Евгений Валерьевич Гришковец

Следы на мне (сборник)

…к нашим собакам

Первую пьесу Евгения Гришковца я услышал задолго до постановки, до культовой популярности спектакля. Именно услышал. Не прочитал «в рукописи», не узнал от автора о будущем «творческом замысле» – просто уловил краем уха в каком-то очередном застолье, в том самом сибирском городе, который в спектакле «Как я съел собаку» называется просто «город» или, иногда, «мой город».

Дело было в конце восьмидесятых, и роли между нами были распределены вот как: Гришковец занимался пантомимой (нет, он играл пантомиму, жил пантомимой!), а я писал о его представлениях заметки в разные местные газеты – от университетской многотиражки до областной, под инопланетным названием «Комсомолец Кузбасса». Гришковец мог показать, выразить телом и жестом абсолютно все: как растут на поле сорняки, пробиваясь меж плодородных злаков, каким манером капает в чай влажная капля с багрового носа вокзального выпивохи – да попросту всё и обо всём! Этот странный человек мог часами показывать, как стоят люди в мороз на троллейбусной остановке, а потом рассуждать – как они могут стоять (будут стоять?) не в декабре, а летом, и не в ожидании троллейбуса, а в очереди за билетами на юг… Картина сменяла картину, рассказчик входил в раж, но в рассуждениях своих обходился почти без слов, ему хватало жестов, мимических импровизаций да еще междометий в особо пафосных местах.

Моя роль была неблагодарной, но я считал ее благородной: надо же рассказать людям о вечном искусстве, нарождавшемся у них прямо под носом, в городе химических заводов и угольных разрезов! Конечно, рассказать надо, тем более что сам-то художник этого никогда не сделает: не умеет. Так мне думалось, поскольку речь гениального мима была маловыразительна, сбивчива, порою невнятна. В тех самых застольных историях, которые потом на сцене превратились в «Собаку…», главное было опять-таки в фактуре, пластике, но совсем не в словах. Так мне казалось тогда.

А вышло всё иначе: еще в сибирскую пору Гришковец впервые стал на путь наибольшего сопротивления – отошел от пантомимы, заговорил на сцене своим непоставленным голосом. Драматург-актер Гришковец сумел подчеркнуть, поставить в центр театрального действа свою сбивчивую, совсем не актерскую речь, которая превращает людей, находящихся по обе стороны сцены, в равноправных собеседников. Голос его звучит теперь уверенно, несмотря на по-прежнему импровизационный стиль и неровный темп монологов.

Ту же демонстративно «обычную» речь сохранил и Гришковец-прозаик. Точнее, так: когда драматург и актер стал еще и прозаиком, он не изменил своей прежней интонации доверительной беседы – теперь уже с читателем. То была, на мой вкус, прекрасная проза, но теперь уже опять прошлая, Гришковец снова сменил курс. В его новой книге круг замыкается: автор вполне мог бы ее рассказать за чаем старым друзьям – как это происходило много лет назад, накануне рождения спектакля «Как я съел собаку». Говоря попросту, читатель получил «Собаку…» в прозе – книжка о живых людях, все названы своими именами, по-честному. Кое с кем я до сих пор дружу, просто общаюсь или работаю, впрочем, новая проза Евгения Гришковца вовсе не рассчитана на тех, кто сам был свидетелем и участником рассказанных историй.

Читая книгу Гришковца, очень легко почувствовать себя автором, человеком, с которым произошло почти то же самое, что и с героями Гришковца. Как соблазнительна эта легкость рассказа: да – и я, и меня, и со мной! Со мною уж точно за годы, проведенные в Сибири, произошла масса подобных историй!

Например? Извольте!

Cибирские люди отучили меня бояться чего бы то ни было – раз и навсегда. Несколько лет подряд, летом и по осени, мне доводилось вывозить стайки изнеженных филологических барышень в притаежную местность. То на фольклорную практику, то на всякие строительные и полевые работы. Первый выезд был особенно памятен. Завезли нас на какую-то бывшую обкомовскую турбазу, под той самой деревней Пача, которую задушевно-иронично запечатлел Гришковец в трогательном рассказе «Михалыч». В первый же вечер приехали на мотоциклах ребята – лыка не вяж ут, обкурены, жажда дев и наслаждений в очах. Я, понятное дело, – к местному сторожу. Он говорит: Петрович, все спокойно, видишь – вон там сарай? И рукою куда-то вдаль машет. – Ну вижу, отвечаю нетерпеливо. – Ты туда беги, всего пару километров, – там есть конь. Так-так, говорю, и что? А ничё, гляди дальше – во-о-н там дом стоит, километров шесть, сечёшь? Так ты на коня садись и к дому скачи, там – телефон. И вот тут, надо вам сказать, страх с меня и слетел навсегда, суровая правда открылась: возвращаться надо к моим девочкам и чужим мальчикам и до-го-ва-риваться. А дергаться к правовому государству – себе дороже, в Сибири оно так… Вот с тех пор и не боюсь – никого и ничего!

Но Гришковец не просто пишет, что видит. Его герой хочет во всем толку добиться: планы строит, цели ставит. Но делается это с глубочайшим вниманием и интересом к людям вокруг. Кому хочется планов – строй на здоровье, но другим не мешай жить по их собственному разумению: всяк на свой салтык велик, у каждого своя правда. У Михалыча, к примеру, такая: «Лучше, чем как надо, не надо».

Книга Гришковца – о свободе тихой, ежедневной, его герои не ноют, не унывают, они счастливы достигнутым: великим или малым, не важно. Категорический императив здесь прост и труден одновременно – не выставляй никому категорических императивов, будь внимателен, приглядчив к жизни. Не удержусь от банальной параллели – сходными чувствами озабочены герои самой знаменитой русской книги XIX века – там еще про Наполеона, Кутузова и Наташу, помните? Николай Ростов у Толстого следит, как Долохов сдает карты, и думает: как это так: я всего лишь вижу эти руки, тасующие карты, а в то же время проигрываю состояние и честь?

У Гришковца всё так и не так. Рассказчик не только не знает ответов на разные там «проклятые вопросы», конкретное содержание его историй на поверку вообще не важно. Внимание читателя приковано не к героям рассказов, а к собственной жизни. Как она проходит, складывается в судьбу? Поди попробуй-ка поймать себя на «судьбоносном» событии – ничего не выйдет. Как ни спохватишься, происходит одна ерунда какая-нибудь: ну там – ешь суп, спишь, едешь в автобусе, бессильно в кресле вязнешь по вечерам…

Когда я читаю эту прозу, главная моя эмоция вот какая: и со мной такое бывает, происходит. И значит, не писать я должен, а быть таким же терпимым и твердым, как герои моего друга Гришковца, а знаю я их лично, нет ли – не имеет ровно никакого значения. Собрать себя по крупицам в борьбе с упрямыми ежедневными мелочами, складывающимися в жизнь, – думаю, к этому побуждает своего читателя Евгений Гришковец. Это – сегодня, а что будет потом, Бог весть… Что ж, подождем, а пока что – раскроем книжку и вернемся к нашим собакам… К своим… К себе.

Дмитрий Бак, литературный критик, профессор РГГУ

Декан Данкóв

Деканом филологического факультета Кемеровского государственного университета, когда я в него поступил, был Василий Николаевич Данков. Он был деканом с незапамятных времён, и с незапамятных времён копились страшные истории о нём. Данкова боялись все без исключения, и все его не любили или даже ненавидели. Все, даже те единицы, к которым он благоволил.

Знакомство моё с деканом произошло в первый же день занятий во время первой же лекции, которую я слушал в университете в качестве студента. Я весь был преисполнен благоговейного трепета и радости. Я впервые сидел в большой университетской аудитории, где столы и сидения уходили от кафедры вверх крутым амфитеатром. Навсегда запомню, что это была лекция по введению в языкознание, и читала её настоящий профессор по фамилии Орёл. Это была дама, в которой её профессорское звание чувствовалось… даже в том, как под её ногами скрипели доски на полу за кафедрой.

Как только началась моя первая лекция и только зазвучал профессорский голос, мы – первокурсники, ещё не знакомые друг с другом юные люди – затихли и стали думать о том, слушать то, что нам говорят, просто так или уже надо конспектировать, а если конспектировать, то как это делается… Вдруг всё это чудо вступления в студенческую жизнь и начало погружения в науку было прервано громким скрипом резко открытой двери.

– Извините, – услышали мы громкий взрослый голос. – Я прерву вас на минутку.

– Ой, – сказала профессор Орёл совсем не профессорским голосом и как-то по-бабьи махнула рукой. – Да ради Бога, разве я могу возра жать, – ска зала она, отвернулась от нас и пошла к окну с безучастным видом, совсем как обычный человек. Языкознание исчезло из воздуха аудитории.

А к кафедре быстро подошёл невысокий такой дядька, в очень помятом и сильно заношенном сером костюме. Весь облик этого человека совершенно не вязался в моём сознании со словом УНИВЕРСИТЕТ.

Он был совсем невысокого роста. Абсолютно без шеи. Ну, то есть, совсем. Его голову запросто можно было назвать «головища» или даже «башка». Волосы на этой голове были необычно длинными для пожилого, даже почти старого человека, да ещё и в таком костюме. Косматые брови… Всё было давно не стриженное и непричёсанное.

Лицо его мне не показалось ни умным, ни глупым, ни добрым, ни злым. Лицо себе и лицо.

Рубашка была застёгнута на все пуговицы, галстук отсутствовал. Пиджак был заношен очень сильно, рукава его были коротки, и из них далеко торчали чистые манжеты рубашки и огромные руки. Эти руки были такие большие, что казались отдельными.

Брюки тоже были очень короткие, так что не доходили до щиколот сантиметра на три-четыре. Размер ботинок этого человека совершенно не соответствовал его небольшому росту. Ботинки были здоровенные, с побитыми носами и на довольно толстой резиновой подошве. Эти ботинки издавали при каждом шаге даже не скрип, а визг. Причём визг правого был выше визга левого. Этот визг знал и помнил каждый студент филфака, учившийся в мою бытность. Мы выделяли этот звук из всех звуков и шумов и знали о приближении этих ботинок задолго до появления их обладателя из-за угла или из-за двери. Я думаю, повизгивание этих ботинок многим снилось в самых страшных студенческих снах, а, может быть, кому-то оно снится до сих пор. Кстати, должен сказать, что в другой обуви мы этого человека никогда не видели.

Я не рассмотрел его внимательнее тогда, я просто не знал, кто передо мной.

– Здравствуйте! – немного запыхавшись, сказал он и быстро обвёл всю аудиторию взглядом. – Меня зовут Василий Николаевич Данков, я ваш дэкан, – он подчеркнул звук «э» в слове «декан». – Как вас зовут, я пока не знаю. Мы с вами ещё не встречались, но прошу меня запомнить, – тут он сделал паузу, будто для того, чтобы мы лучше могли его рассмотреть и запомнить. – У меня короткое объявление для тех, кто будет проживать в общежитии. Здесь у меня список тех, кому после третьей пары нужно будет подойти к коменданту общежития.

Он достал из бокового кармана пиджака сложенный вчетверо и сильно помятый лист бумаги, развернул его и поднёс к глазам. Потом он положил этот лист на кафедру и стал обшаривать карманы брюк и пиджака.

– Вот незадача, – громко, но сам себе сказал он. – Ладно. Я забыл очки, – это он сказал уже всем. – Старосты групп… хотя вы же ещё не выбрали старост. Ладно. Кто-нибудь по окончании лекции прочтите этот список, и все, чьи фамилии в этом списке, после третьей пары должны явиться к коменданту общежития. Это обязательно.

Пока он говорил, я не сводил глаз с нагрудного кармана его пиджака, из которого торчали очки.

– Простите, – сказал я, когда он закончил.

– Что такое? – повернулся он в мою сторону, но меня не разглядел.

– У вас очки в нагрудном кармане, – сказал я громче прежнего.

– Спасибо, – очень резко сказал он и быстро надел очки на лицо. – Кто это сказал?

– Я, – сказал я.

– Кто это Я? – еще резче сказал он. – Встаньте.

– Я сказал, – сказал я робко и встал.

– Ага! Понятно. Спасибо, – сказал он медленно, внимательно меня рассматривая.

Сказал и быстро вышел из аудитории, повизгивая ботинками. Исчезая, он громко захлопнул дверь.

– Как опрометчиво вы высказались, юноша, – услышали мы от окна голос профессора Орёл, – ох, опрометчиво. Ну зачем вам было это нужно! Трудно же вам будет здесь учиться. И вообще, наверное, будет трудно. Осторожнее надо… А впрочем, продолжим… Основным объектом изучения…

Как же она была права! Всё-таки профессорами в те времена становились только достойные этого звания люди.

Василий Николаевич Данков, наш декан, невзлюбил меня сразу. Нет, не подумайте, он не обиделся, не рассердился, не счёл моё замечание и моё обращение к нему дерзостью… Он просто разглядел меня и запомнил. Он не любил всех. Вообще всех… Не знаю его отношений с родственниками и знакомыми, но студентов, преподавателей и прочих сотрудников он не любил. И тут лучше было быть частью нелюбимой им человеческой массы, чем конкретным человеком. То есть он меня разглядел, запомнил и невзлюбил конкретно и персонально.

Только теперь я догадываюсь, какой трудной и несчастной была его жизнь и работа. Он придавал огромное значение и непреклонно настаивал на посещаемости лекций, особенно первых утренних лекционных пар. Его не так интересовали оценки студентов, как их присутствие на занятиях. И он за этим следил. Ох, следил!

Должен напомнить, что Данков был деканом филологического факультета Кемеровского госуниверситета. То есть факультета, который выпускал и выпускает в основном будущих учителей русского языка и литературы. А это значит, что на девяносто пять процентов студенческий состав филфака был… женский. Точнее, девичий. А девчонки, которые поступали на филфак, в основном были из райцентров, городков, посёлков и деревень. Очень редкие парни-филологи, были… как бы это сказать… очень странными парнями (кроме меня, конечно). Я это к тому, что в общежитии жило больше половины всех студенток нашего факультета.

Очень часто Данков врывался в самом начале первой лекции в аудиторию, быстро делал перекличку, быстро устанавливал отсутствующих, потом по списку узнавал, кто из них живёт в общежитии и в каких комнатах. После этого он бежал туда. Редко когда кто-нибудь мог опередить его и предупредить несчастных.

Он как какой-то неукротимый смерч проносился по этажам, без стука вламывался в комнаты, а если двери были закрыты, он сотрясал их такими страшными ударами или даже выбивал эти хлипкие общежитские двери. Нагота, визги, застигнутые в утренней неге парочки не смущали его. Он забегал в комнаты, срывал со спящих или уже проснувшихся одеяла, бросал эти одеяла на пол…

– Это так вы учитесь! Приехали изучать словесность! Зачем вы приехали? А-а-а??! – орал он.

Говорили, что одна третьекурсница запустила в Данкова тарелкой, когда он ввалился утром в их комнату. Данков ловко тарелку поймал одной рукой, сказал: «Та-а-а-к!» – и раздавил эту тарелку своими огромными пальцами и побежал дальше.

После такого рейда Василий Николаевич вызывал всех застигнутых к себе в деканат и по одному, а точнее, по одной карал. Всех доводил до слёз. Это было обязательно. Об этом знали. Но слишком быстро пускать слезу тоже было нельзя. Он не верил быстрым слезам. Те же, кто решался бороться и не плакать… Короче, плакали все.

На первом курсе я мало сталкивался с деканом: во-первых, я дисциплинированно учился, не болел и посещал все лекции и занятия, во-вторых, я имел отличные оценки. Но после первого курса меня забрали служить. Попал я на флот и прослужил три года. По возвращении я был уже другим. У меня был более конкретный и целенаправленный интерес к филологии, то есть более избирательный интерес. Но меня ещё сильнее интересовала жизнь, а значит, я давал много поводов Василию Николаевичу Данкову быть мною недовольным и вызывать меня к себе в кабинет.

Это был более чем скромный кабинет. Не помню этого кабинета. Главное в этом кабинете был сам Данков.

Даже вернувшись со службы на флоте и, казалось, насмотревшись разных людей и ситуаций, я не без содрогания заходил в кабинет к Данкову. На меня он не кричал после моего возвращения с флота. Он меня ненавидел особым образом. Сам он в армии не служил и с теми, кто побывал в Вооружённых силах, сталкивался редко. Он, видимо, догадывался, что орать на меня бесполезно, и ещё он подразумевал какой-то неведомый ему опыт, который был у меня. Поэтому он смотрел на меня просто с брезгливым презрением, морщился и покачивал головой. Это у него получалось здорово. Было обидно.

А однажды я не выдержал такого его взгляда, что-то дерзко ему сказал. Он как-то подался вперёд, точнее, в мою сторону, стал привставать из-за стола, мне даже показалось, что он хочет меня ударить. Но вместо этого он, глядя мне в глаза, нашарил на столе обойный гвоздь, их на столе зачем-то лежало несколько, взял его и большим пальцем левой руки вдавил в полированный стол по самую шляпку. От этого по полировке побежали трещинки. Данков был страшно сильный.

На всех собраниях, когда собирался весь факультет, он нас ругал. Ругал сильно, разнообразно и изобретательно. Его ругань перерастала в речи. Все эти речи сводились к тому, что он не понимает, зачем мы, студенты, изучаем русскую словесность, зачем мы пытаемся читать книги, зачем мы мешаем жить хорошим людям (кому именно, он не уточнял), зачем мы мучаем его, зачем мы поступили в университет, дышим, родились.

