рекламе!

– Послушайте! Полноте, сударь, на что жалуетесь вы? В сущности, смею сказать, это заявление верно. Разве вы не француз? Не профессор или учитель вы? Не учились ли во французском университете, не там ли вы получили диплом?

Томпсон упивался силой своих доводов. Он как будто сам заслушивался, оценивал себя.

Робер не был расположен начать совершенно бесполезный спор.

– Да, да, вы правы, – удовольствовался он ироническим ответом. – И я знаю также все языки. Так и быть!

– Ну что ж тут такого? Все языки. Разумеется, все «полезные» языки. Слово «полезные» действительно пропущено. Тоже, можно сказать, велика важность!

Робер знаком указал на Пипербома, издали наблюдавшего эту сцену вместе с Сондерсом. Аргумент этот остался без ответа.

Томпсон, вероятно, не счел его важным, так как ограничился тем, что щелкнул пальцами с небрежным видом. Потом, сложив губы, он беззаботно издал «пф!» и, наконец, развязно попрыгивая на каблуках, оставил на этом своего собеседника.

Робер, может быть, повел бы объяснение дальше, но случай совершенно переменил течение его мыслей. Один пассажир вышел в эту минуту из коридора и направился к нему.

Блондин, со стройной талией, со скромным и рачительным изяществом, этот господин носил отпечаток чего-то «не английского», в чем Робер не мог ошибиться. Поэтому с удовольствием, но без удивления услышал он обращение к нему на родном языке.

– Господин профессор, – сказал незнакомец со своего рода общительным добродушием, – мне указали на вас как на здешнего переводчика.

– Да, сударь.

– И так как мне, наверное, понадобится ваша помощь, когда мы будем в испанских владениях, то я и пришел в качестве соотечественника, чтобы стать под ваше специальное покровительство. Позвольте же представиться: Рожер де Сорг, поручик четвертого стрелкового батальона, в отпуске для поправления здоровья.

– Переводчик Робер Морган, всецело в вашем распоряжении, поручик.

Оба француза распрощались. Соотечественник направился на носовую часть судна, Робер же вернулся к месту, где оставил Сондерса и громадного голландца. Но Сондерс исчез, а вместе с ним и благодушный Пипербом.

Курьезный англичанин, избавившись от своего докучливого компаньона, шатался вокруг капитана Пипа, замашки которого интриговали его.

Капитан Пип, у которого, надо признать, не было недостатка в самых своеобразных уловках, имел особенно странную привычку. Если какое-нибудь чувство волновало его, горестное или радостное, и вызывало в нем то чудовищное состояние, когда люди нуждаются в близком человеке, капитан, так сказать, герметически закупоривался. Ни одно слово не срывалось с уст его. Только после известного промежутка времени, после того как в нем совершалась какая-то таинственная работа, он испытывал потребность в «родственной душе», в лоно которой мог бы излиться. Прибавим, что тогда он без труда находил эту «родственную душу», бывшую в теле на четырех лапках и всегда находившуюся в нескольких шагах от своего хозяина.

Из породы грифонов, но с сильной помесью, этот верный друг живо отзывался на кличку Артемон. Испытывал ли капитан неприятность или удовольствие, он подзывал к себе Артемона и доверял ему свои соображения.

В это утро капитан Пип, несомненно, чувствовал потребность в каком-то признании. Действительно, только Бишоп удалился, как он вдруг остановился у подножия фок-мачты и коротко кликнул:

– Артемон!

Прекрасно выдрессированный шпиц грязно-желтой масти немедленно предстал перед ним. Потом, степенно присев, он поднял на своего хозяина умные глаза, проявляя признаки самого живого внимания.

Но капитан Пип не сразу ударился в откровенность. Готовившееся сообщение еще не созрело. С минуту он оставался неподвижен, безмолвен, с нахмуренными бровями, держа Артемона в томительном неведении.

Во всяком случае, заботу, а не радость желало излить его сердце. Родственная душа не могла в том ошибиться, судя по ощетинившимся усам своего друга, по сверкающим глазам, зрачки которых расширялись от гнева.

Капитан, не переставая жестоко мять кончик носа, долго переводил взгляд от кронбалков к гакаборту. После того, с силой сплюнув в море, он топнул ногой и, убедившись, что Артемон перед ним, заявил сердитым голосом:

– Словом, все это – дешевка, сударь!

– Артемон опустил голову с печальным видом.

– А если нас застукает непогода?.. Что тогда, господин хороший?..

Капитан сделал паузу, прежде чем закончить, и принялся терзать свой ни в чем не повинный нос.

– Вот будет история! – произнес он напыщенно.

Так как признания хозяина никогда не бывали очень длинны, Артемон, вероятно, думал, что отделался, и счел, что может позволить себе какое-нибудь движение. Но голос капитана приковал его к месту.!!!

Он начал издеваться, перечисляя заявления проспекта:

– «Прекрасный пароход». Ах, ах, ах!.. «В две тысячи пятьсот тонн». Этот-то в две тысячи пятьсот тонн?

Какой-то сиплый голос раздался в двух шагах от него:

– Маленьких, командир!

Капитан не обратил внимания на этот возглас.

И «в три тысячи лошадиных сил», – продолжал он. – Хватает же смелости у человека! Три тысячи лошадиных сил!..

– Пони, командир, в три тысячи маленьких пони, – произнес тот же голос.

На этот раз капитан, закончив свой монолог, бросил сердитый взгляд на осмелившегося прервать его и удалился, а его пассивный доверенный, вернувшись к роли собаки, засеменил следом за ним.

Сондерс – ибо это он был дерзким комментатором, – смотря, как капитан Пип уходит, впал в веселое настроение, которое хотя и не выражалось обыкновенным образом, тем не менее должно было быть очень сильным, судя по вздрагиваниям, от которых скрипели его суставы.

После утреннего завтрака спардек стал заполняться пассажирами; одни прогуливались, другие сидели группами и беседовали.

Одна из этих групп вскоре привлекла особенное внимание Робера. Составляли ее три лица, в том числе две дамы, находившиеся поодаль от него, в передней части спардека. В одной из них, собиравшейся читать последний номер «Times», он узнал вчерашнюю соседку по каюте.

Замужняя или вдова, ей на вид было двадцать два-двадцать три года. Кроме того, он не ошибся, приняв ее за хорошенькую: солнце так же лестно выставляло ее, как и свет лампы.

Спутницей ее была девушка девятнадцати – двадцати лет, судя по явному сходству – сестра.

Что касается господина рядом, то он не внушал симпатии с первого взгляда. Маленький, сухопарый, с крючковатым носом, с ниспадающими усами, с неуловимым взглядом бегающих глаз – все в нем не нравилось Роберу.

«Впрочем, какое мне дело до него!» – сказал он себе.

Однако он не мог сразу оторвать от него взгляда. Невольная ассоциация заставила Робера при виде этой антипатичной личности вспомнить о нетерпеливом курильщике, который накануне принудил его к отступлению.

«Вероятно, ревнивый муж», – подумал Робер, пожимая плечами.

В этот момент ветер, с утра все свежевший, подул внезапным и коротким порывом. Газета, которую читала молодая женщина, вырвалась у нее из рук и полетела. Робер бросился за ней и, успев схватить ее как раз когда она чуть было не исчезла навсегда, поспешил передать ее прелестной соседке, поблагодарившей его милой улыбкой.

Оказав эту маленькую услугу, он скромно хотел удалиться, когда Томпсон вмешался, или, вернее, подлетел к ним.

– Браво, господин профессор, браво! – воскликнул он. – Миссис Линдсей, мисс Кларк, мистер Линдсей, позвольте представить вам господина Робера Моргана, профессора французского университета, который был так добр, что согласился взять на себя неблагодарную роль переводчика… Это вам лишний раз докажет, – если бы только доказательство могло принести пользу! – что агентство наше ни перед чем не останавливается, чтобы доставить удовольствие своим пассажирам!

Томпсон был превосходен, произнося эту тираду, превосходен по своей смелости и убежденности. Что касается Робера, он чувствовал себя, наоборот, очень неловко. Благодаря своему молчанию он становился причастным к этой лжи. Но с другой стороны, стоит ли из-за нее затевать ссору? В сущности, Томпсон оказывал ему услугу помимо своей воли. Профессору, конечно, будут оказывать больше внимания, чем простому чичероне-переводчику.

Отложив выяснение этого вопроса, он простился, корректно поклонившись.

– Он очень приличный, этот господин, – сказала Томпсону миссис Линдсей, провожая Робера глазами.

Томпсон ответил выразительной мимикой. Он восторженно кивнул, раздул щеки, выпятил губы, чтобы дать понять, какое важное лицо – переводчик.

– Я тем более признательна ему, – продолжала миссис Линдсей, – за газету, что в ней имеется заметка об одном из наших товарищей по путешествию и, стало быть, отчасти обо всех нас. Судите сами, – прибавила она, читая вслух:

– «Сегодня, одиннадцатого мая, состоится отплытие „Симью“ – парохода, зафрахтованного агентством „Томпсон и K°“ для организованной им поездки. Нам сообщают, что в числе пассажиров находится господин Э.Т., член клуба самоубийц. Вскоре, значит, нам придется отметить какое-нибудь оригинальное происшествие».

– Гм! – воскликнул Томпсон. – Виноват, любезная миссис Линдсей, вы позволите мне?..

И, взяв из ее рук газету, он еще раз внимательно прочел это место.

– Это уж слишком! – вскрикнул он наконец. – «Что надо здесь этому оригиналу? Но, прежде всего, кто бы это мог быть?

Томпсон быстро пробежал список пассажиров.

– Единственный, – заключил он, – отвечающий инициалам Э. Т. – Эдуард Тигг, который… А вон он как раз… Видите, облокотился на ванты фок-мачты, один, устремив глаза в море? Это не кто иной, как он. Он, конечно… Я не заметил его… Однако же вид у него зловещий!..

Говоря это, Томпсон указывал на господина лет сорока, брюнета с вьющимися волосами, с заостренной бородкой, вообще очень приличного с виду.

– А что, – спросила мисс Кларк, – представляет собой этот клуб самоубийц?

– Прелестная мисс Кларк как американка действительно не может знать этого. Клуб самоубийц – учреждение вполне английское, осмелюсь доложить, – отвечал Томпсон с очевидной гордостью. – Состоит он исключительно из людей, которым приелась жизнь. Выпало ли им исключительное горе или дошли они до того благодаря простой тоске – все члены близки к самоубийству. Разговоры их всегда вертятся около этого предмета, и время их уходит на придумывание оригинальных способов покончить с собой. Нет сомнения, что господин Тигг рассчитывает на какой-нибудь несчастный случай в продолжение путешествия» чтобы умереть трогательной смертью.

– Бедный малый! – произнесли разом обе сестры, взоры которых перенеслись на отчаявшегося человека.

– Ах, положим, – воскликнул Томпсон, по-видимому гораздо меньше тронутый, – мы не позволим этого! Самоубийство здесь – вот было бы весело, с позволения сказать! Позвольте покинуть вас, миссис Линдсей. Хочу разгласить эту новость, чтобы смотрели в оба за этим интересным пассажиром.

– Какой любезный господин этот Томпсон! – сказала, смеясь, мисс Кларк, когда общительный администратор удалился. – Он не может произнести вашего имени без того, чтобы не пристегнуть к нему какого-нибудь лестного эпитета: прелестная мисс Долли Кларк, любезная миссис Алиса Линдсей… Комплименты не иссякают.

Тем временем туристы один за другим заполнили спардек.

Желая по возможности осведомиться насчет спутников, которых послал ему случай, Робер сел в кресло и развлекался этим зрелищем, продолжая просматривать список пассажиров.

В списке этом значился сначала штаб-экипаж и персонал «Симью». Тут Робер мог увидеть, что он значится на хорошем месте.

Всякому почет по заслугам: шествие открывал Томпсон, наделенный пышным титулом «главного администратора». За ним следовал капитан Пип, потом Бишоп, первый механик. Непосредственно за Бишопом отмечалось присутствие профессора Робера Моргана. Главный администратор положительно старался для своего чичероне.

За этим высшим пароходным начальством следовало второстепенное, затем мелкая сошка – матросы и слуги. Робер прочел имена второго офицера Флайшипа, лейтенанта Ская и пятнадцати юнг и матросов, второго механика и шести кочегаров, шести лакеев и четырех горничных, наконец, двух метрдотелей, двух негров самого черного цвета; один из них очень толстый, другой – очень худой, уже получили от какого-то шутника прозвища – мистер Ростбиф и мистер Сандвич.

Но Робер, интересуясь только пассажирами, число которых, по официальному подсчету, доходило до 63, прервал чтение скучного списка. Он развлекался отгадыванием фамилий тех лиц, что проходили перед ним.

Трудное занятие, вдобавок обещавшее много ошибок, если бы Томпсон, обменявшись ролями, не обратился любезно в чичероне для своего переводчика и не явился ему на помощь.

– Вижу, что вас занимает, – сказал он, садясь около него. – Хотите, я помогу вам? Вам не мешает иметь кое-какие сведения о наиболее важных гостях «Симью». Излишне говорить вам о семье Линдсей. Я представил вас ей сегодня утром. Вы уже знаете миссис Алису Линдсей, очень богатую американку, мисс Долли Кларк, ее сестру, и мистера Джека Линдсея, ее деверя.

– Ее деверь, говорите вы? – прервал Робер. – Миссис Линдсей, значит, не замужем?

– Вдова, – отвечал Томпсон.

Почему Робер остался доволен этим ответом, ему трудно было сказать.

– Перейдем, стало быть, дальше и, если хотите, начнем с этой старой дамы, что шагах в десяти от нас. Это леди Хейлбутз, никогда не путешествующая без дюжины кошек и собак. За ней слуга, навытяжку, в ливрее, несущий под мышкой наиболее лелеемую шавку. Немного дальше – молодая чета, которую я мало знаю. Но не надо быть особенно наблюдательным, чтобы догадаться: это новобрачные, совершающие свадебное путешествие. А тот толстый господин, невозмутимо толкающий всех, зовется Дясонсоном. Ужасный пьяница! Перейдем теперь к корме. Видите вы вон то длинное тело, закутанное в складки широкого сюртука, – преподобный Кулей, почтенный священник.

– А тот, такой чванный, прогуливающийся со своей женой и дочерью?

– О! – многозначительно произнес Томпсон. – Это благороднейший сэр Джордж Хамильтон, леди Эванджелина Хамильтон и мисс Маргарет. Как они сознают свое высокое положение! Как они прохаживаются – безмолвно, важно, одиноко! Кто здесь, кроме, пожалуй, лэди Хейлбутз, достоин того, чтобы быть допущенным в их родовитое общество?

Робер с интересом посмотрел на своего собеседника. Потешен, право, этот человек-флюгер. Льстец в случае надобности, он оказывается зубастым, когда это можно позволить себе безопасно.

Пустив стрелу, Томпсон встал. Он не любил долго останавливаться на одном и том же предмете.

– Не вижу больше ничего важного, чтобы указать вам, господин профессор, – сказал он. – С другими вы познакомитесь при встречах. Теперь вернусь к своим делам.

– А тот толстый господин, – любопытствовал, однако, Робер, – тот, что как будто ищет чего-то, в сопровождении трех дам и мальчика?

– Этот… – начал Томпсон. – Впрочем, предоставляю вам удовольствие познакомиться с ним, потому что, если не ошибаюсь, он вас-то именно и ищет.

Человек, о котором шла речь, в самом деле быстро и прямо направлялся к Роберу. Пока Томпсон ретировался, пассажир подошел к переводчику.

– Черт возьми, сударь, – вскрикнул он, утирая себе лоб, – с трудом отыскал вас! «Господин Морган?..» – спрашиваю у всех. «Господин Морган… Не знаю», – вот что мне, поверите ли, неизменно все отвечали.

Робер несколько удивился этому своеобразному вступлению. Тем не менее сердиться не было основания; намерения обидеть его, конечно, не существовало. В то время как мужчина говорил, три женщины отвешивали поклоны, а мальчик таращил глаза, в которых читалось явное удивление.

– Могу ли я знать, милостивый государь, с кем имею дело? – холодно спросил Робер.

Это была вполне естественная холодность. Ничего особенно соблазнительного не представляло знакомство с этим толстым, простоватым человеком, от которого разило глупостью и самодовольством, а также с семьей его, состоявшей, не считая мальчика, из жены, особы более чем зрелого возраста, и двух дочерей, сухих и некрасивых, должно быть лет под тридцать.

– Конечно, конечно, сударь! – отвечал дородный господин.

Однако, прежде чем дать требуемое сведение, он принялся искать складные стулья для себя и членов своей семьи. Вскоре вся семья удобно устроилась.

– Садитесь же, – сказал незнакомец Роберу ласковым голосом.

Робер последовал этому приглашению.

– Сидя-то лучше, не так ли?! – воскликнул толстяк смеясь. – А! Вы, значит, спрашивали, кто я такой. Мистер Блокхед – хорошо известный в своем квартале, и с почетной стороны, сударь! Всякий скажет вам это. Бакалейная торговля Блокхеда, Трафальгар-стрит. Сам же – душа нараспашку.

Робер улыбнулся в знак согласия.

– Теперь вы, может, спросите меня, как это я, Блокхед, почтенный бакалейщик, нахожусь в эту минуту на пароходе? Я отвечу вам, что до вчерашнего дня я никогда не видел моря… Это уж слишком. А? Что поделаешь, любезный, в коммерции надо много работать, если не хочешь кончить работным домом. Вы скажете, воскресенье. А что ж воскресенье!. Короче, за тридцать лет и ноги нашей не было за городом… Так что, наконец, когда достаток явился, мы и удалились от дел.

– И захотели наверстать потерянное время? – спросил Робер, делая вид, что живо интересуется.

– Не угадали. Сначала мы отдохнули. Потом начали сильно скучать. Ругать приказчиков, служить покупателям – не хватало нам этого! Я частенько говаривал жене: «Миссис Блокхед, надо бы нам совершить маленькое путешествие». Но она и слышать не хотела, потому – расход, понимаете. Пока, наконец, дней десять тому назад не заметил я афиши агентства Томпсона. Это как раз было в тридцать первую годовщину нашей свадьбы с Джорджиной – так, сударь, зовется миссис Блокхед, это ее уменьшительное имя… Тогда я, ничего не говоря, взял билеты. Но кто был доволен – это мои дочери, которых представляю вам… Кланяйся, Бесси! Кланяйся, Мэри!.. Миссис Блокхед, правда, немного ворчала. Но когда узнала, что я заплатил только полбилета за Эбеля… Эбель – сынишка мой, сударь… Поклонись же, Эбель. Вежливость всегда отличает джентльмена… Да, полместа… Эбелю только второго июня исполнится десять лет. Ведь вот какой счастливый случай! А?

– И вы довольны вашим решением? – спросил Робер, чтобы что-нибудь сказать.

– Доволен?! – вскричал Блокхед. – Скажите – очарован. Море! Пароход! Каюты! И слуг сколько душе угодно! Удивительно все это! Говорю что думаю, сударь. Блокхед – человек откровенный, душа нараспашку!

Робер повторил свой жест, выражавший согласие.

– Но это не все, – продолжал неистощимый болтун. – Когда я узнал, что буду путешествовать с французским профессором, так у меня сердце и забилось. Я никогда и не видывал французского профессора.

Робер, превращенный в феномен, скорчил гримасу.

– Потом я подумал одним ударом двух зайцев убить. Что бы вам мешало, в самом деле, дать моему сыну несколько уроков французского языка? Он уже начал было…

– А! Ваш сын уже…

– Да. Он знает только одну фразу, но зато знает ее хорошо. Эбель, скажи-ка фразу господину.

Эбель тотчас же встал и тоном школьника, отвечающего урок, но, очевидно, не понимая смысла, произнес на довольно чистом французском языке следующую неожиданную фразу:

– «Ну и потешные же эти почтенные бакалейщики, нечего сказать!»

Робер разразился смехом, к великому смущению Блокхеда и его семьи.

– Ничего тут нет смешного, – заметил тот с жеманным видом. – Эбель не мог скверно произнести. Французский художник научил его этой фразе.

Оборвав этот потешный инцидент, Робер извинился, что не может принять сделанное ему предложение, так как его обязанности не оставляют ему свободного времени, и собирался во что бы то ни стало избавиться от назойливого господина, как вдруг случай пришел ему на выручку.

Уже несколько минут, как Пипербом из Роттердама ходил взад и вперед по спардеку, неутомимо продолжая охотиться за переводчиком. Он подходил к пассажирам и расспрашивал одного за другим, не получая, однако, друтого ответа, кроме знака беспомощного незнания. После каждой неудачной попытки лицо Пипербома вытягивалось, становилось еще более грустным.

Несколько слов, произнесенных беднягой, дошли до слуха Блокхеда и заставили его навострить уши.

– Кто этот господин, – спросил он у Робера, – и на каком это странном языке он говорит?

– Это голландец, – ответил Робер, – положение его не очень-то приятное.

При слове «голландец» Блокхед встал.

– Эбель, иди за мной! – приказал он.

И он быстро удалился, сопровождаемый всей своей семьей.

Когда Пипербом заметил эту семью, приближавшуюся к нему, он устремился навстречу ей. Уж не жданный ли, мол, переводчик тот господин.

– Mynheer, kunt u my den tollt van het ship wyzen? – обратился он к Блокхеду, вежливо подойдя к нему.

– Милостивый государь, – торжественно отвечал Блокхед, – я никогда и в глаза не видел голландца. Я счастлив и горжусь тем, что сын мой может видеть представителя народа, знаменитого своим сыром.

Пипербом лишь вытаращил глаза. И он, в свой черед, ничего не понял. Но продолжал:

– Ik versta u miet, mynheer. Ik vraag u of gymy den tolk van het ship wilt…

– wizen, – закончил Блокхед с примирительным видом.

Услышав последнее слово, Пипербом просиял. Наконец-то! Но Блокхед продолжал:

– Это, вероятно, по-голландски. Я чрезвычайно доволен, что слышу этот язык. Вот какие случаи предоставляют нам большие путешествия, – прибавил он, обращаясь к своей семье, ловившей каждое его слово.

Пипербом омрачился. Очевидно, и этот не больше других понимал его.

Но вдруг у него вырвалось ворчание. Он заметил Томпсона внизу, на палубе. Его он знал. Он видел его, когда имел глупость взять билет… Теперь он найдет что ищет или…

Томпсон, который мог скрыться от него, как он это сделал утром, стойко ждал врага. Объяснение, в конце концов, было необходимо. Лучше теперь, чем позже.

Пипербом подошел к нему в крайне вежливо произнес неизбежную свою фразу: «Mynheer kunt u my den tollt van het ship wizon?» Томсон знаком показал ему, что не понимает.

Пипербом, упорствуя, заговорил, повысив тон. Томпсон хладнокровно проделал прежний жест.

В третий раз повторил голландец свой вопрос, но уже так громко, что все пассажиры обернулись в его сторону. Даже мистер Флайпгип на капитанском мостике, казалось, заинтересовался столкновением. Только Томпсон не волновался. Спокойный и гордый, он с самым мирным видом опять Повторял тот же знак неведения.

Тогда перед этой невозмутимостью, перед бесплодностью всех своих усилий Пипербом потерял всякую меру. Голос его возвысился до крика. Он задыхался в нечленораздельном клохтанье, подчеркиваемом жестами негодования. Наконец, в виде последнего довода он бросил к ногам Томпсона пресловутую программу, гневно смятую в руке, – программу, которую ему, вероятно, перевел приятель и полагаясь на которую он сел на пароход.

В этом случае Томпсон, как и всегда, оказался тем, кем должен был быть. Движением, не лишенным достоинства, он подобрал смятую программу, разгладил, сложил и сунул в карман. Только по окончании этой операции он соизволил поднять глаза на лицо Пипербома, в котором читалась страшная ярость.

Томпсон не струсил.

– Милостивый государь, – сказал он сухим тоном, – хотя вы и говорите на непонятном жаргоне, я вполне понимаю вашу мысль. Вы сердитесь на эту программу. Вы почему-то недовольны. Но разве это дает основание приходить в такое состояние? Фу! Не джентльменские это манеры, сударь!

Пипербом ничего не возражал против этого замечания. Весь обратившись в слух, он истощался в сверхчеловеческих усилиях понять хоть что-нибудь. Но томительный взгляд достаточно говорил, что он потерял надежду уловить смысл.

Томпсон торжествовал над поверженным противником и смело сделал два шага вперед, в то время как Пипербом попятился на два шага назад.

– И в чем упрекаете вы ее, эту программу? – продолжал он более резким голосом. – Недовольны вашей каютой? Жалуетесь на стол? Кто-нибудь не угодил вам? Говорите же! Говорите!.. Нет, ничего такого? Тогда зачем гнев? Только оттого, что вы не находите переводчика!

Томпсон произнес последние слова с нескрываемым презрением. Он был превосходен, распространяясь в сильных выражениях, пылких жестах, все оттесняя своего противника, заметно укрощенного. Выпучив глаза, опустив руки, несчастный слушал, ошеломленный, растерянный.

Пассажиры, образовав круг около обеих воинствующих сторон, интересовались этой шумной сценой. Улыбки играли на их лицах.

– Но разве моя в том вина? – воскликнул Томпсон, призывая небо в свидетели. – Что? Как? Вы говорите: программа объявляет переводчика, говорящего на всех языках?.. Да, это значится в ней полностью! И что ж, кто-нибудь жалуется?

И Томпсон обвел вокруг себя торжествующим взглядом.

– Нет! Только вы один. Да, сударь, на всех языках, но не на голландском, конечно! Это диалект, жаргон – самое большее. Если голландец хочет, чтобы его понимали, то он, знайте это, должен сидеть дома!..

Взрыв страшного хохота пронесся между пассажирами, захватил офицеров, распространился среди экипажа, спустился до дна трюма. В течение двух минут весь пароход сотрясало от смеха, не очень доброго, но неудержимого.

Что касается Томпсона, то, оставив своего врага окончательно поверженным, он поднялся на спардек и стал расхаживать среди пассажиров, утирая себе лоб, с важным и победоносным видом.

Общий смех еще не улегся, когда звонок позвал пассажиров к полуденному завтраку.

Томпсон тотчас вспомнил о Тигге, про которого его заставил забыть случай с Пипербомом. Если желательно было, чтобы он отказался от своих мыслей о самоубийстве, то, следовательно, нужно сделать так, чтобы он был доволен, а пока хорошо поместить его за столом.

Но то, что Томпсон увидел, успокоило его. История Тигга уже принесла свои плоды. Добрые души интересовались несчастным. Сопровождаемый двумя сестрами Блокхед, он направлялся в столовую. Между ними сел он за стол. И чуть ли не борьба завязывалась из-за того, кому сунуть подушку ему под ноги, отрезать хлеба, передать самые лакомые кусочки. Они проявляли истинно евангельское рвение и ничего не упускали, чтобы внушить ему вкус к жизни и… к браку.

Томпсон сел в середине стола, капитан Пип – напротив него. По сторонам их – леди Хейлбутз, леди Хамильтон и еще две важные дамы.

Другие пассажиры разместились по личному усмотрению, как пришлось или сообразно со своими симпатиями. Робер, скромно отодвинутый к концу стола, случайно очутился между Рожером де Сортом и Сондерсом, недалеко от семьи Линдсей. Он не жаловался на эту случайность.

Завтрак начался в молчании. Но только первый аппетит был удовлетворен, как разговоры, сначала частные, потом общие, не замедлили завязаться.

К десерту Томпсон счел уместным произнести прочувствованную речь.

– Обращаюсь ко всем присутствующим! – воскликнул он в опьянении своим торжеством. – Не прекрасно ли так путешествовать? Кто из нас не променял бы столовую на суше на эту плавучую столовую?

Вступление встретило всеобщее одобрение. Томпсон продолжал:

– И сравните наше положение с положением одинокого путешественника. Предоставленный исключительно своим собственным ресурсам, принужденный к вечному монологу, он переезжает с места на место в самых плачевных условиях. Мы же, напротив, пользуемся роскошной обстановкой, каждый из нас находит любезное и избранное общество. Чему, скажите, обязаны мы всем этим, чему обязаны мы возможностью совершать за незначительную плату несравненное путешествие, если не дивному открытию экономических поездок, которые, будучи новой формой кооперации, этой надежды будущего, делают общедоступными эти драгоценные преимущества?

Утомленный такой длинной речью, Томпсон перевел дыхание. Он собирался перейти к новым рассуждениям на ту же тему, как вдруг маленький инцидент все испортил.

Уже несколько минут, как молодой Эбель Блокхед заметно бледнел. Если на открытом воздухе он еще не испытал приступов морской болезни, этого обычного действия волн, которые к тому же с каждой минутой увеличивались, то оно не замедлило сказаться, лишь только он оставил палубу. Из розового он сначала превратился в белого, а из белого уже делался зеленым, когда крутой вал ускорил развязку. В тот момент, когда пароход погружался, мальчик склонился лицом в тарелку.

– Крепкая доза рвотного корня не подействовала бы лучше, – флегматично заявил Сондерс среди общего молчания.

Этот случай охладил сидевших за столом. Многие пассажиры благоразумно отвернулись. Для семьи же Блокхед это послужило сигналом к отступлению. Вмиг лица ее членов прошли через все цвета радуги, девушки встали и убежали с крайней поспешностью, оставив Тигга на произвол судьбы. Мать, унося на руках несчастное чадо свое, устремилась по их следам, а за ней – мистер Блокхед, держась за свой возмутившийся желудок.

Когда слуги привели все в порядок, Томпсон пытался продолжать свою восторженную речь, но было не до того. Каждую минуту кто-нибудь из присутствующих поднимался с натянутым лицом и исчезал, отправляясь искать на открытом воздухе сомнительного спасения от жестокой и смешной болезни, начинавшей умножать число своих жертв. Вскоре стол очистился на две трети, только самые крепкие оставались на своих местах.

Между последними находились и Хамильтоны. Смела ли морская болезнь пристать к таким важным особам? Ничто не могло нарушить их степенности. Они ели с видом, полным достоинства, абсолютно не интересуясь существами, копошившимися вокруг них.

Вскоре и леди Хейлбутз должна была предпринять отступление. Слуга следовал за ней, неся излюбленную собачку, тоже обнаруживавшую недвусмысленные признаки болезни.

Среди переживших поражение находился также Элиас Джонсон. Подобно Хамильтонам, он не занимался остальными. Но к его индифферентности не примешивалось презрение. Он ел и особенно пил. Стаканы перед ним наполнялись и опорожнялись точно чудом, к великому соблазну его соседа, священника Кулея. Джонсона это нисколько не беспокоило, и он без всякого стеснения удовлетворял свою страсть.

Джонсон пил, Пипербом из Роттердама ел. Если один с удивительной ловкостью подносил стакан к губам, то другой с замечательным умением работал вилкой. На каждый стакан, выпитый Джонсоном, Пипербом отвечал огромным куском проглоченной пищи. Совершенно отделавшись от недавнего гнева, он обнаруживал спокойный и невозмутимый нрав. Очевидно, он примирился с судьбой и, отбросив всякую заботу, просто питался.

Пассажиров осталось всего двенадцать. Робер, семья Линдсей, Рожер и Сондерс одни занимали обширный стол, за которым продолжали председательствовать Томпсон и капитан Пип.

Немногочисленность публики, однако, не мешала Томпсону продолжать свою речь, так злополучно прерванную.

Но судьба была против него. Только он хотел открыть рот, как среди общего молчания раздался скрипучий голос.

– Официант! – позвал Сондерс, пренебрежительно оттолкнув свою тарелку. – Нельзя ли получить яичницу? Неудивительно, что среди нас столько больных. Желудок морского волка и тот не выдержал бы такой пищи.

Суждение, правду сказать, было немного суровое. Пища, хотя и посредственная, в общем, была сносной. Но что мешало высказаться так человеку всегда недовольному? Характер Сондерса положительно отражался на его лице. Как и позволяла предполагать внешность, в нем должен был таиться неисправимый брюзга. Нечего сказать, приятный характер! Разве что – хотя какая вероятность? – у него имелась скрытая причина сердиться на Томпсона и что он умышленно искал случая быть дерзким и сеять раздор между главным администратором и его подчиненными.

Сдавленный смех пробежал между поредевшими собеседниками. Один Томпсон не смеялся. И если он, в свой черед, позеленел, то морская болезнь, наверное, была тут ни при чем.

Глава пятая

В открытом море

Мало-помалу жизнь на пароходе приняла нормальное течение. В восемь часов звонили к чаю, потом в полдень звонок звал пассажиров к завтраку и в семь часов – к обеду. Томпсон, как видно, усвоил французские привычки. Под предлогом, что во время намеченных экскурсий английский обычай есть много раз в день будет невозможен, он упразднил его на «Симью». Не пощадил он и five o'clock,[13] столь дорогой английским желудкам. Охотно хвастал он полезностью этой гастрономической революции и хотел приучить своих товарищей по путешествию к роду жизни, который им придется усвоить, когда они будут объезжать острова.

Предосторожность действительно гуманная и в то же время экономная.

Жизнь на пароходе была монотонная, но не скучная. Перед глазами вечно меняющееся море. Иногда встречаются суда, показывается земля, пересекая геометрически правильный горизонт.

В этом отношении гостям «Симью», правда, не особенно везло. Только в первый день через туманную дымку виднелся на южной стороне небосклона берег Шербура. Позже ни одной полоски земли не выступало на обширном жидком диске, подвижным центром которого являлся пароход.

Пассажиры, по-видимому, приноравливались к этому существованию. Они развлекались, беседуя, прогуливаясь, не покидая спардека, служившего одновременно салоном и общественной площадью.

Понятно, речь идет здесь о здоровых пассажирах, число которых, к несчастью, не увеличилось с тех пор, как аудитория Томпсона подверглась такому жестокому опустошению.

Пароходу, однако, еще не пришлось бороться ни с какой действительной трудностью. Погода все время заслуживала эпитета «хорошая» в устах моряка. Но скромный обыватель имел все-таки право быть недовольным, а обыватели, попавшие на «Симью», не пропускали этого случая и не стеснялись проклинать ветер, слишком свежий и делавший море если не злым, то буйным и вздорным.

Этого буйства, надо признаться, пароход не принимал всерьез. Налетала ли волна спереди или сзади, он вел себя всегда как хорошее и порядочное судно. Неоднократно капитан Пип замечал это, и «родственная душа» в установленной позе принимала выражение его удовольствия, как раньше выражение его огорчения.

Тем не менее мореходные качества «Симью» не мешали людям быть больными, и главный администратор благодетельствовал своими талантами сильно поредевшую публику.

Между бесстрашными всегда фигурировал Сондерс. Он переходил от одного к другому, хорошо встречаемый всеми своими товарищами по столу, которых забавлял его жестокий задор. Каждый раз, как он и Томпсон сталкивались, они обменивались взглядами, подобными сабельным ударам. Главный администратор не забыл обидного замечания, сделанного в первый день, и затаил горькую злобу. Сондерс, впрочем, ничего не делал, чтобы загладить свою выходку. Напротив, он пользовался всяким случаем, чтобы учинить неприятность. Не подавался ли вовремя завтрак или обед, он появлялся с программой в руках и изводил Томпсона раздражающими требованиями. Несчастный администратор доведен был до того, что решил искать способа избавиться от этого ненавистного пассажира в ближайшем порту.

Особенно Сондерс сошелся с семьей Хамильтон. Чтобы победить их пассивную надменность, талисманом послужило ему сходство во вкусах. Хамильтон оказался столь же неприятным, как и Сондерс, ибо принадлежал к тем, которые рождаются привередливыми и такими же умирают, которые всегда находят к чему придраться и довольны лишь тогда, когда имеют мотив, чтобы жаловаться. Во всех своих требованиях Сондерс встречал в нем сторонника. Хамильтон был его постоянным подголоском. По всякому поводу и без оного на Томпсона набрасывались эти вечно недовольные пассажиры, ставшие его кошмаром.

Трио Хамильтон, обратившееся в квартет после присоединения Сондерса, вскоре выросло в квинтет. Тигг стал также привилегированным счастливчиком, получившим свободный доступ к высокомерному баронету. Отец, мать и дочь Хамильтон ради него отступились от своей чопорности. Надо полагать, что они не действовали необдуманно, а навели справки, и что существование их дочери, мисс Маргарет, допускало немало гипотез!..

Как бы там ни было, Тигг, охраняемый подобным образом, не подвергался никакой опасности. Бесси и Мэри Блокхед были замещены. Ах, если бы они тут были! Но девицы Блокхед не показывались, равно как их отец, мать и брат. Эта интересная семейка продолжала терпеть все муки морской болезни.

Два здоровых пассажира составляли контраст с Сондерсом и Хамильтоном. Они ничего никогда не требовали и казались совершенно довольными.

Один из этих счастливцев был Пипербом. Благоразумный голландец, отказавшись от преследования неосуществимого, практически катался как сыр в масле. По временам для очистки совести он испытывал еще действие своей знаменитой фразы, которую большинство пассажиров уже знали наизусть. Остальное время он ел, переваривал пищу, курил и спал страшно много. Жизнь его определялась этими четырьмя глаголами. Отличаясь возмутительным здоровьем, он переносил свое громадное тело из одного кресла в другое, всегда вооруженный большущей трубкой, из которой вырывались настоящие облака дыма.

Джонсон приходился под пару этому философу. Два или три раза в день он появлялся на палубе. В продолжение нескольких минут он быстро ходил по ней, фыркая, плюя, ругаясь, катясь как бочка. Потом возвращался в столовую, и вскоре слышно было, как он шумно требовал какой-нибудь коктейль или грог. Если этот господин и не был приятен, то по крайней мере не был никому в тягость.

Среди всех этих людей Робер вел мирное существование. Порой он обменивался несколькими словами с Сондерсом, иногда также с Рожером де Соргом, по-видимому очень расположенным к своему соотечественнику. Последний, если и колебался до сих пор разрушить лживую легенду, выдуманную Томпсоном, то намерен был не особенно пользоваться ею. Он остановился на благоразумной сдержанности и не выдавал себя.

Случай не сводил его больше с семьей Линдсей. Утром и вечером они обменивались поклоном, и больше ничего. Однако, несмотря на незначительность их отношений, Робер помимо собственной воли интересовался этой семьей и испытывал нечто вроде смутной ревности, когда Рожер де Сорг, представленный Томпсоном и поддерживаемый легкостью сближения на пароходе, в несколько дней близко сошелся с пассажирами-американцами.

Почти всегда одинокий и незанятый, Робер с утра до вечера оставался на спардеке, воображая, что найдет там развлечение среди непрестанного движения пассажиров. В действительности некоторые из них особенно интересовали его, и взгляд его невольно направлялся в сторону семьи Линдсей. Но если вдруг замечали это нескромное созерцание, он тотчас же отводил глаза, чтобы через полминуты опять перевести взгляд на гипнотизировавшую его группу. В силу частых дум о них он без ведома последних стал другом обеих сестер. Он угадывал не выраженные ими мысли, понимал не высказанные ими слова. Издали он сроднился с хохотуньей Долли, а особенно с Алисой, под восхитительной внешней оболочкой которой он постепенно узнавал чудную душу.

Но если спутницами Джека Линдсея он занимался инстинктивно, то последний служил для Робера объектом преднамеренного изучения. Первое его впечатление не переменилось, далеко нет. Изо дня в день он склонен был к более строгому суждению. Он удивлялся этому путешествию, предпринятому Алисой и Долли в компании такой личности. Как не видели они того, что видел он?

Робер еще больше удивился бы, если бы знал, при каких условиях предпринята была поездка.

Братьям-близнецам Джеку и Уильяму Линдсеям было двадцать лет, когда отец их умер, оставив им значительное состояние. Но, хотя и одинакового возраста, они были различного характера. В то время как Уильям продолжал занятие отца и увеличил свое наследство до громадных размеров, Джек, наоборот, расточал свое. Меньше чем в четыре года он все промотал.

Доведенный тогда до крайности, он не преминул прибегнуть к предосудительным средствам. Поговаривали обиняками о его нечистых приемах в игре, о нечестных комбинациях в спортивных кружках, о подозрительных биржевых операциях. Если не совершенно обесчещенный, он по меньшей мере был крайне скомпрометирован, и благоразумные семейства избегали его.

Таково было положение, когда Уильям в двадцать шесть лет повстречал, полюбил и взял в жены мисс Алису Кларк, сироту, восемнадцати летнюю девушку, очень богатую.

К несчастью, Уильям был отмечен злым роком. Почти ровно через полгода после женитьбы его принесли домой умирающим. Несчастный случай на охоте, жестокий и глупый, сделал молодую женщину вдовой.

Перед смертью Уильям, однако, успел дать необходимые распоряжения насчет своих дел. Он знал своего брата и осуждал его. В силу последней воли Уильяма состояние перешло к жене, которой он словесно поручил выдавать щедрое содержание Джеку.

Для последнего это был страшный удар. Он бесился, ругал своего брата. Из обиженного судьбой он обратился в человеконенавистника, из злого – в жестокого.

Размышление угомонило его. Вместо того чтобы глупо расшибиться о препятствие, он решил предпринять осаду его. Один способ, который он считал практичным, представлялся ему для изменения его положения к лучшему: воспользоваться неопытностью своей невестки, жениться на ней и таким образом завладеть состоянием, которое, по его убеждению, было отобрано у него.

Согласно этому плану, он немедленно переменил образ жизни, перестал быть вечным предметом скандалов. Однако уже пять лет протекло с тех пор, а Джек еще не смел признаться в своих проектах. Холодность Алисы всегда была непреодолимой преградой. Он счел благоприятным случай, когда невестка, пользуясь американской свободой, решила предпринять с сестрой путешествие в Европу, к которому под влиянием невзначай прочитанной и внушившей внезапный каприз афиши они пожелали добавить еще и экскурсию агентства Томпсона.

Джек смело вызвался сопровождать Алису. Она приняла его предложение не без неприязни, однако сделала над собой усилие. Джек уже давно, казалось, исправился, вел более правильную жизнь. Быть может, настала минута принять его в семью.

Она отказала, если бы знала его проекты, особенно если бы могла убедиться, что он остался тем же или пожалуй, стал хуже, чем раньше, – словом, сделался человеком, который не отступил бы ни перед чем на свете – ни перед подлостью, ни перед низостью, ни даже перед преступлением, – лишь бы завоевать состояние.

Впрочем, со времени отъезда из Нью-Йорка Джек не позволил себе никакого намека на то, что он дерзко называл своей любовью, и в бытность на «Симью» не выходил из благоразумной сдержанности. Молчаливый, он скрывал свою мысль и выжидал. Его настроение стало еще мрачнее, когда Рожер де Сорг был представлен американкам и заручился их расположением благодаря своей приветливости и веселости. Однако он успокоился, видя, что Рожер гораздо больше занимался Долли, чем ее сестрой.

Что касается других пассажиров «Симью», то он о них совсем не думал. Он едва замечал их существование и пренебрежительно игнорировал Робера.

Алиса была менее заносчива. Ее проницательные глаза женщины заметили явный контраст между подчиненным положением переводчика и его внешним видом, с ровной вежливой холодностью, с которой он встречал предупредительность со стороны многих пассажиров и особенно Рожера де Сорга.

– Что думаете вы о вашем соотечественнике? – спросила она однажды последнего, только что сказавшего несколько слов о Робере. – У него малообщительный характер, мне кажется.

– Это гордое существо, желающее оставаться на своем месте, – отвечал Рожер, не стараясь скрыть своей очевидной симпатии к скромному соотечественнику.

– Надо быть много выше своего положения, чтобы держаться с таким твердым достоинством, – просто заметила Алиса.

Однако Робер поневоле вскоре должен был отказаться от этой сдержанности. Приближался момент, когда ему предстояло действительно вступить в исполнение своих обязанностей. Теперешний покой способен был заставить его забыть настоящее положение вещей. Но маленький случай напомнил о нем, и случай этот произошел даже раньше, чем пароход в первый раз пристал к берегу.

С тех пор как путешественники оставили Ла-Манш, они постоянно следовали в направлении немного менее южном, чем следовало бы, чтобы достигнуть главной группы Азорских островов. Капитан Пип действительно держал курс на самые западные острова с целью дать пассажирам осмотреть их. Однако казалось, что они не особенно-то хотели воспользоваться любезностью Томпсона.

Несколько слов, услышанных по этому поводу Рожером, возбудили его любопытство.

– Не можете ли вы мне сказать, господин профессор, – спросил он Робера через четыре дня после отъезда, – какие первые острова на пути «Симью»?

Робер стоял ошарашенный. Он совсем не знал этих подробностей.

– Хорошо, – сказал Рожер, – капитан сообщит нам об этом. Азорские острова, кажется, принадлежат португальцам? – спросил он опять после короткого молчания.

– Да, – пролепетал Робер, – кажется…

– Признаюсь вам, господин профессор, я совершенно невежествен во всем, что касается этого архипелага, – продолжал Рожер. – Вы думаете, мы найдем на нем что-нибудь интересное?

– Конечно, – заявил Робер.

– В каком роде? – допытывался Рожер. – Может быть, естественные достопримечательности?

– Естественные, конечно, – поспешно проговорил Робер.

– И постройки, несомненно?

– И постройки, само собой разумеется.

Рожер с некоторым удивлением смотрел на собеседника. Лукавая улыбка играла на его губах. Он продолжал расспрашивать:

– Последняя справка, господин профессор. Программа объявляет о высадке на трех островах: Файаль, Терсер и Святого Михаила. Других островов нет в архипелаге? Миссис Линдсей хотела знать, сколько их всего; я не мог сообщить ей.

Робер страдал. Поздно убедился он в абсолютном незнании того, что обязан был объяснять другим.

– Пять, – заявил он смело.

– Большое спасибо, господин профессор, – сказал наконец насмешливо Рожер, прощаясь с соотечественником.

Как только он остался один, Робер бросился к себе в каюту. Перед отъездом из Лондона он позаботился о том, чтобы запастись комплектом книг, сообщающих сведения о краях, которые входили в маршрут. Почему он так глупо забросил эти книги?

Он пробежал сочинение Бедекера об Азорских островах. Увы, он допустил грубую ошибку, сообщив, что островов только пять. Их было девять. Робер сильно сконфузился и покраснел, хотя никто не мог его видеть. Отныне он проводил целые дни, уткнув нос в книги, и его иллюминатор оставался освещенным до поздней ночи. Рожер заметил это и подтрунивал.

«Подзубри-ка, дружище, подзубри! – говорил он себе, потешаясь. – Тоже профессор! Как я – папа!»

На седьмой день, 17 мая, утром в восемь часов, Сондерс и Хамильтон подошли к Томпсону, и первый заметил ему сухим тоном, что согласно программе «Симью» должен был в прошлую ночь бросить якорь у Орты, главного города Файаля. Томпсон оправдывался как мог, сваливая все на состояние моря. Мог ли он предвидеть, что ему придется бороться с противным ветром и с такой сильной зыбью?

Придиры не стали рассуждать. Они констатировали неправильность – этого пока было достаточно. Они удалились с достойным видом, и Хамильтон излил свою желчь перед семьей.

Впрочем, надо полагать, что пароход, да и сами стихии, прониклись недовольством такого важного пассажира. Ветер, с раннего утра проявлявший склонность смягчиться, постепенно стих. Естественно, и зыбь упала в то же время. Пароход продвигался вперед быстрее, и килевая качка уменьшалась. Вскоре ветер, все еще оставаясь противным, стал лишь легким бризом, и пассажирам «Симью» казалось, что они вернулись на тихую Темзу.

Результат этого затишья тотчас же дал себя почувствовать. Несчастные путешественники, которых не видно было в продолжение шести дней, один за другим выходили на палубу. Они показывались с бледными лицами, заострившимися чертами – в общем, производя впечатление жалких руин.

Равнодушный к этому оживлению, Робер, опираясь о борт, устремлял глаза к горизонту, тщетно ища полоски суши.

– Извините, господин профессор, – сказал вдруг голос позади него, – не находимся ли мы на месте, которое некогда занимал исчезнувший континент – Атлантида?

Робер, обернувшись, очутился лицом к лицу с Рожером де Соргом, Алисой Линдсей и Долли.

Если Рожер надеялся «посадить» своего соотечественника этим неожиданным вопросом, то напрасно терял время. Предыдущий урок принес свои плоды. Теперь Робер был очень сведущ.

– Действительно, – сказал он.

– Эта страна, значит, в самом деле существовала? – спросила, в свою очередь, Алиса.

– Как знать? – отвечал Робер. – Полная неизвестность окружает существование этого материка.

– Но все-таки есть свидетельства, подтверждающие возможность существования Атлантиды?

– Много, – отвечал Робер, принявшийся декламировать свой путеводитель. – Не говоря о Меропиде, о которой Мидас после Теопомпа из Хиоса узнал от старого и бедного Силена, остается еще по крайней мере повествование божественного Платона. Начиная с него предание становится рассказом, легенда – историей. Благодаря ему цепь воспоминаний сохраняет все свои звенья. Она переплетается из года в год, из столетия в столетие и восходит из мрака веков. События, летописцем которых стал Платон, он черпал у Крития, который сам, в семилетнем возрасте, слышал рассказ о них из уст своего прадеда Дропида, тогда девяностолетнего старика. Что касается последнего, то он рассказывал лишь то, что слышал от своего закадычного друга Солона, одного из семи греческих мудрецов – афинского законодателя. Солон говорил ему, как, принятый жрецами египетского города Саиса, имевшего тогда за собой уже восемь тысяч лет существования, он узнал от них, что их памятники повествовали о блестящих войнах, которые некогда вели жители древнего греческого города, основанного на тысячу лет раньше Саиса, против бесчисленных народов, пришедших с необъятного острова за Геркулесовыми столбами. Если это предание верно, то за восемь или десять тысяч лет до Рождества Христова жила исчезнувшая раса атлантов и здесь именно находилась их земля.

– Как мог исчезнуть этот материк? – заметила Алиса после минутного молчания.

Робер сделал уклончивый жест.

– И от этого материка не осталось ничего, ни одного камня?

– Да, – ответил Робер. – Пики, горы, вулканы еще поднимаются. Острова Азорские, Канарские, Мадейрские, Зеленого Мыса – не что иное, как вершины этого материка. Остальное поглощено океаном. Все, кроме самых гордых вершин, провалилось в неизмеримую глубь, все исчезло под волнами – города, дома, люди, из которых никто не явился рассказать собратьям об ужасной катастрофе.

Этого уже не было в путеводителе. Робер прибавил это от себя. Впрочем, результат получился очень удачный. Слушатели, казалось, были тронуты. Если катастрофа и случилась десять тысяч лет тому назад, то все же она была ужасной, подобной которой не знают летописи мира.

Устремив глаза в волны, Алиса и Долли думали о тайнах, сокрытых бездной. Тут некогда желтели жатвы, распускались цветы и солнце бросало свои лучи на эти местности, теперь погруженные в вечный мрак. Тут пели пташки, жили люди, любили женщины, плакали девушки, матери. И над этой тайной жизни, страсти, страдания теперь разворачивается, как необъятная могила, непроницаемый саван моря!

– Извините, сударь, – произнес чей-то голос, – я уловил лишь конец того, что вы говорили. Если я верно понял вас, ужасное несчастье случилось в этом самом месте. Большая земля была смыта морем. Право же, удивительно, что газеты об этом ничего не писали.

Оглянувшись с некоторым смущением, собеседники увидели любезного мистера Блокхеда в сопровождении своей семьи. О, как побледнели они! Как похудела эта курьезная семейка!

Рожер взялся ответить:

– А, это вы, милостивый государь! Выздоровели наконец? Поздравляю!.. Как, вы не читали в газетах рассказа об этом случае? Могу, однако, уверить вас, что о нем много писали.

Звонок, возвещавший завтрак, прервал ответ Блокхеда.

– Вот сигнал, который я с удовольствием слышу! – вскрикнул он. И быстро устремился в столовую, а за ним последовали миссис Джорджина и Эбель.

Странное явление! Мисс Бесс и мисс Мэри не сопровождали их с поспешностью, которая была бы естественной после столь продолжительного поста. Минуту спустя они уже конвоировали Тигга, снова наконец отвоеванного у Хамильтонов. В нескольких шагах от них, в свою очередь, двигались Хамильтоны со злыми глазами и стиснутыми губами.

Тигг походил, таким образом, на нового Париса, оспариваемого тремя богинями в новом стиле. По пословице «На безрыбье и рак рыба» мисс Маргарет действительно была Венерой этого небесного трио. Надменная мисс Мэри исполняла тогда роль Юноны, роль же Минервы оставалась за Бесс вследствие ее воинственного взора. В эту минуту было очевидно, что, вопреки общепринятой традиции, Минерва и Юнона торжествовали. Венера позеленела от бешенства.

Впервые после долгого промежутка стол оказался занятым от одного конца до другого.

К концу завтрака Блокхед обратился прямо к Томпсону.

– Милостивый государь, – сказал он, – я только что узнал, что в этих местах случилось страшное несчастье. Целый край был затоплен. Поэтому считаю уместным предложить открыть подписку в пользу жертв катастрофы. Я охотно подпишу фунт стерлингов.

Томпсон, по-видимому, не понимал, в чем дело.

– О какой катастрофе говорите вы? Черт возьми, я ничего не слышал об этом!

– Однако не сочиняю же я, – настаивал Блокхед. – Об этой истории я узнал из уст господина профессора, а вон тот господин, француз, который сидит около него, уверял меня, что об этом писалось в газетах.

– Конечно! – вскрикнул Рожер, видя, что его вмешивают. – Конечно! Но не теперь же произошло это событие. Прошло уже несколько лет с тех пор. Это было… Подождите!.. Два года тому назад… Нет, больше… Ах да, помню… Это было… Теперь знаю… Ровно восемь тысяч четыреста лет исполнилось в Иванов день, как Атлантида исчезла под волнами. Честное слово, я читал об этом в газетах древних Афин.

Весь стол разразился смехом. Блокхед же остался с разинутым ртом. Может быть, он и рассердился бы, потому что шутка выходила немного грубая, но вдруг голос с палубы сразу подавил смех и гнев.

– Земля впереди, с левого борта! – кричал один из матросов.

В мгновение ока зал опустел. Только капитан Пип остался на своем месте, спокойно заканчивая еду.

Пассажиры поднялись на спардек и, устремив взоры на юго-запад, пытались разглядеть возвещенную землю. Только четверть часа спустя перед их неопытными глазами стало вырисовываться пятно, точно облако на горизонте.

– Судя по направлению, которому мы следовали, – сказал Робер стоявшим около него, – это, должно быть, Корво, самый северный и западный остров архипелага.

Азорский архипелаг подразделяется на три группы, отчетливо отмеченные. Одна, центральная, заключает пять островов: Файаль, Терсер, Св. Георгия, Пико и Грасиоса; другая, северо-западная, образуемая двумя островами – Св. Михаила и Св. Марии, вместе с рядом рифов, именуемых Дезертас. Находясь в тысяче пятистах пятидесяти километрах от ближайшего пункта континента, эти острова, очень неодинаковых размеров и занимающие более ста морских миль, все вместе заключают двадцать четыре тысячи квадратных километров земли и имеют всего сто шестьдесят тысяч жителей. Надо заметить, что широкие морские пространства отделяют упомянутые острова и что редко с одного из них можно видеть другой.

Открытие этого архипелага, как это обыкновенно водится, приписывают себе разные народы. Но, каковы бы ни были тщеславные споры, португальские колонисты устроились здесь между 1427 и 1460 годами; острова получили от них свое название вследствие породы птицы, водившейся там во множестве и ошибочно принятой первыми поселенцами за коршуна или ястреба.

Эти общие сведения Робер сообщил по просьбе Томпсона. Успех был действительно полный: только он открыл рот, как большая часть пассажиров остановилась около него, жадно слушая французского профессора. Одни привели других, и он вскоре стал центром кружка. Собственно, он не мог отказаться от импровизированной лекции. Это входило в его обязанности.

В первый ряд слушателей Робера Блокхед, чуждый злопамятства, протолкнул свое чадо. «Слушай хорошенько господина профессора, – говорил он ему, – слушай!» Другой слушатель, уж совсем неожиданный, был Пипербом из Роттердама. Какой интерес мог он питать к этой речи, совершенно непонятной для его нидерландских ушей? Это оставалось тайной. Во всяком случае, он находился тут, тоже в первом ряду, с навостренными ушами, с открытым ртом, не пропуская ни одного слова. Понимал он или нет, но, очевидно, хотел за свои деньги и послушать.

Через час остров Корво перестал представляться облаком, определился, хотя смутной еще массой, на расстоянии двадцати пяти миль. В то же время другая земля неясно выступала на горизонте.

– Флорес, – объявил Робер.

Пароход шел быстро. Мало-помалу отдельные части показывались, прояснялись, и скоро можно было различить высокий и отвесный утес, поднимавшийся больше чем на триста метров над островками. «Симью» приблизился почти на три мили; потом капитан, повернув на юг, направил судно вдоль берега.

Утес уходил вдаль, оставаясь таким же высоким и бесплодным, с бесчисленными скалами у основания, о которые море ударяло с яростью. Вид, в общем, был страшный и дикий. У пассажиров сжалось сердце, и не все верили Роберу, когда он утверждал, что этот грозный остров укрывает и кормит около тысячи человеческих существ. Кроме нескольких долин, немного зеленевших, глаз везде встречал следы самого ужасного запустения. Никаких признаков жизни не было заметно на этих черноватых базальтах, на этих оголенных и грандиозных скалах, нагроможденных, разбросанных по капризу какой-то безмерной силы.

– Вот работа землетрясений, – заметил Робер. При этом слове толпа пассажиров пошатнулась, и Джонсон, расталкивая всех, с сердитым видом остановился против переводчика «Симью».

– Что вы сказали, сударь?! – вскричал он. – Вы говорили о землетрясениях. Они, значит, бывают на Азорских островах?

– Они бывают во всем свете, – отвечал Робер.

– И теперь?

– Теперь, – сказал Робер, – если они совершенно прекратились на Флоресе и Корво, то нельзя того же сказать о других островах, особенно об островах Святого Георгия и Святого Михаила.

Услышав этот ответ, Джонсон, казалось, воспылал гневом.

– Это гадость! – крикнул он, обернувшись к Томпсону. – Надо предупреждать людей, черт возьми! Напечатать об этом в программе. Ну, сударь, вольно вам сойти на берег и всем тем, кто будет иметь глупость следовать за вами! Но заметьте себе вот что: моей ноги там не будет!

Сделав это заявление, Джонсон так же внезапно удалился, как и пришел, и вскоре слышно было, как он орал в столовой.

Через полчаса «Симью» подошел к южной оконечности пустынного острова. В этом месте гордый утес понижается и берег заканчивается довольно низменным мысом, который Робер называл Пейшкейро. Тогда капитан повернул немного к западу и прямо подошел к Флоресу, отделяемому от Корво проливом в десять миль.

С тех пор как Флорес был замечен, он необыкновенно вырос. Теперь можно было охватить его общие очертания. Ясно различалась вершина Моро-Гранде, высотой в девятьсот сорок два метра, и окружающие ее горы, холмы, террасообразно спускающиеся к морю.

Будучи больше, чем соседний остров, Флорес имеет пятнадцать миль в длину и девять в ширину, или около ста сорока квадратных километров, и население его не меньше девяти тысяч душ. Вид его мягче и приятней. Холмы, скатывающиеся в океан, покрыты обширным ковром зелени, перерезанной там и сям купами деревьев… На вершинах блестят на солнце тучные пастбища. Ниже тянутся поля, обрамленные и поддерживаемые стенами из лавы.

Пассажиры просветлели при виде этой приветливой природы.

Когда пароход оказался на небольшом расстоянии от мыса Альбернас, образующего северо-западную оконечность острова, капитан Пип повернул его прямо к востоку. «Симью» проследовал таким образом через канал, отделяющий острова-близнецы, идя вдоль берега веселого Флореса, между тем как Корво понемногу стушевывался на горизонте. Капитан последовательно принял направление на юго-восток, потом на юг. Часам к четырем пополудни «Симью» находился против главного города Санта-Крус, дома которого, ярко освещаемые солнцем, легко можно было различить.

Направление тогда еще раз было изменено, и «Симью», оставив позади себя два первых Азорских острова, на всех парах продвигался к Файалю.

От Санта-Крус до Орты, столицы Файаля, расстояние приблизительно в сто тридцать миль, что требует для переправы около одиннадцати часов. Незадолго до семи часов вершины Флореса были едва видны; вскоре они окончательно растаяли во мраке.

Так как на другой день предстояла довольно обширная экскурсия по острову, то палуба в этот вечер опустела с раннего часа. Робер тоже собирался покинуть ее, когда Рожер де Сорг подошел к нему обменяться несколькими словами и дружески пожелать спокойной ночи.

– Кстати, – сказал он в момент расставания, – будет ли нескромностью спросить вас, любезный соотечественник: в каком французском лицее состоите вы профессором?

Робер, нисколько не смутившись, рассмеялся.

– В воображении господина Томпсона, – весело ответил он. – Исключительно ему я обязан этим назначением, хотя, поверьте мне, и не хлопотал о нем.

Оставшись один, Рожер посмотрел ему вслед и подумал:

«Не профессор, – в этом он сам признался. Случайный переводчик – ясно. Интригует меня этот господин».

Временно отложив занимавший его вопрос беспечным жестом, Рожер спустился в каюту последний. Загадка эта, однако, продолжала его интриговать и, растянувшись на койке, он бормотал:

– Из головы у меня не выходит, что я где-то видел это лицо. Но где, тысяча карабинов, где?

Глава шестая

Медовый месяц

Когда на другой день около семи часов утра Робер поднялся на палубу, пароход неподвижно стоял на якоре в порту Орты, главного города острова Файаль. Со всех сторон земля граничила с горизонтом.

На западе, имея по бокам два форта, город шел амфитеатром, громоздя колокольни своих церквей одну на другую, увенчанный вверху обширной постройкой, некогда иезуитским монастырем.

На севере взгляд останавливала Понта-Эспаламака, доходившая до одного из берегов бухты, на юге – две скалы, соседние с другим берегом – Монте-Кеймадо (Сожженная Гора), на который опирается коса, образующая порт, и Понта-да-Гийя (Мыс Путеводителя), древний вулкан, отбитый кратер которого, Адский Котел, залит морем и служит иногда убежищем рыбакам в бурную погоду.

К северо-востоку вид свободно простирался до западной оконечности острова Св. Георгия, отстоящей приблизительно на двадцать миль.

На востоке находилась громадная масса Пико. Под этим названием сливаются город и гора. Из волн резко выступают берега острова и по прерывистому склону на две тысячи триста метров вырастают горы.

Этой вершины Робер не мог рассмотреть. Приблизительно в тысяче двухстах метрах туманная завеса останавливала взгляд.

Над этой непроницаемой завесой по склону, спускающемуся до самого моря, луга, поля, деревья окружали многочисленные «кинты», куда богатые обыватели Файаля бегут от летней жары и москитов.

Робер любовался этой панорамой, как вдруг голос Томпсона вывел его из созерцания.

– Доброе утро, господин профессор! Интересен, скажу вам, этот край! Пожалуйста, сегодня утром я нуждаюсь в ваших услугах. Пассажиры должны, как всем известно из программы, высадиться здесь в восемь часов. Предварительно же необходимы кое-какие приготовления.

Приглашенный в такой вежливой форме, Робер покинул пароход в компании с Томпсоном.

Следуя по берегу моря, они достигли первых домов Орты. Вскоре Томпсон остановился, показывая пальцем на довольно большое здание, снабженное вывеской на португальском языке, которую Робер тотчас же прочел.

– Гостиница, – сказал он. – «Гостиница Девы».

– Отлично. Зайдем-ка и поговорим с хозяином.

Но последний, по-видимому, не страдал от чрезмерного наплыва путешественников. Он еще не встал. Пришлось ждать четверть часа, прежде чем он показался, полуодетый, с еще заспанными глазами.

Робер переводил вопросы и ответы, составившие следующий диалог между хозяином отеля и Томпсоном.

– Можете ли вы приготовить нам завтрак?

– Сейчас?

– Нет, к одиннадцати часам.

– Конечно. Но из-за этого не стоило будить меня.

– Дело в том, что нас довольно много.

– Двое. Вижу хорошо.

– Да, нас двое, а с нами еще шестьдесят три человека.

– Черт возьми! – воскликнул хозяин, почесывая голову.

– Ну как же? – добивался Томпсон.

– Что же, – ответил хозяин, – к одиннадцати часам вы будете иметь завтрак на шестьдесят пять персон.

– По какой цене?

Хозяин с минуту соображал.

– Вы будете иметь, – сказал он наконец, – яйца, рыбу, цыпленка, десерт – за двадцать три тысячи рейсов, с вином и кофе.

Двадцать три тысячи рейсов, то есть около двух франков с человека, было невероятно дешево. Иного мнения, конечно, держался Томпсон, затеявший через своего переводчика ужасный торг. Наконец сошлись на семнадцати тысячах рейсов, или приблизительно на ста франках.

Когда уладили этот вопрос, начался новый торг, насчет необходимых перевозочных средств. После десятиминутных переговоров хозяин взялся за тридцать тысяч рейсов, или сто восемьдесят франков, предоставить на следующее утро в распоряжение туристов шестьдесят пять верховых животных – лошадей и ослов, больше – последних. Об экипажах нечего было и думать, так как на всем острове не имелось ни одного.

Свидетель и участник этих переговоров, Робер с удивлением и беспокойством убедился, что Томпсон, веря в свою счастливую звезду, решительно ничего не подготовил.

«Ну и предстоят нам еще сюрпризы!» – подумал он про себя.

Договорившись обо всем, Томпсон и Робер поспешили вернуться к пассажирам, которые уже по крайней мере с полчаса должны были ожидать своего администратора.

Действительно, они все были в сборе, образуя жестикулирующую группу. Все, кроме одного. Элиас Джонсон, как он и заявлял, остался на пароходе, категорическим отказом выразив свой страх по поводу землетрясений.

Среди пассажиров дурное настроение было очевидно, но оно само прошло при виде Томпсона и Робера. Один лишь Сондерс счел своим долгом протестовать. Да и то сделал он это с крайней скромностью. Он молча вынул свои часы и издали показал пальцем Томпсону, что большая стрелка значительно миновала половину восьмого. Вот и все.

Томпсон прикинулся, что ничего не видит. Взволнованный, любезный, утирая лоб широкими размахами, чтобы внушить представление о своей кипучей деятельности, он спешил. Мало-помалу под его руководством толпа пассажиров сформировалась, вытянулась, обратилась в правильно выстроенный взвод.

Англичане, привыкшие к этой своеобразной манере совершать экскурсии, впрочем, легко подчинялись требованиям такого воинского строя. Это казалось им вполне естественным, и они сами сгруппировались в шестнадцати шеренг, каждая по четыре человека.

Только Рожер де Сорг был немного удивлен и сдерживал неуместное желание рассмеяться.

Во главе партии, в первом ряду, фигурировали леди Хейлбутз с сэром Хамильтоном. Это почетное место им, конечно, полагалось. И таково, несомненно, было личное мнение баронета, потому что он явно сиял от удовлетворения. Другие ряды составились сообразно случаю или симпатиям. Рожеру без труда удалось восполнить составленную Линдсеями шеренгу.

Томпсон, естественно, выключил себя из этой комбинации. Находясь во фланге отряда, на месте замыкающего офицера, поправляя неправильное равнение, сдерживая личные склонности к независимости, он шествовал, точно капитан, или, употребляя более верное сравнение, точно надзиратель, следящий за партией дисциплинированных школьников.

По его сигналу колонна тронулась. В полном порядке она проследовала вдоль морского берега, мимо «Гостиницы Девы», хозяин которой, стоя у двери, следил за туристами с довольным видом. Шагах в ста далее по приглашению Робера они свернули влево и проникли за черту Орты.

Насколько менее приветлив этот город вблизи, чем вдали! Состоит он почти исключительно из одной улицы, разветвляющейся в конце. Крутая, узкая, неправильная, плохо вымощенная, она представляет собой не очень-то приятное место для прогулки.

В этот утренний час солнце, уже жгучее, пронизывало ее всю, прижигая затылки и спины, что вскоре вызвало жалобы, с трудом подавленные строгим взглядом Томпсона.

Дома, обрамляющие улицу Орты, не представляют достаточного интереса, чтобы из-за них стоило подвергать бренное тело стольким напастям. Грубо построенные, имеющие стены большой толщины из лавы, чтобы лучше противостоять землетрясениям, они были бы очень обыденными, если бы не оригинальность, которой они достигают благодаря своей грязи. Нижние этажи всегда заняты либо магазинами, либо конюшнями, либо хлевами. Верхние жилые этажи благодаря жаре и соседству конюшен наполняются самыми отвратительными запахами и самыми гадкими насекомыми.

Каждый дом имеет широкий балкон, веранду, закрытую деревянной решеткой. Смотря отсюда на улицу, следя за соседями и прохожими, за поступками и движениями всех, кого приводит случай, местные граждане подолгу простаивают в своем укрытии. Но в этот утренний час балконы еще «не имели глаз», так как их хозяева отличаются обыкновением затягивать дольше всякого вероятия часы, посвященные сну.

При прохождении партии туристов немногие прогуливавшиеся обыватели оборачивались с изумлением, лавочники выходили из дверей. Что бы могла означать эта высадка? Уж не вторжение ли неприятеля, как во времена узурпатора дона Мигеля?

В общем, экскурсия пользовалась успехом. Томпсон имел право гордиться. И гордился. Но сэр Хамильтон – еще больше него. Шествуя впереди, чванный, прямой, с далеко устремленным взглядом, он точно всем своим существом вопил: «Я!» Эта гордая поступь даже чуть было не сыграла с ним злую шутку. Не смотря себе под ноги, благородный баронет споткнулся о камень и вытянулся во всю длину. Простой смертный мог бы сделать то же самое. К несчастью, если члены сэра Хамильтона вышли невредимыми из этого злоключения, не то было с одной безусловно необходимой принадлежностью. Сэр Хамильтон сломал свой монокль. Ужасная катастрофа! Какое удовольствие отныне было возможно для этого близорукого человека, ставшего теперь почти слепым?!..

Как бдительный администратор, Томпсон, к счастью, видел все. Он поспешил указать баронету на магазин, в витрине которого виднелись кое-какие жалкие оптические аппараты, и при посредстве Робера скоро была заключена сделка. За два мильрейса торговец согласился сделать починку к следующему утру.

По дороге посещали церкви и монастыри, не представляющие большого интереса. Переходя из церкви в монастыри, из монастырей в церкви, достигли наконец вершины, господствовавшей над городом, и, вспотев, тяжело переводя дыхание, но все еще в полном порядке, к десяти часам остановились у основания древнего иезуитского монастыря, построенного фасадом к морю. Немедленно колонна расстроилась, и по знаку Томпсона около Робера образовался круг. В первый ряд Блокхед гротолкнул своего сына Эбеля, рядом с которым Пипербом поместил свою громоздкую и массивную особу.

– Старинный монастырь иезуитов, – объяснял Робер, принимая профессиональный тон чичероне, – самое красивое здание, какое они возвели на Азорских островах. Его можно осмотреть согласно программе. Считаю нужным предупредить, что если этот памятник и замечателен своими значительными размерами, то не представляет никакого художественного интереса.

Туристы, изнуренные предшествовавшими посещениями, объявили, что согласны с этим. Лишь Хамильтон, с программой в руке, потребовал полного ее исполнения и гордо проник в монастырь.

Со своей стороны Блокхед заметил, что можно было бы по крайней мере полюбоваться размерами сооружения, раз их находили замечательными, но никто не удостоил вниманием почтенного бакалейщика.

– Перейдем к следующему пункту программы, – сказал Робер.

И он прочел:

«Прекрасный вид. Пять минут».

– Перед вами, – пояснил он, – остров Пико. К северу – остров Святого Георгия. На первом группа кинт образовывает «квартал Магдалины», где обитатели Файаля проводят лето.

После того как Робер этим сообщением закончил свои обязанности, круг расстроился, и туристы рассыпались, как кому вздумалось, и принялись осматривать открывшуюся перед ними панораму. У ног их город Орта, казалось, скатывался в море. Напротив, Пико вставал всей своей массой, верхушка которой все еще терялась в хаосе облаков. Пролив между двумя островами теперь был залит солнцем, и воды отливали огнем до объятых багрянцем берегов острова Св. Георгия.

Когда баронет вернулся по окончании своего осмотра, уже приучившаяся колонна быстро выстроилась. Она пустилась было в дорогу, но привередливый пассажир снова замахал непреклонным расписанием. Так как в программе значилось: «Прекрасный вид. Пять минут», то ему нужно было отбыть эти пять минут.

Пришлось подчиниться фантазии этого чудака, и вся партия, в безупречном равнении обернувшись лицом к востоку, не без основательного со стороны многих ропота провела лишних пять минут в созерцании. В продолжение их Хамильтон, обманутый своей полуслепотой, неизменно стоял, обернувшись к западу. В этом направлении он ничего не мог видеть, кроме фасада старинного иезуитского монастыря, что при всем желании не могло сойти за «прекрасный вид». Но это мелочи. Баронет добросовестно рассматривал стену в течение пяти установленных минут.

Наконец колонна тронулась в путь.

С первых же шагов бдительный глаз Томпсона открыл, что один ряд сократился наполовину. Два пассажира улизнули – молодожены, как он узнал. Администратор нахмурил брови. Он не любил таких уклонений. Однако он подумал, что это уменьшение числа гостей позволит ему потребовать у содержателя гостиницы соответствующей скидки.

Было половина двенадцатого, когда туристы, по-прежнему в полном порядке, но измученные, вошли в гостиницу. Хозяин, розовый и радостный, встретил их с шапкой в руке.

Заняли места вокруг стола. Сэр Хамильтон сидел напротив Томпсона, которого никто не думал оспаривать у него. Мэри и Бесси Блокхед благодаря искусному маневру устроились поодаль от своей семьи и таким образом могли посвятить себя исключительно счастью Тигга, окончательно осажденного.

Когда первый аппетит был утолен, Томпсон заговорил, спросив мнения пассажиров о городе Орта.

– Превосходный! – воскликнул Блокхед. – Прямо-таки превосходный!

Но тотчас же оказалось, что Блокхед был одинок в своем мнении.

– Отвратительный город, – сказал один турист.

– И грязный! – прибавил другой.

– Какая улица!

– Какие дома!

– Какое солнце!

– Какая мостовая!

Легко узнать, что последнее возражение принадлежало баронету.

– И какая гостиница! – сказал, в свою очередь, Сондерс голосом, походившим на визг пилы. – А нам-то обещали первоклассные отели.

Сондерс, надо признаться, не совсем был не прав. Конечно, на столе красовались яйца, окорок, цыплята. Но сервировка оставляла желать лучшего. Скатерть не имела недостатка в дырах, вилки были железные, а тарелки, притом же сомнительной чистоты, совсем не меняли.

Томпсон с задорным видом тряхнул головой.

– Должен ли я заметить вам, Сондерс, – прошипел он с горечью, – что слова «первоклассная гостиница» имеют лишь относительное значение? Постоялый двор лондонского пригорода становится комфортабельным отелем на Камчатке…

– …и вообще, – прервал Хамильтон, – во всякой стране, обитаемой латинской нацией, то есть низшей. Ах, если бы мы находились в английской колонии!..

На баронет тоже не мог закончить своей мысли. Завтрак кончился, разговаривали шумно. Томпсон, вышедший последним, с удовольствием увидел, что колонна построилась. Каждый снова занял место, которое случай или желание указали ему утром. Никакого спора не возникло, настолько идея «собственности» легко укрепляется между людьми.

В третий раз, среди самого большого стечения народа, партия следовала по улице, оказавшейся такой роковой для баронета. Дойдя до места, где с ним приключилось несчастье, он бросил косой взгляд на лавку, где обрел помощь. Оптик как раз стоял в дверях, как и другие торговцы. Он тоже узнал своего случайного клиента и даже следил за ним взглядом, в котором Хамильтон как будто – какая странная мысль! – прочел выражение презрительного порицания.

Вверху улицы повернули налево и продолжали подниматься по склонам холма. Скоро миновали последние дома. Дальше, в нескольких стах метрах, дорога пошла вдоль излучистого потока. Восхитительные и разнообразные берега его не удостоились тем не менее внимания со стороны большей части туристов, слишком выровненных в линию. Пункт, не значившийся в программе, не считался, больше того, не существовал.

После того как пройдено было с полмили, дорога вдруг оказалась загражденной громадным оплотом скал, с высоты которых вода потока неслась водопадом.

Не изменяя своего удивительного строя, колонна, повернув вправо, продолжала подниматься по склону.

Хотя час дня был самый жаркий, температура оставалась еще сносной. Лощина, по которой следовали путешественники, изобиловала деревьями: кедры, орехи, тополи, каштаны, буки разбрасывали свою благодатную тень.

Подъем продолжался больше часа. Вдруг горизонт расширился. Крутым поворотом дорога вышла на косогор, высившийся над обширной долиной, которая являлась увеличенным продолжением лощины.

Томпсон опять сделал знак, и туристы образовали кольцо вокруг чичероне. Они положительно привыкли к этому маневру, как солдаты.

Что касается Робера, то он хотя и живо чувствовал смешную сторону этой чисто английской манеры совершать экскурсию, но благоразумно не обнаруживал своего отношения. Без всякого предисловия холодным тоном он сказал:

– Это, милостивые государи, место первого поселения фламандцев, колонизировавших остров раньше португальцев. Вы заметите, что жители этой долины в значительной степени сохранили физические черты, костюмы, язык и промысел своих предков.

Робер так же внезапно умолк, как и заговорил. Что бедные туристы не были в состоянии что-либо заметить, это его не касалось. Впрочем, все казались довольными. Заметили, дескать, все, потому что такова была программа, – издали, на очень большом расстоянии, и никто не заявил претензии.

По сигналу Томпсона партия снова построилась, как вымуштрованный взвод, и глаза невольно оторвались от чарующего пейзажа.

Жаль было, действительно. Заключенная между холмами мятких очертаний, изборожденная ручейками, которые, сойдясь ниже, обращаются в поток, уже пройденный туристами, Фламандская долина простирается полная вергилиевской прелести. За тучными пажитями, где пасутся стада волов, следуют нивы – пшеничные, маисовые, ржаные, – а капризно разбросанные белые домики сверкают под лучами солнца.

– Нормандская Швейцария, – сказал Рожер.

– Сколок нашего края, – меланхолично прибавил Робер, продолжая путь.

Обогнув Орту с севера, колонна взяла немного вправо, и Фламандская долина понемногу исчезла. После полей, напоминавших Нормандию, путники пересекли огородные насаждения. Лук, картофель, ямс, горох – все овощи имелись тут, и не в ущерб фруктам, как-то: арбузы, тыквы, абрикосы и сотни других.

Но надо было покинуть эту плодородную местность. День близился к концу, и Томпсон не счел нужным довести экскурсию до Понта-Эспаламака. Он избрал первую попавшуюся дорогу в правую сторону, и туристы начали спускаться к городу.

Спуск шел между непрерывным рядом дач, окруженных прекрасными садами, где уживались самые разнообразные породы деревьев. К экзотическим видам примешивались европейские, иногда очень крупные. Пальма поднималась рядом с дубом; сбоку акации росли банановое и апельсиновое деревья. Липы и тополя паходились в соседстве с эвкалиптом, а ливанский кедр – с бразильской араукарией. Фуксия достигала тут высоты дерева.

Было четыре часа пополудни. Под величественным куполом больших деревьев скользили ослабевшие более косые лучи заходящего солнца. После Ханаанской земли это, несомненно, был земной рай.

Инстинктивно туристы замедлили шаг. Они безмолвствовали. Среди пронизываемой светом тени, ласкаемые ставшим прохладнее бризом, они спускались не спеша, молча, наслаждаясь восхитительной прогулкой.

Таким образом они достигли западного форта, потом проследовали по парапету, приведшему их к центральному форту. Только что пробило половину пятого, когда путники прибыли в порт, у начала большой улицы Орты.

Колонна тогда разбилась. Одни предпочли взойти на пароход, другие рассыпались по городу. Робер должен был сходить распорядиться в «Гостинице Девы», чтобы все было готово вовремя на другой день. Исполнив поручение, он возвращался на «Симью», как вдруг наткнулся на сэра Хамильтона.

Баронет был взбешен.

– Знаете, – обратился он прямо, – какая странная история? Оптик, к которому вы сопровождали меня сегодня утром, совершенно отказывается, не знаю почему, сделать условленную починку. Так как я не могу понять ни единого слова из его проклятой тарабарщины, то вы обяжете меня, если сходите со мной для объяснения.

– К вашим услугам, – отвечал Робер.

Войдя в магазин прихотливого купца, Робер завязал с ним долгий и шумный спор, вероятно отчасти и смешной, потому что он заметно удерживался от сильного желания рассмеяться. После обмена всяческими возражениями он обернулся к баронету.

– Сеньор Луис Монтейра, оптик, – сказал он, – отказался и отказывается исполнить работу для вас, потому что…

– Потому что?