Иногда Данков доходил в своих выступлениях до того, что неожиданно останавливался, делал шаг назад и тщательно и долго всматривался в наши лица, переводя взгляд с одного лица на другое. Его же лицо в этот момент вздрагивало от мучительной судороги. Весь он выражал в этот момент полное и отчаянное непонимание.

Он смотрел на нас, то есть, в основном, на девчонок из всех этих сибирских городов-городочков, посёлков-деревень, неожиданно трагически хватался за голову и как бы сам себе говорил: «Горе-то какое! Горе! Вы же не понимаете, какая беда случилась! Что же вы с собой сделали! Вы же несостоявшиеся доярки!!! Доярки!!!»

Я никогда не видел Данкова весёлым или хотя бы улыбающимся. Он терзал нас и мучил не из удовольствия, он и сам, очевидно, страдал всё время. Когда он добивался отчисления или недопущения до сдачи сессии очередной несчастной жертвы, он не торжествовал, он горевал. И ещё на его лице всё росло и накапливалось выражение непонимания того, что происходит в мире и что творится с людьми.

Данков частенько подчёркивал то, что он никогда не был членом коммунистической партии. Он не боялся ничего и никого на свете. Он говорил, что если бы он вступил «в своё время» в партию, то сделал бы совсем другую карьеру, но он в партию не вступил по «принципиальным соображениям». Какие это были соображения, оставалось не ясно. Видимо, он просто не терпел над собой никакого руководства. Распоряжения ректора университета и сам ректор ему были нипочём. Он не проявлял ни малейшего страха или хотя бы уважения к периодическим комиссиям и проверкам. Как он при всём этом стал деканом, мне непонятно. А главное, зачем? Я думаю, что это было непонятно ему самому. Правда, во всех его действиях и поступках чувствовалась какая-то жертвенность. Хотя Данков, плюс ко всему, был явным атеистом и слегка сомневающимся антисемитом. Я больше никогда не встречал сомневающихся антисемитов. Наверное, это очень редкий случай, если не уникальный.

Те, кто учился со мной, и я сам, мы застали Данкова на пике его сомнений, страданий, но и в пике формы. При нас он достиг вершин мастерства своей странной жизнедеятельности. И у нас же на глазах он утратил свои жизненные силы и лишился могущества. Просто при нас его мощное недоброе сердце не выдержало и дало сбой. Данков заметно удивился предательству, которое совершили его собственные здоровье и организм. При нас он стал часто посещать врачей и подолгу лежать в больницах, а потом тихо и незаметно покинул деканат. Но это произошло в самом конце моей учёбы в университете.

Василий Николаевич преподавал историческую грамматику. Проще говоря, он преподавал старославянский язык. Этот предмет входил в программу третьего курса. Далеко не всем удалось преодолеть Данкова-преподавателя. Никаких лазеек при сдаче экзамена Данкову быть не могло в принципе. То есть предмет надо было знать, а знать этот предмет было невозможно!

Преподаватель и специалист он был выдающийся. Все знали, что он был одним из глубочайших знатоков в своей области. И все также знали, что из-за того, что он стал деканом, ему пришлось отложить написание докторской диссертации. Об этом он часто и трагически сообщал, и, конечно, мы были во всём виноваты.

Я чертовски плохо учился у Данкова. Я не мог найти смысла, а стало быть и сил, для изучения этого сложнейшего предмета. Историческая грамматика! Понимаете?! Это же грамматика уже не существующего, мёртвого языка… Языка церковнославянских текстов. Классический и фундаментальный предмет! Данков страстно любил его. А мы не любили. От этого пропасть между нами только увеличивалась, хотя и без того эта пропасть была необозрима.

С каким упоением он читал нам лекции, как каллиграфически он выводил на доске старославянские буквы и слова! Когда он говорил, он старался на нас не смотреть. Лицо его в эти мгновения было почти благородным. Мы же старались не то что не шуметь, а не дышать. Если бы мы могли стать прозрачными, мы сделали бы это.

Данков слышал каждый звук в аудитории. Если кто-то ронял ручку или чихал, он реагировал на это, как сторожевой робот из фантастических фильмов. Он тут же оглядывался на звук, вспоминал, что мы – это мы, он видел нас, возвращался к действительности, и лицо его искажала мука отчаянного непонимания… Непонимания, зачем всё это…

А если он замечал, что кто-то клюёт носом, дремлет или спит… Его рука, в которой был мел, вскидывалась для броска… Но он не бросал мел. Видимо, он понимал, что может убить. Он тихо рычал, а кусок мела крошился в его пальцах. (Я не преувеличиваю. Так оно и было.) В такой позе он замирал секунд на пять-десять. Мы в это время просто не дышали. Потом он горестно обмякал и ещё более горестно говорил нам что-нибудь очень обидное и неожиданное.

– Как же вы не видите-то, а? Вы же в зеркала-то смотрите! И как же не видите?! Вы же не видите ничего! – сказал он однажды очень искренне. Говорил он тоном человека, который наблюдал страшную и впервые открывшуюся ему истину. – Посмотрите на себя! Вы же чудовищное сборище насекомых…

Не хотел бы я тогда увидеть нас его глазами!

Данков был всегда неопрятно одет. Костюма у него было два, один тёмно-серый, другой светло-серый. Оба старые, сильно запятнанные, давно или никогда не глаженные. Галстук он надевал редко и непонятно в связи с чем. Появление галстука не было связано с торжествами, официальными событиями или с экзаменами. Просто иногда он надевал галстук. Рубашек у него было несколько, они были все очень простые, сильно заношенные, с потрёпанными воротничками, с не всегда одинаковыми пуговицами, но всегда чистые. Старый-старый портфель, старые часы на руке, старые визгливые ботинки. Стригся он, по-моему, раз в год, и то летом, когда мы его не видели. Он не придавал никакого значения вещам. Машины у него не было. Детей?.. Не знаю. Но детей, о которых надо было заботиться, точно не было. Дачи не было. Жена была, а женщины или женщин не было. И желания что-либо такое иметь тоже, очевидно, не было. Куда же он девал значительную свою деканско-доцентскую зарплату? (Тогда в 70—80-е они получали хорошо). Он ничего на себя не тратил. Но было видно, что и деньги сами по себе его не волнуют.

Позже, когда Василий Николаевич сильно болел, кто-то из студентов был послан факультетом к нему домой. Не помню, кто это был, но моментально распространилось описание жилища Данкова. Всем было интересно. Никто не мог себе представить декана обычным человеком в обычных жилищных обстоятельствах и условиях. Вообще сложно было представить себе, что у него есть некий дом, там есть кровать и он на ней спит. Спящий Данков… как это может быть?

Данков не подвёл. Тот или та, кто был у него дома, сообщал(а), что там всё очень скромно, а точнее, просто спартански. Всё бедненько… Но библиотека занимает всё пространство стен его деканской немаленькой квартиры. Было сказано, что библиотека огромна, в идеальном порядке и состоит из старых или даже старинных книг.

По улице Василий Николаевич ходил в некогда голубом, но от воздействия дождей, ветров, пыли и редких стирок ставшем голубеньким плащике. Он ходил в нём до холодов. Зимой он носил пальтецо без шарфа и старую кроличью шапку. Визгливые ботинки были на все времена.

В таком его подходе к одежде не было вызова или позы. Он просто не придавал этому значения. Но коротких юбок, яркого макияжа, причёсок и вообще женской красоты он терпеть не мог. Он её не выносил и с ней боролся.

Все знали, что к нему на экзамен нужно одеваться, как на поминки, иначе он сразу выгонит. Но лучше было так одеваться на все его занятия и лекции. Бедные девчонки! Они не всегда могли с этим справиться. Всех модниц и всех красавиц он карал и сильно усложнял им жизнь.

Но были и те, к кому он благоволил, кого он выделял и даже о ком заботился. В каждой группе была хотя бы одна такая барышня. Чтобы понравиться Данкову, нужно было в свои девятнадцать-двадцать лет выглядеть, как сельская учительница с тридцатилетним стажем. И находились такие. Такие толстопятые, в коричневых платьях, серенькая старенькая шаль на плечах, когда за окном аудитории декабрь, а в аудитории сквозняки. Такие тихие девчонки, с аккуратными тетрадями, конспектами, с очень средними оценками в зачётке по всем дисциплинам, с короткими прямыми ресницами, потупленными взорами… Утром у них такие лица, будто они плакали всю ночь. Лица у них такие потому… потому что они действительно плакали.

Вот такие могли понравиться Данкову. Правда, при условии, что они сидели на его занятиях на первой парте, всё записывали, занятий не пропускали, а главное – иногда задавали ему вопросы. Как он любил вопросы! Не любые вопросы, а сложные, очень специальные, и самое главное, конкретные вопросы. Такие вопросы, которые говорят о глубоком проникновении в предмет. Но самое важное, чтобы вопрос был задан вовремя, тогда, когда ему этого хотелось, то есть в конце занятия. Как теплел его взгляд, как изменялось его лицо, когда он слышал такой вопрос! И отвечал он всегда блестяще. В такие моменты он, наверное, был близок к радости.

В нашей группе была как раз такая барышня. Звали её, если не ошибаюсь, Вера. Только её одну Данков называл по имени, остальных либо по фамилии, либо никак. Вере Данков поручал всё на свете, её он первой спрашивал, её щадил, если она путалась или запиналась во время ответа. Сидела Вера на первой парте.

А вот студентка К. была наоборот… Ровно наоборот. (Кстати сказать, она недоучилась до конца, была отчислена с третьего курса.) Нельзя сказать, что она была красавица, но юбку носила очень короткую, красилась с самого утра самым боевым образом. И даже не пыталась изобразить, что готовилась к занятиям. Занятия Данкова она посещала через раз, правда, старалась держаться поскромнее в дни исторической грамматики.

Но в тот день она выглядела лихо даже для самой себя. Юбка была такая короткая… Помню, Данков зашёл в аудиторию, мы встали, сели. Он поздоровался и вдруг уставился на К. Он долго рассматривал её.

– Вера, сообщите мне об отсутствующих, – вдруг тихо, не сводя глаз с К., сказал Данков.

– Сегодня отсутствующих нет, – встав, сказала Вера.

– А вот и есть, – сказал Данков.

– Нет, Василий Николаевич, вся вторая группа присутствует, – тихим голосом ответила Вера, через паузу.

– Нет, Вера, не вся! Не спорьте со мной. Студентки К. нет, – сказал Данков, не сводя глаз с К. – Правда, это я говорю об очень скором будущем. Кому-то может показаться, что она здесь, а на самом деле её уже здесь нет. Встаньте, К.!

К. закатила глаза и со вздохом медленно встала.

– Спасибо, К., – сказал Данков. – Теперь мне хотя бы не видно ваших трусов. Это что же такое на вас надето, а?

– Что вы… – попыталась дерзко что-то сказать К.

– Молчать! – заорал Данков. – Как вы явились в Университет! – на слове «университет» он поднял правую руку вверх и потряс огромной своей пятернёй. – Вы не на панель здесь вышли. То, что вы не брали в руки учебники и не ходили в библиотеку, это мне ясно. Но у вас же в глазах знаете что?! Ничего!! Сколько вы провели у зеркала? А? Сколько вы смотрели на себя, чтобы так себя разукрасить? Как мне вас жаль! Видеть в зеркале такой ужас, какой видите вы! Это действительно ужас. – Он покачал головой очень скорбно. – Скажите мне честно, я не понимаю! Вот вы накрасились, оделись, посмотрели в зеркало и остались довольны? Вам нравится то, что вы увидели, а? Вера, скажите мне! Что, вот так, как она ходит, – это нормально? Вот что, К.! Убирайтесь отсюда вон! Вон отсюда!

К. медленно вышла из аудитории и медленно закрыла за собой дверь.

– Кошмар! Ужас! Неужели вам всем нравится, как она одета и как она явилась в Университет? – он сделал паузу. – А вам, Вера, нравится? – Вера потупившись сидела и молчала. – Почему же вы молчите, Вера? Может быть, я человек другой эпохи. Может, я не понимаю. Но вы-то, Вера? Я вот не могу вас представить в таком виде, – сказал он Вере, а потом перевёл взгляд на всех. – А вот вы можете представить себе Веру, чтобы она так вырядилась и явилась сюда в таком виде?! А?!

Аудитория молчала, но было слышно, что все вдыхают побольше воздуха в лёгкие.

– Не-е-е-е-ет! – раздался радостный, громкий хор.

Вера схватилась за лицо руками, согнулась, потом вскочила и выбежала из аудитории прочь. Данков замер в недоумении и растерянности.

Вера потом пропустила несколько дней занятий.

Данков очень серьёзно относился к отправкам студентов на сельхозработы. Он понимал, что сельхоз-работы – дело для студентов университета необязательное, и карать за пропуски этих работ так же, как за пропуски лекций, он не мог. Но он запугивал юных студенток, агитировал и сам часто выезжал на поля. Осенью нас обычно отправляли на уборку картофеля, моркови или турнепса. Первые несколько дней это было весело, а потом наши ряды редели, а те, кто выезжал на работы, работали плохо, вяло и неэффективно. Зато обеды в поле проходили шумно, радостно и подолгу.

Василий Николаевич не стоял у нас над душой, не командовал и сам не работал. К нашим трапезам он также не присоединялся, даже если мы его приглашали. Сам он ничего с собой не брал. Ничего: ни бутербродов, ни термоса с чем-нибудь горячим, ни даже бутылки воды. Он приезжал, выходил из автобуса и бродил один по полям или вдоль поля по лесополосе. В своём голубеньком плаще он был отлично виден. Он очень выделялся на фоне осеннего сельского пейзажа.

Данков ходил, бросал на нас издалека укоризненные взгляды, печально складывал руки за спиной или брал комок земли, растирал его в ладонях, пробовал землю на язык, вздыхал и медленно высыпал землю. Когда мы весело обедали, он сокращал расстояние. От его взгляда кусок застревал в горле.

Однажды, когда мы вечером, усталые и грязные, ехали после уборки картофеля домой, Василий Николаевич неожиданно заговорил. В тот день нас выехало в поле меньше половины от общего числа студентов нашего курса, и работали мы тогда ну совсем плохо. При нём в автобусе не шумели. Если кто и говорил, то только с соседом, да и то вполголоса.

– Да-а-а! – неожиданно сказа л он г ромко. – Кака я землица в Сибири. Чёрная, жирная! Какую картошку она родит! Загляденье! Руки только надо приложить. Так нет! Все поразбежались по университетам, по институтам! – он помолчал минуту. – Мы после войны только на картошке и жили. Мороженую картошку пробовали? – он оглядел нас, а потом махнул на нас рукой. – Я после войны учился в Тамбове. Всё время хотелось есть. Месяцами целыми есть хотелось. Вагоны разгружали по ночам. Нам за это картошку мороженую давали, а иногда, очень редко, хлеб. Хороший хлеб, настоящий. Так я этот хлеб не ел. Я шёл с ним на рынок и обменивал его на книги. Помню, выменял на четверть пшеничной булки том седьмый прижизненного издания Тредьяковского. Счастлив был, – он задумался, вздохнул. – В том же году выменял ещё и Паустовского с автографом. Паустовского! Хотя, что для вас Паустовский? Что для вас русский язык? Что для вас книга? Трудиться вы не умеете, не хотите, землю не любите… – он опустил голову на грудь горестно и вместе с тем совершенно по-детски. – Я-то на земле потрудился, я её держать в руках умею. Книгу так же надо в руки брать. Книгу… Да о чём с вами толковать? – больше он тогда ничего не сказал.

Мне повезло. Я не сдавал Данкову экзамен по исторической грамматике. Я бы его ему не сдал. Не сдал бы никогда и ни при каких обстоятельствах. Во-первых, я плохо знал предмет и как-то не мог себя заставить узнать его лучше, а во-вторых, Данков знал это, помнил и ждал. Своего шанса встать на моём пути к получению диплома об окончании университета он не упустил бы. Но когда пришло время этого страшного испытания, Василий Николаевич в первый раз и надолго слёг с больным своим сердцем в больницу. Он слёг неожиданно и надолго. И мне удалось сдать тот экзамен на заслуженную жидкую троечку ассистенту Данкова, которую звали мифически-символично. Ариадна Александровна, вздыхая и предвидя неизбежный гнев, громы и молнии, вывела в моей зачётке «удовлетворительно» и поставила свою подпись там, где должен был расписаться Данков, но никогда не расписался бы.

Когда Данков вернулся из больницы, он несколько дней не показывался в университетских коридорах. А потом мы встретились. Я, помню, шёл из столовой, спешил к третьей паре и издалека, из-за угла услышал визг его ботинок. Первым желанием было развернуться и бежать, но я не сделал этого. Я только почувствовал холодок, который заструился по спине, и чуть-чуть замедлил шаги. И вот из-за угла появился декан Данков. Он был бледен. Он никогда не был румяным или загорелым. Но в этот раз он выглядел бледным и каким-то нестрашным. А может быть, мне так показалось, потому что экзамен был уже позади и власть Данкова надо мной и моими страхами практически улетучилась. А ещё мне было слегка совестно, я чувствовал, что как-то схитрил, как-то обвёл неизбежный рок вокруг пальца.

– А-а-а! – сказал он издалека. Сказал негромко, но как-то особенно брезгливо. – Улизнул? Выскользнул? Скользкий ты тип, оказывается. Ну что ж. Так и скользи по жизни, вейся ужом, – продолжил он, скривившись. – Получай свой диплом. Считайся филологом. Что с вами сделаешь?! Давайте! Давайте… – он на миг задумался. – Но я тебя коллегой не назову никогда. Ты же не глупый, ты же сам знаешь, что скользишь по верхам. Всё по верхушечкам! Но ничего, жизнь она не… – тут он опять запнулся, – хотя какая теперь жизнь…

И он зашагал мимо меня прочь. А я так и стоял, пока визг его ботинок не растворился в шуме и гаме радостных юных голосов снующих туда и обратно таких же, как я, студентов.

Не могу сказать, что я обманул тогда Данкова. Всё с этим экзаменом было со всех формальных и неформальных сторон честно и нормально. Но до сих пор у меня остаётся ощущение, что тогда я нарушил какой-то серьёзный закон, совершил какое-то преступление, вывернулся, отмазался…

А как много людей не вывернулись. Какому большому количеству молодых людей Данков сломал жизнь, ну а если и не сломал, то уже точно изменил, нарушил, нанёс тяжёлые раны и обиды. Зачем, почему, с какой целью?!

Он, конечно же, был злодей. Именно злодей. Есть такое слово в русском языке. Он не был негодяем. И подлецом не был. Если бы я понимал, зачем он делал то, что делал, то, наверное, смог бы обвинить Данкова в какой-то корысти. Обвинил бы и успокоился. Но не могу успокоиться. Не понимаю!

Непонимание – это главное, что связывает меня и мои воспоминания с Василием Николаевичем. Я не понимаю, как из парня, который родился где-то под Тамбовом, который с юности фанатично любил и был предан лингвистической науке, русской словесности и всему тому гуманистическому, живому и прекрасному, что хранили и хранят те книги, которые он с таким трепетом брал в руки, постигал их, любил… Как из него получился такой злодей? Как он оторвался от той земли, которую понимал и знал много лучше, чем мы? Как он оторвался от людей и остался среди книг, и как книги умерли в его руках и превратились в тексты? Я не понимаю.

Василий Николаевич знал, конечно, знал, что мы его не любим, что его никто не любит (я не говорю про его родственников и знакомых, я их не знаю). Он не искал нашей любви. Ему она была не нужна. Ему ничего не было нужно из той жизни, которой жили мы. Как это случилось? Как произошла такая беда? Что сделал этот человек не так?

Василий Николаевич, я убеждён, не замечал тех изменений, которые происходили в стране и в жизни. Изменения его не интересовали. Он видел только конкретные проявления этих изменений, категорически их не принимал и так же категорически с ними, а точнее с нами, боролся. Он остро ощущал своё одиночество в этой борьбе. Чего он хотел? Чего добивался? Не понимаю! Но уверен, что он не понимал нас сильнее, потому что нас было много.

И ещё я не понимаю, почему я рад, что в моей жизни случился Василий Николаевич Данков.

Зимой, когда я учился уже на пятом курсе, по факультету пронёсся слух о том, что Данков покинул деканат, что теперь деканом стал его заместитель.

А Василий Николаевич будет просто доцентом, просто преподавателем. Одним из многих.

А через год, после окончания университета, я встретил Василия Николаевича в гастрономе. В том гастрономе был кафетерий, и мы с приятелями шумно забежали туда перекусить. Василий Николаевич топтался в молочном отделе. Выглядел он, как всегда, только в руках держал авоську с яйцами и белым румяным батоном. Я отделился от своей компании, изменил направление движения, чтобы пройти ближе к нему. Я приблизился и поздоровался. Он посмотрел на меня, определённо сразу узнал, коротко кивнул и посмотрел в глаза. Он смотрел с таким выражением, дескать: ну что? Если хочешь что-то сказать – говори. А если нет, то иди куда шёл.

Я и пошёл.

Михалыч

Хотя я не уверен, что его звали Михалыч. По-моему, Михалыч. Но точно и без сомнений сказать не могу. Если бы я хоть раз назвал его по имени или по отчеству, я бы точно запомнил. Но я обращался к нему на «Вы» и всё. Остальные звали его Михалыч (кажется). И сам он, когда мы знакомились, сказал: «А я Михалыч». Да! Всё-таки Михалыч! Так и буду его называть. Так я его помню.

Михалыч просуществовал в моей жизни два дня. А меня он, наверное, даже не особенно и разглядел. И он, конечно, не мог догадаться, какую важную оказал мне услугу и как повлиял на многое, очень многое в моей жизни. Я признателен ему очень! И любой встреченный в моей жизни человек с отчеством Михайлович, а если он ещё и предпочитает, чтобы его звали Михалыч, вызывает у меня немедленную симпатию и теплоту. Что-то очень хорошее есть для меня в сочетании этих звуков: Михалыч. Хотя, может быть, того, о ком я сейчас расскажу, звали вовсе даже и не так.

Михалыч, за короткие два дня нашего знакомства и общения, раз и навсегда разрушил благоговейное и поэтическое моё отношение к тяжёлому физическому труду. К монотонной работе. Образ труженика, который изо дня в день делает одно и то же, образ человека, который своими руками!.. В общем, тот образ, который создавала литература, учителя, государство и так далее, померк и больше в моей жизни не воссиял. До встречи с Михалычем мне казалось, и часто казалось, что, когда я читаю какую-то книжку не самого глубокого и обязательного содержания, когда болтаю с приятелями, слушаю музыку или просто смотрю кино, я, казалось мне часто, ленюсь, пропускаю что-то важное, теряю время, а главное, бегу настоящего, простого и бесспорного труда. Михалыч помог погасить эти ощущения, а главное, погасил и спустил с пьедестала на нашу землю образ человека физического труда. Да простят меня за эти слова многие и многие.

Значит так…

Вернулся я со слу жбы в мае. Всё лето было впереди, только в сентябре мне предстояло вновь приступить к учёбе в университете. Мне шёл двадцать второй год. Я хотел свободы! Да к тому же все традиции и правила диктовали: молодой мужчина после воинской службы должен вкусить свободы в полном объёме. Те же правила и традиции сообщали, в чём заключалась эта свобода. Всего этого хотелось! Но на такую свободу нужны были свободные деньги. А их как раз не было.

Надо сказать, что к тому моменту заработанных мною денег я в руках не держал никогда. Студенческая стипендия до службы и крошечное «денежное довольствие», которое я получал во время службы, не в счёт. Короче, я решил поработать и заработать денег. Решил, поработаю пару месяцев, получу денег, поеду в августе к Чёрному морю – и э-э-эх!

А где можно было тогда заработать за два месяца денег человеку, который никакой рабочей специальности не имел и ничего толком не умел делать? Я действительно ничего толком делать не умел. На службе мне, как и всем, приходилось много и трудно чем-то заниматься. Много и помногу часов. Но на воинской службе мы всё-таки ничего определённого и осмысленного не делали. Мы всё время чего-то подделывали. То есть не красили, а подкрашивали, не строили, а подстраивали, не ремонтировали, а под… Подделывали, в общем.

Работы, мне казалось, я не боялся никакой. Коллектив, казалось, никакой мне не страшен. Я даже хотел влиться в некий трудовой коллектив и поработать, делая что-то простое, понятное, очевидное и созидательное, чтобы виден был результат труда в чём-то мною построенном и в виде денег, которые мне за это заплатят. И я, не помню как, да это и неважно, устроился в бригаду сезонных рабочих, их тогда называли «шабашники», и поехал в маленький районный центр родной Кемеровской области, ремонтировать и строить сельскохозяйственные постройки. Взяли меня разнорабочим, то есть просто взяли. Зарплату пообещали не большую, но и не маленькую. Работа должна была быть сдельная: сделали – получили. По всем моим расчётам, на дорогу и на разные радости у Чёрного моря должно было хватить.

Перед тем как поехать на работу, я даже фантазировал, как мы будем вставать с петухами в деревне, умываться у колодца из ведра. Как будем, неким мужским сплочённым трудом коллективом, весело шутить за умыванием, потом завтракать и отправляться на работу. Я представлял себе усталые вечерние мужицкие, немногословные разговоры и посиделки после работы перед сном. Представлял себе перекуры… Вот только работу я себе никак не представлял.

Понятное дело, что всё оказалось совсем не так.

В назначенный день и в назначенное время и место я явился. Там, возле старого автобуса топтались или сидели на корточках и курили человек пятнадцать мрачных, закопченных и очень понятных мужиков. Между собой они почти не говорили, так, бурчали чего-то. Мы доехали в полной тишине до городка с названием Яшкино, а оттуда меня направили в село с названием, которое я не могу назвать ни трогательным, ни забавным. В село Пача. Меня туда направили вместе с ещё одним парнем моего возраста, который был очень бледный, на руках его синели наколки (татуировки), а шея была замотана несвежим бинтом. Он явно вернулся не с военной службы. Как его звали, я не помню. Поговорить нам не пришлось, он не хотел, да и я не рвался с ним разговаривать. Нам объяснили, как добраться до Пачи и куда нам пойти, мы это и сделали. Моему спутнику по дороге стало явно плохо. Как только мы добрались до места, а добрались мы к вечеру, выяснилось, что на шее у него страшный фурункул, у него высокая температура, и его увезли куда-то в больницу. Больше я его не видел.

А меня отвели к зданию сельской школы, уже закрытой на летние каникулы. В этой школе я должен был жить, там и встретил меня Михалыч.

Тётка, которая меня сопровождала, завела меня в какую-то комнату, в которой, наверное, в обычное время сидел вахтёр или сторож школы.

– Вот, Михалыч, тебе помощник из города. Принимай, – сказала она.

В маленькой комнатке с зарешеченным и ничем не завешанным крошечным окошком, спиной к нам, на табуретке, сидел мужичок. Перед ним на покрытом газетой столике стояла стеклянная литровая банка с водой, в банке гудел кипятильник. На столе ещё было много всякой всячины: остатки какой-то еды, замызганная кастрюлька, консервная банка, полная окурков папирос. В комнате стоял сильный запах. Это был запах Михалыча в целом.

– Помощника? – не оглядываясь, спросил мужичок. – Одного? И чё мы с ним будем делать?

– Что положено, то и будешь делать! – ответила тётка. – Принимай кого прислали. Больше заработаете. Кстати, про этого сказали, что он непьющий.

– Да-а?! – оглядываясь, протянул мужичок. – Непьющий? Это как?

Он оглянулся, и я увидел опухшее и в то же время сморщенное лицо. Лицо улыбалось, глаза на лице, даже при свете лампочки, были светлые-светлые, голубые-голубые, мутные-мутные.

– Борька за вами в семь заедет. Проветри тут, Михалыч, не в берлоге же. И городского не пугай… – сказала тётка и ушла.

– Как вас зовут? – спросил мужичок, улыбаясь, и встал.

– Евгений… Можете звать меня Женя.

– А я Михалыч, – сказал он и протянул мне свою большую, сухую руку, всю в чёрных трещинках и в мозолях.

– Вооот, значит… – сказал Михалыч, явно немного смущаясь. – Тут мы будем кушать. Тут вечером чё-нибудь будем есть. А днём в столовой. Спать будем там, – он неопределённо махнул рукой куда-то. – Уборная во дворе, извиняюсь. Чаю хочете?

Я от чая отказался. Мы потоптались ещё немного, потом Михалыч притащил из угла ещё одну табуретку, усадил меня и уселся сам. Он выдернул из розетки кипятильник, вынул его из банки и насыпал чай в живой ещё кипяток. Потом он пил чай, обжигая пальцы о гранёный стакан, охал и громко втягивал горячий чай помаленьку. Мы беседовали. Он расспросил меня, кто я и откуда, обращаясь ко мне на «вы». На всё, что я о себе сообщал, он одобрительно кривил рот и поднимал подбородок вверх, иногда приговаривая: «Во как!», «Молодец!» или «Ты смотри, а!». Особенно он оценил то, что родители мои преподают в университете, что я сам студент и что служил моряком.

На мой вопрос, чем мы будем заниматься завтра, он заулыбался.

– Погода будет завтра хорошая! Сможешь сгонять скупнуться, – ответил он на мой вопрос, неожиданно перейдя на «ты», раз и навсегда. Хотя, нет, на «вы» он меня ещё назовет. – Ох, денёк будет завтра! Хорошо всё будет. Только я… – тут он запнулся, – могу матюкнуться. Матюкаюсь я. Привычка такая, что ли. Не со зла. А так, матюкаюсь и всё. Так что извиняюсь.

Потом я пошёл искать то место, где мы должны были спать. Это был обычный, небольшой школьный класс с доской на стене. Парты из класса вынесли. Вместо них стояли железные кровати с продавленными сетками и полосатыми старыми матрацами. В дальнем углу стояла койка, накрытая зелёным одеялом. Ещё одеяла и подушки лежали на другой койке. Признаков постельного белья не наблюдалось. Запах Михалыча присутствовал и в этом помещении. Не так сильно, но всё же весьма.

Когда я вернулся к Михалычу, он сидел за столом, на носу его были нелепые, старые пластмассовые очки с толстыми плюсовыми стёклами. У очков не было дужек, но зато была белая, нечистая одёжная резинка, которая обхватывала михалычеву круглую голову. Он сидел, курил папиросу и внимательнейшим образом, с благородным выражением лица читал школьный учебник «История средних веков» за шестой класс. Губы его иногда прошевеливали беззвучные слова, и в этих артикуляциях угадывалось: «Во, как!», «Ты смотри!» или «Ети её мать!».

Теперь вижу необходимость описать Михалыча подробнее. Во-первых, чтобы было понятно, запах Михалыча не был тем самым запахом, который ударяет не только по носу, но и даже заставляет глаза слезиться, когда заходишь ночью, летом, в купе вагона поезда «Владивосток – Москва» в Новосибирске, а в купе спят четыре мужчины в возрасте от двадцати до пятидесяти лет. От Михалыча вообще не пахло какими-то человеческими выделениями (прошу прощения за подробности).

Запах Михалыча состоял из сильного и очень давно накопившегося запаха табака и нечищенной пепельницы вместе. К этому добавьте стойкий перегар. Этот перегар был так же глубок, как коричневые следы папирос у Михалыча на пальцах и губах, и перегар этот был так же стар, как виски, которые впитались в самые старые бочки самых лучших шотландских производителей. Хотя пропитан Михалыч был далеко не виски.

Ещё в его запахе была сильная составляющая лука, чеснока, хлеба и вообще еды. Был там запах коровника, каких-то горюче-смазочных материалов, дорожной пыли и ветра и много-много других оттенков. Я просто не мог их идентифицировать, потому что не знал деревенской жизни.

Михалыч был небольшого роста, такой невысокий, нетолстый, но со стариковским пузцом мужичок. Лет ему было непонятно сколько. Таких, как он, когда не знают, как обратиться, часто называют «отец». (Ну, например, «Отец, как проехать туда-то?» или «Отец, а где у вас здесь магазин?».) Так его называли уже, наверное, давно. Видно было, что Михалыч уже давно Михалыч. Я его ощущал как человека, который точно много старше моего отца, но также много младше моего деда. Короче, непонятно, сколько лет было Михалычу. Много!

Одевался Михалыч в старые-старые тёмные брюки, натянутые на пузо выше пупа и опоясанные тоненьким засаленным ремешком. Ещё он носил одну фланелевую рубашку, какую-то коричневую, и всегда на нём был непонятного цвета пиджачишко, который давно превратился в какую-то сильно потёртую, особенно в локтях, запачканную в районе карманов и пораненную во многих местах курточку. На ногах его были тёмные носки, которые он при мне не снимал. Обувался он в старые совсем пыльные сандалии. Но возле его койки стояли кирзовые сапоги. Ещё под его койкой стоял маленький дермантиновый, сильно побитый жизнью чемоданчик. Там, наверное, он хранил ещё какие-то вещи, но при мне Михалыч его не открывал.

Стрижен Михалыч был коротко, с чубчиком. Волосы его не были седые, а были какие-то, скорее, сивые. При мне он не брился, и его щёки покрыва ла серебристая, почти прозрачная щетина. Лицо Михалыча было сильно обветренным, загорело-закопчённым и очень добрым. Мягкость и доброта видны были в каждой чёрточке и складке его умной и улыбчивой физиономии.

Ещё у Михалыча были старые часы на кожаном ремешке, которые он бережно заводил, снимал и клал в карман пиджака, когда работал.

Спал Михалыч в своём углу тихо, только иногда всхрапывал, да постанывал иногда. Спал в брюках, майке и носках. Я тоже не раздевался и спал поверх одеяла. Уж больно запятнаны были матрас и подушка.

Утром Михалыч сидел на крыльце школы и курил. Я обнаружил, что воды в школьном умывальнике нет вовсе. И поинтересовался у Михалыча, где можно помыться. Он растерялся.

– На речке можешь выкупаться. Вода тока ещё холодная. А в столовой перед обедом тоже руки можно помыть. Да где хочешь можно помыться, – только и сказал он.

Утром нас отвезли довольно далеко от самого села. Вёз нас на тракторе некий мужик Боря. Трактор был с прицепом. В прицепе лежали листы волнистого шифера и какие-то ещё штуки. Ящик с инструментами Михалыч достал из-под стола, за которым ел. Ящик он в кузов не поставил, а держал всю дорогу на коленях.

Не буду вдаваться в ненужные подробности. В общем, мы с Михалычем крыли шифером крышу низкого длинного деревянного строения. Кажется, телятника. Это тоже не важно. Я занимался таким делом впервые. Точнее, я помогал Михалычу делать это дело.

Шифер из кузова трактора мы выгружали с Борей, чем Боря был сильно недоволен. Он же был тракторист, а я был «не пришей кобыле хвост». Нас таких должно было быть двое, но, как вы знаете, остался я один. Так что пришлось Боре помочь мне, иначе я поколол бы весь этот шифер. Знаете, этот шифер, чёрт возьми, довольно тяжёлый и чертовски хрупкий. А листы этого шифера очень неудобного размера для ношения их одним человеком.