– …просто потому, что вы не поклонились ему сегодня.

– Гм… – произнес Хамильтон, рассерженный.

– Так оно и было. Когда мы проходили тут после завтрака, сеньор Монтейра стоял у своих дверей. Он видел вас, и вы также узнали его, он уверен. Вы, однако, не удостоили его ни малейшим поклоном. Вот в чем ваше преступление в его глазах.

– Черт бы его побрал! – воскликнул Хамильтон, взбешенный.

Он и слушать не хотел Робера, объяснявшего ему невероятную строгость этикета на Азорских островах. Тут все делается согласно непреклонному протоколу. Если хотят посетить друга, то предварительно спрашивают его разрешения.

Если врач соглашается лечить вас, сапожник – обувать, булочник – снабжать хлебом, то при непременном условии очень вежливо кланяться им при каждой встрече и удостаивать их благосклонными приношениями в известные дни года, разнящиеся сообразно профессиям.

Все это с трудом проникало в сознание баронета, однако он должен был подчиниться. С его согласия Робер угомонил прочувствованными извинениями щепетильного Луиса Монтейру, и починка опять была обещана.

Хамильтон и Робер прибыли на «Симью», когда звонок звал опоздавших к обеду. Прошел он весело. Не было ни одного между всеми пассажирами, который не выразил бы, что в восторге от начала путешествия. Туристы отмечали доброе согласие, не перестававшее царить между всеми ими, и довольны были этому.

Если город Орта в известной степени разочаровал их, то все сходились в признании красот природы. Нет, никто не забудет ни воспоминания о Швейцарии, вызванного Фламандской долиной, ни богатства пейзажа близ Понта-Эспаламака, ни прекрасного пути вдоль морского берега или под благодатной тенью больших деревьев.

Среди всеобщего веселья Блокхед особенно горячо рассыпался. Несколько раз он энергично заявлял своему соседу, что никогда – никогда, слышите ли! – не видел он ничего более красивого.

Что касается оппозиционной партии, то она доведена была до полного бессилия. Подавляющее большинство главного администратора принуждало к молчанию Хамильтона и Сондерса.

Последний казался в особенно свирепом настроении. Почему? Был ли он настолько злой по природе, что радость других являлась для него огорчением? Или самолюбие его страдало от какой-нибудь тайной раны, на которую общее довольство падало как расплавленный свинец? В самом деле, можно было бы так подумать, слыша, как он брюзжит и яростно наделяет презрительными эпитетами товарищей, удовлетворение которых позволяло предсказать блестящий успех предпринятому путешествию. Он не мог этого выдержать и, оставив стол, отправился на спардек разгонять свои горькие мысли. Открытый воздух мало-помалу внес успокоение в его уязвленное сердце. На тонких губах его появилась улыбка. Он пожал плечами.

– Да, да, – пробормотал он, – это медовый месяц!

И, вытянувшись в кресле, мирно созерцал звездное небо, которое, он был уверен, в свое время пошлет апрельские утренники.

Глава седьмая

Небо заволакивает

Только что заря занялась, как оглушительный гул прервал сон пассажиров «Симью». Машина грохотала, палуба трещала от падения тяжелых предметов. Самые упорные сони должны были сдаться. Кляня и ругаясь, все до последнего раньше семи часов утра показались на спардеке, в этот день не подвергавшемся обычному мытью.

Вдоль борта парохода были пришвартованы шаланды, нагруженные мешками с углем, которые лебедка поднимала и спускала в трюм.

– Прекрасно! – сказал Сондерс громким голосом, когда Томпсон проходил около него. – Как будто нельзя было нагрузить уголь двумя часами позже!

Это справедливое замечание встретило отклик.

– Очевидно, что можно было! – энергично поддержал сэр Хамильтон.

– Очевидно! – повторил пастор Кулей, обыкновенно более покладистый, вторя ропоту всех пассажиров.

Томпсон словно ничего не видел и ничего не слышал. Улыбаясь, он проходил через группы и первый смеялся над этим беспокойством. В сущности, утверждал он, нет ничего лучше, как вставать рано! Как не быть обезоруженным этой невозмутимой веселостью?

Программа в этот день объявляла экскурсию на Кальдейру (Котель), обычное название вулкана на Азорских островах. Отъезд состоялся ровно в восемь часов. На набережной стадо ослов в сопровождении погонщиков ожидало пассажиров. Только одни ослы. Шестьдесят пять ослов и шестьдесят пять погонщиков, по человеку на животное.

При виде этого многочисленного ослиного стада среди пассажиров опять поднялись протесты. Ехать на ослах! Многие сначала энергично отказывались. Одни, как, например, пастор, ссылались на ревматизм, другие, как леди Хейлбутз, выдвинули соображения стыдливости, третьи, особенно сэр Хамильтон, говорили о подрыве их достоинства. Сондерс не выставил никакой причины и тем не менее не был робок в своих сетованиях. Томпсону пришлось долго уговаривать их. В продолжение четверти часа крики женщин, ругательства погонщиков, просьбы, оклики, восклицания смешивались в нестройный хор.

В сущности, большинство потешались от всей души. Запертые в течение семи дней, подчиненные военному строю в восьмой, туристы, в общем, обрадовались этой непредвиденной прогулке. Эти чиновники, офицеры, купцы, рантье, составлявшие человеческий груз «Симью», люди все степенные по своему положению и возрасту, чувствовали себя моложе в этот день и, сухопарые или брюхастые, радостно садились верхом на ослов, безразличных ко всему окружающему и смирных. Сондерс, лицо которого становилось все холоднее по мере того, как возрастала веселость его товарищей, последним вскочил в седло, не обмолвившись ни единым словом.

Тигг был первым.

Пока препирательства продолжались, Бесси и Мэри, эти ангелы-хранители, не теряли времени. Последовательно они осмотрели всех шестьдесят пять ослов, испробовали все седла и заручились тремя лучшими верховыми животными с самыми удобными сбруями. Тигг волей-неволей должен был устроиться на одном из этих ослов, после чего девицы Блокхед еще продолжали окружать его своими нежными заботами. Хорошо ли ему? Не недостает ли ему чего-нибудь? Их белые ручки опустили его стремена на необходимую длину. Они сунули бы ему повод в руку, если бы только азорский осел имел эту принадлежность или что-нибудь подобное.

На Азорских островах погонщик осла заменяет поводья. Вооруженный стрекалом, которым управляют животным, он идет сбоку от него. Пускается ли осел слишком быстро или следует по крутому спуску, человек удерживает его просто за хвост.

Когда все были готовы, Томпсон заметил, что три осла не имеют всадников. «Энергичный» трус Джонсон согласно своему обещанию находился среди отсутствующих. Что касается двух других лиц, то это, конечно, были молодожены, со вчерашнего дня куда-то запропастившиеся.

В половине девятого утра кавалькада тронулась в путь. Во главе гарцевал Томпсон, имея сбоку своего адьютанта Робера, а за ними полуэскадрон по два человека в ряд.

По прибытии на главную улицу Орты этот отряд из шестидесяти двух всадников и шестидесяти двух пешеходов поневоле произвел сенсацию. Все те обитатели ее, которые не отдавались более утренней неге, появились в дверях и в окнах. В их числе находился церемонный оптик Луис Монтейра. Важно задрапированный в широкий плащ, облокотившись в полной достоинства позе на наличник дверей, он смотрел на движение длинной вереницы туристов; никакие внешние признаки не обнаруживали его возможных душевных волнений. Однако в известный момент эта статуя учтивости, казалось, оживилась, взгляд ее блеснул: проходил сэр Хамильтон!

Хоть и лишенный помощи монокля, баронет, к счастью, узнал своего непреклонного учителя вежливости и скрепя сердце отвесил ему важный поклон. Луис Монтейра ответил на него, согнувшись до земли, и немедленно вошел в свою лавку. Теперь, удовлетворенный, он, без всякого сомнения, готовился приступить к обещанной починке.

Немного спустя туристы прибыли к месту, где улица расходится на две ветви. Только голова колонны вступила направо, как раздался крик, потом топот, сопровождаемые невнятными возгласами. Все остановились, и Томпсон, повернув назад, бросился к месту происшествия.

В одном из последних рядов два тела лежали на неровной мостовой. Одно – ослиное, другое, вряд ли меньшее, – Пипербом из Роттердама.

Последний хоть не ушибся. Томпсон видел, как он спокойно поднялся и печально созерцал несчастное животное.

Азорский осел действительно считается очень крепким, но и его силам есть предел. Этот-то предел Пипербом преступил, и отсюда вследствие разрыва какого-нибудь сосуда или другой причины животное свалилось и больше уже не поднималось.

Не без ужасного шума был констатирован этот факт. Десять минут прошло среди громких восклицаний туристов и возгласов погонщиков, прежде чем несчастного осла решено было оставить в покое. Надо было найти какой-нибудь выход. Не подвергнется ли всякое другое животное той же участи?

– Черт возьми, – вскрикнул Томпсон, – не оставаться же нам здесь до самого вечера! Если одного осла недостаточно, подать двух!

Услышав это предложение, точно переведенное Робером, один из погонщиков с вдохновенным видом хлопнул себя ладонью по лбу и побежал по спуску. Через несколько минут он показался в сопровождении трех товарищей, гнавших четырех новых животных. Странное приспособление в виде кресла, сделанное из толстых палок с ремнями, соединяло двух ослов. Пипербом под рукоплескания попутчиков был поднят на это импровизированное сиденье, и караван мог наконец продолжать путь.

Робер по просьбе Томпсона все-таки справился, каково назначение пары ослов, следовавших порожняком. Спрошенный погонщик измерил глазом внушительный объем своего пассажира.

– Для перемены! – сказал он.

Как ни торопились, пробило девять часов, когда партия снова двинулась. Томпсон приказал старшему поспешить по мере возможности. Нельзя было терять времени, путники желали сделать в оба конца до наступления ночи восемнадцать километров, отделяющих Кальдейру от Орты. Но тот покачал головой с не особенно поощрительным видом, и ослы даже шага больше не сделали. Робер, как мог, успокоил нетерпеливого Томпсона, объяснив ему, что бесполезно пытаться изменить скорость азорского осла. Это животное медленное, зато копыто его твердо ступает и скоро качество это можно будет оценить на трудных тропах, по которым придется взбираться.

– Пока, во всяком случае, дорога хорошая, – пробормотал Томпсон.

Дорога, правда довольно узкая, действительно не представляла особенных трудностей. Проехав по выходе из Орты через прекрасные апельсиновые плантации, партия туристов находилась теперь в широкой долине, окаймленной полями и лугами, усеянными купами буков. Мягкая и правильная отлогость давала ногам животных твердую опору. Но по мере того, как туристы удалялись от моря, вид местности менялся. За буками следовали сначала сосны, жавшиеся одна к другой, потом постепенно всякая растительность прекратилась, и дорога, обратившаяся в тропу, завернула зигзагами на край сузившейся долины.

Тогда-то ослы показали, на что они способны. Хорошо управляемые своими хозяевами, подгонявшими их криками и стрекалами, добрые животные в продолжение полутора часов поднимались, ни разу не оступившись, на скалистую и осыпающуюся кручу.

Во время подъема Пипербом оказался в критическом положении. При крутых поворотах его гамак не раз повисал вне намеченной тропы. Он оставался невозмутим, надо признаться, и если испытывал какой-нибудь страх, то все-таки ни на миг не переставал потягивать свою трубку.

Достигнув вершины по этой трудной тропе, туристы выехали в новую долину, гораздо более обширную, чем предыдущая, и разворачивавшуюся в подобие окруженного холмами плато. Тут Пипербом пересел в другое кресло, дабы дать заслуженный отдых восьми ослиным ногам.

Когда путники огляделись вокруг, то подумали, что перенесены в другой край. Всюду замечались признаки естественного богатства и человеческой беспечности. Со всех сторон была плодородная земля, которую нерадивые жители предоставили сорным травам. Только несколько полей с волчьим бобом, маниоком или иньямом зеленело среди окружающего запустения.

За пространством сорных трав следовали пространства, заросшие кустарником, миртом, можжевельником, самшитом, приземистым кедром, пересекаемые и огибаемые тропой. Несколько хижин, скорее лачуг, виднелось на больших промежутках. Только одна деревня, переполненная свиньями и собаками, среди которых туристы с трудом прокладывали себе дорогу, попалась навстречу около половины двенадцатого. Дальше шла пустыня. Редкие обитатели, преимущественно женщины, проходили серьезно и молчаливо, закутанные в широкие плащи, с лицами, спрятанными под отворотами большущих капюшонов. Все говорило о нищете этих островов, жизнь которых вследствие неимения путей сообщения сосредоточивалась на побережье.

Было уже больше часа, когда добрались до крайнего пункта Кальдейры, на высоте 1021 метр. Измученные, умирающие с голоду, путешественники разразились сетованиями. Не одни Хамильтон и Сондерс жаловались теперь на пренебрежение, с которым выполнялась программа. Обладатели лучших желудков обыкновенно оказываются обладателями не лучших характеров, и нет ничего удивительного, что люди, всегда очень мирные, в этот час протестовали в самых пылких выражениях.

Но вдруг все справедливые нарекания были позабыты…

Путешественники взобрались на вершину Кальдейры. Какими бы англичанами, то есть равнодушными, они ни были, они не могли, однако, остаться таковыми перед возвышенным зрелищем, представившимся их взорам.

Под беспредельной лазурью, среди сверкавшего под торжествующим солнцем моря у ног их стлался остров. Он выступал весь в ясных очертаниях со своими второстепенными пиками, уступами, лужайками, ручьями, рифами, окаймленными снежной пеной. Вдали, к северо-востоку, высилась вершина Грасиосы. Ближе и восточнее длинный остров Св. Георгия, казалось, томно вытягивался на волнах, точно убаюкиваемый, а над горами его и долинами неопределенное облако указывало местонахождение Терсера у пределов далекого горизонта. На севере, на западе, на юге не было ничего, кроме безграничной шири. Взор, следуя в этих направлениях по неуклонной кривой, вдруг наталкивался на востоке на гигантскую массу Пико.

Благодаря редкой случайности этот пик, освободившись от туманной мглы, стремительным порывом возносился к светозарному небу. Царственно выступал он на добрую тысячу метров выше своей свиты из скромных гор и, гордый и повелительный, высился на прекрасном фоне ясного дня.

После пятиминутного созерцания опять пустились в дорогу, и в двухстах метрах дальше предстало зрелище другого рода. Перед туристами, выровнившимися в линию на хребте, описывающем правильный круг в шесть километров, открывался кратер вулкана. Тут почва проваливалась, сразу спускалась на протяжение, на которое с таким трудом приходилось подниматься. По бокам этой пропасти в шестьсот метров изломанные ребра шли от центра к окружности, образуя между собой узкие площадки, загроможденные непроницаемой растительностью. В глубине под отвесными лучами солнца сверкало маленькое озеро, где один англичанин от скуки когда-то развел карпов с золотой и серебряной чешуей. Вокруг паслись овцы, белыми пятнами выступая на светло-зеленом склоне травы и еще более светлой зелени кустарников.

Программа заключала, между прочим, спуск в глубь потухшего кратера. Тем не менее по причине позднего часа Томпсон осмелился предложить на этот раз нарушить правило. Понятно, многие этому воспротивились. Остальные, большинство, склонялись в пользу скорейшего возвращения на пароход. Непредвиденная новость! Сэр Хамильтон оказался самым ярым нарушителем закона! Дело в том, что положение баронета и вправду было слишком жалкое. Тщетно следил он в направлении указательного пальца Робера, тщетно оборачивался к Пико, острову Св. Георгия, Грасиосе, Терсеру, наконец, к озеру, лежавшему в глубине торы; лишенный необходимого монокля, он ничего не видел из всех этих чудес, а восхищение природой для него еще меньше, чем для всякого другого, могло уравновесить страдания желудка.

Большинство, как водится, одержало верх, и кавалькада двинулась по пройденному пути в обратном направлении. Впрочем, это потребовало меньше времени. В четверть третьего туристы уже достигли встреченной раньше деревни. Там им предстоял завтрак. Так заявил Томпсон.

Самые бесстрашные встревожились, проникнув в эту жалкую деревню, едва насчитывавшую дюжину лачуг. Все спрашивали себя, каким образом Томпсон мог когда-либо надеяться найти здесь завтрак на столько ртов, ожесточенных продолжительным голодом. Однако вскоре можно было убедиться, что главный администратор не имел никаких предварительных сведений на этот счет и что он при решении назревшей трудной проблемы рассчитывал исключительно на свое счастье.

Караван остановился посреди расширявшейся тропинки, образовавшей единственную улицу деревни. Ослы, погонщики, туристы неподвижно ждали, окруженные сборищем свиней и собак, вперемежку с детишками, обладавшими тупым выражением лица, число которых делало честь легендарной плодовитости азорских жен.

Долго Томпсон обводил вокруг себя тоскливым взглядом, наконец принял решение. Позвав на помощь Робера, он направился к самой большой хижине, у дверей которой стоял, облокотившись, человек с разбойничьей физиономией, смотревший на необычное для него зрелище английского каравана. Не без труда удалось Роберу понять ужасное наречие этого крестьянина. Однако он кое-как столковался, и Томпсон имел возможность объявить, что завтрак будет подан через час.

В ответ на сообщение раздался громкий ропот. Это значило выход из границ. Томпсон должен был употребить все свое красноречие. Переходя от одного к другому, он расточал самые деликатные любезности, самые лестные комплименты. Только бы ему дали час сроку. Он объявлял, что завтрак будет готов к половине четвертого.

Крестьянин торопливо удалился. Немного позже он вернулся в сопровождении двух мужчин-туземцев и пяти или шести женщин. Все они вели животных, которые должны были пойти в пищу и между которыми находилась корова с изящными рогами, ростом не выше восьмидесяти сантиметров, то есть почти с большую собаку.

– Это корова с Корво, – пояснил Робер. – Остров этот известен разведением волов превосходной, но мелкой породы.

Стадо и погонщики его исчезли внутри ограды. Через час Томпсон мог возвестить, что завтрак готов.

Только немногим из туристов удалось найти место в хижине. Другие по мере возможности устроились на открытом воздухе – кто на дверном пороге, кто на большом камне. Каждый держал на коленях тыкву. Что касается ложек и вилок, то о них нечего было и думать.

Видя эти приготовления, Сондерс радовался в душе. Возможно ли, в самом деле, чтобы приличные люди терпели ту невероятную бесцеремонность, с которой Томпсон третировал их? Готовились протесты, вопли, драмы. Сондерс при мысли об этом чувствовал себя прекрасно.

И в самом деле, казалось, гнев закипал в сердце пассажиров. Говорили они мало. Недостаточное предварительное изучение плана экскурсии, полное отсутствие организации – очевидно, все эти оплошности и фантазии главного администратора встречали очень плохой прием.

Робер, так же как и Сондерс, понимал, какому испытанию Томпсон благодаря своей непредусмотрительности подвергал терпение туристов. Какой же это завтрак для солидных буржуа, привыкших к комфорту, для элегантных и богатых женщин! Но в противоположность Сондерсу, далекий от того, чтобы радоваться такому положению, Робер старался по мере сил своих исправить ошибки.

Пошарив в других лачугах, он нашел более или менее сносный столик и несколько почти целых табуретов. С помощью Рожера он перенес в тень одного кедра эту добычу, предложенную госпожам Линдсей. Продолжая поиски, молодые люди сделали другие находки: салфетки, кое-какую посуду, ножи, три оловянных куверта – почти что роскошь! Через несколько минут американки имели перед собой стол самого соблазнительного вида.

Если бы обоим французам нужна была за это плата, то они считали бы себя щедро вознагражденными взглядами, которыми одарили их сестры. Точно они больше чем жизнь спасли им, избавив от необходимости брать пищу руками. Но всякая плата была бы излишней. Эта спешная охота за посудой сама по себе являлась удовольствием. Охваченный веселостью, Робер забыл о своей обычной сдержанности. Он смеялся, шутил и по приглашению Рожера не стал противиться тому, чтобы занять место за столом, сервированным благодаря его находчивости и усердию.

Импровизированные деревенские повара обратились в живописных метрдотелей. Перенося среди капризно разбросанных групп туристов громадный горшок, они наполняли тыквы каким-то странным рагу, довольно сильно приправленным пряностями. Другие деревенские официанты клали около гостей ломти хлеба, способные своими колоссальными размерами навести ужас на самые крепкие желудки.

– Это край хлеба, – заметил Робер в ответ на восклицание Алисы. – Ни один из здешних крестьян не съедает его меньше двух фунтов в день. Одна из местных пословиц гласит, что «с хлебом все делает человека здоровым».

Сомнительно было, чтобы европейские желудки оказались такой же вместимости, как туземные. Не нашлось ни одного путешественника, который бы не скорчил гримасу, запуская зубы в это грубое тесто, приготовленное из маисовой муки.

Г-жи Линдсей и их компаньоны с легким сердцем принимали эту необычную пищу. Стол, весь белый благодаря настланным салфеткам, сообщал этому завтраку вид деревенского празднества. Все веселились как дети. Робер забывал, что состоит переводчиком на «Симью». На время он становился таким же, как другие, обнаруживал себя таким, каков есть, то есть милым и веселым. К несчастью, хотя он бессознательно отбрасывал бремя своего положения, но бремя это не покидало его. Незначительный случай напомнил ему о действительности.

За рагу следовал салат. В это время некогда было, конечно, проявлять особенную разборчивость. Однако, несмотря на уксус, которым этот отвратительный салат был обильно приправлен, он вызвал возгласы неудовольствия у всех. Робер, позванный Томпсоном, должен был допросить крестьянина.

– Это из волчьего боба, – отвечал тот.

– Так вот, – продолжал Робер, – он жесткий, ваш волчий боб.

– Жесткий? – повторил крестьянин.

– Да, жесткий, твердый.

– Не знаю, – сказал туземец, скорчив глупую рожу. – Я не нахожу это твердым.

– А! Вы не находите это твердым?.. И оно не слишком солоно также?

– Солоно-то оно солоно. Это морская вода, ваше сиятельство. Волчий боб, должно быть, оставался в ней уже очень долго.

– Хорошо, – сказал Робер. – А зачем было класть волчий боб в морскую воду?

– А чтоб отнять у него горечь, ваше сиятельство.

– Ну, друг мой, должен сказать вам, что горечь осталась.

– Тогда, – преспокойно заметил крестьянин, – значит, он недостаточно долго мок.

Очевидно, никакого толку нельзя было добиться от этого олуха. Лучше всего было смолчать. Туристы набросились на маисовый хлеб, порция которого, против ожидания, оказалась недостаточной для британского желудка.

Робер делал как другие. Но веселость его улетела. Он не садился уже за столик, одиноко закончил завтрак, вернувшись к замкнутости, жалея о том, что на минуту забыл о ней.

Около четверти пятого караван продолжил путь. Время не терпело, ослы принуждены были во что бы то ни стало усвоить ускоренный шаг. Спуск по тропинке зигзагами был самый бурный. Уцепившись за хвосты своих скотин, погонщики давали тащить себя по крутому и скользкому склону. Женщины и даже мужчины не раз издавали беспокойные крики. Один лишь Пипербом по-прежнему имел невозмутимый вид. Поглотив огромное количество салата, без какого-либо признака недомогания он спокойно покачивался на своих двух ослах. Удобно устроившись, он пренебрежительно относился к трудностям пути и благодушно окружал себя вечным облаком дыма, услаждая им свой неизменный покой.

Очутившись на улице Орты, Хамильтон, сопровождаемый Робером, поспешил зайти за своим моноклем, который и был ему вручен с большими проявлениями вежливости, на которые он воздержался ответить. После того как его желание было удовлетворено, он немедленно вернулся к своей природной надменности.

В восемь часов вечера, когда погонщиков отпустили и рассчитали, все пассажиры, переодетые, находились вокруг стола «Симью», изнуренные, проголодавшиеся, и никогда еще стряпня главного пароходного кока не имела такого успеха.

Новобрачные, вернувшиеся немного раньше, тоже сидели за табльдотом. Где провели они эти два дня? Может быть, и сами они этого не знали. Понятно, что они ничего не видели и еще теперь как будто ничего не замечали, кроме того, что касалось их самих.

Сондерс не имел оснований для рассеянности. То, что он подметил, наполняло радостью этого милого джентльмена. Какая разница между сегодняшним обедом и вчерашним! Вчера весело болтали, были радостны! Сегодня же все имели мрачные лица и ели среди молчания. Положительно, затея с завтраком не сходила Томпсону так легко, как он мог рассчитывать. Сондерс не был в состоянии сдержать до конца прилива счастья. Надо было хоть чем-нибудь задеть Томпсона.

– Официант, – позвал он громко, – пожалуйста, еще ромштекс.

Потом, обращаясь через стол к баронету-союзнику, сказал:

– Пища «первоклассных отелей» имеет по крайней мере ту хорошую сторону, что рядом с ней пароходная стряпня кажется сносной.

Томпсон привскочил на своем стуле, точно ужаленный. Однако не ответил. И в самом деле, что мог он ответить? Оппозиция на этот раз имела за собой общественное мнение.

Глава восьмая

Празднование Троицы

Утомленные беспокойной экскурсией, пассажиры «Симью» спали до позднего утра следующего дня. Когда 20 мая, около девяти часов утра, первые из них поднялись на спардек, то оказалось, что они находятся уже далеко от острова Файаль.

Снявшись из Орты в половине восьмого, пароход направлялся к Терсеру по извилистой линии, чтобы ознакомить туристов с островами, на которые им не придется высаживаться.

Когда Рожер, сопровождая американок, показался на палубе, «Симью», следуя вдоль южного берега острова Пико, находился почти напротив этой горы, ниспадающей в море террасой из все уменьшающихся уступов. Виднелся Лаженс, главный город острова, с возвышающимся над ним францисканским монастырем, окруженным хижинами, конические крыши которых из переплетенного тростника производили впечатление лагеря.

Побережье оставалось суровым, поля же мало-помалу смягчались. Высоты, образующие средний хребет острова, понижались и покрывались прекрасными пастбищами.

Около половины одиннадцатого миновали местечко Калвейя. Полчаса спустя обогнули восточную оконечность острова Пико, и остров Св. Георгия открылся в момент, когда колокол звал к завтраку.

В течение всего утра Робер оставался у себя в каюте. Рожер не преминул указать миссис Линдсей на его отсутствие.

– Он зубрит описание Терсера, – сказал он ей, смеясь. – Ах, курьезный, право, у нас чичероне!

Поймав вопросительный взгляд Алисы, он пояснил, что, конечно, восклицание его не заключало в себе никакого неприятного намека – напротив. Но помимо того, что элегантные манеры господина Моргана странно расходились с его скромной функцией, он также – Рожер в том убедился – был крайне невежествен во всем, что касалось его мнимого ремесла. В общем, это лишь подтверждало замечание, сделанное Алисой насчет переводчика «Симью».

– Наконец, – заключил Рожер, – я, безусловно, уверен, что встречал его где-то. Где? Не знаю. Но я это вспомню и узнаю также, почему этот, очевидно светский, молодой человек напялил на себя шкуру профессора.

Результат этого разговора был тот, что любопытство Алисы Линдсей возросло. Поэтому, когда Робер взошел на палубу после завтрака, она обратилась к нему, желая поставить его в тупик.

«Симью» продвигался в это время между островами Пико и Св. Георгия. Он уже шел вдоль последнего острова, представляющего своего рода запруду в тридцать миль длиной и только пять шириной, набросанную в этом месте капризом природы.

– Какой это город? – спросила Алиса у Робера, когда пароход проходил перед группой домов, громоздившихся один над другим.

Но Робер уже наизусть знал свой путеводитель.

– Урселина, – отвечал он. – Тут в тысяча восемьсот восьмом году произошло последнее, и самое ужасное землетрясение, какое когда-либо переживали эти места. Оно навело панику на жителей Пико и Файаля. Пятнадцать кратеров, из них один громадный, открылись сразу. В продолжение двадцати дней они извергали пламя и лаву. Город был бы непременно разрушен, если бы поток лавы каким-то чудом не свернул в сторону и не направился к морю.

– А потом?

Этот вопрос предложил ему Джонсон. Надо полагать, что вулканическая проблема привлекала его в силу неведомых причин, ибо он подошел как раз в момент, когда Робер начал объяснение. Немедленно англичанин прервал свою прогулку и стал внимательно прислушиваться. Робер обернулся к нему.

– С тех пор, – сказал он, – не было извержения в собственном смысле слова. Но не проходит и года, чтобы почва не подвергалась содроганию. Остров Святого Георгия, впрочем, более недавнего происхождения, чем другие Азорские острова, вместе с западной частью острова Святого Михаила наиболее подвержен такого рода несчастьям.

– All right![14] – сказал Джонсон с довольным видом и продолжал свою прогулку без всяких церемоний.

Почему остался он доволен? Потому что ответ Робера оправдывал решение его не сходить на берег? Чудак этот, казалось, слишком занимался собой. Такой образ жизни, по-видимому, был в его вкусе, и со времени отъезда он ни в чем не изменил своих привычек. Утром, в полдень и вечером его видели в течение пяти минут ходящим взад и вперед по палубе, причем он задевал локтями, толкался, курил, плевал, бубнил какие-то несвязные слова, потом его уже не было слышно. Что до занятий, поглощавших остальное его время, то их легко было угадать. Цвет его лица, более красный в полдень, чем утром, и вечером, чем в полдень, и заметно сгущавшийся изо дня в день, давал в этом отношении очень точные указания.

В два часа дня «Симью» обогнул мыс Розалес, в который к северо-востоку заостряется оконечность острова Св. Георгия, и быстро направился к острову Грасиоса на северо-западе. Пассажиры могли тогда видеть северный берег острова Св. Георгия, заканчивающийся утесом высотой в шестьсот метров. К четырем часам «Симью» находился не более чем в трех милях от этого острова, мягкостью очертаний своих составляющего контраст с другими землями архипелага, когда по сигналу капитана Пипа повернул и скорым ходом направился к Терсеру, высокое побережье которого обрисовывалось на расстоянии двадцати пяти миль.

В эту минуту Пипербом показался на палубе, за ним вышел Томпсон, весь красный. Последний сделал знак Роберу, который, немедленно оставив собеседников, отправился на зов главного администратора.

– Неужто окончательно невозможно, господин профессор, – сказал он ему, указывая на большущего голландца, по обыкновению окруженного густым облаком дыма, – объясниться с этим толстокожим?

Робер жестом заявил о своем бессилии.

– Вот досада! – вскрикнул Томпсон. – Представьте себе, этот господин совершенно отказывается от дополнительной платы.

– Какой дополнительной платы? – спросил Робер.

– А за павшего под ним осла да за трех других ослов и трех добавочных погонщиков.

– И он отказывается?

– Совершенно. Я измаялся, объясняя ему это словами и знаками. Все равно что об стенку горох. Посмотрите, какой у него невозмутимый вид!

Действительно, Пипербом, преспокойно растянувшись в кресле, мысленно витал в облаках. Вперив глаза в небо, потягивая трубку с правильностью поршня, он, казалось, окончательно и далеко отбросил пошлые заботы мира сего. Робер с иронической улыбкой сравнивал раздраженное выражение Томпсона и благодушное лицо его пассажира.

– Судьба имеет свои превратности! – проговорил он, сделав неопределенный жест, и Томпсон волей-неволей должен был удовольствоваться этим ответом.

В половине седьмого вечера «Симью» находился всего в нескольких милях от западного берега Терсера. Уже давно виднелась вершина его вулкана, высота которой превышает тысячу метров. К югу склон его казался довольно мягким, скользившим до самого моря, где земля оканчивалась крутым утесом. Но со всех сторон замечались следы недавней подземной работы. Пласты лавы выделялись своим темным цветом на зелени долин, вздымались конусы пепла и пемзы – хрупкие возвышенности, медленно разрушаемые дождем и ветром.

В семь часов показался мыс – гора Бразиль, казалось заграждавшая путь. Через полчаса показался город Ангра. Раньше восьми часов якоря были брошены на рейде, и капитан Пип мог отдать команду: «Стоп!»

Поместившись в середине Ангрского рейда, пассажиры «Симью» могли созерцать одну из самых дивных панорам, которыми мать-Земля радует взоры своих чад. Позади – беспредельное море, усеянное четырьмя островками; направо и налево – черные, грозные утесы, понижающиеся с одной и с другой стороны, точно для образования необъятного ложа, где город Ангра изящно вытягивается.

Прикрытый с севера и с юга своими фортами, он поднимал амфитеатром под умирающими лучами заходящего солнца свои белые дома, колокольни и купола. Дальше, служа рамкой для картины, лазоревые холмы с кинтами, апельсиновыми насаждениями и виноградниками вздымались отлогой лестницей до самых полей, зеленых и плодородных, венчавших последние вершины. Воздух был теплый, погода прекрасная, душистый бриз долетал с близкой земли. Облокотившись на ванты, пассажиры любовались пейзажем.

Нечувствительный к соблазну этого побережья, капитан Пип собирался удалиться к себе в каюту, когда матрос привел к нему человека, только что подъехавшего в лодке.

– Капитан, – сказал этот господин, – узнав о вашем прибытии на рейд Ангры, я хотел бы присоединиться к вашим пассажирам, если только…

– Это дело, – прервал капитан, – меня не касается. – Бисто, – прибавил он, обратившись к матросу, – отведите этого господина к мистеру Томпсону.

Томпсон обсуждал с Робером в своей каюте завтрашнюю программу, когда вошел незнакомец.

– Весь к вашим услугам, – отвечал администратор при первых же заявлениях вновь Прибывшего. – Хотя число мест, которыми мы располагаем, довольно ограничено, все-таки еще можно… Вам известны, полагаю, условия путешествия?

– Нет, – отвечал тот.

Томпсон с минуту соображал. Не следовало ли скинуть с общей платы известную сумму, соответствовавшую совершенному уже проезду? Наконец он заявил, хотя и с некоторым колебанием:

– Плата, сударь, сорок фунтов стерлингов.

– Прекрасно, – сказал иностранец. – Так как нас трое…

– Ах, вас трое?..

– Да, два моих брата и я. Это, значит, составляет сто двадцать фунтов. Получите.

И, вынув из портфеля пачку кредитных билетов, он выложил ее на стол.

– Нет никакой спешности, – учтиво заметил Томпсон, и, сосчитав деньги и сунув их в карман, принялся писать расписку.

– Получил от господина?.. – спросил он, держа перо в ожидании.

– Дона Ижино Родригеса де Вейга, – отвечал незнакомец.

Робер тем временем молча наблюдал этого нового туриста. Хотя он и держался важно, но это, как говорится, не шло ему. Высокий, широкоплечий, с черной бородой и волосами, со смуглой кожей, – насчет национальности его, во всяком случае, нельзя было ошибиться. Предположение это подтверждалось еще иноземным акцентом, с каким он говорил по-английски.

Дон Ижино, взяв расписку из рук Томпсона, тщательно сложил ее и положил на место кредитных билетов, потом с минуту помолчал, точно в нерешительности. Что-то еще оставалось сказать, что-то важное, судя по серьезной физиономии нового пассажира.

– Еще словечко, – произнес он наконец. – Не можете ли мне сказать, когда вы рассчитываете уйти из Терсера?

– Завтра же, – ответил Томпсон.

– Но… в котором часу?

Дон Ижино задал этот вопрос несколько нервным голосом, тотчас же немного сбавив важность.

– Вы, вероятно, намереваетесь, – продолжал он более любезным тоном, – посвятить этот день осмотру Ангры?

– Да, действительно.

– Я мог бы в таком случае быть вам отчасти полезен. Я знаю во всех подробностях этот город, в котором прожил больше месяца, и готов быть в вашем распоряжений, чтобы служить чичероне моим новым товарищам по путешествию. Томпсон поблагодарил.

– Принимаю с признательностью, – ответил он, – тем более что ваша любезность даст возможность немного отдохнуть господину профессору Моргану, которого я имею честь представить вам.

Дон Ижино и Робер обменялись поклонами.

– Завтра утром, в восемь часов, я буду на набережной и весь в вашем распоряжении, – сказал португалец, простившись и сев в свою лодку.

Дон Ижино Родригес де Вейга оказался точен. Высаживаясь на берег в воскресенье, двадцать первого мая, во главе своих пассажиров, Томпсон нашел его на набережной. Под бдительным надзором главного администратора туристы тотчас же пустились в дорогу, поддерживая безупречный строй.

Дон Ижино оказался очень ценным помощником. Он водил своих товарищей по Ангре с такой уверенностью, какой не мог бы обнаружить Робер; прошел с ними по улицам города, более широким, более правильным, лучше застроенным, чем единственная улица Орты. Он сопровождал их по церквям, в этот час переполненным толпами верующих.

Все это время баронет ни на шаг не отступал от него.

Сэр Хамильтон, надо признаться, с самого отплытия «Симью» оставался один-одинешенек. Нет никакого сомнения, что мистер Сондерс немного развлекал его. Но это не было серьезное знакомство, не был человек его общества. До сих пор, однако, приходилось довольствоваться им, так как список пассажиров не представлял ничего более важного. Леди Хейлбутз, пожалуй?.. Но она только и занималась своими кошками да собаками. Эти животные составляли единственную ее семью. Они одни занимали ее мысли и наполняли ее сердце. Однажды посвященный в особенности нрава Цезаря, Иова, Александра, Блэка, Фанна, Понча, Фулиша и других, баронет избегал расширения своих сведений на их счет и с тех пор прилагал особенные усилия, чтобы избегать старой пассажирки, которую любой непочтительный француз, не колеблясь, назвал бы несносной трещеткой.

В общем, сэр Хамильтон действительно был одинок.

Услышав аристократически звучащее имя нового пассажира, он сообразил, что Небо послало ему настоящего джентльмена, и немедленно представился через посредство Томпсона. Затем благородный англичанин и благородный португалец обменялись вежливыми рукопожатиями. По размашистости и искренности, которые они вложили в этот приветственный жест, видно было, что оба считали себя людьми одного круга!

Начиная с этой минуты баронет не отставал от нового гида. Наконец у него был друг. За завтраком, состоявшимся на пароходе, Хамильтон завладел доном Ижино, устроил для него место около себя. Последний покорялся ему с гордым равнодушием.

За столом все были в полном составе, если не считать молодую чету, отсутствие которой в местах стоянок становилось уже естественным.

Томпсон держал слово.

– Я думаю, – сказал он, – что буду выразителем всех присутствующих, поблагодарив дона Ижино де Вейга за труд, который он соблаговолил взять на себя сегодня утром.

Португалец сделал жест вежливого протеста.

– Да! – настаивал Томпсон. – Без вас, синьор, мы не осмотрели бы Ангру ни так скоро, ни так хорошо. Теперь я спрашиваю себя: что нам остается делать, чтобы заполнить послеобеденное время?

– Да оно все заполнено! – воскликнул дон Ижино. – Разве вы не знаете, что сегодня Троица?

– Троица? – повторил Томпсон.

– Да, – продолжал дон Ижино, – один из самых больших католических праздников, который здесь справляется особенно торжественно. Я распорядился оставить для вас место, откуда вы будете превосходно видеть эту очень красивую процессию, в которой фигурирует распятие, заслуживающее внимания.

– Что же такого особенного в этом распятии, любезный дон Ижино? – спросил баронет.

– Его богатство, – отвечал тот. – Оно не представляет, правду сказать, большой художественной ценности, но стоимость драгоценных камней, которыми оно буквально усыпано, говорят, превышает десять тысяч конто (шесть миллионов франков)!

Томпсон был в восторге от вновь завербованного пассажира. Что касается сэра Хамильтона, то он ходил гоголем.

Дон Ижино с точностью сдержал свои обещания.

Оставляя «Симью», он счел, однако, своим долгом дать совет, напугавший не одну пассажирку.

– Любезные спутники, – сказал он, – добрый совет мой, прежде чем отправляться…

– Это… – перебил Томпсон.

– …это по возможности избегать толпы.

– Нелегко это будет, – заметил Томпсон, указывая на улицы, черные от народа.

– Признаюсь, – согласился дон Ижино. – Но делайте по крайней мере что можно, чтобы избежать столкновения.

– К чему, однако, эти предосторожности? – спросил Хамильтон.

– Господи, причину не совсем удобно сообщать, любезный баронет. Дело в том… что жители этого острова не особенно опрятны и крайне подвержены двум болезням, имеющим одну и ту нее особенность – это невыносимый зуд. Одна из этих болезней носит очень некрасивое название – чесотка. Другая же!..

Дон Ижино остановился, не будучи в состоянии найти пристойный синоним. Но Томпсон, которого не пугала никакая трудность, пришел ему на помощь. Прибегнув к пантомиме, он снял шляпу и энергично почесал голову, посматривая на португальца вопросительным взглядом.

– Именно! – сказал тот, смеясь, тогда как дамы отвернулись, скандализованные этой вещью, в самом деле противной.

Вслед за доном Ижино туристы шли окольными путями, пробирались по почти пустынным переулкам; толпа же направилась в главные городские артерии, по которым должна была проследовать процессия. Несколько человек все-таки показались в этих переулках. Оборванные, грязные, несчастные, они вполне оправдывали замечания, сделанные на их счет не одним туристом.

– Какие разбойничьи рожи! – сказала Алиса.

– Действительно, – подтвердил Томпсон. – Не знаете ли, кто эти люди? – спросил он дона Ижино.

– Не больше вас.

– Уж не будут ли это переодетые полицейские? – надоумил Томпсон.

– Надо признаться, что переодевание очень удачное, – насмешливо прибавила Долли.

Скоро, впрочем, прибыли на место. Колонна вдруг вышла на обширную площадь, где толпа копошилась под сверкающим солнцем. Португалец благодаря ловкому маневру успел провести своих товарищей до маленькой возвышенности у основания здания обширных размеров. Тут под охраной нескольких полицейских было оставлено свободное пространство.

– Вот ваше место, милостивые государыни и государи, – сказал Ижино. – Я воспользовался знакомством с губернатором Терсера, чтобы удержать для вас это место у подножия его дворца.

Все рассыпались в благодарностях.

– Теперь, – продолжал он, – вы позволите мне покинуть вас? Перед отъездом мне нужно еще сделать кое-какие приготовления. К тому же я вам больше не нужен. Под охраной этих полицейских вы находитесь в чудных условиях, чтобы все видеть, и я полагаю, что вы будете присутствовать при любопытном зрелище.

Произнеся эти слова, дон Ижино изящно раскланялся и пропал в толпе. Он, очевидно, не боялся заразы. Туристы скоро забыли о нем. Процессия приближалась, показываясь во всей своей пышности.

Вверху улицы, в широком пространстве, расчищенном перед кортежем полицией, золотые и шелковые хоругви, статуи, несомые на плечах, венки, балдахины продвигались в благовонном дыме ладана. Мундиры блестели на солнце среди белых нарядов молодых девушек. Голоса звенели, поддерживаемые духовыми оркестрами, несшими к небу молитву десяти тысяч человек, между тем как из всех церквей звучными волнами несся трезвон колоколов, также певших славу Господу.

Вдруг точно дыхание ветерка пронеслось над толпой. Один и тот же крик вырвался из всех уст:

– Христос! Христос!

Зрелище было торжественное. В резко выступающем на золоте балдахина фиолетовом облачении показался, в свою очередь, и епископ. Он шел медленно, поднимая обеими руками чтимый великолепный потир. И перед ним в самом деле несли распятие, драгоценные камни которого преломляли в бесчисленные искры солнечные лучи, ослепительно сияя над простертой в эту минуту на земле толпой.

Но внезапно неожиданное движение, казалось, потревожило процессию в непосредственной близости от епископа. Колоссальное волнение, балдахин качается, как судно, потом исчезает одновременно с богатым распятием в сборище, как в море, потом крики, скорее завывания, обезумевший народ бежит, полицейский наряд в голове кортежа тщетно силится осадить неудержимую волну бегущих – вот все, что можно было видеть, не зная настоящей причины.

Вмиг кордон агентов, защищавший туристов, был прорван, и, сделавшись составной частью неистовой толпы, они были унесены как соломинки ужасным потоком.

Ухватившись друг за друга, Рожер, Джек и Робер успели защитить Алису и Долли. Угол здания, к счастью, помог им.

Удивительное явление сразу прекратилось. Внезапно улица оказалась пустой и безмолвной.

Вверху ее, в пункте, где в бешеном водовороте исчезли балдахин епископа и распятие, еще суетилась одна группа, большей частью состоявшая из полицейских, раньше бывших в голове кортежа и, по обыкновению, явившихся теперь слишком поздно. Они нагибались, поднимая и перенося в ближайшие дома жертвы необъяснимой паники.

– Теперь, мне кажется, всякая опасность устранена, – сказал Робер через несколько минут. – Я думаю, мы хорошо поступим, отправившись искать товарищей.

– Где? – возразил Джек.

– На «Симью», во всяком случае. Эта история, в конце концов, нас не касается, и я считаю, что, как бы то ни было, мы будем в большей безопасности под покровительством английского флага.

Все признали справедливость этого замечания. Поэтому поспешили добраться до берега, потом переправиться на пароход, где большинство пассажиров уже собрались и оживленно толковали о перипетиях этого приключения. Многие распространялись в едких жалобах. Некоторые даже говорили, что надо потребовать хорошего вознаграждения от лиссабонского кабинета, и в числе их, само собой разумеется, видное место занимал сэр Хамильтон.

– Это срам! Стыд! – твердил он на все лады. – Тоже эти португальцы!.. Если б Англия захотела меня послушать, то цивилизовала бы эти Азорские острова, и тогда наступил бы конец подобным скандалам!

Сондерс ничего не говорил, но лицо красноречиво выражало его мысли. В самом деле, если б он захотел пожелать Томпсону неприятностей, то не мог бы выдумать худших. Тут была одна неприятность. По крайней мере пассажиров десять не хватит на перекличке, а после такой драмы это расстройство «каравана» и возвращение в Англию. Прибытие первых оставшихся в живых не изменило довольства этой милой натуры. Сондерс не мог, конечно, ожидать, что вся партия погибла во время несчастья. Однако чело его омрачилось, когда он увидел, что последние пассажиры каждую минуту прибывали на пароход. Тогда он подумал, что это все было шуткой.

К обеду Томпсон произвел проверку и узнал, что недостает только двух лиц. Но почти тотчас же они спустились в столовую в образе двух новобрачных, и Сондерс, удостоверившись, что пассажиры «Симью» в полном составе, опять принял выражение неугомонного дога.

Молодая чета имела свой обычный вид, то есть обнаруживала в отношении всего окружающего столь же забавное, сколько и безусловное безразличие. Очевидно, ни муж, ни жена не подозревали о серьезных событиях, происшедших в этот день. Сидя бок о бок, они, как всегда, ограничивались беседой между собой, в которой язык принимал меньше участия, чем глаза, а общий разговор перекрещивался вокруг, не задевая их.

Если кто-либо и был так же счастлив, как эта трогательная чета, то это был Джонсон. В этот вечер он отличился. Еще маленькое усилие – и он дошел бы до полного опьянения. Насколько его состояние позволяло ему понимать происходившие вокруг него разговоры, он радовался своему упорному решению ногой не ступать на Азорский архипелаг и радостно витал в винных парах.

Тигг был четвертым счастливым лицом этого многочисленного собрания. Когда он, как и остальные, был подхвачен неистовой толпой, оба его телохранителя с минуту переживали жестокий страх. Какой лучший случай мог еще представиться этой душе, влюбленной одновременно в смерть и в оригинальность? Ценой героического усилия Бесси и Мэри успели удержать Тигга около себя, защищая его с преданностью, оказавшей действие только благодаря их костлявым формам. Тигг вышел невредимым из свалки и считал, что, за исключением него, все товарищи слишком преувеличивали ее значение.

Увы, не то было с злополучной Бесси и несчастной Мэри. Покрытые шишками, с разукрашенными синяками телами, они имели полное основание никогда не забывать праздника Троицы на острове Терсер.

Незадачливый отец их, почтенный Блокхед, принужден был обедать один в своей каюте. Он, однако, не был ранен, но с самого начала обеда Томпсон, заметив у своего пассажира признаки беспокойного свербежа, счел благоразумным ввиду подозрительности случая предложить ему уединиться. Блокхед подчинился этой изоляции охотно. Он как будто даже не был огорчен особенным отличием, которым судьба наградила его.

– Кажется, я схватил местную болезнь, – многозначительно сообщил он своим дочерям, усердно почесываясь. – Только я один и имею ее!..

Дон Ижино явился на пароход, когда слуга мистер Сандвич подавал жаркое. Он привез и двух своих братьев.

Дон Ижино и оба его товарища имели одних и тех же родителей, как он заявил. Но родства этого, наверное, никто бы не угадал. Меньшего сходства и нельзя было бы найти. Насколько дон Ижино на всей своей персоне носил отпечаток породы, настолько братья его имели вульгарный и простой вид. Один из них, высокий и полный, другой – приземистый, толстый, судя по внешности, были бы вполне на своем месте в каком-нибудь балагане борцов.

Странная особенность – оба как будто недавно были ранены. Левая рука более рослого была обернута платком, на правой же щеке меньшего имелся шрам, края которого соединяла повязка из спарадрапа.

– Позвольте мне, – сказал дон Ижино Томпсону, указывая на двух своих товарищей, – представить вам моих братьев, дона Жакопо и дона Кристофо.

– Милости просим, они желанные гости на «Симью», – ответил Томпсон… – К сожалению, вижу, – продолжал он, когда Жакопо и Кристофо заняли места за столом, – что они ранены…

– Это во время беготни перед отъездом от неудачного падения на лестнице, – прервал дон Ижино.

– А! – произнес Томпсон. – Вы наперед отвечаете на мой вопрос. Я хотел спросить вас: не помяли ли таким образом этих господ во время страшной сумятицы сегодня днем?

– О какой сумятице говорите вы? Разве что приключилось с вами?

И пошли восклицания. Как эти господа Вейга могли не знать о приключении, которое должно было встревожить весь город!

– Боже мой, да это очень просто, – отвечал дон Ижино. – Целый день мы не выходили из дома. Впрочем, возможно, что вы невольно преувеличиваете какую-нибудь свалку, не имеющую значения…

Раздались возражения, и Томпсон рассказал Ижино о происшедшем. Последний заявил, что крайне удивлен.

– Не могу объяснить себе, – сказал он, – каким образом благочестивое население этого острова посмело вести себя так во время процессии. Предоставим будущему дать решение этой загадки. Ведь вы уходите все-таки сегодня вечером? – прибавил он, обернувшись к Томпсону.

– Непременно, – отвечал тот.

Не успел он окончить последнего слова, как от пушечного выстрела глухо задрожали окна салона. Немногие услышали и никто не обратил внимания на этот гул, стихший как эхо.

– Вы нехорошо чувствуете себя, любезный друг? – спросил баронет дона Ижино, вдруг побледневшего.

– Маленькая лихорадка, схваченная в Праге. Город это решительно нездоровый, – отвечал португалец, лицо которого опять приняло нормальный цвет.

Голос капитана Пипа донесся с палубы:

– На брашпиль, ребята!

Почти тотчас послышалось сухое постукивание захватки, падавшей на железо зубчатого колеса. Пассажиры взошли на спардек, чтобы присутствовать при отплытии.

Небо заволокло во время обеда. Среди ночи не видно было ничего, кроме огней Ангры, откуда долетал смутный гам.

Голос мистера Флайшипа раздавался на носу.

По приказу капитана пар зашипел в цилиндрах, машина заходила, винт ударил несколько раз по воде.

– Пожалуйста, прикажите поднять якорь с грунта, мистер Флайшип, – скомандовал капитан.

Захватка брашпиля снова защелкала, и якорь уже покидал дно, когда чей-то голос раздался среди ночи в двух кабельтовых от «Симью».

Обернувшись к носовой части, капитан прибавил:

– Пожалуйста, держать хорошо, мистер Флайшип!

Какая-то двухвесельная лодка вышла из мрака и пристала к левому борту.

– Я хотел бы поговорить с капитаном, – обратился по-португальски человек, которого ночь мешала разглядеть.

Робер перевел просьбу.

– Я здесь, – сказал капитан Пип, сойдя с мостика и облокотившись на планшир.

– Господин этот просит, капитан, – опять перевел Робер, – спустить ему трап, чтобы подняться на пароход.

Просьба эта была уважена, и вскоре на палубу вскочил человек, форму которого все могли узнать, так как днем видели ее на плечах своих бесполезных охранников. Судя по галунам, блестевшим на его рукаве, этот полицейский был более высокого чина. Между ним и капитаном при посредстве Робера сейчас же завязался следующий разговор.

– Имею честь говорить с командиром «Симью»? – Да.

– Прибывшим вчера вечером?

– Вчера вечером.

– Мне показалось, что вы делали приготовления к отплытию?

– Действительно!

– Вы, значит, не слышали пушечного выстрела? Капитан Пип обернулся к своему псу Артемону:

– Слышал ты пушечный выстрел, дружище? Не вижу, в чем может нас касаться этот выстрел?

– Капитан спрашивает, – свободно перевел Робер, – какое отношение имеет этот пушечный выстрел к нашему уходу?

Надзиратель казался удивленным.

– Разве вы не знаете, что порт закрыт и что эмбарго наложено на все суда, находящиеся на рейде? Вот приказ губернатора, – ответил он, разворачивая бумагу перед глазами Робера.

– Хорошо, – проговорил философски капитан Пип, – если порт закрыт, то мы не уйдем. Травить цепь, мистер Флайшип! – крикнул он в сторону носовой части судна.

– Виноват! Виноват! Одну минуту! – воскликнул Томпсон, подходя. – Может быть, найдется способ уладить дело? Господин профессор, будьте добры, спросите у этого господина, почему порт закрыт.

Но представитель власти не ответил Роберу. Оставив его без всяких церемоний, он вдруг направился к одному из пассажиров.

– Нет, не ошибаюсь! – воскликнул он. – Дон Ижино на «Симью»!

– Как видите, – ответил тот.

– Вы, значит, покидаете нас?

– О, в надежде вернуться!

Между двумя португальцами завязался оживленный разговор. Позже дон Ижино передал товарищам сущность его.

Во время давки днем злоумышленники, еще неизвестные, воспользовались беспорядком, происшедшим от их нападения, чтобы завладеть знаменитым распятием. В одном из отдаленных переулков нашли только деревянную часть оправы, лишенную своих драгоценных камней общей стоимостью шесть миллионов франков. Вследствие этого губернатор наложил эмбарго на все суда, пока шайка воров-святотатцев не будет изловлена.

– И это может продолжаться?.. – спросил Томпсон.

Надзиратель сделал неопределенный жест, на который Томпсон ответил разочарованной гримасой. В таких условиях каждый день задержания будет тягостен для него.

Но, как ни был взбешен Томпсон, Сондерс бесновался еще больше. Новая помеха для выполнения программы! Это выводило его из себя.

– По какому праву задерживают нас здесь? – произнес он энергично. – Полагаю, под покровительством нашего флага нам нечего подчиняться приказаниям португальцев!

– Совершенно верно, – одобрил баронет. – И затем, какая надобность слушаться этого полисмена? Полагаю, он не думает серьезно один остановить пароход, имеющий шестьдесят шесть пассажиров кроме штаба и экипажа!

Томпсон указал пальцем на форты, темные массы которых обрисовывались среди мрака, и этот немой ответ, несомненно, показался красноречивым баронету, ибо он не нашел что ответить. К счастью, неожиданная помощь подоспела к нему.

– Неужто форты вас останавливают? – шепнул дон Ижино на ухо Томпсону. – Они совсем не опасны. Порох и орудия, конечно, имеются в них. Что же касается ядер, это совсем другое дело!..

– Они не имеют ядер? – недоверчиво переспросил Томпсон.

– Может быть, и остается у них несколько штук, которые валяются, – утверждал дон Ижино вполголоса. – Но где там!.. Ни одного такого, которое могло бы принести вред! И ни на одном форте архипелага!

– Как, милейший Ижино! – вскрикнул баронет в удивлении. – Вы, португалец, присоединяетесь к нам в этом случае.

– В данный момент я лишь торопящийся пассажир, – несколько сухо ответил он.

Томпсон находился в нерешительности и колебался. Рискнуть в таком приключении было бы слишком опасно. С другой стороны, не досадно ли видеть, что путешествие прерывается, к общему неудовольствию пассажиров и к великому ущербу агентства? Скрежет зубов Сондерса, ехидство Хамильтона, новое заявление дона Ижино побудили его решиться на смелый шаг. Он позвал капитана Пипа.

– Капитан, – обратился он к нему, – пароход, вы знаете, задержан по приказу португальских властей.

Капитан подтвердил кивком.

– Если бы… однако… я… Томпсон, приказал вам уходить… исполнили бы вы?

– Немедленно.

– Вы между тем под огнем фортов Ангры, как вам небезызвестно.

Капитан Пип посмотрел на небо, потом на море, потом на дона Ижино и, наконец, ущемил себе нос с видом крайнего пренебрежения. Словами он не высказал бы яснее, что при таком спокойном море в такую тихую ночь он не больше, чем рыба морская, боялся бомб португальских канониров.

– В таком случае, – продолжал Томпсон, – я приказываю вам сняться с якоря.

– Если так, – отвечал капитан с величайшим спокойствием, – то не можете ли вы минут на пять завести в салон этого господина с постной физиономией?

Повинуясь желанию, выраженному в такой твердой форме, Томпсон пристал к надзирателю с просьбой выпить чего-нибудь.

Только он исчез вместе со своим гостем, как капитан опять поставил экипаж на брашпиль. Для предосторожности убрали лишь захватку, чтобы избежать потрескивания. В несколько минут якорь был поднят, взят на кат, потом на фиш, и все это среди полной тишины. Команда начала работу с огромным рвением.

Лишь только якорь покинул дно, пароход стало относить. Разница в положении относительно огней города уже сделалась заметной, когда надзиратель поднялся на палубу в компании Томпсона.

– Командир, пожалуйста! – крикнул он с палубы капитану, бывшему на своем посту, на мостике.

– Что угодно? – отвечал тот приветливо, склоняясь на перила.

– Господин надзиратель, – сказал Робер, переводя сделанное замечание, – думает, что ваш якорь дрейфует, командир.

Капитан оглянулся вокруг с недоверчивым видом.

– Он так думает? – заметил он добродушно. Надзиратель знал свое дело. Одним взглядом он обвел безмолвный экипаж и немедленно смекнул, в чем дело. Вынув тогда из кармана длинный свисток, он извлек из него такой пронзительный звук со странным переливом, который среди ночной тишины должен был быть слышен далеко. Скоро стало очевидно, что так и было на самом деле. Огоньки забегали на фортах.

Ангра защищена двумя фортами: «Морроду-Бразиль» (Бразильская гора) на юге и «Иоанн Креститель» – на севере. Ко второму течение понемногу относило «Симью» бушпритом вперед, когда свисток поднял тревогу.

– Милостивый государь, – хладнокровно заявил капитан, – еще один свисток – и я велю выбросить вас за борт.

Надзиратель понял по голосу капитана, что игра становится серьезной, и, когда угроза была ему точно переведена, он намотал ее себе на ус.

С тех пор как опять взялись за брашпиль, труба «Симью» извергла облака дыма, даже с пламенем. Это входило в планы капитана, который таким образом подготовлял запас пара, чтобы использовать его позже. И в самом деле, клапаны, хотя и тяжело нагруженные, шумно выпускали пар, пока светящийся панаш трубы уменьшался. Вскоре он совсем исчез.

В эту минуту сразу раздались два пушечных выстрела и два ядра с каждого из фортов ударили рикошетом метрах в пятистах от обоих бортов. Это было предупреждение.

Ввиду такого неожиданного оборота Томпсон побледнел. Что же рассказывал дон Ижино?

– Остановите, капитан! Остановите! – кричал он отчаянным голосом.

Большинство пассажиров присоединились к этой просьбе. Все-таки нашелся по крайней мере один, хранивший героическое молчание. И это – почтенный бакалейщик. Он, конечно, был взволнован! Даже дрожал, надо откровенно признаться. Но ни за что на свете он, однако, не отказался бы от удовольствия присутствовать, в первый раз в жизни, при битве. Подумать только! Он никогда этого не видел!

Рожер де Сорт тоже не уступил бы своего места ни за какие блага. В силу странной ассоциации идей эти выстрелы вызывали в памяти его водевильный обед в Файале, и он испытывал непонятное наслаждение.

«Теперь нас бомбардируют! – думал он, подбоченясь. – Это уж слишком».

Услышав голос Томпсона, капитан выпрямился на вахтенном мостике.

– Очень сожалею, сударь, что на этот раз должен не послушаться вас, – сказал он высокомерным тоном, которого не знали за ним. – Отправившись в плавание по распоряжению моего арматора, я отныне единственный хозяин на пароходе. Я поведу его в открытое море, если так угодно Богу. Клянусь памятью матери, английский капитан не уступит!

За всю свою жизнь бравый моряк еще не произнес такой длинной речи.

Согласно его приказаниям пароход двинулся средним ходом. Маневр этот способен был удивить каждого: пароход не устремился в море. Представляя благодаря своим огням, которых капитан, к великому удивлению всех, не велел тушить, очень ясную и легкую для прицела мишень, он направлялся к форту «Иоанн Креститель» по прямой линии.

Впрочем, вскоре стало очевидно, что хитрость удалась. Успокоенные, несомненно, направлением, по которому пароход следовал, форты прекратили огонь.

– Лево руля! – скомандовал вдруг капитан. И «Симью», все еще освещенный, на всех парах повернул в открытое море.

Немедленно раздались три пушечных выстрела, сделанных один за другим, но одинаково безвредных.

Один из снарядов, пущенный фортом «Иоанн Креститель», со свистом пролетел над клотиком. Капитан радостно ущемил себе нос. Маневр его удался, ибо дальше берег защищал от выстрелов.

Что касается двух других снарядов, посланных с форта «Морро-ду-Бразиль», то первый из них упал сзади «Симью», а второй, так как капитан остановился на месте, скользнул по воде в двух кабельтовых от бушприта.

Едва сделан был пятый пушечный выстрел, как по команде капитана Пипа все огни, в том числе определяющие положение судна, были потушены на «Симью».

Брезентом прикрыли машинный люк. В то же время под действием руля пароход описал круг и на всех парах вернулся к берегу.

Он обогнул таким манером рейд по линии, где городские огни только что погасли! Среди темной ночи он должен был пройти и прошел незамеченным.

Перерезав рейд во всю его ширину, «Симью» с крайней смелостью скользил вдоль скал «Морроду-Бразиль». В этом месте новый свисток оказался бы роковым. Но с самого начала маневров капитан предусмотрительно убрал надзирателя вместе с двумя гребцами из его лодки в каюту, где с них не спускали глаз.

Впрочем, казалось, всякая опасность миновала. Ставший теперь, сам того не зная, единственно опасным, форт «Иоанн Креститель» не стрелял, между тем как «Морроду-Бразиль» упорно бомбардировал в его направлении пустое пространство.

«Симью» быстро шел вдоль берега, слившись с темными скалами. Достигнув оконечности мыса, он обогнул его и направился в открытое море, прямо на юг, тогда как оба форта, решившись возобновить свой бесплодный дуэт, посылали в восточную сторону свои ядра.

Очутившись в трех милях от берега, капитан Пип позволил себе удовольствие ярко осветить пароход. Затем велел вывести надзирателя и гребцов и попросить их вернуться к себе в лодку. Вежливо проводил он его до трапа и, склонившись на поручень, держа в руке фуражку, счел своим долгом заметить, хотя несчастный надзиратель, не зная ни слова по-английски, не был в состоянии оценить тонкость замечания:

– Видите, сударь, как английский моряк играет в прятки с португальскими пушечными ядрами. Это я называю маленькой перипетией. Имею честь кланяться вам!

Сказав это, капитан собственным ножом перерезал фалинь лодки, которая качалась за кормой, поднялся на вахтенный мостик, взял курс на юго-восток, потом посмотрел на море, на небо, наконец, на Терсер, черная масса которого исчезала в ночи, и гордо сплюнул в воду.

Глава девятая

Вопрос права

Рано утром 22 мая «Симью» бросил якорь перед Понта-Дельгада, главным городом острова Св. Михаила, в последнем месте стоянки у Азорских островов.

Площадью в семьсот семьдесят квадратных километров, насчитывающий около ста двадцати семи тысяч обитателей, этот остров – самый значительный во всем архипелаге, и столица его, с семнадцатью тысячами жителей, – четвертый город Португальского королевства. Он защищен с востока и с запада двумя мысами: Понта-Дельгада, давшим ему свое имя, и Понта-Гале, косой в восемьсот пятьдесят метров длины, делающей совершенно безопасным его закрытый рейд, достаточный для ста судов.

Между этой косой и берегом стал на якорь «Симью» среди многих других паровых и парусных судов. На севере террасами поднималась Понта-Дельгада, пленительная своими ярко-белыми домами, симметрично расположенными. Со всех сторон сверкают они мало-помалу, теряясь в массе прекрасных садов, точно зеленым ореолом окружающих город.

Так как большинство пассажиров еще нежились в койках, то высадка на сушу назначена была после завтрака. Три дня посвящалось острову Св. Михаила, а четырех или пяти должно было вполне хватить для осмотра Понта-Дельгады – значит, не приходилось торопиться.

Однако решение это было принято не без бурных протестов. Некоторые выражали очень живое неудовольствие. Сондерс и Хамильтон находились среди наиболее брюзгливых, само собой разумеется. Еще одно нарушение программы! Это становилось невыносимым!

Они отправились со своими сетованиями к администрации. Та ответила, что господа эти свободны съехать на берег, когда им угодно. Сондерс возражал, что все должны высадиться с администратором и переводчиком, и за счет агентства. Томпсон посоветовал ему тогда уговорить товарищей, и объяснение закончилось в довольно язвительном тоне.

В результате только два пассажира высадились утром: сторонящаяся всех молодая чета, путешествовавшая на свой лад. Томпсон был уверен, что увидит их снова только в час отъезда.

Что касается Сондерса и Хамильтона, то они должны были сдерживать свою досаду. Вместе с четырьмя-пятью компаньонами, почти такими же несносными, они коротали досуг, обмениваясь милыми намеками.

Эта оппозиционная группа не была многочисленна. Однако она существовала, и Томпсону пришлось убедиться, что она приобретает приверженцев. Впервые слабый, но действительный раскол разделял гостей «Симью» на два лагеря, к счастью неодинаково сильных. Причина была пустая, но казалось, что все прежние неприятности вернулись на память и сплотились, чтобы раздуть без всякого основания настоящий скандал.

Томпсон оправился от этого вовремя.

После завтрака, когда лодки высадили всех, кроме непримиримого Джонсона и «зачумленного» Блокхеда, на набережную Понта-Дельгады, всякое недоразумение казалось забытым, и туристы под руководством Робера приступили к осмотру города, выстроившись в ряды, правильность которых возвещала о восстановленном согласии.

Осмотрели таким образом церкви и монастыри, находящиеся в Понта-Дельгаде, и под непрестанный звон колоколов до вечера толкались на узких и грязных улицах.

Какое разочарование! Дома, такие легкие и белые издали, вблизи оказывались тяжелыми и массивными. На мостовых развязно разгуливали большей частью громадные свиньи, среди которых приходилось прокладывать дорогу. А высокие ограды скрывали от взоров туристов зеленеющие сады. Из-за гребня этих стен едва замечались кое-где макушки пышных розовых кустов или камелий, обыкновенно достигающих на острове Св. Михаила высоты большого дерева.

Эта прогулка, по-видимому, огорчала туристов. Поэтому объявление о возвращении на пароход было принято с удовольствием.

Группа, спускаясь по склону, уже не шла в том дивном порядке, который она до сих пор поддерживала. Несомненно, уважение к дисциплине было слишком велико, чтобы эти холодные англичане осмелились сразу и открыто пренебрегать ею. Но явное утомление давало себя чувствовать. Неравные дистанции отделяли ряды, из которых одни увеличились в ущерб другим. Были отстающие. Томпсон замечал это и вздыхал.

По прибытии к морю туристов ожидал сюрприз. На набережной кишела многочисленная толпа, из которой неслись раздраженные крики. Кулаки угрожающе поднимались в воздух. Очевидно, тут были две партии, предварительно обменивающиеся руганью и готовые перейти к тумакам. Неужели свалка, разыгравшаяся на Терсере, опять повторится?

Томпсон остановился в нерешительности, а за ним и пассажиры. Невозможно было пробраться к лодкам через сборище, заграждавшее доступ к ним. Оставались местные шлюпки, в которых, конечно, не было недостатка в порте, но чего недоставало, это гребцов.

Вдруг Томпсон издал крик. Шесть лодок отчалили от набережной, и, провожаемые ревом толпы, удалялись под веслами двумя различными группами, причем одна, по-видимому, гналась за другой. Во всяком случае, они направлялись прямо к «Симью», а после испытанной на Терсере азорской буйности приходилось серьезно опасаться за судно. Среди возраставшего волнения Томпсон ходил взад и вперед по набережной.

Вдруг он принял решение. Подтянув за бечеву одну из ближайших лодок, он смело сел в нее, увлекши за собой Робера, которого сопровождали Рожер, и Джек Линдсей. В минуту конец был отдан, якорь поднят, и под напором четырех гребцов лодка быстро направилась к пароходу.

Возбужденные этим примером, другие пассажиры поспешили проделать то же самое. Шлюпки заполнились, мужчины схватили весла, знакомые большинству англичан, и через пять минут целая флотилия в миниатюре подняла волнение в водах порта.

Томпсон, пристав к «Симью», отчасти успокоился. Шесть подозрительных лодок действительно принадлежали двум враждебным партиям, и их антагонизм явился неожиданной помощью для пассажиров «Симью». Каждый раз, как одна из них пыталась сделать движение вперед, враждебная лодка становилась поперек и делала невозможным причал к трапу, впрочем охраняемому десятком матросов.

– Что тут такое, капитан? – спросил запыхавшийся Томпсон, вскакивая на палубу.

– Решительно ничего. Я был в своей каюте, когда мистер Флайшип явился предупредить меня, что какая-то молодая девушка поднялась на пароход, и что две группы, угрожающе махая руками, собрались на набережной. Не знаю, вытекает ли один факт из другого, потому что я не мог понять ни одного слова из проклятого жаргона этой девушки.

– А что же вы сделали с ней, капитан?

– Она в салоне.

– Пойду туда! – трагически произнес Томпсон, словно шел на смерть. – Пока же, капитан, продолжайте охранять судно, за которое вы несете ответственность.

Капитан вместо ответа усмехнулся с презрительным видом.

Положение, впрочем, не казалось критическим. Пассажиры без труда перерезали линию обеих воюющих сторон. Один за другим они взбирались на пароход. «Симью» мог долго без ущерба для себя противостоять этой странной блокаде. В общем, было ясно, что если в силу неизвестных мотивов «Симью» имеет врагов на острове Св. Михаила, то располагает там, также в силу неведомых причин, твердыми союзниками, содействия которых, по крайней мере пока, было достаточно для его защиты.

Между тем Томпсон и Робер вошли в салон. Как и сказал капитан, они нашли там молодую девушку, буквально свалившуюся на диван, с лицом, закрытым руками, сотрясаемую рыданиями. Услышав приближение двух мужчин, она поспешно поднялась и, сделав скромный поклон, открыла прелестное лицо, которое в эту минуту выражало жестокое смущение.

– Мадемуазель, – сказал Робер, – вокруг парохода какая-то сумятица. Не можете ли сказать нам, не имеет ли это обстоятельство какого-нибудь отношения к вашему присутствию здесь?

– Увы, сударь, я думаю, имеет, – ответила девушка, залившись слезами.

– В таком случае прошу вас объясниться. Прежде всего, ваше имя?

– Таржела Лобато.

– И почему, – продолжал Робер, – вы явились на пароход?

– Чтобы искать защиты от матери моей! – решительно ответила молодая азорка.

– От вашей матери?

– Да, это злая женщина. И затем…

– И затем?… – допытывался Робер.

– …и затем, – пробормотала Таржела, щеки которой зарделись, – из-за Жоакимо Саласара.

– Жоакимо Саласара? – повторил Робер. – Кто это такой?

– Мой жених, – отвечала Таржела, закрывая лицо руками.

Робер крутил усы с огорченным видом. Дело принимало отчасти смешной оборот. Что делать с этой девушкой? Как нетерпеливо заметил Томпсон, он прибыл на остров Св. Михаила не для того, чтобы брать под свою защиту любовные интриги девиц, встретивших препятствие для своих чувств. Робер все-таки полагал, что немного нравоучения будет достаточно, чтобы успокоить эту шальную голову.

– Послушайте, послушайте, дитя мое, – сказал он добродушным тоном, – вам надо вернуться домой. Вы, наверное, не подумали, что нехорошо восставать против матери.

Таржела с живостью выпрямилась.

– Она не мать мне! – воскликнула она, и щеки ее побледнели от внезапного гнева. – Ребенком я была отдана этой негодной женщине, фамилию которой ношу за неимением другой, только имя Таржела – мое. Но, кроме того, даже если бы она была моей матерью, то не имела бы права разлучать меня с Жоакимо.

И, упав на скамью, Таржела опять залилась слезами.

– Все это мило, любезный друг, – сказал Томпсон Роберу. – Но, в конце концов, как бы ни было печально положение этой девушки, оно нас не касается, и мы ничего не можем сделать для нее. Пожалуйста, объясните ей… Пора покончить с этой комедией.

Но при первых же словах, произнесенных Робером, Таржела подняла лицо свое, озаренное торжествующей радостью.

– Вы можете это! Вы можете! – воскликнула она. – Это закон.

– Закон? – переспросил Робер.

Но тщетно подступал он к вопросу со всех сторон. Закон стоял за нее, Таржела знала это. Впрочем, если господа англичане желают быть более осведомлены, почему не позвать им Жоакимо Саласара? Он тут, недалеко. Он все знает. Он ответит на все вопросы.

И, не дожидаясь ответа, Таржела увлекла за собой Робера на палубу, подвела его к абордажным сеткам левого борта и показала ему с улыбкой, осветившей все ее свежее лицо, высокого человека, стоявшего в одной из лодок.

– Жоакимо! Жоакимо! – позвала Таржела.

На зов этот последовали в ответ возгласы. Рулевой же, повернув лодку, пристал к «Симью», взобрался на палубу, после чего его лодка вернулась и заняла свою прежнюю боевую позицию.

Это был действительно красивый парень, с открытым и решительным лицом. Взобравшись на пароход, он первым делом поднял на руки девушку и наградил ее «перед небом и землей» двумя звонкими поцелуями, еще усугубившими гам и крик в двух враждебных лагерях. По исполнении этого долга между женихом и невестой завязался оживленный разговор; наконец Жоакимо, обернувшись к пассажирам, с любопытством смотревшим на эту сцену, в теплых выражениях поблагодарил их за помощь, которую они оказали его дорогой Таржеле.

Робер точно перевел. Томпсон же состроил гримасу. Какой, мол, дипломат этот парень! Не обяжет ли он его теперь перед экипажем и пассажирами?

Между тем Жоакимо продолжал свое импровизированное обращение. То, что говорила Таржела, правда.

Азорские законы разрешают молодым людям вступать в брак по собственному желанию, прибегнув лишь к следующему средству. Стоит им покинуть дом родителей, чтобы тем самым уклониться от их власти и подпасть под власть судьи, который тогда обязан дать желанное разрешение.

Впрочем, Жоакимо не знал в точности этого закона, но можно хоть сейчас отправиться к коррежидору,[15] и он осведомит господ англичан как о нравственности госпожи Лобато, так и о правах ее питомицы Таржелы и жениха ее Жоакимо. Если бы спросили его, почему девушка избрала убежищем «Симью», а не дом какого-нибудь друга, то он ответил бы: просто потому, что бедняки не имеют друзей. Кроме того, старуха Лобато, немножко ведьма, немножко ростовщица, застращиваниями или посулами привлекла на свою сторону половину пригородного простонародья, как это доказывала настоящая манифестация. На суше Таржела, значит, подвергалась бы опасности быть забранной домой. На «Симью» же под защитой благородного английского народа этого не может случиться.

Сказав это, искусный говорун смолк.

Последняя фраза подействовала. Доказательством того служила замеченная молодым азорцем перемена в поведении сэра Хамильтона. Не зная его, он, однако, задался целью убедить этого господина, изысканные манеры которого выдавали его как самого неприятного из слушателей. И вот Хамильтон бесспорно растаял. Он даже одобрил кивком заключение выслушанной речи.

Томсон в нерешительности, украдкой бросал взгляды направо и налево.

– Что думаете вы, капитан, насчет всего этого? – спросил он.

– Гм! – произнес капитан, скромно отворачиваясь. За ним на своем посту находился верный Артемон.

– Разве вы как английский джентльмен станете при таких условиях отталкивать женщину?

– Право, сударь, мне кажется, – сказала Алиса Линдсей, смело выступив из кружка туристов, – мне кажется, не предрешая вопроса, можно было бы сделать то, что предлагает этот юноша, то есть отправиться к коррежидору, который и решит, как быть.

– Пусть будет по-вашему, миссис Линдсей! – воскликнул Томпсон. – Агентство ни в чем не отказывает своим пассажирам.

Раздались крики «браво!». Очевидно, молодая чета завоевала симпатии пассажиров «Симью». К этим аплодисментам только сэр Хамильтон не присоединился. Удивительное явление: его обычная манера, корректная, но холодная, сразу вернулась к нему. Так как ведение дела некоторым образом взяла на себя американская гражданка, то оно сразу перестало его интересовать. Теперь оно должно было быть улажено двумя низшими нациями – португальцами и американцами. Англия в его лице была уже здесь ни при чем.

– Во всяком случае, – заметил Томпсон, – попытку эту можно будет сделать только после обеда, час которого уже давно наступил. Тогда останется прорваться через линию осаждающих. Вам следовало бы, господин профессор, потолковать на этот счет с парнем.

– Я берусь за это, – заявил Жоакимо. Подойдя к борту, он обратился к обеим сторонам, передав им о принятом решении. Сообщение его встретило различный прием. Но, наконец, раз дело шло не об увозе, не о похищении при содействии иностранцев, раз оно должно было получить правильное решение, оставалось только подчиниться ему, и все подчинились, причем каждая сторона вольна была приписывать себе победу. Доступ к «Симью» тотчас очистился, и когда по окончании обеда Томпсон и Робер в сопровождении Жоакимо высадились на набережной, то нашли, что настроение тут господствовало относительно спокойное.

Однако в канцелярию судьи они шли, провожаемые довольно многочисленной толпой. Коррежидора там не оказалось, и один из служащих должен был отправиться искать его. Вскоре он появился. Это был человек средних лет, лысый, смуглый, на вид раздражительного и желчного темперамента. Рассерженный, несомненно, этим непредвиденным беспокойством, он резко допрашивал своих поздних посетителей.

Робер в немногих словах ознакомил его с обстоятельствами и спросил его мнение. Но как ни кратко излагал он дело, он оказывался еще слишком многоречивым, на взгляд нетерпеливого коррежидора, барабанившего пальцами крайне бурный марш по столу, за которым сидел.

– Госпожа Лобато, – ответил он, – пользуется плохой репутацией. Жоакимо Саласар и Таржела – прекрасной. Полное право последней – уйти куда угодно и выйти замуж за кого угодно, когда я, коррежидор, так постановлю. Таков закон. Однако я могу сделать подобное постановление только в том случае, если Таржела потребует этого устным или письменным заявлением.

– Вот оно, – живо проговорил Жоакимо, протягивая бумагу коррежидору.

– Хорошо! – одобрил тот, схватив перо, которым сделал грозный росчерк на печатном бланке. – Сегодня – двадцать второе мая. Венчание – двадцать пятого. Обратитесь к дону Пабло Терраро, в церковь святого Антония.

Коррежидор встал и с силой нажал звонок. По этому сигналу два служащих явились в кабинет судьи.

– Доброго вечера, господа! – поклонился судья, и трое заинтересованных вскоре очутились на улице.

– Вот дело ваше и улажено, милейший, – сказал Робер Жоакимо. – Через три дня вы с Таржелой поженитесь.

– О, господа, господа, как мне вас благодарить! – вскрикнул Жоакимо, горячо пожимая руки обоим услужливым иностранцам.

– Сделав жену свою счастливой, голубчик, – сказал Робер, смеясь. – А как же вы будете до дня свадьбы?

– Я? – спросил Жоакимо удивленно.

– Да. Не боитесь вы всех этих недавних неистовцев?

– Ба! – беззаботно произнес молодой человек, показывая свои кулаки. – У меня есть чем защищаться.

И, весело насвистывая мотив какого-то танца, он исчез в темной улице главного города острова Св. Михаила.

Глава десятая

В которой доказывается, что Джонсон – мудрец

Остров Св. Михаила имеет продолговатую форму. В середине его, у двух бухт, образующих узкую часть, два города: Понта-Дельгада – на юге и Рибейра-Гранде – на севере. Дорога, хорошая и легкая, к тому же имеющая подъем не больше двухсот метров, соединяет эти два города, почти одинаковые по количеству жителей и отстоящие один от другого на расстоянии около восемнадцати километров.