Михалыч к разгрузке не притронулся. Он сразу пошёл степенно обходить этот телятник, прищурившись, вглядываясь в его крышу.

Боря, матерясь и ворча, закончил вместе со мной разгрузку, скинул в траву всё, что ещё было в кузове, сказал, что перед обедом заедет, и ускакал на своём колёсном тракторе по кочкам в сторону села.

Первые два часа Михалыч мастерил лестницу, которой в наличии не оказалось. Я пытался ему помочь, но он с улыбкой спокойно отвергал мои попытки. Лестницу он смастерил из двух старых, почерневших, но ещё крепких жердей и для перекладин попилил часть забора, который местами отгораживал один бурьян от другого. Делал Михалыч всё очень медленно, без замеров, на глазок, я слонялся и ждал. Лестница получилась у Михалыча довольно корявая, очень тяжёлая, неудобная, но вполне пригодная и крепкая. Так, видимо, у Михалыча получалось всё, что он делал.

Крыть двускатную крышу шифером – дело нехитрое. Единственно, мне одному было очень тяжело таскать листы этого шифера, а ещё труднее затаскивать их наверх по михалычевой лестнице, и подавать их Михалычу. Он же сам сидел на крыше, принимал у меня лист за листом. Я держал шифер снизу, а он прибивал его гвоздями к доскам, вот и всё. Шифер кладётся снизу вверх, сначала нижний, а потом всё выше и выше. Самый верхний нужно было пилить. Шифер легко пилится обычной ножовкой (такой обычной пилой). У Михалыча были и линейка, и рулетка, и даже маленький огрызок карандаша. Он даже всё это извлёк из ящика с инструментами, а карандашик ещё и заложил за ухо. Но пилил шифер он без разметки и измерительные приборы тоже не применял. Отрезал он этот шифер на удивление довольно ровно, но не совсем, в итоге, довольно коряво у него сходились листы.

– Нормально, нормально! Даже очень хорошо. Лучше, чем было-то, – чувствуя мой немой вопрос по поводу корявости стыков, улыбаясь, сказал Михалыч. – Нам же из этого не стрелять. Хорошо всё.

Он вообще всё время улыбался. Говорил в процессе работы мало, курил много, делал всё медленно. Забивая гвоздь, каждый раз надевал на нос свои очки, а потом поднимал их на лоб. Очки были на резинке и поэтому держались крепко. Он ловко лазал по крыше, наступал на шифер легко и осторожно, по гвоздям бил метко и с оттяжкой. Все инструменты у Михалыча были старые, даже древние. Ручка ножовки была изготовлена явно самим Михалычем и обмотана была синей изолентой. Молоток его на длинной ручке казался мне маловатым для забивания больших и длинных гвоздей. Но гвозди заходили под его ударами ровно и как по маслу. И ещё молоток этот был с очень высоким, звонким, но приятным деловым звуком. Топоров у Михалыча имелось два. Один большой, другой маленький. Острые такие, приятно ложащиеся в руку, с почерневшими ручками топоры. Я думаю, этим топорам было лет больше, чем мне.

Если топор на топорище начинал болтаться, Михалыч быстренько вытёсывал клинышек и закреплял топор, ножовку он часто и быстро подтачивал. Но в целом он работал очень медленно. Я же просто таскал шифер и подавал ему. Ещё я подавал ему гвозди и иногда нужный инструмент. Так и работали.

Михалыч периодически, видя мою усталость или неловкость, говорил какие-нибудь странные вещи, которые никакого смысла не имели, но хохотал я сильно. Заметив, что мне нравятся его прибаутки и что я смешлив, он иногда доводил меня просто до слёз.

– Женя, – сидя на крыше верхом и глядя, как я корячусь с листом шифера, говорил он. – А вас в унирситете немецкому языку учат?

– Учат, – из-под шифера говорил я. – Но я изучаю английский.

– Ну, ауфидерзейн, тогда! Айне кляйне поросёнок вдоль по штрассе пиздовал! – громко сообщал он.

Я чуть не падал от смеха, а он с удовольствием выпускал папиросный дым изо рта и носа.

Когда нужно было отрезать кусок шифера не совсем простой формы, Михалыч спускался вниз и пилил его на земле.

– Принеси, пожалуйста, во-о-н тот лист сюда, – говорил он мне, спустившись.

– Сейчас принесу, – отвечал я и тащился за шифером медленно, уже настроившись на михалычев ритм.

– Ой-ой! Не спеши так! Куда ты бежишь-то? Погода такая! Отдохни, всех денег не зарабо таешь! – бубнил он мне в спину и наверняка улыбался.

После того как я долго и медленно поднимал и ставил вертикально тяжёлый лист шифера, потом укладывал себе этот лист на спину и долго нёс его на указанное место, он бормотал: «Так, так его, молодец! Сюда, сюда. Клади его. Аккуратненько! Вот так!»

Я укладывал шифер на траву. Он внимательно рассматривал его и как он лежит. Потом отступал на полшага назад, как в представлении всех обычных людей делают художники, отступая от мольберта, чтобы лучше рассмотреть картину. Он явно любовался и самим шифером и, главное, тем, как я его положил. Потом он переводил взгляд на меня и заглядывал мне прямо в глаза.

– Талантливо! – восхищённо говорил он.

Я опять хохотал, а Михалыч только щурился.

Или как-то раз, когда он попросил подать ему гвозди, я сходил к ящику за гвоздями, поднялся к нему на крышу и протянул их ему, он взял гвозди у меня не сразу, а рассмотрел их в моей руке, потом бережно взял левой рукой.

– Спасибо! – с какой-то невероятной благодарностью сказал он, наклонился ко мне, пожал мне руку, которой я подавал гвозди. – Спасибо! – покачал головой. – Хорошие! Молодец! – и подмигнул мне.

Обедали мы в сельской столовой. Это было строение с магазином и столовой. Направо от входа – магазин, налево – столовая. В столовой сидели только мужики. Их было немного, и они, скорее всего, были какие-то водители, по всей видимости, не местные, в смысле, откуда-то из этого района, но не из самого села. Они молча ели суп, низко наклонившись над тарелками, после каждой ложки откусывали хлеб и жевали, рельефно двигая челюстями.

Некоторые поздоровались с Михалычем. Михалыч всем кивнул.

Еду брали и платили деньги в одном окне, которое вело на кухню. Окно было обито жестью, оттуда вкусно пахло едой. В этом окне можно было увидеть большую плиту, на которой стояли огромные кастрюли, и двух тёток в халатиках. Про такие халатики пишут: «они когда-то были белыми». Выбора еды не было. Точнее, еда была без выбора. Один суп, одна каша и один компот. Хлеба можно было взять сколько угодно.

Суп названия не имел. Кашу никто не брал, каша была гороховая. Компота брали по два стакана. Ещё мужики все брали по стакану сметаны. И все ели только суп, несколько раз подходя за добавкой.

А мне, чёрт возьми, так захотелось этой гороховой каши. Но я не решился её попросить. Особенно после того как мужик, который брал еду перед нами с Михалычем, от каши отказался категорически.

– Какая у вас каша?! – переспросил он. – Гороховая? Да ты её своему мужику отнеси, глядишь, его ночью подкидывать будет, – сказал он в окошко тёткам и гордо оглянулся на всех, кто сидел в столовой. Все засмеялись. – А мне ещё в Яшкино туда и обратно три раза дёрнуться. А у меня противогаза нету, – опять все засмеялись.

Я попросил суп и компот.

– А мне кашки, девчата, положите, – сказал Михалыч. – Я на крыше до вечера просижу, а там ветерок, знаете ли, птички поют. Красота! Женя, захвати мою кашу, – сказал он мне и подмигнул. – А мне ещё супчика-голубчика налейте. Без супа какая работа? Так, возня! Ни сердцу, ни здоровью.

Я отнёс тарелку с супом и кашей за стол у окна, успел сходить за компотом, хлебом, ложкой и вер нулся к столу, а Михалыч всё болтал с поварихами.

Потом он бережно-бережно двумя руками взял свою тарелку с супом. В каждой руке у него ещё было по два куска хлеба. Супа ему налили, что называется, с горкой. Он осторожно пошёл в мою сторону, глядя своими мутными голубыми глазами прямо на суп. Ноги он не переставлял, а передвигал тихонечко, шаркая сандалиями по полу. Поверхность супа чуть-чуть дрожала.

Вдруг он слегка споткнулся или оступился, а может быть, просто потерял равновесие от напряжения и ответственности. Короче, он качнулся вперёд, и половина супа пролилась на пол. Михалыч с грустью посмотрел на пролитое, виновато огляделся по сторонам, убедился, что на него никто не смотрит (смотрел только я, но он этого не видел).

– Ну вот, ёбаный супчик-голубчик! – сказал он тихо и сам себе, перешагнул через пролитый суп и подошёл к столу. – Вот что лень с человеком делает. Хотел сразу две горошки на ложку, – сказал он садясь. – А кашу я тебе взял. Ешь, ешь. Здесь они её хорошо делают, видишь, как разварили. Ешь, не стесняйся. Музыку я люблю, нюх у меня слабый, а сплю я крепко… – проговорил он грустно, поднося кусок хлеба ко рту, а ложку к супу.

К вечеру мы сделали больше половины работы. Закончили, когда стало темно. Я очень устал и проголодался, но был уверен, что можно было закончить весь сарай за день. Я даже что-то в этом роде сказал Михалычу.

– А зачем торопиться? Место тихое, погода хорошая, – удивился он, – лучше здесь вошкаться. Лучше работать в хорошем месте…

Я возразил в том смысле, что работа-то сдельная и что время, мол, деньги.

– А-а-а, – протянул Михалыч, – да-да. Деньги нам за удовольствие не заплатят. А ты куда торопишься?..

Поздно вечером мы с Михалычем отварили картошки в мундирах и открыли банку тушёнки. Всё это были его запасы. Он ел мало, больше пил чай и курил. Я съел львиную долю, было вкусно. Про мытьё я Михалыча не спрашивал. Лёг спать, как он, не умываясь и не снимая носки.

– В пятницу в баню пойдём, – практически засыпая, пробормотал Михалыч.

На следующий день, к обеду, мы закончили сарай, и я впервые в жизни видел строение, крышу которого помогал делать собственными руками. Следующий сарай я мог бы сделать уже полностью самостоятельно. Дело было нехитрое.

Пообедали в той же столовой. После обеда Михалыч утащился куда-то, я ждал его час. Он не вернулся. Мне ничего не оставалось, как вернуться к школе. Но школа была закрыта, ключ остался у Михалыча. Я долго сидел на крыльце, слонялся по маленькому школьному дворику. Пытался сердиться на Михалыча и ещё пытался огорчиться, что теряю время, которое можно было бы провести, занимаясь полезным и оплачиваемым трудом. Рассердиться и огорчиться не получилось. Лето! Бесконечно долгое лето! Лето не давало мне думать плохо и переживать.

Михалыч явился, когда я задремал в тени школы на скамейке. Было уже часов семь. Стоял такой хороший безветренный тёплый вечер, почти день, но уже без мух и ещё без комаров. Михалыч пришёл выпивший, весёлый, бодрый и с гостинцами. Он не стал извиняться за отсутствие, весело меня разбудил и радостно выложил на скамейку гостинцы.

– Я тут хорошим людям помог. Не показывал у них телевизор, а теперь показывает. Ох, они довольные остались. А я-то им не сказал, что от антенны провод оторвался и всё. Ну, рожу сделал серьёзную и наладил. Они довольные! – бодро и безостановочно заговорил он. – Я-то в этих телевизорах ничего не понимаю. А у них провод оторвался, не буду же я им говорить, что это у них не поломка, а так, чепуха. Я рожу серьёзную сделал. А телевизор теперь показывает. Не-е-ет! Я какую технику другую всегда починю. Трактор, насос, мопед – пожалуйста. Там, стогомёт, сеялку – ради Бога! Слесарку, столярку любую – милости просим! А электричества я боюсь. Я всем сразу говорю: тока (имелось в виду слово «только») я боюсь тока. А телевизор показывает.

Михалыч был пьяненький и довольный собой. Он принёс варёных яиц, варёной картошки, конфет, десяток сушёных плотвичек (это рыба такая), половину варёной курицы, зелёного лука, хороший круглый домашний хлеб и банку молока. Бутылку самогонки он достал последней, с особым выражением лица.

– А вы же у нас не выпиваете?! – вдруг на «вы» спросил он. Я отрицательно покачал головой, в том смысле, что действительно не выпиваю. (Тогда мне казалось, что не выпиваю.)

– Понимаю! – одобрительно сказал Михалыч. – Одобряю! – на этих словах он сделал какой-то жест ладонью, как бы что-то отрезающий, и достал из кармана маленький гранёный стаканчик, зеленоватого стекла. – А я выпью.

Он налил полный, «с горкой», стаканчик самогонки и без тоста выпил, медленно, отчётливо глотая. Допив, он не сморщился, поставил стакан на скамейку, отщипнул длинную стрелу зелёного лука, переломил её несколько раз, неторопливо положил в рот, стал жевать и заулыбался, жуя. Щетина на его щеках как-то особенно серебрилась в этот момент и в этом вечернем свете.

На мой вопрос, где и что мы будем делать на следующий день, он не ответил. Точнее, сморщился и махнул рукой, мол, не сейчас об этом.

А потом он поведал мне много разных фактов своей жизни. Я пил молоко из банки, отламывал от хлеба самые твёрдые куски корочки и слушал. Слушал невнимательно и снисходительно, как слушают стариков юные люди. Но не без удовольствия. Мне приятно было сидеть, наслаждаться воздухом, в котором не чувствовалось ни движения, ни температуры. Приятно было, что меня ничего не тревожит и что нет никаких желаний. А какие могли появиться желания и нереализованные возможности в селе Пача? Да и голос Михалыча, его способ рассказывания как-то сильно со всем этим совпадали.

Михалыч рассказал, что родился он давно в деревне Новороманово, которое недалеко, но в другом районе, потому что за рекой. Школу он не закончил по причине войны и наличия только начальной школы у них в деревне. Но он сказал, что любит читать с детства и любые чертежи понимает и разбирает. Он говорил, что начал он работать помощником слесаря на железной дороге в городе Юрга. – Это тоже недалеко, говорил он и показывал руками, как бы указывая направления, в котором находились те или иные деревни, сёла, городки.

Потом он служил в армии четыре года, там научился шоферить. На мой вопрос, где он служил, он сморщился, мол, не перебивай. После армии вернулся опять в Новороманово. Работал в колхозе, умел работать и на тракторе и… на чём хочешь. Потом женился. Потом Михалыч ещё выпил точно так же, как в первый раз. Его рассказ стал сбиваться и терять последовательность. Да и я терял внимание.

Помню, он говорил что-то про дочь, про сына что-то говорил. Да, помню, говорил, что дочь его уехала в Казахстан, давно, там и живёт с мужем и детьми, он её не видел давно. А про сына я не помню, что он говорил. Про жену свою он говорил как-то совсем туманно. Помню точно, что Михалыч, по его рассказам, долго работал на пароме, где-то недалеко от Томска. Там у него тоже остались какие-то дети. А после парома он поработал и пожил, кажется, во всех деревнях и сёлах в радиусе ста километров, если за центр такой окружности взять его родное Новороманово. Где-то он жил по несколько лет, где-то работал зиму истопником, где-то просто ошивался. Он называл массу имён и фамилий тех, с кем работал и жил. Если он не мог вспомнить имя, он прерывал рассказ, морщил лоб и мучительно вспоминал.

– А! Аркашка! Да, мы тогда с Аркашкой работали на пилораме в Морковкино. Аркашка здоровый был. А потом его язва скрутила, за полгода высох мужик, сгорел, как и не было.

И рассказ продолжался.

– Так, где же вы в армии-то служили? – окончательно запутавшись в именах, названиях и разнообразных профессиях, которые так и сыпались из михалычевых сюжетов, спросил я.

– Где служил? А в Германии. Ещё Ста лин был жив. Сначала в Смоленске полгода, а потом в Германии. Всю объехал. Я и на «Студебеккере», американском грузовике, ездил. Хороший грузовик был. И генерала возил на «Минерве». Шикарная такая машина. Бельгийская! И на ихнем «Опеле»… А ты чё так удивляешься? В Германии. Да-а…

У меня чуть кусок хлеба изо рта не вывалился. И глаза мои так округлились… Михалыч торжествовал. Он просто сразил меня такой новостью. Я засыпал его разными вопросами. Мне, человеку, ни разу не побывавшему за границей, было интересно всё. Но Михалыч не отвечал на мои вопросы. Он рассказывал то, что хотел рассказать.

– Очень хорошая там у них природа. Богатая! И климат хороший. Всё растёт! – развивал он интересующую его тему. – Деревья у них красивые, большие! И много разных. У нас тут что? А? Вон – берёзы, осины, тополь. А что тополь? Дерево гнилое. Ну, ещё сосны да ели. Но ёлка тоже материал не тот. А у них там. И дуб, и клён, и липы, знаешь, какие большие, и всякие другие деревья хорошие. Так ведь и яблоки, и вишня. Всё растёт. А цветы? Чуть не круглый год. И травка зелёная всю зиму, и земля не промерзает. Снега-то нету. Так, выпадет день-другой. Ох, немцы переполошатся тогда.

Тут Михалыч засмеялся сам себе, налил стаканчик и выпил, как два предыдущих.

Он много говорил про то, какие у немцев хорошие коровы, что после войны они быстро всё почистили, «подмели» он сказал. Что сами они люди очень хорошие, добрые, всегда поздороваются. Но что с ними нужно всё равно держать ухо востро. Что едят они просто. Всё у них невкусное, кислое какое-то. Что пиво у них «доброе», а «шнапс ихний – сивуха поганая», и голова от него сильно болит.

– А постройки у них все на века. Всё они делают на века. Вот ездил я мимо одной деревни три месяца туда-сюда, там один немец строил сарайчик такой у дороги. Это недалеко от Бишевсверде было, городишко такой у них на юге, как щас помню. Ну, не сарайчик, а домишко. Не знаю для чего. Дом-то у него рядом стоял. А он строил домишко. Не баню. Бань у них нету. У них и уборные и ванны – всё в доме, даже в деревне. А он домишко строил. Еду утром, он ковыряется, вечером еду, а он всё своё. Так ведь сделал, один. Из камня сложил. Залюбуешься. И на века. Три месяца я мимо него ездил. Уже здороваться стали. Я ему погудю, а он мне рукой помашет. А потом смотрю, закончил. Я даже остановился. Вышел, посмотрел. Всё тютелька в тютельку сделал мужик. Красиво, аккуратно.

– Не то что мы, да? – не без издёвки спросил я.

– Да уж конечно! Нам бы немцы за такую нашу работу руки бы поотрывали, а не то что денег дали, – искренне согласился Михалыч. – А у них по-другому нельзя. Там же кругом всё красиво, чистенько. Я бы тоже так смог. Так даже веселее, когда красиво. Только не надо тут этого. Лучше, чем как надо, не надо, – сказал он странную фразу, которую я тут же запомнил. – Иногда можно маленько получше, под настроение. Но маленько.

Он ещё рассказывал что-то. Но потом ему надоело, и он заёрзал. Было уже темно, и комары стали заедать.

– Пойду-ка я схожу тут, к одной моей… – он замялся, – приятельнице. Пока не поздно, схожу. Чаю попьём. Я ей обещал. Ты тут всё собери, занеси на место, вот тебе ключ. А я схожу. Банку не разбей. Молоко допьёшь, банку надо вернуть.

Он посмотрел на бутылку самогонки, в которой осталась едва треть содержимого, вырвал из хлеба мякиш, заткнул им горлышко бутылки, встал, взял со скамейки свой стаканчик. Михалыч три раза стряхнул стаканчик в сторону, вытрясывая из него последние капли. Потом он засунул стакан в один карман, а бутылку в другой.

– Да! По деревне не шастай. Ложись спать. Ну, в общем, из школы не ходи, – сморщившись и заметно пьяно сказал он. – Куда тебе здесь ходить. Нечего тут искать. Девки у тебя в унирситете лучше, грамотнее. А пацаны здешние отмудохают без разговоров. Им же городского поймать – это же слаще сахару. Да ещё пьяные какие попадутся. А ещё ножик у кого-нибудь будет. Не надо тебе этого, – сказал он и пошёл со школьного двора. Пройдя шагов десять, он остановился и оглянулся. – Я приду утром, разбужу тебя. Спать не приду. Я пьяный храплю сильно, говорят, да ещё и матюкаюсь во сне. А в пятницу в баню пойдём. У моих тут знакомых баня хорошая, звонкая, – на этих словах он сжал руку в кулак и потряс им, – возле речки прямо баня. Печку я сам ложил. Давно уже. Я тебя попарю.

Тут он развернулся и пошёл прочь.

Больше я с Михалычем не разговаривал никогда.

Но тогда я об этом не знал. Я стоял, смотрел ему вслед. У меня не укладывалось в голове то, что вот, человек родился в глухой сибирской деревне, ни черта кроме таких же деревень да посёлков не видал, ну разве только выезжал в город за какой-нибудь надобностью, да и то несколько раз в жизни. И вот он исколесил всю Германию. Он видел совершенно другую жизнь… Но вернулся спокойненько. Всё про всё понимает и не хочет ничего. А почему же я-то хочу?..

Утром Михалыч меня не разбудил. Я сам проснулся, когда солнце поднялось уже высоко. Михалыч не пришёл и к полудню. Я сидел, ждал его, пил чай с молоком, ел подсохший хлеб. Захотелось помыться, побриться, сменить одежду. Только часа в два заехал Боря на тракторе и привёз с собой ту тётку, которая меня два дня назад привела к Михалычу.

– Давай, собирайся, – сказала она с порога.

– Хорошо. А куда? – сказал я.

– Отвезём тебя, тут недалеко, на турбазу. Там бригада другая живёт.

– А Михалыч? – спросил я.

– Запил Михалыч. Неделю будет пить. Пора ему. Уже недели три держался, – сказала она. – Да ты не переживай. Ты с Михалычем не заработаешь. Он собачью конуру будет неделю делать. А там мужики помоложе, приезжие, им рассусоливать некогда. Так что собирайся.

Три дня я после этого работал в бригаде из шести человек. Мы делали крышу другой постройки. Та крыша совсем прохудилась, в некоторых местах провалилась полностью. Мужики были, как мужики. За папиросами я им бегать отказался сразу. Когда они на это показали зубы, я показал зубы в ответ. На этом мои неприятности в коллективе закончились. Я им был неинтересен, а они мне. Работал я так же, на подхвате, подай-принеси. Старался делать всё быстро и толково. Попытки помыкать мною пресёк на корню. Навыков со службы накопилось в этом смысле достаточно. Проработал я с ними три дня, крышу мы закончили, и я уволился. Мужики меня уговаривали остаться, но я не остался.

Бригадиром той компании был сильно деловой маленького роста армянин. Сам он не работал с нами, только жил, правда, в отдельном домике. Он деловито приходил утром на работу, давал какие-то указания, а потом исчезал. Говорил, что о чём-то договаривался всё время.

Он мне, после некоторых препирательств, выдал мои деньги за три дня работы и за тот сарай, что мы покрыли с Михалычем. Денег он дал совсем мало даже для такого короткого трудового пути, каким был мой. Он объяснил, что у них украли какие-то инструменты или строительные материалы. В общем, что-то у них украли. И поэтому вся бригада гасит потерю из своего заработка. Он сам, как он сказал, страдает больше всех, в материальном смысле, конечно.

Я безропотно взял те гроши, которые он мне дал. Забрал свой рюкзак и пошёл на автобусную остановку, чтобы вернуться домой. Автобус останавливался возле той самой столовой-магазина. Там я дождался этого автобуса, сел к окну и поехал.

Михалыча я увидел мельком, как только автобус отъехал от остановки. Он стоял у калитки одного из дворов спиной к дороге и через калитку разговаривал с какой-то тёткой и маленькой девочкой. Михалыча я узнал сразу. Девочка смеялась. Тётка проводила автобус взглядом, а Михалыч даже не оглянулся и не посмотрел в сторону проезжавшего мимо него дребезжавшего автобуса. Я Михалыча больше не видел никогда.

Я ехал тогда домой, и настроение моё было гадкое. Я думал и ругал себя за то, что не справился и не смог заставить себя поработать ещё. Я чувствовал себя слабаком и лентяем. Но я также понимал, что не мог я больше заниматься таким вот физическим трудом, делая абы как абы что, только по той причине, что мне за это заплатят деньги.

А после работы с Михалычем я совсем не мог работать с теми мужиками. Я в работе как-то не мог почувствовать процесс. Я исполнял набор действий, который, конечно, вёл к какому-то результату, ну, как минимум к денежному вознаграждению. Но в этих действиях для меня не было жизни. Я чувствовал только тоску.

Без Михалыча не было в моих действиях какой-то связки. Эту связку некоторые называют смыслом.

Я ехал домой и смутно догадывался, что, наверное, не смогу никогда делать такую работу, причиной исполнения которой будут деньги. Только деньги и всё. Я догадывался, я чувствовал это, и мне становилось страшно от такой догадки. Потому что следом за этой догадкой шёл вопрос: «А как жить-то?» Страшно, правда?

Где-то теперь Михалыч? Жив ли? В принципе, может быть, жив, даже вполне. А если нет?.. Где и как окончил он свои дела? В какой деревне или посёлке, с кем? Кто проводил его в последний путь, кто выпил на его поминках? И что написано на надгробье его могилы? Может быть, там написано, что он вовсе и не Михалыч? И кто приходит на эту могилу?

Хотя я надеюсь, что жив он, и поскрипывает где-то, и коптит небо дешёвыми папиросами.

Сколько их, таких мужичков, живёт по этим деревням, нарезая, кто большие, кто меньшие, круги по жизни. Чего-то они поделывают. Кому-то они нужны. Кто-то их ждёт. Кто-то их любит.

Я вот встретил Михалыча. Спасибо ему! Встретил бы сейчас, узнал бы сразу. И выпил бы с ним, чего бы он мне ни налил.

Да, кстати, денег я тем летом так и не заработал. Родители дали мне немного, но достаточно, чтобы я съездил… ну, не на море, а ненадолго в Москву к родственникам. Так, осмотреться.

Над нами, под нами и за стенами

Наша с моей женой первая отдельная квартира была очень долгожданной. Это была однокомнатная квартира на девятом этаже десятиэтажного дома в совсем новом районе города Кемерово. Как же мы её ждали, как мечтали о ней, как непросто она нам досталась. Навсегда запомню адрес: улица Свободы, дом 13. Вот номер квартиры не помню. Так бы показал, а номер не помню.

Улица Свободы! Каково? И конечно, как это бывает в каждом городе… В каждом городе есть свои курьёзы, связанные с названием улиц или памятниками. Так вот, улица Свободы упирается в тюрьму № 5. В простонародье – «пятёрочка». Из этого следует, что улица Свободы находится не в самом престижном месте города. А особенно тогда, когда мы въехали в наш дом и в нашу квартиру, райончик был ну совсем не престижный. Просто, за существующей до появления улицы Свободы окраиной, построили длинные многоэтажные дома. Дома эти были минимум в десять этажей, длинные такие дома. Раньше подобные дома называли «китайскими стенами». Но наш дом был необычной формы. Его выстроили круглым, точнее, в виде раковины улитки, с большим круглым двором. Непонятно, зачем его сделали таким. Видимо, рассчитывали, что так можно спасти одну сторону дома от ударов сильных и студёных сибирских ветров. Не знаю, чего хотели архитектор и строители, но ветер жутко завывал в этом дворе, как в трубе, и поднимал в воздух снежные, а летом пыльные смерчи.

Но мы были счастливы. Мы с Леной (женой) впервые въехали в дом, который называли своим, и впервые остались совершенно одни хозяйничать в своей первой, маленькой, но своей квартире. И весь дом заполнялся такими же, как мы, счастливыми людьми разных возрастов, которые тоже впервые въезжали в свои жилплощади или в новые, более просторные, чем те, что были у них до этого, квартиры. Первые месяцы было много радости в доме. Не на всех окнах были шторы (а шторы в круглом доме вещь небесполезная), но радости было много. Дом некоторое время сотрясали новоселья, свадьбы, а потом пошла обычная жизнь. Только разве что в нашем доме и в соседних чаще, чем в старых домах, рождались дети. Наша дочь родилась там. Там было много радости, в доме № 13 по улице Свободы.

И ещё там у нас появились наши первые соседи. Именно наши. И Лена и я, мы до того, как поженились и въехали в нашу первую квартиру, с самого детства жили в домах с соседями. Мы не с Луны упали на улицу Свободы, 13. Но когда мы были детьми, жили с родителями, соседи были, скорее, родительские, чем наши. А соседи были, я их помню. То они нас заливали водой, то мы заливали нижних. То они устраивали шумные праздники с песнями и плясками или скандалили с грохотом посуды, беготнёй среди ночи и опрокидыванием мебели, то мы шумели. На Новый год и нескольких других праздниках мы шумели параллельно, неодинаково, но параллельно. Но во всех ситуациях все вопросы с соседями решали родители. Это папа ходил разбираться наверх, когда с потолка текло, или вниз, извиняться, когда прорывало батарею у нас. Это к родителям приходили соседи перехватить денег до зарплаты или по каким-то другим соседским надобностям типа спичек, молотка или топора. Я же только здоровался с соседями во дворе или на лестнице.

А на улице Свободы, 13, соседи появились лично у нас, и уже нам надо было выстраивать с ними взаимопонимание. Дом был большой, людей в нём жило много. В нашем подъезде на десяти этажах жили люди, которых я не всех знал в лицо. Но тех, кто жил над нами, под нами и за стенами, я помню хорошо и не забуду.

В подъезде был лифт и четыре квартиры на каждом этаже. Все квартиры были разного размера. Наша, конечно, была самая маленькая. Дом был новый, бетонный, построенный быстро… Слышимость в доме была такая!.. Квадратных метров в нашей квартире было мало, а посторонних звуков, идущих со всех сторон, было много. Особенно в первые месяцы после заселения. Все, и мы в том числе, что-то постоянно сверлили, прибивали, пилили, расставляли мебель, подвешивали полки и гардины. Возле подъезда часто громоздились остатки упаковки от новых диванов или коробки от свежих холодильников или телевизоров. Заселялся дом осенью и более или менее затих к концу весны.

Помню первую нашу зиму в новой квартире. Очень счастливую зиму. Весь дом гремел, но мы с Леной не обращали на это внимания. Помню зимние вечера, когда к одиннадцати часам замирали последние удары молотков и скрежет дрелей. Дом засыпал, а мы смотрели кино, пили чай, слушали завывание ветра в круглом дворе нашего дома. В этот круглый двор выходили оба окна нашей квартирки. Мы тогда могли до утра фантазировать и строить разнообразные планы. Мы представляли, как будем принимать гостей, как и когда купим стиральную машину. Обсуждали, какой нужно купить пылесос и как бы мы обустроили вторую комнату, если бы она у нас была. До сих пор, когда по телевизору показывают фильм, который мы впервые посмотрели в один из тех вечеров (ночей), мы с женой с удовольствием вспоминаем те ощущения.

Но к лету сильно захотелось тишины. Захотелось уюта и спокойствия. Но сверху и снизу и со всех сторон были соседи и звуки их жизнедеятельности. Весной во дворе, в котором не было ни деревца, а только перерытая земля, сильно сдобренная строительным мусором, установили детские железные качели и карусель. Карусель установили плохо, её быстро перекосило, и она не крутилась, но вот качели качались. Этакие небольшие качели с одним маленьким сидением. И постоянно, с утра до вечера, находился хотя бы один упорный ребёнок, который раскачивался на них. А качели скрипели.

В одну сторону они качались с громким скрипом, а в обратную сторону шли с металлическим визгом. Круглый двор и высокие стены подхватывали этот звук и усиливали его многократно. От этих монотонных стона и визга начинали болеть зубы. Через пару недель, после установки качелей, я уже ничего не слышал, кроме их звуков. Я не мог слушать музыку, смотреть телевизор, читать. Ничего. Лена как-то не выдержала, купила машинное масло и смазала качели. Два дня было хорошо, но мы прислушивались, и спокойствие было хрупким. На третий день песня возобновилась, на четвёртый она набрала былую мощь. Мы удивлялись, неужели никому, кроме нас, этот звук не мешает! Короче, мы регулярно смазывали эти качели, пока не привыкли и не плюнули и не стали относиться к этому скрипу, как к погоде.

Ещё с одним источником звука удалось справиться не сразу, но окончательно. Правда, удалось не мне. В мае, как только начало пригревать солнышко, многие стали открывать окна на весь день и закрывать их только к прохладным сумеркам. Помню, в первые же тёплые выходные, в субботу, часов в одиннадцать мы проснулись от громкой музыки со двора. Это был какой-то лихой шансон. Хотелось поспать и понежиться, но это было невозможно, шансон звучал и звучал, потом его сменила не менее лихая отечественная поп-музыка, к тому моменту уже неактуальная. Я открыл окно, звук усилился. Высунувшись наружу, я увидел на пятом этаже, почти напротив наших окон, одно распахнутое и на подоконнике стоящий старый, но большой динамик. Это и был источник музыки. Я помню, что во время моего детства, когда мы жили с родителями в общежитии, так часто делали студенты, приехавшие из деревень и посёлков. Тогда это считалось чуть ли не модным.

Музыка звучала долго, часа три. Потом смолкла. На следующий день, около полудня, снова возобновилась. Репертуар был прежний. Часа два она проникала в нашу жизнь и замолчала. Включилась снова часов в семь вечера. Со двора раздались крики, я подумал, что кто-то возмущается, открыл окно, чтобы присоединиться к голосу возмущения. Музыка стихла.

– Какую-какую поставить? – услышал я крик и увидел в том самом окне с динамиком парня, который кричал вниз. – Какую, не понял?

Во дворе на качелях и на перекошенной карусели сидела компания из трёх парней и трёх девушек.

– Да мою любимую, – крикнула со двора одна из девиц. – Катьке скажи, она знает.

Я закрыл окно, музыка через несколько секунд заиграла с прежней силой.

В следующий уикэнд всё повторилось. Я пошёл разбираться. Подъезд определил, этаж знал, квартиру нашёл по доносившейся из-за двери музыке. Я позвонил, дверь открыла девушка. Девушка была босая, в спортивных штанах и майке. В руках у неё я увидел мокрую тряпку, пол был тоже мокрый. В прихожей на стенах были имитирующие кирпич обои. Музыка звучала невыносимо.

– Толя, это к тебе, – вместо приветствия прокричала она вглубь квартиры.

Явился Толя, здоровый, коротко стриженный парень. Он вышел ко мне и прикрыл дверь. Стало тише.

– Чё хотел? – сразу спросил он. – Музыка не нравится?

– Что вы себе позволяете? – возмущённо и как можно более металлическим голосом сказал я. – Вы не одни здесь…

– Привыкай, земляк, – сказал Толя, вернулся в свою квартиру и захлопнул у меня перед носом дверь.