Остальная же часть острова, направо и налево от перешейка, имеет более возвышенный профиль. Западная сторона оставалась на другой день после ночи, проведенной в Рибейра-Гранде, где ожидались верховые животные из Понта-Дельгады. Одного дня должно было хватить на посещение восточной части острова.

Принимая во внимание извилистость путей, приходилось считать на каждый день сорок километров. В общем, довольно трудная задача. Собрав сведения у Робера и у проводников, Томпсон счел нужным перенести на шесть часов утра отъезд, по программе назначенный на восемь.

Это решение стоило ему сцены со стороны Хамильтона и Сондерса. Оба аколита стали сильно жаловаться на постоянные перемены в программе, которая, однако, должна бы соблюдаться как закон.

– И, сударь, заметьте себе следующее, – заключил Сондерс, подчеркивая каждый слог: – Я не по-е-ду в по-ло-ви-не седь-мо-го!

– И я тоже нет, – заявил баронет, ревностно подражавший своему образцу, – и леди Хамильтон не поедет, и мисс Хамильтон. Мы все будем на пристани ровно в восемь часов, как это значится в вашей программе, и рассчитываем найти обещанные ею перевозочные средства. Заметьте себе это!

Замечания Хамильтона и Сондерса, может быть, и были основательны, но Томпсон, несмотря на все свое желание угодить пассажирам, чувствовал, что теряет терпение с этими двумя господами. Он ограничился тем, что сухо поклонился им, не дав никакого ответа.

Оставив на пароходе молодую Таржелу, кавалькада, совершенно такая же, как та, что была в Файале, на другое утро, ровно в семь часов, тронулась в путь по знаку Томпсона. При этом оказалось, что многие дезертировали.

Отсутствовала молодая чета. Отсутствовал боязливый Джонсон, продолжавший избегать землетрясений.

Не было также Хамильтона и Сондерса. Не было, наконец, двух или трех пассажирок, которым возраст мешал предпринять такую большую экскурсию.

Группа насчитывала лишь пятьдесят четыре туриста, в том числе дона Ижино де Вейга; братья его предпочли остаться на пароходе.

Благодаря дону Ижино Блокхед тоже находился между туристами. Томпсон безжалостно устранил бы его, если бы португалец не вступился, пообещав, что наутро больной совершенно выздоровеет. В силу этого заверения почтенный бакалейщик был допущен, но с условием, что будет держаться в ста шагах от последнего ряда. Ехал он поэтому один, не имея другой компании, кроме своего осла и погонщика, и, по-видимому, не особенно огорчался своим ненормальным положением. Блокхед был из тех, кто умеет интересоваться всем, всегда принимать все с хорошей стороны. Счастливый характер, противоположный привередливому характеру Хамильтона!

Выехав из города в восточном направлении, туристы в восемь часов были в открытом поле. Они могли подумать, что вернулись в окрестности Орты. Те же зерновые хлеба и овощи. Вдали поднимались зеленеющими массами те же породы деревьев. Все-таки вскоре сказалась существенная разница между Файалем и островом Св. Михаила, причем в пользу последнего. Здесь не было бесплодных пространств, здесь не было ни одной пяди земли, которая не обрабатывалась бы. Не было низкорослых рощ на вершинах, видных из долин, везде росли высокоствольные ели, замечательные результаты постоянных усилий местной администрации, в течение пятидесяти лет неустанно насаждающей деревья.

Незадолго до полудня караван вышел на край обширной долины.

– Валь дас-Фурнас, – сказал шедший впереди погонщик.

Окруженная поясом гор, долина эта принимает почти точную форму большого круга, радиусом около трех километров. К юго-востоку линия гор понижается, чтобы пропустить течение реки, которая через узкое ущелье проникает в долину на северо-востоке.

Туристы поднялись вдоль Рибейра-Кенте, или Теплой реки, с берегами, занятыми под культуру овощей, до теплых источников, находящихся с другой стороны деревни, позлащенные солнцем, крыши которой виднелись в двух километрах.

Этот уголок природы своеобразен. Со всех сторон протекают источники, одни горячие, другие холодные: все они в высокой степени минерализованы. Некоторые, состоящие из едва заметной струи воды, получили от местных жителей название Ольяс или Глаза. Были и большие. Один из них бьет ключом в бассейн. С большим шумом бросает он почти на метр высоты столб кипящей воды, температура которой поднимается до 105 градусов. Вокруг источников воздух затемнен серными парами, осаждающимися на землю и покрывающими былинки, растения и цветы настоящей каменистой корой.

Блокхед по настойчивому желанию Томпсона должен был приблизиться к этим парам. Таково было лечение, придуманное доном Ижино, применявшим в данном случае популярное на острове Св. Михаила средство, которое инстинкт животных, донимаемых паразитами, уже давно указал человеческому уму.

Это было, несомненно, действенное средство. Под ветром едва можно было выдерживать жару источника. Блокхед, однако, не колебался и храбро исчез за пологом жгучих паров. В сущности, он не прочь был испробовать это необыкновенное лечение.

Когда Блокхед вышел из своей бани, он, может быть, и не вылечился, зато, несомненно, выпарился.

Однако мучения его этим еще не кончились. По указанию дона Ижино туристы собрались около другого источника, в десяти метрах от первого. Этот источник, носящий имя Педро Ботелью, еще более сильный, кипит в глубине пещеры, и невидимая вода его шипит, а наружу выступает огромное количество мыльной грязи, на которую и рассчитывал дон Ижино, чтобы завершить лечение больного.

По его указанию Блокхед, скинув одежду, несколько раз погрузился в эту грязь, температурой по крайней мере до сорока пяти градусов по Цельсию. Несчастный Блокхед уже положительно не в состоянии был больше терпеть и скоро издал вопль, в ответ на который раздался раскат смеха его безжалостных товарищей.

Но вдруг эти крики, этот смех покрыл страшный гул. Из пещеры вырвался густой дым, изборожденный угрожающими огненными языками, между тем как водяной сноп поднялся в воздух и жгучим дождем стал падать на туристов.

Все в ужасе бежали. Чтобы вернуть им смелость, необходимо было уверение погонщиков, что явление это происходит часто и с тем большей силой, чем сильнее шум, производимый близ источника, и что никто никогда не мог дать удовлетворительного объяснения этому явлению.

Что касается Блокхеда, то он воспользовался паникой, чтобы бежать из своей грязевой ванны. Он уже купался в Рибейра-Кенте, вода которого, более теплая, однако, казалась ему восхитительно прохладной.

Действительно ли указанное доном Ижино средство отличалось свойствами, которые ему приписывают туземцы, или же Блокхед страдал лишь воображаемой болезнью, но верно лишь то, что почтенный бакалейщик, начиная с этого момента, считался выздоровевшим и мог принимать участие в общей жизни.

После завтрака, с большим трудом добытого в деревне, – завтрака, который смахивал на тот, что состоялся в Файале, колонна к двум часам опять выстроилась. Она собиралась идти дальше, даже сделала несколько шагов вперед, когда в деревню въехала другая группа…

Эта группа состояла всего из восьми персон: Сондерса, сэра, леди и мисс Хамильтон в сопровождении четырех погонщиков; все они выехали в назначенный час, то есть на полтора часа позже.

Хамильтон и Сондерс слезли с ослов и с серьезным видом подошли к Томпсону, который рассеянно насвистывал сквозь зубы какой-то мотив.

– Можем ли мы надеяться найти здесь завтрак? – спросил Сондерс.

– Право, сударь, не знаю, – отвечал Томпсон с милой развязностью. – Не желаете ли обратиться к тому трактирщику, что стоит у дверей; быть может, он удовлетворит вас… если, конечно, эти господа и дамы оставили что-нибудь съедобное…

Томпсон эмансипировался. Он поднимал голову. Он сбрасывал иго. Хамильтон был крайне удивлен этим покушением на независимость. Какой же бросил он на него взгляд! Сондерс жадно ждал, что за неимением более цивилизованного блюда баронет удовлетворит свой голод, накинувшись на дерзкого администратора. Но тот небрежно повернулся спиной и без всяких церемоний подал оставшимся верными ему сигнал к отъезду.

Покинув Валь дас-Фурнас, караван в течение некоторого времени шел вдоль озера того же названия, заполнявшего овальную впадину, бывшую когда-то кратером. Затем туристы должны были подняться по вьющейся тропинке, которая постепенно привела их к верхним плато. Подъем этот был довольно утомительный. Вскоре ноги животных стали ступать по рыхлой и сухой почве, состоявшей исключительно из какого-то серого пепла, похрустывавшего под копытами.

– Lagoa secca! – объявил проводник.

– Сухая лагуна, – перевел Робер. – Мы находимся на месте прежнего кратера, который заменило озеро площадью двести гектаров и глубиной триста метров. Озеро, в свою очередь, исчезло, и кратер был нивелирован извержением тысяча пятьсот шестьдесят третьего года, перевернувшим эту часть острова. Во время землетрясения гора-вулкан провалилась в недра земли. На месте этой горы находится ныне Огненное озеро, полагаю, мы его сейчас увидим.

И они действительно увидели его, а также много других, даже слишком много. То были просто кратеры, обратившиеся в озера, из коих одни достигают ста или двухсот метров глубины, другие же имеют не более двух или трех метров. Наконец вид сделался слишком однообразным.

Уже наступила ночь, когда туристы по крутым тропинкам спустились к городу Рибейра-Гранде. Разбитые усталостью, они едва смогли пообедать в жалкой гостинице, где свежие верховые животные ждали их для завтрашней экскурсии. Немедленно потребовали постелей. Но ни одна гостиница в какой-нибудь Рибейра-Гранде не могла разместить такое многочисленное общество. Пришлось разделиться на несколько групп, да еще счастье, что помещения были приготовлены заранее.

– Собираемся ровно в семь часов для отъезда, – заявил Томпсон.

Увы, скольких лиц недоставало к этому часу на следующее утро! Надо было трубить сбор. Томпсон, с одной стороны, Робер – с другой, бегали по городу в поисках запоздавших. Большей частью это был бесполезный труд. Все заявляли, что разбиты, и горько жаловались на то, что эскадроны воинственных клопов непрестанными атаками делали сон невозможным. Кое-как Томпсон и его помощник успели собрать треть путешественников. Двадцать два человека – вот что оставалось от внушительного каравана! Да и то большинство этих неустрашимых имели жалкий вид!

Между двадцатью двумя туристами, естественно, находилась и семья Линдсей. Не этих закаленных путешественников мог свалить переезд в сорок километров и не Рожера де Сорта, верного кавалера смеющейся Долли.

То же самое относилось к Блокхеду и его семье. Мог ли почтенный бакалейщик пропустить случай для своей способности восхищаться? Волей-неволей он увлек свою жену и дочерей, которые продвигались, пожалуй, несколько тяжелым шагом, ведя с собой Тигга.

Что касается Сондерса и трио Хамильтон, прибывших накануне в Рибейра-Гранде с полуторачасовым опозданием, то они старались не пропустить ни одного пункта программы; живые или мертвые, они должны были закончить экскурсию. Верные своим неизменным принципам, они намеревались и дальше отправиться в путь только в назначенный час.

Программа объявляла отъезд в восемь часов – только в восемь часов они сели на своих ослов, и вчерашняя история, наверное, возобновилась бы, если бы не лень их товарищей.

В меньшем составе колонна туристов вскоре оставила позади себя последние дома Рибейра-Гранде. Явившись поздно, уходя рано, неустрашимые путешественники не успели познакомиться с городом, население которого превышает тринадцать тысяч жителей. Должны ли были они жалеть об этом? Ничуть. Помимо источников гораздо худших, чем имеющиеся в Валь дас-Фурнасе, эта большая деревня, грязная и плохо застроенная, не представляет ничего интересного.

В продолжение получаса дорога шла по довольно ровной местности, усеянной многочисленными вулканическими конусами. Но скоро почва стала возвышенной. Опять вступили в область гор. Поля сохраняли отпечаток богатства и плодородия. Все говорило о терпеливом труде человека, ни один горный хребет не оставался пустынным и лишенным растительности, не было ни одного уголка плодородной земли, которая не обрабатывалась бы.

В этом западном округе население, казалось, было более густое. На каждом шагу встречались крестьяне. Муж величественно шел впереди, жена – смиренно в десяти метрах позади. Робкие, безличные, закутанные в большой плащ с капюшоном, они проходили, точно призраки, так что лиц их нельзя было рассмотреть. По мере того как путешественники удалялись от населенных центров, капюшоны все более закрывались. И часов около десяти, проходя через деревню, они с удивлением увидели, как женщины при их приближении скромно поворачивались к стенам.

По выходе из деревни дорога обратилась в тропинку, а подъем заметно усилился. В четырехстах метрах над собой туристы увидели хребет горы, склон которой скрывал от них горизонт. С трудом карабкаясь по изгибам кручи, они достигли половины подъема и все стали просить о передышке. С утра пройдено было двадцать километров в очень утомительных условиях. Животные и ездоки выбились из сил.

Через четверть часа караван собирался продолжить путь, как вдруг смутный шум послышался на вершине горы. В то же время поднялось облако пыли, быстро несшееся, как бы следуя по излучинам тропинки.

Необъяснимый шум с каждым мигом возрастал. Странные звуки вырывались откуда-то. Мычание, вой, лай. Сами погонщики, казалось, были встревожены.

Отогнав своих ослов под защиту покинутой хижины, к счастью находившейся поблизости, все вскоре очутились в безопасности. Только несчастный Блокхед не успел этого сделать вовремя. Круп его осла еще был за постройкой, когда пыльное облако налетело как молния. Этого было достаточно. В одно мгновение злополучный бакалейщик был подхвачен, унесен – исчез!

У товарищей его вырвался крик ужаса.

Но смерч уже миновал, унося дальше свою разрушительную ярость, а Блокхед встал, чихая, по-видимому не раненый.

Бросились к нему. Он не был даже взволнован. На его благодушном лице читалось только истинное изумление. И между тем, как взгляд его следил за пылью, несшейся по склону, неожиданное восклицание сорвалось с уст потрепанного путешественника.

– Какие свиньи! – проговорил Блокхед с выражением истинного удивления.

Конечно, то, что случилось с ним, было неприятно, однако товарищи нашли его выражение несколько сильным. Черт возьми, надо уметь сдерживаться! Дамы отвернулись, подавляя смех.

Но после того, как дело прояснилось, пришлось извинить Блокхеда. То были действительно свиньи, настоящие свиньи, страшный натиск которых он выдержал. Что касается происхождения паники, причины, вызвавшей неудержимый натиск стада этих обыкновенно безобидных животных, то и сами погонщики не знали ее.

Было ровно двенадцать часов дня, когда туристы достигли вершины. Как и на высоте Файаля, величие зрелища приковало их к месту.

Превосходя все, что может представить себе воображение, почва углублялась перед ними в форме необъятного котла глубиной четыреста метров правильного овального очертания, двадцать восемь километров в окружности. По ту сторону узкого хребта спуск немедленно следовал за подъемом. Внутренние склоны, снабженные самой прекрасной растительностью, мягко шли до самой глубины этой впадины, среди которой, омываемая двумя озерами, более голубыми, чем небо, раскинулась хорошенькая деревенька.

Переносясь через пределы этой пропасти, взор свободно пробегал по всему острову. К северу был хаос крутизны, скатов, усеянных купами апельсиновых деревьев, дальше виднелись поля и дома. К востоку – океан вершин и пейзаж, то зеленеющий, то изборожденный черными ложбинами. Наконец, за побережьем острова Св. Михаила замечались блики бесконечного зеркала моря, неясные очертания островов Терсер на северо-западе и Св. Марии – на юго-востоке.

Времени не было для долгой остановки здесь, и компания быстро направилась к деревне. По мере приближения прелесть ее понемногу рассеивалась, а когда подошли к ней вплотную, то оказалось, что она не более и не менее грязная и жалкая, чем другие.

– Семь Городов, – сообщил Робер, указывая на деревню.

Это великолепное название и правда подходило к такому скопищу жалких хижин…

– Лишь бы найти здесь завтрак! – сквозь зубы процедил Рожер.

Ограниченных средств деревни, однако, хватило для сократившейся численно партии туристов. Через полтора часа, кое-как восстановив силы, они могли пуститься в обратный путь. О посещении вулканов, ложбин, многочисленных пропастей в долине кратера не было и речи, равно как и о восхищении живописными водопадами, находящимися в нем. Не хватало времени.

– Это чисто английская манера путешествовать, – весело заметил Рожер своему соотечественнику. – Видеть что-нибудь? К чему? Лишь бы отмахать известное число километров!

Приблизительно одиннадцать миль отделяют деревню Семь Городов от Понта-Дельгады. Отправившись около трех часов пополудни, путешественники должны были легко пройти это расстояние до захода солнца.

Вступили они в долину с северной стороны и теперь поднимались по южному склону, не без того чтобы время от времени бросить взгляд сожаления на деревню, прелесть которой возрастала по мере того, как они удалялись от нее.

В продолжение первой части пути туристы не обменялись ни единым словом. Склонившись на шею своих ослов и мулов, уцепившись за седла, все молчали, поглощенные тяжелым подъемом по каменистой тропинке. Какой вздох облегчения вырвался у них, когда они взобрались на хребет и им прямо в лицо пахнул ветерок с моря. Языки развязались! А о чем было говорить, как не о зрелище, которое открылось?

– Не можете ли сказать нам, господин профессор, – спросил Томпсон Робера, – каково происхождение пропасти, через которую мы только что прошли, и откуда название Семь Городов?

– Право, – отвечал Робер, – происхождения они одного и того же. Дело идет о семи погасших вулканах, кратеры которых заполнила вода. Этот более обширен, чем другие, – вот и все. Что касается названия Семь Городов, то это, вероятно, в память семи городов, основанных на фантастическом острове Антилия семью легендарными епископами, которые удалились из Португалии во время вторжения мавров. Согласно народному поверью, эти города были поглощены морем вместе с островом, на котором находились. Народ, несомненно, хотел увековечить легенду, назвав таким образом этот кратер, происшедший также от провала почвы во время извержения тысяча четыреста сорок пятого года.

– Так недавно! – вскрикнул Томпсон с ужасом, напомнившим страхи Джонсона. – Надо полагать, явления эти по крайней мере давно уже прекратились?

– Да и нет, – сказал Робер. – Другие извержения, очень сильные, происходили в тысяча пятьсот двадцать втором и тысяча шестьсот пятьдесят втором годах. Кроме того, остров Святого Михаила, и особенно западная его часть, где мы находимся, подвержены вулканическим сотрясениям. Последняя серьезная тревога относится к тысяча восемьсот одиннадцатому году. Это сравнительно недавно.

– Ровно девяносто семь лет тому назад! – вскрикнул Томпсон, на этот раз серьезно взволнованный после молчания, посвященного быстрому вычислению.

– Не больше, – философски заметил Робер. Но Томпсон желал быть успокоенным.

– Думаете ли вы, господин профессор, что подобные катастрофы могут снова повториться?

– Право, сударь, положительно ничего не знаю, – ответил Робер, улыбаясь. – Верно, что на Азорских островах, как и в других местах, вулканическая деятельность имеет большую тенденцию к уменьшению, однако…

Робер не успел ответить. Словно почва вдруг провалилась у них под ногами; люди и животные попадали, смешавшись в кучу. Никто, к счастью, не получил ни малейшего ушиба. В одну минуту все были на ногах.

– Вот ответ, – сказал Робер Томпсону.

Но вдруг один из погонщиков издал страшный крик, протянув руки к хребту, потом пустился бежать в долину, обезумев от испуга.

Ужасная опасность в самом деле угрожала туристам. Меньше чем в ста метрах, как раз напротив них, почва изгибалась в страшных конвульсиях. Среди раскатов и рычаний, как в ста зверинцах, она поднималась, точно море, причем ее тяжелые песчаные волны сталкивались. Солнце уже пряталось за тусклым облаком пыли.

Несчастные путешественники в эту минуту находились между двумя громадными скалами, отвесные стены которых образовали подобие ущелья, метров около пятисот в ширину и столько же в длину. Вслед за проводниками они бросились к скале, выступ которой мог их спасти.

Земля, разверзшаяся со страшным треском, устремилась по скату. Часть горы обвалилась и упала, быстрота обвала, сначала слабая, ускоряясь с каждым метром, стала головокружительной. Гул сделался оглушительным. Туристы смотрели на все это с замирающим сердцем, со стиснутыми губами.

При первом толчке укрывавшая их скала обрушилась. Потерявшись в вихре, она обратилась в один из метательных снарядов, которыми гора бомбардировала долину. Теперь уже ничто не защищало путешественников, и расходившаяся масса глыб бурно катилась мимо них.

В двадцать секунд все кончилось. Но природа уже успела обрести свое прежнее спокойствие, а неподвижность испуганных катастрофой зрителей все еще не была нарушена ни одним жестом. Одни лежали у подножия громадной скалистой стены, другие стояли, скрестив руки, прислонившись к ней спиной, в сверхчеловеческом усилии сжаться; жизнь, казалось, покинула их.

Прежде других пришла в себя Алиса Линдсей. Она вдруг увидела себя прикорнувшей в выемке скалы. Как она туда попала? Кто укрыл ее там? Ее деверь? Или, скорее, Робер, который, даже не отдавая себе в том отчета, продолжал заслонять ее своим телом.

– Вот уже второй раз, начиная с давки в Терсере, я обязана вам признательностью, – сказала она, высвобождаясь.

Робер, казалось, не понимал ее.

– Право, сударыня, вы обязаны мне не больше чем всякому другому, кого случай поставил бы эти два раза около вас.

Движение Алисы нарушило чары, сковывавшие ее товарищей. Все встряхнулись, и мало-помалу сердца забились у всех ровней.

Для возвращения в Понта-Дельгаду нечего было искать тропинки. Выровненная бешеным приступом земли и скал, гора отныне понижалась правильным склоном, который был усеян множеством глыб, остановившихся при падении. Еще более печальным фактом было то, что большая часть верховых животных погибла. Те, что уцелели, были отданы женщинам, и несчастные туристы с предосторожностями пустились по изрезанной ложбинами почве.

Перед уходом пять или шесть погонщиков стали звать своего исчезнувшего товарища. Тщетны были их призывы. Во время безумного бегства в долину несчастный – это было более чем верно – был настигнут обвалом и теперь, вероятно, почивал под тяжелым саваном земли метров в двадцать.

Отправились дальше, не теряя времени. Надо было торопиться; то, что произошло сейчас, могло еще повториться. Однако шествие по проваливавшейся почве поневоле было медленное, и только к ночи удалось выйти на дорогу. Десять километров еще отделяло их от Понта-Дельгады. Это расстояние сделали в два часа, и около девяти часов туристы были на «Симью», разбитые от усталости, но здравые и невредимые.

Товарищи их, вернувшиеся из Рибейра-Гранде по дороге, уже давно находились там. Узнав о сегодняшних происшествиях, они радовались, что поленились рано встать.

Но был один человек, торжествовавший еще больше, чем они. Это Джонсон, решение которого в конце концов оказалось совсем не таким глупым.

– Кажется, сударь, – напрямик заметил он Роберу, – вы все чуть не остались там сегодня?

– Действительно так.

– Э, – продолжал Джонсон, – то же случилось бы со мной, если бы я имел глупость следовать за вами!

– Вероятно, – отвечал Робер. – Заметьте, однако, что все мы благополучно отделались.

– Кроме одного погонщика все-таки, как я слышал, – возразил Джонсон преспокойно. – Другие могут пострадать в другой раз!.. Но скажите мне, пожалуйста, ведь по оставлении острова Святого Михаила мы отправимся на Мадейру, не так ли?

– Да, на Мадейру, – отвечал Робер, не зная, куда, собственно, этот чудак клонит.

– А на Мадейре тоже бывают землетрясения?

– Не думаю, – сказал Робер.

– Хорошо, – заметил Джонсон, – значит, на этом восхитительном острове положительно нечего бояться.

– Нет… не вижу основания… кроме разве наводнений…

– Наводнений? – прервал Джонсон. – Наводнений? Они, значит, бывают там.

– Иногда.

– Очень хорошо, – холодно заключил он. – Тогда заметьте себе, – прибавил он, скандируя свои слова: – Моей ноги не будет на вашем проклятом острове Мадейра! – И неисправимый лежебока вернулся в столовую, где вскоре послышался его голос; он требовал подкрепляющего и возбуждающего аппетит напитка.

Как только Томпсон явился на пароход, к борту его пристала лодка. В одно мгновение на палубу вскочили человек двадцать полицейских со старшим офицером во главе.

– Милостивый государь, – сухо произнес офицер на сносном английском языке, – авизо «Камоэнс» прибыло в наш порт. Оно доставило нам сведения о беспримерных фактах, театром которых был рейд Ангры. Я не намерен заниматься этим делом, касающимся нашей дипломатии. Только один пункт касается меня – это задержание вора. Ваше поведение заставляет нас думать, что вы даете ему убежище; поэтому вы не должны отлучаться из порта Понта-Дельгады. Пассажирам и вам самим безусловно запрещается сообщаться с берегом, прежде чем на вашем пароходе не будет произведен обыск.

Эта речь была произнесена тоном, не допускавшим возражения. Англичанин подчас может быть нахален. Тут и думать об этом не приходилось. Томпсон стал, как говорится, тише воды, ниже травы.

– Когда состоится обыск? – спросил он.

– Завтра, – ответили ему.

– А на сколько времени пароход будет задержан?

– Этого я не знаю, – заявил полицейский офицер. – Полагаю, на столько, сколько нужно будет, чтобы найти виновного и заключить его в тюрьму. Ваш покорный слуга, господа.

С этими словами офицер слегка прикоснулся к краю своей фуражки и спустился в лодку, оставив Томпсона в полном отчаянии.

Глава одиннадцатая

Свадьба на острове Св. Михаила

Утром 25 мая пробуждение на «Симью» было грустным. Еще вчера, даже позавчера путешественники должны были бы уехать, если бы не потеряли день перед высадкой в Файале.

Никто не думал об этом последствии. Когда «Симью» покинул рейд Ангры, там не было никакого другого парохода. Можно ли было предвидеть, что «Камоэнс» прибудет туда вовремя, чтобы захватить беглецов на острове Св. Михаила?

Не все пассажиры спокойно принимали этот новый инцидент. Большинство не стеснялись обнаруживать свое дурное настроение и отчасти несправедливо приписывали Томпсону ответственность за неудачу, первой жертвой которой являлся он сам. Какая надобность была открыто бросать вызов властям Терсера? Если бы он действовал с большей осмотрительностью, то дело, несомненно, приняло бы другой оборот.

Мало того, когда восходили к первоначальной причине, то оказывалось, что вина агентства очевидна. Если бы, вопреки его обязательствам, туристы не прибыли на Файаль 18-го числа вместо 17-го, то оставили бы Терсер вечером 24-го мая. Тогда бы пассажиры «Симью» никоим образом не были замешаны в эту нелепую историю с ворами, развязки которой нельзя было и предвидеть.

Непримиримые Сондерс и Хамильтон выступали с самыми пылкими укоризнами по этому поводу. Они громко разглагольствовали среди одобрявшего их кружка, в первом ряду которого стоял, потягивая трубку, Пипербом.

Понял ли голландец, в каком неприятном положении находился он, а также его товарищи? Во всяком случае, он не скупился на знаки одобрения, слушая, хотя и не понимая страстных речей лидеров оппозиции.

Дон Ижино тоже обращал на себя внимание среди наиболее ярых обвинителей. Он горячился и не жалел сильных выражений. Он, португалец, грозил своей же стране репрессиями Сент-Джеймского кабинета. Какая спешность передвижения томила португальского сеньора? Какое значение имело опоздание для человека, который, по его же словам, не знал, как убить время?

Когда Томпсон проходил около враждебной группы, брюзгливым Тиртеем которой являлся Сондерс, то смиренно сгибался в три погибели. В душе он извинял своим пассажирам их дурное настроение. Предложить людям приятное путешествие в продолжение почти целого месяца, заставить их выложить за это приличную сумму, затем держать их в порте Понта-Дельгады – это могло обозлить самых терпеливых. Еще немного – и даже те, которые до сих пор оставались ему верны, покинут его, он это видел, чувствовал. Не распространяясь в бурных обвинениях, как Сондерс, Хамильтон и их приверженцы, некоторые, например священник Кулей, уже намекали, что если дело не уладится быстро, то они откажутся от начатого путешествия и возвратятся в Англию на пароходе, ежемесячно совершающем рейсы на остров Св. Михаила. Это был серьезный симптом.

Ввиду такой внушительной оппозиции какие же сторонники оставались еще у Томпсона? Только семья Блокхед, рабски подражавшая оптимизму своего главы. Почтенный бакалейщик по-прежнему имел сияющий вид и заявлял всякому желавшему выслушать его, что, в общем, ничего не имеет против того, чтобы быть замешанным в дипломатические недоразумения.

Что касается семейства Линдсей и Рожера, то они держались нейтрального положения, не были ни противниками, ни сторонниками администрации, оставаясь просто индифферентными. Они очень мало занимались происшествиями, которые так волновали их товарищей. В Понта-Дельгаде, как и в других местах, они испытывали удовольствие находиться вместе, и жизнерадостное настроение французского офицера сообщалось им всем.

Благоприятствуемый общительной жизнью на пароходе, он легко завладел местом, оставленным угрюмым и молчаливым Джеком. С самого отъезда обе сестры и Рожер уже не расставались, и их дружба не переставала давать пищу злым языкам спутников. Но какое значение это имело для свободных американок? А Рожер тоже, по-видимому, не больше интересовался этими сплетнями. Без всякой скрытности он открывал своим подругам драгоценное сокровище своего веселья. Долли и он особенно хохотали. В данную минуту новый инцидент служил еще предлогом к бесконечным шуткам, и Рожер не переставал потешаться над путешествием, так хорошо организованным.

К этим трем пассажирам мало-помалу присоединился и Робер. Он стал менее дичиться, разговаривал. И скромный переводчик, по мере того как его раскусывали, оправдывал лестное внимание пассажиров, допускавших его в свое общество. Разумно оставаясь на своем месте, он в их присутствии отбрасывал надетую им поддельную ливрею, становился самим собой и подчас отдавался беседам, в которых находил все большую прелесть. Во время обвала у Семи Городов только благодаря случаю он удостоился благодарности Алисы Линдсей.

Но даже считая этих безразличных клиентов в числе своих решительных сторонников, Томпсон вынужден был признать, что его партия очень сократилась, и ломал себе голову, ища средств положить конец такому прискорбному положению. Первым средством, очевидно, было обращение к британскому консулу. К несчастью, запрещение иметь какое-либо сношение с землей делало это невозможным. Томпсон сделал, правда, безуспешную попытку перед офицером, командовавшим полицейским нарядом, прибывшим на «Симью». Надо было ждать обыска. До тех пор ничего нельзя было предпринять.

Капитан Пип издали присутствовал при разговоре, приведшем к такому решению. Он угадывал слова беседовавших, даже не слыша их, и от злости жестоко мял кончик своего носа, тогда как зрачки его страшно скашивались. Видеть, как его арматор доведен до унижения, до зависимости от произвола португальского полицейского – это превышало понимание бравого капитана. Если бы Томпсон спросил его, то честный моряк посоветовал бы какой-нибудь насильственный выход, например гордо удалиться средь бела дня, развернув флаг, под пушками фортов.

Но администратор и не думал справляться о мнении капитана. Ища примирения, он старался повременить, пока удовлетворяя всех. Трудная задача.

Между наименее терпеливыми находилась и бедная Таржела. Не случись этого несчастья, недалека была бы минута, когда она стала бы женой Жоакимо. Она горела желанием повидать неумолимого офицера, который, может быть, оказался бы менее непреклонным к ней. Она задумала предпринять эту смелую попытку, когда Жракимо, явившийся в лодке, делал ей отчаянные знаки.

Таржела решительно подошла к полицейскому офицеру и изложила ему положение, в которое ее поставило распоряжение губернатора. Была ли то правота ее дела, или, скорее, огласка, которую ее история получила на острове, или просто влияние прекрасных глаз просительницы? Во всяком случае, офицер поддался убеждению. Он послал на берег служащего, который вскоре привез разрешение высадить Таржелу с условием, чтобы она подчинилась тщательному обыску.

Выпущенная молодая азорка быстро воспользовалась своей свободой. Прежде, однако, она отправилась поблагодарить Томпсона и Алису Линдсей, особенно сочувственно отнесшуюся к ее делу. Обоим она сказала горячее «спасибо», мило пригласив их на бал в вечер своей свадьбы вместе со всеми остальными пассажирами.

Томпсон на это приглашение ответил лишь слабой улыбкой, Алиса же приняла, хотя и с оговорками, налагаемыми обстоятельствами.

Исполнив долг благодарности, Таржела радостно убежала.

Было около четырех часов, когда большая лодка подвезла к пароходу трех особ, в которых легко было узнать судейских чиновников; сопровождали их две женщины, роль которых оставалась неизвестной. Между прибывшими Робер с первого взгляда узнал коррежидора, которого видел за два дня до этого. Судья заговорил первый, но произнес всего лишь одно слово, тотчас же переведенное Робером.

– Обыск, – сказал он, взойдя на палубу.

Томпсон молча поклонился.

Прежде чем приступить к объявленному обыску, они на несколько минут остановились у входа на судно, бросая испытующие взгляды на общий вид его.

Когда коррежидор нашел, что осмотр продолжался достаточно долго, он предложил Томпсону пригласить пассажиров на спардек.

– Господа, – произнес коррежидор, – кража на сумму десять тысяч конто (шесть миллионов франков) была совершена на острове Терсер. Премия в один процент, то есть сто конто рейс (шестьдесят тысяч франков), предлагается тому, кто откроет вора. Это указывает вам на важность, которую правительство придает настоящему делу, вызвавшему негодование нашего благочестивого населения. Ввиду подозрительного поведения ваших арматоров и капитана (при этом капитан Пип обменялся с Артемоном взглядом жалости и с высоты мостика пренебрежительно сплюнул в море) существует подозрение, что вор скрывается между вами. В ваших интересах, если вы хотите рассеять недоразумение, покорно подчиниться предписаниям, которые мне поручено передать вам и которые я в случае надобности заставлю исполнить силой.

Коррежидор сделал паузу. Он одним духом произнес это обращение, очевидно заранее приготовленное. Теперь он переходил к своей обычной краткости.

– Пассажиров и офицеров на спардеке, – сказал он, поворачиваясь к Томпсону, – экипаж на баке будут стеречь мои люди, пока мы не осмотрим пароход.

Согласно этому приказанию, переведенному Робером, все, до капитана, бешено пожевывавшего свои усы, сгруппировались на спардеке, между тем как матросы были оттеснены на бак. Только один из пассажиров отделился от остальных и, никем не замеченный, углубился в центральный коридор, ведший в каюты. Пассажир этот был дон Ижино.

Что нужно было ему внутри судна? Почему португалец один не повиновался приказаниям португальских властей? Может быть, он просто отправился искать своих братьев, которых редко видели после их прибытия на пароход?

– Пассажиры ваши все налицо? – спросил коррежидор, когда все собрались. – Впрочем, благоволите сделать перекличку.

Томпсон исполнил это желание. Но дойдя до последних строк списка, тщетно вызывал он дона Ижино, дона Жакопо и дона Кристофо де Вейга.

Коррежидор насупился.

– Пригласите этих господ, – приказал он.

Слуга послан был за ними и вскоре привел троих братьев. Они явно были не в своей тарелке. Покрасневшие, они точно только что ссорились.

– Почему это, господа, вы не вместе с остальными пассажирами? – спросил коррежидор строго.

Дон Ижино, по обыкновению своему, отвечал от имени братьев и от своего имени.

– Мои братья и я, сударь, – проговорил он кротко, – не знали о вашем присутствии на пароходе.

– Гм!.. – произнес коррежидор.

Робер ничего не сказал. Он, однако, мог бы поклясться, что только что видел благородного португальца среди других пассажиров, но благоразумно оставил при себе это наблюдение.

Впрочем, коррежидор не окончил допрос братьев де Вейга.

– Вы, кажется, португальцы, господа? – спросил он.

– Действительно, – отвечал дон Ижино.

– Вы сели на этот пароход в Лондоне?

– Нет, только в Терсере, – отвечал дон Ижино.

– Гм!.. – во второй раз произнес коррежидор, бросив пронизывающий взгляд на дона Ижино. – И, само собой разумеется, вы не имеете на этом пароходе никаких личных связей?

Хамильтон кипел гневом, слушая этот невероятный допрос. Разве так говорят с джентльменами? Он не мог выдержать…

– Извините, – сказал он, – у господ де Вейга нет недостатка в связях, и им нетрудно будет найти здесь поручителей.

– С кем имею честь? – спросил хитрый коррежидор.

– Хамильтон, сэр Джордж Хамильтон, – сообщил он спесивым тоном.

Коррежидор, казалось, не был особенно ошарашен.

– Очень хорошо, сударь! – сказал он развязно.

Потом, еще раз приказав всем пассажирам не оставлять спардека ни под каким предлогом, он исчез в одном из проходов, между тем как дон Ижино обменивался с Хамильтоном горячим рукопожатием.

Обыск начался. Полицейские ищейки последовательно обходили складочные каюты, трюм, машинное отделение, помещение экипажа, чтобы закончить пассажирскими каютами. Во время этого тщательного осмотра, руководимого чиновником, вид которого говорил о проницательности, ни один уголок, наверное, не остался неисследованным.

Пассажиры должны были долго ждать. Два часа прошло, пока коррежидор вернулся на палубу. Хмурое выражение его лица выдавало, что он ничего не нашел.

– Поскорей, поскорей, господа, – сказал он, взойдя на спардек. – Теперь мы приступим к осмотру палубы и снастей. Тем временем мужчины и женщины благоволят подвергнуться личному обыску.

Движение возмущения пробежало в группе пассажиров. Полицейский наряд сжал кольцо.

– Очень хорошо! Прекрасно! – сказал коррежидор. – Вы свободны. Я удовольствуюсь тем, что уведу сопротивляющихся и заключу их в тюрьму, пока губернатор не решит. Городовые, начинайте перекличку.

Всякое сопротивление становилось невозможным. Один за другим пассажиры сходили в свои каюты в сопровождении полицейского. Тогда-то выяснилось назначение двух женщин, привезенных коррежидором.

Коррежидор обошел весь пароход. Канаты были переворочены, люди взбирались на марсы до самых клотиков. Ни один уголок не был забыт во время обыска, произведенного с удивительной тщательностью.

– Разрешается свободное сообщение с землей, – едко заметил он наконец Томпсону, направляясь к трапу.

– Мы, значит, можем съехать на берег?

– Да.

– И покинуть остров? – допытывался Томпсон.

– Для этого, – сухо отвечал коррежидор, – вам придется подождать, пока мы не получим ответа на доклад, который немедленно пошлем на остров Терсер.

И пока Томпсон стоял на месте как вкопанный, коррежидор исчез, уводя с собой полицейский наряд, досмотрщиков и досмотрщиц. Только десять городовых с надзирателем остались с поручением стеречь арестованный пароход.

За обедом разговор был оживленный. Все единодушно и строго осуждали поведение португальского правительства. Задерживать «Симью» до обыска еще куда не шло! Но после!..

Однако все приедается, и злоба тоже. Скоро Алиса смогла среди относительного успокоения рискнуть передать попутчикам приглашение хорошенькой Таржелы. Встречено оно было лучше, чем можно было бы рассчитывать со стороны раздраженных туристов. Вынужденные оставаться на пароходе весь день, они с удовольствием приняли перспективу ночной прогулки и оригинального зрелища.

Таким образом, около девяти часов почти в полном составе вошли они в зал, где Таржела праздновала союз с милым своим Жоакимо и где около сотни мужчин и женщин плясали под звуки веселой музыки.

Англичан встретили радостными кликами. Не они ли были истинными виновниками счастья молодых людей? Без их присутствия свадьба не была бы полной.

На минуту прерванные танцы возобновились. Кадрили следовали за польками, вальсы за мазурками. К одиннадцати часам поднялся общий крик:

– Ландун! Ландун!

По этому сигналу все образовали круг, и Таржела с Жоакимо сочли долгом удовлетворить своих друзей, исполнив национальный танец, к которому азорцы всех классов питают истинную страсть.

Ландун – родной брат испанского болеро. Те же топанья на месте, те же гибкие откидыванья тела, те же мятежные, вызывающие лица. Надо полагать, Таржела искусно исполнила этот характерный танец, потому что долгие рукоплескания приветствовали молодую чету, когда кастаньеты замолкли.

К полуночи торжество было в разгаре. Файальское вино привело танцующих в крайне веселое настроение. Пассажиры «Симью» собирались уходить.

Однако прежде Алиса, посоветовавшись с товарищами, решила привести в исполнение пришедшую ей в голову мысль. Так как случай впутал их в судьбу этих молодых людей, то почему бы в добром, сердечном порыве не закончить то, что они начали? Таржела, так невинно просившая их покровительства, получила его. Конечно, с таким бойким парнем, как Жоакимо, молодая чета имела все шансы преуспевать. Но во всяком случае денежная сумма, которую туристам нетрудно было собрать между собой, облегчила бы ее будущее. Это было бы приданым Таржелы, и Жоакимо, став ее счастливым супругом, в то же время сделал бы хорошее дельце. Выдать замуж Таржелу – хорошо; обеспечить ее – еще лучше.

Блокхед первый разорился на два фунта стерлингов, что составляет порядочную сумму для бакалейщика, а Сондерс, Томпсон и Тигг не сочли возможным дать меньше.

Рожер галантно передал милой пассажирке пять французских луидоров, или сто франков.

Хамильтон, который, несмотря на свой неприятный характер, в сущности, имел доброе сердце, сократил по этому случаю свой капитал на четыре фунта стерлингов.

Алиса горячо поблагодарила щедрого баронета, потом, продолжая благотворительный сбор, она почувствовала себя неловко, очутившись перед Робером.

Не сказав ни слова, ничуть не устыдившись скромности своего приношения, Робер с жестом, полным гордого изящества, передал хорошенькой собирательнице пожертвований португальский мильрейс (шесть франков), и Алиса вдруг почувствовала, что помимо своей воли покраснела до корней волос.

Рассерженная своей слабостью, причины которой не могла объяснить, Алиса поблагодарила Робера и, быстро отвернувшись, подошла к следующему пассажиру.

Это был не кто иной, как благородный дон Ижино. Если Хамильтон держался по-княжески, то дон Ижино – по-королевски. Кредитный билет в сорок фунтов стерлингов – таков был дар, который он вручил миссис Линдсей, Быть может, он проявил слишком много тщеславия, быть может, разворачивал этот билет так, чтобы все могли его видеть, с медлительностью, осуждаемой хорошим тоном, но это уж грешок южанина, и Алиса не остановилась на такой мелочи.

Наэлектризованные таким примером, другие пассажиры тоже щедро раскошелились. Никто не отказывал в приношении, более или менее крупном, сообразно своему состоянию.

По окончании сбора Алиса торжественно провозгласила итог в двести фунтов стерлингов. Это был превосходный результат. Чтобы получить его, чтобы так закруглить сумму, Алиса сама сделала крупный взнос. Но она не подражала тщеславной показушности дона Ижино, и никто даже не знал, сколько она дала.

Из того же чувства скромности и добровольного самоустранения она не захотела лично передать новобрачной неожиданное приданое, а поручила это молодой нелюдимой чете, совершавшей на «Симью» такое своеобразное путешествие. В этот вечер молодые случайно находились в общей компании, и поручение это им досталось по праву.

Англичанка и преподнесла португалке приданое, только что составленное для нее, сопровождая подарок горячим поцелуем. Однако она не захотела утаить имя доброй пассажирки, которой в действительности Таржела была обязана признательностью. Алисе пришлось принять пылкую благодарность новобрачных. Пять тысяч франков составляли для них состояние, и никогда они не могли забыть доброй феи, обеспечившей их будущность.

Другим пассажирам тоже досталась своя доля в этом порыве благодарности. Таржела, обливаясь слезами, переходила от одного к другому, а Жоакимо, потеряв голову, пожимал всем руки.

Надо было, однако, уходить.

С большим трудом уняли волнение новобрачных, и туристы направились к дверям зала среди восторженных кликов.

До самого выхода Таржела и Жоакимо провожали их, сторицей платя им за благодеяние восхищенным чувством. И когда они уже успели выйти, молодые еще долго оставались у порога, держась за руки, вперив глаза во мрак ночи, глядя, как исчезают эти случайные посетители, эти туристы, продолжающие свое путешествие, которое в силу доброго дела, посеянного в одном из уголков необъятного мира, не могло отныне считаться бесполезным.

Глава двенадцатая

Странное влияние морской болезни

Когда пассажиры, оставив Таржелу и ее счастливого мужа, вернулись на пароход, то нашли на нем пятерых полицейских, приставленных для наблюдения за пассажирами и ходивших по палубе, в то время как пятеро их товарищей в матросской каюте и офицер в предоставленной ему комнате предавались сладкому сну. А между тем, несмотря на такой бдительный надзор, «Симью», когда взошло солнце, свободно плыл по беспредельному морю в тридцати милях от острова Св. Михаила.

Чтобы бежать, на этот раз не нужно было бравировать португальскими пушками. Все свершилось само собой, под прикрытием густого тумана, который к двум часам утра окутал море непроницаемой завесой. Поручик и пятеро из его людей спали, запертые на ключ, другие пятеро были захвачены, и «Симью» спокойно ушел, точно приказа губернатора и не существовало.

Через час выпущенный офицер увидел, что вынужден подчиниться закону победителей и пойти на постыдную капитуляцию. Люди его были обезоружены, и «Симью» увозил их с целью высадить на Мадейре.

Удрученный внезапной неудачей, несчастный поручик прохаживался с озабоченным видом, думая лишь о том, насколько это приключение повредит его карьере.

Капитан Пип тоже не искал отдыха, вполне, однако, заслуженного. Помимо опасности, грозившей со стороны группы рифов под названием Муравьи, сама погода требовала его присутствия. Хотя шторма, собственно говоря, не предвиделось, море все же было необыкновенно бурным. «Симью» шел против течения едва продвигаясь, с тяжелой килевой качкой.

Если капитан брал на себя, таким образом, все заботы, то, по-видимому, для того, чтобы другие пользовались покоем. Таково было по крайней мере мнение Томпсона, который со спокойной совестью крепко спал со времени отъезда. Но вдруг от прикосновения чьей-то руки к его плечу он вздрогнул и проснулся.

– Что такое? Который час? – спросил он, протирая себе глаза.

Тогда он увидел черное лицо второго метрдотеля, Сандвича.

– Лакей из пассажирского помещения послал меня предупредить вас, что страшные стоны слышатся из каюты, занимаемой португальским бароном и его братьями. Он боится, что они сильно больны, и не знает что делать.

Томпсон подумал, что дело, должно быть, серьезное, если решили его разбудить.

– Хорошо. Я иду туда, – ответил он с досадой.

Когда он попал в каюту португальцев, то не пожалел об этом. Дон Ижино и братья его, казалось, были действительно очень больны. Багровые, с закрытыми глазами, с лицами, покрытыми холодным потом, они лежали навзничь, наполняя каюту нестерпимыми, удручающими стонами. Страдания их, вероятно, были невыносимы.

– Какой ужасный концерт! – пробормотал Томпсон.

При первом взгляде он, однако, успокоился, узнав признаки морской болезни, вызванной зыбью. Хотя и более сильное, чем обыкновенно, страдание это еще не становилось более опасным.

Тем не менее человечность требовала прийти на помощь беднягам, и Томпсон, к чести его будь сказано, не изменил этому долгу. Целый час он ухаживал за ними, и не по его вине старания эти оставались бесплодными.

В самом деле, казалось, состояние троих братьев ухудшалось. Кроме того, Томпсон с беспокойством заметил симптомы, которых обыкновенно не бывает при морской болезни. Время от времени лица больных от багрового цвета переходили к красному. Тогда они как будто делали сверхчеловеческие усилия, но вскоре падали в изнеможении, со свистящим дыханием, похолодевшей кожей, мертвенно-бледным лицом.

В семь часов утра Томпсон счел их положение настолько критическим, что велел разбудить Робера, испытывая потребность посоветоваться с ним.

К несчастью, Робер не мог подать своему начальнику никакого совета, и оба они вынуждены были признать себя бессильными помочь больным, к которым начинало более подходить определение «умирающие».

– Надо, однако, испробовать что-нибудь, – сказал Робер, когда уже было часов восемь. – Если бы попытаться вызвать у них рвоту, останавливающуюся на полпути…

– Как же? – спросил Томпсон. – Знаете вы какое-нибудь средство?

– Горячей водой, – предложил Робер.

– Попробуем! – воскликнул Томпсон, уже терявший голову.

Сильное средство, указанное Робером, тотчас же оказало действие. После второго же стакана горячей воды ухаживавшие за больными убедились в действенности своего лечения.

Но что же увидели Робер и Томпсон? Сомнение легко было выяснить. В воде не имеется недостатка. Чашки опять были тщательно вымыты, и тогда… тогда ослепительное зрелище представилось им!

Изумруды, рубины, бриллианты – более пятидесяти драгоценных камней бросали лучи свои из глубины загрязненных чашек!

Растерявшись, Томпсон и Робер безмолвно переглядывались. В одно мгновение для них все стало ясно. Вот они, воры-святотатцы, унесшие распятие на острове Терсер, – главные по крайней мере, и азорская полиция не ошибалась, обвиняя «Симью» в том, что он служил им убежищем! Какой иной тайник, чем желудок, могли найти виновные, когда им грозил обыск на острове Св. Михаила?

Робер первым овладел собой.

– Тайна эта слишком велика, чтобы нам можно было одним обладать ею, – сказал он. – Поэтому я просил бы вас пригласить одного из ваших пассажиров, хотя бы преподобного Кулея.

Томпсон согласился и послал слугу за почтенным священником.

Когда последний вошел в каюту, где тяжело дышали братья де Вейга, положение было то же самое. Не могло ли, однако, случиться, что воры еще хранили в глубине своих желудков несколько похищенных драгоценных камней! Чтобы убедиться в этом, оставалось только продолжать лечение, уже оказавшееся столь успешным.

Вскоре более трехсот драгоценных камней, большей частью превосходных бриллиантов, были извлечены из утроб португальцев этим оригинальным способом.

Трое больных, избавленных от своей тайны, по-видимому, почувствовали значительное облегчение. Если они еще страдали, то теперь лишь от обыкновенной морской болезни. Тогда об этом странном происшествии составлен был протокол, врученный на хранение пастору Кулею; потом камни, последовательно сосчитанные тремя понятыми, были переданы Томпсону, который, заперев их на ключ, отправился за поручиком, всего несколько часов тому назад вынужденным совершить позорную капитуляцию.

Но когда администратор выходил из каюты, перед ним выросла тень, и тень эта была – неизбежный Сондерс в сопровождении сэра Хамильтона; оба держались с достоинством, спокойно и сурово, как и подобает недовольным пассажирам.

– Одно слово, сударь, – сказал Сондерс, останавливая Томпсона. – Нам хотелось бы знать: до каких пор рассчитываете вы продолжать свои шутки?

– Какие шутки? – нетерпеливо пробормотал Томпсон. – Что еще тут?

– Какой тон вы принимаете! – воскликнул Хами-льтон высокомерно. – Да, мы желаем, наконец, знать, долго ли вы будете еще так дерзко нарушать все обещания программы, которой мы имели глупость поверить?

Как, опять нападки на программу! Томпсон, занятый более важными вопросами, пожал плечами и бросился на палубу, нервно устранив Хамильтона.

Найдя поручика, Томпсон увел его в каюту, предупредив, что имеет сделать ему важное сообщение.

– Поручик, – сказал он, когда они уселись, – военное счастье только что было против вас.

– Действительно, сударь, – отвечал поручик, держась настороже.

– И мы везем вас теперь на Мадейру.

– По-видимому, так.

– Это для нас обоих неприятное приключение, смею сказать, и думаю, что если бы представился хороший способ уладить дело, к нашему общему удовольствию!..

– Трудно! – заметил поручик.

– Может быть, – продолжал Томпсон, – вам небезызвестно, что ваш губернатор предложил награду в один процент тому, кто поймает вора?

– Да, – подтвердил поручик, – но я не вижу…

– Подождите, подождите! Может быть, мы еще столкуемся. Потому что этот вор… вернее, эти воры…

– Эти воры?..

– Я поймал их, – спокойно проговорил Томпсон.

– Ну? – произнес поручик.

– Они в моих руках, – подтвердил Томпсон, – и по крайней мере добрая часть похищенных бриллиантов!

Поручик, бледный от волнения, не будучи в состоянии произнести ни слова, схватил Томпсона за руку. Последний продолжал развивать свое предложение.

– И поэтому, вы понимаете, поручик, обещанная премия принадлежит мне. Так вот, уладьте как-нибудь наше дело, сказав, например, что вы умышленно уехали с целью поймать воров, открытие которых придаст значение вашим словам, и я готов уступить вам пятую часть, четверть, если понадобится, от причитающейся мне награды.

– О, это не важно! – воскликнул офицер с равнодушием, не заключавшим ничего лестного для португальского правительства.

– Ну, согласны? – настаивал Томпсон.

– А если откажусь?

– Если вы откажетесь, – отвечал Томпсон, – тогда будет так, как будто я ничего не говорил. – Я преспокойно высажу вас на Мадейре и удержу воров, чтобы передать их в руки английского консула, который сумеет обеспечить за мной честь открытия и выгоду от нее.

В голове поручика происходила быстрая работа. Отвергнуть предложение Томпсона – значит, возвратиться на остров Св. Михаила как человек, давший взять себя врасплох, точно ребенок. Принять их – значит, напротив, вернуть военные почести, ибо успех все оправдывает. Даже если пренебречь шансами когда-либо получить что-нибудь от обещанной награды, это приключение все же будет ему еще выгодно, сослужит службу в глазах начальства, потому что он сможет в таком случае приписать себе всю заслугу поимки воров.

– Принимаю, – сказал он решительным тоном.

– Очень хорошо, – одобрил Томпсон. – Тогда, если вам угодно, мы сейчас уладим дело.

Соглашение, основания которого только что были набросаны, было составлено и подписано обеими сторонами. Томпсон немедленно передал офицеру найденные драгоценные камни и попросил выдать в том расписку. Теперь он мог вздохнуть, довольный тем, что привел к благополучному концу это важное дело.

Пока Томпсон так удачно вел переговоры, страшный гнев накоплялся в сердце Хамильтона.

Выйдя из оцепенения, в которое его повергла дерзость администратора, баронет, весь кипя гневом, пустился в погоню за ним. Но не мог его настигнуть. Тогда он обратился к капитану Пипу, который, сойдя с мостика, спокойно прогуливался, куря свою утреннюю сигару.

– Капитан, – произнес он сдержанным голосом, – могу ли я знать, кому заявлять мне на пароходе свои претензии?

– Артемону, может быть! – заявил тот с мечтательным видом.

– Капитан! – вскрикнул баронет, побагровев от ярости.

– Сэр? – возразил капитан спокойно.

– Капитан, я нахожу, что здесь уже достаточно издевались надо мной. Так как вы отвечаете за ход парохода, то не удостоите ли сообщить мне, почему это еще видны последние утесы Муравьев? Почему в десять часов утра мы едва находимся против острова Святой Марии? Почему после восьмичасового плавания остров Святого Михаила еще в виду?

– Святого Михаила? – повторил капитан недоверчиво.

– Да, Святого Михаила, – строго подтвердил баронет, показывая черную точку, которая перерезала линию горизонта между Муравьями и Святой Марией.

Капитан взял в руки подзорную трубу.

– Если это Святой Михаил, – сказал он насмешливо, – то это остров на парах! Он дымится!

И капитан поднялся на свой мостик, между тем как взбешенный баронет строил страшные планы мести.

Как невежливо ни были приняты замечания Хамильтона, они тем не менее были справедливы. Капитану недолго пришлось ждать, чтобы самому в том убедиться. С рассветом след за кормой показал ему, что скорость «Симью» с двенадцати узлов внезапно упала до восьми.

Вызванный мистер Бишоп не высказался успокоительно. От самого отплытия он тщетно подбавлял жару. Невозможно было увеличить давление. Причиной, конечно, было дурное качество угля, взятого в Орте. До тех пор пользовались запасом английского, но после острова Св. Михаила поневоле понадобилось прибегнуть к недавно погруженному, и плохое действие его тотчас же дало себя почувствовать.

Мистер Бишоп ничего не прибавил, и капитан более ни о чем не спросил его. Раз нельзя превысить восьми узлов, то будут делать восемь узлов – вот и все, и придут на Мадейру с новым опозданием на двадцать четыре часа. Море обнаруживало склонность к спокойствию, барометр оставался на умеренной высоте, капитану нечего было беспокоиться, и он не беспокоился. Он только хранил от этой неудачи несколько дурное расположение духа, излишек которого должен был отозваться Хамильтону.

Эта буря, как ни была она невелика, однако избавила бравого капитана от накопившегося в нем гнева. Такой ровный характер не мог замедлить прийти в равновесие. Поэтому за завтраком он в самом лучшем расположении духа сидел против Томпсона за столом, который вследствие волнения значительно пустовал.

Однако капитан снова омрачился, когда, взойдя на мостик, увидел ту же точку, которую указал ему Хамильтон, упорно державшуюся в следе за кормой «Симью». Это упорство заставило его задуматься.

Уж не послан ли пароход в погоню за ними губернатором острова Св. Михаила? Правда, это мог также быть пакетбот, совершающий обыкновенные рейсы между Азорскими островами и Мадейрой. Время решит вопрос.

Эти заботы вахтенного мостика были неведомы спардеку, и, однако, он не отличался своим обычным оживлением. Крупная зыбь не только уменьшила число прогуливающихся, но еще как будто вчерашнее недовольство продолжало тяготеть над пассажирами, чувствовавшими себя хорошо. Они ходили взад и вперед в одиночку. Не соблазняясь комфортом приятно сгруппированных стульев, большинство держались врозь, уцепившись за сетки, чтобы сохранить равновесие.

Хамильтон, с уязвленным сердцем, подставлял под ветер свой лоб, красный от обиды. Ни за что на свете он не заговорил бы теперь ни с кем, и его злоба была направлена против всех. Уйдя в свое достоинство, он до устали воспроизводил утренние сцены, между тем как дочь его под надзором леди Хамильтон разговаривала с Тиггом, обретшим свободу вследствие недомогания девиц Блокхед.

Хамильтон следил за этой любезной беседой. Только он оставался одинок. Если бы хоть его друг дон Ижино был тут. Но дон Ижино лежал в своей каюте, сваленной морскою болезнью, и Хамильтон с горечью считал себя покинутым всеми.

Отразилась ли грусть баронета на его товарищах? Можно было бы поклясться в том при виде их мрачных лиц.

Долли занята была кое-какими починками, а Алиса Линдсей, на минуту оставшись одна, пошла присесть на край кормы, на месте, которое она особенно любила. Прислонившись к сектору гакаборта, она устремила на море блуждающий взгляд, полный беспричинной грусти, которой удручена была ее душа.

В десяти шагах от нее Джек, неподвижный, казалось, тоже отдался какой-то трудной и сложной работе. После продолжительного размышления Джек медленным шагом направился к невестке и сел рядом с ней. Поглощенная мечтами, она даже не заметила присутствия угрюмого и молчаливого субъекта.

– Алиса! – пробормотал Джек.

Миссис Линдсей вздрогнула и устремила на деверя глаза, еще подернутые тонкой дымкой дали, которую они только что созерцали.

– Алиса, – продолжал Джек, – я желал бы серьезно поговорить с вами. – Минута мне кажется удобной, так как весь спардек опустел. Желаете, Алиса, выслушать меня?

– Я слушаю вас, Джек, – добродушно ответила она, несколько удивленная торжественным обращением.

– Скоро, как вам известно, – продолжал он, – мне исполнится тридцать один год. Это, конечно, еще не старость, но мне нельзя терять времени, раз я решил изменить свою жизнь. Существование, которое я вел до сих пор, противно мне. Мне нужно другое, полезное и плодотворное. Словом, Алиса, я думаю о женитьбе.

– Очень хорошо, Джек, – одобрила Алиса, немного удивленная моментом, выбранным для такого признания. – Вам остается лишь найти себе жену, а это вам будет нетрудно.

– Это уже сделано, – прервал Джек Линдсей. – По крайней мере есть такая женщина, которую я избрал в глубине души. Уже давно я ее знаю, уважаю, люблю. Но любит ли меня она, Алиса, и могу ли я надеяться, что когда-нибудь полюбит?

У женщин удивительный инстинкт, предупреждающий их об опасности. При первых же словах Джека Алиса почувствовала, что ей угрожает. Отвернув голову, она ответила холодно и коротко:

– Надо было бы спросить ее об этом, голубчик.

Джек заметил перемену, жесткость в голосе невестки. Искра гнева блеснула в его глазах. Однако энергичным усилием он успел себя победить.

– Это я и делаю в данную минуту и с томлением жду ее решения. Алиса, – продолжал Джек после тщетного ожидания ответа, – не желали бы вы сохранить ту же фамилию за новым мужем?

Комкая носовой платок судорожно сжатыми пальцами, с глазами, полными слез, Алиса живо обернулась к деверю:

– Вот так внезапная страсть и неожиданный вопрос! – сказала она тоном – горькой насмешки.

– Внезапная страсть! – воскликнул Джек. – Можете ли вы так говорить, Алиса. Правда ли, что вы никогда не замечали, как я вас люблю?

– Не произносите больше этого слова, – резко прервала его Алиса. – Нет, никогда я не замечала того, о чем вы говорите. Ах, Боже мой, если бы я увидела что-нибудь подобное, была ли бы я настолько безрассудной, чтобы позволить вам сопровождать меня в путешествии?

– Вы жестоки ко мне, Алиса, – сказал Джек. – Чем заслужил я такой гнев? Если моя попытка до такой степени неожиданна для вас, заставьте меня ждать, подвергните меня испытанию, но не отнимайте у меня всякую надежду.

Миссис Линдсей посмотрела прямо в лицо своему деверю.

– Напротив, всякую надежду! – произнесла она твердо.

Джек склонил голову на руки со всеми явными признаками глубокого страдания. Алиса была тронута этим.

– Послушайте, Джек, – сказала она мягко, – тут какое-то недоразумение. Может быть, вы невольно ошибаетесь. Быть может, – закончила она, – наше положение отчасти причина этой ошибки.

– Что хотите вы этим сказать? – спросил Джек, поднимая голову.

– Я так недолго была женой вашего брата, – продолжала Алиса, с осторожностью выбирая слова, – что, пожалуй, вас задело, когда мне досталось все его состояние. Вы, пожалуй, сочли себя… обойденным… обобранным…

Джек Линдсей сделал жест протеста.

– Мы на слишком деликатной почве, – продолжала Алиса. – Я прилагаю все усилия, чтобы не произносить слова, которое могло бы огорчить вас. Но вам придется извинить меня, если я этого не смогу. С другой стороны, может быть, вы очутились в несколько стесненном положении… как знать? Или даже почти разорены? Естественно, в таком случае вы подумывали о браке, который загладил бы то, что, на ваш взгляд, есть несправедливость. Весь отдавшись этому проекту, вы приняли за любовь простую семейную привязанность.

– Продолжайте, – заметил Джек сухим тоном.

– Так вот, Джек, если это правда, то все может еще уладиться. Так как я имею счастье быть богатой, даже очень богатой, то не могу ли я братски прийти вам на помощь? Немогу ли я… покрыть ваш пассив… если он существует… затем помочь вам устроиться и, наконец, предоставить состояние, которое позволило бы вам найти женщину более расположенную к вам, чем ваша невестка.

– Словом, хотите бросить обглоданную кость, – проворчал Джек, потупив глаза.

– Что вы говорите?! – воскликнула Алиса. – Вероятно, я очень неудачно выразилась, если слышу такой ответ. Вы не можете себе представить, как мне больно…

Миссис Линдсей не могла докончить. Резко оттолкнув свое кресло, Джек встал.

– Пожалуйста, избавьте меня от жеманства, – произнес он вдруг твердым голосом. – Лишне обставлять ваш отказ такими прикрасами. Вы меня отталкиваете. Больше не будем об этом говорить. Мне самому остается решить что делать.

Оставив невестку, которая, очень взволнованная этой сценой и завершившей ее бурной выходкой, скрылась в свою каюту, Джек удалился, дрожа от гнева. Однако мало-помалу гнев этот улегся, и тогда он мог спокойно обдумать положение.

Следовало ли ему отказаться от состояния, которого он добивался? «Никогда», – решил он энергично. Оставалось найти способ присвоить его, раз Алиса отказывалась сделаться его женой.

К обеду она не вышла. Напрасно сестра стучалась к ней в дверь. Алиса упорно желала остаться одна. Только на следующий день она возобновила обычную пароходную жизнь. Но тогда, казалось, происшедшее между невесткой и деверем было забыто. Каждый из них, несомненно, в глубине души принял решение.

Днем 27 мая море значительно смягчилось, и число здоровых пассажиров сразу увеличилось. С наступлением вечера только братья де Вейга и семья Блокхед не украшали своим присутствием спардека.

Между тем как жизнь принимала, таким образом, свое мирное течение на «Симью», капитан, напротив, как будто предался все более мрачным мыслям. Рассеянный, озабоченный, он вот уже два дня прогуливался по мостику, грозно теребя свой нос. И глаза его все скашивались на точку, которую сэр Хамильтон принял за вершину острова Св. Михаила.

Утром 28 мая капитан держался по обыкновению и, взойдя на мостик, направил подзорную трубу на точку, сделавшуюся для него пунктом помешательства.

– Тысяча чертей, – проворчал он по адресу Артемона, опуская инструмент, – мы попали в дьявольскую историю!..

Уже давно всякое сомнение исчезло. «Симью» в действительности не направлялся прямо на Мадейру. Согласно программе надо было сперва обогнуть остров Порто-Санто, а путь к нему из Понта-Дельгады образует значительный угол с прямой линией, соединяющей Мадейру со столицей острова Св. Михаила. Между тем неизвестный пароход следовал по тому самому пути, который, собственно, не вел никуда, держась на неизменной дистанции около четырех миль. Он, значит, продолжал погоню, в этом не могло быть сомнения. Такое постоянство в расстоянии, разделявшем оба судна, отчасти успокоило капитана. По крайней мере португальский пароход не выигрывает в скорости. И что тут удивительного? Разве он не запасся углем также на Азорских островах? Но ведь переезд не будет вечно длиться. В конце концов прибудут же они на Мадейру, а Мадейра – еще Португалия.

Вот уже сорок восемь часов, как капитан рассматривал этот вопрос со всех сторон, не приходя ни к какому удовлетворительному решению. Будь он хозяином, он бы, скорее чем подчиниться новому лишению свободы, бросился куда глаза глядят и шел бы, пока не израсходовал весь свой уголь и все годные для топлива части оснастки. Тогда бы увидели, который из двух пароходов имеет более обширные угольные ямы! К несчастью, хозяином он был лишь наполовину и при условии вести «Симью» на проклятый рейд Фуншала, славного города Мадейры. Поэтому капитан не переставал беситься.

Ему нужно было принять известное решение, когда 28 мая, около десяти часов утра, на горизонте показалась вершина Порто-Санто. Бедный мистер Пип должен был сдаться и доложить об этом Томпсону – а уж лишне говорить, как тот повесит нос.

К радостному удивлению капитана, сообщение не было так плохо принято, как он того ожидал.

– Вы, значит, думаете, капитан, – сказал Томпсон, – что пароход португальский?

– Думаю, так.

– И что он гонится за нами?

– К сожалению, думаю.

– Что ж? В таком случае, капитан, я не вижу другого выхода, кроме одного.

– И это, сударь?

– Просто остановиться.

– Остановиться!

– Господи! Ну да, остановиться!

Капитан стоял изумленный, с повисшими руками, выпученными глазами.

– Пусть будет так! – произнес он наконец с усилием, уже не клянясь на этот раз памятью матери.

Геройски исполнил он полученное приказание. Винт перестал работать, «Симью» остановился, и расстояние, отделявшее его от преследовавшего парохода, постепенно уменьшилось. Это действительно было португальское военное судно, о чем говорил длинный вымпел, развевавшийся на грот-мачте. Через двадцать минут какая-нибудь миля отделяла его от «Симью».

Тогда Томпсон велел спустить лодку, надо полагать для полицейских. Пип не мог успокоиться. Вот и заложников выдают.

Удивление капитана не имело пределов, когда он увидел появление полицейских, особенно же когда рассмотрел, какие странные тюки они переносили.

Эти тюки были не кто иной, как благородный дон Ижино де Вейга и его два брата. Еще ошеломленные морской болезнью, своего рода живые трупы, они не пытались оказать никакого сопротивления. Капитан смотрел, как их перетаскивали через борт, бесчувственных и бессознательных.

– Вот тебе на! – бормотал бравый мистер Пип, не будучи в состоянии найти объяснение происходящему.

Как ни был он изумлен, но Хамильтон был удивлен еще больше него. Возмущенный обращением с джентльменами, он, однако, благоразумно удержался от протестов. Временно по крайней мере он удовольствовался тем, что спросил кое-каких разъяснений у матроса, около которого случайно стоял.

Хамильтон попал неудачно. Старый, загорелый, закаленный, с душой, слишком широкой от долгого созерцания беспредельного моря, чтобы интересоваться человеческими мелочами, этот матрос ничего не знал и в своем великолепном равнодушии не желал ничего знать. На вопрос баронета он пожал плечами в знак неведения. Однако удостоил вынуть трубку изо рта.

– А это пассажиры, – пояснил он. – Скрывают, камней наелись. Кажись, это запрещено в Португалии.

Хамильтон должен был удовольствоваться этим ответом. Довольный своим объяснением, старый матрос опять потягивал трубку и, уносясь взором вслед за быстрыми волнами, уже думал совершенно о другом.

Правду Хамильтону довелось узнать позже, одновременно с другими пассажирами. Это было жестокое испытание для тщеславного баронета.

– Помните о нашем уговоре, – сказал Томпсон поручику, когда тот прощался.

– Будьте спокойны, – отвечал офицер. При этих словах лодка оттолкнулась. Затем, переправив свой груз на авизо, она пристала к «Симью», винт которого снова пришел в движение.

Капитан Пип по-прежнему не мог взять всего этого в толк. Томпсон же не совсем был спокоен. Не возобновит ли погоню авизо теперь, когда находится на расстоянии пушечного выстрела?

Надо полагать, что офицер честно сдержал свое обещание и что объяснения его найдены были удовлетворительными. Действительно, вскоре авизо описал большой полукруг вправо и исчез на горизонте, к северу, в то время как на юге стали обрисовываться берега Порто-Санто.

К полудню они шли вдоль этого гористого, особенно в северной своей части, острова, потом «Симью» взял курс на северо-северо-запад и направился прямо к Мадейре, отстоявшей еще в тридцати милях и начинавшей уже подниматься своей колоссальной массой над водой.

Через два часа опознали мыс Сан-Лоренсо, за ним высились Десертас, три островка которых пополняют архипелаг вместе с рифами Салважес. В эту минуту северный берег острова разворачивался перед глазами пассажиров по всей дикой мощи.

Создавая Мадейру, Господь, по-видимому, не пытался сделать ничего нового. Все те же высокие отвесные утесы, острые и дикие мысы, обрывистые горы, отделенные глубокими и мрачными долинами. В общем, модель Азорских островов, но увеличенная, удесятеренная.

Над каменистыми берегами тянется другое море – море зеленое, вместо волн ряды несметных гигантских деревьев. Устланные этим высокоствольным лесом как травой, горы громоздятся, все увеличиваясь, в середине подавляемые пиком Руиво, в тысячу восемьсот пятьдесят метров.

Мало-помалу сбоку выступил северный берег, наконец, мыс Сан-Лоренсо; восточную оконечность острова обогнули около трех часов. «Симью» приблизился к нему на расстояние меньше двух миль, и легко можно было заметить сигнальную мачту и маяк на краю.

Капитан тогда еще ближе подошел к земле, и весь южный берег развернулся перед глазами восторженных пассажиров.

То были сначала низкие скалы, образующие мыс Сан-Лоренсо, равно как косу, связывающую его с северной частью острова. Потом берег покрыли чудовищные уступы, поддерживающие центральные горы. За каждым из них прятались деревни, восхитительные на таком расстоянии: Мачико, Санта-Крус, Канисаль, которые Робер называл, когда проходили мимо них.

В четыре часа новый мыс, Кабо-Гаражан, поднимался перед пароходом. Нескольких оборотов винта достаточно было, чтобы обогнуть его, и несколько минут спустя «Симью» бросил якорь на рейде Фуншала, среди многочисленных судов, на мачтах которых развевались флаги всех наций.

Глава тринадцатая

Решение анаграммы

В девятистах километрах от ближайшего пункта Европы, в семистах от Марокко, в четырехстах от Канарского архипелага и в четырехстах от острова Св. Марии Азорской группы, Мадейра имеет в длину около семидесяти километров и находится почти в точке пересечения тридцать ъретьего градуса северной широты и девятнадцатого градуса западной долготы.

Невозможно и представить себе более грандиозного оазиса среди морской Сахары.

От горной цепи, которая, поднимая свой крайний хребет до тысячи девятисот метров, проходит у северного побережья острова, как бы образуя его гигантский позвоночник, отделяются боковые звенья этой линии вершин. К северу и к югу, отделенные глубокими долинами, полными самой разнообразной растительности, они постепенно спускаются в море, изрезывая его, как кружевом, своими обрывистыми мысами.

Круты, прихотливы берега этой царицы северной Атлантики. Точно какой-то гигантский пробойник вырезал их каменную массу. Несравненный плащ зелени, смягчая слишком острые углы, округляя слишком заостренные вершины, падает каскадами до края утесов.

Ни в каком другом месте Земного шара растительность не отличается такой мощью и такой полнотой. На Мадейре наши кусты становятся деревьями, наши же деревья достигают колоссальных размеров. Там еще больше, чем на Азорских островах, уживаются рядом растения, свойственные самым различным климатам, произрастают цветы и фрукты всех пяти частей света. Тропинки обрамлены розами, и достаточно нагнуться, чтобы набрать земляники среди травы.

Что должен был представлять этот райский остров в момент его открытия, когда деревья, ныне относительно молодые, насчитывали много веков и покрывали горы своей гигантской зеленью? В ту пору остров был обширным лесом, не оставлявшим и пяди земли для земледелия, и первый губернатор вынужден был поджечь эти непроницаемые чащи. Летопись передает, что пожар длился шесть лет подряд, и говорят, что плодородие почвы происходит от этого, может быть необходимого в свое время, вандализма.

Больше всего Мадейра обязана этой пышной растительностью своему благодатному климату. Не многие края могут сравниться с ней в этом отношении. Менее высокая летом, чем на Азорских островах, менее низкая зимой, температура этих двух сезонов едва ли разнится на десять градусов по Цельсию. Это – рай для больных.

Поэтому они, особенно англичане, во множестве спешат сюда в начале зимы искать здоровья под лазурным небом. Отсюда ежегодный доход в три миллиона франков, остающихся в руках местных жителей, между тем как могилы, вырытые для тех, которые уже не покинут этот остров, делают из него, согласно известному меткому выражению, «самое большое кладбище Лондона».

На южном берегу Мадейры, у самого моря, громоздится амфитеатром главный город – Фуншал. Около тысячи судов ежегодно заходят на его открытый рейд, который бесчисленные рыбачьи лодки днем бороздят своими парусами, а ночью – фонарями.

Только «Симью» бросил якорь, как был окружен множеством лодок, управляемых полунагими детишками, крики которых сливались в резкий диссонанс. На своем английско-португальском жаргоне они предлагали цветы, фрукты или просили у потешавшихся пассажиров бросить в воду монету, и эти удивительные пловцы доставали ее на глубине.

Когда санитарный надзор разрешил свободное сообщение с землей, туземные лодки пристали к судну, предлагая высадить пассажиров на берег.

Бесплодные предложения в этот день, так как было уже больше пяти часов, – слишком поздно, чтобы предпринять осмотр Фуншала.

Только два путешественника сочли нужным покинуть пароход. В этих нетерпеливых легко было узнать молодую чету. Каждый с сумкой в руке, они вместе направились к шлюпке, которой незаметно сделали знак. С притворно-смущенным видом и со скрытой радостью, сверкавшей в потупленных глазах, они прошли быстро и скромно среди своих товарищей, сочувственные взгляды которых долго провожали их.

Остальные остались на пароходе. Программа заключала пребывание в течение шести дней на Фуншале; времени было тем больше, что в ней не упоминалось ни об одной экскурсии.

«26, 27, 28, 29, 30 и 31 мая пребывание в Фунша-ле» – вот что значилось в программе. Было ли это упущение со стороны Томпсона? Или же он предполагал, что Мадейра не имеет никакого пункта, заслуживающего внимания? На этот счет программа не давала объяснений.

Хамильтон взялся добыть дополнительные сведения.

После последней стычки они с Томпсоном не разговаривали. В отношении двух своих брюзгливых пассажиров, Хамильтона и Сондерса, администратор отбросил всякие церемонии. Всегда торопящийся, занятый, крайне любезный со всяким из их товарищей, он лишь с этими двумя оставался вежлив и холоден. Баронет сделал над собой усилие и подошел к ненавистному Томпсону.

– Как это, милостивый государь, – спросил он заносчивым тоном, – вы не объявляете ни о какой экскурсии в течение шестидневной стоянки у Мадейры?

– Посмотрите в программу, – отвечал сухо Томпсон.

– Прекрасно, – сказал Хамильтон, кусая себе губы. Не желаете ли вы по крайней мере сказать нам, где вы намерены поместить нас?

– Посмотрите в программу, сударь, – повторил Томпсон невозмутимо.

– Да она ничего не говорит на этот счет, ваша программа. Никакого указания, ни одного названия гостиницы. Ничего.

– А этот пароход? – возразил Томпсон.

– Как! – вскрикнул Хамильтон утрированно. – Неужто вы помышляете держать нас в плену на «Симью»? Это называется у вас смотреть Мадейру?!

– Посмотрите в программу, сударь, – в третий раз сказал Томпсон, повернувшись спиной к своему раздражительному пассажиру.

Но несчастный администратор из Харибды попал в Сциллу – очутился лицом к лицу с новым врагом.

– В самом деле, – произнес скрипучий голос Сондерса, – надо заглянуть в программу. Но ваша программа просто надувательство, могу сослаться в том на всех этих господ!

И Сондерс размашистым жестом взял в свидетели всех пассажиров, кружок которых мало-помалу образовался вокруг обеих воинствующих сторон.

– Как, – продолжал Сондерс, – неужто нет ничего любопытного на этом острове, чтобы показать нам? После того как вы таскали нас, как стадо, по необитаемым и бездорожным краям, вы смеете удерживать на… на вашем… в вашей… Сондерс колебался.

– …вашей лохани, вашей проклятой лохани, – на шел он наконец выражение, – удерживаете нас теперь когда мы прибыли в несколько цивилизованный край.

Томпсон, уставившись взором в небо, опустив одну руку в глубину кармана и слегка перебирая связку ключей, флегматично ждал конца бури. Такое отношение еще больше раздражило Сондерса.

– Так нет же! – вскричал он. – Это вам не сойдет!

– Совершенно верно! – поддержал Хамильтон.

– Посмотрим, есть ли судьи в Лондоне!

– Действительно, – снова энергично заметил баронет.

– И для начала я съезжаю на берег! Отправляюсь в гостиницу. В первоклассную гостиницу, сударь. И устраиваюсь там на ваш счет!

С этими словами Сондерс спустился по лестнице в каюту. Вскоре он показался с чемоданом в руке, нанял лодку и покинул пароход шумно и величественно.

Большая часть пассажиров хоть и не предавалась таким бурным протестам, тем не менее одобряла их. Не было ни одного, который бы строго не осуждал легкомыслие агентства Томпсона, а многие не довольствовались даже осмотром главного города Мадейры.

Алиса и Долли решили немного осмотреть остров, и Рожер, естественно, должен был принимать участие в этом путешествии. Он взялся добыть у Робера предварительные необходимые сведения. Он желал, воспользовавшись случаем, выяснить недоумение насчет переводчика с «Симью», уже давно интриговавшее его.

– Пожалуйста, маленькую справку, – сказал он не без насмешливой улыбки, подойдя к Роберу после обеда.

– Весь к вашим услугам, – отвечал тот.

– Семейство Линдсей и я, – продолжал Рожер, – желали бы совершить экскурсию вглубь Мадейры. Не будете ли вы любезны указать нам наилучший маршрут?

– Я? – воскликнул Робер, и Рожер увидел при свете фонаря, как он покраснел. – Да я не могу вам сказать! Решительно ничего не знаю насчет этого острова!

Во второй уже раз Робер спохватился, что совершенно пренебрег своими обязанностями. Это огорчало и унижало его. Как слаба, однако, была его воля! Какие мысли отвлекали его от того, что должно было быть для него существенным?