Музыка звучала ещё пару часов. В воскресенье всё повторилось. Только я уже разбираться не ходил. Я два дня обдумывал простые и сложные, фантастические и более или менее реальные планы борьбы с этим музыкальным террором и варианты мести, от покупки ружья и до приобретения более мощной акустической системы. Ничего толком не придумал. В следующую субботу был дождь, и обошлось без музыки, зато в воскресенье Толя наверстал упущенное. А ещё через неделю, в субботу, музыка поиграла совсем недолго. Она вдруг резко оборвалась и больше не зазвучала никогда. В этот же вечер Коля, сосед из той квартиры, дверь которой была рядом с нашей, рассказал мне, что какой-то мужик из нашего же дома, у которого маленькие дети не могли спать под такую музыку, пошёл, побил Толю сильно и сломал динамик и всю толикову аппаратуру. Я действительно видел потом валяющийся ненавистный динамик под ненавистным окном. А ещё Коля сказал, а у него тоже было двое маленьких детей, что если бы не тот мужик, то он сам бы пошёл и устранил музыку тем же способом. Спасибо тому мужику.

А сосед Коля, его жена и двое детей были самыми тихими и приятными соседями, каких только можно пожелать. Коля работал на грузовике. До вселения в наш дом он работал на стройке нашего дома, тоже на грузовике. Так он зарабатывал себе квартиру. Как только Коля с семейством въехал в свою квартиру, он тут же со стройки уволился и стал работать на грузовике с чистым фургоном. Как много и охотно он нам помогал со своим грузовиком, и не только грузовиком.

Парень Коля был простой, из деревни. Жена его тоже была простая, хоть и городская. Коля выбрался из своей деревни давно, всю жизнь после школы работал водителем. Дети у них были погодки. Девочке, когда мы вселились, исполнилось полтора, а мальчик только-только родился. Коля доволен был и гордился всем: женой и тем, что она городская, детьми и тем, что сам заработал и добился квартиры, работой, своим грузовиком и вообще. Он был очень тихий и неразговорчивый, зато улыбчивый и добрый.

Чем, кем и как работаю я, ему было непонятно. Он спросил меня об этом вскоре после нашего знакомства, извинился за вопрос, покраснел и объяснил своё любопытство просто соседскими соображениями.

Я сказал, что работаю в маленьком студенческом театре, делаю спектакли. Выражение его лица показало непонимание, о чём я говорю, и сомнение, мол, не хочешь – не говори. Он вообще относился ко мне немножко снисходительно, как к человеку, который с п р о фе ссией не ра з о бра лс я и в би рюл ьк и иг рае т. Только после того как у нас родилась дочь Наташа, он стал относиться ко мне как к нормальному человеку.

Коля всегда помогал, если мог. Уговаривать его не приходилось. Причём он помогал всем, кто к нему обращался. Сколько он перевёз на своём грузовике мебели, холодильников, пианино и прочих крупных предметов доброй половине жильцов всего нашего дома.

Коля и его семейство жили очень тихо, ложились спать рано, празднеств не устраивали. Прекрасные соседи, лучше не придумаешь.

Не могу ничего подобного сказать про тех соседей, которые проживали снизу и сверху.

С верхним нашим соседом мы познакомились не сразу, а только месяца через два после заселения.

Его попросту не было, и потолок был эти два месяца зоной тишины и спокойствия. Мы знали, нам кто-то сказал, что над нами будет жить участковый милиционер. Мы обрадовались такой информации. Мы решили, что безопасность и надёжность, исходящая от представителя закона, который будет совсем близко и к которому можно будет по-соседски обратиться, – это благо и везение. Какие мы были наивные!

Он появился, и мы сразу об этом узна ли, потому что в ванной комнате потекло с потолка. Я помчался наверх. Дверь мне открыл пьяный молодой мужчина. Он был в синей милицейской рубашке, полосатой тельняшке под рубашкой, длинных трусах и носках. Волосы его были совсем светлые, глаза тоже светлые, даже белёсые, а на лице не видно было никаких эмоций.

– Снизу? – спросил он.

– Да, снизу, – ответил я. – Нас заливает.

– Ну, не сильно заливает, сам не заливай. Всё уже, воду выключил.

– Так может, помощь нужна? Трубу или кран не сорвало?

– Да нет! Хотел ванну принять и уснул, а ванна переполнилась и все дела. Не суетись, сосед. Я приехал – покой закончился, извиняй!

Лицо его при этом было спокойным, голос пьяным, но без нажима. Он не угрожал, не хамил, не пугал и даже не предупреждал… Он констатировал, потому что знал, что говорил.

Не могу припомнить, как его звали. Был он старший лейтенант, женат к моменту нашего знакомства не был. Знаю, кто-то сказал об этом, что он успел повоевать в Афганистане, у него даже были какие-то боевые награды.

Он очень бурно в течение пары дней и ночей отмечал новоселье, но это, что называется, были цветочки. Его квартира почти сразу стала клубом одиноких милицейских сердец… Днём его никогда не было дома. Видимо, утром он уходил на службу и там же где-то обедал и ужинал. Приходил он домой поздно, как правило, не один и, по-моему, всегда пьяный.

Я только один раз побыва л у него в квартире. Когда он нас затопил, зайти к нему мне не удалось. Но когда в одну ночь мы почувствовали сильный запах дыма, я побывал в его жилище. Мы с Леной не спали, я писал чего-то, Лена читала, и вдруг откуда-то потянуло дымом, причём всё сильнее и сильнее. Я выскочил в подъезд. На лестнице и у лифта тоже клубился дым. Он шёл не снизу, а опускался сверху. Я побежал туда, дым там густел. Он явно выползал из двери квартиры участкового. Я звонил к нему и стучал. Звонил и стучал, было тихо. Я уже принимал решение вызывать пожарных, но вдруг услышал кашель и возню. Я усилил стук и звон. Дверь распахнулась, из неё вывалился наш сосед и дым.

Сосед кашлял и тёр глаза. Я заскочил в задымлённое помещение, квартира имела такую же нехитрую планировку, как наша. Я забежал на кухню, ослеплённый дымом, всё же на ощупь нашёл и открыл окно настежь.

На грязной электроплите стояла сковородка, дым валил из неё очень обильно. В сковороде чернели какие-то уголья. В этот момент ко мне присоединился хозяин квартиры, он схватил какую-то тряпку (потом я разглядел, что это полотенце), взял сковородку и просто выкинул её в открытое окно.

Дым стоял повсюду, сосед кашлял, и глаза его слезились. Мы открыли окно и в комнате, зажгли везде свет. Дым быстро рассеивался, входная дверь осталась открытой, дым тянуло в подъезд.

В комнате из мебели был только диван, несколько разных стульев, шкаф с покосившейся дверцей, гитара и телевизор. На кухне был стол, пара табуреток, какой-то шкафчик и раковина, заваленная грязной посудой. На столе и на полу стояли пустые бутылки из-под пива и других напитков. Импровизированные пепельницы и окурки тоже были повсюду. В прихожей на стене была вешалка с шинелью и парой форменных курток. К двери, с внутренней стороны, скотчем был приклеен настенный плакат-календарь. С этого плаката улыбалась девушка в трусиках. У неё была очень большая грудь и милицейская фуражка на голове. Девушка держала руку под козырёк, отдавая честь.

Да, кстати, на диване лежал человек в милицейской форме, в куртке с погонами капитана, шапке, брюках и даже ботинках.

– Дышит, – сказал сосед, подойдя к дивану и прислушавшись. – Спасибо, брат! – добавил он спокойно, благодарности в его голосе не чувствовалось. – Спас. Я-то уснул на кухне. Яичницу с колбасой пожарил, называется. А вот Серёгу было бы жалко, – он пальцем показал на Серёгу, который спал на диване, – у него сегодня сын родился, уже второй. Отметили нормально. Во, бля, как бывает!

Больше я у верхнего соседа в квартире не был.

Заседания клуба одиноких милицейских сердец проходили над нами не каждую ночь, но пару раз в неделю стабильно.

Я думаю, что наш сосед оказался просто единственным неженатым обладателем собственной отдельной жилплощади среди своих коллег и сослуживцев. Приходили они всегда ночью. Заседания проходили обычно по одной схеме. Того, что там происходило, я, конечно, не видел, но звуки были такие: сначала пришедшие в квартиру над нами громко ходили, разговаривали все разом и смеялись, потом включали музыку, от этого говорить начинали ещё громче. Потом что-то волоком передвигали, видимо, стол. Слышно было так хорошо, что отдельные фразы, особенно тосты, доносились отчётливо, музыка тоже звучала хорошо различимо. Так происходило час-полтора, потом музыку выключали и начинали петь сами, что было громче и мучительнее. Песни все я вскоре знал чуть ли не наизусть. Но одну запомнил особенно, её пели хором и обычно несколько раз за заседание. В этой песне пелось про Кандагар, духов и Родину.

Иногда, но всё-таки не очень редко, у них случались перебранки и драки. Изредка эти драки перетекали в подъезд, и тогда становились слышнее и отчетливее. Пару раз над нами происходили массовые драки с падением тел, звоном стекла и падением мебели, видимо, шкафа, больше там падать было нечему. Мы с Леной слушали этот грохот и надеялись, что клуб распадётся и прекратит своё существование. Но надежды были напрасны.

Периодически наш сосед и его коллеги приводили с собой представительниц прекрасного пола. Об этом говорили женский смех, визг, танцы, потом звуки оргии, а потом плач и крики приведённых ими дам. Один раз одну гостью вывесили за ноги из окна, она орала на всю округу, а несколько мужских голосов обещали отправить её в полёт (напомню, это был десятый этаж), если она не исправится и не пересмотрит своё поведение и отношение к милиционерам.

Те, кому мешало такое соседство, то есть многие жители нашего дома, а особенно Лена и я, пытались бороться за тишину и порядок. Мы писали жалобы милицейскому начальству разных уровней, собирали небольшую делегацию и ходили к этому начальству лично, однажды я даже, по глупости, конечно, позвонил в милицию и сообщил, что уже три часа ночи, а у нас в доме происходит пьяный дебош. Всё было бесполезно.

Как-то поздно вечером, возвращаясь домой, я встретил нашего участкового у входа в подъезд. Он тоже возвращался домой, курил, был трезв, спокоен и одет по форме опрятнее обычного.

– Сосед, постой-ка, – сказал он мне, когда увидел, что я спешу войти в дверь первым и избежать встречи. Я остановился и весь напрягся, готовясь к угрозам. За день до этой встречи группа жильцов нашего дома и я ходили в районное управление милиции жаловаться на нашего соседа. – Погоди. Давай я тебе кое-что поясню, – сказал участковый и выбросил окурок на землю. – Заканчивай ты писать эти жалобы и бегать к моему начальству. Толку нету никакого, – говорил он спокойно, без угроз и злобы. – Дальше этого участка меня уже не опустят и не уволят меня, хоть всем домом к ним придёте на меня стучать. Они знают, что мне по хую, уволят меня или нет. И квартиру эту если заберут у меня, мне по хуй. А когда они знают, что мне это всё по хуй, им меня увольнять неинтересно. Ну, вызвал меня сегодня полковник, ну, вынесли мне порицание, ну и чё? Бесполезно, сосед! Бес-по-лез-но. Так что просто расслабься и терпи. Я скоро в отпуск поеду в санаторий, отдохнёте три недели. А потом молитесь, чтобы меня уволили или чтобы я сам сдох. Только суету эту свою, возню эту заканчивай. Я все твои жалобы читал. Всё грамотно и всё правда. Только мне по хуй, понял, брат. Нервы свои побереги. Такой мой тебе совет, – сказал он очень спокойно, как всегда без эмоций, глядя мне прямо в глаза.

Так всё и продолжалось. А у нас родилась дочь. Мы каждый вечер и начало ночи с содроганием ждали прихода членов клуба и начала очередного заседания. Привыкнуть, примириться и успокоиться было невозможно. Иногда нервы не выдерживали, и я порывался к ним подняться и… не знаю, что сделать! Но Лена удерживала меня. Пару раз Лена теряла самообладание и в слезах бросалась к двери, чтобы… А что, чтобы? Тогда удерживал её я.

Но вдруг над нами воцарилась тишина… Участковый исчез. Это был явно не отпуск, в отпуск он ездил не так давно. Через неделю тишины его отсутствие стало предметом обсуждения в нашем подъезде. И вскоре кто-то узнал, что его отправили вместе с группой кемеровских милиционеров на Северный Кавказ. Сказали, что, мол, он очень хотел, писал рапорты, вот его и отправили.

Я очень и очень старался не желать ему смерти и вообще ничего плохого. Я ругал себя, если похожие на такие пожелания мысли заползали мне в голову. Но я очень сильно хотел и даже мечтал, чтобы он не вернулся в квартиру над нами. «Пусть возвращается живой и невредимый. И дай Бог ему всех благ! Но только пусть не возвращается в наш дом!» – думал я.

Он вернулся через два месяца. Отметил возвращение так, что нам мало не показалось, и я-таки пожелал ему смерти, причём лютой и страшной. Но вскоре у него появилась женщина, которая осталась с ним. И воцарилась тишина. Участковый даже стал выходить курить в подъезд. А ещё вскоре наш сосед Коля сказал, что он помог участковому довезти из магазина домой кухонную мебель.

Конечно, иногда наверху случались пьянки, которые заканчивались звуками обычной семейной ругани. Но это было так житейски и так мило по сравнению с тем адом, который царил до появления женщины в квартире над нами. Я видел её не раз. Маленькая такая блондиночка, с острым лицом, бледненькая такая… Дай ей Бог здоровья!

Сосед, который жил под нами, Володя, заехал в дом чуть раньше нас. Когда мы привезли свои вещи и мебель, а у нас тогда было всего немного, и стали таскать всё, что привезли, наверх (помню, что лифт в тот день не работал), Володя радостно выскочил из своей квартиры, когда мы с моим приятелем тащили диван.

– Куда тащите, мужики, – сразу спросил он, – на девятый?

– На девятый, – кряхтя, ответил я.

– В квартиру надо мной?

– Ага.

– О! Сосед! Сейчас накину на себя что-нибудь и помогу, – весело крикнул он и скрылся за дверью своей квартиры.

– Да мы спра… – хотел остановить его я, но не успел. Через пять минут Володя тащил два наших стула наверх, уже успев познакомиться с Леной и парой моих приятелей, которые медленно, с остановками корячились с холодильником. Потом он познакомился со мной.

– Женя, – сказал я.

– Женёк?! – переспросил он весело. – Володя! – объявил он и пожал мне руку очень крепко. – А Ленка, жена у тебя, ничего – он при этом подмигнул и поскакал вниз по лестнице за очередным предметом.

Володе было за сорок, и хорошо за сорок. Роста он был очень маленького, думаю, 160–162, не больше. Зато усы у него были большие, ухоженные, чёрные, идущие от носа вдоль верхней губы и опускающиеся ниже рта до подбородка. Такие усы любят водители-дальнобойщики и ресторанные певцы. Но Володя не был ни тем, ни другим. Волосы у него были тоже чёрные, и зачёсывал их он наверх. Весь он был коренастый, крепкий, с румянцем на щеках. Тёмные его глаза блестели, а чёрные ресницы загибались к чёрным бровям. У меня возникало подозрение, что волосы, усы и брови он подкрашивает.

Володя весело и подвижно вёл себя дома и когда заходил к нам. По улице же он ходил очень солидно и медленно. Он работал в организации, которая называлась «Водоканал». Работал каким-то техническим мелким специалистом, но выглядел, когда шёл на работу, как главный инженер, и когда возвращался с работы и был не пьян, тоже смотрелся солидно.

Зимой он ходил в пальто с очень широкими плечами, на шее у него всегда был белоснежный шарф, на голове высокая, как папаха, шапка. Осенью и весной он носил очень объемную куртку, которая на нём смотрелась, как пузырь, или длинный белый плащ, если не было слякотно и грязно. Брюки его всегда были тщательно отутюжены. Обувь Володя носил только на высоком каблуке. Весной и осенью от головных уборов он отказывался, а белый шарф заменял на белое кашне. Летом его часто можно было увидеть в чистеньких джинсах, в светлой рубашке с коротким рукавом, заправленной в джинсы, и при галстуке. В особо жаркие дни ко всему этому могла добавиться кепка-бейсболка синего цвета с надписью «Montana» и орлом. Дома Володя ходил в халате бордового цвета с отливом и опоясанный поясом с кистями. В таком виде он мог зайти к соседям или, если выпивал, а выпивал он частенько, мог отправиться в близлежащий магазинчик. Шёл он при этом, расправив плечи и заложив руки в карманы халата, но не полностью, а только по пальцы. Во всей другой одежде он никогда не ходил руки в брюки. Он ходил немного разведя руки в стороны, как будто мощная мускулатура не давала рукам опуститься и повиснуть вдоль тела.

Когда мы занесли все наши вещи в квартиру и думали, как и куда поставить, хотя бы в общих чертах, Володя топтался в прихожей, покашливал и чего-то явно ждал.

– Жека! – вдруг сказал он. – И что? Так и будем стоять, будто ничего не случилось?

– А что случилось? – удивился я.

– Как что? – вытаращил он на меня свои блестящие глаза. – Ты шутишь? Ты чё как малень кий! – он сделал паузу. – Так, понятно! Объясняю! Ты въехал в новую квартиру, так?!

– Так, – ответил я, ещё не понимая, к чему он клонит.

– Это событие? – спросил он и подождал, пока я кивну. – Это не событие, это праздник! Ещё здесь твои друзья, которые тебе помогали. Это для тебя тоже пустой звук, что ли? А ещё мы только что познакомились и нам долго вместе жить в этом…

– А-а-а! Понятно! – догадался я. – Леночка, придумай чего-нибудь, а я сбегаю…

– Куда ты тут побежишь, – перебил меня Володя, – и чё у тебя Ленка может придумать, когда вы только заехали? Погоди, сейчас сбегаю я.

Он именно что сбегал. При нашем знакомстве он был одет в старые чистенькие джинсы, очень обтягивающие его толстые ножки, и белую маечку, очень обтягивающую его упругий торс. На майке было написано «Биатлон».

Володя вернулся с хлебом, куском колбасы, банкой огурцов, миской квашеной капусты и бутылкой водки.

Если бы я знал тогда, что каждую неделю, обычно в четверг, он будет заходить ко мне с бутылочкой или звать к себе, а чувство благодарности и какого-то долга за его помощь и угощение не дадут мне возможности сказать ему, что я занят, я бы отказался тогда от его содействия и щедрости.

А тогда мы выпили с ним, закусили. Лена нашла какую-то посуду. Мы пили стоя, разложив закуску на двух сдвинутых табуретках. Стол был разобран, а собирать его не было времени. Володя ждать не мог. Водку выпили быстро, моментально, можно сказать. Нас было четверо: Володя, два моих приятеля (третий приятель и Лена отказались выпивать) и я. Водка иссякла. И как только Володя стал рассуждать вслух о том, что нужно бы купить ещё… В общем, как только Володя стал рассуждать о продолжении, явилась Людмила, его жена, и увела безропотного Володю домой.

Людмила, как звали её мы, или Люся, как звал её Володя, была крупная дама, младше Володи лет на десять и сантиметров на пятнадцать выше. У неё был очень большой бюст и почти всегда очень высокая причёска. На её пальцах было много золотых колец разной формы, а на ногтях ярко-красный лак.

Каждый раз, когда Володя приходил ко мне с бутылочкой, он рассказывал мне истории своей жизни. Все эти истории заканчивались монологом о том, как он встретил Люсю, как долго её добивался, как он её любит, как они страдают оттого, что у них нет и не может быть детей, и какая Люся хорошая хозяйка. Истории жизни были разные, а монолог о Люсе почти всегда одинаковый. Правда, в него добавлялись подробности о том, как много мужиков пытались добиться Люсиного расположения, но он у всех её увёл. В другой раз он мог поведать о том, как много мужиков сейчас за ней волочится, а её директор просто её преследует и готов оставить семью и бросить всё к её ногам, но Люся любит только его, Володю. Если Володя приходил уже выпивший, то он успевал в монологе о Люсе дойти до того, как он её уважает, носит на руках и пылинки с неё сдувает, хотя очень много женщин помоложе так и жаждут володиных ласк. Если монолог доходил до этой темы, Володя пускал слезу и выпивал, не закусывая. Но в любом случае в какой-то момент являлась сама Люся и уводила Володю, испепеляя меня гневным взглядом, как собутыльника и совратителя.

Людмила работала где-то на какой-то базе или складе. Дама она была немногословная, суровая и очень властная. Частенько она лежала по больницам. Володя ездил к ней каждый день с гостинцами и цветами. А когда она уезжала в какой-нибудь санаторий, Володя просто не просыхал.

В володиной квартире всё говорило или даже кричало о том, что здесь живёт Володя и никто другой. Там было его усилиями очень чисто и очень красиво на володин вкус. Вся обстановка у него в доме сообщала и утверждала: «Красиво жить не запретишь!» И Володя многое делал своими руками.

Из его рассказов я узнал, что жизнь его побросала. Что он работал в разных концах страны. Был моряком на Дальнем Востоке, обошёл на сухогрузе почти весь мир. Потом работал на Севере, где, не помню. Где-то ещё он работал, а однажды приехал в родной город повидать родителей, познакомился с Люсей да так и остался. Он рассказывал, что у него было много женщин, что на Севере его очень ценили, и там квартира у него была, не квартира, а хоромы. Но он пообещал мне как-то, что из этой однокомнатной квартиры, которую он с таким трудом добыл, он сделает настоящий дворец.

– Пока так поживём, – сообщил он мне, когда мы сидели с ним вдвоём у него, в Люсино отсутствие, – но я знаю, что нужно сделать, чтобы было красиво и чтобы Люся порадовалась. Я сделаю. Погоди! А пока так поживём.

Мы прожили в доме № 13 по улице Свободы чуть больше двух лет, и я не успел увидеть окончательной реализации володиного замысла. Мы переехали в двухкомнатную квартиру, ближе к центру. Но больше года мы очень ощущали, что Володя слов на ветер не бросает, что он не боится задач любой степени сложности и что доводит начатое до конца.

К тому моменту, как он приступил к воплощению намеченного, мы прожили в нашем доме уже год. Наши посиделки с Володей, к моей радости, почти прекратились, потому что в конце концов вмешалась Лена, которой надоели володины визиты и мои походы к нему. Лена очень жестко встала на володином пути и хорошо сделала, потому что я почувствовал, что начинаю втягиваться.

Короче, как только остепенился и затих наш участковый…

В хорошую погожую субботу мы с женой Леной занимались делами. Лена возилась со стиркой, я что-то читал и обдумывал, дочь спала, мы собирались провести день дома, сходить с дочерью на прогулку, но весь день пробыть дома. Но около полудня раздался страшный грохот. Кто-то долбил стену перфоратором. Это очень характерный, сильный звук. А особенно когда долбят перфоратором бетонную стену стандартной панельной многоэтажки, звук распространяется так, что возникает ощущение, будто некий шахтёр своим отбойным молотком бьёт стену прямо у вас в квартире.

Грохот раздавался около полминуты и затих. Дочь не проснулась, но завозилась в кровати. Через минуту грохот возобновился, секунд на тридцать, и снова тишина. Дочь захныкала, просыпаясь. Через две минуты стук перфоратора повторился точно так же. И пошло-поехало! Дочь плакала, мы не знали, что делать. А перфоратор стучал и стучал. Нам пришлось уйти на прогулку раньше намеченного, гуляли мы долго по печальным, без деревьев и дорожек дворам новых домов и нашего дома. Когда мы вернулись, стук перфоратора всё продолжался и продолжался. И так до десяти часов вечера. Мы терпели, полагая, что кто-то решил что-то сделать у себя дома и нужно уважать чьё-то решение. Откуда шёл звук, сверху, снизу или из-за стены, установить просто на слух было невозможно. Казалось, долбят все стены сразу. В воскресенье около полудня грохот возобновился с той же силой и в той же последовательности. Тут я не выдержал, выскочил в подъезд и побежал по лестнице наверх. Я почему-то был уверен, что стучит, взявшись за ремонт, наш участковый. Шум и беспокойство, полагал я, могли исходить только от него. Но выше этажом было тише. Тогда я поспешил вниз. В общем, я быстро установил, что перфоратор работает в володиной квартире. Я позвонил. Володя открыл не сразу, сначала затих перфоратор, потом открылась дверь. Но Володя не пригласил меня войти, а вышел ко мне и прикрыл дверь.

– Ты что, ремонт затеял? – дружески спросил я.

– Кое-что затеял! – улыбаясь и, хитро щурясь, сказал Володя. Он был в старых своих джинсах, майке «Биатлон» и тапочках. На черных его волосах лежала мелкая, как мука, бетонная пыль. – А что, шумлю?

– Да так, Володя, сказать, что тебя не слышно, не могу, – ответил я.

– Понимаю. Снизу тоже уже приходили. Но знаешь, Жека, я работаю и шумлю в положенное время. Начинаю не рано, заканчиваю не поздно. Так что это моё дело, – сказал он не без вызова.

– Я не спорю, Володя, – как можно дружелюбнее сказал я. – А чего затеял-то?

– Пока не скажу. Потом увидишь – ахнешь! – гордо сказал Володя. – Ну, давай, пойду работать, пока время есть.

Он скрылся за дверью, и через несколько секунд перфоратор загрохотал снова. Мы собрались на прогулку и гуляли сколько могли. Володя долбил до десяти вечера. Следующая суббота прошла точно так же. Воскресенье мы провели у моих родителей, вернулись вечером, Володя долбил…

Рабочая неделя проходила в тишине, а уикэнд мы спланировали так: если Володя начинает долбить, мы берём дочь и едем в гости к нашим знакомым на дачу и проводим там весь день. Всё прошло по плану. И так было недели четыре. С каждым разом становилось всё сложнее и сложнее придумать, куда и к кому напроситься в гости на весь день, к тому же с маленьким ребёнком. А Володя делал своё дело.

Пятые выходные мы не нашли, куда деваться из дома, и остались. К вечеру воскресенья дочь уже не обращала внимания на стук перфоратора, а мы вошли в какой-то ступор. А ещё через неделю, в субботу утром, когда мы ждали начала звукового ада, в дверь позвонили, я открыл. На пороге стоял Володя в халате и улыбался.

– Женёк, пойдем, кое-что покажу, – сказал он и подмигнул.

Я нацепил тапочки и пошёл за Володей. Перед самой дверью своей квартиры он остановился.

– Знаешь, Люся сегодня возвращается из санатория, – ск а за л он пол ушёпотом, – почти два меся ца лечилась в санатории. Скоро поеду её встречать на вокзал. Хотел сделать ей сюрприз, но пока не доделал. Посмотри, как получается. Но строго не суди. Я ещё не закончил. Просто хочу показать кому-нибудь, – он говорил, явно волнуясь.

Володя впустил меня в прихожую, я скинул тапочки, Володя тоже сбросил свои. Он внимательно посмотрел на меня и торжественно распахнул двустворчатую дверь, ведущую в единственную комнату. Он выглядел в этот момент так, как, наверное, выглядят художники, срывающие ветошь со своего нового шедевра перед первыми зрителями. Я шагнул в комнату за Володей и остолбенел. Он оглянулся, увидел то, как я замер, увидел изумление на моём лице и просиял.

В комнате было чисто, только мебель была отодвинута от дальней стены. Вся эта стена была от пола до потолка обита вертикальными узенькими деревянными реечками, которые идеально были подогнаны друг к другу. Реечки были узенькие-узенькие, шириной, наверное, не более двух сантиметров, отлично отшлифованные и светлые. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что они не прибиты, а прикручены к стене шурупами через 40–50 сантиметров. Сделано все было идеально.

– Вот, – сказал Володя, – обделаю всю квартиру, потом обожгу паяльной лампой и лаком покрою. Вот тогда будет красиво!

– И кухню? – спросил я.

– И кухню, и прихожую, – гордо сказал Володя.

Я же прикидывал масштабы и перспективы ожидающего нас бедствия. Он за два месяца сделал одну стену, а это составляло процентов пятнадцать всей работы. Ужас охватил меня!

– Ну как? Здорово? – любуясь своим произведением, спросил Володя.

– Впечатляет, – выдавил из себя я.

Когда я поднялся к себе, и Лена увидела моё лицо…

– Что-то стряслось? – взволнованно спросила она сразу.

Володя около месяца не возобновлял работу. Потом месяц терзал стены и нас своим перфоратором. И так, с перерывами, упорно шёл к своей цели. Когда мы, скопив денег и подыскав удачный вариант, покидали свой дом № 13 на улице Свободы, Володя ещё не завершил свой труд. Хотел бы я увидеть его квартиру сейчас. Уверен, что Володя там, он счастлив и продолжает совершенствовать своё жизненное пространство.

На девя том эта же, кроме к варт иры, где ж и л добры й наш сосед Коля с женой и детьми, кроме нашей квартиры, были ещё две. Людей, которые жили за лифтом, я не очень помню. Они были старше нас, неразговорчивые, неулыбчивые, и мы редко их встречали. Это была семейная пара и их сын. Когда мы вселились, парню было четырнадцать лет, и он постоянно ошивался с приятелями во дворе или возле подъезда. Он и его приятели беспрерывно щелкали кедровые орехи или семечки. Когда мы уезжали из нашего дома, он с приятелями продолжал ошиваться, но только они уже курили.

А ещё в одной квартире нашего этажа жил Герман, его жена Эмма и их дочь, не помню её имени. Девочке было лет шесть. Германа вспоминаю особо! И сейчас объясню почему.

Герман был непонятного возраста. Сначала он мне показался очень пьющим, а потом выяснилось, что он совсем не пьёт. Но внешность его говорила, что он в своё время попил. У него были редкие светлые волосы, неестественно большие белые вставные зубы и очень весёлые глаза. Ростом он был выше среднего и очень худой. Герман всегда улыбался. У него, казалось, всегда было хорошее настроение. Где он работал, я не помню, но работал он целые сутки, а потом двое суток отдыхал. Эмма была моложе Германа, стройная, симпатичная и с красивыми волосами. Девочка у них вела себя хорошо. Они были приятные люди, поэтому про их семью мне трудно что-то вспомнить и что-то рассказать. Жили они хорошо, к нам с Леной относились прекрасно. Мы даже раза три обменялись семейными соседскими визитами. Но всё же именно про Германа или, как он просил его называть, Геру, я должен рассказать особо… Ему удалось самым невероятным образом поразить моё воображение. Как? А вот как!

Когда дочка наша, Наташа, ещё не родилась, к нам приехал в гости мой друг. Дружили мы с этим моим другом в основном по переписке, потому что он бельгиец. Дани Жорж, так его зовут, переводчик. Тогда он только закончил свой институт переводчиков в Брюсселе и очень хотел практиковаться в русском языке. Познакомились мы задолго до его приезда к нам в гости. Познакомились в нашем университете, куда его прислали по обмену студентами. Потом мы долго переписывались, и вот он приехал на недельку. Он очень удивился тому, что мы его пригласили в такую маленькую квартирку в гости. Спал он у нас на кухне на раскладушке, был в итоге очень доволен и очень радовал нас забавным акцентом, наивностью и своим присутствием у нас дома в целом. Но речь не о нём, а о Германе.

Вечер на третий пребывания Дани у нас в гостях мы сидели на кухне, выпивали и беседовали. Что можно пить с бельгийцем на кухне? Пиво, конечно. И вдруг к нам заглянул Герман. Когда Герман отдыхал свои двое суток, он одни сутки спал, а вторые сутки смотрел телевизор, всё подряд, и маялся со скуки. В такие дни или вечера он часто заглядывал к нам перекинуться парой слов или выпить чаю. Долго не засиживался, старался быть деликатным, а если видел, что зашёл некстати, уходил сразу. Тогда открыла ему Лена, он зашёл к нам на кухню.

– О! Вот это я понимаю! Мужчины заняты делом, – улыбаясь, сказал он, быстро оглядев нас и увидев штук шесть пустых и столько же полных бутылок пива у нас на столе. – Не помешал?

Я сказал, что, конечно, он не помешал, а, наоборот, кстати. Пиво предлагать ему было бессмысленно, он не пил даже пива. Я предложил ему чаю, он согласился.

– Кстати, познакомьтесь, – сказал я. – Это Герман, наш сосед, а это Дани Жорж, мой друг.

– Жорж? – переспросил Герман.

– Жорж – это фамилия, – уточнил, вставая Дани, – а зовут меня Дани.

– Дани! – удивлённо приподняв бровь, повторил Герман, явно прислушиваясь к акценту. – Я-то думал, у меня странное имя, а тут Дани.

– Я из Бельгии.

– Да уж видно, что не из Новокузнецка! – радостно сказал Герман. – А я Гера, из соседней квартиры.

– Очень приятно, – сказал Дани, и они пожали друг другу руки.

Надо сказать, что Дани был очевидно иностранным. Внешность его была ну очень не местной и не нашей. Высокий, нескладный, с вытянутым улыбчивым лицом, тёмно-русыми, очень кудрявыми волосами, с большим орлиным носом. Но сколько бы я его ни описывал, должен просто сказать: он был очень иностранный.

– Из Бельгии, значит, – немного стесняясь и стараясь скрыть удивление, сказал Гера.

– Да, из Бельгии, – закивал Дани. – Это такая маленькая страна.

– Не большая, – согласился Гера. – Главные города: Брюссель, Антверпен, Гент и Льеж. Пять лет назад премьер-министром Бельгии был Тиндеманс, а король Бодуэн.

Надо было видеть лицо Дани! Да и моё тоже. Мы не могли произнести даже звука.

– У вас же там Бенилюкс, так?! – продолжил Гера. – Это – Бельгия, Нидерланды и Люксембург…

Он быстро назвал несколько главных городов Голландии, назвал имена голландских премьер-министра, министра обороны и как зовут их королеву.

– А Люксембург, он и есть Люксембург, – сказал Гера, махнув рукой, – у них там Великий герцог. Великий герцог люксембургский и шабаш.

– А у нас теперь другой премьер-министр, – наконец смог говорить Дани, – и король другой, тот умер.

– Жалко, – сказал Герман. – Но у меня сведения только пятилетней давности.

– Гера… – только и смог сказать я. – Откуда?

– Как откуда? – удивился он. – Я всё про Бенилюкс знаю. У них же там гнездо, логово у них там. Ты что, забыл, что в Брюсселе штаб-квартира НАТО?

– Я ничего не понимаю! – вырвалось у меня.

– А чего тут понимать?! – спокойно сказал Гера. – Я каждые полгода весь земной шар сдавал на зачёт, – произнёс он странную фразу. – Знаю, кто был пять лет назад во всех странах НАТО премьерами, президентами, министрами обороны, королями и королевами. А ещё знаю все страны мира, названия столиц и ещё два крупнейших города, кроме столицы. Просто не во всех странах есть города, кроме столицы. А ещё знаю все морские порты мира, военные базы, основные полярные станции…

– Все страны мира?! Да ладно! – выпало у меня.

– Не может быть! – сказал Дани.

– Проверяйте! – спокойно ответил Гера. – Возьмите атлас и проверяйте. Только у меня сведения могут быть устаревшие. За пять лет могли какие-нибудь новые города появиться и порты.