Услышав это признание в полном неведении, Рожер сделал вид, что очень недоволен.

– Как! – сказал он. – Ведь вы – чичероне-переводчик на пароходе.

– Действительно, – отвечал Робер ледяным тоном.

– Как же это вы так не осведомлены насчет Мадейры?

Робер, предпочитая молчание унизительной защите, отвечал уклончивым жестом.

Рожер принял насмешливый вид.

– Уж не потому ли, – намекнул он, – что вы не имели досуга, чтобы заглянуть в свои книжки? Уже давно ваш иллюминатор не освещается по вечерам…

– Что хотите вы этим сказать? – спросил Робер, покраснев.

– То, что говорю, черт возьми!

Робер, немного сбитый с толку, не отвечал. Нечто дружественное звучало в голосе его собеседника под ироническими словами. Сначала Робер колебался в растерянности, но тотчас же сообразил. К великому изумлению его, Рожер, взяв его под руку с неожиданной фамильярностью, сказал ему в упор:

– Полно, любезный, признайтесь! Ведь вы такой же переводчик, как я папа римский.

– Признаюсь, не понимаю, – защищался Робер.

– Я понимаю, – возразил Рожер. – Этого достаточно. Очевидно, что вы теперь состоите переводчиком, почти так же, как я моряком… Непрофессионально!.. Во всяком случае, друг мой, если вы и переводчик, то, надо признаться, неважный!

– Однако, – протестовал Робер, наполовину улыбаясь.

– Конечно, – энергично утверждал Рожер. – Вы очень плохо отправляете свою должность. Не вы руководите, а вами руководят. И никогда от вас не услышишь ничего, кроме нескольких сухих слов, почерпнутых из какого-нибудь путеводителя. Это называется чичероне!..

– Но ведь… – повторял Робер.

Рожер снова оборвал его. С доброй улыбкой на тубах, с протянутой рукой, он остановился против него и сказал:

– Не упорствуйте в вашем инкогнито, уже обнаруживающемся. Не профессор вы и не чичероне, ведь это просто маскарад, признайтесь…

– Маскарад? – повторил Робер.

– Ну да! Вы напялили на себя шкуру переводчика-чичероне, как надевают прокатный фрак.

Робер вздрогнул. Что намерение офицера было доброе, он не мог в том сомневаться. Должен ли он был из упорной гордости отвергнуть при своем одиночестве дружбу, которая предлагалась ему с таким доверием?

– Это правда, – сказал он.

– Ей-Богу! – спокойно произнес Рожер, пожимая ему руку и увлекая его в дружескую прогулку. – Я уже давно отгадал. Хорошо воспитанного человека можно узнать и под слоем сажи кочегара. Но теперь, раз уж вы начали свои признания, то я надеюсь, что будете продолжать их. Что довело вас до того, что вы поступили на это место?

– Бедность, – отвечал Робер.

Рожер остановился и взял в свою руку руку соотечественника. Это сердечное отношение тронуло Робера, и он без труда открылся, когда тот заметил:

– Бедность!.. Послушайте, милейший, расскажите мне это. Рассказать свое горе – значит найти облегчение, и вы никогда не найдете более сочувственного слушателя. Ваши родители?..

– Умерли. Мать – когда мне было пятнадцать лет; отец – всего шесть месяцев тому назад. До тех пор я вел жизнь, которую ведут все богатые молодые люди, даже очень богатые, и только со смертью моего отца…

– Да, я понимаю, – сказал Рожер тоном глубокого сочувствия. – Ваш отец был один из тех светских людей, тех виверов…

– Я не виню его, – живо прервал Робер. – Всю свою жизнь он был добр ко мне. Рука его и сердце всегда были открыты для меня. Во всем остальном он волен был устроить свое существование по-своему. Как бы то ни было, через несколько дней я увидел себя без гроша в кармане. Из всего наследства через две недели после смерти моего отца мне не осталось почти ничего. Тогда надо было подумать, как зарабатывать себе на хлеб. К несчастью, непривычный к трудностям такой жизни, я, признаюсь, на минуту потерял под собой почву. Вместо того чтобы выдержать бурю, остаться в Париже и воспользоваться связями, я почувствовал глупый стыд от своего нового положения. Решив исчезнуть, я переменил фамилию и отправился в Лондон, где скоро истощились мои последние ресурсы. Случайно раздобыл я место учителя и уже начинал оправляться от потрясения и строить новые проекты вроде того, чтобы отправиться искать счастья в какой-нибудь французской колонии, когда снова очутился на мостовой. И я должен был ухватиться за первый подвернувшийся случай. Звался случай этот Томпсоном. Вот в немногих словах вся моя история.

– Невесела она, – заявил Рожер. – Вы, кажется, сказали, что переменили фамилию?

– Верно.

– А ваша настоящая фамилия? Надеюсь, это не будет нескромностью, раз мы дошли до такой откровенности?..

Робер улыбнулся с некоторой горечью.

– Господи, я уже столько вам рассказал. Прошу только хранить это в тайне и не делать из меня притчу во языцех на пароходе. Впрочем, как я уже признался вам, это из самолюбия, которое теперь считаю глупым, я позволил присвоить себе новое имя. Я не хотел, чтобы мое имя подвергалось насмешкам. Мне казалось, что я роняю его этим. Какие глупости! Словом, я стал придумывать новую фамилию и не нашел ничего лучшего, как сделать ребяческую анаграмму моей настоящей фамилии.

– Таким образом, под Морганом?..

– …под Морганом скрывается маркиз де Грамон.

У Рожера вырвалось восклицание.

– Ей-Богу, – вскрикнул он, – я был уверен, что знаком с вами! Если память у вас хорошая, то вы должны припомнить, что мы временами виделись еще детьми. Я имел честь бывать у вашей матери. Мы даже дальние родственники, думается мне.

– Все это верно, – признался Робер. – Я вспомнил об этом, лишь только услышал ваше имя.

– И вы упорствовали в своем инкогнито?! – воскликнул Рожер.

– К чему было открывать его? Но обстоятельства заставили меня ответить на ваши вопросы.

С минуту оба соотечественника прогуливались молча.

– А как же с вашей должностью переводчика? – спросил вдруг Рожер.

– Что же? – сказал Робер.

– Хотите вы оставить ее? Я, само собой разумеется, в полном вашем распоряжении.

– Как же я заплачу вам? Нет, нет, дорогой. Я тронут вашим предложением больше, чем в состоянии выразить, но не могу принять его. Если я довел себя до такого жалкого состояния, если я оставил друзей и родину, то именно с целью ничем не быть обязанным никому. И в этом я буду упорствовать.

– Впрочем, вы правы, – сказал Рожер с мечтательным видом.

Еще долго соотечественники прогуливались под руку, и понемногу Рожер, в свою очередь, пустился в признания.

Недаром молодые люди открывались так друг другу. Расставаясь, они видели, как упали разделявшие их преграды. На «Симью» по крайней мере находились теперь два друга.

Робер испытывал благодатное впечатление от этой непредвиденной перемены. Наступил конец нравственному одиночеству, в котором он пребывал уже больше шести месяцев. Переводчик для всех, он считал нравственной поддержкой сознание, что в глазах одного человека он все-таки вернул свое достоинство.

Отдаваясь этим приятным мыслям, он зажег свечу и погрузился в изучение Мадейры, и в особенности Фуншала. Незлобивые насмешки Рожера доказали ему необходимость этого. Он старался наверстать потерянное время и изучал свой путеводитель до поздней ночи. Таким образом, он приобрел широкие сведения и готов был ко всяким придиркам, когда пробил час отъезда.

Чтобы переправиться на берег, отстоящий в полумиле, не приходилось прибегать к пароходным лодкам.

Море, всегда бурное в Фуншале, делает высадку там довольно трудной. Содействие местных лодок и моряков, очень опытных, необходимо для безопасности пассажиров.

– Вы знаете, господин профессор, – сказал Томпсон Роберу, садясь с ним в лодку, – что на Мадейре все говорят по-английски, – здесь вы пользуетесь своего рода отпуском. Только в одиннадцать часов утра все сойдутся в «Английской гостинице» и в восемь часов вечера на пароходе все желающие воспользоваться табльдотом.

В несколько минут лодки приблизились к берегу. К несчастью, доступ к нему был загроможден. День был базарный, как сообщил один из моряков, и проход был загражден всякого рода барками, с которых слышался оглушительный концерт. Сваленные на них в кучу животные хрюкали, мычали, блеяли. Каждое по-своему шумно выражало свое страдание.

Их высаживали одно за другим. Несложная выгрузка, состоявшая просто в том, что их бросали в воду с громким криком и смехом. Пассажиры «Симью» высаживались, смущенные этим шумным стадом на глазах у публики, безразличной, бравшей предназначенных для рынка животных на галечном берегу, и внимательной, элегантной, в большинстве состоявшей из англичан, которые, прохаживались по набережной, ища какое-нибудь знакомое лицо среди вновь прибывших.

Впрочем, помимо смутной надежды встретить приятеля среди посетителей острова прогуливающиеся не могли не интересоваться маневрами высадки. В ней всегда имеется момент неуверенности, не лишенный известной прелести, хотя, пожалуй, не для действующих лиц.

Метрах в двадцати от песчаного берега моряки, перевозящие вас, останавливаются и ждут вала, который должен вынести их лодки на землю, среди кипящей пены, более страшной, чем опасной. Мадейрские лодочники выбирают психологический момент с замечательным искусством, и неудачная высадка очень редка.

Однако в этот день она должна была случиться. Остановившись немного поодаль от берега, одна из лодок не совсем вынесена была на него волной, которая, уйдя, оставила лодку на мели. Трое сидевших в ней поспешили тогда оставить ее, но, захваченные новой волной, были опрокинуты, залиты, лодка же перевернулась килем вверх. Эти три пассажира ни в чем не могли позавидовать телятам и баранам, продолжавшим издавать жалобные крики.

И кто же были эти три пассажира? Не более и не менее, как Эдуард Тигг, Абсиртус Блокхед и баронет Хамильтон. Среди сумятицы отъезда они оказались вместе, чтобы в компании познакомиться с Мадейрой таким оригинальным образом.

Невольные купальщики отнеслись к приключению по-разному.

Тигг флегматично. Лишь только волна выбросила его на сушу, он философски отряхнулся и спокойным шагом удалился подальше от нового покушения вероломной стихии. Слышал ли он только крик, изданный мисс Мэри и мисс Бесси Блокхед? Если слышал, то скромно рассудил, что вполне естественно кричать, когда видишь, что папенька катается в воде как булыжник.

Что же касается самого папеньки, то он ликовал. Вокруг него смеялись, но он еще больше смеялся. Быть так близко к опасности утонуть – он был на седьмом небе от этого. Неловким матросам, бывшим причиной беды, пришлось увести его, без чего в своем восхищении он получил бы второй душ в том самом месте, где ему достался первый. Счастливый характер был у почтенного бакалейщика!

Если Тигг оставался спокоен, а Блокхед радовался, то Хамильтон был взбешен. Поднявшись, он направился к Томпсону, целому и невредимому среди общего смеха, который это неуместное купание вызвало на обеих террасах пляжа. Не говоря ни слова, он показал ему на свою мокрую одежду, считая его виновником всех напастей.

Томпсон понял, что ему надлежит сделать в этом случае, и предложил свои услуги несчастному пассажиру, предоставив ему шлюпку, чтобы отвезти его на пароход, где он мог бы переменить платье. Но тот наотрез отказался.

– Опять садиться в одну из этих гнусных лодок, нет, сударь!

Ярость Хамильтона возрастала вследствие присутствия Сондерса. С насмешливым взглядом тот следил за бурной высадкой. «Так, мол, тебе и нужно! Я вот сух», – казалось, иронически говорил он баронету!

– В таком случае, сударь, – возразил Томпсон, – разве что один из ваших товарищей…

– Прекрасно! Прекрасно! – прервал Блокхед. – Я привезу сэру Джорджу Хамильтону все, что он пожелает. Я даже не прочь…

Не прочь чего был бы честный бакалейщик? Вероятно, еще раз выкупаться!

Этого удовольствия ему не досталось. Вторая переправа прошла без инцидента, и одежда баронета прибыла по назначению сухой.

Большинство пассажиров уже разошлись. Рожер тотчас же завладел Робером.

– Свободны вы? – спросил он его.

– Совершенно, – ответил тот. – Господин Томпсон только что сообщил мне эту приятную новость.

– В таком случае не хотите ли повести меня куда-нибудь?

– С большим удовольствием, конечно, – заявил новый друг офицера.

Но, сделав несколько шагов, последний остановился и иронически заметил:

– Ах, впрочем, как бы нам не заблудиться!

– Будьте спокойны, – весело ответил Робер, только что просматривавший план Фуншала.

Однако он не меньше пяти раз ошибался в течение получаса, к великой потехе Рожера.

Высадившись почти против башни, поддерживающей сигнальную мачту, оба путешественника тотчас же углубились в узкие и извилистые улицы Фуншала. Но не сделали они и ста метров, как замедлили шаг. Скоро они даже совсем остановились с мучительной гримасой по адресу отчаянной мостовой, калечившей им ноги. Ни в каком месте Земного шара нет более бесчеловечной мостовой. Состоя из обломков базальта с острыми краями, она справляется с самой упорной обувью. О тротуаре, конечно, нечего было и думать. Тротуар – неизвестная на Мадейре роскошь.

Табльдот в «Английской гостинице» собрал к одиннадцати часам всех пассажиров «Симью», кроме молодоженов, по-прежнему невидимых, и Джонсона, возобновившего причуды, которыми, он отличался уже на Азорских островах.

Какая разница между этим завтраком и файальским! Туристы живо оценили разницу и считали, что агентство в первый раз сдержало свои обещания. Они почти что воображали себя в Англии, не будь варенья из картофеля, изготовленного сестрами монастыря Сан-та-Клара и поданного к десерту. Это экзотическое лакомство, довольно приторное, не имело никакого успеха у гостей.

После завтрака Рожер снова забрал своего соотечественника и заявил ему, что безусловно рассчитывает на него, что желал бы вместе с семьей Линдсей посмотреть Фуншал.

– Однако, – прибавил он, отводя его в сторону, – мы не можем предлагать дамам сколько-нибудь продолжительную прогулку по адской мостовой, прелести которой мы испытали сегодня утром. Нет ли какого-нибудь экипажа в этой местности?

– Никакого экипажа, по крайней мере колесного, – отвечал Робер, но здесь существуют гамаки, которые носятся специальными носильщиками.

– Гамаки! Прекрасно! Прогулка в гамаках будет восхитительна. Но где найти эти блаженные гамаки, о, сведущий чичероне!

– На площади Шафарис, – отвечал Робер, – улыбаясь, – и я поведу вас прямо туда.

– Даже названия улиц знаете теперь?! – воскликнул Рожер удивленно.

Попросив Алису и Долли подождать их, Рожер последовал за соотечественником. Но когда они очутились на улице, знания изменили последнему. Скоро он был доведен до унижения спрашивать у прохожих дорогу.

– Так и я мог бы! – безжалостно заявил Рожер. – Разве нет плана в вашем путеводителе?

На площади Шафарис, довольно обширной и в середине украшенной фонтаном, кишела многочисленная толпа крестьян, пришедших на рынок. Французы легко нашли станцию гамаков и наняли два.

Когда Алиса и Долли устроились в них, маленькая компания пустилась в дорогу.

Сначала направились к дворцу Сан-Лоренсо, прошли вдоль неправильной линии его фортификаций с круглыми, окрашенными в желтый цвет башнями, за которыми обретал губернатор Мадейры. Потом, возвращаясь к востоку, они прошли через публичный сад, очень красивый и хорошо содержащийся, разбитый около фуншальского театра.

Только у собора дамы оставили свои гамаки. Это здание XV века потеряло весь свой характер от последующих побелок, которые постоянно возобновляла местная администрация в заботах о сохранении памятника.

Что касается других церквей, то Робер утверждал, что они не заслуживают особенного внимания; поэтому решили воздержаться от посещения их и направились к францисканскому монастырю, в котором, по словам переводчика, находилась одна достопримечательность.

Чтобы добраться до этого монастыря, туристы должны были пройти почти через весь город. Обрамленные белыми домами с зелеными решетчатыми ставнями и железными балконами, улицы, одинаково извилистые, следовали одна за другой, лишенные тротуаров и вымощенные теми же неумолимыми булыжниками. В нижних этажах заманчиво открывались магазины, но при виде их бедных витрин сомнительно было, чтобы даже наименее разборчивый покупатель вышел оттуда удовлетворенным. Некоторые из этих магазинов предлагали любителям сувениры Мадейры. Это были вышивки, изделия из листвы американского алоэ, циновки, маленькие вещицы наборной работы. В лавках ювелиров громоздились кучи браслетов в форме эклиптики с выгравированными на ней знаками Зодиака.

Время от времени надо было посторониться, чтобы пропустить какого-нибудь проезжего, направлявшегося в противоположную сторону. Он обыкновенно был в гамачке, иногда верхом на лошади, и в этом случае за ней следовал неутомимый арьеро, в обязанности которого входило отгонять москитов.

Арьеро – специальный тип жителей Мадейры. Никогда он не отстает. Он бежит, когда лошадь идет рысью, скачет – когда она идет галопом, и никогда не жалуется, каковы бы ни были скорость и продолжительность езды.

Иногда же катающийся чванно восседает под непромокаемым навесом карро – экипажа на полозьях, скользящего по гладким камням. Влекомое быками с колокольчиками на шее, карро двигается с осторожной медлительностью, управляемое мужчиной и предшествуемое мальчиком, который исполняет обязанности форейтора.

– Два больших выряженных быка медленным шагом… – начал Рожер, подгоняя известные стихи Буало.

– …катают в Фуншале лентяя-англичанина, – закончил Робер, довершив искажение.

Мало-помалу, однако, характер города менялся. Магазины встречались реже, улицы становились более узкими и кривыми, мостовые – еще более непримиримыми. В то же время подъем усиливался. Начинались бедные кварталы, где дома, прислонившись к скале, показывали через открытые окна свою жалкую обстановку. Эти мрачные и убогие жилища объясняли, почему население острова косят болезни, которые и не должны бы быть известны в этом благодатном климате: золотуха, проказа, не говоря уж о чахотке, занесенной сюда приезжающими лечиться англичанами.

Носильщики гамаков не смущались крутизной спуска. Они продолжали идти ровным шагом, по пути обмениваясь приветствиями.

В этих крутых местах уже не попадались карро; их заменяли своего рода сани, удивительно приспособленные к этим горным склонам, – так называемые карино. Каждую минуту они проносились, скользя со всей скоростью и управляемые двумя сильными мужчинами с помощью веревок, укрепленных впереди.

Дамы сошли наземь перед францисканским монастырем, почти в конце подъема. Возвещенная достопримечательность состояла из обширного помещения, служившего часовней и по стенам инкрустированного тремя тысячами человеческих черепов. Впрочем, ни чичероне, ни погонщики не могли объяснить путешественникам происхождения этого причудливого сооружения.

После того как вдоволь насмотрелись на «достопримечательность», стали спускаться по склону, и оба пешехода скоро отстали, не будучи в состоянии следовать рядом по мостовой, для которой они не жалели самых крепких эпитетов.

– Какой ужасный способ мостить улицы! – вскрикнул Рожер, остановившись. – Имеете ли вы что-нибудь против того, чтобы передохнуть с минуту или по крайней мере умерить шаг?

– Я собирался предложить вам это, – отвечал Робер.

– Прекрасно. И я воспользуюсь нашим одиночеством, чтобы попросить вас кое о чем.

Рожер напомнил тогда приятелю, что г-жа Линдсей и он намерены предпринять на другой день экскурсию вглубь острова. Во время этой экскурсии переводчик необходим, и Рожер рассчитывает, мол, на своего нового друга.

– То, что вы хотите, очень трудно, – возразил Робер.

– Почему? – спросил Рожер.

– Да потому, что я принадлежу всем туристам, а не нескольким из них.

– Мы не будем составлять отдельной партии, – ответил Рожер. – Кто захочет, тот и пойдет с нами. Что же касается остальных, то им не нужен переводчик в Фуншале, где все говорят по-английски; притом же этот город можно осмотреть в два часа вместе с часовней с черепами. Впрочем, все зависит от Томпсона, с которым я поговорю сегодня вечером.

У подножия склона французы догнали своих дам, остановленных довольно многочисленным сборищем. Внимание, казалось, привлекал один дом, откуда доносились крики и возгласы.

Вскоре кортеж выстроился и прошел перед туристами под звуки игривой музыки и веселых песен.

Рожер издал крик удивления.

– Но… но… Господи прости! Да ведь это похороны!..

В самом деле, вслед за первыми рядами процессии четыре человека несли на плечах какие-то носилки, на которых покоилось вечным сном маленькое тело девочки.

Со своего места туристы ясно видели все подробности: лицо, окруженное белыми цветами, сомкнутые глаза, сложенные руки трупа, который несли таким образом в могилу, среди всеобщего веселья.

Нельзя было и думать, что это какая-нибудь другая церемония, невозможно было усомниться, что девочка была мертва. Нельзя было ошибиться, смотря на этот пожелтевший лоб, на заострившийся нос, на выступавшие из-под платья окоченелые ноги, на полную неподвижность маленького существа.

– Что за загадка такая? – пробормотал Рожер, между тем как толпа медленно текла.

– Тут нет ничего загадочного, – ответил Робер. – Здесь, в этом набожном и католическом крае, верят, что дети, будучи свободны от всякого греха, после смерти занимают место рядом с ангелами небесными. Зачем же тогда оплакивать их? Не должно ли, Напротив, тем более радоваться их смерти, чем более любили их при жизни? Отсюда веселые песни, которые вы только что слышали. После церемонии друзья семьи явятся толпой поздравлять с покойницей родителей, которые еще с трудом подавляют в душе свое человеческое, неодолимое горе.

– Какой странный обычай! – сказала Долли.

– Да, – пробормотала Алиса, – странный. Но красивый, нежный, утешительный также.

Только прибыли в гостиницу, где туристы собрались, чтобы в полном составе вернуться на «Симью», как Рожер сообщил свою просьбу Томпсону. Тот был очень рад избавиться от нескольких ртов! Он не только встретил просьбу без возражения, но еще и горячо пропагандировал эту внепрограммную экскурсию.

Не много приверженцев собрал он. Охота нести еще дополнительные расходы на путешествие, и без того дорого стоившее!

Однако нашелся один, заявивший, что присоединяется к экскурсантам. Он даже поздравил Рожера с удачной идеей.

– Право, милостивый государь, – сказал он голосом стентора, – вам бы следовало в общих интересах организовать все это путешествие!

Кто мог быть этот бесцеремонный пассажир, если не неисправимый Сондерс?

Заразившись примером, баронет тоже примкнул, а равно и Блокхед, заявивший, что он в восторге, даже не объясняя причины своего восторга.

Больше ни один пассажир не примкнул к ним.

– Нас, значит, будет восемь, – заключил Джек самым простым тоном.

Алиса насупилась и посмотрела на деверя со строгим удивлением. При их теперешних отношениях не должен ли он был проявлять большую сдержанность? Но Джек отвернулся и не видел того, чего не желал видеть.

Миссис Линдсей была принуждена не обнаруживать своего неудовольствия, и настроение ее, обыкновенно светлое, омрачилось. Когда пассажиры «Симью», кроме тех, которые должны были участвовать в завтрашней экскурсии, вернулись на пароход, она не могла не упрекнуть Рожера в том, что он разгласил их проект. Офицер извинялся как мог. Он-де думал, что переводчик будет полезен внутри острова. Кроме того, прибавил он серьезно, Морган благодаря знанию края может служить им и путеводителем.

– Может быть, вы и правы, – отвечала Алиса, не сдаваясь, – все-таки я немного сержусь, должна вам это сказать, за то, что вы привлекали его к нашей компании.

– А почему? – спросил Рожер, искренне удивленный.

– Потому что, – возразила Алиса, – подобная экскурсия поневоле придаст нашим отношениям известный дружественный характер. Это несколько щекотливо для двух женщин, когда дело идет о личности вроде господина Моргана. Согласна с вами, что с внешней стороны он очень привлекателен. Но ведь это человек, исполняющий низшую должность, неизвестно, откуда он, никто между нами не может за него поручиться.

Рожер с удивлением слушал это изложение принципов, столь необычное в устах гражданки свободной Америки. До сих пор миссис Линдсей обнаруживала меньшую щепетильность. Не без какого-то тайного удовольствия замечал он особенное внимание, которое женщина, стоявшая так высоко над случайным переводчиком, уделяла этому скромному служащему агентства Томпсона. Еще бы! Она говорила о «дружественных отношениях» с ним. Она беспокоилась по поводу того, откуда он, жалела, что никто не может за него поручиться.

– Виноват! – прервал он. – Есть поручитель.

– Кто же?

– Я формально ручаюсь вам за него, – серьезно проговорил Рожер, поспешивший проститься, любезно поклонившись.

Любопытство – господствующая страсть женщины, и последние слова Рожера возбудили любопытство миссис Линдсей. Поднявшись в свою комнату, она не могла уснуть. Заданная ей загадка раздражала ее; с другой стороны, ее сердило ложное положение в отношении своего деверя. Почему она не покидала пароход? Почему не прерывала она путешествия, которого никогда не должна была бы предпринимать? Это решение было бы единственно логичным. Оно выяснило бы положение. Алиса принуждена была признать это. И, однако, в глубине ее души неодолимая неприязнь глухо поднималась против этого решения.

Она открыла окно, и теплый ветерок восхитительно пахнул ей в лицо.

Было новолуние. Небо и море были черные, усеянные огоньками, звездами – вверху, фонарями стоявших на якоре судов – внизу.

Долго еще, волнуемая смутными мыслями, Алиса мечтала перед заполненной таинственным мраком ширью, а с берега к ней поднималась вечная жалоба валунов.

Глава четырнадцатая

Курраль-Дас-Фрейаш

(Парк Монахинь)

На следующее утро восемь гамаков находились напротив «Английской гостиницы». В шесть часов караван, сократившийся до такого небольшого числа участников, пустился в дорогу, пользуясь восхитительной утренней свежестью.

Под веселые шаги шестнадцати носильщиков, сопровождаемых другими шестнадцатью для перемены, группа продвигалась по Новой дороге, хорошо содержащейся, в продолжение полутора часов следуя вдоль моря. Около восьми часов сделали короткий привал в Камора-де-Лабош, потом решительно взяли в гору по тропе, благодаря своей сильной крутизне получившей название Мата-Ботэш, то есть Убивающая Волов.

Эту тропу, где волы гибнут, люди брали приступом. Стоило видеть носильщиков гамаков. В продолжение двух часов, меняясь каждые пятнадцать минут, они взбирались по тяжелому подъему ровным шагом, не издавая ни единой жалобы. Только около десяти часов они запыхались. Дорога пересекала маленький поток, в эту пору высохший, и мостовая уступала место земле в пару.

Еще час ходьбы; затем, миновав лес старых каштанов, пустынную степь, где от прежнего леса остается несколько елей, и, наконец, ланду, поросшую пахучим вереском, носильщики остановились у грубой ограды, за которой виднелись красные стены кинты Кампанарио.

Некогда изящное здание, эта дача была теперь жалкой развалиной. Чем искать в ней убежища для завтрака, туристы предпочли устроиться на открытом воздухе, в месте, которое носильщики очистили от колючек и камней, равно как от всякого рода отбросов, накопившихся там вследствие неопрятности мадейрцев. Вынули из сумок провизию, постелили наземь белую скатерть. В общем, «стол» имел привлекательный вид.

Пока его накрывали под надзором Робера, туристы, бросив мимоходом взгляд на прекрасную панораму, пошли любоваться двумя каштановыми деревьями, поднимающимися около кинты, из которых большее – настоящая достопримечательность острова – имеет одиннадцать с лишком метров в окружности.

Но скоро аппетит, обостренный крутым подъемом, привел путешественников к импровизированному столу. Неприятный сюрприз: вокруг него собрались козы и оборванные детишки. Угрозами и подачками кое-как удалили эту орду. Самый невзыскательный желудок не переварил бы ее присутствия.

Путешественники одолели только половину завтрака, когда внимание их было привлечено странной личностью, показавшейся в дверях полуразрушенной дачи. Грязный, одетый в жалкие отрепья, с лицом кирпичного цвета, обрамленным всклоченной бородой и растрепанной шевелюрой, которая в чистом виде, вероятно, была белой, человек этот, опираясь на косяк, смотрел на голодных пришельцев. Наконец он решился и небрежным шагом приблизился к ним.

– Милости просим ко мне, – сказал он, приподнимая остатки широкой шляпы, у которой торчали лишь одни поля.

– К вам? – спросил Робер, вставая и отвечая на поклон учтивого хозяина.

– Да, ко мне, на дачу Кампанарио.

– В таком случае, сеньор, извините туристов-иностранцев за бесцеремонность, с которой они вторглись в ваше владение.

– Лишние извинения, – протестовал мадейрец на сносном английском языке. – Очень рад предложить вам гостеприимство.

Робер и его товарищи смотрели на старика с любопытством. Взгляды их перебегали с его жалкой личности на развалины, служившие жилищем этому странному домовладельцу. Последний, казалось, наслаждался удивлением своих гостей.

– Позвольте мне, – сказал он, – самому представиться дамам, так как тут нет никого, чтобы оказать мне эту услугу. Надеюсь, они извинят эту некорректность дону Мануэлю де Гойашу, их покорному слуге.

В самом деле, и под своими лохмотьями благородный бедняк не терял величественного вида. Он произнес свою тираду полувысокомерным-полуфамильярным тоном, в общем – превосходно. Однако вежливость не помешала его глазам жадно забегать. Гипнотизированные соблазнительной сервировкой, они переносились к паштетам и окорокам, мимоходом лаская соблазнительные фляжки, и очень красноречиво выражали жалобу голодного желудка.

Алисе стало жалко несчастного хозяина. Она пригласила сеньора дона Мануэля де Гойагпа принять участие в завтраке.

– Благодарю, сеньора, с удовольствием принимаю, – ответил он, не заставляя себя больше просить. – И не думайте, пожалуйста, что вы завтракаете в дурном обществе. Под немного потертым внешним видом кроется моргадо (сеньор), как нас здесь называют, и вы видите перед собой одного из самых богатых землевладельцев Мадейры.

Перед нерешительным взглядом туристов дон Мануэль рассмеялся.

– А! – воскликнул он. – Вы, несомненно, спрашиваете себя, каковы другие. Что ж! Их одежда имеет еще больше дыр, чем моя, а их дома – меньше камней, чем моя кинта, – вот и все. Ничего нет проще, как видите.

Глаза моргадо сверкали. Очевидно, предмет был близок сердцу его.

– Нет ничего нет проще благодаря глупым законам, управляющим этим краем. Наша земля, которую мы, однако, не можем сами обрабатывать, сдана нашими отцами в аренду, по здешнему обычаю, на очень долгие сроки. Аренда становится собственностью фермера. Он ее уступает, продает, завещает своим детям и лишь платит владельцу половину своих доходов. Кроме того, он может возводить стены, строить дома, делать всякие сооружения, какие только ему заблагорассудится на сданном ему внаем участке, и хозяин по истечении аренды для вступления во владение своим имуществом должен выкупить все это по номинальной стоимости. Кто же из нас в состоянии это сделать? Собственники в принципе, мы в действительности лишены своего имущества, особенно после того, как вторжение филоксеры позволило нашим арендаторам отказаться от всяких обязательств под предлогом, что доходы их ничтожны. Вот уже двадцать лет, как это продолжается, и вы видите результаты. Я имею от своих предков столько земли, что можно было бы на ней построить город, и не могу даже починить этого дома!

Лицо моргадо омрачилось. Машинально протянул он свой стакан, который соседи поспешили наполнить. Это утешение, несомненно, приходилось ему по вкусу, потому что он частенько прибегал к нему. Он уже почти не говорил. Он ел на пятнадцать дней и пил на целый месяц. Постепенно взгляд его смягчился, глаза стали мутными, потом нежными. Скоро они совсем закрылись, и моргадо, мягко склонившись на землю, блаженно заснул.

Путешественники не хотели будить его, чтобы проститься.

– Далеко приходится искать разрешения социального вопроса, – сказал Рожер перед уходом. – Вот оно, ей-Богу! При таком законе крестьяне не замедлят сделаться господами!

– А господа – крестьянами, – меланхолично заметил Робер. – Их черед теперь поднять возмущение.

Рожер не нашел что ответить на этот грустный аргумент, и маленькая группа молча продолжала путь.

Подкрепившись, отдохнув, носильщики продвигались быстрым шагом. Впрочем, теперь спускались. Меньше чем за полчаса узкая и прихотливая тропинка привела экскурсантов на маленькую естественную платформу, составляющую вершину Кабо-Жиран.

С этой узкой возвышенности они видели южную сторону острова. Напротив них Порто-Санто, без единого дерева, выступал своим резким профилем. На западе – местечко Кальета с высокими и туманными горами на заднем плане, на востоке – Камора-де Ла-бош, Фуншал и мыс Сан-Лоренсо.

Но число километров, которое оставалось еще пройти до захода солнца, не позволяло долгого созерцания. Поэтому поспешно тронулись, и по дороге носильщики пошли живее.

Этот способ путешествия, будучи спокойным, менее всего удобен для разговора. Изолированные одни от других, не будучи в состоянии обмениваться впечатлениями, туристы лениво давали себя укачивать, смотря на движение чудесного пейзажа.

Дорога то поднималась, то спускалась, но с каждой новой долиной средняя высота увеличивалась, а растительность менялась. Мало-помалу тропические породы уступили место деревьям умеренных краев. Дубы, кедры, клены заменили пальмы, папоротники, кактусы.

На спусках или подъемах неутомимые носильщики шли тем же гибким и длинным шагом. Спускаясь в глубину долины, они поднимались затем на хребет, чтобы опять опускаться и снова подниматься, не уставая. Тринадцать раз уже проделали они это, когда в заходящем солнце показалось местечко Магдалена.

Четверть часа спустя гамаки остановились перед довольно приличной с виду гостиницей среди сборища оборванных ребятишек, громко гомонивших, прося милостыню.

Чтобы прогнать их, Робер и Рожер тщетно распределяли им легкие шлепки. Сондерс, однако, нашел действительно практичное средство. Достав в жилетном кармане горсть медяков и аккуратно подсчитав их, он швырнул их вразброс. Жадная толпа тотчас же кинулась на добычу, а Сондерс, вынув из кармана записную книжку, тщательно занес в нее свой расход. Потом, сунув ее обратно, обратился к Роберу, которого этот маневр заинтриговал.

– Можете заявить господину Томпсону, что я аккуратно веду свой счет, – сказал он тоном, в котором слышался скрежет зубовный.

На другой день с зарей отправились в путь. Переход был длинный, утомительный, особенно от Магдалены до Сан-Винсента, где предстоял ночлег.

Сначала, на расстоянии двух километров, следовали по дороге, пройденной накануне; затем носильщики, свернув влево, стали взбираться по козьей тропинке, змеившейся в глубине узкой и мрачной долины.

По этому крутому и скалистому подъему они не особенно быстро продвигались, несмотря на свою смелость. Каждую минуту они сменялись, и каждые четверть часа приходилось останавливаться для короткого отдыха.

К десяти часам сделали привал. В то же время между носильщиками завязался оживленный разговор.

– Что такое? – спросил сварливый голос баронета.

– Случай, – ответил Робер, – который, несомненно, прервет наше путешествие.

Следуя его примеру, товарищи немедленно сошли на землю.

– Но что такое, наконец? – спросила, в свою очередь, Алиса.

– Ничего особенного, миссис Линдсей, успокойтесь, – поспешил ответить Робер. – Маленький лэсте – восточный ветер – вот и все.

– Лэсте?

– Посмотрите, – ответил переводчик, указывая на море.

Странная перемена произошла в атмосфере. Какой-то желтоватый туман заволакивал горизонт. Вокруг этого обширного облака, точно из расплавленного железа, воздух вибрировал как под влиянием чрезмерной жары.

– Это облако, – пояснил Робер, – возвещает нам порыв ветра из Сахары, и носильщики пытаются поскорей обезопасить нас от него.

– Как, – вскрикнул Хамильтон, – мы должны остановиться из-за этого облака!..

Не успел он докончить фразы, как метеорологическое явление дало себя почувствовать группе туристов. В одну минуту жара стала нестерпимой и воздух наполнился тонкой и жгучей песчаной пылью.

Даже в городе невозможно укрыться от этого ужасного ветра пустыни. Песок, который он переносит через моря, проникает всюду, несмотря на плотно закрытые окна. На горной же тропинке, лишенной всякой защиты, положение было опаснее. Скоро оно стало невыносимым.

Воздух, казалось, уже утратил всю свою влагу. Листья деревьев, пожелтевшие в несколько минут, слетали под горячим дыханием, и сухие ветви печально висели. Трудно было дышать. Тщетно туристы закрывали лица, по примеру носильщиков, – они задыхались. Песок, проникая в бронхи, вызывал приступ сильного кашля, и жгучая жажда начинала терзать всех.

Такое положение не могло продолжаться. К счастью, Робер нашел средство против него.

По сторонам тропинки, по которой следовали путешественники, шла с незапамятных времен одна из левад, составляющая славу Мадейры. Ценой гигантского труда мадейрцы покрыли свой остров настоящей сетью миниатюрных водопроводов, предназначенных для направления питьевой воды с вершин гор в обитаемые места. Роберу сразу пришла мысль искать у находившегося поблизости сооружения помощи против жгучего дыхания, доносившегося из африканской пустыни.

По его почину в леваде было набросано заграждение из камней. Скоро вода стала переливаться, падать каскадом, закрывая влажной завесой впадину в склоне горы.

Этот грот, к несчастью, был слишком мал, чтобы все туристы могли в нем укрыться. Но Алиса и Долли по крайней мере нашли там убежище. Оставалось еще одно место. Его поочередно занимали мужчины. Каждые пять минут они сменялись, и получаемый ими обязательный душ при входе во впадину и выходе из нее приходился им по вкусу.

Что касается носильщиков, то им надо было отказаться от этих передышек. Впрочем, страдали ли они? Прислонившись к скале, закутав голову широким капюшоном, они ждали неподвижно и терпеливо.

Но вдруг запела пташка. Другие тотчас же ответили ей. Листья деревьев один за другим стали развертываться, и носильщики поднялись, отбросив капюшоны.

Через несколько секунд лэсте вдруг прекратился и без всякого перехода его сменил восхитительной свежести ветерок.

– Имибате, – назвал его один из носильщиков, между тем как туристы хором издали восторженное «ура».

Прежде чем продолжать путь, следовало приступить к завтраку, так запоздавшему. Поэтому принялись за взятую с собой провизию, жажду же утолили в благодатном водопаде, который позаботились уничтожить перед уходом.

К сожалению, это запоздание более чем на пять часов удлиняло экскурсию. Без всякого сомнения, раньше наступления ночи нельзя было прийти в Сан-Винсенте.

Омрачила ли носильщиков уверенность в этом, когда около семи часов они вышли на Пауло-да Серра – обширное плато, находящееся на высоте тысячи пятисот метров? Охваченные страхом, безмолвные, они спешили, насколько позволяли силы.

Их томление стало настолько очевидно и вообще настолько несоразмерно с вероятной причиной, что г-жа Линдсей открыла свое беспокойство Роберу, когда их гамаки случайно соприкоснулись во время одного из коротких привалов, становившихся все реже вследствие странного нетерпения погонщиков. Даже среди бела дня они с дрожью проходили по Пауло-да Серра, которое, по местному верованию, является излюбленным местопребыванием чертей.

Туристам нечего было жаловаться на этот суеверный страх. Только они поднялись на плато, как носильщики взяли головокружительную скорость. Они уже не шли, а бежали безмолвно среди пустынного пейзажа, без клочка обрабатываемой земли, без единого деревца, причем сумерки делали эту возвышенность еще более мрачной. Полная безлюдность, только вдали кое-какие стада паслись в жидкой зелени и тимьяне.

До восьми часов прошли три мили, которые плато имеет в ширину, и начался спуск под песни носильщиков, свидетельствовавшие о наступившем облегчении.

Вскоре утомление погасило песни носильщиков, сменявшихся каждые две минуты на спуске по отвесной тропинке.

В половине десятого наконец прибыли в Сан-Винсенте к подъезду гостиницы, хозяин которой, любезный и предупредительный, рассыпался в любезностях перед запоздалыми пассажирами.

В Сан-Винсенте кончилась роль гамаков. Дальше туристы могли следовать на лошадях по прекрасной дороге, соединяющей это местечко с Фуншалом.

Оставив на другое утро гостиницу, находящуюся на самом берегу моря, они перерезали деревню Винсенте, изящно расположенную в глубине зеленеющей долины, составляющей контраст с обрывистыми скалами, которыми она со всех сторон окружена. Потом дорога снова пошла зигзагами и лошади двинулись по крутому горному спуску.

Погода со вчерашнего дня совершенно изменилась. Не было уже, правда, восточного ветра, но не видно было и голубого неба. Редкое на Мадейре явление: ветер гнал крупные тучи, загромождавшие низшие слои атмосферы. Не успели туристы взобраться на высоту в двести метров, как вступили в туман, позволявший видеть лишь дорогу, довольно неровную. Кроме того, воздух был насыщен электричеством; грозила буря. Животные и люди страдали от этого напряжения. Последние, безмолвные, не пользовались удобствами, которые новый способ передвижения представлял для беседы; первые же, понурив голову, со свистящими ноздрями, поднимались с тягостным усилием, и шерсть их уже сочилась потом.

Но через два часа после отъезда, достигнув ущелья Энкуэмада, сразу вышли из тумана. Под ними облака, гонимые легким бризом, разрывались о ребра гор; над ними же была глубокая, свободная от паров лазурь, между тем как их взоры уносились на север и на юг, до далеких морских волн.

Воздух на этой высоте был свежий. Несущие и несомые почувствовали благотворное влияние перемены температуры. К несчастью, дорога, обратившись в тропинку, тоже противилась быстрой езде.

У ущелья Энкуэмада начинался спуск с южного косогора острова. Сначала туристы должны были пройти вдоль нескончаемой скалы в виде полукруга – Роша-Альта. Совершенно сузившись, дорога тянулась вдоль обрывистого узкого прохода, в глубине которого протекал поток, казавшийся на расстоянии маленьким.

В продолжение полутора часов приходилось продвигаться, имея с одной стороны скалу, с другой – пропасть. Несмотря на помощь арьеро, эта часть пути начинала казаться экскурсантам очень длинной, но по выходе из узкого прохода скала вдруг окончилась, а тропинка, снова превратившись в дорогу, свернула направо.

Однако никто не спешил ступить на эту дорогу, теперь превосходную. Все, выстроившись тесным рядом, смотрели.

Они находились на краю прежнего центрального кратера Мадейры. Перед ними на глубине восьмисот метров открывалась пропасть, не поддающаяся описанию, и они в изумлении созерцали одну из самых красивых декораций, созданных возвышенным искусством Творца.

Молча погружали они свои взоры в эту бездну, некогда, в доисторические времена, полную огня, когда остров весь горел, как громадный маяк в необъятном океане. Долго тут сверкала молния, текла лава из ста вулканов, заполняя море, отгоняя воду, образуя берега. Затем плутоническая сила притихла, вулканы потухли, неприступная головня сделалась островом. Последний кратер, в то время как волны уже целые века омывали остывшие берега и все другие кратеры унялись, еще должен был грохотать. Но протекли еще века, и его гнев в свой черед угас. Расплавленные скалы затвердели, оставив между собой эту удивительную пропасть с дикими стенами; потом образовался чернозем, стали пробиваться растения, наконец, могла основаться деревня: страшный кратер обратился в Курраль-дас-Фрейаш (Парк Монахинь), в глубине которого журчит ручей.

Все-таки сильное впечатление производит это место, где грохотали все ужасы земли. Следы этих ужасов оно еще носит. Никто не в состоянии описать его головокружительные стремнины, удивительное нагромождение колоссальных скал, прихотливую фантазию деталей.

Кольцо хмурых гор окружает его.

Налево туристы видели Торринваш, поднимавший свои башни-близнецы на тысячу восемьсот восемнадцать метров; направо – пик Аррьеро, высотой тысяча семьсот девяносто два метра; напротив – самую высокую вершину Мадейры, пик Руиво, вздымавший на тысячу восемьсот сорок шесть метров свое чело, окутанное туманом.

Глубина пропасти с течением времени покрылась дивной растительностью, а в середине показались, как точки, дома и колокольня Либраменто.

План экскурсии заключал в себе спуск в эту деревню. В ней даже рассчитывали найти завтрак. Между тем компания колебалась, убедившись в невозможности пустить лошадей по страшной тропинке, которая множеством излучин уходила вглубь курраля. Легко было бы спуститься на восемьсот метров, но трудно подняться.

Арьерос успокоили туристов. Так как склоны кратера, начиная с этого пункта, непрестанно понижались, то приходилось карабкаться самое большее сто метров и пройти внизу около двух миль, чтобы найти дорогу и лошадей.

Всякое затруднение, таким образом, устранялось, и тревожный спуск начался.

Тропинка, впрочем, была более страшна, чем опасна. Тем не менее она оказалась очень трудна для женщин, и Алиса с Долли должны были воспользоваться помощью Робера и Рожера.

Не без колебания осмелился Робер предложить помощь американке. До сих пор он не позволял себе такой вольности. Однако какое-то смутное влечение побуждало его немного выйти из своей скромной сдержанности. С самого начала этой экскурсии миссис Линдсей часто обращалась к нему, сообщала ему свои впечатления, допускала, даже отчасти искала его общества. Робер, удивленный и очарованный, спрашивал себя: уж не выдал ли его Рожер?

Однако, как велико ни было его желание, он еще не вышел из строгой и холодной вежливости, подобавшей его положению, и в первые минуты спуска не без сожаления предоставил своей даме самой бороться с трудностями тропинки. Тут находились другие, имевшие больше прав, чтобы подать руку помощи, – баронет, Сондерс и особенно Джек Линдсей.

Но Хамильтон и Сондерс, казалось, были исключительно заняты своими драгоценными особами, Джек же спускался последним с рассеянным видом. Он не интересовался своей невесткой и лишь порой бросал на нее взгляд, который заставил бы призадуматься тех, кто подметил бы его. Действительно, ничего нежного не было в этом взгляде, который он переводил с Алисы на бездну, открывавшуюся вдоль тропинки. Может быть, он и не толкнул бы туда невестку, но наверное не вытащил бы ее, если б она оступилась и упала.

Робер поэтому принужден был последовать за оставленной женщиной. В наиболее трудном месте он машинально подал руку, на которую Алиса оперлась самым естественным образом, и довел ее таким образом до глубины курраля. Они дошли до Либраменто, сами того не заметив.

По мере того как спускались с большой высоты, атмосфера становилась удушливой. Но к концу завтрака вдруг поднялся свежий ветер. Очевидно, где-то уже разразилась гроза. Должно быть, уже шел дождь на пиках Арьеро и Руиво, вершины которых скрывались за непроницаемыми облаками.

Во всяком случае, в долине не было дождя. Если небо было серо, то земля оставалась сухой, и не казалось, что это положение должно перемениться. Один из носильщиков, спрошенный по этому поводу, высказался утвердительно. Так, он скорчил неодобрительную гримасу, когда узнал о намерении туристов пройти по курралю две мили. Нерешительный взгляд его на минуту остановился на украшенной облачным султаном вершине Руиво; потом он беспокойно покачал головой.

Тщетно Робер приставал к нему с вопросами; он не мог ничего извлечь из этого олуха, ограничившегося без всяких дальнейших объяснений тем, что советовал путешественникам не приближаться к краю потока.

Робер сообщил это товарищам.

– Вероятно, – сказал он, – проводник боится наводнения, которые так часто бывают здесь. Когда гроза разражается дождем в горах, то часто случается, что потоки, почти высохшие в это время года, вдруг удивительно поднимаются. Прилив длится только несколько часов, но оставляет после себя полное разрушение. Поэтому мы хорошо сделаем, если последуем совету этого крестьянина.

Однако после получасовой ходьбы стало очевидно, что погода проясняется.

Туристы полагали, что можно отбросить осторожность. Почва к тому же становилась очень скалистой, между тем как в пятнадцати метрах ниже, на самом краю потока, сократившегося до безобидной струи воды, простиралось ложе из тонкого песка, которое должно было служить прекрасным ковров для усталых ног.

Путешественники вступили на этот эластичный песок, действительно очень удобный для ходьбы. Робер и Рожер собирали цветы для дам – розы, фиалки, сотнями росшие в щелях скал.

Но скоро долина, от самого Либраменто все сужавшаяся, уже ограничивалась ложем потока. Последний тут сразу сворачивал в узкий проход, имевший слева отвесную стену, тогда как правый берег, труднодоступный вследствие заграждавших его глыб, поднимался относительно мягкой покатостью до дороги, где в пятистах метрах дальше должны были ожидать лошади.

Прежде чем углубиться в этот проход, туристы предусмотрительно оглянулись назад. Вид открывался больше чем на километр, и вдали виднелась колокольня Либраменто. Небо все больше прояснялось. Ничего ненормального не замечалось в долине.

Юпитер, говорит поэт, лишает рассудка тех, кого хочет погубить. В предупреждениях, однако, путешественники не имели недостатка: письменные указания, почерпнутые Робером из книг, устные от крестьянина Либраменто, собственный опыт не отказывали им в советах. Но все презрели эти советы, даже тот, кто давал их, и успокоенная наступлением хорошей погоды компания доверчиво следовала в новом направлении потока.

Пройдя метров триста, Робер предложил произвести разведку, в уверенности, что они находятся недалеко от условленного места. От слова он перешел к делу, вскарабкался по правому берегу и быстро исчез между скалами, пока его товарищи продолжали медленно подниматься.

Не прошло и двух минут, как они остановились на месте. Глухой и страшный гул доносился из глубины курраля, увеличиваясь с каждой секундой.

Тотчас же память и рассудительность вернулись к неосторожным туристам. Все сообразили, что означает этот гул, и сразу бросились на правый берег, причем Рожер поддерживал Долли; остальные же заботились каждый о себе. С лихорадочной поспешностью поднялись они по крутому склону горы.

В одну минуту Долли, Рожер, Хамильтон, Блокхед и Сондерс были вне опасности, тогда как Джек немного поодаль находился наверху небольшой скалы.

Гул постепенно перешел в шипение, вой, рев, и волна уже приближалась, громадная, бешеная, несшая в своих желтоватых складках бесчисленные обломки.

Бессознательно Алиса следовала за своим деверем. Запоздав вследствие падения, она взобралась к подножию скалы, когда он был уже на вершине ее. Сначала она силилась тоже вскарабкаться на глыбу, но скоро сообразила, что у нее не хватает времени. Грозный поток был уже в каких-нибудь ста метрах.

Между тем, если бы она успела подняться еще на два-три метра, то, может быть, этого было бы достаточно. Но чтобы взобраться, ей необходима была помощь. Лишь бы Джек…

– Джек!.. – крикнула она.

В ответ на ее зов деверь потупил глаза. Он видел ее. Тотчас же наклонился, протянул ей руку…

Но какая адская улыбка заиграла на его губах? Какой затаенный взгляд с быстротой молнии перенес он с невестки на грозившую волну?

После короткого колебания он выпрямился, не оказывая помощи, о которой его молили, между тем как Алиса издала крик отчаяния, быстро подавленный завывающим потоком.

Бледный, запыхавшийся, точно после тяжелого труда, Джек одним прыжком удалился с места драмы. Никто никогда не узнает. И взор его уже обратился к Долли, которая была в полуобмороке и которой оказывал помощь Рожер, склонившись на колени.

Одновременно с Джеком Линдсеем Робер пустился бежать изо всех сил и присоединился к остальным. С высоты склона он видел, как поток катил свои ужасные волны. Увы, он явился слишком поздно! Однако вовремя, чтобы узнать только что происшедшую ужасную драму, если не виновника ее. Существует свидетель, который по крайней мере покарает.

Великий Боже! Робер и не думал карать! С обнаженной головой, багровым лицом, безумием в глазах, он что было духу пронесся мимо изумленных товарищей и, не произнеся ни слова, одним прыжком исчез в потоке, обратившемся в огромную и страшную реку, между тем как Долли, внезапно поняв, какое несчастье постигло ее, обвела глазами окружающих и, издав душераздирающий крик, упала на руки оцепеневшего Рожера.

Глава пятнадцатая

Лицом к лицу

Закатывалась ли звезда Томпсона? Бесспорно, отношения портились на «Симью».

Тридцатого мая пассажиры высадились на берег с утра. Как и накануне, они собрались за табльдотом «Английской гостиницы» и, как и накануне, провели день в осмотре Фуншала и его окрестностей.

Вечером же, когда они вернулись на пароход, мысль, что в продолжение четырех дней им придется проделывать то же, что и в первые два дня, внушила им такое отвращение, что половина их отказалась сходить на берег на следующий день.

Томпсон, умышленно остававшийся слепым и глухим, делал вид, что не замечает всеобщего недовольства. Без протеста принял он этот отказ, экономный для него, и с радостным лицом высадился во главе своей поредевшей партии, чтобы председательствовать за завтраком.

Однако ему пришлось открыть глаза и уши.

В течение этого скучного дня, проведенного им на рейде, наиболее упрямые пассажиры составили заговор, и когда главный администратор взошел на пароход, то не мог не признать, что известное брожение существовало между туристами, обыкновенно занятыми своими заботами. Очевидно, готовилось возмущение.

Оно вспыхнуло утром 1 июня, когда к дурному настроению тех, которые упорно не желали оставить «Симью», присоединилось еще недовольство других. Эти тоже обозлились за десять часов, в третий раз глупо проведенных в скитаниях по улицам Фуншала, и решили больше не возобновлять экскурсий.

Поэтому-то, когда наступил момент схода на берег, Томпсон оказался один у трапа, хотя и не совсем. У него еще имелся компаньон в лице Пипербома из Роттердама, бывшего глухим, и не без причины, ко всем внешним возбуждениям.

На него революционная пропаганда не оказывала никакого действия. Он невозмутимо следовал по стопам единственного лица, официальный характер которого ему был известен, и Томпсон понемногу становился вожаком этого слона.

В последние три дня голландец ни на шаг не отставал он от него. Куда шел Томпсон, туда и Пипербом. И теперь еще он был последним верным соратником покинутого начальника.

Видя, что свита его сведена до одного человека, Томпсон, несмотря на обычную свою самоуверенность, чувствовал смущение и не покидал пароход. Что должен был он делать? Ему почудилось, что Сондерс и Хамильтон ответили: «Программа, сударь, программа». Как только он опустился на первую ступеньку лестницы, громкий ропот послышался среди пассажиров, собравшихся на спардеке.

Томпсон опять остановился в нерешительности. В одно мгновение двадцать раздраженных лиц окружили его.

Один из пассажиров заговорил за всех.

– Итак, сударь, – сказал он, силясь сохранить спокойствие, – вы сегодня отправляетесь в Фуншал.

– Конечно, – отвечал Томпсон, принимая невинный вид.

– И завтра? И послезавтра?

– Тоже.

– Ну-с, сударь, – заметил пассажир, повышая голос помимо собственной воли, – позволю себе сообщить вам, что мы находим это монотонным.

– Возможно ли! – воскликнул Томпсон с прелестной наивностью.

– Да, монотонным. Нельзя заставлять рассудительных людей посещать шесть дней подряд город вроде Фуншала. Мы рассчитывали на прогулки, на экскурсии…

– Однако, милостивый государь, – сказал Томпсон, – программа ничего такого не обещает.

Пассажир тяжело перевел дыхание, как человек, пытающийся подавить свой гнев.

– Это верно, – заметил он, – и мы тщетно ищем причины. Не можете ли вы сказать нам, почему вы на Мадейре не поступаете так, как на Азорских островах?

Причина была та, что цены «цивилизуются» вместе с нравами обитателей и Томпсон боялся расходов на экскурсию в этом крае, избалованном англичанами. Но мог ли он выставить подобный довод?

– Нет ничего проще, – ответил он, призывая на помощь самую любезную свою улыбку. – Агентство полагало, что пассажиры ничего не будут иметь против того, чтобы немного отдохнуть от обычного строя, что они устроят частные экскурсии, более легкие здесь благодаря распространенности английского языка, что…

– И что же? Агентство ошиблось, – холодно прервал его оратор со спардека, – стало быть…

– Ошиблось! – воскликнул Томпсон в свой черед, прерывая представителя жалобщиков. – Ошиблось! Очень рад, что мне ставят в вину простую ошибку.

Он вскочил на палубу, стал перебегать от одного пассажира к другому.

– Потому что, в конце концов, господа, агентство, как вам известно, ничего не жалеет, лишь бы угодить пассажирам. Агентство, смею сказать, ни перед чем не отступает.

Он горячился.

– Агентство, господа!.. Оно – друг своих пассажиров! Друг неутомимый и преданный! Что говорю я! Оно для них как мать родная!

Томпсон расчувствовался. Еще немного, и, казалось, он заплачет.

– К счастью, оно не обвиняется в том, что умышленно упустило что-нибудь приятное. Такое обвинение возмутило бы меня. Да, прямо скажу – возмутило бы!.. Между тем как ошиблось!.. Ошиблось – нечто совсем другое! Я мог ошибиться! Допускаю… Всякий может ошибиться. Прошу извинить, господа! Ошибка – не в счет, не так ли, господа?

– Остается лишь исправить ее, – сказал пассажир холодным тоном, дав пройти этой словоохотливости.

– Каким образом? – любезно осведомился Томпсон.

– Устроив завтра же экскурсию, вместо того чтобы держать нас еще два дня в Фуншале.

– Невозможно! – воскликнул Томпсон. – Агентство ничего не приготовило, ничего не предвидело. Времени у нас не хватает. Экскурсия требует предварительного зрелого изучения. Она требует больших приготовлений…

Общий взрыв смеха прервал слова Томпсона. Ну и хороши же были приготовления, сделанные агентством для предыдущих экскурсий! Но Томпсон не сдавался.

– Невозможно! – повторил он с новой энергией. Что-то такое в голосе его показывало, что на этот счет он будет непоколебим. Устрашенный оратор не настаивал.

– Тогда уедем отсюда! – воскликнул насмешливый голос из среды пассажиров.

Томпсон привскочил при этом предложении, но тотчас же одобрил его.

– Уезжать, господа? Да я ничего так не хочу. Агентство к вашим услугам, и лишне повторять вам это. Давайте подвергнем голосованию отъезд.

– Да, да, – единодушно кричали пассажиры.

– Ваше желание будет исполнено, – заявил Томпсон, – в данном случае, как и всегда, смею сказать!

Отказавшись сойти на берег, он дал новые инструкции капитану Пипу; тем временем Пипербом, видя, что не придется поехать в Фуншал в этот день, мирно вытянулся в кресле и закурил свою вечную трубку. Ничто не могло смутить его превосходного равнодушия.

Однако нельзя было немедленно сняться. Надо было подождать возвращения восьмерых пассажиров, уехавших накануне. Это возвращение, впрочем, не затянется. Раньше пяти часов вечера они возвратятся на пароход.

В течение этого дня Томпсон имел случай проявить редкие качества дипломата. Хотя между враждебными сторонами и был заключен договор, но в сердцах не царил мир. Противники и сторонники этого отъезда были, в общем, враждебны Томпсону.

Он делал вид, что ничего не знает. Никто не говорил с ним. Все отворачивались, когда он приходил. Эти уколы скользили по нему. По обыкновению своему улыбаясь, он шнырял между враждебными группами со свойственной ему развязностью.

Однако часам к пяти его охватило чувство беспокойства. Сондерс и Хамильтон должны были возвратиться. Что скажут эти вечные брюзги по поводу нового нарушения программы?

Но пробило пять часов, шесть, семь, а экскурсанты не возвращались. За обедом пассажиры говорили об этом необъяснимом запоздании, и семейства Хамильтон и Блокхед уже серьезно беспокоились.

Их тревога еще увеличилась, когда стемнело, а о путешественниках не было еще слышно. Что могло приключиться с ними?

– Все, сударь, все, что угодно! – конфиденциально сообщил Джонсон сиплым голосом священнику Кулею, который откинулся, спасаясь от дыхания осторожного пьяницы.

В половине десятого Томпсон уже собирался отправиться в Фуншал за справками, когда наконец какая-то лодка пристала к левому борту «Симью». Последовательно взошли на палубу запоздалые экскурсанты – увы, в меньшем количестве!

Радостный отъезд, грустное возвращение. Каким долгим казался им путь, приведший их обратно в Фуншал!

Прежде всего должны были заняться Долли, которая вследствие катастрофы, казалось, лишилась рассудка. Долго и тщетно все хлопотали вокруг нее. Только Рожер добрыми словами успел успокоить ее ужасное отчаяние.

Когда наконец усталость смягчила рыдания несчастной молодой девушки, он старался внушить ей надежду. Морган молод, ловок и смел. Он спасет женщину, ради которой рисковал жизнью. Целый час Рожер непрестанно твердил это, и мало-помалу относительное спокойствие вернулось истерзанной душе Долли.

Тогда он помог ей подняться до дороги, где ждали лошади; затем, посадив ее в седло, оставался около нее, упорно повторяя слова надежды.

Джек, мрачный и ушедший в себя, не пытался вмешаться. Он не пользовался своими родственными связями, чтобы взять на себя роль утешителя. Его равнодушие показалось бы даже странным его товарищам, если б они не были слишком поражены внезапной катастрофой, чтобы замечать что-нибудь вокруг себя. Молчаливо продвигались они, думая о плачевном событии, только что завершившемся. Ни один из них не питал надежды, которую Рожер из жалости старался внушить Долли.

Медленно следовали они по дороге вдоль восточного склона Курраль-дас-Фрейаш до места пресечения его с Новой дорогой. Во время этого долгого перехода они не переставали шарить глазами в бурлившей воде, ярость которой, по-видимому, унималась. С наступлением ночи они достигли Новой дороги, которая быстро удалялась от потока, где исчезли их двое друзей.

Через час они были в Фуншале, откуда лодка перевезла их на «Симью», где Томпсон ждал с нетерпением и томлением.

В этом томлении он черпал отчаянную смелость.

Он устремился навстречу запоздавшим. Первым как раз показался баронет. Ворчание, слышавшееся за ним, обличало присутствие Сондерса. Томпсон имел перед собой одного из двух своих врагов. Другой был недалеко.

– Как поздно возвращаетесь вы, господа! – воскликнул он, призывая на выручку свою самую ласковую улыбку, не соображая, что темнота парализует ее эффект. – Мы уже начинали чертовски беспокоиться.

При отношениях, существовавших между ними и главным администратором, выраженное им беспокойство могло лишь удивить Хамильтона и Сондерса. Но, озабоченные другим, они слушали Томпсона, не понимая его, между тем как прочие экскурсанты, в свою очередь поднявшись на палубу, выстроились полукругом, неподвижные и молчаливые.

– Мы ждали вас с тем большим нетерпением, – продолжал Томпсон словоохотливо, – что в ваше отсутствие эти господа и эти дамы просили у меня, требовали от меня, смею сказать, изменения в программе.

Последние слова Томпсон произнес дрожа. Не получив ответа, он стал смелее:

– Нет, собственно, небольшого! Пассажиры, находя пребывание в Фуншале несколько долгим, желали бы сократить его, уехав сегодня же вечером. Полагаю, вы не будете ничего иметь против этой комбинации, дающей нам выиграть два дня на три дня запоздания?

По-прежнему – никакого ответа. Томпсон, удивленный легкостью своего успеха, более пристально посмотрел на своих немых слушателей. Странность их поведения вдруг поразила его. Долли плакала, склонившись на плечо Рожера. Четыре спутника их хмуро ждали, чтобы болтливый Томпсон позволил им вставить словечко, которое должно было быть серьезным, судя по выражению их лиц.

Одним взглядом Томпсон пробежал группу и увидел в ней пробел.

– Что-нибудь случилось с вами? – спросил он задрожавшим вдруг голосом.

Точно вызванное таинственным предупреждением молчание водворилось между пассажирами, лихорадочно теснившимися вокруг Томпсона.

– Миссис Линдсей?.. – допытывался тот. – Господин Морган?

Сондерс сокрушенным жестом комментировал глухое рыдание Долли. Затем Джек Линдсей, выступив вперед, хотел было заговорить, как вдруг отпрянул, побледнев, с протянутой рукой.

Интерес этой сцены захватил общее внимание. Никто не думал заниматься происходившим в другом конце парохода. В ответ на движение Джека все взоры обратились в сторону, куда он указывал.

При свете фонарей появилась трагическая группа. С окровавленным лбом, в мокрой одежде, выпачканной илом, предстал Робер Морган, поддерживавший обессилевшую Алису Линдсей, но энергично поднявшую мертвенно-бледное лицо.

Она ответила на вопрос Томпсона.

– Мы здесь, – сказала она просто, устремив лихорадочно пылавшие глаза на своего деверя, который попятился, еще более бледный.

– Мы здесь, – повторил Робер голосом, в котором гремели обвинение, угроза, вызов.

Часть вторая

Глава первая

Апрельские утренники

Итак, события оправдывали ожидания Сондерса. Горизонт Томпсона заволакивался, и уже начинались апрельские утренники, просвет которых едкий пророк заметил еще на небосклоне Орты. Повторится ли впредь спор вроде того, что Томпсон поддерживал с большинством своих пассажиров? Будущее покажет это, но уже ясно, что между главным администратором и управляемыми что-то оборвалось.

Сон, говорят, может заменить для голодного желудка обед, но он не в состоянии был вернуть хорошее настроение раздраженным туристам. И утром 2 июня спардек полон был недовольными лицами.

Счастье Томпсона, что гнев их отвлекли вчерашние события. Единственный предмет разговора, захватывавший внимание всех, смягчил первые схватки, которые без того были бы очень бурны.

Пассажиры единодушно жалели, что миссис Линдсей подверглась такой опасности, и особенно превозносили геройство Робера Моргана. Для товарищей по путешествию, уже достаточно расположенных к нему вследствие корректности его манер, а также, надо сознаться, вранья Томпсона, он становился важной особой, и ему готовился лестный прием в момент появления его на палубе.

Но, несомненно утомленный вчерашним волнением и физическим напряжением, пострадавший в борьбе с бешеным потоком, Робер все утро не выходил из своей каюты и не давал поклонникам случая выразить вполне законный энтузиазм.

Тогда они набросились на свидетелей драмы. Сондерс, Хамильтон, Блокхед должны были представить многочисленные версии драматического приключения.

Однако нет такого сюжета, который нельзя было бы исчерпать, и настоящий сюжет тоже истощился. Когда все подробности были рассказаны и повторены, когда Рожер передал, что соотечественник его страдает лишь от чрезмерной усталости и что он, вероятно, встанет после полудня, все перестали заниматься Алисой и Робером и отдались своим личным заботам. Тогда они порядком отделали Томпсона. Если бы неприятные слова можно было взвесить, то Томпсон, несомненно, был бы задавлен их тяжестью. Разбившись на группы, жертвы агентства излили свою желчь в бранчливых разговорах. Весь длинный список жалоб снова огласился. Ни одна не была забыта, в этом отношении можно было положиться на Хамильтона и Сондерса.

Однако, несмотря на усилия этих двух провокаторов, дурное настроение оставалось платоническим. Никому не приходило в голову представить жалобу Томпсону. К чему? Ведь он, даже если бы хотел, не мог бы ничего изменить в прошлом. Раз они имели глупость поверить обещаниям агентства, оставалось подчиниться последствиям этого до конца, впрочем близкого, путешествия, последняя треть которого, конечно, будет не лучше первых двух.

Пока эта треть начиналась плохо. Только покинули Мадейру, как новая неприятность подвергла испытанию терпение пассажиров. «Симью» не плыл. Не нужно было быть моряком, чтобы заметить невероятное уменьшение его скорости. Куда девались двенадцать узлов? Теперь едва делали пять миль! Рыболовный пароход мог с успехом подать им буксир.

Что касается причины этого крайнего замедления, то ее легко было угадать по шуму машины, которая стонала, задыхалась, жалобно постукивала среди свиста паров, вырывавшихся через смычки.

Таким ходом понадобилось бы сорок восемь часов, чтобы прибыть на Канарские острова, – это понятно было всякому. Но что же делать! Очевидно, ничего, как заявил капитан Пип Томпсону, огорченному опозданием, очень невыгодным для его интересов.

Эту неприятность перенесли молча. Понимая бесполезность гнева, отделывались грустью. Утомление заменило на лицах всякое угрожающее выражение.

Это спокойствие должно было быть очень глубоким, если пассажиры не оставляли его за все время завтрака, состоявшегося в обычный час. Однако Господь свидетель, что этот завтрак мот подать повод к самым законным жалобам!

Надо полагать, что Томпсон хотел восстановить бюджетное равновесие, жестоко нарушенное последовательными запозданиями, ибо забота о сбережениях отражалась на пище. Какая разница между этим завтраком и тем, за которым Сондерс впервые излил свою желчь.

Тем не менее даже тогда никто не думал высказывать жалоб. Каждый молча ел поданную посредственную пищу. Томпсон, все же немного запуганный, искоса посматривал на своих клиентов и был вправе считать их окончательно укрощенными. Только Сондерс не складывал оружия и тщательно отметил новое неудовольствие в записную книжку, куда он заносил свои ежедневные расходы. Ничего не следовало забывать. За расходы и неудовольствия они сочтутся одновременно.

Робер, появившись около двух часов на спардеке, сообщил некоторое оживление угрюмому собранию. Все пассажиры спешили навстречу ему, и не один из тех, что еще никогда не обменялись с ним словом, теперь горячо пожимал ему руку. Переводчик с учтивой скромностью принимал похвалы, которых ему не жалели, и лишь только подвернулся удобный момент, удалился с Долли и Рожером.

Когда докучливая толпа рассеялась, Долли со слезами радости на глазах схватила обе его руки. Робер, тоже сильно взволнованный, не без труда уклонялся от выражения столь естественной признательности. Все-таки, несколько смущенный, он был благодарен соотечественнику за то, что тот пришел ему на помощь.

– Теперь, когда мы одни, – сказал Рожер через несколько минут, – вы, я полагаю, расскажете нам подробности спасения?

– Да, да, господин Морган! – молила Долли.

– Что могу я вам рассказать? – отвечал Робер. – В сущности, нет ничего легче и проще.

Однако, несмотря на свои отговорки, он принужден был уступить и передать своим друзьям рассказ, который Долли страстно слушала.

Бросившись в поток через несколько секунд после Алисы, он, к счастью, сейчас же настиг ее. Но никогда бы он не спас г-жу Линдсей и сам бы не спасся из бешеного течения со страшными водоворотами, не подвернись ему громадное дерево, вырванное у одного из верхних скатов горы и проносившееся так близко, что могло быть обращено в своего рода плот. С этой минуты роль Робера сводилась к немногому. Уцепившись за дерево, госпожа Линдсей и он находились почти вне опасности. Пользуясь толстой веткой вместо багра, он успел оттолкнуть к левому берегу спасительный ствол, верхушка которого застряла в песке. Остальное случилось само собой. С большими усилиями они добрались, истощенные, до крестьянской хижины. Отсюда на гамаках прибыли в Фуншал, затем на «Симью» и вовремя успокоили своих товарищей.

Таков был рассказ Робера. Долли несколько раз заставляла повторить его, желая знать все до мельчайшей подробности.

Грустное настроение витало над пароходом, обращая минуты в часы, часы – в века. Если трое поглощенных беседой ничего такого не заметили, то за столом невольно убедились в этом. Вечером он был такой же молчаливый, как и днем. Все скучали – это бросалось в глаза, – кроме разве ненасытных Джонсона и Пипербома. Могли ли когда-нибудь скучать эти господа: один – ненасытная губка, другой – бездонная пропасть?

Оба, не будучи в состоянии говорить и понимать, не знали окружающего недовольства. Если б они знали, то не примкнули бы ни к кому… Можно ли представить себе более приятное путешествие, когда пьешь до зеленого змия и ешь до отвала?

Но помимо этих двух счастливцев за столом видны были лишь хмурые лица. Очевидно, если находившиеся здесь не были явными врагами Томпсона, то ему по крайней мере трудно было бы найти между ними друга.

Однако у него еще оставался один друг. С первого же взгляда вновь пришедший различил бы этого пассажира среди других. Он говорил, и даже очень громко. Ему не важно было, что слова его не находили отклика и терялись, точно ватой, заглушенные враждебной холодностью остальных.

Во второй раз передавал он драму, чуть было не стоившую жизни миссис Линдсей, и, не смущаясь невниманием соседей, рассыпался в выражениях удивления по адресу Роббера Моргана.

– Да, сударь, – воскликнул он, – это героизм! Волна была высотой с дом, и мы видели, с какой скоростью она неслась. Это было ужасно, и, чтобы броситься туда, господин профессор должен был обладать необыкновенной смелостью. Я, признаться, не сделал бы этого. У меня что на уме, то на языке.

О, конечно! В лице почтенного бакалейщика Томпсон имел настоящего друга. И, однако, такова сила жадности! Администратор чуть было не потерял его навсегда.

Только что встали из-за стола. Пассажиры поднялись на спардек, тишину которого они едва нарушали. Один лишь Блокхед продолжал сообщать urbi et orbi свое вечное довольство, и особенно своей милой семье, увеличившейся присутствием несчастного Тигга, не выпускаемого его двумя тюремщицами.

– Эбель, – торжественно говорил Блокхед, – никогда не забывай того, что тебе дано было видеть во время этого прекрасного путешествия. Я надеюсь…

Какова была надежда Блокхеда? Бакалейщик не успел высказаться на этот счет. Томпсон подошел к нему, держа в руках бумагу.

– Вы извините меня, господин Блокхед, – сказал он, – если я представлю вам маленький счетец. Как бывший коммерсант, вы не сочтете неуместным, чтобы дела велись аккуратно.

Блокхед сразу заволновался. Его простодушная физиономия приняла менее радостное выражение.

– Счет? – повторил он, отталкивая рукой бумагу, которую протягивал ему Томпсон. – Мне кажется, никаких счетов у нас не может быть. Мы, сударь, заплатили за свои места.

– Не совсем… – поправил Томпсон, улыбаясь.

– Как – не совсем?! – бормотал Блокхед.

– Память изменяет вам, смею доложить, милостивый государь, – стоял на своем Томпсон. – Если вы изволите припомнить, вы в общем заплатили за четыре полных места и за полместа.

– Верно, – сказал Блокхед, тараща глаза.

– Полместа предназначалось для вашего сына Эбеля, которому в момент отъезда еще не было десяти лет. Должен ли я напомнить отцу, что именно сегодня он достиг этого милого возраста?

Блокхед заметно бледнел, по мере того как Томпсон говорил. Так хватить по карману!..

– И что же?.. – допытывался он надорванным голосом.

– Нет больше никакого основания, – отвечал Томпсон, – впредь делать Эбелю скидку. Однако для достижения соглашения и ввиду того, что путешествие частью закончено, агентство добровольно отказалось от половины следуемой ему суммы. Вы можете видеть, что счет достигает десяти фунтов стерлингов и ни на один пенс больше.

Сказав это, Томпсон деликатно сунул бумагу в руки обескураженного пассажира и с затаенным дыханием ждал ответа. Лицо Блокхеда потеряло свою обычную ясность. Как пришел бы он в ярость, если бы его кроткая душа была доступна такому бурному чувству! Но Блокхед не знал, что такое гнев. С бледными губами, наморщенным лбом, он стоял молча, подавленный несколько насмешливым взглядом Томпсона.

К несчастью, последний не знал сил своего пассажира. Безобидный Блокхед имел страшных союзников. Главный администратор вдруг увидел перед самым своим носом три пары снабженных острыми когтями рук, три вооруженных страшными клыками рта, и в то же время в ушах его раздался женский крик. Миссис Джорджина и милейшие мисс Мэри и Бесси пришли на помощь главе семьи.

Томпсон повернулся к осаждающим и при виде этих лиц, судорожно передернутых от гнева, был охвачен паническим страхом. Быстро стал он отступать. Вернее, он обратился в бегство, предоставив миссис Джорджине, мисс Бесси и Мэри броситься в объятия мистера Абсиртуса Блокхеда, который едва переводил дыхание.

Глава вторая

Вторая тайна Робера Моргана

Все еще спали на «Симью», когда на другое утро Джек Линдсей поднялся по лестнице, ведшей из кают. Неверным шагом прошелся он по спардеку, затем, машинально присев на одной из скамей у левого борта, стал рассеянно смотреть на море.

Легкий пар на юго-восточной стороне горизонта возвещал близость первого из Канарских островов. Но Джек не видел этого серого облачка. Он уделял внимание лишь себе самому; он старался разобраться в своих собственных мыслях, поглощенный рассмотрением положения, которое со вчерашнего дня он не переставал изучать со всех сторон. Снова переживал он ужасную сцену. Снова слышался ему томительный крик, тщетно издаваемый Алисой. В этом месте драмы один вопрос уже в десятый раз навязывался ему, докучливый, беспокойный. Поняла ли его Алиса?

Если поняла, если ясно видела, как он с ненавистью отдернул руку, то она, несомненно, будет действовать, искать вне себя необходимую защиту, быть может, жаловаться. И тогда что делать ему?

Но более серьезный анализ фактов в десятый раз успокоил его. Нет, Алиса никогда не станет рассказывать этого. Никогда не позволит она вмешать в скандал свое имя. Даже если она будет знать, то смолчит.

Впрочем, видела ли Алиса, поняла ли она? Все должно было оставаться смутным при таком хаосе души. Думая об этом, Джек приходил к полному спокойствию. Стало быть, не имелось никаких препятствий, чтобы жить, как и раньше, со своими товарищами, не исключая и доверчивой Алисы…

«И живой!» – прибавил он про себя. В самом деле, в лучшем случае он должен был по крайней мере признать жалкую неудачу своего внезапно возникшего плана. Алиса находилась на «Симью» живая, по-прежнему обладая состоянием, которое отказывалась поделить. Если бы она умерла, надежды Джека были бы еще менее осуществимы. Покорить Долли ему было бы не легче, чем ее сестру, – этого он не мог не знать. Отчаяние девушки, отбросив на минуту все преграды условности, поставленные обычаями, позволяло бы и слепому узнать состояние ее сердца, а завладеть этим сердцем, всецело принадлежавшим Рожеру де Соргу, Джек должен был навсегда отказаться.

К чему же тогда все это?..

Разве что смерть… подсказывал ему внутренний голос. Но Джек, презрительно тряхнув плечами, отбросил эти безумные мысли. До сих пор оставаясь пассивным, может ли он обратиться в убийцу, открыто напасть на двух женщин?.. Все это безумие. За отсутствием других причин подобное преступление было бы слишком нелепым. Виновник, единственный наследник жертв, невольно навлек бы на себя первые же подозрения. И к тому же как обмануть ревнивый надзор Рожера де Сорга?

Нет, это не выдерживало критики. Ничего не оставалось делать, как только ждать. И ожидание было бы возможно, если бы не существовало ни одного свидетеля неудавшейся попытки. Но в этом отношении Джек считал себя безусловно вне опасности. Он был один с Алисой, когда она умоляюще протянула к нему руки. Никого другого не было там, когда бешеная волна захватила молодую женщину в свой водоворот. Разве мог это видеть кто-нибудь другой?

В момент, когда он ставил себе этот вопрос, Джек почувствовал, что чья-то рука энергично опустилась ему на плечо. Он вздрогнул и быстро поднялся. Перед ним стоял Робер Морган.

– Милостивый государь!.. – пробормотал Джек тоном, которому тщетно старался придать твердость.

Робер жестом оборвал его на слове.

– Я видел! – сказал он с угрожающей холодностью.

– Сударь, – пытался возразить Джек, – я не понимаю.

– Я видел! – повторил Робер более суровым тоном, в котором Джек мог различить торжественное предупреждение.

Освободившись, он выпрямился, и, не притворяясь более изумленным, заносчиво проговорил:

– Вот странные манеры! Агентство Томпсона своеобразно наставляет своих людей. Кто дал вам право трогать меня?

– Вы сами, – ответил Робер, не обращая внимания на желание оскорбить, заключавшееся в словах американца. – Всякий имеет право схватить за шиворот убийцу.

– Убийца! Убийца! – повторил Джек без волнения. – Это слишком смело сказано… Вы, стало быть, хотите арестовать меня, – прибавил он насмешливо, не делая ни малейшей попытки оправдаться.

– Пока еще нет, – холодно отвечал Робер. – Пока я ограничиваюсь предупреждением. Если вчера случай поставил меня между миссис Линдсей и вами, то знайте, что впредь я буду действовать по своей собственной воле.

Джек пожал плечами.

– Ладно, ладно, – согласился он с нахальной развязностью. – Но вы сказали: «Еще нет!» Это значит, позже…

– Я сообщу миссис Линдсей, – прервал Робер, не оставляя своего спокойствия. – Она решит, как быть.

На этот раз Джек потерял свою насмешливую манеру держаться.

– Предупредите Алису?! – воскликнул он со сверкающими от гнева глазами.

– Да.

– Вы этого не сделаете…

– Сделаю.

– Смотрите, будьте осторожны! – угрожающе крикнул Джек, делая шаг к переводчику.

Робер презрительно пожал плечами. Джек, сделав над собой усилие, принял бесстрастный вид.

– Будьте осторожны, – повторил он сипящим голосом. – Берегитесь вместе с ней!..

И, не дожидаясь ответа, он удалился.

Оставшись один, Робер задумался. Находясь лицом к лицу с ненавистным Джеком, он прямо продвинулся к цели и без колебаний довел до конца принятый план. Этого урока, вероятно, будет достаточно. Обыкновенно злые люди – трусы. Каковы бы ни были неведомые, хотя и подозреваемые причины, толкнувшие его на это полупреступление, Джек Линдсей, зная, что за ним следят, потеряет дерзость, и миссис Линдсей больше нечего будет бояться своего опасного родственника. К тому же в случае надобности за ним будут следить.

Покончив с этой короткой расправой, Робер презрительно отогнал от мыслей своих образ антипатичного попутчика и перенес свой рассеянный взор на юго-восточную сторону горизонта, где только что стоявшее облако обратилось в высокий и бесплодный остров, а еще южнее неясно выступали другие земли.

– Пожалуйста, господин профессор, скажите какой это остров? – спросил сзади него насмешливый голос.

Обернувшись, Робер очутился лицом к лицу с Рожером де Сортом. Чичероне улыбнулся, но сохранил молчание, так как не знал названия этого острова.

– Час от часу лучше! – вскрикнул Рожер с шутливым, но дружеским зубоскальством. – Мы, значит, забыли пробежать наш превосходный путеводитель. Хорошо еще, в самом деле, что я оказался менее нерадивым.

– Ба! – воскликнул Робер.

– Конечно. Остров, поднимающийся перед нами, есть остров Аллегранса, то есть Радости, господин профессор. Почему Радости? Может быть, потому, что не имеет обитателей. Необработанная, бесплодная, дикая, эта земля, в сущности, посещается только в пору сбора лакмусового лишайника, красильного растения, составляющего одно из богатств архипелага. Облако, которое вы видите к югу, указывает место, где находится большой остров Лансельте. Между Лансельте и Аллегрансой можно различить Грасиосу, другой необитаемый островок, отделенный от Лансельте узким каналом, Рио, а также Монте-Клару, скалу, часто являющуюся гибельной для мореплавателей.

– Большое спасибо, господин переводчик, – серьезно проговорил Робер, воспользовавшись моментом, когда Рожер остановился, запыхавшись.

Соотечественники рассмеялись.

– Правда, – продолжал Робер, – вот уже несколько дней, как я пренебрегаю своими обязанностями. Но зачем было заставлять меня терять время на экскурсию по Мадейре?

– Разве вы так дурно провели время, – возразил Рожер, показывая товарищу Алису и Долли, приближавшихся к ним, обнявшись.

Твердая походка миссис Линдсей обнаруживала, что здоровье ее восстановилось. Некоторая бледность и легкие синяки на лбу и на щеках оставались последними следами приключения, грозившего ей ужасной смертью. Робер и Рожер бросились навстречу американкам.

Алиса долго пожимала руку Робера, устремив на него взгляд более красноречивый, чем многословные благодарности.

– Вы, сударыня! – воскликнул Робер. – Уж не поступили ль вы неосторожно, так рано покинув каюту?

– Нисколько, – отвечала Алиса с улыбкой, – благодаря вам, спасшему меня с риском для собственной жизни во время нашего невольного путешествия – невольного для меня по крайней мере, – прибавила она, бросив ему взгляд еще более теплой благодарности.

– О, сударыня, что может быть более естественного? Мужчины гораздо менее хрупки, нежели женщины. Мужчины, вы понимаете…

В смущении, Робер запутался. Он чуть было не смолол глупость.

– Сударыня, – закончил он, – не будем больше говорить об этом. Я счастлив, что все так произошло, и даже не желал бы – ужасно эгоистичное слово, – чтобы всего этого не случилось. Наградой мне будет моя радость, и вы можете считать себя ничем не обязанной мне.

И с целью не допустить нового проявления чувствительности он поспешил отвести своих товарищей к борту, чтобы заставить их полюбоваться островами, все больше поднимавшимися над горизонтом.

– Видите, сударыни, мы приближаемся к концу нашего путешествия, – заговорил он. – Перед нами первый из Канарских островов – Аллегранса. Этот остров бесплодный, необработанный, и необитаемый, кроме времени сбора лакмусового лишайника, красильного растения, составляющего одно из богатств архипелага. Южнее виден остров Рио, отделенный проливом Монта-Клара от островка, тоже необитаемого, под названием Лансельте, и от Грасиосы, простой заброшенной скалы.

Робер не мог окончить своего фантастического описания. Смех Рожера оборвал его речь.

– Черт возьми, какая чепуха! – воскликнул офицер. – Мне надо еще немного проштудировать Канарские острова.

К десяти часам в пяти милях от Аллегрансы «Симью» почти прямо повернул на юг. Через час он проходил перед скалой Монта-Клара, когда колокол стал сзывать пассажиров к завтраку.

Еда становилась все более однообразной. Большинство пассажиров в свирепой безропотности своей, казалось, уже не обращали на это внимания. Но Алиса была несколько удивлена и в известный момент не могла даже удержаться от легкой гримасы.

– Это система компенсаций, сударыня, – смело крикнул Сондерс через стол. – Чем дольше путешествие, тем хуже стол.

Алиса улыбнулась, не отвечая. Что касается Томпсона, то он притворился, что не слышит своего противника, и ограничился тем, что в знак равнодушия щелкнул языком с довольным видом. Сам он был доволен своей кухней!

Когда взошли на палубу, пароход уже миновал островок Грасиоса и со все уменьшающейся скоростью следовал вдоль берегов Лансельте.

Для пояснения зрелища, представившегося глазам пассажиров, не должен ли был Робер Морган находиться на своем посту, выслушивать всякие вопросы, давать различные объяснения? Да, конечно, и, однако, чичероне «Симью» не было видно до самого вечера.

Впрочем, что мог бы он сообщить? Западный берег Лансельте однообразно разворачивается, обнаруживая необитаемость, которая становится монотонной, начиная с Азорских островов.

Сначала идет высокая скала, Риско-де Фамара, потом низкий берег покрывается вулканическим пеплом, откуда поднимается гряда черных конусов, достигающих наконец Плайа-Кемада (Сожженного пляжа), одно имя которого достаточно говорит о местности. Всюду запустение, мрачные утесы, и с ними сливаются грубые растения, одни лишь пускающие здесь корни. Ни единого сколько-нибудь значительного города на этом берегу, оживляемом лишь редкими бедными деревнями, названия которых имеет право не знать самый осведомленный чичероне.

Из двух коммерческих центров острова один – Теузе – находится внутри, другой же – Арресифе – на восточном берегу. В этих местах, подверженных северовосточным пассатным ветрам, приносящим с собой благодатную влажность, могла установиться известная жизнь, тогда как остальная часть острова, особенно же часть, вдоль которой теперь шел «Симью», превращена была сухим климатом в настоящую степь.

Вот все, что Робер Морган мог бы сказать, если бы знал и если бы находился тут. Так как ни того, ни другого не было, то туристам пришлось обойтись без чичероне, чего они, впрочем, как будто и не замечали. С тусклым взглядом и подавленным видом, они без всякого проявления любопытства смотрели, как бежит пароход, а с ним вместе и время. Только Хамильтон и Блокхед еще обладали отчасти своим обычным воинственным пылом.

Рожер после полудня, по обыкновению, находился в обществе американок; несколько раз последние выражали удивление по поводу отсутствия Робера, которое соотечественник его объяснял необходимостью изучать путеводитель.

И одному Богу известно, насколько необходимо было это изучение!

Разговор шел на эту тему, и если в ушах переводчика звенело, то не без основания. Долли находила его совсем в своем вкусе, а Рожер энергично оправдывал его.

– То, что он сделал для миссис Линдсей, – геройский поступок. Но Робер Морган из тех людей, которые просто и всегда исполняют то, что должно исполнить. Это – мужчина в истинном понимании этого слова.

Задумчиво слушала Алиса эти похвалы, устремив к горизонту взгляд тусклый, как мысли, волновавшие ее душу…

– Здравствуйте, Алиса! Рад видеть вас здоровой, – вдруг произнес человек, приближения которого трое поглощенных разговором не заметили.

Миссис Линдсей вздрогнула, но подавила свое чувство.

– Благодарю вас, Джек, – сказала она кротким голосом. – Здоровье мое превосходно.

– Для меня не может быть более приятной вести, – отвечал Джек, невольно издав вздох облегчения.

Первое столкновение, которого он так боялся, произошло наконец, и он вышел из него с честью. До сих пор его невестка по крайней мере ничего не знает.

Он настолько ободрился от этой уверенности, что настроение его, обыкновенно мрачное, оживилось. Вместо того чтобы держаться в стороне, он вмешался в разговор. Живительная вещь, он был почти весел.

Долли и Рожер, всегда жизнерадостные, вяло отвечали ему, между тем как Алиса словно ничего не слышала из того, что говорилось вокруг нее.

Часов около четырех пароход оставил позади себя остров Лансельте и пошел вдоль почти однообразного побережья Фортавентуры. Не будь здесь Бокаины, пролива в десять километров шириной, отделяющего оба острова, нельзя было бы и заметить перемены.

Робер упорно не показывался. Тщетно Рожер, заинтригованный его исчезновением, ходил в каюту, чтобы поднять своего приятеля. Господина профессора Моргана там не было.

Его видели только за обедом, который был так же плох, как и завтрак; затем он снова исчез, и Алиса, поднявшись на спардек, могла наблюдать, как с наступлением ночи осветился иллюминатор каюты ее неуловимого спасителя.

Весь вечер Робера не было видно.

– Он взбешен! – сказал, смеясь, Рожер, провожавший сестер.

Войдя в свою каюту, Алиса не улеглась спать с обычным спокойствием. Не раз она спохватывалась и видела себя сидящей и мечтающей, бессознательно прервавшей свой ночной туалет. Что-то переменилось, но она не могла сказать что именно. Необъяснимая тоска тяготила ее сердце.

В соседней комнате слышался шелест, свидетельствовавший, что Морган там и что он действительно работает. Но вот Алиса вздрогнула. Перелистывание прекратилось. Книга захлопнулась с сухим звуком, стул отодвинулся, и стук захлопнутой двери подсказал нескромно подслушивавшей, что Морган поднялся на палубу.

– Потому ли, что нас там нет? – невольно спрашивала себя Алиса.

Движением головы она отбросила эту мысль и решительно закончила свой туалет. Через пять минут, вытянувшись на койке, она пыталась заснуть.

Робер, после того как целый день провел взаперти, испытывая потребность в свежем воздухе, действительно вышел на палубу.

Светящийся среди ночи нактоуз привлек его. С первого взгляда он увидел, что они шли на юго-запад, и заключил отсюда, что «Симью» направляется к Большому Канарскому острову. От нечего делать он пошел на корму и сел в кресло рядом с каким-то курильщиком, которого даже не разглядел. С минуту взгляд его блуждал во мраке по невидимому морю, потом упал вниз, и вскоре он, держась за лоб рукой, забылся в глубоких думах.

– Ей-Богу, – произнес вдруг куривший, – вы очень мрачны сегодня вечером, господин профессор!

Робер вздрогнул и вскочил на ноги. Говоривший поднялся, и при свете фонарей Робер узнал своего соотечественника Рожера де Сорга с сердечно протянутой рукой и приветливой улыбкой.

– Правда, – сказал он. – Мне немного нездоровится.

– Нездоровы? – переспросил Рожер с интересом.

– Не совсем так. Скорей, утомлен, устал.

– Последствия вашего ныряния в тот день?

Робер сделал уклончивый жест.

– Но что это вздумали вы запереться на целый день? – продолжал допрос Рожер.

Робер повторил тот же жест, положительно годный для всякого ответа.

– Вы, несомненно, работали? – допрашивал офицер.

– Согласитесь, мне это необходимо! – ответил тот, улыбаясь.

– Но где, черт возьми, устроились вы, чтобы просматривать ваши хитрые книжонки? Я стучался к вам в дверь и не получал ответа.

– Вы, стало быть, приходили как раз когда я поднялся отдохнуть на палубу.

– Не с нами, однако? – сказал Рожер укоризненным тоном.

Робер хранил молчание.

– Не один я, – продолжал офицер, – удивлялся вашему исчезновению. Дамы тоже несколько раз выражали сожаление. Это отчасти по просьбе миссис Линд-сей я ходил в ваш форт, чтобы выгнать вас.

– Неужели это правда! – против своей воли воскликнул Робер.

– Послушайте, между нами, – дружески настаивал Рожер, – неужто ваше уединение вызвано любовью к труду?

– Никоим образом.

– В таком случае, – утверждал Рожер, – это заблуждение и вы не правы. Ваше отсутствие в самом деле испортило нам весь день. Мы были мрачны, в особенности миссис Линдсей.

– Какой вздор! – воскликнул Робер.

Замечание, сделанное Рожером без всякого намерения насчет недовольства миссис Линдсей, не представляло собой ничего необыкновенного. Поэтому он был крайне удивлен действием, произведенным этими простыми словами. Произнеся свое восклицание странным голосом, Робер тотчас же отвернулся. Он казался сконфуженным, лицо его одновременно выражало смущение и радость.

«А, вот оно!» – сказал себе Рожер. – Впрочем, – продолжал он после некоторого молчания, – может быть, я слишком далеко захожу, приписывая вашему отсутствию грустное настроение миссис Линдсей. Вообразите себе, что мы должны были после завтрака терпеть общество противного Джека Линдсея, прежде меньше расточавшего свои неприятные любезности. Против обыкновения, этот господин был сегодня в радостном расположении духа. Но его веселость еще тягостнее, чем его холодность, и нет ничего удивительного, если его присутствия достаточно было, чтобы нагнать тоску на миссис Линдсей.

Рожер посмотрел на Робера, который и не моргнул, затем продолжал:

– Бедняжка вынуждена была рассчитывать на свои собственные силы, чтобы выдержать этот нескончаемый приступ. Мы с мисс Долли малодушно покинули ее, забыв обо всем, даже о ее девере.

В этот раз Робер обвел взглядом соотечественника. Последний, впрочем, не заставил просить себя, чтобы сделать полное признание.

– Как находите вы мисс Долли? – спросил он приятеля, придвигая свое кресло одним толчком.

– Прелестной, – отвечал Робер искренне.

– Превосходно, – сказал Рожер. – Так вот, дорогой мой, я хочу, чтобы вы первый знали об этом. Эту прелестную девушку, как вы выразились, я люблю и рассчитываю жениться на ней по возвращении из путешествия.

Робер не казался особенно удивленным этой новостью.

– Я отчасти ожидал вашего признания, – заметил он, улыбаясь. – Правду говоря, ваша тайна сделалась на пароходе тайной Полишинеля. Однако позвольте задать вам один вопрос. Ведь вы едва знаете этих дам. Подумали ли вы о том, что ваш союз с их семьей может встретить затруднения со стороны вашей семьи?

– Моей? – ответил Рожер, пожимая руку доброжелательного советчика. – Да у меня нет ее. Самое большое – несколько дальних родственников. А затем, любить по-гусарски еще не значит любить безумно. В данном случае я действовал, должен вам сказать, с осмотрительностью старого нотариуса. Тотчас по прибытии нашем на Азорские острова – брачный ядовитый паук уже уколол меня в ту пору – я по телеграфу запросил насчет семьи Линдсей сведений, которые и были доставлены мне на Мадейру. Эти сведения, кроме разве касающихся Джека, – но в этом отношении телеграф не сообщил мне ничего такого, о чем бы я не догадывался, – были такие, что всякий человек чести должен был бы гордиться браком с мисс Долли… или с ее сестрой, – добавил он после паузы.

Робер слегка вздохнул, ничего не ответив.

– Что это вы вдруг примолкли, дружище? – заметил Рожер после короткого молчания. – Уж не имеете ли вы каких-нибудь возражений?

– Напротив, ничего, кроме поощрений, – живо вскрикнул Робер. – Мисс Долли восхитительна, и вы счастливец. Но, слушая вас, я, признаюсь, эгоистически подумал о себе и на мгновение позавидовал. Простите мне это предосудительное чувство.

– Позавидовали! А почему? Какая женщина будет иметь настолько дурной вкус, чтобы отвергнуть маркиза де Грамона?..

– …чичероне-толмача на «Симью» и обладателя ста пятидесяти франков, да еще сомнительных для того, кто знает Томпсона, – закончил Робер с горечью.

Рожер отверг возражение беззаботным жестом.

– Хорошее дело, нечего сказать, – шепнул он веселым тоном. – Как будто любовь измеряется деньгами. Не раз выдавали, и особенно американок…

– Пожалуйста, ни слова больше! – прервал Робер коротко, схватив за руку своего друга. – Признание за признание. Послушайте мое, и вы поймете, что я не могу шутить на этот счет.

– Я слушаю, – сказал Рожер.

– Вы только что спрашивали меня, было ли у меня какое-нибудь основание, чтобы держаться в стороне. Ну-с, да, было…

«Вот сейчас все выяснится», – подумал Рожер.

– Вы можете свободно отдаться склонности, влекущей вас к Долли… Вы не прячете своего счастья любви. Меня же страх любви парализует.

– Страх любви! Вот еще страх, которого я никогда не буду знать!

– Да, страх. Непредвиденное событие, во время которого мне посчастливилось оказать услугу миссис Линдсей, естественно, подняло меня в ее глазах…

– Вы не нуждались, будьте уверены, в том, чтобы подняться в глазах миссис Линдсей, – открыто прервал его Рожер.

– Это событие внесло большую интимность в наши отношения, сделало их менее иерархическими, почти дружескими, – продолжал Робер. – Но в то же время позволило мне заглянуть в себя, увидеть ясно, слишком ясно. Увы, решился ли бы я на то, что сделал, если бы не любил!

Робер умолк на мгновение, потом продолжал:

– И вот, потому что это сознание пришло ко мне, я не хотел воспользоваться и в будущем не воспользуюсь моей новой дружбой с миссис Линдсей.

– Какой, однако, вы странный влюбленный! – сказал Рожер с симпатичной иронией.

– Это для меня – вопрос чести, – ответил Робер. – Я не знаю, каково состояние миссис Линдсей; но, полагаю, оно значительно, если принять во внимание хотя бы кое-какие факты, свидетелем которых я был.

– Какие факты?

– Мне неподобало бы, – продолжал Робер без дальнейших объяснений, – прослыть за искателя богатого приданого, а мое жалкое положение оправдывало бы всякие предположения на этот счет.

– Послушайте, дорогой, – возразил Рожер, – эта деликатность делает вам честь, но не подумали ли вы, что строгость ваших чувств немного осуждает мои? Я меньше вас рассуждаю, когда думаю о мисс Долли. Мое состояние ничто в сравнении с ее состоянием.

– Но его по крайней мере достаточно, чтобы обеспечить вашу независимость, – сказал Робер. – И к тому же мисс Долли любит вас – это очевидно.

– Я думаю, – сказал Рожер. – Но если бы миссис Линдсей вас полюбила?

– Если бы миссис Линдсей меня полюбила!.. – повторил Робер вполголоса.

Но тотчас же тряхнул головой, чтобы отбросить эту нелепую гипотезу, и, облокотившись о борт, снова стал блуждать взором по морю. Рожер встал рядом, и долгое молчание царило между друзьями.

Мирно текли часы. Рулевой уже давно пробил полночь, а друзья еще следили за своими грезами, плясавшими в пенном следе за пароходом, – за своими печальными и радостными грезами.

Глава третья

«Симью» совершенно останавливается

Поднявшись на заре 4 июня на спардек, пассажиры могли бы заметить вдали величественные берега Большого Канарского острова. Тут «Симью» намеревался сделать первую остановку.

Тенерифе была бы второй и одновременно последней стоянкой в путешествии.

Канарский архипелаг состоит из одиннадцати островов или островков, расположенных полукругом, обращающим свою вогнутую часть к северу. Начиная с северо-восточной оконечности последовательно находятся: Аллегранса, Монта-Клара, Грасиоса, Лансароте, Лобошь, Фуэртевентура, Большой Канарский остров, Тенерифе, Гомера, Железный остров, или Ферро, и Пальма. Обитает на этих островах приблизительно двести восемьдесят тысяч человек. Наиболее восточные острова отделены от Африки проливом.

Под управлением генерал-губернатора, имеющего резиденцию в Санта-Крус на Тенерифе, и двух старшин алькадов, Канарские острова образуют отдельную испанскую провинцию, правда далекую и, стало быть, запущенную. Приходится допустить небрежность метрополии для объяснения посредственной торговли этого архипелага, который в силу своего географического положения должен был бы служить одним из главных пристанищ большого океанского пути.

Различные по своим размерам, Канарские острова все схожи между собой по дикости внешнего вида. Это не более как базальтовые скалы, отвесные, едва окаймленные узкой полосой песка. Смотря на эти железные стены, удивляешься эпитету «Счастливые», некогда применявшемуся к этим островам столь неприветливой наружности. Но удивление прекращается или, скорее, меняет свой характер, когда проникаешь внутрь них.

Будучи одинакового вулканического происхождения, они выкроены по одному и тому же образцу. Почти всегда по периферии поднимается пояс второстепенных вулканов, окружающих главный в центре. В кратерах этих, ныне погасших, огнедышащих гор, защищенных своими круглыми стенами от знойных африканских ветров, в этих отделяющих горы долинах, в вогнутых плато, венчающих некоторые вершины, находит себе оправдание упомянутый эпитет. Там царит вечная весна; там, почти без обработки, земля дает человеку до трех урожаев ежегодно.

Из островов, составляющих архипелаг, Большой Канарский, в сущности, не самый большой. Мужество, проявленное первыми его обитателями во время завоевательной кампании Жана де Бетанкура, дало ему право так называться.

Агентство Томпсона проявило мудрость, избрав именно этот остров местом стоянки. Он представляет собой всю сущность других островов той же группы. Если он не имеет такой удивительной вершины, как Тенерифе, то все же занимает первое место между остальными. Он же располагает самыми неприступными берегами, где даже рыба не может метать икру, самыми защищенными долинами, самыми глубокими ложбинами и, в общем, самыми любопытными естественными особенностями.

Однако можно было бы сделать агентству Томпсона одно вполне справедливое замечание. Для того чтобы видеть все интересные вещи на Большом Канарском острове, чтобы по крайней мере иметь о них понятие, разве не было бы хорошо совершить экскурсию внутрь острова?

«Второго июня прибытие в Лас-Пальмас в четыре часа утра. В восемь часов посещение города. Уход на Тенерифе в тот же день в полночь» – вот все, что значилось в программе.

Прибытие, правда, должно было состояться не 2-го, а 4 июня, но это нисколько не изменит планов агентства в смысле разорительной щедрости. Отплытие на Тенерифе состоится в тот же день. Тем хуже для пассажиров, если они почти ничего не увидят на Большом Канарском острове.

Впрочем, они легко примирялись с этой перспективой. Брюзгливая косность никому из них не оставляла сил выразить свое недовольство. Да к тому же было ли бы это недовольство основательно в данном случае, когда агентство лишь исполняло свои обязательства? Кроме того, все устали. Если бы Томпсон вдруг предложил продлить остановку, то большинство пассажиров отказались бы от этой задержки путешествия, уже становившегося им в тягость.

Около одиннадцати часов «Симью» находился напротив главного города – Лас-Пальмас, или Пальмы.

Пыхтя, пароход едва двигался.

Построенный у выхода ложбины Гинигуанда, на поверхности, идущей резкими уступами, город имеет совсем восточный вид. Его узкие улицы, его белые дома с плоскими крышами в известной степени оправдывают эпитет «Казба», которым наделил его Рожер де Сорг.

К полудню «Симью» стал наконец в порте Лус (Свет), находящемся от города приблизительно в трех километрах.

Эти три километра надо было пройти в обратном направлении. Поэтому Томпсон после пришвартования стоял на набережной и пытался выстроить в колонну пассажиров. То было повторение маневра, в котором благодаря многочисленным упражнениям наловчились туристы, вымуштрованные во время первых стоянок у Азорских островов.

Но – увы! – куда девалась прекрасная дисциплина? Эти рекруты, столь покорные, возмущались, ворчали. Движения, указываемые Томпсоном, исполнялись с очевидным нерасположением. Ряды, лишь только образовавшись, тут же рассеивались. После усилий в течение четверти часа Томпсону удалось собрать всего лишь десяток верных людей, между которыми находились кроткий Пипербом из Роттердама и Абсиртус Блокхед, вернувший свое обычное хорошее настроение, с тех пор как уже не возникал вопрос о возрасте его сынка.

Большинство туристов оставались позади. Собравшись в плотную группу, они противопоставляли усилиям главного администратора неодолимую неподвижность.

– Послушайте, господа!.. Господа!.. – робко бросал Томпсон непокорным.

– Сударь! – Сондерс авторитетно заговорил от имени товарищей. – Мы терпеливо ждем повозок и носильщиков, обещанных вашей программой.

И он размахивал печатным произведением, в котором эти лживые обещания значились полностью.

– Но, господа, где мне взять их? – жалобно спросил Томпсон.

– Прекрасно! – возразил Сондерс еще с большим скрежетом. – Попытаюсь найти экипаж для себя одного.

Он вынул из кармана свою верную записную книжку:

– Но я найму его на ваш счет! Мы, сударь, сведем счеты в Лондоне, – прибавил он, уходя, между тем как его суставы издавали самые воинственные потрескивания.

– Я следую за вами, милостивый государь, следую за вами! – воскликнул тотчас же сэр Джордж Хамильтон, который в сопровождении леди Хамильтон и мисс Маргарет пустился по стопам своего приятеля.

К ним стали примыкать и другие, так что через несколько минут две трети туристов отстали от партии.

Близ порта Лус создался маленький городок, доставлявший все необходимое заходившим туда судам. Сондерс, конечно, рассчитывал без особенного труда найти там то, что искал. В самом деле, перед ближайшими домами стояли три-четыре экипажа. Сондерсу оставалось лишь сделать знак, чтоб они бросились ему навстречу.

К несчастью, этих четырех экипажей было недостаточно. Когда, взятые приступом, они удалились, большая часть оппозиционеров принуждена была вернуться и пополнить таким образом «отряд главнокомандующего». В эту минуту миссис Линдсей в сопровождении сестры и Рожера тоже покидала «Симью». Томпсон при виде ее замахал руками, чтобы она поторопилась.

– Ну, господа, по местам, пожалуйста! – крикнул он. – Время идет, подумайте об этом.

Миссис Линдсей не была столь привередливой, как Сондерс, но и она не выразила большого желания принять участие в такой прогулке.

– Как? – бормотала она, измеряя взглядом длинную пыльную дорогу, лишенную тени, – мы пройдем все это расстояние пешком!

– Я был бы очень рад, сударыня, сходить, если вы желаете, за экипажем в город, – предложил Робер.

Если он оставался равнодушен к прежним протестам и к сепаратистскому движению, полагая, что, в общем, это его не касается, то, напротив, придал большое значение замечанию миссис Линдсей! Услужливое предложение само сорвалось с его уст, и он тотчас же был вознагражден за свою добрую мысль. Миссис Линдсей охотно приняла это предложение.

– Если вы будете так добры, – сказала она, платя улыбкой добровольному посыльному.

Робер уже собирался идти, когда новая просьба остановила его.

– Так как вы, господин профессор, отправляетесь в город, то не будете ли так любезны доставить и мне экипаж?

Несмотря на вежливую форму просьбы, Робер подумал, что леди Хейлбутз могла бы послать с этим поручением дылду-лакея, который стоял сзади нее, держа на руках собачку, произведенную в фавориты. Тем не менее, почтительно поклонившись старой пассажирке, он заявил ей, что готов к ее услугам. Но тотчас же пожалел о своем предупредительном ответе: все остальные заговорили разом, подкрепляя свои слова жестами, все поручали ему оказать им услугу, предложенную миссис Линдсей и леди Хейлбутз.

Робер состроил гримасу. Стать посыльным миссис Линдсей – было удовольствием; взять на себя поручение леди Хейлбутз – еще куда ни шло! Но видеть, что все на тебя сваливают бремя, это совершенно меняло дело. Однако он не мог отказать. Рожер де Сорт великодушно пришел ему на помощь.

– Я пойду с вами, – крикнул он ему. – И мы приведем с собой все городские экипажи.

В ответ последовал взрыв одобрений, между тем как Робер пожимал руку соотечественнику, выражений деликатной привязанности которого он не мог сосчитать.

Пройдя дорогу ускоренным шагом, оба эмиссара легко добыли достаточное число экипажей. В одном из них они возвращались, когда на полпути повстречали Томпсона во главе жалкой партии, состоявшей едва из пятнадцати человек, самых бедных или самых скупых из еще недавно столь резвого отряда. Предоставив приятелю исполнить взятое на себя поручение, Робер присоединился к ним, как того требовала его служба.

Сказать, что он был доволен этой комбинацией, значило бы преувеличить. Но так как, в конце концов, у него не оставалось выбора, то он, хоть и без всякого энтузиазма, занял место рядом с Томпсоном и стал во главе маленького отряда.

По приближении к первым домам города его охватило удивление.

То же чувство испытал и Томпсон, оглянувшись назад. Куда девался его отряд? Растаял, рассеялся, исчез? Каждый поворот дороги, каждый цветущий куст, каждая кучка тенистых деревьев были предлогом к отставанию, и вскоре туристы рассыпались все до единого. Никого уже не было за Томпсоном, никого, если не считать огромного Пипербома, кротко остановившегося вместе со своим шефом.

Робер и Томпсон обменялись взглядами, не лишенными иронии.

– Ей-Богу, господин профессор, – сказал он наконец с подавленной улыбкой, – при таких условиях мне остается только освободить вас. Я же нисколько не интересуюсь Лас-Пальмасом и просто вернусь на пароход.

Томпсон пустился обратно, а за ним голландец, очевидно тоже ничуть не интересовавшийся городом.

Робер еще думал об этом приключении, как вдруг услышал, что его кто-то весело окликнул:

– Эй! Что вы там делаете, черт возьми? Что сталось с вашим полком? – спросил Рожер из экипажа, в котором сидел напротив американок.

– С моим полком? – отвечал Робер тем же тоном. – Я и сам хотел бы получить о нем какие-нибудь вести. Полковник только что отправился обратно на пароход в надежде найти там своих солдат.

– Он найдет там лишь одного Джонсона, – сказал Рожер, смеясь, – потому что этот чудак упорно не желает ступить на сушу. А вы-то что там делаете?

– Решительно ничего, как видите.

– Ну, тогда, – заключил Рожер, освобождая ему место рядом с собой, – едемте с нами. Вы будете нашим гидом.

Ложбина Гиниганда разделяет Лас-Пальмас на две неравные части: возвышенную, обитаемую лишь знатью и чиновниками, и низменную, больше коммерческую, заканчивающуюся на западном мысе, на краю которого высится крепость Кастильо дель-Рей.

В продолжение трех часов четверо туристов осматривали пешком или в экипаже улицы главного города; потом, почувствовав усталость, велели ехать на «Симью». Если бы кто-нибудь стал тогда расспрашивать их, вот что они могли бы ответить:

«Лас-Пальмас – хорошо застроенный город с узкими и тенистыми улицами, где характер почвы обращает прогулку в вечный подъем, сопровождаемый вечным спуском. Кроме собора в стиле испанского ренессанса город обладает многими интересными сооружениями. Что же касается мавританского вида его с моря, то он лишь внушает обманчивые надежды. Вблизи прелесть исчезает. Ничего нет менее мавританского, чем улицы, дома, жители, причем последние изумляют исключительно европейской элегантностью, именно французской».

Этим ограничивались их путевые впечатления. И как могло быть иначе? Жили ли они жизнью эхого народа, чтобы оценить его вежливость и услужливость, нарушаемые запальчивостью, которая часто заставляет его обнажать нож? Побывали ли они в его жилищах с правильными фасадами, но состоящих из жалких комнат, так как все помещение занято парадным залом, размерами которого гордятся канарцы? Могли ли туристы знать душу этого населения, в которой гордость предка идальго смешивается со спесивой наивностью гуанча, тоже предка, но отвергаемого?

В этом недостаток быстрых путешествий. Человек слишком сложный не входит в их программу. Лишь природа дается им с первого взгляда.

Да и ее надо смотреть, а программа агентства Томпсона положительно противилась тому.

Но как ни смутны были сведения, вынесенные туристами из прогулки по Лас-Пальмасу, однако Робер и ими не обладал. Он ничего не видел в течение этого дня, проведенного в обществе миссис Линдсей. Глаза его следили лишь за образом молодой женщины, поднимавшейся и спускавшейся по крутым улицам, – спрашивавшей его или отвечавшей ему с улыбкой.

Забыв о своем решении, он отдался настоящему блаженству. Но только он ступил на палубу «Симью», как заботы, на минуту рассеявшиеся, опять овладели им. Зачем кривить душой? Зачем пускаться на тропу, по которой он не хочет следовать до конца? Этот счастливый день оставил в нем горечь, томление, быть может, оттого, что он не умел притворствовать. И если его выдал какой-нибудь взгляд или жест, то какие чувства могла богатая американка приписать такому нищему воздыхателю?

При мысли об этом он чувствовал, что краснеет от стыда, и обещал себе впредь быть осторожнее, чтобы не лишиться даже дружеской симпатии, которую он, однако, вполне заслужил. Но судьба рассудила, что его великодушные решения останутся пустым звуком. Его участь была начертана свыше, и сплетение событий неодолимо осуществляло ее.

Когда четверо туристов прибыли на пароход, Томпсон и капитан Пип оживленно беседовали. По-видимому, между ними происходил спор. Томпсон, красный, горячий, по обыкновению, оживленно жестикулировал. Капитан же, напротив, кроткий и спокойный, отвечал ему короткими односложными фразами, а еще чаще энергичными жестами, явно выражавшими решительный отказ. Заинтригованные, миссис Линдсей и ее товарищи остановились в нескольких шагах от собеседников. Впрочем, не они одни интересовались этим препирательством. На спардеке, выстроившись в три тесных ряда, другие пассажиры, уже вернувшиеся, тоже следили за подробностями.

Всеобщее любопытство возбуждал тот факт, что труба «Симью» не дымилась, и, казалось, ничто не было готово к отплытию, назначенному между тем на полночь. Все терялись в догадках и ждали с нетерпением конца спора капитана и Томпсона, чтобы получить какие-нибудь объяснения от того или другого.

Колокол позвал к обеду, но беседа все еще продолжалась. Пассажиры быстро заняли свои обычные места. За едой они, несомненно, найдут ключ к загадке.

Но обед закончился, а Томпсон не считал нужным удовлетворить любопытство гостей. Любопытство это, впрочем, притуплялось, временно подавляемое другой, более непосредственной заботой.

Пароходная пища в последние дни чрезвычайно понизилась качественно. Поощряемый безнаказанностью, Томпсон, по-видимому, считал все позволительным. На этот раз, однако, он, переступил границу. Меню, достойное какой-нибудь харчевни, грешило также и количеством. Аппетит пассажиров только что разыгрался, как подан был десерт.

Все переглядывались, посматривали на Томпсона, который, казалось, чувствовал себя вполне хорошо. Все-таки никто еще не заявлял претензий, но вот Сондерс, по обыкновению своему, угодил не в бровь, а прямо в глаз.

– Официант! – позвал он своим скрипучим голосом.

– Слушаю, – отвечал мистер Ростбиф, подбегая.

– Официант, дайте мне еще немного этого противного цыпленка. Уж во всяком случае, лучше умереть от яда, чем с голоду.

Мистер Ростбиф, казалось, не почувствовал соли этой превосходной шутки.

– Нет больше, сударь, – отвечал он просто.

– Тем лучше! – воскликнул Сондерс. – Тогда дайте мне чего-нибудь другого. Ведь хуже ничего не может быть.

– Чего-нибудь другого! – вскрикнул Ростбиф. – Господин не знает, что на пароходе не осталось ничего съестного. Господа пассажиры не оставили обеда даже служащим в буфете!

С какой горечью произнес Ростбиф эти слова!

– Ну, смеяться вздумали вы надо мною, что ли? – спросил Сондерс гневным голосом.

– Помилуйте! – молил Ростбиф.

– Что же тогда означает эта шутка? Уж не на плоту ли мы «Медузы»?

Ростбиф развел руками в знак неведения. И жестом он отклонял от себя всякую ответственность, сваливая ее полностью на Томпсона, который рассеянно ковырял в зубах. Сондерс, раздраженный таким отношением, ударил кулаком по столу так, что стаканы подскочили.

– Это я вам говорю, сударь! – крикнул он гневным тоном.

– Мне, господин Сондерс? – спросил, наивно притворяясь, Томпсон.

– Да, вам. Поклялись вы, что ли, уморить нас голодом? Правда, это был бы единственный способ заглушить наши жалобы.

Томпсон удивленно открыл глаза.

– Вот уже три дня, – с яростью продолжал Сондерс, – как пища стала такой, что и порядочная собака отвернется от нее. Мы до сих пор терпели. Но сегодня вы уж слишком далеко зашли: свидетели – все эти господа.

Вопрос Сондерса встретил успех, который газетные парламентские отчеты назвали бы «живым одобрением» и «неистовыми рукоплесканиями». Все принялись говорить сразу, шумно. Возгласы «совершенно верно!» и «вы правы!» перекрещивались. Пять минут царил страшный шум.

Среди этого шума и гама Рожер смеялся от всего сердца. Путешествие становилось неудержимо смешным. Алиса, Долли и Робер разделяли веселость офицера. Никто из них не хотел отказаться от скверного, но забавного обеда.

Тем временем Томпсон, не обнаруживая особенного волнения, силился водворить тишину. Быть может, после всего этого у него имелся какой-нибудь основательный довод.

– Я признаю, – сказал он, – когда водворилось относительное молчание, – что обед был менее хорош, чем предыдущие…

Общий крик негодования оборвал его.

– …чем предыдущие, – спокойно повторил Томпсон, – но агентство тут решительно ни при чем, и господин Сондерс пожалеет о своем осуждении, когда узнает правду.

– Слова! – возразил Сондерс. – Этой монетой меня не подкупишь. Мне нужна другая, – прибавил он, вынимая из кармана пресловутую памятную книжку, – которую даст мне, когда мы будем в Лондоне, эта книжка, где я отмечаю перед всеми причиненный нам новый ущерб.

– Пусть же эти господа знают, – продолжал Томпсон, не обращая внимания, – что лэсте – восточный ветер, от которого мы потерпели на Мадейре, дал себя почувствовать и здесь, но гораздо сильнее, вследствие географического положения этих островов и близости их к Африке. В довершение беды лэсте принес с собой с континента тучу саранчи. Это вторжение, очень редкое здесь, произошло ко времени нашего прихода, и оба бича все сожгли, все сожрали, все уничтожили. Если агентство оказалось несколько стесненным в съестных продуктах, то потому, что они в самом деле стали очень редки на Большом Канарском острове.

– Полноте! – отрезал неумолимый Сондерс. – Скажите просто, что они дороги.

– Да разве это не то же самое? – наивно спросил Томпсон, обнаружив таким образом свои тайные помыслы.

Эта наивность привела пассажиров в оцепенение.

– Словом, мы сочтемся в Лондоне. Пока же остается только одно – уедем немедленно. Раз мы не можем обедать на Большом Канарском острове, то поужинаем на Тенерифе.

– Браво! – кричали со всех сторон.

Томпсон жестом потребовал молчания.

– На этот счет, – сказал он, – вам ответит наш почтенный капитан Пип, – и это к великому моему сожалению.

– Машина нуждается в серьезной чистке, и работа эта, начатая сегодня, потребует по крайней мере три дня. Мы поэтому не сможем покинуть Лус раньше полудня седьмого июня.

Сообщение капитана охладило пылких пассажиров. Они обменивались подавленными взглядами. Еще три дня торчать здесь без всякой экскурсии, без прогулки!

– И с такой пищей! – прибавил ожесточенный Сондерс.

Но вскоре грусть уступила место гневу. Допустимо ли, чтобы агентство Томпсона так издевалось над своими клиентами? Грозный ропот пробежал в обществе, когда оно встало из-за стола и начало подниматься на спардек.

В эту минуту в порт входил большой пароход. Это было одно из почтовых судов, совершающих рейсы между Англией и Капской колонией. Оно возвращалось в Лондон. Весть об этом немедленно распространилась на «Симью».

Пять-шесть пассажиров воспользовались неожиданным случаем и решительно высадились со своим багажом. Между этими разочарованными находилась леди Хейлбутз в сопровождении лелеемой стаи собак.

Томпсон делал вид, что не замечает недостающих. Впрочем, их было немного. Вследствие экономических или других соображений большинство пассажиров остались верными «Симью». В числе верных находился и Сондерс, хотя экономия и не входила в его расчеты. Покинуть Томпсона? Полно! Нет, он держал и будет держать его до конца. Ненависть ли на самом деле наполняла сердце этого беспокойного пассажира?

Но не все руководствовались соображениями, несомненно превосходными, Сондерса или еще лучшими – людей среднего достатка. Миссис Линдсей, например. Почему она так упорно желала довести до конца путешествие, столь богатое всякого рода неприятностями? Какой мотив мог удержать ее под началом агентства Томпсона? Эти вопросы задавал себе Робер, стоя в нескольких шагах от Алисы.

Между тем миссис Линдсей не трогалась с места. Она видела, как проходил большой почтовый пароход, и не уделяла ему никакого внимания. Нет, она не уедет. Робер убедился в этом, услышав, как она говорила Рожеру:

– Мы, я полагаю, не будем оставаться на пароходе все эти два дня?

– Понятно, – отвечал Рожер, смеясь.

– Эта задержка, – продолжала Алиса, – по крайней мере будет иметь ту хорошую сторону, что позволит нам познакомиться с краем, если только вы захотите вместе со мной посвятить эти два дня экскурсии.

– Конечно, – ответил Рожер. – Мы с господином Морганом можем даже сегодня вечером отправиться поискать перевозочные средства. Ведь нас пятеро, не так ли?

Робер ждал этого момента. Он не хотел услужливой дружбы соотечественника. Какое бы огорчение это ни доставило ему, он не присоединится к маленькому каравану и останется здесь.

– Позвольте… – начал он.

– Нет, только четверо, – прервала Алиса спокойным тоном. – Мой деверь не поедет.

Робер чувствовал, как сердце его забилось быстрее. Итак, сама миссис Линдсей требовала его присутствия, назначала ему роль, хотела, чтобы он был около нее… Чувство радости разогнало его сомнения; тысяча смутных мыслей теснилась в его голове.

Оставив свое возражение неоконченным, он тяжело вдохнул в себя вечерний воздух и поднял глаза к небу, где показались только что загоревшиеся звезды.

Глава четвертая

Вторая преступная попытка

На следующий день в шесть часов утра четверо туристов сошли на набережную, где должны были найти проводника и лошадей, нанятых Робером и Рожером. Их ожидал там настоящий сюрприз.

Не то чтобы лошадей не было в назначенном месте. Напротив, их было больше, чем требовалось. Их можно было насчитать пятнадцать помимо лошади проводника, на которой он уже сидел верхом.

Явление это тотчас же объяснилось само собой. Миссис Линдсей и спутники ее увидели, как последовательно показались Сондерс, семья Хамильтон в сопровождении пассажиров, в том числе и Тигга, о зловещих планах которого вот уже несколько дней как совсем позабыли.

По счастью, не все обнаруживали такое легкомыслие. Девицы Блокхед по меньшей мере настаивали на своем благотворном надзоре. Кто замечал Тигга, тот всегда был уверен, что увидит их.

И в самом деле, в этот раз они также показались в десяти шагах позади предмета ухаживания, следуя впереди своего отца, который волей-неволей вынужден был подчиниться капризу дочерей, и теперь с беспокойством рассматривал лошадей, опасаясь, как бы не сделать безрассудного выбора между ними.

Очевидно, тайна экскурсии обнаружилась и интимная прогулка превратилась в кавалькаду, к великому неудовольствию обеих американок и обоих французов.

Но судьба готовила им еще другую неприятность. После всех появился и пятнадцатый всадник в лице Джека Линдсея. При виде его Долли и Рожер состроили гримасу, Алиса же и Робер по той же причине, которой, однако, не выдали друг другу, покраснели от гнева.

Джек, не обращая внимания на холодность или враждебность, встретившую его, сел на лошадь. Все немедленно последовали его примеру, и в одну минуту караван приготовился к отходу.

Не совсем, однако. Один из всадников еще надсаживался, чтобы влезть на коня. Тщетно цеплялся он за гриву, хватался за седло – он все падал, побежденный в этой неравной борьбе с тяжестью. Потея, пыхтя, он изощрялся в потешных усилиях, и это зрелище, в высшей степени комичное, казалось, доставляло большое удовольствие остальным.

– Ну что ты, папа! – произнесла тоном поощрительного укора мисс Мэри Блокхед.

– Ты тоже хороша, – угрюмо ответил мистер Аб-сиртус Блокхед. – Ты думаешь, я легок? И затем, спрашиваю тебя, мое ли это дело? Не конногвардеец я и боюсь всех этих кляч, правду говоря… У меня душа нараспашку, дочь моя, нараспашку!

И Блокхед, окончательно поставив обе ноги наземь, с решительным видом утер лоб, струившийся потом. Новых и бесполезных попыток он, мол, больше делать не станет.

По знаку Робера на выручку неудачливому туристу явился проводник. С его помощью Блокхед был поднят на высоту, на которую пытался взобраться. Даже немного размашисто, так что чуть было не перевалился на другую сторону. Но в конце концов избежал этой неприятности, и кавалькада тронулась.

Впереди ехал проводник, за ним – Робер и Алиса, потом Рожер и Долли. В третьем ряду красовались сэр и леди Хамильтон, а в пятом гарцевал Тигг рядом с мисс Маргарет и т. д.

Если девицы Блокхед не могли воспрепятствовать этому обидному распределению, то они по крайней мере устроились так, чтобы смягчить его последствия, и окружали нечестивую парочку. В четвертом ряду мисс Бесси навязалась Сондерсу, а в шестом – мисс Мэри утешала своего несчастного папеньку, который, с угрюмым видом, с вцепившимися в гриву лошади пальцами, покорно давал себя везти, горько жалея о дне, когда родился. Таким образом, Тигг не избежит непрестанного надзора. Вокруг него жадные уши будут подхватывать его слова, проницательные глаза сумеют воспользоваться малейшей слабостью противника, и место, временно потерянное, будет быстро отвоевано.

Последним из туристов ехал Джек Линдсей, молча и одиноко, по обыкновению. Время от времени взгляд его следил за вереницей своих товарищей и на мгновение останавливался на молодой паре, бывшей в первом ряду. Огонек загорался тогда в его глазах…

Эти взгляды Робер угадывал, не видя их. Присутствие Джека, внушая ему глухое беспокойство, заставило его оставаться на месте, которое он занимал. Если бы Джека не было тут, Робер стушевался бы в последнем ряду кавалькады туристов.

Другая причина также побуждала его ехать на этот раз впереди. Какой-то инстинкт заставлял его следить за проводником, внушавшим ему смутное недоверие. Не то чтобы поведение этого человека давало повод к подозрениям, но Робер находил, что у него подозрительный вид, и решил не спускать с него глаз и быть готовым на случай, если бы какое-нибудь действие этого случайного служителя подтвердило во время экскурсии впечатление, производимое его внешностью.

Впрочем, Робер не злоупотреблял положением, которое обстоятельства навязали ему. Не проявляя холодности, он говорил лишь необходимое. Пока после нескольких слов о хорошей погоде он молчал, и Алиса подражала его молчанию, казалось приходившемуся ей по вкусу. Глаза Робера, правда менее подчинявшиеся, чем его язык, сами говорили и часто обращались к тонкому профилю подруги.

Но интимность, как ни молчалива она, тем не менее совершает свою таинственную работу в глубине души. Едучи таким образом бок о бок, дыша теплым утренним воздухом и обмениваясь быстрыми и невольными взглядами, молодые люди чувствовали, как их охватывала сладкая истома. Словно какой-то магнит притягивал их столь близкие сердца. Они знакомились с этим удивительным языком молчания и на каждом шагу слышали и все лучше понимали слова, которых не произносили.

Быстро выехали они на северо-запад от Лас-Пальмаса, еще не совсем пробудившегося. Меньше чем через час после того, как они двинулись, копыта лошадей уже ударяли по прекрасным дорогам, расходящимся вокруг главного города. Та, по которой они теперь следовали, начиналась в виде аллеи между двумя рядами дач, гнездившихся в зелени. Все виды растений ютились в этих пышных садах, где пальмы покачивали своими султанами.

На этой бойкой дороге часто попадались навстречу путешественникам крестьяне. Сидя на верблюдах, разведение которых прекрасно удалось на Канарских островах, они везли в город продукты своей земли. Худого сложения, среднего роста, с большими черными глазами, освещающими правильные черты лица, они не были лишены настоящего, врожденного благородства.

Чем дальше продвигалась кавалькада, тем больше она растягивалась. Неправильные промежутки образовались между рядами. Вскоре более двухсот метров отделяли Алису и Робера от Джека, все еще ехавшего одиноко в хвосте колонны.

Последний продолжал следить за парой, и гнев все сильнее бушевал в его сердце. Ненависть зорка, а Джек был полон ненависти. Никакое проявление внимания со стороны Робера к своей спутнице не ускользало от бдительного соглядатая. Он на ходу схватывал малейший взгляд и анализировал его неумолимую и инстинктивную нежность. Он почти угадывал слова и мало-помалу открыл правду.

Стало быть, этот жалкий переводчик хранил так миссис Линдсей для себя самого и она, по-видимому, поддавалась на эту грубую приманку.

Перебирая эти мысли, он чувствовал, как его душила ярость. Не по глупости ли своей таскал он из огня каштаны для интригана, заместившего его? В самом деле, разве последнему далась бы так легко удача, если бы Джек, протянув своей невестке руку помощи в момент опасности, сделал бесполезным вмешательство заинтересованного ею человека?

Да, он сам создал себе этого соперника. И какого соперника! Зная все, что произошло в Курраль-дас-Фрейаш, Робер Морган чувствовал свою силу.

До сих пор ничто в поведении Алисы не позволяло Джеку Линдсею думать, что она теперь более осведомлена, чем на другой день после сцены у потока. Но то, что еще не произошло, могло произойти, и, пожалуй, в этот самый момент Алиса слушала страшное признание.

То была постоянная опасность, висевшая над головой Джека. И не было никакого другого средства против этой опасности, кроме устранения ужасного и единственного свидетеля.

К несчастью, Робер Морган был не из тех людей, на которых можно было безнаказанно напасть. Джек не мог не знать, что в открытой борьбе у него имелось мало шансов выйти победителем. Нет, надо было действовать иначе и больше рассчитывать на хитрость, чем на отвагу и мужество. Но если бы он даже решился на акт бесчестного предательства, сомнительно было бы, чтобы случай для этого представился в обществе пятнадцати туристов.

Таким образом, ненависть Джека перемещалась. На мгновение по крайней мере она покинула Алису, чтобы полностью упасть на Робера. Это был второй зубец колеса, захватившего его. Убийца своей невестки, конечно только пассивный, он дошел до того, что положительно замыслил убийство Робера, одинаково бессильный против двух молодых людей, которых ненавидел с такой яростью.

Тем временем последние, следуя по противоположной дороге, забыли даже о его существовании. И пока в нем рос гнев, в их сердцах начинала зарождаться любовь.

Если партия экскурсантов по выходе из Лас-Пальмаса немного рассыпалась, то три ряда все еще держались тесно, и Тигг, окруженный со всех сторон, не мог бы найти способа улизнуть от своих бдительных охранительниц. Охваченные глухим гневом, девицы Блокхед не отставали от него ни на шаг. В своем усердии мисс Мэри даже несколько наезжала на коня мисс Маргарет. Тогда следовали замечания: «Смотрите же, мадемуазель!» и «Да, я смотрю, мадемуазель!» – произносившиеся тонким голосом, но места, занятые обеими воинствующими сторонами, нисколько не менялись.

Пройденная местность была плодородна и хорошо обработана. Пашни следовали за пашнями, открывая взору все европейские и тропические продукты, и особенно плантации индейской смоковницы.

Если канарцы не были, пожалуй, большими поклонниками минотавра, именуемого прогрессом, то нечему тут было удивляться. Некогда исключительно отдавшись культуре сахарного тростника, они лишаются плодов своего труда после открытия сахара из свекловицы. Мужественно покрывают они затем свой край виноградниками; но филоксера, бич, против которого наука не нашла средства, немедленно поражает их. На три четверти разоренные, они заменяют тогда милое Бахусу растение плантациями индейской кошенилевой смоковницы и в короткое время становятся главными поставщиками драгоценного красильного сырья. Но наука, обесценившая их сахарный тростник, наука, не сумевшая защитить их от микроскопического врага винограда, опять подрывает их новые попытки. Она создает химические краски, добываемые из анилина, и грозит близким и окончательным несчастьем злополучным плантаторам кошенили.

Многочисленные неудачи, перенесенные ими, во всяком случае, обнаруживают дух инициативы жителей. Ясно, что ничто не могло бы противостоять их терпеливому труду, если б им не приходилось бороться с засухой. В этих палимых солнцем краях, где иногда проходят недели, месяцы, даже годы без единой капли дождя, засуха является истинным бедствием. Поэтому сколько изобретательных усилий делается, чтобы защищаться от нее! То строится сеть водопроводов, направляющих в долины воды с горных вершин. То вырываются цистерны у подножия смоковниц и сабуров, широкие листья которых собирают ночную влагу в виде белого студня, тающего под первыми лучами солнца.

Около восьми часов кавалькада утлубилась в обширный мочальный лес. Дорога развертывалась правильным подъемом между двумя изгородями колючих, кривых растений странного и злого вида, сок которых представляет собой сильный яд. Но по мере того, как поднимались, эта euphorbia canariensis уступала место euphorbia balsamifera, менее отталкивающей формы, с блестящей и натянутой кожицей, прикрывающей безвредное молоко, которое это растение при малейшем толчке выбрызгивает на расстояние трех метров.

Через полчаса достигли вершины Кальдейра де-Бандана, совершенно круглого кратера, достигающего глубины в двести тридцать метров, на дне которого находилась одна ферма с пашней.

Затем по дороге посетили Сима де-Жирамар, другой кратер, от которого остался лишь один бездонный колодец, куда туристы для забавы бросали камни, вызывавшие эхо. Около одиннадцати часов прибыли наконец в Сан-Лоренсо, местечко с двумя тысячами жителей, где, по уверению проводника, можно было найти завтрак.

Действительно, его там нашли, но не приходилось быть очень разборчивым. Изобилуя прекрасными фруктами, местечко это испытывает недостаток в других припасах. Счастье еще, что воздух обострил аппетит путников и дал им, таким образом, возможность открыть прелести национального кушанья gone, составлявшего главное блюдо. Оно представляло собой род каши из ячменной или пшеничной муки, сильно поджаренной и разведенной молоком. Однако, проголодавшись, все принялись за него с удовольствием.

По окончании завтрака опять все сели на лошадей. Но порядок движения подвергся кое-каким неизбежным изменениям. Один из рядов насчитывал теперь трех всадников – Тигга и его двух бдительных охранительниц.

Да, благодаря умелому маневру мисс Маргарет Хамильтон была постыдным образом устранена и, подобно мистеру Абсиртусу Блокхеду, ехала теперь одиноко, между тем как ее победоносные соперницы берегли свою добычу ревнивым взором.

Этот переворот, впрочем, не обошелся без борьбы. Когда Маргарет, сев на коня, увидела, что место ее занято, она раздраженно протестовала.

– Но, мадемуазель, – сказала она, обращаясь безразлично к обеим сестрам, – это, кажется, мое место.

– К кому из нас изволите вы… – начала Бесси язвительным тоном.

– …обращаться? – закончила мисс Мэри одинаково едко.

– Ваше место не…

– … нумеровано, я полагаю!

Что касается Тигга, то он ничего не слышал из этого диалога под сурдинку. Не зная, что из-за него завязалась война, он подчинялся, по обыкновению, с любезной беспечностью, счастливый, что его так балуют.

Еще была перемена в первоначальном порядке следования экскурсантов. Джек Линдсей на этот раз из арьергарда перешел в авангард. Опередив даже свою невестку, по-прежнему эскортируемую Робером Морганом, он ехал теперь около Канарского проводника и, казалось, поддерживал с ним оживленный разговор.

Обстоятельство это не могло не возбудить любопытства Робера. Проводник, стало быть, говорил по-английски? Так как разговор продолжался, то к любопытству Робера не замедлило присоединиться смутное беспокойство. Джек Линдсей действительно как будто опасался нескромных ушей и держался со своим собеседником на сотню метров впереди первого туриста.

Что в самом деле, мог замышлять этот человек, подозревать которого у него были такие большие основания? Вот о чем спрашивал себя Робер, не находя удовлетворительного ответа.

Он собирался уже сообщить свои подозрения спутнице. До сих пор – Джек верно предполагал – Робер не решался привести в исполнение свои угрозы. Миссис Линдсей ничего не знала. Он боялся взволновать молодую женщину подобным сообщением, признаться, что ему известно столь щепетильное дело и, рассчитывая, в конце концов, на свою бдительность, хранил молчание. И еще раз он отступил в момент, когда уже готов был коснуться этого жгучего предмета, и просто решил еще внимательнее следить.

Меньше чем через три часа достигли Гуальдара, резиденции древних берберских королей на северо-западном берегу; затем, пройдя у поворота местечко Агаэте, прибыли к семи часам в Артенара.

Расположенная на внутреннем скате кратера Тежета, на высоте, превышающей тысячу двести метров, деревня Артенара – самое возвышенное поселение на всем острове. С этого пункта вид прекрасен. Амфитеатр без какого-либо обвала и без какой-либо расщелины разворачивает перед изумленным взором зрителей свою эллиптическую окружность в тридцать пять километров, откуда к центру сходятся ручьи и звенья лесистых холмов, под прикрытием которых возникли поселки.

Сама деревня крайне своеобразна. Населенная исключительно угольщиками, Артенара смахивает на город троглодитов. Лишь церковь высится в ней своей колокольней. Жилища же выдолблены в стене прежнего кратера. Они громоздятся одни над другими, освещенные отверстиями, исполняющими роль окон. Пол в этих помещениях прикрыт циновками, на которые садятся во время еды. Что касается стульев и кроватей, то природа сама избавила от траты на них, и изобретательные канарцы довольствуются тем, что вырубают их из туфа.

Нечего было и думать о ночлеге в Артенаре. Гостеприимство этих троглодитов было бы слишком уж первобытное. Поэтому решили проехать еще с час и к шести часам вступили в Тежеду, маленькое селение, получившее свое название от имени вулкана.

Некоторые из туристов уже не могли больше держаться в седле. Для троих Блокхедов продолжение пути положительно было невозможно. То желтые, то зеленые, то белые, мисс Мэри и мисс Бесси должны были проявить геройство, чтобы довести до конца задачу, которую они возложили на себя из человеколюбия. Сколько криков на различные лады сообразно толчкам, вызываемым их лошадьми, вынуждены были они подавить в себе! Но зато какой вздох облегчения издали туристы, достигнув тихой пристани, то есть постоялого двора! Хозяин испуганно смотрел на необычайное нашествие.

Это в самом деле был постоялый двор и не более, и сюда-то Канарский проводник завел туристов. Сам он вполне удовлетворялся им, так что совсем не понимал нахмуренных лиц, встретивших сигнал остановки. Во всяком случае, сетовать было слишком поздно. Так как в Тежеде не имелось лучшего помещения, чем этот постоялый двор, то приходилось довольствоваться им.

Впрочем, в действительности все оказалось лучше, чем предполагалось. Пятнадцати туристам с проводником удалось пообедать не без нового гофью, давшего Сондерсу новый повод занести кое-что в памятную книжку. Но осложнение наступило, когда дело коснулось ночлега.

Если благодаря находчивости кавалеров успели найти достаточный уголок для дам, то мужчины, завернувшись в плащи, в одеяла и даже в мешки, должны были расположиться на полу в общем зале или на открытом воздухе.

Хотя климат на Канарских островах и мягок, но восход солнца сопровождается известной свежестью, очень неблагоприятной для ревматизма. Сэр Хамильтон на опыте познакомился с этой климатической подробностью. Проснувшись на рассвете от стреляющих суставных болей, он принужден был усердно растираться мазью, причем дело не обошлось без проклятий по адресу Томпсона, которому он приписывал все свои страдания.

Сондерс тем временем с завистью посматривал, как баронет отдавался этому упражнению. Чего, казалось, не отдал бы сам он, чтобы констатировать в своей собственной персоне какое-нибудь болезненное ощущение. Какой еще довод мог бы позже так подействовать? И Сондерс пробовал свои суставы, заставлял их потрескивать, сгибался, выгибался так, что казалось, вот-вот надорвется. Бесполезный труд! Его узловатое, как дуб, тело никакая болезнь не брала, он должен был признать это, хмурясь.

Тем не менее он не преминул отметить в памятной книжке неприятность, от которой страдал его товарищ. Пусть у него самого не оказалось ревматизма. Но ведь он мог схватить его, как и баронет! И Сондерс подумал, что риск, которому он подвергался, не будет лишним в устах ловкого адвоката.

Девицы Блокхед спали в тепле; однако, встав, они имели очень нездоровый вид. Окоченелые, с передернутыми от боли губами, они с трудом двигались, опираясь на все, что подворачивалось им под руку, – мебель, стены, людей. Титт первый справился об их здоровье и узнал печальную истину. Девицы Блокхед схватили поясничный ревматизм!

Надо было, однако, уезжать. Обе жертвы милосердия пришлось посадить на лошадей не без плачевных стонов, и кавалькада опять пустилась в дорогу.

Однако от внимания Робера не ускользнуло одно странное явление. В то время как все другие лошади, хорошо вычищенные скребницей и щеткой благодаря заботам содержателя постоялого двора, по-видимому, совершенно оправились за ночь от усталости предшествующего дня, лошади проводника и Джека, наоборот, казались измученными. По слою пыли и пота, покрывавшему шерсть этих животных, можно было заключить, что они ночью совершили быстрый и длинный прогон.

Так как этот пункт не мог быть выяснен без прямого допроса, то Робер не обнаружил подозрения, внезапно зародившегося в нем.

К тому же, раз Джек уже составил какой-нибудь заговор вместе с проводником, то поздно было помешать этому. Предполагаемым злоумышленникам уже нечего было сообщать друг другу. Пока один из них находился на своем посту, впереди, другой занял свое излюбленное место в хвосте маленького отряда.

Однако он уже не образовал крайнего арьергарда, тут его замещали теперь мистер Абсиртус Блокхед и его милые дочери.

Тяжелое положение было у девиц Блокхед! Любовь к ближнему толкала их вперед, а мучительная разбитость невольно заставляла отставать. Мало-помалу, несмотря на их энергию, Тигг ускользал от их ослабевшего надзора, и вскоре сестры, в ста метрах за последним туристом, цепляясь за жесткие седла, принуждены были убедиться в торжестве ненавистной соперницы.

Выехав рано, туристы рано прибыли к пропасти Тиржана. Дорога проникает в этот прежний кратер по одной из узких расщелин в западном скате, потом, поднимаясь зигзагом, идет по восточному.

Уже давно они продолжали тяжелое восхождение: вдруг дорога раздвоилась на две почти параллельные ветки.

Алиса и Робер, ехавшие впереди, остановились и принялись искать глазами проводника-туземца.

Проводник исчез.

Вмиг все туристы собрались на перепутье шумной группой, живо обсуждавшей этот странный случай.

В то время как спутники терялись в предположениях и догадках, Робер размышлял про себя, не являлось ли это исчезновение началом подозреваемого заговора. Издали следил он за Джеком Линдсеем, как будто вполне искренне разделявшим удивление своих товарищей. Ничто в поведении его не оправдывало опасений, которые все больше поднимались в душе Робера.

Во всяком случае, прежде чем высказаться, следовало подождать. Исчезновение проводника могло произойти вследствие самых простых причин. Быть может, они еще увидят его возвращающимся самым спокойным образом.

Но прошло с полчаса, а его все не было, и туристы начинали уже терять терпение. Однако, черт возьми, не торчать же им неподвижно на этом месте. Ввиду неуверенности им оставалось лишь пуститься по одной из дорог, наудачу. Куда-нибудь все-таки выехали бы.

– Может быть, было бы лучше, – вполне здраво возразил Джек, – чтобы кто-нибудь из нас отправился вперед осмотреть одну из этих дорог на протяжении хотя бы тысячи метров. Тогда известно будет ее общее направление. Остальные останутся тут и будут ждать проводника, который, собственно, еще может вернуться.

– Вы правы, – отвечал Робер, которому, естественно, принадлежала эта роль разведчика, смотря пристально на Джека Линдсея. – Какую дорогу должен я выбрать, по-вашему?

Джек жестом отказался ответить на этот вопрос.

– Эту, например? – допытывался Робер, указывая на дорогу справа.

– Какую хотите, – отвечал Джек с беззаботным видом.

– Пусть будет эта, – заключил Робер, между тем как Джек отвел глаза, в которых против воли сверкнула радость.

Однако, прежде чем отправиться, Робер отвел в сторону Рожера де Сорга и рекомендовал ему держаться очень бдительно.

– Кое-какие факты, – сказал он вкратце, – а в особенности необъяснимое исчезновение проводника, побуждают меня опасаться западни. Так что смотрите в оба.

– А вы-то? – воскликнул офицер.

– О! – заметил тот. – Если нападение должно произойти, то, вероятно, не против меня будет оно направлено. Кроме того, я буду действовать осторожно.

Сделав эти указания вполголоса, Робер пустился по дороге, которую сам выбрал, а туристы остались ждать.

Первые десять минут прошли незаметно. Столько времени нужно было, конечно, чтобы исследовать дорогу на расстоянии километра размашистой рысью. Зато следующие десять минут показались более долгими, и с каждым таким промежутком запоздание Робера казалось все более странным. Наконец Рожер не выдержал.

– Мы не можем больше ждать, – заявил он прямо. – Это исчезновение проводника не возвещает ничего хорошего, и я убежден, что с господином Морганом что-то приключилось. Что касается меня, то я немедля поеду навстречу ему.

– Мы поедем с вами, сестра и я, – твердым голосом сказала Алиса.

– Все поедем! – послышались дружные крики туристов.

Каковы бы ни были его тайные помыслы, Джек Линдсей не сделал никакого возражения против этого плана и вместе с другими пустил бойкой рысью своего коня.

Дорога, по которой быстро следовала кавалькада, разворачивалась между двумя меловыми, отвесно прорезанными стенами.

– Настоящий разбойничий притон! – проворчал сквозь зубы Рожер.

Однако ничего ненормального не замечалось. В пять минут проехали километр, не повстречав ни одного живого существа.

На повороте дороги туристы вдруг остановились, навострив уши. Смутный шум, похожий на ропот толпы, донесся до них.

– Поспешим! – крикнул Рожер, пустив лошадь галопом.

В несколько секунд всадники достигли входа в деревню, откуда доносился шум, привлекший их внимание.

Деревня была, собственно, крайне своеобразная, так как не имела домов. Она представляла как бы новое издание Артенары. Жители помещались в меловых горах, обрамлявших дорогу.

В данную минуту эти жилища троглодитов пустовали. Все население, состоявшее исключительно из негров самого черного отлива, наводнило шоссе и волновалось, издавая громкие возгласы.

Деревня, по-видимому, находилась в состоянии брожения. По какой причине? Туристы и не думали спрашивать себя об этом. Все их внимание было поглощено невиданным зрелищем, представившимся их глазам.

Меньше чем в пятидесяти метрах от себя они заметили Робера Моргана, против которого, казалось, и был направлен общий гнев черной толпы. Робер слез на землю и, опершись об одну из стен, защищался как мог, пользуясь своей лошадью вместо щита. Раздраженное животное бешено металось и, брыкаясь во все стороны, поддерживало широкое свободное пространство вокруг своего хозяина.

Незаметно было, чтобы негры имели огнестрельное оружие. Тем не менее, когда туристы прибыли на место борьбы, она уже близилась к концу. Робер Морган заметно слабел. Расстреляв патроны в своем револьвере, он располагал теперь в качестве оборонительного оружия лишь хлыстом, тяжелый набалдашник которого до сих пор спасал его. Но, подвергаясь нападению с трех сторон сразу, стоя под градом камней неистовой толпы мужчин, женщин и детей, он, несомненно, не мог бы долго выдержать. Уже не один камень, метко пущенный, попал в цель. Кровь текла с его лба.

Прибытие туристов, правда, принесло ему помощь, но не спасение. Между ними и Робером находилось несколько сот негров, которые кричали с таким азартом, что не заметили даже кавалькады.

Рожер собирался, точно в полку, скомандовать в атаку, но один из туристов предупредил его…

Внезапно из последних рядов стрелой понесся всадник и молнией ударился в столпившихся негров…

Туристы с изумлением узнали в нем мистера Блокхеда, бледного, издававшего жалобные, тоскливые крики, уцепившегося за шею своей лошади, которая понесла, испугавшись чернокожих.

На эти крики негры ответили воплем ужаса. Взбешенный конь скакал, артачился, давил всех, кто попадался ему на пути. В одно мгновение дорога очистилась. Ища убежища в глубине своих жилищ, негры бежали от столь внезапно нагрянувшей грозы…

Собственно, не все; один еще оставался посреди дороги, настоящий великан, геркулесовой ширины в плечах; он, казалось, презирал панику своих сограждан. Крепко держась на ногах против Робера, он гордо размахивал каким-то старомодным ружьем, испанским мушкетоном, который уже с четверть часа набивал порохом.

Это оружие, несомненно, должно было выпалить. Негр приложил его к плечу и прицелился в Робера.

Тем временем Рожер в сопровождении всех своих товарищей бросился на место, очищенное блестящей джигитовкой почтенного бакалейщика. Поспеет ли офицер вовремя, чтобы остановить готовый раздаться выстрел?

К счастью, все тот же герой снова обогнал его: мистер Блокхед на своей опьяненной свободой лошади!

Внезапно он очутился в двух шагах от великана-негра, поглощенного необычными приготовлениями своего старинного ружья. Это непредвиденное обстоятельство испугало закусившую удила лошадь, которая сразу уперлась в землю четырьмя подковами, потом поднялась на дыбы и остановилась на месте.

Мистер же Абсиртус Блокхед, наоборот, продолжал лететь. Увлеченный своим пылом, а также, надо признаться, первоначальной скоростью, он перелетел через шею своего благородного скакуна, и, описав мягкую и ловкую кривую, наподобие бомбы, ударил своим телом прямо в грудь негра.

Метательный снаряд и мишень – оба покатились по земле… В тот же момент Рожер с товарищами прибыл на место этого необычайного боя. Одним взмахом Блокхед был поднят, подброшен на седло; кто-то подхватил под уздцы его лошадь. Робер тоже вскочил на свою, и партия европейцев галопом унеслась из негритянской деревни в сторону противоположную той, откуда прибыла.

Меньше чем через минуту после того, как туристы увидели Моргана, все они были в безопасности.

Да, этот краткий промежуток времени достаточен был для того, чтобы дать Абсиртусу Блокхеду возможность навсегда прославиться в летописях кавалерии применением нового метательного снаряда и, сверх того, спасти ближнего!

Пока же наш доблестный воин, очевидно, не был в блестящем состоянии. Сильное нервное потрясение вызвало в нем глубокий обморок.

Как только туристы достаточно удалились от негритянской деревни, чтобы не бояться больше нового нападения, все спешились, и нескольких обливаний холодной водой было достаточно, чтобы привести в чувство мистера Блокхеда. Вскоре он заявил, что готов ехать дальше.

Но прежде ему все-таки пришлось выслушать выражения благодарности Робера, которых – то был несомненно избыток скромности, – почтенный бакалейщик, по-видимому, совершенно не понимал…

Затем в продолжение часа шагом объезжали центральный пик острова Снежный Колодец, названный так вследствие ледников, устроенных канарцами на его склонах; затем перерезали обширное плато.

Был ли то остаток волнения, причиненного неграми, или результат усталости, – так или иначе, переезжая через плато, туристы обменялись лишь немногими словами. Большинство двигались молча почти в том же порядке, как и при отъезде. Только некоторые ряды подверглись кое-какому изменению. С одной стороны, Сондерс пристал к доблестному Блокхеду, с другой – Робер ехал рядом с Рожером, тогда как Алиса и Долли образовали второй ряд.

Французы вели разговор о непонятном событии, чуть было не стоившем жизни одному из них.

– Вы верно угадали, – сказал Рожер, – предвидя западню, но опасность была впереди, а не позади.

– Это правда, – признал Робер. – Однако мог ли я предполагать, что подвергнется ей моя скромная особа? Впрочем, я думаю, виной всему случай и вас ожидал бы тот же прием, если бы вы попали вместо меня в эту негритянскую деревню.

– В сущности, что представляет собой эта черная колония в крае, заселенном белыми?

– Это прежняя республика нетров-марронов, – отвечал Робер. – Ныне же, когда рабство уничтожено во всех странах, эта республика потеряла всякий смысл. Но у негров упрямые головы, и потомки настаивают на правах предков. Они продолжают жить в глубине своих диких пещер, почти в полном уединении, иногда не показываясь в соседних городах в течение целого года.

– Они совсем не гостеприимны, – заметил Рожер, смеясь. – Что могли вы сделать, чтобы так настроить всех против себя?

– Решительно ничего, – сказал Робер. – Восстание вспыхнуло до моего прибытия.

– Ба! – вскрикнул Рожер. – По какой причине?

– Они не сообщили мне этого, но я легко догадался по ругани, которой они осыпали меня. Чтобы понять это, надо знать, что многие канарцы очень враждебно смотрят на иностранцев, являющихся к ним с каждым годом все в большем числе. Туземцы утверждают, что все эти больные отчасти оставляют на их островах свои болезни, которые в конце концов сделают пребывание на них смертельным. Так вот, наши черные вообразили почему-то, что мы явились в их деревню с целью основания больницы для прокаженных и чахоточных. Отсюда их ярость.

– Больницы! – воскликнул Рожер. – Как могла зародиться подобная мысль в их курчавых головах?

– Кто-нибудь, должно быть, шепнул им, – отвечал Робер, – вы можете себе представить действие подобной угрозы на ребяческие умы, пропитанные местными предрассудками.

– Кто-нибудь? – повторил Рожер. – Кого же вы подозреваете?

– Проводника, – сказал тот.

– А с какой целью?

– С корыстной целью, само собой разумеется. Плут, конечно, рассчитывал получить часть награбленного у нас.

Объяснение это было довольно правдоподобное, и не оставалось сомнения, что именно так происходило дело. Накануне ночью проводник, должно быть, приготовил западню и посеял гнев в легковерных умах негров, легко поддающихся возбуждению и обману.

О чем Робер умалчивал, так это об участии, которое Джек наверняка принимал в заговоре, и совершенно с другой целью, чем грабеж. По зрелом размышлении он решил не высказывать своих подозрений. Для такого обвинения нужны были доказательства, а у Робера их не было. Имелись только подозрения. При таких условиях лучше было помалкивать об этом приключении.

Впрочем, будь Робер более осведомлен, он, пожалуй, действовал бы точно так же. И тогда он предпочел бы оставить безнаказанным совершенное на него нападение и не прибегать к мщению, которое отразилось бы столько же на миссис Линдсей, как и на истинном виновнике.

Пока оба француза исчерпывали этот интересный вопрос, Сондерс не отставал от Блокхеда.

– Поздравляю вас, сударь! – сказал он через несколько минут после того, как пустились в дорогу.

Блокхед хранил молчание.

– Ну и прыжок совершили вы! – вскрикнул Сондерс, мягко подтрунивая.

Блокхед по-прежнему молчал. Сондерс приблизился, обнаруживая живой интерес.

– Ну, дорогой, как чувствуете вы себя теперь?

– Очень плохо, – вздохнул Блокхед.

– Да, да, – согласился тот. – Ваша голова…

– Не голова!

– Что же?

– С другой стороны! – простонал Блокхед, лежа животом на лошади.

– С другой стороны? – повторил Сондерс. – А, ладно! – воскликнул он, поняв. – Это все равно!..

– Да нет же! – проворчал Блокхед.

– Ей-Богу! – возразил Сондерс. – Разве тут, во всяком случае, не вина агентства Томпсона? Если бы нас было сто человек вместо пятнадцати, то подверглись бы мы нападению и болела ли бы у вас голова? Если бы, вместо того чтобы быть верхом, мы имели носильщиков, обещанных его бесстыдной программой, то разве чувствовали бы вы боль… в другом месте? Я понимаю, что вы возмущены, взбешены!

Блокхед собрался с силой, чтобы протестовать.

– Я, напротив, в восторге! Да, в восторге! – пробормотал он жалобным голосом, следуя своей привычке.

– В восторге? – повторил Сондерс, изумленный.

– Да, сударь, в восторге, – еще энергичнее утверждал Блокхед. – И лошади тут, и острова с неграми… все это необыкновенно, положительно необыкновенно!

В чрезмерном увлечении, Блокхед забыл о своем ушибе; он неосторожно выпрямился в седле, торжественно протянул руку.

– Блокхед, сударь, такой человек – душа нараспашку!.. Ай!.. – крикнул он, опять свалившись на брюхо, возвращенный к действительности резкой болью, между тем как Сондерс удалялся от этого неисправимого оптимиста.

К одиннадцати часам прибыли в одну из многочисленных деревень, гнездящихся между уступами Куимбры. Туристы ехали через нее, беспечно разговаривая, как вдруг дорога привела их на площадку, не имевшую другого выхода, кроме того, по которому они проникли сюда. Кавалькада остановилась в большом замешательстве.

Очевидно, ошиблись два часа тому назад, на перепутье, и единственное, что оставалось сделать, это вернуться обратно.

Робер хотел сначала справиться у деревенских жителей. Но представилось большое затруднение. Испанский язык Робера был непонятен спрошенным крестьянам, тогда как испанская речь крестьян оставалась таинственной для Робера.

Последний не казался особенно удивленным. Ему небезызвестно было невероятное различие местного наречия.

Однако с помощью пантомимы и благодаря повторению слова «Тедле», названия города, куда желали отправиться и где рассчитывали позавтракать, Робер в конце концов получил удовлетворительный результат. Туземец, хлопнув себя по лбу в знак понимания, позвал мальчишку, напутствовал его обильной и непонятной речью, потом жестом предложил кавалькаде следовать за новым, импровизированным проводником.

В продолжение двух часов шли следом за мальчишкой, насвистывавшим разные мотивы. Поднялись за ним по тропинке, спустились по другой, перерезали дорогу, опять вступили на тропинку – конца этому не видно было. Они давно должны были бы находиться в месте назначения.

Робер в отчаянии хотел попытаться во что бы то ни стало добиться каких-нибудь разъяснений у проводника, как вдруг тот в момент вступления на новую дорогу радостно замахал фуражкой, указал в направлении к югу и, быстро спустившись по козьей тропинке, исчез.

Туристы пришли в изумление. Какой дьявол разберет Канарского крестьянина? Как бы там ни было, жалобы ни к чему не привели. Оставалось лишь ехать дальше, и действительно поехали, но не к югу, а к северу, в единственном направлении, где имелись шансы повстречать город Тедле.

Между тем часы проходили, а измученные и проголодавшиеся путешественники еще не видели никаких признаков жилья. День прошел, а кавалькада все еще продолжала свое грустное шествие. Девицы Блокхед особенно внушали жалость. Держась за шею лошадей, они давали себя везти, не будучи даже в силах стонать.

Часов около шести самые отважные туристы стали поговаривать о том, чтобы расположиться бивуаком на открытом воздухе, как вдруг были замечены дома. Ход лошадей тотчас же ускорился. О, неожиданность – то был Лас-Пальмас! Через час, быстро проехав через город, туристы прибыли на «Симью», сами не понимая, каким образом это могло случиться.

Живо заняли они свои места за столом и с удовольствием принялись за суп. К несчастью, принципы, два дня тому назад господствовавшие при заготовлении меню, оставались еще в силе на «Симью», и пища оказывалась слишком недостаточной для голодных желудков.

Это неудобство показалось, однако, неважным. Один вопрос подавлял все другие. Как идет починка машины? Конечно, она еще не кончена. Стук молотков свидетельствовал о том. Всюду проникал он, этот адский шум: в столовую, в каюты, где прогонял сон. Всю ночь длился он, доводя до крайней степени озлобление пассажиров.

Благодаря усталости и пережитым волнениям Робер скоро уснул. В пять часов утра внезапно наступившая тишина разбудила его. Все замолкло на пароходе.

Наскоро одевшись, Робер взошел на пустовавшую палубу. Только капитан Пип и мистер Бишоп беседовали на краю спардека. Робер собирался было спуститься к ним за справками, когда до него донесся голос капитана.

– Итак, вы готовы? – спрашивал он.

– Да, капитан, – отвечал мистер Бишоп.

– И вы довольны вашими починками?

– Пф! – процедил мистер Бишоп. Последовало молчание, затем он продолжал:

– Артемон скажет вам, капитан, что из старья нового не сделаешь.

– Верно, – согласился мистер Пип. – Но наконец мы можем продолжать наше плавание, я полагаю?

– Конечно, – отвечал мистер Бишоп. – Но дойдем ли?

Наступило новое молчание, более продолжительное, чем раньше. Робер, наклонившись, увидел, что капитан страшно косил, как это бывало, когда переживал какое-нибудь волнение. Потом он помял себе кончик носа, и, наконец, схватил за руку старшего механика.

– Вот так перипетия, сударь! – заключил он торжественно, прощаясь с офицером.

Робер не считал нужным сообщить своим товарищам неприятные предзнаменования, о которых случайно узнал. Что же касается вести об отплытии, то не было надобности и передавать ее. Столбы дыма, вскоре увенчавшие трубу, осведомили на этот счет и других пассажиров.

Глава пятая

На вершине Тейда

Всего миль пятьдесят отделяют Лас-Пальмас от Санта-Крус. «Симью», вернувшись к своей нормальной скорости – двенадцать узлов в час, употребил четыре часа, чтобы пройти это расстояние. В половине четвертого пополудни он бросил якорь у главного города Тенерифе.

Между этим городом, соперничающим по значению своему с Лас-Пальмас, и Европой сообщения часты и легки. Многочисленные пароходные линии соединяют его с Ливерпулем, Гамбургом, Гавром, Марселем и Генуей, не считая местной компании, обеспечивающей сообщение два раза в месяц между различными островами архипелага.

Поднимаясь амфитеатром на своем поясе гор, Санта-Крус имеет очень соблазнительный вид и может в этом отношении выдержать сравнение с Лас-Пальмас.

Однако прелесть его была недостаточна, чтобы стряхнуть равнодушие пассажиров. Во время проезда мимо него они бросали лишь беглые взгляды на эти грандиозные и дикие берега, на обнаженные скалы, к которым их нес винт «Симью». В порту же большинство их немного посмотрели на панораму, и этим, казалось, было удовлетворено их любопытство.

Какое значение имело для них это зрелище, несомненно дивное, но ставшее банальным вследствие того, что пригляделись к нему, поняли, что этот город, безусловно красивый, но слишком похожий на другие, уже виденные города? Единственно, что интересовало здесь туристов, это знаменитый пик Тейд, более известный под названием Тенерифского пика, восхождение на который составляло главную приманку путешествия. Вот что, конечно, было ново и оригинально! Уже одно приближение такой экскурсии заставило акции Томпсона значительно подняться.

Но нашим путешественникам не везло. Пик этот, к которому во время переезда с Большого Канарского острова на остров Тенерифе они устремляли свои взоры, упорно прятался за густой завесой облаков, непроницаемых и для самого лучшего бинокля. Теперь же, если бы небо даже очистилось, было бы поздно: берег заграждал вид.

Однако эту неудачу перенесли философски. Казалось даже, что остроконечная гора еще усилила любопытство своих будущих покорителей, оставаясь такой таинственной. Только о ней и говорили, и увлечение ею было таково, что Томпсону легко было убедить большую часть пассажиров отказаться от топтания мостовой Санта-Крус.

В числе их не была, однако, молодая чета. Еще раньше, чем якорь зацепился за дно, она высадилась на берег с обычной своей скромностью и через несколько минут исчезла, чтобы показаться лишь в час отъезда.

Товарищи, вероятно, следовали бы за ними, если бы Томпсон, убедившись в общем равнодушии к столице Тенерифе, рискнул предложить отправиться морем в город Оротава, который находится на северном берегу и является пунктом отправления для восхождений – вместо того чтобы ехать туда сухим путем, согласно программе. Таким образом, думалось ему, он избавится от лишних расходов.

К великому его удивлению, это предположение не встретило никаких затруднений, и так как уход «Симью» был назначен на другой день, то большинство туристов решили остаться на пароходе.

Только немногие из них, более практичные, не последовали этому преувеличенному равнодушию – все те же самые: Алиса Линдсей и ее сестра, Рожер де Сорг, их неразлучный компаньон Сондерс, снабженный своей грозной записной книжкой, сэр Хамильтон и его семья, строго исполнявшие программу, – эти высадились, лишь только «Симью» стал на якорь, и решили достигнуть Оротавы сухим путем. Так как Джек Линдсей не счел удобным присоединиться к этой частной экскурсии, то Робер предпочел также остаться на пароходе. Но Рожер де Сорг был другого мнения и выхлопотал у Томпсона в свое исключительное пользование переводчика, помощь которого, как он утверждал, будет необходима внутри острова. Итак, Робер вошел в состав маленькой группы оппозиционеров – увы! – лишенной своих лучших украшений.

Могло ли быть иначе? Мог ли мистер Абсиртус Блокхед проявлять свою способность восторгаться на острове Тенерифе, когда уже двадцать часов, как он спал, и легко было допустить, что он совсем не проснется? Могли ли хоть дочери заменить его? Но они лежали на одре страданий, постоянно опасаясь, как бы не повернуться на спину.

Тигг предательски воспользовался этим плачевным положением. Он тоже покинул «Симью», и, уж наверное, во время этой экскурсии не отступит от мисс Маргарет.

На суше стояла жара. По совету Робера, решили в тот вечер отправиться на ночлег в Лагуну, прежний главный город острова. Он уверял, что там они найдут более мягкую температуру, а самое главное – избегнут москитов, которые в Санта-Крус являются настоящим бичом.

Туристы поэтому ограничились быстрым осмотром города. Прошли по его широким улицам, вдоль домов, обыкновенно снабженных элегантными балконами, а часто украшенными живописью на итальянский манер, миновали красивую площадь Конституции, в центре которой возвышается обелиск из белого мрамора, охраняемый статуями четырех древних королей гуанчей, и только пробило пять часов, как два удобных экипажа увезли туристов.

Через полтора часа они были уже в Лагуне, отстоявшей от города самое большее на десяток километров. Расположенная на горном плато высотой пятьсот двадцать метров, она известна приятным климатом, и москиты, как утверждал Робер, тут совершенно неизвестны. Эти удобства делают ее одним из любимых дачных мест обывателей Санта-Крус, приезжающих отдыхать под тенью больших деревьев, среди которых преобладает эвкалипт.

Несмотря на свои прелести, Лагуна – город, пришедший в упадок. Если в нем и встречается одна-другая красивая церковь, то видно также много памятников в состоянии разрушения. Трава зеленеет на мостовых его улиц и даже на крышах домов.

Не было и речи о том, чтобы долго оставаться в этом молчаливом городе, где тоска заразительна. На другое же утро туристы покинули этот городок. Тяжело тащили «coche» (по-испански экипаж) пять кляч, которые употребили четыре долгих часа на то, чтобы сделать тридцать километров, отделяющих Лагуну от Оротавы. Ни один из путешественников не соблаговолил слезть тут, и экипаж проехал через Такоронте, где находится музей, обладающий любопытной коллекцией гуанчских мумий, оружия и инструментов этого исчезнувшего народа; через Сансаль, богатый своими обломками лавы; через Матансу, название которой связано с воспоминаниями о кровавой битве, Викторию, театр другой древней битвы, наконец, Санта-Урсулу.

Только по въезде в это последнее местечко дорога направляется в долину Оротавы, которую знаменитый путешественник Гумбольдт считал самой красивой на свете.

И правда, трудно было бы вообразить себе более гармоничное зрелище. Направо – беспредельная гладь моря; налево – нагромождение диких черных пиков, последних уступов вулкана – сынов его, по живописному народному выражению, – тогда как отец, сам Тейд, величественно поднимается на заднем плане. Между этими двумя грандиозными пределами среди неимоверного разгула зелени разворачивается долина Оротавы.

Мало-помалу, по мере того как продвигались вперед, вершина Тейда как будто оседала на горизонте; Она совершенно исчезла в тот момент, когда начали различать между деревьями дома обеих Оротав – города в пяти километрах от моря, и порта – в трехстах восьмидесяти метрах ниже. В то же время, как экипаж прибыл в город, какая-то точка, окруженная дымом, пристала у набережной порта. Это был «Симью», привезший своих пассажиров.

Экипаж остановился перед гостиницей, комфортабельной с виду, «Отелем Гесперид», как о том гласила золотые буквы на его фасаде. Робер, первый соскочивший на землю, был приятно удивлен, услышав приветствие на родном языке. Гостиница эта действительно содержится французом, который обнаружил не меньшее удовольствие, когда открыл двух соотечественников между вновь прибывшими. Вследствие этого он с радостью отдался в их распоряжение. Какой заботливостью окружил он их завтрак! Привыкшие к плохой еде на «Симью», туристы не могли нахвалиться им. Французская кухня лишний раз торжествовала.

Тотчас же после еды Робер быстро направился в порт, чтобы условиться с Томпсоном насчет завтрашней экскурсии. Получив инструкцию своего начальника, он вернулся обратно, а вслед за ним прибыли две повозки, полные одеял и тюков, с вещами, необходимыми для столь значительной экскурсии.

Хотя было только четыре часа пополудни, у него не оставалось времени, чтобы организовать такую значительную экскурсию. Задача его, к счастью, была облегчена обязательностью содержателя гостиницы, который, будучи осведомлен насчет местных средств, доставил все необходимые указания. Роберу оставалось только пунктуально следовать им. Все-таки дня не хватило. Понадобился еще и вечер, и Робер, поглощенный своей задачей, не показался за обедом.

Обед был не хуже завтрака. Пассажиры «Симью» спрашивали себя, уж не во сне ли это, и украдкой, беспокойно посматривали на Томпсона. Он ли это был? Или по крайней мере был ли он в уме? Еще немного, и, забыв прошлые несчастья, право же, аплодировали бы ему!

Но он принадлежал к числу тех, кто никогда не сдается.

– Надо полагать, что саранча не добралась до Тенерифе, – произнес Сондерс своим замогильным голосом.

– О, она никогда не заходит дальше Большого Канарского острова, – ответил, не поняв ехидства, содержатель гостиницы, сам прислуживавший гостям.

Сондерс бросил ему бешеный взгляд. Кому нужны были его географические сведения! Тем не менее, в известной степени оправдывая Томпсона, ответ произвел действие. Не один турист поблагодарил главного администратора взглядом, в котором читалось зарождающееся сочувствие.

Это счастливое состояние продолжалось и ночью. Хорошо поев, туристы удобно расположились спать, и заря 8 июня застала их готовыми к отъезду и в прекрасном расположении духа.

Из шестидесяти пяти пассажиров после ухода нескольких человек в порт Лус на «Симью» оставалось пятьдесят девять вместе с переводчиком и главным администратором. Снова понеся ущерб, число это упало до пятидесяти одного.

Трое из восьми отсутствующих уже были известны. Молодая чета, по обыкновению исчезнувшая по прибытии в Санта-Крус; она, очевидно, появится в момент отъезда. Затем Джонсон. Одерживал ли его по-прежнему на «Симью» страх землетрясений или наводнений? Никто не мог бы ответить на этот вопрос, так как Джонсон не считал нужным объяснить причину своего поведения, если допустить, что у него таковая имелась. Он просто оставался на пароходе. Может быть, он даже и не знал, что «Симью» стоит на якоре. В открытом море, в порту, даже на суше разве он не покачивался одинаково?

Напротив, совершенно невольно отсутствовали пятеро других! Но поясничный ревматизм не шутка, и миссис Джорджина Блокхед с маленьким Эбелем, не отходившим от маменькиной юбки, должны были обратиться в сиделок и ухаживать за мистером и обеими мисс.

Робер должен был заниматься пятьюдесятью одним пассажиром. Все-таки порядочное число, и люди вместе с животными производили адский шум под окнами гостиницы.

Сначала насчитали пятьдесят одного мула, по мулу на путешественника. Это животные, отличающиеся твердым шагом, драгоценные на крутых и плохо проторенных тропинках, ведущих к Тейду. Затем двадцать лошадей, везших одеяла и съестные припасы. Семьдесят одно четвероногое составляли кавалерию.

Пехота, не менее внушительная, состояла из пятидесяти арьерос, из коих двадцать – для вьючных животных и двадцать – чтобы помогать женщинам в случае надобности, и двенадцати проводников под начальством главного проводника Игнасио Дорта, который, как только караван построился, стал во главе его.

За ним гоголем выступал Томпсон, сопровождаемый Робером, которому число присутствующих внушило достаточное спокойствие, и он позволил себе удалиться от Алисы. Затем длинной вереницей следовали пассажиры, охраняемые одиннадцатью проводниками и двадцатью арьерос; лошади же шли под присмотром двадцати других арьерос.

Хотя жители Оротавы привычны к восхождениям, однако настоящее восхождение было выдающимся и вызвало среди них большое любопытство. Среди многолюдного стечения туземцев по данному сигналу кавалькада туристов двинулась наконец в путь; проводники, туристы, арьерос пустились по первым скатам Монте-Верде.

Робер и в самом деле хорошо распорядился. Но, как то, впрочем, водится, честь доставалась исключительно Томпсону, который, в конце концов, должен был платить по счету. Он завоевывал себе друзей. Превосходная организация последней экскурсии развеселила его клиентов. Если память о прошлых неприятностях не рассеялась, то, бесспорно, бледнела. К тому же все располагало к мягкости. Погода стояла восхитительная, бриз дул слабый; тропинка была легкая. Сондерс сам чувствовал себя поколебленным.

С большим усилием боролся он с той слабостью. И что же? Неужто он так глупо сдастся, признает себя побежденным? Одна удачная экскурсия может ли загладить десять других неудачных? Впрочем, удастся ли еще эта экскурсия? Надо подождать конца.

В виде заключения Сондерс с решимостью хрустнул суставами, и лицо его приняло самое неприятное выражение, какое только можно себе вообразить.

Монте-Верде обязан своим названием елям, которыми он когда-то был покрыт. Но теперь их остается лишь несколько штук.

Сначала под тенью каштановых деревьев, потом – немногих елей кавалькада продвигалась вдоль прекрасной тропинки, окаймленной цветущим гераниумом и столетником с острыми листьями. Дальше шли виноградники, нивы, насаждения молочая, куда время от времени какая-нибудь жалкая хижина вносила ноту жизни.

На высоте тысячи метров проникли в лес древовидного вереска. Потом, в четырехстах метрах выше, Игнасио Дорта подал сигнал к привалу, и все присели, чтобы позавтракать в мягкой тени ракитника.

Было десять часов утра.

Благодаря аппетиту веселье было общее. На усталость не хотели обращать внимания. Убежденные в близости вершины, все восторгались легкостью восхождения.

Только что по окончании обеда опять пустились в дорогу среди веселых шуток, вызванных приятным пищеварением, как характер дороги сразу переменился. Углубившись в ущелье Портильо, туристы стали находить восхождение менее легким. Тропинка, по которой они ехали, стала очень узкой и перерезалась глубокими ложбинами; кроме того, она была усеяна шлаком и пемзой, о которые часто спотыкались мулы.

Через несколько минут этот подъем не без основания признан был изнурительным. Четверть часа спустя погас последний смех. Потом, по истечении получаса ходьбы по ущелью, послышались жалобы. Наступит ли когда-нибудь конец этой адской тропинке?

Но проезжали излучинами, ложбины за ложбинами, а к цели, казалось, нисколько не приближались. Были уже падения, хотя и не представлявшие опасности, но охладившие рвение туристов. Некоторые из них подумывали уже о том, как бы вернуться. Однако они еще колебались, никто не хотел быть первым беглецом.

Священник Кулей оказался им. Он вдруг смело повернул своего мула и, не оглядываясь назад, спокойно направился по дороге в Оротаву.

Пример имел пагубное влияние! Старые миссис и джентльмены почувствовали при виде этого, что остаток их усердия исчезает. С каждой минутой увеличивалось число малодушных, и когда после двухчасового утомительного подъема внезапно предстал перед взорами Тенерифский пик, доселе скрытый изгибами почвы, оказалось, что растаяла добрая треть каравана. Пройдя наконец Портильо, караван туристов прибыл на маленькое плато Эстансиа де-ла-Сера.

Под белым облачением из пемзы, изборожденной черными полосами лавы, с затерянной в вихре облаков вершиной, пик правильным конусом, однако, вздымался посреди равнины, протяженности которой глаз не в состоянии был определить. Обернувшись к нему, точно обоготворяя своего властителя, горы отмечали границу обширной равнины. Только к западу горная преграда ломалась, понижалась, кончалась хаотической, скорчившейся почвой, за которой сверкало на солнце далекое море.

Это единственное в своем роде и поразительное зрелище решило успех экскурсии! Раздались крики «ура».

Томпсон скромно раскланивался. Он мог вообразить себе, что опять настали славные дни Файаля, когда партия, хорошо вымуштрованная, повиновалась малейшему его знаку. И уж в самом деле, не отвоевывал ли он ее снова?

Он заговорил.

– Господа, – сказал он, – и рука его как будто фамильярно предлагала колоссальный конус как деликатный дар, – вы лишний раз можете видеть, что агентство, смею заметить, ни перед чем не отступает, чтобы доставить удовольствие своим клиентам. Если позволите, мы соединим полезное с приятным и господин профессор Морган в нескольких словах ознакомит вас с панорамой, которую мы имеем счастье созерцать.

Робер, очень удивленный этим предложением, сделавшимся столь редким, тотчас же принял холодный вид, подобающий случаю.

– Милостивые сударыни и судари, – начал он, пока около него собирался обычный кружок, – перед вами равнина Лас-Канадас, некогда глубокий кратер, ныне же заполненный обломками, извергнутыми вулканом. Понемногу в центре этого кратера, обратившегося в равнину, накопился шлак, который образовал пик Тейд и довел его до тысячи семисот метров высоты. Эта вулканическая деятельность, когда-то весьма активная, теперь дремлет, но не погасла. Сейчас вы увидите в основании конуса дымовые трещины, служащие клапанами плутоническим силам и выразительно прозванные туземцами narizes, то есть ноздрями вулкана.

Тенерифский пик достигает в общем высоты трех тысяч восьмисот метров. Это самый высокий вулкан на Земном шаре.

Его внушительные размеры не могли не поразить воображения человека. Первые европейские путешественники видели в нем самую высокую гору в мире и приписывали ему более пятнадцати миль высоты. Что касается гуанчей, первобытных обитателей этих островов, то они превратили его в божество. Они поклонялись ему, клялись им, обрекали в жертву Гуайте, гению зла, сидящему в глубине кратера, всякого, кто не держал данного слова.

– Мистеру Томпсону не следует поэтому подниматься туда, – прервал скрипучий голос, в котором каждый узнал обворожительный голос Сондерса.

Замечание это охладило всех. Робер умолк, а Томпсон не счел нужным пригласить его продолжить речь. По знаку администратора Игнасио Дорта распорядился об отъезде, и туристы направились вслед за ним в Лас-Канадас.

Переход начали с легким сердцем. Размеры плоского круга казались ограниченными, и никто не сомневался в том, что будет у основания конуса не больше чем через полчаса. Но полчаса прошло, а все еще не было видно, чтобы сколько-нибудь приблизились к цели.

Дорога была здесь, пожалуй, еще хуже, чем в ущелье Портильо. Все бугры и расщелины были лишены какой-либо иной растительности, кроме редких и жалких кустов.

– Извините, господин профессор, – спросил Робера один из туристов, – сколько времени нужно, чтобы пройти это противное плато?

– Около трех часов, сударь, – отвечал Робер. Ответ этот, казалось, заставил задуматься туриста и его ближайших соседей.

– А после минования плато, – продолжал неспокойный турист, – какое расстояние будет отделять нас от вершины?

– Тысяча пятьсот метров по отвесной линии, – лаконично сказал Робер.

Расспрашивающий ударился в более глубокие рассуждения и пробормотал несколько ругательств по адресу препятствий, встречавшихся на пути.

Надо признаться, что экскурсия не представляла собой ничего приятного. Холод на этой высоте становился довольно резким, между тем как лучи солнца еще горели, недостаточно просеваемые разреженным воздухом.

С другой стороны, продвигаясь таким образом к югу, не замедлили наткнуться на более серьезные неудобства. От пемзовой почвы более яркой белизны, чем снег, лучи солнца отражались как от зеркала, к великому ущербу для самых здоровых глаз. Рожер, по совету Робера сделавший запас синих очков, находился вместе со своими друзьями вне всякой опасности. Но немногие из путников приняли эту предосторожность, и вскоре у некоторых началось воспаление глаз, принудившее их вернуться назад. Мало-помалу большинство всадников, из опасения ли офтальмии или вследствие усталости, благоразумно направились обратно по дороге в Оротаву.

Нога в ногу с Игнасио Дорта маршировал во главе каравана Робер. Весь отдавшись своим мыслям, он не вымолвил ни слова за три часа перехода через плато. Только добравшись до вершины Белой горы, последнего уступа пика, лежащего на высоте двух тысяч четырехсот метров высоты, он бросил взгляд назад, Не без удивления увидел он тогда, до какой степени уменьшился караван.

Теперь его составляли всего человек пятнадцать и число арьерос подверглось соответственному сокращению. Остальные рассеялись, исчезли.

– Английский караван, – пробормотал Рожер на ухо приятелю, – положительно – тело, тающее при самой низкой температуре. Отмечаю это наблюдение в области «трансцендентной химии».

– Действительно! – отвечал Робер, смеясь. – Но я считаю явление это установленным. Растворение, вероятно, достигло крайнего предела.

События, однако, должны были доказать ему противоположное.

Теперь дело шло о подъеме на самый конус по такой крутой тропинке, что казалось невозможным, чтобы лошади и мулы могли держаться на ней. Самые неустрашимые туристы отступили при виде этого головоломного пути и под предлогом крайней усталости выразили решительное желание вернуться в Оротаву кратчайшим путем.

Выдумать подобную экскурсию! Да ведь это безумие! Как мог человек здравомыслящий предложить ее другим, кроме разве профессиональных альпинистов? Почему бы уж не пуститься после того на Монблан?

Вот что говорили и прибавляли при этом другие, не менее благосклонные замечания. Раскаивались громко в том, что еще три часа тому назад верили в конечный успех путешествия. Подтрунивали над собой за то, что на минуту допустили, будто какой-нибудь проект Томпсона может иметь здравый смысл.

Надо было решиться отпустить разочарованных, присоединив к ним часть проводников и пятнадцать из двадцати лошадей, несших съестные припасы. Затем Томпсон немедленно начал восхождение на пик Тенерифе, не давая своим последним приверженцам времени раздумывать.

В первом ряду их фигурировал Пипербом. Точно тень своего администратора, ни на шаг не отступал он от него в последние пятнадцать дней. Быть может, в этом крылась его месть. Томпсон, крайне раздраженный, не мог избавиться от преследовавшего его, словно угрызения совести, толстяка. Шел ли он, Пипербом следовал по его стопам, говорил ли он, голландец жадно глотал его слова; только ночью освобождался он от него.

Как всегда, Пипербом и в этот раз был на своем посту. Морда его мула касалась хвоста мула Томпсона.

Если всадник и верховое животное не представляют собой двух животных, как это утверждает старинная пословица, то, во всяком случае – две головы, то есть две различные и часто противоположные воли. Поэтому-то, если Пипербом намеревался следовать по стопам администратора, если он хотел взобраться на конус до самого верха, то мул его был другого мнения. Сделав несколько шагов, он отказался следовать дальше. Животное находило груз свой слишком тяжелым!

Все физические и нравственные аргументы были пущены в ход, но мул, очевидно приняв неизменное решение, не поддавался убеждениям. Наконец он ясно выразил дурное настроение, сбросив свою тяжелую ношу на землю.

Пипербом убедил себя в необходимости оставить администратора и тоже отправился в обратный путь в обществе проводника и двух арьерос с лошадью, которые утешили его одиночество, между тем как его более счастливые товарищи продолжали восхождение.

Их было всего девятнадцать: три проводника, восемь арьерос, ведших четыре лошади, и восемь путешественников, а именно: Томпсон, которого его положение принуждало к настойчивости, Робер, Рожер де Сорг, Алиса и ее сестра, Джек Линдсей, Сондерс и Хамильтон. Леди же Хамильтон и мисс Маргарет, должно быть, уже давно прибыли в Оротаву под эскортом Тигга, галантно взявшегося сопровождать их. Ах, если бы мисс Мэри и мисс Бесси Блокхед находились тут! Они предпочли бы увидеть, как неблагодарный поднялся на вершину пика и бросился в кратер его, чем обратившегося в ухажера соперницы!

Оставшись среди этой сократившейся партии, Робер тотчас же был охвачен своими обычными заботами. Он живо погнал своего мула и поместился между Джеком Линдсеем и его невесткой, которых случай свел на краю обрыва, причем слегка задел Алису. Последняя, впрочем, точно поняв мотив Робера, не обиделась на эту несколько нервную поспешность.

Джек Линдсей тоже заметил маневр Робера, но так же, как и его невестка, не обнаружил этого. Только легко сжатые губы выдали его гнев, и он продолжал подниматься по склону, не оборачиваясь к врагу, который ехал позади него.

Подъем был изнурительный. На этой почве, рыхлой и обваливавшейся, каждый шаг требовал настоящего труда. Когда в шесть часов вечера после двухчасовых усилий раздалась команда «на привал», животные и люди были уже без сил.

Оказалось, что пришли к Альта-Виста, небольшой площадке, на которой находился барак для рабочих, добывающих серу. Тут наши путники должны были провести ночь.

Прежде всего подумали об обеде, который на этот раз оказался прекрасным и обильным вследствие уменьшившегося числа участников; потом занялись устройством ночлега. Холод был сильный. Закрытое помещение было необходимо.

Однако вряд ли Алиса и Долли, несмотря на свою закаленность, согласились бы остаться в этом убежище, уже заполненном рабочими с серной ломки. Они, пожалуй, предпочли бы холодную ночь такому соседству.

К счастью, Робер все предусмотрел, чтобы избавить дам от этой неприятности. Лошади были разгружены, и вскоре вырос удобный шатер, в котором благодаря маленькой печке и достаточному количеству топлива через несколько минут стало тепло.

День быстро клонился к концу. В восемь часов море стал заволакивать мрак, который с быстротой курьерского поезда несся приступом на берега, откосы и окружающие горы. В две минуты плато Лас-Канадас погрузилось в темноту. Только один пик Тенерифе еще сверкал, выплывая из невидимой бездны.

Солнечный диск достиг океана, линия горизонта отрезала часть его, между тем как необъятный теневой конус, отбрасываемый пиком, проходивший в минуту через всевозможные тона, дотянулся до Большого Канарского острова и последний луч светящейся стрелой канул в померкшем воздухе.

Алиса и Долли тотчас же удалились в свой шатер. Что касается мужчин, то они не могли под защитой барака обрести сна вследствие туч насекомых, на которых рабочие, казалось, обращали очень мало внимания.

Около двух часов утра, когда гнусные насекомые достаточно насытились, туристы немного заснули, но скоро раздался сигнал к отъезду. Нельзя было терять времени, раз хотели быть на вершине к рассвету.

Однако два туриста упорно затыкали себе уши. Один из них был сэр Джордж Хамильтон. Как мог он подниматься до самой вершины, когда малейшее движение причиняло ему жестокие страдания? Ночная свежесть положительно была пагубна для его благородных суставов. Ревматизм, бывший простым прологом на Большом Канарском острове, становился драмой на Тенерифе.

Другой упрямец не мог бы представить такого уважительного оправдания. Его здоровье было превосходно, и, что являлось еще более отягащающим обстоятельством, самые серьезные причины должны были заставить его мужаться. Но для человека измученного нет серьезных доводов, а Томпсон уже был окончательно измучен. Поэтому на зов Игнасио Дорта он отвечал лишь нечленораздельными звуками и дал уйти последним туристам. Он полагал, что уже достаточно сделал для их удовольствия.

Только пятеро туристов имели смелость предпринять подъем в пятьсот тридцать пять метров, отделяющий вершину от Альта-Виста. Это расстояние, которое нужно проходить пешком, на самом деле самое трудное. Среди темной ночи, при мерцающем свете сосновых факелов, несомых проводниками, ходьба была неуверенная, тем более что подъем становился с каждым метром все круче. К тому же холод не переставал возрастать, и вскоре термометр упал ниже нуля. Кроме того, отважные туристы страдали от сильного ветра, резавшего лицо.

После двух часов такого трудного восхождения достигли Рамблеты, маленькой круглой площадки. Оставалось сделать еще сто пятьдесят метров, чтобы достичь самой вершины пика.

Тотчас же стало ясно, что Сондерс по крайней мере не пройдет их. Едва добравшись до Рамблеты, он вытянулся на земле и оставался лежать неподвижно, несмотря на поощрения проводников. При всей своей силе это большое тело не выдержало. Не хватало воздуха для его обширных легких. Багровый, он с трудом переводил дыхание. Игнасио Дорта успокоил его встревоженных товарищей.

– Это лишь горная болезнь, – сказал он. – Господин оправится, как только спустится.

После этого заверения пятеро уцелевших продолжали трудное восхождение, оставив одного из проводников с больным. Но конец подъема был еще более утомительным. На этой почве с уклоном в сорок пять градусов каждый шаг требует изучения; нужно время, нужны большие усилия, чтобы продвинуться на несколько шагов.

Едва добравшись до трети пути, Джек Линдсей, в свою очередь, должен был признать себя побежденным. Почти в обморочном состоянии, измученный ужасной тошнотой, он тяжело свалился на тропинку. Товарищи, бывшие впереди него, даже не заметили его нездоровья и, не останавливаясь, продолжали идти вперед, между тем как последний проводник остался около выведенного из строя туриста.

Еще метров пятьдесят выше, наступил черед Долли; Рожер не без несколько насмешливой улыбки тотчас же посоветовал ей отдохнуть и веселым взглядом следил за Алисой и Робером, которые под руководством Игнасио Дорта достигли наконец высшего пункта.

Была еще ночь. Однако слабый свет, постепенно рассеивавшийся во мраке, позволял уже смутно различать почву, по которой ступали ноги.

Алиса и Робер, оставленные своим проводником, который спустился вниз, чтобы проведать заболевших туристов, приютились в выемке между скалами.

Вскоре увеличивавшийся свет позволил им увидеть, что они нашли убежище на краю самого кратера вулкана, углублявшегося перед ними на сорок метров. Со всех сторон поднимались дымовые трещины. Ноздреватая и жгучая почва была изрешечена мелкими выемками, откуда вырывались серные пары.

Окружность кратера намечалась с замечательной ясностью. До него царила полная смерть, не было ни единого существа, ни единого растения. Под влиянием же благодатного тепла на вершине возрождалась жизнь.

Вокруг жужжали мухи и пчелы, быстрые вьюнки пересекали воздух сильными взмахами крыльев. У ног своих Робер заметил альпийскую фиалку, зябко прятавшуюся под большими мохнатыми листьями.

Алиса и Робер, стоя в трех шагах один от другого, созерцали горизонт, зажигаемый утренней зарей. Проникнутые благоговейным волнением, они глазами и душой отдавались грандиозному зрелищу, начинавшему открываться перед ними.

Вдруг брызнул дневной свет. Точно раскаленный добела металлический шар, без лучей, солнце поднималось на горизонте. Сначала загорелась сиянием вершина; потом мрак исчез с такой же быстротой, с какой надвинулся накануне. Показались Альта Виста и площадь Лас-Канадас. И сразу точно разорвался занавес. Необозримое море засверкало под бесконечной лазурью.

На этой водяной глади удивительно правильным конусом рисовалась тень пика, вершина которого на западе задевала остров Гомере. Дальше и южнее, несмотря на расстояние в сто пятьдесят километров, ясно выступали острова Иерро и Пальма. К востоку в сиянии зари поднимался Большой Канарский остров. Если Лас-Пальмас, его главный город, прятался на противоположной стороне, то, наоборот, хорошо различались Ислета и порт Лус, где уже три дня, как стоял «Симью».

Сам остров Тенерифе разворачивался у подножия Тейда как обширный план. Скользящий утренний свет отмечал рельеф неровностей. Земля бороздилась дикими ложбинами и мягкими долинами, в глубине которых в этот час пробуждались деревни.

– Как красиво! – вздохнула Алиса после долгого созерцания.

– Как красиво! – повторил Робер как эхо.

Этих слов, брошенных среди окружавшего всеобщего молчания, было довольно, чтобы нарушить очарование. Оба одним движением обернулись друг к другу. Алиса заметила тогда отсутствие Долли.

– Где же сестра? – спросила она, словно отгоняя от себя сон.

– Мисс Долли слегка нездоровится, – сказал Робер, – и она осталась немного ниже с господином де Сортом. Если желаете, я отправлюсь помочь им.

– Нет, – сказала она. – Оставайтесь… Я очень довольна, что мы одни, – продолжала она с глухим колебанием, мало свойственным ее решительному характеру. – Я должна с вами поговорить… вернее, поблагодарить вас.

– Меня, сударыня? – воскликнул Робер.

– Да, – заявила Алиса. – Я заметила скромное покровительство, которым вы окружаете нас со времени отъезда с Мадейры, и поняла причины его. Покровительство это очень ценно для меня, поверьте, но я хочу успокоить вашу заботливость. Я не безоружна. Мне небезызвестно все то, что произошло на Мадейре…

Робер хотел ответить. Алиса предупредила его.

– Не возражайте мне. Я сказала то, что следовало сказать, но лучше не касаться больше этой тягостной темы. Это постыдная тайна, которую мы знаем лишь вдвоем.

Затем после короткого молчания она продолжала мягким голосом:

– Как не хотеть мне ободрить вашу заботливость и вашу дружбу? Разве моя жизнь теперь отчасти не ваше достояние?

Робер протестовал жестом.

– Неужели вы отвергнете мою дружбу? – спросила Алиса с полуулыбкой.

– Очень недолгая дружба, – с грустью в голосе отвечал Робер. – Через несколько дней пароход, везущий нас, бросит якорь на Темзе, и каждый из нас пойдет своим путем.

– Правда, – сказала Алиса взволнованно. – Мы, может быть, расстанемся, но у нас останется воспоминание…

– Оно так быстро стушуется в тумане времени, – добавил Робер.

Алиса со взором, устремленным вдаль, дала сорваться разочарованному восклицанию.

– Должно быть, – сказала она наконец, – жизнь была для вас очень жестока, если только ваши слова верно передают вашу мысль. Один вы на свете? Не потому ли питаете так мало доверия к людям? У вас нет родных?

Робер отрицательно покачал головой.

– Друзей?

– Были когда-то, – с горечью отвечал Робер.

– А теперь больше нет? – возразила Алиса. – Неужели вы в самом деле будете настолько слепы, чтобы отказать в этом титуле господину де Сорту, не говоря уж о сестре моей и обо мне?

– Вы, сударыня! – вскрикнул Робер подавленным голосом.

– Верно, во всяком случае, – продолжала Алиса, не обращая внимания на его восклицание, – что вы не отвергаете дружбу, которую вам предлагают. Я спрашиваю себя: уж не провинилась ли я чем-нибудь по отношению к вам?

– Как можете вы так думать? – спросил Робер, искренне удивленный.

– Не знаю, – отвечала Алиса. – Но очевидно, что после события, о котором я только что упомянула, вы отдалились от нас. Мы с сестрой удивляемся этому, а господин де Сорг не перестает порицать поведение, не поддающееся, по его словам, объяснению. Быть может, кто-нибудь из нас задел вас помимо желания?

– О, сударыня! – смущенно протестовал Робер.

– Тогда я ничего не понимаю.

– Потому что нечего понимать, – оживленно отвечал Робер. – Несмотря на то, что вы предполагаете, я оставался тем, кем был. Единственная разница между прошлым и настоящим заключается в интересе, которым я обязан случайному обстоятельству и которого не мог ожидать скромный переводчик с «Симью».

– Вы для меня не переводчик с «Симью», – возразила Алиса, щеки которой слегка покраснели. – Ваше объяснение нехорошее и не достойно ни меня, ни вас. Признайтесь, что вы избегаете нас, – меня, сестры, даже господина де Сорга?

– Это правда, – сказал Робер.

– Тогда, повторяю, почему?

Робер чувствовал, как мысли бурно толпились в его голове.

Однако он успел овладеть собой и сказал просто:

– Потому что наше положение диктует мне такое поведение и обязывает меня к большой сдержанности. Разве я могу не сознавать расстояния, отделяющего нас на этом пароходе, где мы находимся в столь противоположных условиях?

– Плохой довод, – нетерпеливо возразила Алиса, – потому что нам следует игнорировать расстояние, о котором вы говорите.

– А мой долг помнить об этом, – заявил Робер с твердостью, – и не злоупотреблять великодушным чувством признательности настолько, чтобы позволять себе свободу, которая может быть различно истолкована.

Алиса покраснела, и сердце ее забилось. Она сознавала, что вступает на скользкую почву. Но нечто более сильное, чем она, неудержимо толкало ее довести до конца разговор, который начинал становиться опасным.

– Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать, – произнесла она с некоторой гордостью, – и не знаю, каких это суждений, по-вашему, должно бояться.

– А хотя бы только вашего, сударыня! – воскликнул помимо своей воли Робер.

– Моего?!

– Да, вашего, сударыня. Что подумали бы обо мне, что подумали бы вы сами, если бы я когда-нибудь дал вам основание предполагать, что я смел, что смею…

Робер внезапно умолк, последним усилием подавив в себе непоправимое слово, которое клялся никогда не произносить. Но не слишком ли поздно спохватился он и не достаточно ли много сказал уже, чтобы миссис Линдсей поняла?

Если действительно это было так, если Алиса угадала слово, недоговоренное Робером, то надо полагать, что она не боялась его. Забравшись по собственной вине в безвыходное положение, она выдерживала его, не пытаясь ускользнуть ребяческими увертками. И она смело обернулась к Роберу.

– Что же? – сказала она решительно. – Заканчивайте.

Робер думал, что земля проваливается под его ногами. Последняя его решимость разлетелась. Еще одно мгновение, и сердце его, слишком переполненное, готово было прокричать свою тайну…

Вдруг камень скатился шагах в десяти от них, и в то же время сильный кашель потряс разреженный воздух. Почти тотчас же показался Рожер, поддерживавший обессиленную Долли и сопровождаемый Игнасио Дорта.

Рожер с первого же взгляда заметил смущение своих друзей и легко восстановил происшедшую сцену. Однако он ничего не обнаружил, но неуловимая улыбка пробежала под его усами, между тем как рука его услужливо указывала Долли подробности бесконечной панорамы, разворачивавшейся перед ними.

Глава шестая

Случай, происшедший вовремя

В десять часов утра 11 июня «Симью» покинул порт Оротавы. В программе этот отъезд назначался на 7-е число, в шесть часов утра. Но так как на четыре дня уже запоздали, то Томпсон ничего не имел против запоздания еще на четыре часа. Действительно, это не имело значения, когда уже собирались в обратный путь, и пассажирам, таким образом, предоставлялась возможность продлить подкрепляющий отдых.

Томпсон, очевидно, возвращался к системе любезностей. Теперь, когда каждый оборот винта приближал его к Темзе, он считал выгодным задобрить мягкостью своих клиентов, из которых многие уже стали его врагами. В продолжение недельного переезда ловкий человек способен расположить к себе многих. И, кроме того, к чему служила бы ему холодность? Больше не было стоянок, а на «Симью» нечего было бояться, что возникнут новые неприятности.

Все поздно встали в это утро. Ни один еще не покинул своей каюты, когда пароход отошел от пристани.

Томпсон оказал пассажирам «Симью» еще одну любезность: капитан по его распоряжению начал круговое плавание. Прежде чем взять курс на Англию, они пройдут между Тенерифе и островом Гомера, обогнут Железный остров, что составит прекрасную прогулку. Потом поднимутся к Пальме, около которой, правда, будут находиться ночью. Но это не такое уж большое неудобство; самые взыскательные клиенты не могли требовать от Томпсона, чтобы он замедлил движение Солнца.

Согласно этой программе «Симью» шел с установленной скоростью в двенадцать узлов в час вдоль западного берега острова Тенерифе, когда колокол пробил к завтраку.

За столом было мало народу. По причине усталости многие оставались в каютах.

Спуск с пика был, однако, более быстрый и более легкий, чем подъем. Только взобравшимся на верхний кряж предстояло преодолеть кое-какие трудности. Если до Альта-Виста дело шло о настоящем скольжении по отлогой почве, то, начиная с этого места, надо было опять подниматься на мулах и снова следовать по извилистой тропинке. Наконец восемь бесстрашных туристов очутились на «Симью» в полном здравии около семи часов вечера.

Что эти туристы нуждались в отдыхе, само собой разумеется. Другие же, для того чтобы оправиться, должны были хорошо поспать две ночи.

Капитан Пип видел их позавчера возвратившимися один за другим. Первые прибыли раньше полудня, потом с промежутками следовали другие, до Пипербома включительно, вернувшегося последним в семь часов вечера без какого-либо иного страдания, кроме гложущего аппетита.

Не обошлось, однако, без потерь среди пассажиров. Дело в том, что усталость меньше измеряется исполненной работой, чем сделанным усилием. Все более или менее страдали, каждый своей болезнью. Один чувствовал разбитость, другой – воспаление глаз, вызванное белизной снега Лас-Канадас, третий – сильную простуду, причиненную ледяным горным ветром.

В общем, не особенно серьезные болезни, потому что не прошло и часу, как и эти инвалиды начали выходить из своих убежищ. Как раз в это время «Симью» огибал мыс Тено, которым на западе оканчивается остров Тенерифе.

В недалеком расстоянии виднелся остров Гомера. «Симью» быстро приблизился к нему и пошел на расстоянии трех миль от берега.

Около двух часов плыли мимо Сан-Себастьяна, главной резиденции острова, местечка незаметного, но великого по вызываемым им воспоминаниям. Из этого пункта 7 сентября 1492 года Христофор Колумб отплыл в неведомую даль. Тридцать четыре дня спустя путешественник открыл Америку.

Наконец показался Железный остров (Ферро), отделенный от острова Гомера проливом в двадцать две мили, на прохождение которого «Симью» употребил два часа.

Было половина пятого, когда шли подле этого острова, самого южного в архипелаге. Находясь у 28°30 северной широты и 20° западной долготы, он не имеет никакого коммерческого значения и относительной известностью своей обязан лишь географической особенности: в продолжение долгого времени его меридиан считался начальным и долгота различных мировых пунктов выражалась в градусах на восток или на запад от Железного острова.

К счастью пассажиров «Симью», этот остров представляет еще другой интерес помимо упомянутого, слишком специального. Вид его, особенно страшный и дикий, объяснял объезд, предпринятый Томпсоном. Менее возвышенный, чем острова Тенерифе и Пальма, даже Большой Канарский, этот передовой страж архипелага более отталкивающего вида, чем эти земли, уже и без того малоприветливые. Со всех сторон Ферро окаймляют скалы, поднимающиеся вертикально больше чем на тысячу метров над волнами и делающие его почти недоступным. Ни одной расщелины, ни одной бухточки в этой каменной стене.

Островитяне ввиду невозможности поселиться на побережье должны были большей частью устроиться внутри острова. Тут они живут отдельно от остального мира; не многие суда решаются приближаться к этим беретам, усеянным рифами, и подвергаться сильным течениям и опасным ветрам, которые окружают их.

Эти ветры и течения не могли беспокоить пароход. «Симью» поэтому мог невозмутимо следовать пустынным берегом, дикое величие которого в течение трех часов не оживлялось ни единым домом, ни единым деревом.

На северо-востоке высился Тенерифский пик, весь затуманенный тучами, показывая пассажирам свою вершину, которой очень немногие из них успели достичь. Около половины седьмого она исчезла, спрятавшись за мыс Рестинга, который огибал «Симью».

Взоры всех туристов приветствовали тогда в последний раз дивную гору, которой уже больше не увидят, между тем как пароход постепенно сворачивал к северу.

В семь часов пассажиры в полном составе были за столом, причем Томпсон, по обыкновению, председательствовал, а капитан сидел против него.

Море было тихое, меню – хорошее; все складывалось так, чтобы этот обед освятил эру примирения между администратором и туристами.

Между Алисой и Робером замечалась очевидная принужденность. Они слишком много и вместе с тем слишком мало высказали друг другу на вершине Тейда, и ни он, ни она не смели возобновлять разговора. Робер все время хранил упорное молчание, тогда как Алиса была задумчива. Рожер, искоса наблюдавший их, был неприятно удивлен результатом своей дипломатии.

«Вот так влюбленные!» – говорил он себе иронически.

Между тем смущение их было очевидно, когда Долли и он поднялись на вершину пика. В этом отношении он не мог ошибиться. Но не менее верно было теперешнее отступление, и Рожер с досадой заключал отсюда, что он немного рано прервал их tete-a-tete.

Хотя и в силу других причин остальные пассажиры находились тоже в каком-то хмуром настроении.

Что Джек Линдсей был мрачен – в этом не было ничего удивительного. Это было теперь обычным его состоянием. Изолированный от прочих, он с яростью перебирал вчерашние происшествия. Что происходило тогда, когда, несмотря на свою ненависть, он, побежденный, должен был остановиться на полдороге? Недовольный тем, что слишком легко угадывал причину, он хотел бы еще убедиться в ней. Злость брала его. Ах, если б он мог одним ударом пробить этот проклятый пароход! С какой радостью низвергнул бы он своих товарищей и сам бросился бы в волны, лишь бы погубить в них в то же время свою невестку и ее ненавистного спасителя!

Но если дурное настроение Джека легко объяснялось, то что была за причина хмурости остальных? Почему после завтрака не собрались они в группы, как в начале путешествия? Почему не обменивались они впечатлениями, плывя вдоль этого мрачного острова, а остались разъединенными и молчаливыми?

Потому что они потеряли самое необходимое благо – надежду, которая в случае надобности может заместить все другие. До тех пор будущее заставляло их переносить настоящее. Возможно было, что удавшаяся экскурсия, комфортабельная гостиница, приятная прогулка вознаградила бы за неудавшуюся экскурсию, постыдную гостиницу, изнурительную дорогу. Теперь же книга была закрыта. Закончившееся путешествие не оставляло более никакого сюрприза туристам, и они проводили время, восстанавливая в памяти перенесенные неприятности, и потому-то их неудовольствие дошло до крайней степени вследствие их последнего разочарования и они хранили молчание, стыдясь друг перед другом, что попались в такую западню.

Сондерс глубоко наслаждался этим настойчивым молчанием. Он чувствовал, что тут кроется электричество. Бесспорно, готовилась буря. Он мог ускорить ее вспышку и искал благоприятного случая. Случай скоро представился.

Он уже пустил несколько едких колкостей, не встретив, однако, на них отклика. Но вот, шаря глазами, он открыл по соседству два пустых места, обыкновенно занятых.

«Два умных пассажира, незаметно улизнувших в Лас-Пальмас», – подумал он сперва.

Но более внимательный осмотр убедил его в ошибке. Незанятые места принадлежали молодой чете, которая, согласно обычаю своему, высадилась по прибытии в Санта-Крус.

Сондерс тотчас же громко высказал свое замечание и справился об отсутствующих пассажирах. Никто их не видел.

– Может быть, они нездоровы? – сказал Томпсон.

– Почему бы им быть нездоровыми, – сварливо возразил Сондерс. – Ведь они же не были с вами вчера?!

– Где должны они быть, по-вашему? – кротко спросил Томпсон.

– А я откуда знаю? – ответил Сондерс. – Вы, несомненно, забыли их на Тенерифе.

– Как мог я их забыть? Разве не было у них программы!

При этих словах баронет вмешался.

– Программа действительно, – сказал он с натянутым видом, – возвещает, что «Симью» отойдет четвертого июня, а не седьмого, и из Санта-Крус, а не из Оротавы, если вы только на программу рассчитываете!

– Их должны были предупредить о перемене, – отвечал Томпсон. – А впрочем, нет ничего легче, как пойти постучать в дверь их каюты.

Через две минуты мистер Ростбиф объявил, что каюта пуста. Молодожены исчезли.

Несмотря на обычную самоуверенность, Томпсон слегка побледнел: дело на этот раз было серьезное.

– Ничего больше не остается, – сказал он после минутного молчания, – как вернуться в Санта-Крус. Благодаря сделанному объезду это нисколько не отклонит от нашего пути и с завтрашнего же дня…

Общий ропот неудовольствия оборвал его. Все пассажиры заговорили разом. Продлить на ночь, даже на час путешествие в обществе главного администратора! Никогда!

Гроза разразилась. Что же касается грома, то Сондерс взялся выполнить его роль. Он один говорил так громко, как все остальные вместе.

– Вы думаете нас задерживать! – гремел он. – Вот еще! Как будто наша вина, что вы теряете пассажиров, как носовые платки? Вы уж там сами с ними разберетесь. Нам пришлось бы слишком долго путешествовать, если бы мы стали искать все, что вы растеряли в дороге, – ваши обязательства, например, которые вы понемногу разбросали везде: на Канарских островах, на Азорских, на Мадейре. Мы поищем их в Лондоне, – прибавил он угрожающим голосом, ударив со всего размаху рукой по своей памятной книжке.

Томпсон встал и вышел из-за стола.

– Вы говорите со мной, сударь, тоном, который я не считаю подобающим, – сказал он, силясь принять позу, полную достоинства. – Поэтому я прерываю пререкания и удаляюсь.

Чтобы обиды задели Томпсона, это, по правде говоря, было очень сомнительно. Кожа его, вообще нормальная, являлась броней для такого рода уколов.

Но он считал прискорбным эффект этой выходки в момент, когда примирение становилось первой из его потребностей. Лучше было бы, чтобы водворилось спокойствие. Тогда бы он опять взялся за свою примирительную работу и нескольких хороших обедов было бы достаточно, чтобы вернуть расположение своих клиентов.

Однако он плохо знал своего врага. Сондерс последовал за ним на спардек, куда он удалился, а за Сондерсом все пассажиры, без исключения, одни – раздраженные, другие – лишь заинтересованные спором, как, например, Рожер и американки: но все одобряли если не форму, то самую критику Сондерса.

– Да, сударь, – продолжал последний, припирая в угол несчастного администратора и поднося к его носу свою памятную книжку, – мы отыщем их в Лондоне, ваши обязательства, и суд по достоинству оценит ваши превосходные шутки. Я подведу свой итог. Я докажу, что вы принудили меня вашей скаредностью истратить из собственного кармана, сверх платы за место, в общем сумму в двадцать семь фунтов стерлингов девять шиллингов и пять пенсов, которые должны бы оставаться там. Я расскажу судьям о том, как тонула миссис Линдсей, про обвал на острове Святого Михаила, про завтрак в Орте, про ревматизм сэра Хамильтона, про поясничную ломоту мистера Блокхеда…

– Позвольте! Позвольте! – слабо прервал Блокхед.

– И про грязные гостиницы, – продолжал Сондерс, – и про все наши экскурсии и прогулки, так хорошо организованные; не забуду и последней – восхождения на Тенерифский пик, откуда большинство ваших пассажиров вернулись больными и откуда самые настойчивые принесли лишь блох!

– Браво! Браво! – кричали слушатели, задыхаясь от сдерживаемого смеха.

– И все это я сделаю, сударь! – продолжал Сондерс, горячась все более и более. – Пока же скажу вам напрямик: нас обокрали, сударь, вот и все!

Сцена принимала решительно скверный оборот. Против дерзости своего противника, против употребленных им слов Томпсон, понятно, должен был протестовать.

– Право же, сударь, – сказал он, – это несносно. Так как вы говорите, что должны обратиться к суду, то благоволите подождать, пока он не выскажется, и избавьте меня от сцен вроде настоящей. С самого отъезда я только с вами и имею дело. Если бы вас тут не было, все были бы довольны. Чего вы хотите от меня? Я вас знать не знаю, господин Сондерс!

– Нет, вы меня прекрасно знаете, – возразил непримиримый пассажир, став против администратора. – Не Сондерсом зовусь я, – сказался коротко.

– Ба! – произнес Томпсон, удивленно смотря на своего врага.

– Мое имя, сударь, Бекер, – крикнул он, поднимая свою длинную руку к небу.

– Бекер!

– Да, сударь, Бекер, директор агентства путешествий, не имеющего никакого отношения к вашему, чем могу лишь гордиться.

Ничто не позволяло предвидеть такого неожиданного оборота. Издав возглас удивления, пассажиры смолкли и устремили глаза на Бекера, который ждал в вызывающей позе эффекта своего откровения.

Это откровение, которое, как ожидал сделавший его, должно было бы уничтожить Томпсона, казалось, напротив, ободрило последнего.

– Бекер! – повторил он насмешливо. – Все теперь объясняется! И подумать, что я уделял кое-какое внимание вашим непрерывным нареканиям! Да ведь это просто грубый прием конкурента!

И Томпсон замахал рукой с пренебрежительной беззаботностью. Однако недолго махал он. Бекер – будем отныне называть его настоящим именем – принял действительно свирепую мину, от которой застыло показавшееся на минуту веселое настроение неосторожного администратора.

– Здесь, – холодно произнес Бекер, – я такой же пассажир, как и другие, и, подобно другим, имею право заявить, что обкраден.

– Но зачем вы здесь? – раздраженно возразил Томпсон. – Кто заставил вас явиться сюда?

– Ах да, – отвечал Бекер, – уж не думаете ли вы, что мы спокойно дадим себя разорить? Почему я здесь? Чтобы видеть. И я видел. Я знаю теперь, что скрывается под безрассудными скидками, делаемыми господами вроде вас. Затем я рассчитывал еще на другое удовольствие. Вы, конечно, знаете историю того англичанина, который следовал за укротителем в надежде увидеть, как звери разорвут его?.. Так вот я проделываю то же самое. Томпсон скорчил гримасу.

– Только в одном разница между англичанином и мной – в том, что я и сам хочу запустить зубы! Если бы я не сдерживался, сударь, – заявил решительно Бекер, – то давно бы уже вызвал вас на ринг.

Гром рукоплесканий и криков «браво» грянул вокруг двух чемпионов. Возбужденный криками, Бекер принял классическую позу и сделал шаг вперед…

Томпсон хотел сделать шаг назад, но как было ему пробить человеческую преграду, окружавшую его со всех сторон?

– Господа! Господа! – тщетно просил он.

И Бекер, все наступавший, пожалуй, перешел бы от слов к делу… Вдруг пароход сильно встряхнуло и оглушительный свист донесся из машины.

Все, в том числе и оба противника, остановились, пораженные. К свисту примешались крики отчаяния; из отверстия, ведшего в машинное отделение, поднимался густой пар. Пароход остановился.

Капитан Пип первый бросился к месту несчастья, намереваясь спуститься в машинное отделение, когда на палубу выскочил кочегар, за ним другой, третий, все, по счастью, здоровые и невредимые.

Однако недоставало еще одного. Но он показался вскоре, поддерживаемый мистером Бишопом. Несчастный оказался очень пострадавшим от ожогов и издавал стоны страданий.

Когда мистер Бишоп опустил обожженного кочегара на палубу и выпрямился, то все присутствовавшие увидели, что он тоже получил ожоги груди и лица. Тем не менее он, казалось, не обращал на это внимания и, обернувшись к капитану, ждал, что тот скажет.

– Что такое случилось? – спросил Пип спокойным голосом.

– Несчастный случай! Я говорил вам, капитан, что из старого новое не сделаешь. Котел подался, к счастью, в своем основании и погасил топку.

– Можно починить?

– Нет, капитан.

– Хорошо, сударь, – сказал Пип, и пока пассажиры с мистером Флайшипом во главе хлопотали около пострадавших, взошел на вахтенный мостик и скомандовал обыкновенным своим тоном:

– Отдать грот! Отдать фок! Отдать все паруса! Потом, бросив взгляд на мистера Бишопа и на кочегара, которых в бесчувственном состоянии переносили в каюты, он обернулся к Артемону, которого никакое событие не могло удалить с обычного поста.

Капитан посмотрел на Артемона, и Артемон посмотрел на капитана. После обмена симпатизирующими взглядами капитан покосился по привычке, принятой им в важных обстоятельствах, и, осмотрительно сплюнув в море, сказал:

– Клянусь памятью матери, попали мы в перипетию, сударь!

Глава седьмая

По воле ветра

На другой день в восемь часов утра капитан Пип сошел с вахтенного мостика, где провел ночь, и отправился проведать мистера Бишопа и кочегара. Оба пострадавших чувствовали себя лучше. Успокоившись на этот счет, капитан вошел в свою каюту и ровным почерком записал в корабельный журнал следующее: «11 июня. Снялись в 10 часов утра. Оставили Оротаву на Тенерифе (Канарские острова), направляясь в Лондон (Англия). Свернули с прямого пути согласно инструкциям арматора. Румб на запад. В полдень обогнули мыс Тено. Опознали остров Гаспаре. Направились на юг. В половине второго повернули на юго-запад; оставили остров Гомера с правого борта. В пять часов шли вдоль берега Железного острова. В половине седьмого обогнули мыс Рестинга на Железном острове. Экипаж обедал. В семь часов обед в кают-компании. В восемь часов против порта Наоса котел подался на три дюйма у основания, причем погас огонь. Мистер Бишоп, старший механик, получил ожоги лица, вынося кочегара, лишившегося чувств и получившего тяжелые ожоги. Мистер Бишоп считает порчу котла непоправимой. Травил все паруса, идя под северо-восточным пассатным ветром. В половине девятого повернул на другой галс.

12 июня. В два часа повернул на другой галс, в четыре часа – тоже. На рассвете увидел Железный остров приблизительно в двадцати милях к северу. Перевязал флаг. Зондировал, но не находил дна. Продолжаем дрейфовать, относимые северо-восточными пассатными ветрами. В девять часов, находясь милях в тридцати от Железного острова, отдался течению. Взял курс на юг к островам Зеленого Мыса».

Поставив последнюю точку, капитан вытянулся на своей койке и тихо уснул.

К несчастью, не все пассажиры «Симью» обладали подобной силой духа, позволявшей капитану Пипу передавать в таких кратких и простых выражениях столь зловещие события. Тем не менее все успокоилось благодаря хладнокровию капитана, в которого все инстинктивно верили.

Однако часть ночи большинство пассажиров провели на спардеке, обсуждая подробности этого происшествия и вероятные его последствия. В этих группах Томпсон, конечно, не был в почете. Ведь он не только бил по карману своих клиентов, но еще подвергал опасности их жизнь. Он с непростительной бессовестностью ради экономии набил ими – слова мистера Бишопа были в этом отношении верны – старый пароход, почти пришедший в негодность и потерпевший аварию к концу путешествия. Теперь легко объяснялись последовательные скидки, которые делались агентством, за которые глупо ухватилось столько простофиль.

Вот случай, который Бекер мог занести в свою памятную книжку. Несомненно, это доставит ему солидное вознаграждение, если он когда-нибудь сможет обратиться к английским судьям.

Пока же, правда, эти судьи были далеко и океан, нечувствительный к наиболее обоснованным доводам, окружал со всех сторон пароход, лишенный возможности управляться. Что станется с ними? В какой уголок моря будет заброшено это судно, несомое по воле ветра и течения?

Однако, когда увидели, как капитан Пип со своего мостика спокойно распоряжался маневрами, когда, развернув все паруса, «Симью» принял прежний ход и взял курс на южный берег острова Железный, исчезнувшего во мраке ночи, все начали успокаиваться. На другой день туристы, несомненно, пристанут в какой-нибудь бухточке у скалы и смогут сесть на один из регулярных почтовых пароходов.

Мало-помалу спардек опустел. Все были на корме «Симью», когда рулевой пробил полночь.

На рассвете пассажиры показались на палубе в полном составе. Каково же было их разочарование, когда они увидели верстах в двадцати к северу берег острова Железный.

Нужно было по крайней мере присутствие капитана Пипа, продолжавшего как ни в чем не бывало свою вечную прогулку по мостику, чтобы вернуть пассажирам немного мужества. Но их опять охватила тоска, когда они увидели, как земля все больше удаляется.

Всякий спрашивал себя, что бы это значило. Наконец капитан попросил пассажиров собраться в большом зале и выслушать его сообщение.

В нескольких словах он ясно представил собравшимся положение дел.

«Симью», машина которого испортилась, мог рассчитывать лишь на свои паруса. Но пароход не особенно приспособлен для такого рода плавания. Он может подставить под ветер только незначительную площадь парусов. Кроме того, форма его подводной части пригодна не для всякого положения. В то время как парусное судно выигрывает при ветре, пароход дрейфует вследствие меньшего выгиба в своем корпусе и продвигается почти столько же вкось, сколько вперед.

Капитан, хотя и без особой надежды, пытался взять этот ход, единственный, который мог приблизить его к Канарским островам. Всю ночь лавировали, пытаясь идти вперед против пассатных ветров. Однако судно сильно отнесло ветром и течением, которое являлось отраслью Гольфстрима и следовало с севера на юг вдоль восточного берега Африки.

При таких условиях было бы бессмысленно упорствовать. Лучше было воспользоваться течением и ветром, чтобы возможно скорее достичь какого-нибудь порта.

Тогда же два пункта представились ему: французские владения в Сенегале и острова Зеленого Мыса. Капитан избрал последние. Расстояние до них было то же самое, и, таким образом, он избегал африканского берега, приближаться к которому боялся на пароходе, располагающем такими слабыми двигательными средствами.

Впрочем, беспокоиться было нечего. Ветер дул свежий, а в этой области пассатов надо было считать очень вероятным, что он еще продержится. Дело, в общем, шло лишь о затяжке путешествия, но риск его не увеличивался сколько-нибудь.

Окончив речь, капитан поклонился, поднялся на мостик и, проделав маневры, необходимые для того, чтобы направить судно на новый путь, стал снова спокойно шагать по мостику, сопровождаемый своим неизменным спутником – Артемоном.

Что касается пассажиров, то они положительно были подавлены. В зале водворилось глубокое молчание.

Конечно, все это происходило по вине администратора. Никто не сомневался на этот счет. Однако он имел такой несчастный, уничтоженный вид, что ни у кого не хватало духу делать ему упреки. Кем он был теперь, как не потерпевшим крушение, как и другие?

Вдруг среди глубокого молчания раздался веселый смех. Все подняли головы и с удивлением увидели, что виновником этой веселости был Рожер де Сорг, которого искренне забавляли возникшие неожиданности.

– Ей-Богу, – сказал он, дружески хлопая по плечу Томпсона, – странные путешествия совершаешь с английскими агентствами! Ехать с Канарских островов на пароходе и пристать к островам Зеленого Мыса на парусном судне – вот так штука!

И Рожер, заразив своей неудержимой веселостью обеих пассажирок-американок, поднялся с ними на спардек, между тем как в зале языки начинали развязываться. Смех его несколько рассеял подавленное настроение пассажиров, и они стали теперь смотреть на дополнительный переезд уже с более легким сердцем, хотя и не доходили до оптимизма веселого французского офицера.

Надо признаться, положение вполне оправдывало этот остаток беспокойства. То не была простая прогулка на «Симью». Оставалось пройти расстояние в семьсот двадцать морских миль. При скорости пять узлов в час, сообщаемой пароходу течением и парусами, это расстояние требовало по крайней мере недели плавания. А за неделю чего только не могло произойти в причудливом царстве Нептуна!

Тем не менее, так как отчаяние нисколько не помогло бы несчастью, покорились судьбе. Мало-помалу пароход принял свой обычный вид, а жизнь-прежнее течение, монотонность которого в известные часы прерывала еда.

Вопрос о еде получил новое значение. Туристы усердствовали, как это бывает в вагоне железной дороги, больше вследствие безделья, чем аппетита. Томпсон не противился и даже поощрял такое развлечение, в тщетной надежде добиться прощения.

Это развлечение особенно ценил Пипербом из Роттердама. Не отставая от администратора, он слышал взрыв, слушал сообщение капитана Пипа. Понял ли он, что необходимо было переменить маршрут? Взгляды его, не раз направлявшиеся на компас и на солнце, позволяли предполагать это. Во всяком случае, беспокойство, если только он испытывал его, не отражалось на его аппетите. Он продолжал проявлять себя как большой ценитель кулинарных комбинаций. Еда хотя и подразделялась на breakfast, lunch, tea, dinner (утренний завтрак, завтрак, чай, обед), но он удостаивал их всех одинаково удивительного внимания. Желудок его был положительно бездонный. Рядом с этой пропастью пьяница Джонсон витал, пожалуй, еще в большем блаженстве. Благодаря непрестанным усилиям он наконец дошел до того пункта, когда хмель переходит в болезнь, и держался этого деликатного предела с помощью разных тонких комбинаций. Он отказался от прогулок по спардеку. Только изредка замечали его. Теперь он почти всегда спал, пробуждаясь лишь для того, чтобы выпить необходимое количество и затем опять заснуть. О несчастном случае, превратившем «Симью» в парусное судно, а также о новом направлении, которое оно должно было принять, он решительно ничего не знал. Впрочем, если б и знал, то не испытал бы ни малейшего волнения. Мог ли бы он на суше больше напиваться, чем на этом судне, хорошо снабженном разными спиртными напитками, что сообщало ему восхитительное ощущение, точно он находится в кабаке?

Но самым счастливым из всех, как всегда, был мистер Абсиртус Блокхед, почтенный бакалейщик, которого природа наделила таким завидным характером. Когда несчастный случай произошел, он только что испытал истинную радость. В первый раз по истечении нескольких дней дочери его и сам он могли садиться в кресла, не издавая крика боли. Все трое радовались приятной перемене, как вдруг свист пара заставил их преждевременно покинуть положение, от которого они уже немного отвыкли.

Конечно, Блокхед пожалел тогда бедняг, появившихся на палубе, конечно, он испытал кое-какое беспокойство. Но какое-то тщеславное удовлетворение от близости такой большой опасности примешалось вскоре к этому чувству. Другое дело, когда капитан Пип окончательно переменил путь. Мысль о предстоящем посещении Зеленого Мыса повергла мистера Блокхеда в океан гипотез.

До тех пор по крайней мере он не скупился на советы, чтобы облегчить общее несчастье. Он старался как мог ускорить слишком медленный ход судна. Прежде всего, он подал капитану мысль увеличить парусность, отдав ветру все простыни и салфетки с «Симью». Предложение это не имело никакого успеха, но Блокхед не счел себя побежденным и лично пытался осуществить на практике свою теорию.

С утра до вечера можно было видеть его сидящим на корме со своей женой, сыном и дочерьми, причем все пятеро терпеливо держали под ветром свои носовые платки, как маленькие паруса. Устав от этого монотонного упражнения, они поднимались и, выровнявшись в линию, дули что было духу в паруса «Симью».

Если бы Блокхед обладал знаниями Архимеда, то понимал бы, что для успешного действия на какое-нибудь тело надо располагать точкой опоры вне этого тела. Но Блокхед не был Архимедом и не сомневался, что путешествие чувствительно сократится благодаря этим похвальным усилиям, потешавшим его товарищей.

Вследствие ли раздувания щек или по какой-либо другой причине, но верно то, что на третий день страшная зубная боль заставила Блокхеда прекратить эту вероломную конкуренцию Борею. За каких-нибудь два часа его щеку разнесло поразительным образом и физиономия его приняла самый курьезный вид. Благодаря такому необыкновенному флюсу Блокхед служил потехой на пароходе, и товарищи, лишившись зрелища его опытов мореплавателя, просто переменили развлечение.

Но как это мисс Мэри и мисс Бесси оказывали содействие своему почтенному отцу? Забывали они, что ли, свой долг? Отказались ли они вырвать Тигга у смерти?

Да, надо признаться, что они действительно отказались от этого.

Ах, не без страдания и не без борьбы эти два ангела милосердия оставили миссию, которую на них возлагала любовь к ближнему! К несчастью, им пришлось убедиться, что новая хранительница окончательно взялась за то, чтобы удержать на земле душу, готовую отлететь, Что произошло во время восхождения на Тейд, в котором они не могли принять участия вследствие жестокой поясничной боли?

Мисс Мэри и мисс Бесси не знали, но они могли заметить результаты этой прогулки. С той поры мисс Маргарет Хамильтон решительно завладела Тиггом, и обе любезные сестры должны были считать себя побежденными.

Тем не менее они не переставали интересоваться несчастным, которому раньше уделяли столько внимания, и предвещали, что Тигг, лишенный их помощи, станет жертвой самых жестоких событий.

– Увидишь, дорогая моя, – говорила мисс Мэри с мрачным видом, – приключится с ним беда!

– Он покончит с собой, – отвечала мисс Бесси с содроганием.

Осуществление этого мрачного предсказания не казалось по меньшей мере близким. Покуда Тигг, принятый семьей Хамильтон, проявлял самую постыдную неблагодарность в отношении своих двух ангелов-хранителей, и мисс Маргарет Хамильтон, по-видимому, не особенно досадовала на слабость своей памяти.

Отец ее был не так доволен. Кое-чего недоставало для равновесия в его жизни. С тех пор как «Симью» совершенно уклонился от программы путешествия, уже невозможны были никакие придирки, и это положение было в тягость любезному баронету.

Тщетно открылся он в этом Бекеру. Последний сжег свои корабли и не мог ни в чем помочь ему. Оба заговорщика принуждены были отложить свое прежнее злопамятство до дня еще далекого, когда, вернувшись в Лондон, они смогут начать процессы, для которых, без всякого сомнения, найдут многочисленных союзников между пассажирами, так сильно обиженными.

Пока же время текло и покорность постепенно уступала место мрачной пришибленности. По мере того как переезд продолжался, беспокойство понемногу возрождалось.

Однако на пароходе не было недостатка в счастливых натурах, мужественной веселости которых ничто не могло сломить, а равно в закаленных характерах, которые не могла потрясти никакая опасность. Не принадлежали ли Рожер и Долли к первым? Нельзя ли было отнести Алису и Робера ко вторым?

Но и на них, казалось, свалилась какая-то глухая печаль. Между Алисой и Робером с каждым днем возрастало недоразумение, не обещавшее рассеяться, потому что они не желали объясниться. Робер, сдерживаемый чрезмерной гордостью, ничего не сделал, чтобы исчерпать вопрос, задетый на вершине Тейда; Алиса же, думая, что достаточно сказала, не желала говорить больше. Оба полагали, что плохо поняли друг друга, и из самолюбия запирались в тягостном и безвыходном положении.

Их душевное состояние отзывалось на их отношениях; Робер, нарочно толкуя буквально сделанные ею упреки, редко покидал ее. Зато он избегал оставаться с ней наедине; если же Рожер удалялся, то и он немедленно делал то же самое, и Алиса не удерживала его.

Рожер видел эту холодность и страдал от нее, несмотря на любовь, которая изо дня в день все больше расцветала, и его природная веселость омрачалась.

Эти четыре лица, из которых каждое на свой лад должно было бы оказывать другим нравственную поддержку, были, наоборот, самыми несчастными из всех.

Впрочем, не совсем. Первенство в этом отношении принадлежало Томпсону. Как ни был он беспечен, однако серьезность положения заставила и его задуматься о последствиях. Сколько времени задержится пароход у островов Зеленого Мыса? Сколько времени потребуется для починки этой проклятой машины? В течение этой непредвиденной остановки на нем будет лежать обязанность кормить, содержать пассажиров и экипаж – в общем, около ста человек. Это было несчастьем, крушением его надежд – громадная потеря вместо ожидавшейся прибыли.

И все это – помимо процессов, которые его ожидают по возвращении. Тут уже не какая-нибудь выходка Бекера. Этот несчастный случай, подвергавший опасности жизнь его пассажиров, это запоздание, затрагивавшее их интересы, – все это даст его врагам солидное оружие против него. Томпсон видел уже, как перед ним проносится призрак банкротства…

Между тем, если ничего нельзя было попытаться сделать против свершившихся фактов, то не мог ли он, замаслив своих пассажиров, избежать по крайней мере некоторых из страшных нареканий?

Но надежда его разбивалась о печальное настроение туристов. Эти недовольные обратятся в возмущенных, когда очутятся на земле. Тщетно пробовал Томпсон все, чтобы разогнать их морщины. Он пригласил Робера прочесть лекцию. Никто не пришел. Он устроил настоящий бал, с пирожными и шампанским. Пианино оказалось расстроенным, и бурный спор завязался между желавшими спать и желавшими танцевать.

Томпсон отказался от этого, а тут еще новое испытание окончательно пришибло его.

«Симью», который, покинув Тенерифе, должен был направиться в Лондон на парах, а не на острова Зеленого Мыса на парусах, взял съестных припасов всего на неделю, и Томпсон был охвачен страшным отчаянием, когда 17 июня в десять часов утра мистер Ростбиф пришел объявить ему, что если режим не будет изменен, то назавтра на пароходе не останется ни куска хлеба.

Глава восьмая

«Симью» гаснет как лампа

То было серьезное осложнение для пассажиров и моряков, которых уже можно было величать «потерпевшими крушение».

Что станется с ними, если переезд затянется? Не придется ли повторить историю плота с «Медузы» – питаться приносимыми в жертву товарищами?

Собственно, эта гипотеза не была недопустима. Хотя бы по жадным взглядам, следившим порой за огромным Пипербомом, было очевидно, что такая мысль уже зарождалась не в одном мозгу.

Злополучный голландец! Быть съеденным, конечно, очень неприятно! Но насколько еще неприятнее, если не знаешь за что!

Пипербом все-таки должен был отдавать себе кое-какой отчет в положении вещей. В маленьких глазах, выступавших из лунного диска его лица, пробегали вспышки беспокойства, когда ему приходилось оставлять стол, внезапно ставший менее обильным.

Товарищи его, более осведомленные, все-таки с не меньшей трудностью переносили новый режим воздержания.

Когда капитан Пип, извещенный Томпсоном о критическом положении, передал пассажирам неприятную новость, в ответ на его сообщение раздался хор восклицаний возмущения и отчаянья.

В немногих точных и спокойных словах капитан пытался успокоить испуганное общество. Положение было ясно. Припасов оставалось на один день. Но что же! Вместо одного сытного обеда приготовят четыре, которые будут менее обильны, вот и все, и так протянут до вечера 18 июня. До тех пор они, наверное, увидят землю и даже, вероятно, высадятся на берег.

Энергия командира сообщила некоторое мужество пассажирам. Решили вооружиться терпением. Но как грустны были все лица! Как угрюмы были все эти туристы, еще недавно отправлявшиеся в дорогу в таких блестящих условиях!

Один лишь Бекер испытывал полное удовлетворение. С бесконечным наслаждением видел он, как агентство Томпсона с каждым днем все больше запутывалось. Морить людей голодом! Это просто восхитительно! Если бы еще один или два пассажира умерли, счастье его было бы полное. Но если бы даже дело и не дошло до этого, то противник его был бы окончательно повален, и сухим жестом, прерывавшим частые и безмолвные монологи, он вычеркивал Томпсона из списка английских агентов экономических путешествий.

Что касается риска, которому он лично подвергался, то это, казалось, не беспокоило Бекера: он был слишком поглощен мыслями о несчастьях своего противника и о выгодах, которые доставит крах агентства Томпсона для компании Бекера.

День 17 июня прошел при новом режиме. Впрочем, режим этот не казался особенно жестоким. Но полуголодный желудок влияет на душевное состояние, и недовольство продолжало расти между пассажирами.

Следующий день начался плачевно. Не разговаривали, избегали друг друга, вся жизнь сосредоточивалась в глазах, направленных на юг, где не виднелось, однако, никакой земли.

За завтраком съеден был последний кусок хлеба. Если к вечеру земля не покажется, то положение станет действительно очень опасным.

В течение этого дня подвернулось развлечение, способное прервать общую тоску, и развлечение это, может быть несколько жестокое, устроил, как всегда, мистер Блокхед.

Несчастному бакалейщику положительно не везло. Когда последняя провизия уже была на исходе, он не мог даже воспользоваться ей. Необходимый для этого инструмент сломался в его руке или, вернее, во рту его.

Флюс, которым окончилась эта затея, не проходил у Блокхеда. Напротив, он увеличивался с каждым днем, пока не принял положительно феноменальных размеров.

Блокхед не выдержал страданий. Он отыскал Томпсона, и тоном, которому боль придавала раздражительность, потребовал у него помощи. Разве администратор не должен был иметь врача на пароходе?

Томпсон печально смотрел на нового врага своего покоя. И этот человек теперь против него! Какой еще удар готовит ему будущее?

Однако страдания Блокхеда были столь очевидны, что Томпсон по крайней мере захотел попытаться облегчить их. Ведь для того, чтобы вырвать зуб, нет надобности непременно быть доктором. Для этого дела годится всякий, умеющий владеть щипцами или даже, в случае надобности, клещами. А разве не имелась на пароходе целая категория людей, привычных к этим инструментам? И Томпсон по доброте душевной повел больного в помещение машинистов, ничего теперь не делавших.

Один из них, не колеблясь, тотчас же вызвался сделать операцию. Это был здоровенный парень, краснолицый, рыжеволосый, геркулесовой ширины в плечах. Не было сомнения, что у него хватит силы, чтобы освободить Блокхеда от больного зуба.

Но одно дело – гайка, другое – зуб. Импровизированный лекарь испытал это. Вооружившись громадными кузнечными клещами, он должен был дергать три раза среди оглушительного воя пациента, который сидел на палубе, на солнцепеке, и которого крепко держали два парня, потешавшиеся в душе.

Корчи и извивания несчастного бакалейщика при других обстоятельствах не преминули бы вызвать смех со стороны его немилосердных спутников. Так уж создан человек. Чувство смешного у него более острое, чем чувство жалости. Смех вырывается прежде, чем пробуждается сострадание. Но в данном случае мистер Блокхед мог быть потешным сколько угодно. Лишь несколько подавленных улыбок следовали за ним, когда, наконец избавившись от зуба, он побежал в каюту, держась за щеку обеими руками.

Несмотря на боль, его способность восхищаться всем необычайным не совсем пропала. Быть оперированным машинистом с помощью кузнечных клещей на пароходе с испортившейся машиной – это совсем не банальная вещь.

Теперь, когда приключение кончилось, мистер Блокхед совсем не сердился на лекаря, потому что чувствовал себя героем. У него хватило даже мужества потребовать назад свой зуб. Позже он должен был служить вещественным воспоминанием его необыкновенного путешествия. Зуб этот, большой коренной, тотчас был ему передан, и Блокхед, посмотрев на него с волнением, бережно сунул его в карман.

– Он его сохранит как вещественное доказательство против вас, – мягко заметил Бекер Томпсону, сопровождавшему на корму своего пассажира.

Отныне Блокхед мог уже жевать. К несчастью, было слишком поздно: на «Симью» нечего было есть.

В конце этого памятного дня, обшарив самые скрытые углы, с трудом удалось отыскать кое-какие остатки провизии, крохи, благодаря которым пассажиры могли немного подкрепиться. Но это было в последний раз. Пароход был осмотрен сверху донизу, обыскан, очищен, и если бы земля не показалась в непродолжительном времени, то ничто не могло бы спасти от ужасов голода туристов и экипаж.

Какие взгляды устремляли они поэтому на горизонт!

Однако тщетно обозревали они его! Солнце, садясь 18-го числа, продолжало перерезывать правильную окружность, не прерываемую никаким твердым профилем.

Однако «Симью», вероятно, находился уже недалеко от островов Зеленого Мыса. Нельзя было допустить, чтобы капитан Пип ошибся. Дело, значит, шло лишь об опоздании.

Но судьба решила иначе. К довершению несчастья ветер к вечеру смягчился и не переставал ослабевать с каждым часом. Около полуночи водворился полный штиль. Пароход, не будучи более в состоянии управляться, мог достигнуть земли, только отдавшись относившему его течению.

В области пассатов перемены в направлении ветра довольно редки. Между тем, продвигаясь на юг, «Симью» заметно приближался к пункту, где бриз перестает быть таким постоянным. Правду говоря, немного недоставало до этого предела; но у островов Зеленого Мыса близость континента меняет режим пассатных ветров. Немного к юго-востоку от архипелага они окончательно прекращаются, хотя продолжают дуть на той же широте посреди океана. В этой области они дуют с известной регулярностью только с октября по май. В декабре и в январе – восточные ветры, жгучее дыхание которых сушит и пожирает. Июнь, июль и август – сезон дождей, а надо было считать счастьем, что «Симью» до сих пор сохранил свою палубу сухой.

При этой новой неприятности, которую судьба ему посылала, Томпсон готов был рвать на себе волосы. Что касается капитана Пипа, то больно хитер был бы тот, кто узнал бы его мнение. Слегка нахмурив брови, он дал Артемону понять, что огорчен встретившейся помехой.

Хотя и скрытое, беспокойство капитана тем не менее было действительное. Всю ночь он оставался на палубе. Каким образом мог бы он достичь земли, если б она показалась, на этом пароходе, который даже не управлялся более?

Однако проблема эта еще не навязывалась. Заря 19-го числа осветила лишь обширную морскую равнину без единого признака суши на горизонте.

Этот день был мучителен. С самого утра желудки, плохо удовлетворенные накануне, начали вопить о голоде. Если тощие и слабые довольно хорошо переносили наступивший пост, то крепким пассажирам он причинял истинные муки. Между последними Пипербом выделялся своим осунувшимся лицом. Накануне он выразил сожаление лишь неизъяснимым взглядом, убедившись, что колокольчик онемел и что к обеду не делается никаких приготовлений. Но когда прошли часы и ни к первому, ни ко второму завтраку не позвонили, он не выдержал. Он отыскал Томпсона и с помощью энергичной пантомимы объяснил ему, что умирает с голоду. Тот знаками дал ему понять свое бессилие, и голландец впал в отчаяние.

Куда менее несчастен был губкоподобный Джонсон. В алкоголе не было недостатка на «Симью», и раз он мог пить вволю, то для него не имело значения, что нечего было есть. Пил же Джонсон удивительно, и его вечная обалделость делала его недоступным для страха.

Бекер не имел в своем распоряжении подобного средства, однако он тоже, казалось, был в таком прекрасном расположении духа, что Робер к полудню не мог не выразить ему своего удивления.

– Вы, стало быть, не голодны? – спросил он его.

– Позвольте! – отвечал Бекер. – Я «больше» не голоден. Тут есть маленькая разница.

– Конечно! – согласился Робер. – И вы были бы действительно добры, если бы указали мне ваше средство.

– Самое простое, – сказал Бекер. – Есть по обыкновению.

– Есть? Но что?

– Я покажу вам, – ответил Бекер, уводя Робера в свою каюту. – К тому же там хватит и на двоих.

Тут было не на двоих, а на десятерых. Два громадных чемодана, полных различной провизии, – вот что увидел Робер, после того как поклялся хранить безусловное молчание.

– Как! – воскликнул он, удивляясь такой предусмотрительности. – Вы подумали и об этом?

– Когда путешествуешь под флагом агентства Томпсона, надо обо всем думать, – ответил Бекер с глубокомысленным видом, великодушно предложив Роберу черпать из его богатств.

Тот согласился только с условием отнести добычу пассажиркам-американкам, которые с аппетитом принялись за нее, после того как получили заверение от своего ниспосланного Провидением поставщика, что он уже взял свою часть.

Другие пассажиры, лишенные такой поддержки, находили, что время тянется очень долго. Зато какой вздох облегчения вырвался у них, когда около часа пополудни крик: «Земля!» – донесся с рей бизань-мачты!

Все считали себя спасенными, и взоры всех обратились к мостику. Капитана, однако, не было на своем посту.

Надо было поскорее известить его. Один из пассажиров поспешил постучать в дверь его каюты, но его там не было, как и нигде на палубе.

Это начинало беспокоить пассажиров. Многие из них кинулись в разные углы парохода, громко зовя капитана. Однако не находили его. Тем временем, неизвестно как, среди пассажиров распространилась весть, что один из матросов, посланный в трюм, нашел там воды на три фута.

Тогда наступила сумятица. Кинулись к лодкам, не могшим, впрочем, вместить всех. Но капитан, удаляясь, оставил необходимые распоряжения. Пассажиры наткнулись на матросов, оберегавших лодки, и толпа была оттиснута на спардек, где могла сколько угодно ругать и Томпсона, и капитана Пипа.

Томпсона тоже не было. Видя, какой оборот принимают дела, он забрался в какой-то угол и спокойно ждал конца бури.

Капитан же, пока его поносили, исполнял, как всегда, свой долг: лишь только узнав о новом осложнении, он спустился в трюм и принялся за тщательный осмотр, результат которого был далеко не ободряющего характера.

Тщательно осматривая везде, он не мог найти, однако, повреждений в подводной части судна. Там, собственно говоря, не было течи, которую можно было бы заткнуть. Вода нигде не проникала внутрь судна обильной струей, а просачивалась по каплям в тысяче мест. Очевидно, под частыми ударами волн заклепки корпуса расшатались, швы открылись и «Симью» просто умирал от старости.

С этим ничего нельзя было поделать, и капитан, приложив ухо к внутренней обшивке и прислушиваясь к журчанию убийственной воды, должен был признать серьезность положения.

Однако, поднимаясь на спардек через несколько минут, он имел свой обычный вид и спокойным голосом приказал экипажу приняться за насосы.

Частые промеры скоро показали, однако, что вода, несмотря на все усилия матросов, поднимается приблизительно на пять сантиметров в час. С другой стороны, земля оставалась все такой же далекой.

Никто не спал в эту ночь. Лихорадочно ждали восхода солнца, которое, к великому счастью, показывается в июне очень рано.

Около четырех часов утра заметили низкую полосу земли с небольшой возвышенностью в десяти милях к юго-востоку. Этот остров, который капитан назвал Соляным, находился накануне самое большее в двадцати пяти милях. Стало быть, течение, увлекавшее «Симью», сильно уменьшилось.

Во всяком случае, как бы ни было слабо течение, оно несло судно прямо к берегу, и, делая около узла в час, к полудню приблизились на милю от мыса, который капитан определил как мыс Марпамес. В это время течение, переменив вдруг направление, пошло с севера на юг с удвоенною скоростью.

Пора уже было приблизиться к земле. Вода в этот час достигала в трюме двух метров двадцати сантиметров. Но, несомненно под влиянием тех же причин, что привели его сюда, пароход должен был застрять на каком-нибудь береговом выступе. Посадка на мель будет безопасна в такую хорошую погоду при штиле, при этой зеркальной поверхности моря.

Однако «Симью», инертный, как щепка, шел параллельно берегу, не приближаясь к нему. Повинуясь гнавшему его течению, он огибал все его извилины, все оконечности, держась на расстоянии мили от берега.

Каждую минуту бросали лот. Он показывал все время одно и то же – нет дна-значит, немыслимо было бросить якорь. Капитан кусал усы, одержимый глухой яростью бессилия.

Вид острова был не очень заманчивый. Па нем не было видно ни одного дерева, ни одного куста. Во всех пунктах, куда только мог проникнуть глаз, виден был лишь один песок. По мере того как продвигались к югу, берег понижался и становился крайне бесплодной равниной, с немногими возвышенностями.

Около половины четвертого проходили у Педра-де-Луме, довольно хорошей якорной стоянки, где покачивалось несколько рыбачьих лодок. Тщетно подавали с «Симью» тревожные сигналы. Никто не отвечал.

Два часа спустя огибали восточный мыс, и тут на пассажиров «Симью» пахнуло было надеждой: под влиянием водоворота пароход сделал сильное движение к берегу. Теперь уже самое большее пятьсот метров отделяли его от земли. К несчастью, движение это скоро остановилось и «Симью» продолжал идти вдоль Соляного острова, малейшие очертания которого были ясно видны.

Однако перед глазами открывалась настоящая пустыня без малейших признаков жизни, широко оправдывавшая мнение английского путешественника, что Соляной остров – просто песчаная могила. Низкий, серый, мрачный, он простирается почти до уровня моря, защищенный от прибоя поясом рифов.

Продолжая одинаковым ходом свой неумолимый путь, «Симью» обогнул западную оконечность острова. Через час он пройдет мимо мыса Кораблекрушения и затем опять потянется море, глубокое море, в которое пароход будет медленно погружаться.

Вдруг матрос, промерявший у кронбалков глубину моря, вздрогнул от радости. Морской профиль явно поднимался. Если это продолжится еще немного, то можно будет бросить якорь.

– Приготовьте якорь, мистер Флайшип, – спокойно обратился капитан к помощнику.

Лот, однако, не переставал показывать все меньшую глубину.

– Десять саженей!.. Песчаное дно!.. – крикнул наконец матрос.

– Отдать якорь! – скомандовал капитан.

Цепь шумно побежала по клюзу, затем «Симью» повернулся носом к северу и остановился неподвижно…

Но туристам агентства Томпсона грозила другая опасность. Пароход, на котором они находились, погружался под их ногами, вода, наполнявшая теперь трюм до половины, понемногу поднималась, и скоро палуба «Симью» должна была сровняться с океаном.

Надо было поспешить найти убежище на земле.

Однако, так как пароход был в состоянии, благодаря насосам, продержаться еще несколько часов, то приступили к методической высадке, без толкотни и суматохи. Имелось достаточно времени, чтобы очистить каюты. Ничего не забыли, не исключая самых мелких вещей. Прежде чем спасать людей, позволили себе роскошь спасти вещи.

Около половины восьмого все пассажиры, здравые и невредимые, высадились на берег. Выровнявшись в линию перед набросанным багажом, слегка взбудораженные приключением, они посматривали на море, не находя, что сказать друг другу.

Покинув судно последним, как того требуют морские правила, капитан Пип с Артемоном позади себя стоял со своими матросами, сделавшимися ему равными вследствие оставления судна. Он тоже смотрел на море, хотя поверхностный наблюдатель мог легко ошибиться на этот счет. Никогда, в самом деле, капитан еще не косился так и никогда еще не доставалось так его носу, который он по привычке мял.

Однако с тех пор, как остановили насосы, пароход все быстрее погружался. В полчаса вода заполнила полу портики кают, потом все поднималась… поднималась…

Ровно в восемь часов двадцать минут, в момент, когда солнце достигло горизонта на западе, «Симью» пошел ко дну. Без всякой драмы, без атонии, он тихо исчез в воде, которая мягко сомкнулась над ним.

Туристы смотрели на все это в оцепенении. Радостно отправиться на Канарские острова и попасть на песчаную мель на архипелаге Зеленого Мыса – нечем в самом деле было похвастать. Если бы еще им пришлось бороться с бурями, если бы даже судно их наскочило на рифы!.. Но нет, ничего этого не произошло. Природа не переставала казаться благосклонной: лазоревое небо, легкий бриз, милостивое море…

А между тем они торчали тут, на пустынном берегу.

Слыханное ли дело подобное кораблекрушение! Можно ли вообразить себе что-нибудь более нелепое?

Глава девятая

Томпсон превращается в адмирала

Ночь прошла довольно хорошо для бывших пассажиров «Симью». За неимением коек мягкий песок послужил им ложем для сна.

Первые лучи рассвета разбудили самых ленивых. В один миг все встали, спеша узнать, на что им надеяться или чего опасаться.

Суровая правда предстала перед ними с первого взгляда: со всех сторон их окружала пустыня. Впереди лежало море без единого паруса. Над водой торчали верхушки мачт «Симью», корпус которого покоился на двадцатиметровой глубине.

С другой стороны, пустыня тоскливостью своей сжимала сердце. В месте, где они пристали, она выступала узкой оконечностью. Примыкая на севере к бесплодной земле, окруженная морем с трех других сторон, это была лишь песчаная коса шириной всего в милю, пораженная зловещим бесплодием вследствие присутствия в ней соли и усеянная ее проказными налетами.

«Какой помощи ждать в такой местности?» – спрашивали они себя тоскливо, не находя удовлетворительного ответа. К счастью, капитан Пип бодрствовал за всех. Как только пассажиры встали, он собрал их вокруг себя и вкратце объяснил им положение вещей.

Оно было просто.

В силу обстоятельств, которые всем известны, туристы выброшены на юго-восточный берег Соляного острова, почти у оконечности мыса Кораблекрушений. Так как остров этот не имеет культурных поселений, то надо подумать о способах как можно скорее покинуть его.

Пока же, согласно его указаниям, господин Морган в сопровождении боцмана с час тому назад уехал на маяк, поднимающийся на оконечности Южного мыса на небольшом расстоянии от места катастрофы. Там посланные соберут необходимые сведения и постараются раздобыть съестные припасы. Остается только ждать их возвращения.

Сообщение капитана заставило его слушателей вспомнить о том, что они умирают с голоду. Среди нравственной сумятицы, в которую повергло их приключение, они немного забыли о нем. Одного слова достаточно было, чтобы возбудить аппетит, который вот уже пятьдесят часов ничем не утолялся.

Однако оставалось лишь терпеть, потому что не имелось никакого средства, чтобы унять голод. Туристы бесцельно ходили взад и вперед по берегу в томительном ожидании.

Только около восьми часов Робер и боцман вернулись из своей экспедиции, сопровождаемые повозкой, которую тащил мул и которой правил кучер-негр. Груз этой повозки, состоявший из самых различных съестных припасов, на минуту привлек общее внимание.

Поднялась толкотня, и Томпсон должен был вмешаться, чтобы раздача пищи происходила в полном порядке. Наконец каждый унес свою долю и в продолжение долгого времени царило молчание, нарушавшееся лишь стуком челюстей.

Пипербом был в особенности превосходен с четырехфунтовым хлебом в одной руке и с целым бараньим филе – в другой; он поднимал и опускал свои руки с правильностью паровой машины. Несмотря на голод, остальные туристы оцепенели от изумления при виде такого механического поглощения пищи.

Но Пипербом очень мало интересовался эффектом, который производил. Руки его продолжали невозмутимо работать. Постепенно хлеб и филе уменьшались.

Они исчезли одновременно. Тогда Пипербом потер руки и закурил трубку как ни в чем не бывало.

Пока пассажиры и экипаж утоляли голод, капитан при посредстве Робера совещался с туземцем, хозяином повозки. Добытые сведения были далеко не утешительного характера.

Соляной остров представляет собой своего рода степь в двести тридцать три квадратных километра, на которой еще меньше столетия тому назад не было ни одного живого существа. К великому счастью для потерпевших кораблекрушение, один португалец лет пятьдесят тому назад возымел мысль эксплуатировать соляные копи, которым остров обязан своим названием, и эта промышленность привлекла туда около тысячи поселенцев. Рыбаки или большей частью рабочие не составили нигде настолько значительного населения, чтобы оно заслуживало названия города или даже местечка. Тем не менее на берегу залива Мордейра, превосходной якорной стоянки на западном берегу острова, несколько домов образовали уже подобие поселка у конечного пункта рельсовой колеи, по которой вагонетки под парусами доставляли до морского берега соль. В этой-то деревушке, лежащей всего в пятнадцати километрах, только и можно было найти кое-какую помощь.

Получив эти сведения, Томпсон тотчас же уехал с туземцем с целью подрядить несколько повозок, чтобы забрать людей и багаж. Тем временем пассажирам ничего не оставалось делать, как возобновить утреннюю прогулку. Но теперь состояние желудков развязывало языки, и каждый дал волю своему настроению. Одни были спокойны, другие – грустны, третьи – взбешены.

Исключительное явление – лицо мистера Абсиртуса Блокхеда не выражало, по обыкновению своему, безграничного довольства. Да, почтенный бакалейщик был меланхоличен или по крайней мере озабочен. Он, казалось, был не в своей тарелке и бросал взгляды во все стороны, как если бы потерял что-нибудь. Наконец он не выдержал и, обратившись к Рожеру де Соргу, который внушал ему особенное доверие, спросил:

– Мы ведь, сударь, у архипелага Зеленого Мыса? Не так ли?

– Да, сударь, – отвечал Рожер, не зная, куда тот клонит.

– Тогда где же самый мыс-то? – вскрикнул вдруг Блокхед.

– Мыс? – повторил изумленный Рожер. – Какой мыс?

– Как же, Зеленый Мыс! Не каждый день приходится видеть Зеленый Мыс, а мне хотелось бы показать его Эбелю.

Рожер подавил сильное желание рассмеяться.

– Увы, сударь, должен вас огорчить, – сказал он, приняв унылую мину. – Эбель не увидит Зеленого Мыса.

– Почему? – спросил Блокхед разочарованно.

– Он в починке, – хладнокровно заявил Рожер.

– В починке?

– Да, его краска начинала сходить. Вот его и отправили в Англию, чтобы перекрасить.

Блокхед посмотрел на Рожера с изумлением. Но тот геройски выдержал серьезность, и бакалейщик был убежден.

– Ах! – воскликнул он лишь с тоном сожаления, – нам, право, не везет!

– В самом деле! – согласился Рожер, задыхаясь от смеха, пока его потешный собеседник возвращался к своим.

Среди взбешенных, естественно, выделялись Бекер и Хамильтон. Им действительно все это было на руку. Откуда исходили все эти несчастья, если не от жадности и легкомыслия Томпсона? Это было неопровержимо, и поэтому к партии Бекера примыкало большинство пассажиров.

Даже в Джонсоне он открыл неожиданного союзника. До сих пор непритязательный, Джонсон, казалось, взбеленился. Он кричал еще громче, чем Бекер, распространялся в ругательствах против Томпсона и его агентства, без счету повторял клятву таскать его по всем английским судебным инстанциям.

– Этот пьяница, «гидрофил» и «геофоб», злится за то, что он поневоле должен был сойти на сушу, – сказал, смеясь, Рожер, наблюдавший группу возмущавшихся.

Рожером не могли овладеть ни грусть, ни гнев. Хорошее настроение и тут не покинуло молодого офицера, и он продолжал шутить.

– Джонсон – единственный человек, который имеет право жаловаться, – серьезно заявил Рожер. – С его стороны это по крайней мере понятно. Другие же!.. Что сделалось им от этого? Я лично нахожу это путешествие просто восхитительным. Вон наш пароход, ставший парусным судном, потом подводным, и я с нетерпением жду момента, когда он превратится в воздушный шар…

– Да здравствует воздушный шар! – вскрикнула Долли, захлопав в ладоши.

– Это мне кажется слишком невероятным, – меланхолически заметил Робер. – Конец «Симью» отмечает и конец нашего путешествия. Мы рассеемся сообразно средствам сообщения, которые предложены будут нам, чтобы добраться до Англии.

– Зачем нам рассеиваться? – отвечала Алиса. – Мистер Томпсон, я полагаю, отправит на родину своих пассажиров, посадив их на первый отходящий почтовый пароход.

– Пассажиров – конечно, – возразил Робер, – но экипаж и ваш покорный Слуга – другое дело.

– Ба! – заключил весело Рожер. – Придется подождать немного, пока подвернется отходящий почтовый пароход. Во что я мало верю. Это было бы слишком просто. Я держусь воздушного шара, который кажется мне бесконечно вероятней.

Около часа пополудни Томпсон возвратился, приведя с собой штук двадцать экипажей всевозможных образцов, запряженных мулами и управляемых кучераминеграми. Тотчас же начали погрузку багажа.

Главный администратор как будто был менее угнетен, чем можно было бы ожидать в подобных обстоятельствах.

Это объяснялось следующим. Если необходимость платить за проезд ста человек составляла чувствительную неприятность, то полная потеря «Симью», напротив, являлась настоящим выигрышем, так как пароход был хорошо застрахован в солидных обществах. Крушение становилось, таким образом, выгодной операцией, и администратор не сомневался, что счет в конце концов завершится значительным барышом.

Этот барыш агентство положит в карман без всяких угрызений совести. Томпсон увеличит уже довольно кругленькую сумму, которую неутомимая бережливость позволила ему накопить в сумке, висевшей у него через плечо с момента высадки. В эту сумку канули при отъезде шестьдесят две тысячи пятьсот франков, внесенных пассажирами, вместе с платой за полместа маленького Эбеля. С тех пор, правда, несколько банковых билетов – в общем, очень мало – ушли оттуда на уголь, экскурсии и продовольствие для пассажиров. Теперь оставалось заплатить экипажу и служащим, в том числе и Роберу Моргану. Томпсон имел в виду избавиться от этой формальности, как только они прибудут в поселение, где, как оно ни убого, можно будет все-таки найти чернила и перья. Сумма, которая останется после того, составит чистую прибыль, а позже к ней присоединится страховая премия. Томпсону доставлял развлечение подсчет цифры, которой не мог не достигнуть итог.

После двух часов пополудни туристы пустились в дорогу, одни в повозках, другие пешком. Чтобы добраться до бухты Мордейра, потребовалось три часа. Несколько домов, в общем едва заслуживавших названия деревни, действительно приютились на северном побережье.

В этой части острова природа имела менее зловещий и бесплодный характер. Почва была слегка волнистая, и несколько скал показывали свои черноватые головы через тонкий слой песка, который оживляла тощая растительность.

Устроившись в жалком постоялом дворе, тотчас по прибытии Томпсон приступил к расчету экипажа, заранее им решенному. Каждый получил что ему следовало, ни больше, ни меньше, и Робер также получил сполна свое жалованье.

Тем временем туристы, слоняясь по песку, с беспокойством смотрели на море. Уж не прав ли был Рожер, когда позволил себе высказать сомнение насчет отходящего почтового парохода? Ни одного парохода не было на якоре в бухте Мордейра, а покачивались лишь несколько рыбачьих лодок. Что станется с несчастными путешественниками в этом жалком поселке, если им придется застрять среди негритянского населения, где они пока еще не видели ни одного представителя белой расы?

Когда Томпсон снова появился, его тотчас же окружили, с нетерпением справляясь у него, что он решил делать.

Но Томпсон еще ничего не решил, в чем он наивно и признался. К счастью, Робер, хорошо осведомленный по своим путеводителям, мог дать ему несколько общих указаний, которые Томпсон с удовольствием принял к сведению, тем более что все эти сведения не стоили ему уже ни гроша.

Архипелаг Зеленого Мыса, как сообщил Робер, состоит из довольно большого числа островов или островков, разделенных на две различные группы. Острова Сан-Антонио, Сан-Винсенте, островки Санта-Лусиа, Бранко, Раса, расположенные почти по прямой линии с северо-запада на юго-восток, составляют первую группу, под названием Барловенто (Против Ветра) с двумя островами – Соляным и Боависта. Два последних вместе со второй группой, называемой Сотавенто (Под Ветром), образуют дугу, выпуклость которой обращена к африканскому берегу и в которой находятся, южнее от Боависты, острова Майо, Сантьяго, Фого, Брава и островки Ромбосы.

Так как более или менее продолжительное пребывание на Соляном острове было невозможно, то следовало сперва узнать, не зайдет ли сюда в ближайшее время какой-нибудь пакетбот. Если же этого бы не случилось, то единственное, что можно было бы сделать, это добраться на нескольких рыбачьих лодках, стоящих в бухте, до другого острова, чаще посещаемого пароходами.

– Мы отправимся тогда на остров Сан-Винсенте, – заявил Робер.

Остров этот, не будучи самым большим на архипелаге, сосредоточил и продолжает все больше сосредотачивать его торговлю. Суда сотнями заходят в его главный порт – Порто-Граиде, подвижное население которого в двадцать раз больше постоянного. В этом прекрасном порте не пройдет, конечно, и двадцати четырех часов, чтобы не представился случай вернуться в Англию.

Капитан, спрошенный на этот счет, подтвердил заявления Робера.

– Конечно, вы правы, – сказал он. – К сожалению, я сомневаюсь, чтобы можно было достигнуть Сан-Винсенте при этом северо-западном ветре. Потребовались бы дни и дни. По-моему, это неосуществимое предприятие с лодками, которые имеются здесь. Я думаю, мы должны, скорее, постараться достигнуть одного из островов Под Ветром.

– Тогда, без всякого сомнения, остров Сантьяго, – сказал Робер.

Менее торговый, чем Сан-Винсенте, Сантьяго, однако, самый большой остров архипелага, и его главным административным центром и столицей является город Прайя. Прайя, кроме того, прекрасный порт, где грузовое движение ежегодно превышает сто сорок тысяч тонн. Там тоже, вне всякого сомнения, найдутся средства для переезда на родину; что же касается расстояния, то между ними нет никакой разницы. Единственным возражением против высадки на этот остров являлся его нездоровый климат, благодаря которому он прозван «смертоносным».

– Послушайте! – воскликнул Томпсон. – Ведь мы не рассчитываем там устраиваться. День или два – невелика важность, и если никто ничего не имеет против…

Однако прежде всего следовало выяснить вопрос о почтовом пароходе. Но в этом крае, на три четверти диком, неизвестно было, к кому обратиться за точными справками. По совету капитана, Томпсон, эскортируемый всеми своими товарищами по несчастью, подошел к группе туземцев, которые с любопытством рассматривали туристов, потерпевших крушение.

Это были не негры, а мулаты, происходившие от смеси португальских колонистов с прежними рабами. По одежде в них можно было узнать моряков.

Робер, заговорив от имени Томпсона, обратился к одному из мулатов и спросил его, есть ли какой-нибудь способ с Соляного острова добраться до Англии.

Моряк с Зеленого Мыса отрицательно покачал головой. Такого способа не существует. Почтовые пароходы не заходят на Соляной остров, и очень невероятно, чтобы подвернулся какой-нибудь другой пароход. В сезон пассатных ветров, от октября до мая, в судах, большей частью парусных, нет недостатка в заливе Мордейра. Но в эту пору года последнее из них уже ушло с грузом соли, и очень возможно, что до следующего октября не придет других.

Получив такой решительный ответ, больше нельзя было колебаться. Мулаты к тому же нашли вполне естественным проект достижения другого острова. Их лодки прочные, и, на случай надобности, могут совершать далекие поездки. Что касается Сан-Винсенте, то они единодушно держались взгляда капитана. На достижение этого острова нечего было и рассчитывать при таком слабом ветре.

– А Сантьяго? – вставил Робер.

Услышав это имя, моряки с Зеленого Мыса обменялись взглядами. Прежде чем ответить, они что-то соображали.

Одна мысль, очевидно, тревожила их, но они не высказывали ее.

– Отчего же нет? – заметил наконец один из них. – Все зависит от платы.

– Это касается вот кого, – сообщил Робер, указывая на Томпсона.

– Прекрасно, – заявил последний, – когда ему перевели ответ мулата. – Если капитан и вы желаете сопровождать меня, этот человек покажет лодки, которые может предложить нам, и мы обсудим в то же время условия путешествия.

Меньше чем через час все было улажено. Для перевозки потерпевших крушение и их багажа капитан выбрал шесть лодок, в которых, по его мнению, можно было безопасно пуститься в плавание. С общего согласия назначили отъезд в три часа утра с целью возможно дольше плыть днем. Собственно, надо было сделать не меньше ста десяти миль, и на это требовалось не менее семнадцати часов.

Никто, впрочем, не протестовал. Все спешили покинуть пустынный остров.

Багаж тотчас же погрузили. Что касается пассажиров, то после незатейливого завтрака они проводили время, кто как мог. Одни прогуливались по песчаному берегу, другие, растянувшись на нем, пытались уснуть. Никто не согласился воспользоваться слишком первобытным гостеприимством, которое могли предложить хижины поселка.

Момент отъезда застал всех на ногах. В назначенный час каждый занял свое место, и шесть лодок, отдав паруса, быстро стали огибать Мыс Черепах. Как видят читатели, Томпсон повысился в чине. Из командора он превратился в адмирала.

Редкая в это время года случайность – небо было неизменно ясное. Довольно свежий ветер дул с северо-запада, гоня шесть лодок, продвигавшихся к югу с одинаковой скоростью.

В восемь часов утра прошли перед Боавистой. Это была низкая земля, такого же пустынного характера, как Соляной остров, простая песчаная мель, с несколькими базальтовыми пиками в середине, венчающими продолговатую возвышенность, имеющую не более ста метров высоты.

Через несколько часов вершина господствующего пика острова Сантьяго, Сан-Антонио, начала обрисовываться на горизонте. Этот высокий пик, в две тысячи двести пятьдесят метров, был встречен криками «ура» со стороны потерпевших крушение, которым он указывал уже недалекую цель путешествия.

Около двух часов пополудни показался остров Миан, низкий и песчаный. Это было, так сказать, новое издание Соляного острова и Боависты. Одна песчаная степь, без речки, без ручейков и без деревьев, степь, на которой соляные пятна иногда отражали лучи солнца. С трудом верилось, что более трех тысяч человек живет в этой совершенно бесплодной местности.

Глаз, уставший от тоскливой монотонности этой песчаной пустыни, с удовольствием переносился на южный горизонт, где быстро вырастал остров Сантьяго. Его ажурные скалы, базальтовые утесы, ложбины, наполненные густой растительностью, немного напоминали Азорские острова.

В восемь часов вечера обогнули Восточный мыс, в момент, когда зажигался венчающий его маяк. Через час среди наступавшей ночи различали огни мыса Тамара, закрывающего с запада Порто де-Прайа. Еще час, и, обойдя мыс Бискадас, лодки вереницей проникли в более тихие воды залива, в глубине которого сверкали огни города.

Но не к этим огням направились гребцы-мулаты. Едва обогнули они мыс Бискадас, как повернули по ветру, пытаясь плыть вдоль берега. Несколько минут спустя они бросили якоря на довольно большом расстоянии от города.

Робер удивился этому маневру. Осведомленный по своему путеводителю, он знал, что пристань существует на западном берегу. Но, несмотря на его протест, мулаты настаивали на своем и начали высаживать людей и выгружать вещи с помощью шлюпок, приведенных двумя лодками, на которых был багаж.

Пассажиров перевозили к маленькому утесу, находящемуся у подошвы скалы, которой заканчивается восточный мыс залива. Насколько Робер мог разобрать по указаниям своего путеводителя, тут была старая пристань, теперь совершенно оставленная, и он все более удивлялся фантазии перевозчиков.

Буруны бешено разбивались о скалу, и высадка в темноте была далеко не безопасна. Ноги скользили по поверхности гранита, который волна шлифовала века, и несколько пассажиров невольно выкупались. Тем не менее высадка кончилась без несчастного случая и около одиннадцати часов вечера все потерпевшие крушение находились на суше.

Со странной поспешностью, заставившей задуматься туристов, шлюпки с мулатами снялись, пустились в море и исчезли во мраке ночи.

Во всяком случае, если тут и крылась какая-нибудь тайна, то не время и не место было пытаться узнать ее. Положение пассажиров требовало теперь всего их внимания. Они не могли спать под открытым небом; с другой стороны, как было перенести эти ящики, сундуки, чемоданы, валявшиеся на берегу? Согласно решению капитана багаж оставили под присмотром двух матросов; остальные же потерпевшие крушение пошли пешком по направлению к городу.

Насколько изменилась блестящая колонна, которой Томпсон когда-то командовал с таким совершенным искусством! Теперь она шла в беспорядке, как стадо, и, подавленная, обескураженная, с трудом находила дорогу на неведомом берегу, усеянном каменными глыбами и покрытом густым мраком.

В продолжение нескольких часов следовали по едва заметной тропинке, причем ноги утопали по лодыжку в глубоком и вязком песке. Потом пришлось подниматься по утесистой дороге. Уже было за полночь, когда туристы, выбившиеся из сил, приблизились к городу.

Городское население уже спало. Не было видно ни одного прохожего, ни одного огонька.

Решили разбиться на три группы. Одна, под руководством капитана, состояла из экипажа погибшего парохода. Другая, управляемая Томпсоном, в числе своих членов имела Бекера. Третья, наконец, поручена была Роберу.

Последняя, в которую вошли Робер и обе американки, без особенного труда нашла гостиницу. Робер постучался в двери так, что мог разбудить самых упорных сонливцев.

Когда хозяин, поднявшийся на шум, приоткрыл дверь, то появление гостей, казалось, поразило его.

– Есть у вас комнаты для нас? – спросил Робер.

– Комнаты? – повторил хозяин гостиницы точно во сне. – Но откуда вы, черт возьми? – вскрикнул он вдруг, прежде чем ответить. – Как вы сюда попали?

– Как обыкновенно попадают, думается мне. В лодке! – нетерпеливо ответил Робер.

– В лодке? – повторил португалец, по-видимому крайне удивленный. – А вы уже выдержали карантин?

– Какой карантин?

– Э, клянусь Спасителем, да к этому острову ни одна лодка не подходила вот уже целый месяц.

Теперь был черед Робера удивляться.

– Что же происходит здесь? Какова причина этого карантина? – спросил он.

– Сильная эпидемия злокачественной лихорадки.

– Опасной?

– Сами можете судить! В городе умирает больше двадцати человек ежедневно при населении в четыре тысячи душ.

– Ей-Богу! – вскрикнул Робер. – Должен признаться, что мысль моя ехать сюда была совсем не блестящая! К счастью, мы сюда ненадолго!

– Ненадолго! – воскликнул хозяин гостиницы.

– Конечно!

Португалец покачал головой малоутешительным образом.

– Пока, если вам угодно, я покажу вам комнаты, – сказал он иронически. – Я думаю, вы не покинете их так скоро. Впрочем, вы сами завтра увидите, что, когда попадешь в Сантьяго, то остаешься здесь…

Глава десятая

В карантине

И вправду, не везло несчастным клиентам агентства Томпсона! Да, эпидемия, одна из самых гибельных, свирепствовала в Сантьяго вот уже месяц, прерывая всякое сношение с остальным миром. Собственно, негигиеничность – обычное состояние этого острова, справедливо прозванного «смертоносным», как Робер предупреждал о том товарищей еще до оставления Соляного острова. Лихорадка тут имеет эпидемический характер и даже в обыкновенное время уносит много жертв.

На этот же раз эпидемия приняла необычную силу распространения, и лихорадка обнаружила злокачественность, которая несвойственна ей. Ввиду опустошений, производимых ею, правительство встревожилось и, чтобы пресечь зло в корне, прибегло к решительным мерам.

По его распоряжению весь остров подвергся строгому надзору. Суда, впрочем, сохранили право приставать, но с условием не оставлять берега до конца карантина или эпидемии, срок которых трудно было определить. Понятно, что почтовые пароходы, совершавшие регулярные рейсы, перестали посещать остров, и действительно, до прибытия туристов и экипажа Томпсона ни один пароход в течение тридцати дней не проникал в бухту.

Таким образом теперь объяснялось замешательство рыбаков Соляного острова, когда им говорили о Сантьяго, и их поспешное бегство после ночной высадки. Зная положение дел, они не хотели быть задержанными на много дней далеко от своих семей и своего края.

Пассажиры пришли в ужас. Сколько недель придется им остаться на этом проклятом острове!

Тем не менее, так как нельзя было пока ничего предпринять, то оставалось лишь примириться с положением. Оставалось только ждать, и они стали ждать, причем каждый убивал время на свой лад.

Одни, например Джонсон и Пипербом, просто возобновили свою обычную жизнь и, казалось, были в восхищении. Ресторан для одного, кабак для другого – вот и все, что надо было для их счастья. А ни в кабаках, ни в ресторанах не имелось недостатка в Ла-Прайе.

Другие же, совершенно уничтоженные, подавленные страхом заразы, оставались днем и ночью в своих комнатах, не смея даже открыть окон. Эти предосторожности как будто шли им впрок. По истечении недели никто между ними не заболел. Зато они умирали со скуки.

Третьи были более энергичны. Они жили, не считаясь с эпидемией лихорадки. Между этими смельчаками находились оба француза и обе американки. Они основательно полагали, что страха следует больше опасаться, чем заразы. В обществе Бекера, который, может быть, в глубине души и желал заболеть, чтобы иметь новый предлог для жалоб на своего соперника, они выходили и гуляли, как если бы были в Лондоне или в Париже.

После прибытия в Сантьяго они редко видели Джека Линдсея, который, более чем когда-либо, держался обособленно. Алиса, поглощенная другими заботами, совершенно не думала о своем девере. Если иногда его образ вставал перед ней, она отгоняла его, уже менее раздраженная, скорее, склонная к забвению. Приключение в Курраль-дас-Фрейаш бледнело в прошлом, теряло свое значение. Что же касается возможности новых покушений со стороны Джека, то чувство полной безопасности, которое она черпала в защите Робера, не позволяло даже думать о них.

Последний же, напротив, припоминая засаду на Большом Канарском острове, часто подумывал о враге. Бездействие противника только наполовину успокаивало его, и он так же бдительно следил, храня глухое беспокойство.

Тем временем Джек продолжал идти по роковому пути. Его дурной поступок в Курраль-дас-Фрейаш, ничуть не предумышленный, был лишь рефлекторным жестом, внушенным неожиданностью, случайностью. Однако неудача первой попытки превратила в горниле души его простую злобу в ненависть после презрительного вмешательства Робера, усугубилась и вместе с тем отклонилась от своей прямой цели. На время по крайней мере Джек Линдсей забыл про свою невестку, направив ненависть против переводчика «Симью», и дошел до того, что устроил ему засаду, из которой он не мог бы улизнуть, если бы избрал другую дорогу.

Но упорное сопротивление Робера, «геройское» вмешательство мистера Блокхеда еще раз провалили его проект.

С тех пор Джек Линдсей не делал различия между двумя своими врагами. Он питал и к Алисе и к Роберу ожесточенную ненависть.

Если он оставался бездеятелен, то только благодаря бдительности Робера. Представься удобный случай, и Джек, не колеблясь, вновь постарался бы избавиться от Алисы и Робера, гибель которых насытила бы его месть и привела бы его к богатству. Но он непрестанно наталкивался на упорный надзор Робера и со дня на день терял надежду найти для этого благоприятный случай среди населенного пункта, где оба француза и обе американки расхаживали со спокойствием, которое раздражало его.

Ла-Прайя, к сожалению, не может дать многого свободному туристу. Заключенная между двумя долинами, у моря сливающимися с двумя пляжами, – один Черный пляж на западе, другой – на востоке, – тот самый, на котором высадились туристы, Большой пляж, она построена на очелада, то есть на лаве, когда-то спустившейся с вулканов, заграждающих горизонт на севере.

Улицы города, заполненные свиньями, птицами и обезьянами, его низкие, испещренные, живыми красками дома, негритянские хижины его окраин, его черное население и значительная белая колония, состоящая из чиновников, – все это составляет оригинальное и новое зрелище.

Но через несколько дней турист, пресыщенный такой пестротой, находит лишь редкие развлечения в этом городе, имеющем четыре тысячи душ, и начинает скучать.

Однако ни монотонность жизни в Ла-Прайе, ни несчастный случай с «Симью», ни настоящий карантин – ничто не подорвало веселости Рожера и Долли.

– Что поделаешь? – заявлял иногда Рожер. – Мне занятно быть обитателем Зеленого Мыса. Мы с мисс Долли вполне уживаемся с мыслью стать неграми.

– А лихорадка? – заметила Алиса.

– Что за вздор? – отвечал Рожер.

– Но ваш отпуск кончится? – сказал Робер.

– Тогда – «непредвиденные обстоятельства», – отвечал офицер.

– Но ваша семья ждет вас во Франции!

– Моя семья. Она здесь, моя семья!

И действительно, Рожеру искренне нравилось жить даже в Сантьяго, лишь бы жить, как теперь, в тесной дружбе с Долли. Между ними еще не было произнесено ни одного определенного слова, но они все-таки были уверены друг в друге. Они считали себя помолвленными, хотя никогда еще не высказывались по этому поводу.

Между Алисой и Робером, наоборот, недоразумение продолжалось. Ложный стыд леденил слова на их устах, и по мере того, как протекали дни, они все более теряли почву под ногами и по-прежнему избегали откровенного объяснения, которое только и могло бы возвратить им мир.

Рожер был искренне огорчен этим положением. Ему представлялся в лучшем свете результат tete-a-tete Алисы и Робера на вершине Тейда. Как это они не выдали друг другу своих затаенных мыслей сразу и навсегда в ту минуту волнения, среди той необъятной природы, перед величием которой должна была бы казаться особенно мелкой сентиментальная стыдливость одной и болезненная гордость другого.

Наконец Рожер почувствовал, что положение это становится невыносимым, и решил вмешаться. Под каким-то предлогом он однажды утром увлек своего соотечественника на Большой пляж, совершенно пустынный в этот час, и, сев на камень скалы, начал решительное объяснение.

В то утро Алиса Линдсей вышла одна, немного раньше своих друзей, и направилась также к Большому пляжу, пустынность которого ей нравилась. Вскоре, устав от прогулки по песку, она опустилась в первом попавшемся местечке и, подперев подбородок рукой, отдалась грезам, смотря на море.

Шум голосов вывел ее из размышлений. Два человека разговаривали с другой стороны скалы, на которую она машинально оперлась, и в этих двух собеседниках миссис Линдсей узнала Рожера де Copra и Робера Моргана.

Первым ее движением было обнаружить свое присутствие, но то, что она услышала, помешало ей сделать это. Заинтригованная предметом разговора, миссис Линдсей прислушалась.

Робер следовал за своим соотечественником с равнодушием, которое он помимо своей воли вносил теперь во многое. Он шел, пока Рожеру хотелось идти. Он присел, когда Рожер выразил желание присесть. Но последний знал способ возбудить внимание своего приятеля.

– Уф! – произнес офицер, останавливаясь. – Какая жарища в этом проклятом крае. Не мешало бы немного отдохнуть. Что скажете вы на это, любезный Грамон?

– Грамон?.. – прошептала с другой стороны скалы удивленная Алиса.

Робер, жестом выразив согласие, молча повиновался приглашению.

– Ах! – вдруг проговорил Рожер. – Долго ли еще томиться здесь?

– Не меня надо об этом спрашивать, – отвечал Робер, слабо улыбнувшись.

– Я иного мнения, – возразил Рожер, – потому что если пребывание на этом острове Зеленого Мыса не заключает в себе ничего соблазнительного ни для кого, то оно должно быть особенно неприятно для миссис Линдсей и для вас.

– Почему так? – спросил Робер.

– Уж не вздумаете ли вы отпираться от признаний, которые сделали мне однажды вечером, когда мы плыли вдоль Канарских островов?

– Нет, – отвечал Робер. – Но я не вижу…

– Дело очень ясно в данном случае, – прервал Рожер. – Так как вы все еще любите миссис Линдсей, – ведь вы ее любите? Не так ли?

– Конечно! – подтвердил Робер.

– Очень хорошо!.. Я продолжаю: так как вы любите миссис Линдсей и так как, с другой стороны, вы решились не сообщать ей об этом, то я и полагаю, что пребывание на этом скалистом африканском берегу должно иметь для нее и для вас сомнительную привлекательность. Впрочем, стоит только посмотреть на вас обоих. Вы черт знает на что похожи. Едва раскрываете рты. Как не видите вы того, что бросается в глаза, а именно – что миссис Линдсей смертельно скучает и что она очень оценила бы такое развлечение, как горячие признания?

– Любезный Рожер, – сказал Робер несколько взволнованным голосом, – не понимаю, как можете вы шутить на этот счет. Вы ведь знаете, что я думаю, вы знакомы с моим положением, с сомнениями, которые оно налагает на меня…

– Те, те, те! – прервал Рожер, казалось, мало тронутый этим замечанием. – Но нельзя же спокойно смотреть, как вы делаете несчастными себя и других, когда все, в сущности, так просто.

– Что же мне делать, по-вашему? – спросил Робер.

– Господи, я вовсе не могу давать вам советы. В подобном случае каждый действует сообразно своему темпераменту. Но почему вы перестаете быть самим собой, то есть веселым, любезным, любящим, ведь вы же любите? Остальное само собой придет. Посмотрите на нас, на мисс Долли и на меня. Похожи мы на влюбленных из мелодрамы?

– Вы свободно говорите об этом, – заметил Робер с горечью.

– Положим! – согласился Рожер. – Ну, так и вы тоже идите открыто. Сожгите свои корабли. Сейчас, когда мы вернемся, идите к миссис Линдсей и расскажите все, без стольких фиоритур. Не умрете от этого. И увидите, что она вам ответит…

– Ответ, каков бы он ни был, не испугал бы меня, если бы я считал себя вправе предложить вопрос.

– Но почему же? Из-за глупости, из-за состояния? Однако разве вы не можете предложить нечто равнозначащее состоянию? Напрасно вы прикрываетесь другим именем, вы станете опять маркизом де Грамоном, когда вам заблагорассудится, а маркизов де Грамонов тоже не Бог весть сколько, как мне известно!

– Мне небезызвестно, что обмен, о котором вы говорите, обыкновенно допускается, – отвечал Робер. – Однако, как хотите, подобные сделки неподходящи для меня.

– Сделка! Сделка! Это слишком скоро сказано, – ворчал Рожер, не поддаваясь убеждению. – Где тут видите вы сделку, раз вами не руководит никакая корысть?

– Да, – ответил Робер, – но миссис Линдсей не знает этого. Вот где щепетильный пункт.

– Что же! Тысяча карабинов! Потрудитесь заявить ей об этом. Что бы там ни вышло, это лучше будет, чем делать себя таким несчастным, не говоря уж о самой миссис Линдсей.

– Миссис Линдсей? – повторил Робер. – Я не понимаю…

– Однако, если она вас любит? – прервал Рожер. – Подумали вы об этом? Не может же она, в самом деле, объясниться первой.

– Вот уже два раза, как вы выставляете мне это возражение, – отвечал Робер несколько грустно. – Надо полагать, что вы считаете ее очень властной. Если бы миссис Линдсей любила меня, то от этого действительно многое переменилось бы. Но она не любит, и я не обладаю таким тщеславием, чтобы думать, что она когда-нибудь полюбит меня, особенно же когда я ничего не делаю для этого.

– Быть может, именно поэтому-то… – пробормотал сквозь зубы Рожер.

– Вы говорите?

– Ничего и… или по крайней мере что на вас нашло удивительное ослепление или, пожалуй, оно умышленное. Впрочем, миссис Линдсей не поручала мне разоблачать ее образ мыслей. Но допустите на минуту, что чувства, которые я за ней предполагал только что, она в самом деле питает. Нужно ли, чтобы вы этому поверили, самой ей явиться и выложить их?

– Этого, может быть, было бы недостаточно, – спокойно ответил Робер.

– Ба! – воскликнул Рожер, – И после этого у вас хватило бы духу сомневаться?

– Внешним образом это было бы невозможно для меня, в глубине же сердца оставалась бы жестокая тоска. Миссис Линдсей обязана мне кое-чем, а для такой души, как ее, эти долги священнее других. Я думал бы, что любовь может лишь деликатно прикрывать слишком тяжелую признательность.

– Неисправимый упрямец! – вскрикнул Рожер, смотря на своего друга глазами, полными удивления. – Признаюсь, я не мог бы спорить против своего же счастья. Чтобы несколько облегчить ваш свинцовый язык, нужен конец путешествия. Тогда, пожалуй, опасение совсем потерять миссис Линдсей окажется сильней, чем ванта гордость.

– Не думаю, – сказал Робер.

– Увидим, – заключил Рожер, вставая. – Пока я лишь заявляю, что такое положение не может продолжаться. Я пойду к капитану Пипу и придумаю вместе с ним средство удрать отсюда незаметно. Черт возьми! На рейде стоят пароходы, что же касается португальских фортов, то это штука неважная!

Оба француза удалились в сторону города, сопровождаемые взглядами Алисы. Она знала теперь правду, и эта правда не могла не нравиться ей. Отныне ей нечего было сомневаться, что она любима, любима, как того желала бы каждая женщина, ради нее самой, так что никакая посторонняя мысль не изменяла чистоты этого чувства.

Еще больше радовала ее мысль о том, что она могла отбросить теперь сдержанность, так долго парализовавшую ее душу. Светские предрассудки были в ней все-таки настолько сильны, что любить чичероне-переводчика с «Симью», хотя бы он сто раз был профессором, – казалось жестоким падением богатой американке, и после отъезда с Мадейры борьба между ее гордостью и ее сердцем причиняла ей вечное недовольство самой собой и другими.

Теперь положение упрощалось. Оба они были на одном уровне: она – благодаря состоянию, он – благодаря своему титулу.

Единственный пункт, остававшийся щекотливым, – это был вопрос о том, как победить чрезмерную щепетильность Робера. Но об этом Алиса не особенно беспокоилась. Она знала, какой силой убеждения обладает любящая и любимая женщина.

Рожер поступил как сказал. Он тотчас же сообщил капитану о своем проекте бегства, и старый моряк жадно ухватился за эту мысль. Он согласился с тем, что рискнуть удрать было бы лучше, чем корпеть на этом проклятом острове, где он, по его уверению, страдал «сухопутной болезнью». Он хотел только доверить тайну Томпсону и другим туристам, и Рожер не воспротивился этому.

Предложение капитана было одобрено единодушно. Одни, устав от слишком долгого пребывания в этом городе, другие – терроризируемые обилием похоронных процессий, которые видели из своих окон, – теряли уже мужество и терпение.

Бегство было решено; оставалось только осуществить его.

Хотя, как заметил Рожер, суда действительно стояли на рейде, но их было немного. Всего три парусника от семисот до тысячи тонн вместимостью, да и эти казались сильно потрепанными. Все суда, годные для плавания, очевидно, ушли в море до объявления карантина, и в порту остались лишь суда местного сообщения.

Кроме того, не следовало терять из виду, что бегство должно было подготовляться в полной тайне. Но как скрыть посадку на судно ста человек, равно как и погрузку съестных припасов и принадлежностей, необходимых для такого большого числа пассажиров?

Задача была очень трудная. Капитан Пип вызвался решить ее, и ему дали carte-blanshe.

Как взялся он за дело? Он этого не говорил. Но факт тот, что на другое утро он обладал уже обширным запасом сведений, которые сообщил собравшимся на Черном пляже товарищам, и в частности Томпсону, которому принадлежала первая роль в деле отправления их на родину.

Из трех судов, стоявших на рейде, два были годны только на топливо, и даже на плохое топливо! – прибавил капитан. Что касается последнего, под названием «Санта-Мария», то хотя это было и довольно старое судно, но еще годное. В нем можно было пуститься без особенного риска в плавание, в общем, довольно короткое.

Осмотрев это судно сверху донизу, капитан рискнул прозондировать почву, расспросив матроса, и нашел дело легким. Карантин совершенно останавливал торговлю острова на неопределенное время, и судовладелец с готовностью встретил предложения капитана.

Можно было, значит, рассчитывать добиться от него относительно мягких условий.

Что касается решения, которое предстояло принять, то капитан заявил, что намерен воздержаться от какого бы то ни было совета. Он даже не стал скрывать, что все подвергались опасности, садясь на судно при таких условиях, особенно в сколько-нибудь бурную погоду. Каждому оставалось выбрать риск, который он считает менее страшным, – заразную болезнь или морскую опасность.

На этот счет капитан лишь заметил, что было бы гораздо благоразумнее, если бы согласились избегать Гасконского залива. Таким образом большая часть переезда происходила бы в области пассатных ветров, где дурная погода довольно редка. Наконец, от своего собственного имени капитан высказался за скорое отплытие и поклялся, что предпочитает риск потонуть уверенности в смерти от лихорадки или от тоски.

Размышление не было долгим. Все единодушно решили ехать, и необходимые приготовления поручили сделать капитану, который принял полномочие и обещал быть готовым через четыре дня, не возбудив подозрений карантинных властей.

Прежде, однако, следовало поговорить с хозяином судна, и эта забота падала на Томпсона. Но тщетно искали повсюду администратора – он точно в воду канул.

После того как туристы излили свое негодование, они решили передать одному из своей среды полномочия бежавшего «адмирала» и послать его к хозяину судна, чтобы выговорить возможно лучшие условия. Выбрали, естественно, Бекера; его опытность в делах, и особенно в такого рода делах, была несомненна.

Бекер без возражений принял свою новую функцию и тотчас же уехал вместе с капитаном.

Через два часа он вернулся.

Все было условлено, договор составлен и подписан. Поторговавшись, сошлись на сумме в шесть тысяч франков, за которую получили право пользоваться судном до самого прибытия в Лондон. Позже хозяин судна должен будет принять меры, которые сочтет нужными, для возвращения «Санта-Марии», стало быть, нечего было беспокоиться. Не приходилось также думать ни об экипаже, ни об офицерах, люди с «Симью» соглашались возобновить службу без всякого вознаграждения или жалования, за одно продовольствие и провоз; не надо было заниматься оснасткой «Санта-Марии», все паруса которой были подобраны. Требовались только кое-какие внутренние приготовления, чтобы устроить такое большое количество людей как в кают-компании, так и в междупалубном помещении, и нагрузить съестных припасов на месяц плавания. Во всем этом вызвался помогать сам хозяин «Санта-Марии», который согласился под каким-либо предлогом приказать своим же рабочим приступить к починкам и добыть провизию, английские же матросы ночью должны были перевезти ее на судно.

Эти комбинации были одобрены всеми, собрание разошлось, и капитан немедленно принялся за дело.

Надо было, значит, потерпеть четыре дня. В обыкновенное время это пустяк. Но четыре дня кажутся слишком долгими, когда следуют за восемью днями страха или скуки.

Эти четыре дня провели, как и прежние, одни – запершись в своих комнатах, другие – легко угадать кто – в непрестанном кутеже, третьи – в прогулках, которые старались разнообразить.

Не стесняемые, как прежде, Джеком Линдсеем, Алиса и ее товарищи исходили окрестности Ла-Прайи. Алиса, казалось, вернулась к счастливой уравновешенности первого периода путешествия. Под ее мягким влиянием эти прогулки были особенно приятны. Нечего было и думать о серьезных экскурсиях внутрь острова, пересекаемого лишь редкими и очень, плохими дорогами. Окрестности же Ла-Прайи были доступны, и четверо туристов исходили их во всех направлениях. Один день был посвящен городу Рибейра-Гранде, прежней столице архипелага, разрушенной французами в тысяча семьсот двенадцатом году. Рибейра-Гранде, между прочим, более нездоровая, чем Ла-Прайа, с той поры никогда не поднималась из своих развалин, и население ее не переставало сокращаться.

В другие дни гуляли по многочисленным долинам, окружающим ее. Тут, в полях, слабо обрабатываемых, живет исключительно негритянское население, католическое и языческое, среди флоры родного края. Это пальмы, бананы, кокосы, папайи, тамаринды, под сенью которых поднимается множество африканских хижин, не группирующихся нигде и составляющих жалкую деревушку.

В последние четыре дня счастье, раньше защищавшее путешественников от эпидемии, казалось, оставило их. 2 июля двое из них, мистер Блокхед и сэр Джордж Хамильтон, проснулись с тяжестью в голове, с болезненным головокружением и скверным вкусом во рту. Позванный тотчас же врач констатировал серьезный случай господствующей лихорадки. Это послужило для других новой причиной страха. Каждый спрашивал себя: «Когда же мой черед?»

На следующий день назначен был отъезд. С утра туристы, к великому своему удивлению, с трудом узнавали местность, среди которой проснулись. Небо было охряного цвета, неясные очертания предметов едва угадывались через какой-то странный туман, дрожавший в сильно нагретом воздухе.

– Это песок, принесенный восточным ветром, – отвечали спрошенные по этому поводу туземцы.

Действительно, ночью ветер переменился, перейдя с северо-запада на восток.

Должна ли была эта перемена изменить планы капитана Пипа? Нет, ибо в тот же вечер он объявил об окончании последних приготовлений и сообщил, что все готово для отплытия. Пассажиры со своей стороны были готовы. С тех пор как отъезд был решен, каждый день они выносили из своих гостиниц часть багажа, а матросы ночью перевозили его на «Санта-Марию». В комнатах остались только пустые сундуки, их совсем бросили, так как нечего было даже думать о том, чтобы унести их.

– Впрочем, – заявил Бекер, – Томпсон должен будет заплатить нам также за сундуки.

Допуская, что Томпсон в самом деле подвергнется многочисленным карам, которыми грозил ему Бекер, надо было считать вероятным, что приговоры произнесены будут заочно. Куда он девался? Никто не мог бы этого сказать. Его не видели с тех пор, как он улизнул от тяжелого обязательства отправить на родину всех своих клиентов.

Впрочем, никто не занимался им. Раз ему так приятно торчать в Сантьяго, его и оставят здесь – вот и все!

Посадка на судно как тайная, конечно, должна была производиться ночью. В одиннадцать часов, в момент, назначенный капитаном, все, без исключения, собрались на Черном пляже, в месте, где уклон скал смягчал прибой. Перевозка пассажиров началась тотчас же.

Хамильтон и Блокхед первыми были доставлены на «Санта-Марию», после того как их чуть не оставили в Сантьяго. Многие из товарищей их открыто возмущались решением увезти обоих больных – ведь они могли распространить заразу среди здоровых! Чтобы заставить отказаться от мысли бросить их, Рожер и обе американки прилагали все старания, пока капитан Пип не бросил на весы всю тяжесть своего авторитета, заявив, что не возьмется вести судно, если хоть один из потерпевших крушение будет оставлен.

Хамильтон и Блокхед покинули острова Зеленого Мыса, даже не сознавая этого. Накануне их состояние значительно ухудшилось. Они впали в непрекращавшийся бред, и казалось очень сомнительным, что можно будет доставить их в Англию живыми.

Понадобилось несколько рейсов, чтобы посадить на судно всех с помощью всего двух лодок с «Санта-Марии». У трапа нашли Бекера, который, принимая всерьез свои функции администратора, указывал каждому предназначенное для него место.

Конечно, имелось основание пожалеть о «Симью». Нельзя было представить себе что-нибудь более первобытное, чем эти наскоро устроенные помещения. Если дамы, устроенные под ютом и в кают-компании, не могли особенно жаловаться на свои маленькие, но приличные спальни, то мужчины должны были довольствоваться обширным общим помещением, захватывавшим трюм благодаря перегородке из досок и полу, выложенному на сухих балках междупалубного помещения.

Перевозка прошла без инцидентов. Никто на острове, казалось, не заметил бегства туристов. Без всяких препятствий лодки в последний раз отчалили и достигли «Санта-Марии». Вдруг Бекер, стоя на своем посту у трапа, пришел в крайнее изумление. Затерявшись среди других пассажиров, стараясь стушеваться, Томпсон, беглый Томпсон, вскочил на палубу.

Глава одиннадцатая

Томпсону приходится раскошеливаться

Томпсон был, надо признаться, немного сконфужен, несмотря на свой необыкновенный апломб. В борьбе между страхом и жадностью последняя наконец пала и побежденный Томпсон покорился. Терпеливо выжидал он отъезда и под прикрытием ночи присоединился к последней партии.

– Мистер Томпсон! – воскликнул Бекер с жестокой радостью. – Мы уже не надеялись иметь удовольствие опять увидеть вас! Уж не будем ли мы иметь удовольствие возвращаться вместе с вами в Англию?

– Действительно, – отвечал Томпсон, который в случае надобности проглотил бы еще и другие колкости. – Но я намерен заплатить за свой проезд, – поспешно прибавил он, надеясь таким образом обезоружить своего неумолимого соперника.

– Как! – одобрительно воскликнул Бекер. – Это что-то сверхъестественное!

– Сверхъестественное? – повторил Томпсон.

– Да. Вы до сих пор не приучили нас к подобным церемониям. Впрочем, никогда не поздно исправиться. Позвольте, какую же плату взять нам с вас, милостивый государь? – спросил Бекер.

– Ту же, что и со всех, я полагаю, – томительно проговорил Томпсон.

– Вот тут-то и беда, – возразил Бекер добродушным тоном, – у нас нет тарифа. Мы все образуем общество взаимного кредита, как говорится, кооперацию, в которую каждый внес свою часть. Вы же – чужой. Для вас нужно сделать специальный и личный тариф. Это вещь очень щепетильная!

– Однако, – пробормотал Томпсон, – мне кажется, что шести фунтов стерлингов…

– Этого мало! – отвечал Бекер задумчиво.

– Десять фунтов…

– Гм! – проворчал Бекер.

– Двадцать фунтов… тридцать…

Бекер все качал головой, точно и в самом деле жалел, что должен отказать в таких соблазнительных предложениях.

– Ну, сорок фунтов, – произнес наконец Томпсон с усилием. – Столько же, сколько я взял с вас за поездку…

– На Зеленый Мыс! И даже помимо моего желания, – закончил Бекер, в глазах которого сверкнула адская злоба. – Так вы полагаете, что сорок фунтов?.. Пусть будет сорок фунтов стерлингов!.. Этого, очевидно, недостаточно. Я неправильно поступаю. Но, черт возьми, я ни в чем не могу вам отказать. Так не угодно ли вам выложить мне денежки?..

Томпсон со вздохом покорился и вытащил из глубины своей сумки требуемые банковские билеты, которые Бекер два раза сосчитал с удивительной дерзостью.

– Верно, – провозгласил наконец Бекер. – Впрочем, все это довольно необыкновенно, – добавил он, поворачиваясь спиной к пассажиру, который поспешил занять место в общей спальне.

Пока шел этот торг, «Санта-Мария» подняла свои паруса и отдала якорь. В час ночи при установившемся восточном бризе она без всякого затруднения вышла из бухты Ла-Прайи. Перед бушпритом ее простиралось открытое море, и ей оставалось только проложить свою борозду.

Один за другим пассажиры улеглись на своих койках. Томпсон чуть ли не первый вытянулся на матраце, который приберег для себя, и уже собирался уснуть, когда почувствовал, что кто-то тронул его за плечо. Испуганно открыв глаза, он увидел склонившегося над ним Бекера.

– Что такое? – спросил Томпсон.

– Ошибка или, вернее, недоразумение, милостивый государь. Очень жалею, что побеспокоил вас, но не могу поступить иначе, когда вижу вас растянувшимся на матраце без всякого на то права.

– Кажется, я заплатил за свое место! – сердито воскликнул Томпсон.

– За проезд, сударь, за проезд! – поправил Бекер. – Проезд не значит место. Я должен только перевезти вас, я и перевожу. Я не обязан давать вам постель. Матрацы крайне дороги в Ла-Прайе, и если вы хотите пользоваться им, то я должен потребовать с вас маленькой прибавки.

– Да это грабеж! Совсем разбойничий притон! – гневно вскрикнул Томпсон, выпрямившись на своем сиденье и обводя вокруг растерянным взглядом. – И какую сумму хотите вы сорвать с меня, чтобы позволить мне спать?

– Мне невозможно, – возразил Бекер, – не ответить на вопрос, высказанный в таких отборных выражениях. Ну-с, в крайнем случае… За два фунта стерлингов могу отдать вам напрокат этот матрац. Правда, это немного дорого. Но в Сантьяго матрацы…

Томпсон пожал плечами.

– Да он не стоит двух фунтов. Но все равно. Я уплачу вам эти два фунта и за эту сумму, само собой разумеется, буду спокоен за все время переезда.

– За все время переезда! Еще бы!.. Честное слово, господа, этот джентльмен с ума спятил! – вскрикнул Бекер, воздевая руки к небу и беря в свидетели других пассажиров, которые присутствовали, облокотившись на свои койки, при этой сцене, часто прерываемой взрывами их смеха. – Два фунта стерлингов за ночь, милостивый государь. За ночь, поймите это!

– За ночь? Значит, шестьдесят фунтов, если путешествие продлится месяц. Ну-с, сударь, знайте, что я не стану платить за это. Таких шуток я не допускаю, – отвечал Томпсон сердито, снова вытягиваясь.

– В таком случае, милостивый государь, – заявил Бекер с невозмутимой флегматичностью, – я буду иметь честь выбросить вас.

Томпсон посмотрел на своего противника и увидел, что тот не шутит. Бекер уже протягивал к нему свои длинные ручищи.

Надеяться на помощь зрителей нечего было и думать. В восторге от этой неожиданной мести, зрители надрывались со смеху.

Тогда Томпсон встал, не говоря ни слова, и направился к лестнице коридора. Однако, прежде чем подняться на первую ступеньку, он счел нужным протестовать.

– Уступаю силе, – сказал он с достоинством, – но энергично протестую против подобного обращения со мной. Надо было предупредить меня, что мои сорок фунтов не обеспечат мне свободы спокойно спать.

– Но это само собой подразумевалось, – отвечал Бекер, казалось крайне изумленный. – Нет конечно, ваши сорок фунтов стерлингов не дают вам права спать на матрацах «общества», равно как пить и есть за общим столом. Проезд, я полагаю, не значит матрац, кресло, кларет или бифштекс. Если вы желаете эти вещи, то надо платить за них, а теперь все это страшно дорого!

И Бекер небрежно растянулся на матраце, который только что отвоевал, тогда как Томпсон, изнемогая, ощупью поднимался по лестнице.

Несчастный понял, в чем дело.

Нетрудно поверить, что он плохо спал. Всю ночь он искал какого-нибудь средства, чтоб избежать грозившей ему участи. Но не открыл его, несмотря на свою находчивость. Он глупо попался в западню.

Однако в конце концов Томпсон успокоился, думая о том, насколько возможно, чтобы Бекер привел в исполнение свои угрозы. Дело, по-видимому, шло о шутке, конечно неприятной, но о простой шутке, которая сама собой прекратится в непродолжительном времени.

Эти оптимистические соображения не могли все-таки вернуть Томпсону достаточно спокойствия, не давали ему обрести сон. Перебирая до самого утра остававшиеся у него шансы спасти свою жизнь и кошелек, Томпсон прогуливался по палубе, где поочередно сменялись вахты.

Пока Томпсон бодрствовал, другие пассажиры «Санта-Марии» спали крепким сном со спокойной совестью. Погода держалась довольно хорошая, несмотря на знойность восточного ветра, надувавшего паруса судна. Быстро продвигались таким ходом. Когда рассвело, Сантьяго оставался более чем в двадцати милях к югу.

В эту минуту проходили на небольшом расстоянии от острова Майо, но никого, кроме Томпсона, не было, чтобы созерцать эту пустынную землю.

Но когда четыре часа спустя шли вдоль острова Боависта, все вышли на спардек «Санта-Марии», и возвышенный ют переполнился прогуливающимися.

Все взоры обратились на город Рабиль, перед которым ясно различались в этот раз несколько судов, стоявших на якоре. Боависта, в свою очередь, ушла за горизонт, когда колокол прозвонил к завтраку.

Бекер, возведенный в администраторы на время обратного путешествия, дал волю своей склонности к порядку. Он желал, чтобы на «Санта-Марии» все шло как на обыкновенном почтовом пароходе и точность в еде была, на его взгляд, весьма существенна. Он сохранил часы, принятые его предшественником, хотя они противоречили его вкусам и морским обычаям. По его распоряжению колокол, как и раньше, должен был звонить в восемь и одиннадцать утра и в семь часов вечера.

Тем не менее нечего было и думать иметь общий стол. Кают-компания едва вмещала двенадцать человек. Поэтому решили, что каждый устроится как может, на юте или на палубе, в группах, среди которых будет находиться прежний персонал «Симью». Впрочем, это неудобство не лишено было известной прелести. Еда на открытом воздухе сообщала путешествию вид увеселительной прогулки. В случае дурной погоды можно было бы укрыться в междупалубном дортуаре. Но дождя нечего будет бояться, как только «Санта-Мария» покинет область островов Зеленого Мыса.

Во время первого завтрака, в котором Томпсон совсем не участвовал, капитан Пип сделал неожиданное предложение.

Потребовав внимания, он сначала напомнил свои оговорки насчет опасностей подобного путешествия на таком судне, как «Санта-Мария». Потом признался, что, сознавая огромную ответственность, тяготевшую над ним, он в известный момент думал пристать не к испанскому или португальскому берегу, а просто к городу Сен-Луи в Сенегале. Однако он не счел нужным предложить эту комбинацию вследствие начавшегося северного ветра, делавшего плавание к этой стоянке столь же долгим, как и к одному из Канарских островов или даже к европейскому порту. Но вместо Сен-Луи не могли они пойти в Порто-Гранде на острове Сан-Винсент? В таком случае еще до наступления ночи все были бы на земле в безопасности, в уверенности попасть на ближайший почтовый пароход.

Сообщение капитана Пипа произвело тем большее впечатление, что он до сих пор не приучил публику к лишним словам. Очевидно, он считал опасность серьезной, если пустился в такую длинную речь.

Затем Бекер в качестве уполномоченного делегата завладел трибуной.

– Ваши слова, капитан, – сказал он, – серьезны. Но чтобы выяснить положение, скажите нам откровенно: не считаете ли вы безрассудным предпринятое нами путешествие?

– Если бы я так думал, – отвечал капитан, – я сообщил бы вам об этом с самого начала. Нет, путешествие это возможно… однако… со столькими людьми на судне…

– Наконец, – прервал Бекер, – если бы вы имели с собой только матросов, беспокоились бы вы так?

– Нет конечно, – утверждал капитан, – но это не одно и то же. Плавать – это наше ремесло, и у нас есть основания…

– У нас имеются свои соображения на этот счет, – сказал Бекер, – хотя бы деньги, которые нас заставила вложить в это судно скаредность того, кто должен был бы заплатить за всех. Есть еще более серьезное основание – карантин, наложенный на остров Сантьяго, который мы покинули. Теперь о «Санта-Марии», наверное, дано знать на все острова архипелага, и я убежден, что нашей высадке на острове Сан-Винсент воспротивятся тем более решительным образом, что у нас нет свидетельства о здоровье и что мы имеем на судне двух больных. Если поэтому, несмотря ни на что, нам удалось бы высадиться на землю, то для того, чтобы в этот раз подвергнуться действительному тюремному заключению, гораздо более строгому, чем то, жертвами которого мы только что были в Сантьяго. Можно возразить, что в Португалии и в Испании будет то же самое. Это возможно, но нельзя сказать, что будет наверное… Поэтому я голосую за продолжение начатого путешествия и думаю, что все здесь держатся того же мнения.

Речь Бекера действительно встречена была всеобщим одобрением, и капитан Пип ответил знаком согласия. Но принятое решение лишь наполовину удовлетворило его, и в тот же вечер можно было услышать, как он озабоченно бормотал верному Артемону:

– Желаете знать мое мнение, сударь? Право же, тут настоящая перипетия!

В два часа пополудни бриз стал дуть в южном направлении, и «Санта-Мария» пошла под ветром. Возвращение отрезано было для нее. Единственный путь, который был открыт, это – к Канарским островам и в Европу.

Следуя этим курсом, в половине пятого прошли вдоль Соляного острова, на который никто не смел смотреть без волнения. Все бинокли направлены были на эту землю, у берега которой погиб «Симью».

Незадолго до наступления ночи потеряли из виду этот последний остров архипелага Зеленого Мыса. Дальше ничто уже не прервет круга горизонта, пока не покажутся Канарские острова. Это вопрос трех-четы-рех дней, если теперешний ветер продержится. В общем, нельзя было жаловаться на первый день. Все прошло хорошо, и можно было надеяться, что и дальше будет так.

Только один из пассажиров имел право быть менее довольным, и, чтобы знать кто, излишне называть его по имени. За завтраком Томпсон достал себе тарелку и отважно сунул ее при общей раздаче пищи. Но Бекер бодрствовал, и тарелка осталась пустой. После полудня Томпсон попытался потолковать с Ростбифом в надежде, что у того не хватит смелости отказать своему прежнему начальнику, но опять наткнулся на Бекера, следившего за бывшим администратором с неутомимым усердием.

Томпсон, умирая с голоду, понял, что надо уступить, и решился поговорить со своим бесчувственным палачом.

– Сударь, – обратился он к нему, – я умираю с голоду.

– Очень рад, – флегматично ответил Бекер, – ибо это говорит в пользу вашего желудка.

– Довольно шуток, пожалуйста, – резко оборвал его Томпсон, которого страдание выводило из себя, – и благоволите сообщить мне, долго ли вы еще думаете продолжать эту игру, жертвой которой избрали меня.

– О какой игре вы говорите? – спросил Бекер, притворяясь ничего не понимающим. Кажется, я не думал ни шутить, ни играть с вами.

– Значит, – вскрикнул Томпсон, – вы серьезно рассчитываете уморить меня голодом?

– Еще бы! – заметил Бекер. – Если вы не пожелаете платить…

– Хорошо, – заключил Томпсон, – я заплачу. Позже мы сведем счеты…

– С другими, – согласился Бекер любезным тоном.

– Извольте в таком случае сказать мне, за какую плату могу я свободно спать и есть до конца путешествия?

– Раз речь идет о плате за все оптом, – многозначительно проговорил Бекер, то дело совсем упрощается.

Он вынул из кармана памятную книжку и стал перелистывать ее.

– Послушайте!.. Гм!.. Вы уже внесли сумму в сорок фунтов стерлингов… Так-с… Да… Превосходно!.. Нус, теперь вам остается лишь уплатить маленькое дополнение в пятьсот семьдесят два фунта один шиллинг два пенса, чтобы пользоваться на судне всеми правами, без исключения.

– Пятьсот семьдесят два фунта! – вскрикнул Томпсон. – Да ведь это безумие! Я, скорее, обращусь с жалобой ко всем пассажирам, чем подчинюсь такому требованию. Черт возьми, я найду, конечно, между ними честного человека!

– Я могу спросить у них, – любезно предложил Бекер. – Хотя раньше посоветую вам узнать, как получилась эта сумма. Фрахт «Санта-Марии» нам стоил ровно двести сорок фунтов стерлингов; мы должны были потратить двести девяносто фунтов девятнадцать шиллингов на приобретение съестных припасов, необходимых для переезда; наконец, приспособления на судне ввели нас в расходы в восемьдесят один фунт, два шиллинга и два пенса – итого, значит, шестьсот двенадцать фунтов один шиллинг и два пенса, из которых, я, как уже сказал вам, вычел внесенные вами сорок фунтов. Не думаю, чтобы против столь справедливого требования вы могли заручиться поддержкой тех, которых вы порядком обобрали. Тем не менее, если у вас есть желание…

Не пытаясь оказывать более сопротивления, наперед зная бесполезность его, Томпсон открыл свою сумку и вынул из нее связку банковских билетов, которую бережно сунул обратно, после того как отсчитал требуемую сумму.

– Еще остается кое-что, – заметил Бекер, указывая на сумку.

Томпсон ответил лишь бледной и неопределенной улыбкой.

– Но ненадолго! – прибавил жесткий администратор, тогда как появившаяся улыбка исчезла с губ Томпсона. – Скоро мы должны будем свести личные счеты.

Прежде чем покинуть своего неумолимого противника, Томпсон хотел по крайней мере иметь что-нибудь за свои деньги. На «Санта-Марии» он нашел своего верного Пипербома, и голландец, как если бы так и нужно было, снова пристал к тому, кого он настойчиво считал начальником странствующей колонии. Томпсона преследовала всюду эта тень, бывшая в три раза больше него, и упорство громадного пассажира начинало уж слишком раздражать его.

– Стало быть, – спросил он, – решено, что я пользуюсь такими же правами, как и все, что я такой же пассажир, как и другие?

– Вполне.

– В таком случае вы обяжете меня, избавив от несносного Пипербома, от которого я никак не могу отделаться. Пока я был администратором, мне приходилось терпеть его. Теперь же нет никакой надобности…

– Очевидно! Очевидно! – прервал Бекер. – К несчастью, я не больше администратор, чем вы. Впрочем, ничего нет легче для вас, – прибавил неумолимый насмешник, подчеркивая свои слова, – чем дать понять господину Пипербому, насколько он вас стесняет.

Томпсон, бледный от гнева, должен был удалиться с этим напутствием и начиная с этого момента не стал обращать на него ни малейшего внимания.

Встав утром 6 июля, пассажиры с удивлением увидели, что «Санта-Мария» оставалась почти неподвижной. Ночью ветерок спал и при восходе солнца на море распространился штиль, кое-где с длинной зыбью, без ряби. Качаясь на этой зыби, тянувшейся с западной стороны горизонта, «Санта-Мария» хлестала своими парусами по мачтам, треща и отвратительно качаясь.

Несмотря на истинное удовлетворение, которое все испытали, убедившись, до какой степени под влиянием чистого морского воздуха улучшилось состояние Хамильтона и Блокхеда, день этот был очень грустный.

Непредвиденный штиль предвещал затяжку путешествия. Между тем хорошо еще, что ветер был слишком слаб, а не слишком силен, и пассажиры терпеливо сносили эту неприятность, которая не усугублялась беспокойством.

Можно было подумать, что иного мнения держался капитан Пип при виде того, как он косился и как жестоко мял свой нос. Очевидно, что-то беспокоило бравого капитана, взгляды которого постоянно переносились к горизонту, на запад, откуда шла длинная зыбь, качавшая «Санта-Марию».

Пассажиры, слишком хорошо зная причуды и странности своего почтенного капитана, чтобы не понимать его таинственного языка, тоже смотрели в эту сторону горизонта, не будучи, однако, в состоянии что-либо заметить. Там, как и в других местах, небо было чистое, голубое и ни одна тучка не затуманивала его.

Только к двум часам пополудни появился на нем легкий пар и затем медленно разросся, последовательно переходя из белого цвета в серый и из серого в черный.

Около пяти часов заходящее солнце скрылось за этим облаком и море тотчас же окрасилось зловещим медным оттенком. В шесть часов грозная туча заполнила половину неба; тогда раздалась первая команда капитана:

– Взять на гитовы стаксель и бом-брамсель!

В четверть часа спустили стаксель и брамсели, а через двадцать минут бом-брамсель, передний латинский фок и косой грот, на место которого подтянули большой трисель. По окончании этой работы капитан приказал подобрать большой парус и фок, оставив лишь маленький кливер, два марселя на нижних рифах и трисель на бизань-мачте.

В воздухе, однако, было спокойно. Но спокойствие это, слишком глубокое, не заключало в себе ничего утешительного.

Действительно, ровно в восемь часов шквал, сопровождаемый ливнем, налетел как молния. «Санта-Мария» так накренилась, что можно было подумать, будто она готова пойти ко дну: потом, выставив штевень, запрыгала по внезапно разыгравшимся волнам.

Тогда капитан предложил всем отправиться на покой. Теперь ничего больше не оставалось, как только ждать.

В самом деле, до самого утра «Санта-Мария» шла в дрейфе. Она легко поднималась на волны, и палуба едва была забрызгана. Напротив, менее доволен был капитан мачтами и с досадой убедился в недоброкачественности купленного в Сантьяго троса. Ванты и фордуны под толчками моря подверглись значительному растяжению, и нижние мачты ходили в гнездах.

В продолжение всего дня свирепый ураган не прекращался. Несомненно, приходилось бороться с одним из тех циклонов, которые способны опустошать целые страны. Перед полудпем волны, ставшие чудовищными, начали яростно бурлить. «Санта-Мария» не раз захлестывалась водой, которой полна была ее палуба.

К семи часам вечера состояние ветра и волнение настолько усилилось, мачты раскачивались столь угрожающим образом, что капитан счел невозможным идти дальше таким галсом. Понимая, что было бы безумием упорствовать, он решился бежать от бури под ветром.

В положении, в каком находилась «Санта-Мария», маневр этот был очень рискованным. Между тем моментом, когда судно подставляет под гневные волны свой форштевень, и тем, когда оно приобретает достаточную скорость, чтобы они скользили под его гакабортом, есть момент, когда оно невольно получает толчок сбоку. Судно, подвергнувшееся удару довольно сильного вала, опрокидывается обыкновенно как пробка. Важно поэтому следить за морем и воспользоваться затишьем. Выбор подходящей минуты представляет большую важность.

Капитан Пип сам стал у руля, тогда как весь экипаж приготовился тянуть грот-марсель.

– Брасопить задний грот! – скомандовал капитан, выбрав благоприятный момент, и быстро повернул колесо руля. Судно сразу свалилось на правый борт. Недостаточно, чтобы судно подставило корму под волны, надобно также, чтоб оно приобрело довольно большую скорость и смягчило силу натиска волн.

– Брасопить передний грот! – снова скомандовал капитан, как только судно закончило маневр. – Травить фок! Травить кливер!

К счастью, маневр удался. Под напором фока, подставлявшего под ветер свою обширную площадь, «Санта-Мария» через несколько секунд начала рассекать волны с большой скоростью. В виде дополнительной предосторожности она тащила за собой рыболовную сеть, найденную в парусной каюте, – сеть, предназначавшуюся для того, чтобы не дать волнам разбиться о ют.

После того как ветер с кормы заменил ветер носовой, для пассажиров наступил относительный покой. Они очень ценили его сладость и считали, что опасность значительно уменьшилась.

Капитан был другого мнения. Убегая таким образом на восток, он рассчитывал достигнуть африканского берега. Триста пятьдесят миль недолго пройти при скорости, которую ветер сообщал «Санта-Марии».

В продолжение всей ночи он бодрствовал. Но солнце взошло, а его предположения не оправдались. Со всех сторон горизонт был открыт. Капитан желал ветра, который позволил бы ему во что бы то ни стало зайти в Сан-Луи, в Сенегале.

К несчастью, ожидаемый северный ветер не появлялся, дул по-прежнему вест-норд-вест, и «Санта-Мария» продолжала идти со скоростью курьерского поезда к африканскому берегу.

Осведомленные насчет положения болтливостью кого-то из экипажа, пассажиры разделяли теперь опасения своего капитана, и все взоры искали на востоке берег, к которому бежало судно.

Только к пяти часам пополудни заметили его с левого берега. Побережье углублялось в этом месте, образуя подобие залива. Расстояние, отделявшее от него «Санта-Марию», быстро уменьшалось.

Стоя один у левого борта на юте, капитан весь ушел в созерцание этого песчаного берега, огражденного на заднем плане дюнами и защищенного рядом рифов. Вдруг он выпрямился и, энергично сплюнув в море, обратился к Артемону:

– Через полчаса мы влопаемся, сударь, но, клянусь памятью матери, будем защищаться.

Потом, так как Артемон, по-видимому, был вполне согласен с его мнением, капитан среди завывания ветра и моря скомандовал:

– Лево руля! Отдать бизань, ребята!

Экипаж бросился исполнять приказание. Через две минуты «Санта-Мария», придя в дрейф, снова запрыгала на волнах, которые, вздымая ее бак, с силой разбивались и заливали всю палубу.

Капитан ставил все на последнюю карту. Выдастся ли она хорошая и даст ли выиграть партию? Сперва можно было так думать.

Действительно, через несколько минут после того, как судно перестало плыть по ветру, море обнаружило склонность уняться. Вскоре капитан приказал поднять бом-брамсель и закрепить его на четверть. При таких условиях представлялась возможность опять продолжать путь.

К несчастью, впав в противоположную крайность, ветер, только что бешено дувший, постепенно ослабел, и через несколько часов судно оказалось неподвижным среди полного затишья.

Из столь резкой атмосферной перемены капитан заключил, что он находится в самом центре циклона, и не сомневался, что ураган возобновится через более или менее продолжительный промежуток времени. Между тем «Санта-Марию», точно обломок дерева, понемногу зыбью прибивало к земле.

Около семи часов вечера берег оставался по крайней мере на расстоянии пяти кабельтовых. В трехстах метрах от гакаборта волны с бешенством разбивались о преграду рифов.

Редко удается так близко подойти к Африканскому материку. Мелкое песчаное дно преграждает доступ к нему нередко на пятнадцать километров в открытое море. Вообще нужно было поблагодарить случай, который, как ни был он недоброжелателен, по крайней мере привел «Санта-Марию» к одному из редких пунктов, где этот бесконечный ряд песчаных мелей был затронут течениями и водоворотами.

Между тем дальше нельзя было идти. Дно быстро повышалось. Лот, непрестанно опускаемый, показывал всего сажень двадцать. Капитан решил во что бы то ни стало бросить якорь.

Быть может укрепившись на трех якорях, отдав саженей сто цепи на каждый из них, он сумеет противиться урагану, когда тот снова заревет.

Конечно, это было очень невероятно. Наоборот, имели шанс увидеть цепи разорванными и якоря вырванными. Однако была еще надежда, и этой последней надеждой энергичный человек не должен был совсем пренебрегать.

Капитан поэтому велел приготовить якоря кронбалков и бухты цепей. Он собирался отдать приказ травить, как вдруг неожиданный случай переменил положение вещей.

Внезапно, когда ничто не возвещало странного явления, море заколыхалось вокруг «Санта-Марии». То не были уже волны. Вода шумно разбивалась в чудовищной толчее.

На судне поднялся крик ужаса. Один капитан остался хладнокровным, зорким взглядом следя за новой атакой стихии. Не теряя времени на розыск причин этого явления, он попытался воспользоваться им. «Санта-Марию» гнало к берегу, и благодаря неуловимому западному ветерку она теперь управлялась. У капитана явилась мысль, что, быть может, удастся приблизиться к берегу и стать на якорь в лучшее положение.

Как раз перед форштевнем узкий канал пересекал ряд волнорезов, за которым площадь гладкой воды показывалась впереди другого ряда рифов. Если бы можно было достигнуть ее, то спасение было бы очень вероятно. В этом естественном порте «Санта-Мария», ставшая на якорь, наверное, выдержала бы ожидавший новый приступ урагана; потом, когда хорошая погода окончательно установилась, судно опять могло бы пуститься в открытое море, выйдя тем же путем.

Капитан сам взялся за руль и принял направление к земле.

Однако, так как вид моря не переставал беспокоить его, он прежде всего приказал очистить палубу и ют от заполнявшей их толпы. По его распоряжению все пассажиры и служащие, не принадлежавшие к экипажу, должны были освободить место и удалиться внутрь судна. После того как это было исполнено, он почувствовал себя более свободным.

Руководимая своим командиром, «Санта-Мария» углубилась в канал, прошла его… Капитан хотел было крикнуть: «Отдать якорь!» Но не успел. Внезапно поднялась громадная волна. В несколько секунд она настигла судно.

Получи оно ее сбоку, судно было бы опрокинуто, разбито вдребезги. Но благодаря маневру капитана оно подставило корму под страшный вал, и это обстоятельство послужило ему спасением. «Санта-Мария» была подхвачена как перышко, между тем как водяной смерч свалился на палубу; затем, несомая на бурном гребне, она устремилась к земле со скоростью пушечного ядра.

Все пришло на судне в смятение. Одни хватались за снасти, другие были застигнуты водой даже в кают-компании, матросы и пассажиры потеряли присутствие духа.

Один только капитан Пип вполне сохранил его.

Твердо стоя на своем посту, он следил за судном, и рука его не оставляла руля, за который он крепко держался среди разбушевавшихся стихий. Человек, столь ничтожный перед грандиозной яростью природы, управлял, однако, ею своим духом, и его верховная воля вела корабль на смерть. Ничто не ускользнуло от взгляда моряка; он видел, как волна ударила в рифы, как разбилась о них, выгнулась в громадный завиток и пошла приступом на берег, а хляби небесные, вдруг открывшись, присоединили потоки своей воды к земной.

«Санта-Мария» легко унеслась на гребне пенящегося завитка. С ним она поднялась, с ним упала на берег… Страшный толчок остановил ее на ходу. Послышался сильный треск. Все было опрокинуто, все было разбито на судне. Ужасный вал смел все с палубы, от края до края. Капитан, оторванный от руля, был сброшен с высоты юта. Мачты сразу повалились со всеми снастями, и «Санта-Мария» – вернее то, что от нее уцелело по крайней мере, – осталась неподвижной среди ночи, под проливным дождем, между тем как вокруг нее ревела снова разыгравшаяся буря.

Глава двенадцатая

Лишь переменили тюремщиков

Было 9 июля. Уже целый месяц, как согласно программе агентства Томпсона туристы должны были находиться в Лондоне. Что же видели они вместо оживленных улиц и прочных домов старой столицы Англии?

Ограниченная с одной стороны бушующими волнами океана, с друтой – непрерывной цепью дюн, бесплодных и мрачных, простая песчаная коса бесконечно тянулась на север и на юг. Посередине этой песчаной полосы лежало судно, груда бесформенных обломков, отброшенных с неимоверной силой на двести метров от берега моря.

Ночь была жестокой для потерпевших крушение туристов. Продвигаясь ощупью среди густого мрака, они с трудом укрывались от дождя, от которого поврежденная палуба уже плохо защищала их. К счастью, ветер не замедлил очистить небо и они могли на несколько минут заснуть, убаюканные ослабевшим свистом ветра.

Только на рассвете можно было определить размеры несчастья. Оно было безмерно, непоправимо.

Между морем и севшим на мель судном тянулось пространство больше чем в двести метров. Какая человеческая сила была бы в состоянии оттащить его на такое расстояние, которое море заставило его пройти в несколько секунд? Даже наиболее чуждые вопросам механики и плавания тотчас же потеряли надежду когда-либо поставить на воду «Санта-Марию».

Судно было разломано. Огромная пробоина зияла в боку. Ничего не оставалось более на палубе, провалившейся в середине. Все было снесено: стулья, шлюпка, лодки, даже мачты.

Таково было зрелище, представившееся глазам пассажиров и повергшее их в отчаянное, подавленное состояние.

Но мужество капитана, по обыкновению, вернуло им хладнокровие и надежду. В обществе Бишопа, совершенно оправившегося от ран, он на заре прогуливался мерным шагом по песку. В несколько мгновений оба они были окружены пассажирами.

Когда все собрались вокруг него, капитан приступил прежде всего к общей перекличке. Довольство сверкнуло в его глазах, когда он убедился, что все налицо. Дом был разрушен, но жильцы остались невредимы, и этим счастливым исходом они обязаны были в значительной степени его предусмотрительности. Если бы он не прогнал всех вовремя с палубы, сколько бы жертв было от падения мачт?

По окончании переклички капитан вкратце объяснил положение.

Одним из тех внезапных подъемов уровня моря, вызываемых циклонами, «Санта-Мария» была выброшена на африканский берег, так что поднятие ее должно было считаться неосуществимым. Приходилось, следовательно, покинуть судно и начать путешествие по суше, исход которого оставался очень загадочным.

Африканский берег в самом деле пользуется прискорбной репутацией.

Между Марокко – на севере и Сенегалом – на юге тянется на тысячу двести километров сахарское побережье. Тот, кого несчастная планета закинула в какой-нибудь пункт этого песчаного пространства, лишенного воды, должен еще опасаться туземцев, которые своей жестокостью усугубляют жестокость природы. Вдоль этих негостеприимных берегов шатаются шайки мавров, встреча с которыми не более приятна, чем встреча с хищными зверями.

Важно было поэтому выяснить, на какое расстояние от цивилизованного мира забросил ветер «Санта-Марию». От этого вопроса зависели гибель или спасение потерпевших крушение.

Чтобы решить этот вопрос, капитану надо было прибегнуть к солнечным наблюдениям. А ведь можно было опасаться, что солнце останется скрытым за занавесью облаков.

К счастью, ураган утихал и небо с каждым часом прояснялось. В девять часов капитан успел сделать наблюдение, а в полдень – второе.

Результат этих вычислений был тотчас же сообщен всем, и пассажиры узнали, что «Санта-Мария» разбилась немного южнее мыса Мирика, у 18°37 западной долготы и 19°15 северной широты, более чем в трехстах сорока километрах от северного берега Сенегала.

Удар грома не произвел бы большего оцепенения. В продолжение двух минут тягостное молчание подавляло группу потерпевших кораблекрушение. Женщины не издали ни звука. Уничтоженные, они переводили взгляд на мужчин, на отцов, братьев или мужей, от которых ждали спасения.

Но слово надежды не являлось. Положение было слишком ясно в своей драматической простоте, чтобы кто-либо мог питать иллюзию насчет ожидавшей всех участи. Пройти триста сорок километров! На это потребовалось бы по крайней мере семнадцать дней, допуская, что караван, в который входили женщины, дети и больные, ежедневно делал бы двадцать километров по этой песчаной почве. А вероятно ли, чтобы можно было совершить этот переход, не наткнувшись на одну из разбойничьих шаек мавров?

Среди всеобщего уныния кто-то вдруг сказал:

– Там, где сто человек не могут пройти, один пройдет.

Фразу эту произнес Робер, обращаясь прямо к капитану. Глаза последнего блеснули и приняли вопросительное выражение.

– Разве один из нас, – спросил Робер, – не может отправиться в качестве разведчика? Если мы находимся в трехстах, сорока километрах от Сен-Луи, то перед Сен-Луи имеется еще Портандик, а между Сенегалом и этой факторией тянутся леса камедных деревьев, в которых французские войска совершают частые обходы. До этого пункта самое большее сто двадцать километров, а их в случае надобности один человек может пройти в два дня. Нужно, значит, взять с собой провизии только на два дня. Тем временем ничто не мешает остальным пассажирам медленно следовать по берегу. При успехе ваш разведчик в четыре дня приведет эскорт, под защитой которого больше нечего будет бояться. Если угодно, я готов отправиться хоть сейчас.

– Клянусь, это сказано по-джентльменски! – воскликнул капитан Пип, горячо пожимая руку Роберу. – Только одно могу возразить: путешествие это касается меня и должно достаться мне по праву.

– Это заблуждение, капитан, – возразил Робер.

– Почему так? – спросил капитан, нахмурив брови.

– Прежде всего, – спокойно отвечал Робер, – возникает вопрос о возрасте. – Где я выдержу, там вы не устоите.

Капитан утвердительно кивнул.

– Кроме того, ваше место между теми, чьим руководителем и поддержкой вы являетесь. Генерал не бегает по аванпостам.

– Нет, – сказал капитан, снова пожимая руку Роберу, – но посылает туда своих избранных солдат. Вы, стало быть, отправитесь.

– Через час я пущусь в дорогу, – заявил Робер, тотчас же начавший приготовления.

Протест капитана остался без поддержки. Никто между всеми этими людьми, не хваставшими геройством, не вздумал оспаривать у Робера опасную честь, которую он выхлопотал себе. Что касается Рожера, то он находил вполне естественным решение своего друга. И он охотно бы исполнил эту задачу, если бы задумал ее. Ррбер опередил его. В следующий раз будет его черед, вот и все. Однако он предложил Роберу отправиться вместе с ним. Но тот отклонил это предложение и просил, без дальнейших объяснений, смотреть за Алисой, которую считал особенно подвергающейся опасности и которую покидал с сожалением.

Рожер согласился с этим и обещал точно выполнить поручение. Однако он был действительно взволнован, когда Робер, хорошо вооруженный и запасшийся амуницией и провизией на два дня, собрался в путь.

Молча пожали они друг другу руку.

Но Роберу предстояло другое расставание, более жестокое. Миссис Линд сей была тут же, и Робер чувствовал, как сердце его наполняется грустью. Если он таким образом обрек себя в жертву, то не потому, что не знал опасностей предприятия. Сколько шансов представлялось ему теперь никогда более не увидеть той, которая в данную минуту обволакивала его своим любящим взором? Призвав все свое мужество, он нашел силы улыбнуться и почтительно поклонился американке.

Та воздержалась от всякого обескураживающего слова страха или сожаления. Бледная, но владеющая собой, она твердо протянула руку тому, кто, быть может, умрет за всех.

– Благодарю! – лишь сказала она ему. – До скорого свидания.

– До скорого свидания! – ответил Робер, выпрямившись, с внезапной уверенностью, что успешно исполнит трудную задачу.

Потерпевшие крушение, оставаясь около «Санта-Марии», долго провожали взглядом отважного разведчика.

Они видели, как он удалялся по песку, как в последний раз посылал привет рукой… Через несколько минут он исчез за дюнами, окаймлявшими берет.

«Я буду здесь через четыре дня», – утверждал Робер. Но до этого времени нельзя было жить под кровом выброшенного на берег судна, наклонившегося так, что пребывание в нем становилось опасным. Поэтому капитан устроил временный лагерь на песке с помощью парусов и шестов. Все было закончено до наступления ночи, и потерпевшие крушение могли уснуть под присмотром вооруженных матросов, сменявшихся по вахтам, как на море.

Тем не менее сон долго не приходил к ним в течение первой ночи, проведенной на этом берегу, изобиловавшем засадами. Многие из туристов оставались до зари с открытыми глазами, прислушиваясь к малейшему шелесту.

Миссис Линдсей провела ночь в особенном и непрестанном томлении. К одолевавшему ее страданию присоединилось еще новое беспокойство, причиной которого было необъяснимое отсутствие ее деверя. Сначала она не придавала никакого значения этому исчезновению, все-таки довольно странному. Но спустя некоторое время оно стало удивлять ее. Напрасно искала она Джека в толпе пассажиров и слуг. Его нельзя было найти.

Среди мрака и безмолвия ночи Алиса не могла оставить мыслей об удивительном исчезновении. Тщетно отгоняла она этот странный факт, он навязывался ее вниманию, и нечто более сильное, чем сама она, неодолимо сопоставляло перед ее возраставшим страхом имена Джека и Робера.

Ночь прошла без всяких приключений, и на рассвете все были на ногах.

Встав первой, Алиса тотчас же могла проверить справедливость своих подозрений.

Джека Линдсея не было между пассажирами.

Алиса хранила молчание по поводу этой отлучки, терзавшей ее. К чему говорить? «Зло, если только оно грозило, уже свершилось в этот час», – говорила она себе с ледянеющим при этой мысли сердцем.

Джек все время жил так одиноко, с самого начала путешествия, он держался так скрытно и так безлично, что его отсутствие не составляло большого пробела.

Никто, кроме Алисы, не заметил его отсутствия среди потерпевших крушение, одолеваемых другими заботами.

В течение этого дня приступлено было к выгрузке «Санта-Марии». Мало-помалу ящики с сухарями, консервами и пресной водой вытянулись в линию на песчаном берегу, где их расположили в виде траншеи.

Капитан Пип решил ждать на месте возвращения Робера Моргана. Допуская, что можно было бы взять с собой достаточное для перехода количество припасов, старый моряк становился, однако, в тупик перед вопросом о воде, и эта непреодолимая трудность подсказала ему решение. Не имелось достаточно фляжек, чтобы можно было обеспечить водой такое большое число людей. Таскать же с собой бочки с водой было неосуществимое предприятие. Напротив, оставаясь на месте, можно будет черпать воду из этих бочек в течение целого месяца. Поэтому не было ничего неблагоразумного в том, чтобы затянуть отъезд на несколько дней. Если бы к концу срока, который он сам назначил, Робер Морган не вернулся, то пришлось бы, во что бы то ни стало, принять энергичное решение. До тех же пор ящики со съестными припасами и бочки, наполненные водой, образуют оплот, который двумя концами будет опираться в море и под защитой которого такому многочисленному отряду нечего будет бояться быть застигнутым врасплох.

Весь день прошел в выгрузке и подготовке. Наклон «Санта-Марии» сильно осложнял работу.

Ввиду безопасности, внушенной спокойствием предыдущей ночи и усиливаемой еще изменениями в лагере, капитан Пип допустил в ночном карауле перемену, требуемую крайним утомлением экипажа. Вместо того чтобы сменяться повахтенно, только два человека стояли на страже и сменяли друг друга каждый час. При такой системе дежурства было меньше шансов, что часовые уснут; притом же двух человек было достаточно, чтобы поднять тревогу, при принятых новых предосторожностях.

Капитан Пип сам стал на караул в девять часов в компании с верным Артемоном. Через час он был замещен своим помощником, с тем чтобы часом позже в свой черед заместить его.

Прежде чем удалиться за оплот из ящиков, капитан бросил вокруг себя внимательный взгляд. Ничего необыкновенного не заметил он. Пустыня была тиха и молчалива, и Артемон, кроме того, не обнаруживал никакого беспокойства.

Посоветовав своему заместителю смотреть в оба, капитан вошел в палатку, где уже почивали многие пассажиры, и, одолеваемый усталостью, тотчас же заснул.

Он спал еще с полчаса, когда покой его нарушило сновидение. Во сне он увидел, как Артемон без всякой причины странно суетился. Собака, после тщетных попыток разбудить своего хозяина, ворча, высовывала морду из палатки, потом возвращалась и тащила его за полу. Но капитан упорно спал.

Тогда Артемон, не колеблясь более, вскочил на своего друга, стал лизать ему лицо быстрыми ударами языка, и даже, видя, что этого маневра недостаточно, отважился хватить зубами за ухо.

На этот раз капитан открыл глаза и увидел, что сон был явью. Одним прыжком поднялся он на ноги и бросился к выходу из шатра.

Артемон вдруг разразился неистовым лаем; капитан еще не успел сообразить, в чем дело, как был опрокинут и, падая, увидел, что товарищи его, внезапно разбуженные, были схвачены шайкой мавров, бурнусы которых придавали им ночью вид сборища призраков. В лагере поднялось всеобщее смятение; раздались отчаянные крики о помощи и рыдания женщин.

Глава тринадцатая

Экскурсия агентства Томпсона грозит принять совсем непредвиденные размеры

Между тем Робер Морган следовал ровным шагом по дороге к югу, вдоль прибрежной полосы моря. Дабы поднять дух товарищей, он несколько приукрасил истинное положение вещей. На самом деле ему предстояло отмахать по меньшей мере сто шестьдесят километров, прежде чем прибыть в район французского влияния.

Сто шестьдесят километров требует, при шести километрах ходьбы в час, трех дней пути, считая десяти часов в день.

Эти десять часов ходьбы Робер решил делать с первого же дня. Отправившись в три часа пополудни, он остановился только в час ночи, чтобы снова пуститься в дорогу на заре. Таким образом, он выигрывал сутки.

Солнце склонялось над горизонтом. Было еще светло, но свежесть, поднимавшаяся с моря, подбодряла ходока. Через час наступит ночь, и тогда легче будет шагать по этому песку, который дает ногам эластичную точку опоры.

Вокруг Робера расстилалась пустыня, полная захватывающей грусти. Ни одной птицы, ни одного живого существа не встречалось среди бесконечного пространства, которое его взгляд пробегал вплоть до горизонта, смотря по расположению дюн. На всем этом мрачном пространстве несколько групп жидких низеньких пальм только и указывали на таяющуюся в земле жизнь.

Буря прекратилась, и величественно наступала ночь. Над пустыней царили покой и безмолвие. Никакого шума, кроме рева моря, разбивающего свои волны о песок.

Вдруг Робер остановился. Иллюзия ли то или действительность? Пуля просвистела в двух сантиметрах от его уха, а за ней последовал сухой выстрел, быстро заглушенный шумом прибоя…

Робер быстро обернулся и вдруг с гневом и досадой заметил меньше чем в десяти шагах позади себя Джека Линдсея, который, склонившись на одно колено, целился в него.

Не теряя ни минуты, Робер бросился на негодяя, но сильный толчок внезапно остановил его. Мгновенно жгучая боль охватила его плечо, и он всей своей тяжестью упал вперед, лицом в песок.

Совершив свое черное дело, Джек Линдсей быстро удалился. Он даже не потрудился удостовериться в смерти своего врага. Впрочем, к чему? Не все ли равно, останется ли он в этой пустыне мертвый или раненый? Так или иначе посланец потерпевших крушение не достигнет своей цели и помощь не придет.

Остановить курьера своих товарищей по путешествию было важно. Но чтобы Джек Линдсей овладел одним из них, надо было, чтобы вся партия попала в его руки.

Джек Линдсей исчез за дюнами с намерением продолжать начатое им гнусное дело.

Робер все еще лежал на песке. С тех пор как он упал в этом месте, прошла ночь. Солнце описало в небе свою ежедневную кривую, пока не опустилось за горизонт; потом наступила вторая ночь, которая уже заканчивалась, ибо слабый свет начинал озарять небо на востоке.

В продолжение долгих часов ни на одну минуту не обнаружилось, остается ли еще в Робере дыхание жизни. Впрочем, если бы он даже был жив, то солнце, во второй раз выливая на него свои жгучие лучи, наверное, отметило бы его последний день.

Но вот что-то задвигалось около распростертого тела. Животное, которого нельзя было разглядеть в густом еще мраке, шевелилось и копало песок, куда уткнулся лицом свалившийся человек. Теперь воздух мог свободно проникать в его легкие, если они еще сохранили способность дышать.

Результат этой перемены не заставил себя ждать. Робер издал несколько стонов, потом попробовал подняться. Жестокая боль в левой руке отбросила его снова на песок.

Однако он успел узнать своего спасителя.

– Артемов! – слабо воскликнул он, готовый снова лишиться чувств.

Услышав свою кличку, Артемон ответил восторженным визгом и стал лизать своим мягким и теплым языком лицо раненого, которое было покрыто слоем песка и пота.

И вот жизнь стала возвращаться к Роберу. В то же время стала возрождаться и память и он припоминал подробности своего падения.

Он возобновил попытку встать, на этот раз с предосторожностями, и вскоре поднялся на колени. Потом дотащился до моря, где свежесть воды окончательно оживила его.

Между тем совершенно рассвело. С большим трудом удалось ему тогда раздеться, и он осмотрел свою рану. Она оказалась неопасной. Пуля расплющилась о ключицу, не разбив ее, и упала на песок при первом же к ней прикосновении. Повреждение нерва причиняло, однако, страшную боль, а потеря сознания затягивалась вследствие ослабления дыхания, вызванного песком. Робер ясно сообразил все это и тщательно перевязал рану смоченным соленой водой платком. Относительная гибкость тотчас же вернулась к пострадавшей руке. Если бы не слабость, еще угнетавшая его, то Робер мог бы продолжать путь.

Эту слабость пришлось одолеть, и Робер стал подкрепляться пищей, делясь ею с Артемоном.

Но Артемон как будто неохотно принимал предлагаемую пищу. Он шнырял взад и вперед, одержимый явным беспокойством. Наконец Робер, пораженный необыкновенным волнением собаки, взял ее на руки и стал ласкать… Как вдруг он заметил бумажку, привязанную к ее ошейнику.

«Лагерь захвачен. Взят в плен маврами. Пип». Вот ужасающая весть, которую Робер узнал, как только развернул и прочитал записку.

Пленники мавров! Алиса, значит, тоже! И Рожер. И Долли!

В один миг Робер уложил в сумку остатки провизии и вскочил на ноги. Нельзя было терять времени. Он должен идти во что бы то ни стало. Принятая пища вернула ему силы, удесятеряемые теперь волей.

– Артемон! – позвал Робер, готовый уйти.

Но Артемона уже не было, и Робер, озираясь, увидел лишь вдали едва заметную точку, которая удалялась вдоль моря, все уменьшаясь.

Собака, исполнив свою миссию, бежала назад, чтобы отдать отчет кому следует. Опустив голову, поджав хвост, выгнув спину, она неслась со всех ног, не останавливаясь, не развлекаясь ничем, стремясь к своему хозяину.

– Славное животное! – пробормотал Робер, пускаясь в путь.

Машинально он бросил взгляд на свои часы и с удивлением заметил, что они остановились на часе тридцати пяти минутах. Вечера или утра? Он, однако, хорошо помнил, что заводил их до предательского нападения Джека Линдсея. Их стальное сердечко, значит, билось целую ночь, потом целый день и только в следующую ночь прекратилось тиканье. При этой мысли Робер почувствовал, как капли пота выступили у него на лбу. Стало быть, он оставался без движения в течение почти тридцати часов. Что станется со всеми, кто надеется на него?

Робер ускорил шаг, после того как поставил свои часы по солнцу, показывающему приблизительно пять часов утра…

До одиннадцати часов он шел, потом позволил себе короткий отдых и заснул подкрепляющим сном, склонив голову в тени маленьких пальмовых деревьев. Сон оказал на него целительное действие. Когда Робер проснулся в четыре часа, он был энергичен и крепок, как прежде. Он снова двинулся в путь и до десяти часов вечера уже больше не останавливался.

На другой день он снова с утра пустился в дорогу. Но этот день был тяжелее, чем вчерашний. Усталость подавляла. Кроме того, сильные приступы лихорадки одолевали его и рана заставляла жестоко страдать.

После полуденного отдыха он с трудом отправился дальше. От головокружения он подчас шатался. Тем не менее он все шел, оставляя позади себя километры, из которых каждый прибавлял к прежним страданиям все новые.

Наконец в сумерках показались какие-то темные массы. Это начиналась область камедных деревьев. Робер дотащился до них, упал, истощенный, у подножия одного, и заснул крепким сном.

Когда он проснулся, солнце стояло уже высоко над горизонтом, и Робер упрекнул себя за то, что так долго спал.

Сидя под тенью камедного дерева, у подножия которого он растянулся накануне, Робер принудил себя есть, чтобы укрепить силы. Он съел свой последний сухарь и проглотил последнюю каплю воды.

Отправившись в путь в шесть часов утра, Робер безостановочно плелся по нескончаемой дороге. Он уже давно сообразил, что продвигался очень медленно, что делал только один километр в час. Не беда! Он все-таки шел, решив бороться, пока хватит дыхания.

Однако бороться с усталостью и слабостью становилось с часу на час все труднее. Глаза несчастного начали заволакиваться туманом и пестрый калейдоскоп разворачивался перед его расширенными зрачками. Биение его сердца ослабевало и делалось все реже, не хватало воздуха.

В эту минуту ему почудилось, что вдали проходит многочисленный отряд. Белизна пробковых касок отражала лучи солнца.

– Сюда! Сюда! – закричал Робер.

Увы! у него не хватало голоса, отряд же невозмутимо продолжал свой путь.

Момент, когда Робер свалился на жгучую африканскую почву, был именно i тем моментом, на который он, уходя, назначил свое возвращение. Потерпевшие кораблекрушение не забыли этого срока и считали часы в ожидании спасения.

Никакой заметной перемены не произошло в их положении, с тех пор как они попали во власть мавров. Лагерь находился в том же месте, около разбившейся «Санта-Марии».

Лишь только капитан Пип сообразил, какое новое несчастье обрушилось на людей, охранять которых он взялся, он и не пытался оказывать бесполезного сопротивления. Покорно дал он загнать себя и других в одно место, которое окружило тройное кольцо вооруженных африканцев. Он даже не проявил гнева против двух матросов-часовых, так плохо исполнивших его поручение. Несчастье свершилось. К чему послужили бы нарекания?

Однако капитан Пип искал возможности сделать что-нибудь для общего блага. Ему тотчас же подумалось, что необходимо было бы известить Робера о последних событиях. Капитан имел в своем распоряжении способ сделать это и решился немедля прибегнуть к нему.

В темноте он черкнул записку, привязал ее к ошейнику Артемона и запечатлел на его морде поцелуй. Потом, дав ему понюхать предмет, принадлежащий Роберу, он положил собаку на землю и, указав ей на юг, приказал бежать.

Артемон понесся стрелой и моментально исчез во мраке.

Это была большая жертва со стороны бедного капитана. Подвергать такой опасности свою собаку! Он, конечно, предпочел бы рисковать собой! Однако он не колебался, считая необходимым довести до сведения Робера о событиях, которые, может быть, изменили бы его проекты.

Все равно последние часы ночи были тяжелы для капитана, мысленно переносившегося за своей собакой вдоль песчаного берега, омываемого Атлантическим океаном.

День, занявшись, обнаружил все размеры несчастья. Когда наступило утро, то все увидели, что лагерь был опустошен, шатры опрокинуты; ящики разбиты. Все, что принадлежало потерпевшим крушение, было собрано в кучу, представлявшую отныне добычу победителей.

За станом зрелище было еще грустнее. На песке, заливаемом слабым светом зари, резко выделялось два распростертых тела, и в этих двух трупах капитан со вздохом узнал тогда матросов, которых он, к счастью, в душе не решился обвинять. В груди каждого из них, почти в одном и том же месте, торчал кинжал по самую рукоятку.

Когда совсем рассвело, между африканцами произошло некоторое волнение. Вскоре один из них, несомненно шейх, отделился от других и направился к группе потерпевших крушение. Капитан тотчас же пошел к нему навстречу.

– Кто ты? – спросил шейх на плохом английском языке.

– Капитан.

– Ты командуешь этими людьми?

– Моряками – да. Другие – пассажиры.

– Пассажиры? – повторил мавр с нерешительным видом. – Уведи тех, которые подчинены тебе… Я хочу поговорить с остальными, – добавил он после некоторого молчания.

Но капитан не двигался с места.

– Что хочешь ты сделать с нами? – спросил он спокойно.

– Ты сейчас узнаешь это, – сказал шейх. – Ступай!

Капитан, не настаивая более, исполнил приказание.

Вскоре он вместе со своими людьми образовал отдельную от туристов группу.

Шейх стал ходить между туристами и с непонятной настойчивостью расспрашивать одного за другим. Кто он? Как его имя? Как называется его страна? Каково его состояние? Имеет ли он семью? Это был настоящий допрос, который он повторял без устали и на который каждый отвечал как хотел, причем одни открыто говорили правду, другие преувеличивали свое общественное положение, а третьи – выдавали себя за более бедных, чем на самом деле.

Когда очередь дошла до пассажирок-американок, Рожер отвечал за них и счел нужным придать им возможно большую важность. По его мнению, это был лучший способ спасти им жизнь. Но шейх с первых же слов прервал его.

– Не тебе говорят, – обрезал он. – Не глухие же эти женщины?

Рожер на мгновение опешил.

– Ты их брат, отец, муж?

– Это моя жена, – позволил себе заявить Рожер, указывая на Долли.

Мавр выразил свое удовольствие жестом.

– Хорошо! – сказал он. – А та?

– Ее сестра, – отвечал Рожер. – Обе очень важные дамы в своей стране.

– Важные дамы? – переспросил мавр, для которого эти слова казались лишенными значения.

– Да, важные дамы, королевы.

– Королевы? – повторил шейх.

– Словом, отец их большой вельможа, – пояснил Рожер, исчерпав все образы.

Впрочем, последний как как будто произвел желанное действие.

– Да! Генерал, генерал, – пояснил мавр с довольным видом. – А как зовется дочь большого вельможи?

– Линдсей, – ответил Рожер.

– Линдсей, – повторил мавр в силу какой-то таинственной причины, казалось находивший наслаждение в созвучии этих слов. – Линдсей! Хорошо! – прибавил он, переходя к следующему пленнику и делая в то же время любезный жест Рожеру де Сорту и двум американкам.

Пленник этот был не кто иной, как Томпсон. Но как сбавил важность несчастный администратор! Столь же робкий теперь, как раньше развязный, он старался по возможности сократиться.

– Что у тебя там? – спросил его вдруг шейх.

– Где? – пролепетал Томпсон.

– Да… Это сумка… Давай! – приказал мавр, налагая руку на драгоценную сумку, которая висела у Томпсона через плечо.

Последний инстинктивно сделал движение назад, но два африканца тотчас же бросились на Томпсона и в мгновение ока освободили его от драгоценной ноши.

Шейх открыл отобранную сумку. В глазах его блеснула радость.

– Хорошо! Очень хорошо! – воскликнул он.

Вслед за Томпсоном Пипербом из Роттердама выступил со своей громадной фигурой. Он не был нисколько взволнован. Спокойно пускал он, по обыкновению, огромные клубы дыма из своей трубки и любопытно посматривал вокруг своими маленькими глазами.

Шейх с минуту смотрел на русого великана с явным удивлением.

– Твое имя? – спросил он.

– Ik begryp met, waty van my wilt, Mynheer de Cheik, maar ik verondenstel dat u wensht te weten welke myn naat is en uit welk land ik been. Ik been de Heer Van Piperboom, en womm te Rotterdam, een der voornaanete steden van Nederland.[16]

Шейх напрягал слух.

– Твое имя? – настаивал он.

– Ik been de Heer Piperboom nit Rotterdam,[17] – повторил голландец.

Шейх пожал плечами и продолжал обходить своих пленников, не удостоив ответом грациозного поклона, отвешенного ему толстяком.

Повторение тех же вопросов не утомляло мавра. Он ставил их всем., внимательно выслушивая ответы. Никто не избежал его терпеливого опроса.

Между тем в силу ли необъяснимой рассеянности или предумышленно, нашелся один, которого он не счел нужным расспрашивать, и это был Джек Линдсей.

Алиса, следя взором за рядом потерпевших крушение, с удивлением увидела, как ее деверь смешался с другими. С этих пор она не упускала его из виду и с беспокойством заметила, что он не подчинился общему правилу – шейх не подходил к нему и ни о чем не расспрашивал.

Отлучка Джека Линдсея, его возвращение, равнодушие мавританского шейха – все эти факты вместе поселили в душе Алисы беспокойство, которое она при всей своей энергии едва сдерживала.

По окончании допроса шейх удалился к своим, когда капитан Пип смело заградил ему дорогу.

– Не хочешь ли сказать мне теперь, что намерен ты сделать с нами? – снова спросил он его с флегматичностью, которой ничто не могло нарушить.

Шейх нахмурил брови, потом в ответ на вопрос небрежно покачал головой.

– Да, – сказал он. – Те, кто уплатят выкуп, получат свободу.

– А другие?

– Другие!.. – повторил мавр. Широким жестом он указал на горизонт.

– Африка нуждается в рабах, – заметил он. – У молодых – сила, у старых – мудрость.

Отчаяние охватило потерпевших кораблекрушение. Так, значит, смерть или разорение – вот что их ожидает.

Среди всеобщего уныния Алиса хранила бодрость, которую черпала в полной вере в Робера. Он достигнет французских аванпостов! Он освободит в назначенный час своих товарищей по несчастью! В этом отношении в ней не зарождалось никакого сомнения.

Уверенность, естественно, обладает большой силой убеждения, и ее упорная вера заронила бодрость в эти угнетенные души.

Но какова была бы эта уверенность, уже и без того полная, если бы она была на месте капитана Пипа. Около восьми часов утра капитан Пип, к неописуемой своей радости, которую постарался поскорее подавить, увидел Артемона.

Умный пес, вместо того чтобы прибежать как бешеный, долго шатался сначала вокруг лагеря как ни в чем не бывало и потом осторожно скользнул туда.

Капитан жадно подхватил на руки Артемона и под влиянием волнения, вздымавшего его сердце, наградил умное животное той же лаской, которой подбодрил его при уходе и к которой до сих пор не приучил его. С первого же взгляда он заметил исчезновение записки и из этого обстоятельства вывел заключение, что она доставлена по назначению.

Одно соображение, однако, испортило ему радость. Отправившись в час и возвратившись в восемь часов утра, Артемон, следовательно, употребил семь часов на пробег в оба конца расстояния, отделявшего потерпевших кораблекрушение от Робера Моргана. Последний после полутора дневной ходьбы удалился, значит, самое большее на тридцать километров. Тут крылась тайна, которая была способна смутить самую уравновешенную душу, – тайна, которую капитан старался не сообщать своим товарищам.

Последние, понемногу успокоившись, постепенно возвращались к надежде, которую люди оставляют только вместе с жизнью, и двенадцатое и тринадцатое июня прошли довольно спокойно.

Эти дни мавры употребили на то, чтобы окончательно разграбить «Санта-Марию» и даже снять с судна все, что было возможно: куски железа, инструменты, винты, болты, также составили для них неоценимые сокровища.

Четырнадцатого июля эта работа была закончена, и мавры приступили к ряду приготовлений, возвещавших скорый уход. Очевидно было, что завтра же придется оставить морской берег, если не подоспеет выручка.

День этот оказался долгим для несчастных туристов. Робер, согласно своему обещанию, должен был вернуться еще накануне. Даже если считаться со всеми трудностями подобного путешествия, промедление это становилось неестественным. За исключением капитана, который не высказывался и предоставлял своим товарищам бесплодно шарить глазами на горизонте к югу, все казались удивленными. Скоро, однако, пленники пришли в раздражение и не стеснялись сетовать на Робера. Зачем, собственно, ему возвращаться? Теперь, когда он, вероятно, в безопасности, было бы очень глупо, если бы он подвергал себя новым опасностям.

Душа Алисы не знала такой неблагодарности и такой слабости. Чтобы Робер изменил – подобного подозрения даже не возникало у нее. Может быть, он умер?

Это возможно. Но тотчас же что-то запротестовало в ней против такого предположения, и, допустив его на минуту, она еще более утвердилась в своей непоколебимой и прекрасной вере в счастье и в жизнь.

Между тем весь день прошел, ничем не оправдав ее оптимизма, и то же самое было в следующую ночь. Солнце взошло, не принеся никакой перемены в положение потерпевших крушение.

На рассвете мавры нагрузили верблюдов, и в семь часов утра шейх дал сигнал к отъезду. Один взвод всадников выстроился впереди, остальные следовали гуськом с двух сторон, так что пленникам безропотно оставалось лишь покориться.

Между двойным рядом своих стражей пленники и пленницы шли пешком длинной вереницей, привязанные друг к другу веревкой, охватывавшей шею и стискивавшей кисти рук. Всякий побег при таких условиях был невозможен, даже допуская, что убийственная пустыня, которая окружала их, не явилась бы достаточной для этого преградой.

Капитан Пип, шедший во главе пленников, решительно остановился с первых же шагов и, обратившись к подскакавшему шейху, твердо спросил:

– Куда ведете вы нас?

Вместо ответа шейх поднял палку и ударил ею пленника по лицу.

– Иди, собака! – крикнул он.

Капитан и глазом не моргнул. С обычным флегматичным видом он повторил свой вопрос.

Палка снова поднялась. Потом ввиду энергичного выражения спрашивавшего, а также длинного ряда пленников, которых надо было вести и возмущение которых не обошлось бы без серьезных затруднений, шейх опустил угрожавшее оружие.

– В Томбукту! – ответил он.

Глава четырнадцатая

Отделались

В Томбукту! В город, где как бы сосредоточены все тайны таинственной Африки, в город, через ворота которого никто не переступал в течение столетий и которые, однако, несколько месяцев позже должны были открыться перед французскими колоннами.

Но мавр не мог предвидеть будущего и вел своих пленников в легендарный центр всех торговых сделок пустыни, на великий рынок рабов.

В действительности было маловероятно, чтобы он сам довел их на место назначения. Грабители разбитых судов, слоняющиеся по берегу Атлантического океана, редко удаляются от берега на такое расстояние. Вероятно, шайка мавров, как это обыкновенно бывает, на полпути продаст своих рабов какому-нибудь каравану туарегов, под охраной которых и закончится путешествие.

Эта подробность, впрочем, не имела значения для жалких жертв кораблекрушения. Под конвоем ли мавританского шейха или туарегского, надо было, во всяком случае, пройти более полутора тысяч километров, на что требовалось по меньшей мере два с половиной месяца. Из отправившихся в далекий путь сколько достигнет цели? Сколько человек отметят своими костьми долгий путь, уже и без того усеянный ими?

Первый день пути не показался очень тяжелым. В дороге отдыхали несколько раз, вода имелась хорошая и в изобилии. Но не то предстояло впереди, когда с каждой милей ноги будут обливаться кровью, когда для утоления жажды, зажженной огненным солнцем, будет лишь испорченная вода и то скупо распределяемая.

Хамильтон и Блокхед по крайней мере не узнают этих мук благодаря смерти. Еще не оправившись от лихорадки, едва вступив в период выздоровления, они с самого начала чувствовали слабость. Уже с утра они с большим трудом совершили первый переход. После они чувствовали себя еще хуже. Окоченелые члены их отказывались слушаться, и через несколько километров они уже не в состоянии были сделать лишнего шага.

Начиная с этого момента непрестанная мука началась для них и для их товарищей. Падая почти на каждом шагу, поднимаясь, чтобы тотчас же опять упасть, больные тащились за другими. К вечернему привалу они больше походили на трупы, чем на живые существа, и никто не сомневался в том, что следующий день будет их последним днем.

К счастью, остальные пленники лучше переносили испытания.

Во главе их, как было сказано, шел несколько смущенный капитан Пип. Надеялся ли он еще на что-нибудь? Вероятно, потому, что характер такого закала ни в каких обстоятельствах не поддается отчаянию. Лицо его, столь же непроницаемое и холодное, как обыкновенно, не давало, впрочем, никакого указания на этот счет. Да в этом и не было надобности. Вид его мог бы вселить мужество в самое трусливое сердце.

Рана от удара палкой подсохла на солнце. От крови, сначала обильно текшей, покраснели усы, грудь и плечо. Иные имели бы от того страшный вид. Но не таков был капитан, все существо которого говорило лишь о неодолимой воле. Впереди своего экипажа, он шел таким же твердым, как душа его, шагом и при одном виде его остальные чувствовали в себе энергию и упорную надежду.

После первого своего разговора с шейхом он не произнес и двух десятков слов, да и эти редкие признания он делал исключительно своему верному Артемону, который, с высунутым языком, шел рядом с хозяином.

– Сударь! – произнес капитан голосом, полным нежности, который Артемон прекрасно различал, предварительно страшно покосившись и с презрением сплюнув в сторону шейха, – клянусь, попали мы в переделку!

И Артемон зашевелил своими длинными ушами, точно вынужденный к досадному признанию.

Потом уж капитан больше не открывал рта. Время от времени человек смотрел на собаку, а собака смотрела на человека, вот и все. Но взгляды эти стоили речей!

На привале Артемон сел позади своего хозяина, когда тот растянулся на песке. И капитан поделил с собакой свой тощий паек и воду, которые скупо выдавались им.

За капитаном шли моряки с «Симью», следуя в порядке, не имевшем ничего иерархического. Что думали они? Во всяком случае, они подчиняли свои личные мнения мнению капитана, на котором лежала обязанность думать за всех. Пока начальник их будет питать надежду, они не станут отчаиваться. Приказ действовать, если б он должен был последовать, застал бы их готовыми в какое угодно время.

За последним матросом следовал первый пассажир, а за ним тянулся длинный ряд его товарищей.

Женщины большей частью плакали или жаловались вполголоса, особенно жены и дочери Хамильтона и Блокхеда, беспомощно присутствовавшие при агонии своих мужей и отцов.

Мужчины вообще оказывались тверже, каждый выражал свою энергию в свойственной его характеру форме. Если Пипербом чувствовал голод, то Джонсон – жажду. Если священник Кулей искал действительную помощь в молитве, то Бекер, наоборот, не переставал беситься и бормотать самые страшные угрозы. Что касается Томпсона, то он с сокрушенной душой думал только об отобранной у него сумке.

Рожер находил еще силу для иронии. Находясь около Долли, он старался поднять дух молодой девушки, заражая ее притворной веселостью.

Прежде всего, приступая к обычному сюжету, он широко напирал на непредвиденность этого невероятного путешествия. В сущности, было ли что-нибудь комичнее, чем зрелище этих людей, отправившихся совершить поездку на Мадейру и обращавшихся теперь в исследователей Сахары? Так как Долли, казалось, не вкушала всех тонкостей этого несколько своеобразного комизма, то Рожер, желая заставить девушку забыть горести пути, отважно вступил в обширную область каламбуров. И пошел фейерверк острот, более или менее смехотворных, удачных словечек, для которых все пригодилось ему: шейх, мавры, Сахара, небо и земля, так что наконец громкий взрыв хохота вознаградил его за усилия. Рожер приходил к выводу, что все это не страшно, что нападение мавров в таком коротком расстоянии от Сенегала является безумием, что освобождение наступит, самое позднее на другой же день; что, впрочем, можно будет, в случае надобности, и самим освободиться.

Как было Долли не верить таким утешительным заверениям? Могло ли положение быть действительно опасным, раз Рожер шутил с таким легким сердцем!

Впрочем, ей достаточно было посмотреть на сестру, чтобы последние ее опасения рассеялись.

Алиса не шутила, потому что это было не в ее обычае, но на лице отражалось спокойствие ее души. Несмотря на беспрепятственный уход каравана, несмотря на безнадежно проходившее время, несмотря на все, она не сомневалась в освобождении. Да, спасение придет, Рожер имел основание утверждать это, и все происшедшее является лишь непродолжительным испытанием.

Поддерживаемая, несомая этими двумя волями, Долли не теряла бодрости, и когда вечером она уснула под защитой шатра, который шейх в силу ему лишь известных мотивов велел разбить специально для обеих пленниц, она питала уверенность, что проснется на свободе.

Заря, однако, разбудила ее пленницей. Ожидавшиеся спасители не пришли за ночь, и занимался новый день, обещавший прибавить еще новое количество километров между пленниками и морем.

Однако, к великому их изумлению, сигнал к отъезду не был подан, как накануне, в тот же час. Солнце поднялось над горизонтом, достигло зенита, а мавры еще не делали никаких приготовлений к походу.

Какова могла быть причина этой непредвиденной затяжки привала? В этом отношении все предположения были допустимы, но только одна Алиса составила себе вероятное решение этой загадки.

Проснувшись первой в это утро, она заметила, что шейх и Джек Линдсей о чем-то совещались. Выслушиваемый шейхом со свойственным восточным людям спокойствием, Джек говорил, влагая в свою речь все оживление, на какое только был способен его мрачный характер. Очевидно, он старался что-то доказать, что-то отстаивал. Впрочем, они с шейхом, казалось, были лучшими друзьями в свете, и Алиса чувствовала, что они и раньше находились в сношениях.

И в самом деле, проницательность не вводила ее в заблуждение. Да, шейх и Джек Линдсей сошлись.

Увидев, что Робер упал, Джек, не ожидавший вмешательства Артемона и считавший своего врага мертвым, поспешил осуществить план, который раньше составил.

План этот отличался чудовищной простотой.

Так как Джек не мог разделаться со своей невесткой, слишком хорошо защищаемой в среде товарищей, чтобы самому не подвергнуться репрессиям, то и решил погубить всех, с тем чтобы с ними погибла и его невестка. Поэтому он начал с устранения Робера, затем, сделав таким образом невозможным прибытие всякой помощи, отважился броситься в пустыню в поисках охотников. На этом берегу, изобилующем грабителями, которых привлекают кораблекрушения, как битвы привлекают воронов, он надеялся встретить какую-нибудь шайку, хотя бы ему понадобилось для того в течение нескольких дней бродить по пустыне.

Ему не пришлось долго дожидаться. К концу следующего дня он внезапно подвергся нападению человек двенадцати мавров Улан – Делима, был приведен к шейху, с которым говорил теперь, и оставлен в плену, чего именно и желал.

Улан-Делим, немного понимавший по-английски, тотчас же попытался расспросить своего пленника на этом языке, и тот отвечал на вопросы самым охотным образом. Он сообщил свое имя, прибавив, что в недалеком расстоянии находится много европейцев, в том числе и его жена, которая, как очень богатая, охотно заплатит крупный выкуп за освобождение свое и мужа.

Наведенные таким образом на след, мавры вторглись в лагерь, а Рожер, руководимый добрым намерением, еще подтвердил первоначальные сведения, сообщенные Джеком Линдсеем. Этим объяснялось удовольствие шейха, когда он услышал имя одной из пленниц и новое заверение в богатстве ее семьи. Этим объяснялось также и то, что он питал достаточное доверие к заявлениям мнимого мужа, чтобы почувствовать себя поколебленным замечаниями, которые Джек начал делать ему со второго дня путешествия, прося его продлить привал на целый день.

Джек Линдсей терпеливо шел к своей цели. Предать караван в руки мавров могло быть выгодно для него только в том случае, если бы он заручился личной свободой.

Поэтому он отважился доказать шейху нелогичность его поведения, объяснил ему, что если бы он увел всех в Томбукту, то никто не имел бы возможности внести ему выкупы, которые он желает потребовать за освобождение. Что же касается, в частности, его, Джека, жены, способной, по его утверждению, уплатить значительную сумму, то как достанет ее она, когда не будет в состоянии снестись с Америкой или Европой? Не лучше ли было, если бы один из пассажиров, предпочтительно Джек Линдсей, был бы теперь же отведен под эскортом до французских владений, где ему легко сесть на судно. Тогда он поспешил бы собрать выкуп за свою жену и в то же время за других пленников, потом вернулся бы в назначенное место, например в Триполи или в Томбукту или в другое место, чтобы внести условленные за освобождение всех суммы.

Джек Линдсей всячески выдвигал эти соображения, в сущности очень справедливые, и с радостью видел, что они приняты. Шейх решил остаться отдыхать целый день с целью заняться определением суммы выкупа с каждого из пленников.

Джек приближался к цели. Этими выкупами, которые он будто бы отправится собирать, он на самом деле и не стал бы заниматься. Пусть потерпевшие крушение сами выпутываются как могут. Он же удовольствовался бы тем, что просто отправился бы в Америку, где рано или поздно смог констатировать смерть своей невестки, и как наследник хотя бы ценою кое-каких… неправильностей, сумел бы получить капитал жены своего покойного брата.

Конечно, мысль оставить столько возможных свидетелей, могущих обратиться в страшных обвинителей, если бы когда-нибудь хоть один из них очутился на свободе, не особенно улыбалась ему. Но ему не оставалось выбора в средствах. Впрочем, охраняемые жестокими африканцами и пустыней, еще более жестокой, ускользнет ли когда-нибудь хоть один пленник?

Однако еще одна трудность вставала перед Джеком. Если ему желательно было уехать беспрепятственно, то необходимо было, чтобы его отъезд состоялся с общего согласия. Шейх действительно намеревался заявить каждому из потерпевших крушение о назначенной им сумме выкупа и сообщить им имя избранного эмиссара. Джек должен был поэтому до конца играть комедию преданности, давать требуемые обстоятельствами обещания, взять письма от всех, хотя бы для того, чтобы бросить их в воду при первом удобном случае. Он не сомневался в том, что товарищи ничего не будут иметь против него в качестве посредника.

К несчастью, он посчитал это простым делом, когда думал о своей невестке. Ее согласие также требовалось, оно даже было самым главным. Сдастся ли Джеку получить его?

«Отчего же нет?» – говорил он себе. И однако, когда он припоминал, как Алиса отказалась принять имя, которое он предлагал ей, когда думал о сцене в Курраль-дас-Фрейаш, беспокойство охватывало его.

Между невесткой и им, во всяком случае, в этом отношении необходимо было объяснение. Однако его колебание было настолько сильно, что в продолжение всего этого дня он откладывал объяснение с Алисой с часу на час. Уже наступала ночь, когда, вдруг решившись покончить с этим, он переступил, наконец, порог шатра, в котором находилась Алиса.

Она была одна. Сидя на земле, подперши рукой подбородок, едва освещаемая первобытной масляной лампой, тусклый свет которой замирал, не достигнув стен шатра, она думала.

Услышав шаги Джека, она вдруг выпрямилась, и, насторожившись, стала ждать объяснения причины посещения. Но Джек стоял, смущенный. Он не знал, как приступить к делу.

С минуту оставался он безмолвным, Алиса же не делала никаких усилий, чтобы помочь ему победить стеснение.

– Добрый вечер, Алиса, – сказал наконец Джек. – Извините, что побеспокоил вас в такой час. Я должен сделать вам сообщение, не терпящее отлагательств.

Алиса продолжала молчать, не обнаруживая ни малейшего любопытства.

– Вы заметили, что караван не продолжает своего пути сегодня, – прибавил он с возрастающей радостью, – и, несомненно, удивлялись этому. Я тоже был удивлен, когда шейх объяснил мне сегодня вечером причины своего образа действий.

Тут Джек сделал паузу, рассчитывая на слово поощрения, которое, однако, не приходило.

– Как вам известно, – продолжал он, – мавры вторглись в наш лагерь исключительно с корыстной целью. Они не столько хотят обратить нас в рабство, сколько получить выкупы с тех, кто в состоянии уплатить их. Но нужно еще добыть эти выкупы, и потому шейх решил остаться здесь на время необходимое для отправления во французские владения, по его выбору, одного из нас, который собрал бы требуемые суммы и вернулся бы потом, чтобы внести их в определенное место, взамен выдачи пленников.

Джек безрезультатно сделал опять паузу в надежде, что будет прерван.

– Вы не спрашиваете меня, – заметил он, – кого из нас шейх выбрал для этой миссии?

– Я жду, что вы мне скажете, – отвечала Алиса спокойным голосом, не успокоившим, однако, ее деверя.

– В самом деле, – сказал он, делая усилие, чтоб улыбнуться.

Тем не менее он счел, что несколько дополнительных фраз не будут лишними.

– Вы должны знать, – продолжал он, – что внимание шейха особенно направлено на Долли и на вас, после того, что сообщил ему господин де Сорг. Уже тот факт, что для вас разбит шатер, мог бы, в случае надобности, убедить вас в этом. Ваш выкуп, стало быть, будет самый большой, и шейх особенно желает получить его. С другой стороны, он был очень удивлен сходством наших фамилий и долго расспрашивал меня по этому поводу. Я позволил себе солгать вроде господина де Сорга. Словом, Алиса, чтобы заручиться большей возможностью защищать вас, я сказал шейху, что я ваш муж, – увы! – это неправда.

Произнеся эти слова, Джек ждал знака одобрения или осуждения. Алиса не выразила ни того, ни другого. Она лишь слушала, дожидаясь заключения, которое он в конце концов должен был сформулировать.

– Впрочем, – вскрикнул Джек, – я был очень удивлен результатом своей лжи. Как только шейх узнал о мнимых узах, соединяющих нас, он решил, что я примусь за ваше освобождение с большей преданностью, чем кто бы то ни было из наших товарищей, и немедленно же остановил выбор на мне, чтобы послать меня за требуемыми выкупами.

Сказав все это, Джек тяжело перевел дыхание. Алиса же и глазом не моргнула.

Положительно все шло само собой.

– Я надеюсь, – продолжал он более твердым голосом, – что вы ничего не будете иметь против выбора шейха и что согласитесь вручить мне письма, необходимые для получения сумм, которые я должен буду привезти.

– Я не дам вам таких писем, – холодно заметила Алиса, еще пристальнее смотря на своего деверя.

– Почему?

– По двум причинам.

– Будьте добры сказать мне их, – с живостью воскликнул Джек, – и обсудим их как добрые родственники, если желаете.

– Во-первых, – заявила Алиса, – знайте, что я против посылки в настоящее время кого бы то ни было. Вы, кажется, забыли, что господин Морган отправился искать помощи для нас.

– Отправился, но не возвращается, – возразил Джек.

– Он вернется, – сказала Алиса тоном несокрушимой уверенности.

– Не думаю, – заметил Джек с иронией, которой не владел в совершенстве.

Алиса почувствовала, что сердце ее вдруг томительно сжалось. Энергичным усилием она одолела эту слабость и, выпрямившись во весь рост, став перед своим жалким деверем лицом к лицу, произнесла:

– Что вы об этом знаете?

Джек испугался перемены и благоразумно стал отступать.

– Ничего, очевидно, – бормотал он, – ничего… Это не более, как предчувствие… Но я почему-то убежден, что господин Морган, преуспел ли он или нет в своей попытке, все равно не вернется и что нам нечего терять время и надо пытаться завоевать свободу собственными средствами.

Алиса совершенно успокоилась.

– Я склонна думать, – проговорила она медленно, – что вы, в самом деле, имели особые сведения о геройском путешествии, которое господин Морган предпринял для общего спасения…

– Что хотите вы этим сказать? – прервал Джек дрожащим голосом.

– Может статься, – невозмутимо продолжала Алиса, – что вы правы и что господин Морган встретил смерть во время своей попытки. Все-таки позвольте мне быть другого мнения. Что касается меня, то до тех пор, пока время не подтвердит моей ошибки, я буду питать непоколебимую веру в его возвращение.

Пылкость, с которой Алиса произнесла эти последние слова, показывала, что в этом отношении она не поддастся.

– Допустим, – согласился Джек. – Однако я не вижу, в чем, собственно, возвращение господина Моргана является препятствием для комбинации, которая была мне предложена. Что мешает нам иметь на нашей стороне два шанса?

– Я, кажется, сказала вам, – возразила Алиса, – что у меня два возражения против вашего проекта. Я сообщила вам только первое…

– Какое же второе?

– Второе возражение, – заметила Алиса, выпрямляясь во весь рост, – то, что я положительно порицаю выбор посланца. Я не только не стану способствовать вашему отъезду, не только не дам вам писем, которых вы просите, но всеми силами буду противиться этому, и начну с того, что обнаружу вашу ложь.

– Право же, Алиса, – настаивал Джек, побагровевший при виде того, как проваливаются его проекты, – какое основание имеете вы, чтобы так действовать?

– Превосходное основание, – сказала Алиса. – Убеждение, что вы не вернетесь…

Джек, испуганный, отступил до самой стенки шатра. Его намерения были отгаданы, его план становился невыполнимым. Однако он сделал еще последнюю попытку.

– Какое ужасное подозрение, Алиса! – вскликнул он, стараясь придать оттенок страдания своему голосу. – Что сделал я вам, чтобы вы меня так подозревали?

– Увы! – с грустью ответила Алиса, – я еще помню Курраль-дас-Фрейаш!

Курраль-дас-Фрейаш! Значит, Алиса видела и, с тех пор осведомленная, могла читать в преступной душе своего деверя как в книге.

Джек сразу понял, что партия проиграна. Он не пытался оправдываться, зная наперед, что это бесполезно. Вся грязь поднялась из сердца его к губам.

– Хорошо! – прошипел он. – Но я не понимаю, как у вас хватает смелости попрекать меня Курралем-дас-Фрейаш. Без меня разве вы были бы спасены прекрасным молодым человеком, как в романах?

Алиса, возмущенная, не удостоила ответом своего ядовитого оскорбителя. Она ограничилась тем, что жестом приказала ему уйти, как вдруг на пороге шатра, который свет лампы оставлял в тени, раздался голос:

– Не бойтесь ничего, сударыня. Я здесь!

Алиса и Джек, вздрогнув, обернулись в сторону этого решительного и спокойного голоса, и вдруг оба издали крик, – Алиса – крик счастья, Джек – рев ярости, – когда неожиданный посетитель шагнул в круг света.

Перед ними стоял Робер Морган.

Робер Морган, живой!

Джек потерял рассудок.

– Э! – пролепетал он заплетающимся от ярости языком, – вот и сам молодой человек. Почему, собственно, может семейное недоразумение интересовать чичероне Моргана?

Робер, по-прежнему спокойный, сделал шаг в сторону Джека Линдсея. Но Алиса стала между обоими мужчинами. Гордым движением руки она водворила молчание.

– Маркиз де Грамон имеет право знать все, что касается его жены, – проговорила она, измеряя сверкающим взглядом своего беспомощного деверя.

– Вот так внезапный титул – маркиза! – сострил Джек. – Несомненно, в Томбукту сочетаетесь браком?

Но вдруг внезапная мысль пронеслась у него в уме. Если Робер здесь, то он, должно быть, не один. Лагерь, наверное, в руках французов, приведенных им, и сказанное Алисой перестает, следовательно, быть химерой, становится действительностью. При этой мысли волна ярости снова подхватила его. Он поднес руку к поясу и выхватил револьвер, которым уже однажды пытался совершить убийство.

– Вы еще не маркиза! – крикнул он, направляя дуло на Робера.

Но Алиса внимательно следила за Джеком.

Одним прыжком она очутилась около него, с удесятеренной силой уцепилась за его руку и обезоружила Джека.

Выстрел, однако раздался, но уклонившаяся в сторону пуля пробила крышу шатра.

На выстрел Джека тотчас же ответили другие выстрелы. Раздались крики, ругательства на разных языках.

Джек Линдсей пошатнулся. Пуля, неизвестно французская или арабская, направленная в шатер, поразила насмерть негодяя. Едва успел он поднести обе руки к груди, как свалился на землю.

Алиса, не будучи в состоянии понять происходившее, обернулась к Роберу с вопросом на устах. Но она не имела времени задать его.

Точно смерчем, павильон был снесен, и люди вихрем ворвались в него. Увлекаемая Робером, который тотчас же удалился в тень, Алиса очутилась среди других женщин каравана. Все они были тут, в том числе и Долли.

Впрочем, скоро Робер вернулся, сопровождаемый капитаном Рожером де Соргом и всеми другими потерпевшими кораблекрушение.

Через полчаса, собрав всех своих людей, поставив часовых, приняв все предосторожности против возвращения мавров, к группе освобожденных пленников подъехал на коне французский офицер. Радостная улыбка победы играла на его губах при ярком лунном свете; он поклонился дамам и, обращаясь прямо к Роберу, весело заявил:

– Мавры рассеяны, милостивый государь!

Глава пятнадцатая

Заключение

Победным натиском французских солдат, в сущности, заканчивается история путешествия, организованного агентством Томпсона.

Впрочем, переход до Сен-Луи был тяжел и мучителен, хотя добыча, отбитая у мавров, и позволяла в значительной степени смягчить его. На верблюдов, оставшихся во власти победителей, нагрузили все бочки с водой с «Санта-Марии» и, по мере того как вода эта истощалась, – на этих верблюдах везли женщин и больных. При таких условиях относительного комфорта Хамильтон и Блокхед вскоре восстановили свое здоровье и обнаружили прежний характер: один – оптимиста, другой – брюзги.

Между путешественниками Джек Линдсей, к счастью, явился единственной жертвой, павшей в этой короткой стычке. Так как обстоятельства, сопровождавшие его смерть, остались неизвестны, то не было недостатка в выражениях сочувствия миссис Линдсей как родственнице покойного.

Никто из туристов не был задет пулями мавров, а потери французского отряда сводились к двум солдатам, настолько легко раненным, что через три дня после схватки они могли возобновить службу.

Караван потерпевших кораблекрушение, под начальством капитана Пипа, оказал ценную помощь маленькому отряду французских солдат. Все бросились в разгар схватки – Робер, Рожер де Сорг, Бекер, Пипербом, преподобный Кулей, даже одержимый сплином Тигг, пыл которого был особенно замечен. К чему, однако, так горячо защищал он свою жизнь, которую считал ненавистной?

– Ей-Богу! – не мог удержаться Бекер на другой день после битвы. – Надо признаться, что, хотя вы и не дорожите жизнью, но вы славно дрались. Однако случай был очень благоприятный, чтобы избавиться от нее!

– А почему бы мне, черт возьми, не дорожить жизнью? – спросил Тигг, обнаруживая живейшее удивление перед таким вопросом.

– А я почем знаю. Мне неизвестно, какие там у вас причины, но полагаю, что они были достаточны в тот день, когда вы вступили в клуб самоубийц.

– Я!

Бекер, изумленный, в свою очередь, взглянул на своего собеседника с большим вниманием, чем обыкновенно, и должен был признать, что мясистые губы, смеющиеся глаза, все лицо Тигга с его мягкими уравновешенными чертами не имело в себе ничего мрачного.

– Как же, – продолжал он, – однако верно, что вы намеревались покончить жизнь самоубийством?

– Никогда!

– И что вы член клуба самоубийц?

– Да это вздор! – воскликнул Тигг, удивленно озирая своего собеседника.

Бекер успокоил его, рассказав, каким образом и в силу каких обстоятельств между туристами укрепилось высказанное им убеждение. Тигг страшно хохотал.

– Не знаю, – сказал он, – откуда газета почерпнула эти сведения и кто значился под буквой Т. Верно лишь то, что это ко мне не относится, так как я намерен дожить до ста десяти лет, и даже больше.

Объяснение это, разглашенное Бекером, очень позабавило весь караван. Только мисс Мэри и мисс Бесси Блокхед, казалось, приняли сообщение с разочарованием и скрытым недовольством.

– О! Мы хорошо знали, что этот джентльмен… – отвечала мисс Мэри своей матери, которая сообщила ей эту новость.

– …обманщик, – закончила мисс Бесси, презрительно сложив свои губки.

И обе девицы направили взгляд, лишенный уже всякого расположения, на прежний предмет своей привязанности, который в этот момент был занят в сторонке оживленным разговором с мисс Хамильтон, несомненно, уверяя ее в том, что жизнь станет ему ненавистна, если он не сможет посвятить ее своей возлюбленной. Но было бы совсем невероятно, чтобы мисс Маргарет довела его до такой крайности… Это было сейчас же заметно по тому выражению лица, с которым она его слушала.

Кроме девиц Блокхед, все, следовательно, чувствовали себя более или менее счастливыми, что было вполне естественно после того, что им пришлось пережить. Робер жил своей любовью к Алисе, Рожер смеялся с утра до вечера с Долли, Бекер весело похрустывал суставами, преподобный Кулей посылал небу признательные молитвы, Ван Пипербом из Роттердама ел. Среди веселых лиц только два человека оставались грустными.

Один с озабоченным видом ходил, думая о своей исчезнувшей сумке. Другой, лишенный обычной порции выпивки, удивлялся тому, что не пьян, и полагал, что что-то неладное творится на свете и что земля уже более не вращается… Первым был Томпсон, вторым – Джонсон.

Томпсон мог бы попытать счастье. Джонсон, наверное, вознаградил бы его за потерянную сумку, будь у него запас напитков, столь дорогих сердцу этого пьяницы. К сожалению, у купца не было товару, так как начальник французского эскорта не включил алкоголь в число предметов, перевозку которых он считал необходимой.

Джонсон вынужден был, следовательно, лишить себя любимых напитков на двадцать дней, требовавшихся для достижения Сен-Луи. Но зато как он вознаградил себя! Едва очутившись в городе, он оставил спутников и вечером встретившие его убедились в том, что он добросовестно наверстал потерянное время.

Это обратное путешествие прошло, если и не без трудностей, зато и без опасностей, под защитой французских штыков. Ни одного происшествия не случилось за время этого путешествия в триста пятьдесят километров через Сахару.

В Сен-Луи не было недостатка в съестных припасах, и все встретившиеся там европейцы старались оказать всяческое внимание туристам, претерпевшим столь жестокие испытания. Но они спешили вернуться на родину, к своим семьям, и вскоре удобный почтовый пароход увез клиентов агентства Томпсона, равно как и самого несчастного администратора.

Меньше чем через месяц после того, как туристы так счастливо ускользнули от мавров, все они благополучно высадились на берегах Темзы.

Томпсон в эту минуту испытал истинное удовлетворение. Он избавился от Пипербома. Кроткий голландец, впечатлений которого никто никогда не знал, оставил своего администратора, как только очутился на лондонской мостовой. С чемоданом в руке, он исчез в первой же улице, унося с собою свою тайну. Следуя его примеру, рассеялись и другие туристы, возвратившись к своим делам или к своим развлечениям.

Преподобный Кулей нашел неприкосновенной свою паству, которая уже оплакивала его.

Капитан Пип с Артемоном, мистер Бишоп, мистер Флайшип и другие моряки высадились на сушу лишь для того, чтобы вскоре снова уплыть в беспредельное море, а мистер Ростбиф и мистер Сандвич не замедлили опять поступить на пароход в качестве буфетной прислуги.

Однако перед расставанием капитан Пип получил благодарность бывших на «Симью» туристов. Последние не хотели покинуть своего командира, не выразив ему признательности за все то, чем они были обязаны ему благодаря его хладнокровию и энергии. Крайне смущенный, капитан стал чувствительно коситься, клянясь, что Артемон мог бы действовать точно так же. Тем не менее он несколько отказался от своей сдержанности, прощаясь с Робером. Он пожал ему руку с такой горячностью, которая лучше всяких длинных речей показывала, в каком почете был у него прежний переводчик с «Симью», и Робер был глубоко тронут живой симпатией такого хорошего судьи в делах чести и смелости.

Что касается семьи Хамильтон, то к ней вернулась вся ее прежняя спесь, лишь только она увидела себя в полной безопасности. Не сказав на прощанье ни слова ни одному из людей, которых уравнивающий всех случай на минуту приобщил к их аристократическому положению, сэр Джордж Хамильтон, леди Эванджелина и мисс Маргарет поспешили направиться в свой комфортабельный дом, где Тигга попросили занять место, на что он, по-видимому, охотно согласился. Судьба его ясно определилась.

Семья же Блокхеда, напротив, оставалась в том же составе, в котором пустилась в путешествие: ни один представитель мужского пола в брачном возрасте не занял места в увозившей их вместе с их багажом коляске.

Призываемый во Францию необходимостью дать объяснения по поводу самовольного продления отпуска, Рожер де Сорг уехал из Лондона в тот же день.

Устроив свои служебные дела, он выхлопотал себе новый отпуск, благодаря веским доводам, которыми он поддержал свое прошение. Можно ли, в самом деле, отказать в отпуске человеку, который женится? Свадьба была решена в немногих словах между мисс Долли и им, как нечто вполне естественное, не требовавшее никакого дальнейшего рассмотрения.

Церемония состоялась третьего сентября. В тот же день Алиса Линдсей сменила свою фамилию на фамилию маркиза Робера де Грамона.

С тех пор эти две счастливых пары не знают больше таких историй. Мирно протекает их жизнь, и завтрашний день приносит им столько же счастья, сколько и вчерашний.

Маркиза де Грамон и графиня де Сорг приобрели два отеля в Париже, в аллее Булонского леса. Тут они воспитывают своих детей, оставаясь добрыми подругами и любящими сестрами.

Часто переживают они в воспоминаниях события, предшествовавшие их браку, и часто говорят о них, оставаясь наедине. В них они черпают новые доводы, чтобы любить мужей, которых себе избрали. Во время этих воспоминаний всплывают иногда имена их товарищей по путешествию и злоключениям. Нельзя совершенно забыть тех, вместе с которыми приходилось страдать, и, действительно, с некоторыми из них они сохранили даже дружественные отношения.

Четыре года спустя после окончания путешествия, организованного агентством Томпсон и K°, двое из этих лиц позвонились одновременно, в час обеда, у подъезда отеля маркизы де Грамон.

– Клянусь честью, рад вас видеть, господин Сондерс! – воскликнул один из посетителей.

– Мистер Бекер не менее доволен встретиться с капитаном Пипом, – поправил другой посетитель, дружески протягивая руку бравому капитану покойного «Симью».

Это был день семейного собрания у маркизы де Грамон. Рожер и Долли де Сорг заняли места за столом, за который сели также капитан Пип и Бекер.

Так как оба они знали историю дома хозяина и его прекрасной жены, то не были удивлены роскошью, окружавшей прежнего переводчика агентства «Томпсон и K°». Впрочем, они слишком много видели на своем веку, чтобы легко удивляться, и капитан Пип, знавший толк в людях, считал хозяина дома достойным всех милостей счастья.

Очевидно, не в первый раз садился моряк за этот гостеприимный стол. В его манере держаться не было никакого смущения, напротив, замечалась открытая свобода, подобающая истинным друзьям.

За стулом капитана важно восседал Артемон. Это место принадлежало ему по праву, и никто не мог бы удалить его оттуда.

Впрочем, об этом никто и не помышлял, и капитан не стеснялся передавать ему кое-какие лакомые кусочки, которые Артемон принимал с достоинством.

Артемон постарел, но сердце его оставалось молодым. Глаза его были такими же умными и такими же живыми, когда смотрели в глаза своего хозяина, сообщения которого он принимал, по-прежнему двигая своими длинными ушами, с видом глубокого интереса. Он тоже хорошо знал дом, куда был приглашен в этот день. Ласкаемый хозяйкой, не забывавшей спасителя своего мужа, уважаемый слугами, он ценил такое отношение к нему и поэтому энергично одобрил своего господина и друга, когда тот сообщил ему свой проект совершить поездку в Париж.

– Из каких стран, капитан, занесло вас теперь к нам? – спросил Робер за столом.

– Из Нью-Йорка, – ответил капитан. – Я получил место в пароходстве Кюнарда и соскучился от монотонности вечных переездов между Англией и Америкой. Это чертовски противно, сударь!

– На днях вы повстречаете нас там, – продолжал Робер. – Алиса и Долли пожелали опять отправиться в море, хотя оно сыграло с нами немало скверных шуток. Теперь для них строится на одной из гаврских верфей яхта в тысячу тонн. И я даже хотел по этому случаю спросить вас, не можете ли вы указать нам верного человека в качестве капитана.

– Я только одного знаю, – просто отвечал старый моряк. – Это некто Пип, совсем не плохой капитан, как говорят. Этот Пип нашел возможность жениться, не взяв жены. Вместе с ним надо будет забрать и его пса… Бедное животное уже старо и не надолго хватит его. Вот уже пятнадцать лет, как оно скитается по белу свету, а это преклонный возраст для собаки, – прибавил он, послав Артемону взгляд, полный меланхолической нежности.

– Как, капитан! Вы согласились бы?.. – удивился Робер.

– Согласен ли я!.. – воскликнул капитан. – Довольно с меня пассажирских пароходов. Это слишком громоздкие махины. И затем, вечно ходить из Ливерпуля в Нью-Йорк и из Нью-Йорка в Ливерпуль – это сударь, такая перипетия!

– Значит, решено! – произнесли вместе Робер и Рожер.

– Да, – заявил капитан, – Артемон найдет свой инвалидный дом у вас на… Кстати, вы уже окрестили вашу будущую яхту?

– В память: «Симью», мы с сестрой назвали ее «Monette» (Чайка), – сказала Долли.

– Хорошая мысль! – иронически одобрил Бекер. – Я вижу уже, как вы снова направляетесь в Томбукту!

– Мы постараемся избежать такой напасти, – ответил капитан. – А кстати, по поводу «Симью», угадайте, кого я повстречал в Лондоне не дальше как вчера?

– Томпсона! – хором вскрикнули сидевшие за столом.

– Именно! Томпсона. Прекрасен, как день, изящен, суетится, как раньше. У него, значит, имелась еще другая сумка, которой шейх не открыл? Или же вы не привели в исполнение своих угроз? – спросил капитан, поворачиваясь к Бекеру.

– И не говорите об этом, – сказал последний, сразу впадая в скверное настроение. – Этот Томпсон настоящий дьявол, он в гроб меня вгонит! Свои угрозы, я, конечно, сдержал. Да и еще десятка два других пассажиров засыпали этого штукаря процессами, которые мы выиграли по всей линии. Томпсон, не будучи в состоянии платить, был объявлен банкротом; он принужден был закрыть свою лавочку, и имя его вычеркнули из списка агентств по устройству путешествий. Но удовлетворение мое не было полным. Каждый день я встречаю этого господина. Он ничего не делает, насколько мне известно, и, однако, имеет такой вид, точно купается в богатстве. Он посмеивается надо мной, этакая бестия! Я убежден что он припрятал кое-что, надув меня.

Во время речи Бекера обе сестры переглядывались, улыбаясь.

– Будьте покойны, любезный господин Бекер, – сказала наконец Алиса. – Томпсон разорен в пух и прах и уже не в состоянии когда-либо составить вам конкуренцию.

– Чем же, однако, живет он? – недоверчиво допрашивал Бекер.

– Как знать! – ответила Долли с усмешкой. – Быть может, пособием, выданным ему одним из признательных пассажиров.

– Ну, вот так пассажир, – рассмеялся Бекер, – хотел бы я знать, кто бы это мог быть!

– Спросите у Алисы! – намекнула Долли.

– Спросите у Долли! – отозвалась Алиса.

– Вы!.. – вскрикнул Бекер в крайнем удивлении. – Это, стало быть, вы!.. Какие соображения могли быть у вас, чтобы прийти на помощь такому субъекту? Мало ли издевался он над вами и над другими? Не нарушил ли он самым обидным образом свои обещания? Ведь он чуть было не погубил нас, чуть не утопил, чуть не раздавил на острове Св. Михаила, благодаря ему лихорадка трясла нас на Сантьяго, солнце жгло и мавры расстреливали в Африке. Право же, хотел бы я знать, чем мы еще ему обязаны?

– Счастьем, – ответили обе сестры вместе.

– Если бы его путешествие было лучше организовано, то разве я была бы графиней де Сорг? – спросила Долли, смеясь в лицо Рожеру, который энергично кивнул головой.

– А я – маркизой де Грамон? – прибавила Алиса, посылая Роберу ласковый взгляд, на который тот ответил ей взглядом, полным любви и обожания.

Бекер не нашелся что возразить. Тем не менее, несмотря на приведенные доводы, он оставался недоволен, – это было ясно видно по его лицу. Он нелегко прощал своим друзьям то, что они вследствие сентиментальной доброты смягчали мщение, которое он желал бы применить в более полном виде.

– Ох уж эти женщины, – пробормотал он наконец сквозь зубы.

Еще с минуту хранил он молчание, жуя невнятные слова. Очевидно, он, как говорится, не мог проглотить новость, которую только что узнал.

– Нечего сказать, – воскликнул он, – странное приключение! Что скажете вы на это, капитан?

Капитан, застигнутый этим вопросом врасплох, смутился. Глаза его, под влиянием волнения, заходили. Он стал слегка коситься в сторону.

Одна привычка вызвала другую, а другая – третью. Покосившись, капитан нежно помял кончик своего носа; потом он удовлетворил эту вторую свою манию, но третья навязывалась в свой черед, и он отвернулся, с тем, чтобы ловко сплюнуть в море… Но море было немножко далеко, и густой ковер выставлял вместо него свои яркие цветы на палевом фоне. При виде этого капитан смешался и потерял всякое представление о вещах. Вместо того чтобы ответить Бекеру, он счел разумным сообщить свои чувства единственному в своем роде Артемону.

– Клянусь памятью матери, сударь, тут дьявольская перипетия, – с претенциозным тоном обратился он к собаке, которая, по-видимому, совершенно согласилась с хозяином, одобрительно поведя ушами.

Примечания

1

«Чайка» (англ.). – Примеч. пер.

2

Всех (латин.). – Примеч. пер.

3

Прозвище жителей Лондона из средних и низших слоев населения (англ.). – Примеч. пер.

4

Район Лондона, населенный беднотой. – Примеч. пер.

5

Насмешник (англ.). – Примеч. пер.

6

В старой Англии – дворянский титул. – Примеч. пер.

7

Кормовая часть борта.

8

Палуба средней надстройки на гражданских судах.

9

Английское произношение имени Авель.

10

Брусья с блоками на носу корабля для поднятия якоря.

11

Грузоподъемный механизм с ручным или механическим приводом.

12

Массивная часть судна, являющаяся продолжением киля и образующая носовую оконечность судна.

13

Пять часов, время чаепития у англичан.

14

Хорошо! (Англ.)

15

Судья в Португалии.

16

Не понимаю, что вам угодно, господин шейх, но думаю, что вы хотите знать, как мое имя и из какой я страны. Я-господин Ван-Пипербом, живу в Роттердаме, известном нидерландском городе.

17

Я – Ван-Пипербом из Роттердама.

Content

Жюль Верн
Агентство «Томпсон и K°»

Часть первая

Глава первая Под проливным дождем

Глава вторая Поистине публичные торги

Глава третья В тумане

Глава четвертая Первое соприкосновение с действительностью

Глава пятая В открытом море

Глава шестая Медовый месяц

Глава седьмая Небо заволакивает

Глава восьмая Празднование Троицы

Глава девятая Вопрос права

Глава десятая В которой доказывается, что Джонсон – мудрец

Глава одиннадцатая Свадьба на острове Св. Михаила

Глава двенадцатая Странное влияние морской болезни

Глава тринадцатая Решение анаграммы

Глава четырнадцатая Курраль-Дас-Фрейаш

Глава пятнадцатая Лицом к лицу

Часть вторая

Глава первая Апрельские утренники

Глава вторая Вторая тайна Робера Моргана

Глава третья «Симью» совершенно останавливается

Глава четвертая Вторая преступная попытка

Глава пятая На вершине Тейда

Глава шестая Случай, происшедший вовремя

Глава седьмая По воле ветра

Глава восьмая «Симью» гаснет как лампа

Глава девятая Томпсон превращается в адмирала

Глава десятая В карантине

Глава одиннадцатая Томпсону приходится раскошеливаться

Глава двенадцатая Лишь переменили тюремщиков

Глава тринадцатая Экскурсия агентства Томпсона грозит принять совсем непредвиденные размеры

Глава четырнадцатая Отделались

Глава пятнадцатая Заключение

Примечания