Мы взяли маленький атлас мира, полистали его, и я начал называть сначала разные страны Латинской Америки. Гера с лёту, без раздумий и напряжения называл столицы и города всех этих далёких стран. Тогда Дани забрал у меня атлас и прошёлся по Африке, Гера не дал ни одной осечки. Ясно было, что про Европу спрашивать его бессмысленно. Бассейн Индийского и Тихого океанов он знал, как свою квартиру. Изумление Дани я описать не могу, потому что не знаю, насколько сильно бельгийцы могут изумляться. Я же испытал простое русское глубокое потрясение. Внешность Геры и его способ жизни никак не предполагали таких удивительных, обширных и очень структурированных знаний географии. К тому же он многие ответы комментировал.

– А, знаю! – отвечал он на очередной вопрос. – Это островное государство. У них есть только один город, там же аэропорт, способный принимать стратегическую авиацию НАТО, там у американцев есть топливные запасы и небольшая военно-морская база.

У меня от изумления закружилась голова. Я видел перед собой явление, объяснения которому не находил, а стало быть, я наблюдал чудо. Гера в моих глазах уже не касался пола и, казалось, излучал лёгкое свечение. Мне срочно нужно было объяснение происходящего, иначе я боялся перестать справляться с действительностью.

– Ладно вам, мужики, – махнув рукой, сказал Гера, – я все страны знаю, не сомневайтесь. И не надо так удивляться. Я же служил 15 лет в радиоразведке. Пять лет прошло, уже могу похвастаться, правда, в каком месте служил, не скажу при иностранном шпионе, – он подмигнул Дани. – У всех стран есть такие службы. Мы перехватываем спутниковые переговоры, телеграммы, фиксируем шифровки. Это все делают. А я сидел на сортировке этих сообщений и разговоров. Сортировал по важности и значимости.

– Это как? – уточнил я.

– Как-как? Перехватываем мы телеграмму премьера Бельгии Тиндеманса, например, канцлеру Германии или министра обороны Америки министру обороны Великобритании, какая важнее? Конечно, вторая. А если король Брунея переписывается с кем-нибудь из Занзибара, мы это откладываем вообще в сторону. Но не в мусорку, а то вдруг этот король сообщит, что он купил себе на день рождения пять американских танков и французский самолёт. Так что я должен был знать всех руководителей первой величины стран НАТО и других ведущих стран, типа Китая, Индии, про Японию должен был всё знать. Ну, и сортировать это всё. А они постоянно болтают, переписываются, ой! Каждые полгода зачёт по земному шару. Нужно было всё время обновлять информацию, а то министры меняются, мрут, переходят на другие должности – ужас. Вот такие пироги. Короче, я устал от этого всего, запил, меня и уволили подчистую. – Гера добродушно и весело засмеялся. – Ох, и трудно было потом. Ни черта же не умел, только все эти названия да фамилии были в голове. Сначала даже спать не мог. Чуть с ума не сошёл. Но ничего! Видишь, теперь всё в порядке. Живу нормально. Думал, забуду всех этих министров, все эти города и острова. Нет, не забываются…

Я навсегда запомню, с какой грустью он это говорил и как при этом улыбался.

Мы уехали из нашего первого дома и первой квартиры в более удобную и тихую. Дом, в котором мы поселились, был построен лет за двадцать до того, как мы в него переехали. Там тоже были соседи. Там, в том доме, мы тоже прожили несколько счастливых лет…

В каждом городе есть районы, застроенные многоэтажными типовыми домами. Эти районы называются спальными. Едешь из аэропорта любого большого города, и сначала тебя встречают эти девяти-десяти-двенадцатиэтажки. Ты едешь мимо них к историческому, если у города есть история, или административному центру. Если будете ехать из аэропорта города Кемерово к центру, то вы непременно проедете недалеко от того самого дома, про который я рассказал. Его с дороги не видно, улица Свободы – это не проспект и не магистраль. Просто знайте, когда будете подъезжать к Кемерово с южной стороны, со стороны аэропорта, как только начнутся многоэтажные типовые кварталы, посмотрите налево. Там, чуть в глубине этих кварталов, тот самый дом. Не имеет смысла искать глазами и гадать, какой из них именно тот. Они, эти дома, все одинаковые. Окна, окна, окна. И не надо думать, что в этих домах живётся тоскливо и однообразно. То, что дома однообразные, – это ничего не значит. Дома однообразные, а жизнь за этими окнами разнообразная. Хотя зачем я это так пафосно заявляю? Это же и так ясно…

Я уже не хочу жить в таком доме. И уже в таком доме жить не буду. Хватит! Но когда я вижу, как заселяется новый дом, когда вижу подъезжающие к такому дому грузовики с мебелью и скарбом, когда вижу самих этих людей, которые радостно затаскивают своё имущество внутрь нового жилья… Я остро в такой момент вспоминаю свою радость, вспоминаю счастливые глаза моей жены Лены…

Я не завидую новосёлам, я много переезжал в жизни, у меня было много новоселий, и, я надеюсь, ещё будут новоселья впереди. Но такого, каким было первое, уже не будет. Более счастливого уже не случится. Это остро чувствую я, когда вижу молодых новосёлов. Что-то радостное и в то же время печальное и острое обжигает сердце осознанием безвозвратности. Обжигает и отпускает. Отпускает и помогает жить дальше.

А моему соседу Герману я очень признателен за то, что я навсегда ощутил и теперь живу с ощущением и твёрдым знанием того, что там, за этими стандартными окнами, за рядами этих одинаковых рам, всегда есть неведомый объём и чья-то жизнь… Жизнь неведомая… счастливая или не очень, или совсем не счастливая.

Ну живёт же за таким вот типовым окном Гера, со всем земным шаром, который застрял в его памяти у него в голове и никак из этой головы и памяти не вылетит. Как сам Гера из моей…

Дарвин

Как же я всё-таки выбрал то образование, которое в итоге получил и другого у меня нет? Я помню процесс выбора и помню все возможные варианты. Весело об этом вспоминать. Очень весело.

Бабушка с дедушкой, по отцу, были у меня биологами. А если точнее, ихтиологами. Когда-то давно, сразу после войны, они закончили Томский университет, биолого-почвенный факультет. Специализировались они в области ихтиологии. Ихтиологи, если кто не знает, изучают рыб. Научной карьеры они не сделали. Дед был сильно изранен во время войны. К началу той самой войны он успел закончить три курса университета. Как только война началась, он ушёл на фронт. Воевал два года, был весь искалечен, долго лежал по госпиталям, вернулся в конце войны в свой Томский университет, там на новом своём курсе встретил бабушку, вместе с ней университет закончил и прожил с ней всю жизнь. Сразу по окончании учёбы у них была недолгая научная деятельность.

Я помню их рассказы про Каспий, про научно-исследовательское судно, про изучение рыб, приключения, про то, что у них тогда чёрной икры было больше, чем хлеба, и этой икры они наелись на всю жизнь. Потом родился отец. А потом они всю жизнь проработали в школе. В обычной средней школе. Точнее, в нескольких школах. Дед даже был директором школы, какое-то время. Рано вышел на пенсию. Военные раны и контузии трудно соседствовали в нём с его взрывным характером и работой в школе. А бабушка проучительствовала очень долго.

Меня бабушка часто приводила в школу, когда мне было четыре-пять лет. Я помню кабинет биологии и его закулисье. Там было много скелетов разных мелких животных, анатомические схемы человека, разные лягушки и змеи в банках со спиртом и прочее. Помню школьную теплицу, которая содержалась в идеальном порядке. Помню клумбу и цветы перед входом в школу. Бабушка очень любила заниматься цветами и много лет подряд занимала первое место по городу в конкурсе школьных клумб.

Сызмальства мне давали листать большие тома «Жизнь животных», где было много картинок и фотографий. Больше всего мне нравился том с насекомыми.

Как сейчас помню, притащу я найденного во дворе и быстро замученного детской заботой полудохлого жука, червяка или бабочку домой, и все умильно охают.

– Вот! Наша порода! В нас пойдёт! – гордо говорил дед. – Будешь биологом? Будешь жучков изучать?

Я, наверное, кивал или давал утвердительный ответ.

– Да! Будешь ты у нас энтомологом! – громко заявлял дед всем. – А орнитологом не надо становиться. Я птиц терпеть не могу.

Я часто удивлял родительских знакомых тем, что в неполные три года не мог отчётливо сказать слова «грузовик» или «кораблик», но слова «энтомолог» или «орнитолог» говорил чётко.

Отец веселил друзей:

– Женя, кем ты у нас будешь? – спрашивал он меня трёхлетнего.

– Энтомологом! – громко орал я, и все смеялись.

– А кем ты у нас не будешь?

– Орнитологом! – вопил я радостно.

Это был маленький семейный аттракцион.

Так что одно направление выбора будущей моей профессии и жизни было намечено рано.

Много наших родственников были медиками. Врачами. Тоже хороший вариант и пример для подражания.

– Становись, племянник, доктором! Все будут уважать! Сестрички в беленьких халатах. Чаёк принесут, душу согреют, – говорил мне мой дядя Игорь.

Дядя Игорь был известным в городе хирургом-онкологом. Ещё он преподавал в медицинском институте. Он всегда шутил, мог больше других выпить, и у него был такой голос, от которого становилось спокойно-спокойно и хорошо.

Мама, когда я ещё не учился в школе, поработала после окончания института инженером на заводе. А отец писал диссертацию, а потом её защищал. Но я помню родителей ещё студентами. Это смутные воспоминания и в основном ночные. Помню, если просыпался ночью, я видел, как мама что-то чертит, а отец чего-то пишет.

Мама очень много чертила. Чертежи были такие красивые, а её готовальня со всеми этими циркулями, рейсфедерами и прочими блестящими штуками была такая притягательная, что меня так и тянуло ко всему этому. Конечно, меня отлавливали и не пускали к чертежам. Но пару я точно всё же испортил и какие-то циркули сломал или потерял.

– Его явно тянет к точным наукам, – очень серьёзно говорила мама отцу.

В школе сразу стало ясно, что меня к точным наукам не тянет. Я учился очень и очень средне. Радовал родителей хорошими оценками редко, а главное, не чувствовал азарта эти оценки получать.

Мама говорила мне, что если я продолжу так учиться, то стану дворником. Иногда мне обещали, что я стану грузчиком. Это случалось, когда мы шли, к примеру, мимо овощного магазина, а рядом с этим магазином таскал ящики какой-нибудь скрюченный и несчастный мужичок в синем грязном халате.

– Вот, – говорила мама серьёзно, – будешь учиться, как учишься, будешь так же работать грузчиком, – мама при этом указывала мне на самого грузчика.

Выражение же лица отца во время маминых слов было таким, что я догадывался, что он сомневается в том, что мама говорит правду.

Короче, профессии дворника и грузчика как перспективные мною никогда не рассматривались.

Когда я учился в более старших классах, родители уже преподавали в высшей школе. Мама преподавала теплотехнику и термодинамику. А отец работал в университете заведующим кафедрой на экономическом факультете.

Но алгебра, геометрия и физика были самыми темными для меня предметами. Родители даже и не намекали и сами понимали, что по их стопам я пойти не смогу.

Да, а какие возможности для получения высшего образования вообще имелись в городе? Высшее военное училище связи не рассматривалось как таковое. Боюсь, что карьера военного для моей мамы была страшнее карьеры дворника. Политехнический институт, который, кстати говоря, закончили мои родители, тоже не рассматривался по простой причине моей полнейшей тупости в области точных наук, которые там, собственно, и изучались. Технологический институт пищевой промышленности не рассматривался исключительно по тем же причинам.

Оставались университет, институт культуры и, конечно же, медицинский.

Медицинский институт мне нравился. До поры до времени нравился. Во-первых, там преподавал мой любимый дядя. Во-вторых, там учился мой троюродный брат Миша, который мне тоже нравился. Он водил меня на концерты студенческой самодеятельности и капустники разных факультетов. Медицинский юмор был не всегда понятен, а тот, что был понятен, резал юный мой слух. Но как же весело было на этих концертах! Как же модно одева лись студенты-медики, как же много там было ярких девушек!

В начале моего последнего школьного учебного года брат Миша, по просьбе моих родителей, решил устроить мне экскурсию по мединституту. Он учился уже на пятом курсе, всех и вся знал и был вхож везде. Тогда-то он и завёл меня в место, которое называется «анатомичка», или «анатомка». То, что я там успел увидеть, я вспоминать не могу. Увидел там я далеко не всё, потому что довольно быстро упал в обморок. Я очнулся уже в холле, меня туда вынесли. Как только я очнулся, меня тут же стошнило. До сих пор запах формалина вызывает у меня рвотную реакцию. На медицинском тут же был поставлен жирный крест. Правда, некоторое время поговаривали о фармацевтическом факультете. Но я понимал, что даже просто в здание, где находится то, что я успел увидеть, войти не смогу.

Тогда я стал посещать разные мероприятия и концерты, которые проходили в институте культуры. А ещё я там посмотрел несколько спектаклей, которые делали студенты, которые учились театральной режиссуре. Я довольно много там всего посетил и посмотрел.

Я слушал и смотрел выступления студенческого хора, студенческого ансамбля народного танца, студенческого оркестра народных инструментов. Смотрел концерты студентов эстрадного отделения. Как я уже сказал, посещал спектакли. В обморок я, конечно, от увиденного и услышанного не падал, но запах формалина, мне казалось, преследовал меня и исходил обильно из всего мною увиденного и услышанного.

Я плохо разбирался и не мог иметь тогда суждения и мнения о хоровой музыке, танцах и спектаклях. Но тоску, страшную скуку и ужасающую безрадостность всего этого я чувствовал. И во всех выступлениях была сильно видна ненужность происходящего. Ненужность никому! Ни выступающим, ни зрителям.

Ещё у большинства студентов были какие-то тоскливые физиономии. Было видно, что у них в институте не принято приходить на занятия нарядными и опрятными. А преподаватели казались просто нездоровыми людьми. Они выглядели измождёнными и невыспавшимися, и у них у всех был плохой цвет лица. В туалетах института культуры стояла такая вонь, которая заставляла задуматься.

Само отсутствие надежды на жизненное счастье и радость, которыми были наполнены коридоры и аудитории этого учебного заведения, заставили меня твёрдо отказаться от мысли поступить в институт культуры.

Оставался только университет. Кемеровский государственный университет. И оставалось около полугода на размышления.

А кстати, чего я хотел?

Я точ но не хот ел уе зжат ь у ч ить ся к уда-нибудь в д ругой город. Про Москву и Питер я не думал, я их боялся. А в Новосибирск, где было больше разных учебных заведений и возможностей, или в Томск, где находится самый старинный и лучший университет в Сибири, кстати, который заканчивали мои дедушка с бабушкой, я ехать не хотел. Я хотел жить дома, я не хотел и опасался бытовых трудностей и неудобств. Ещё я не уверен был, что мне удастся без проблем жить в общежитии в неком студенческом коллективе.

А хотел я… Не знаю, чего я хотел. Ничего определённого. Мне хотелось быть студентом. Хотелось весёлой интересной жизни, хотелось, чтобы учиться было не очень трудно и не очень скучно.

В университете были разные факультеты. Математический, физический, химический и экономический в список возможных для меня не входили. (Причины понятны из уже вышесказанного). Ещё были биологический, юридический, исторический, факультет романо-германской филологии (иностранные языки) и филологический (русский язык и литература). Вот и всё, на что я мог рассчитывать и из чего мог выбирать.

Все факультеты устраивали дни открытых дверей для будущих студентов. Это такие мероприятия, на которые можно было прийти, посмотреть, где и как учатся студенты, послушать специальную лекцию о том, что изучают студенты, какие получают специальности и какие существуют жизненные перспективы. Можно даже было сходить в студенческую столовую и поесть вместе со студентами.

Первым делом я пошёл на день открытых дверей биологического факультета. Мне казалось, что, как только я приду на биофак, моя детская любовь к жучкам и паучкам вновь проснётся во мне с прежней силой, бабушкины и дедушкины гены взыграют, и я пойму, что лучшего выбора сделать просто нельзя. А если ещё мне скажут, что в перспективе будут экспедиции, научные эксперименты, романтика путешествий, если мне помогут дорисовать образ учёного-биолога, который мною был почти нарисован, и этот образ сильно напоминал жюльверновского Паганеля, то я отброшу всякие сомнения.

На тот день открытых дверей пришло совсем мало желающих узнать что-либо о биологическом факультете. Нас собралось в маленькой аудитории человек пятнадцать, не больше. В назначенное время к нам никто не пришёл. Мы ждали минут двадцать. Мы – это десять тихих девчонок и пять, в том числе и я, разнокалиберных во всех смыслах парней выпускного школьного возраста.

Мы ждали двадцать минут, и наконец к нам в аудиторию зашла худощавая высокая дама в белом ха лате, наброшен ном на п лечи, и в т ем но-зелёном платье под халатом. Она поздоровалась, недружелюбно осмотрела нас и улыбнулась одними губами. Ничего рассказывать нам она не стала, попросила следовать за ней. Она провела нас по нескольким аудиториям, завела в несколько лабораторий. В лабораториях неприятно пахло. Зато там были белые крысы и мыши в клетках, а в углу одной лаборатории стояла небольшая ванна, в которой копошились лягушки. Были там ещё и террариумы с какими-то ужами, ящерицами и даже один с большущими тараканами. Нам сказали, что это мадагаскарские тараканы. Эти тараканы не пробудили во мне детскую любовь к жучкам и паучкам. Были там большие аквариумы с мутной водой и карасями, кажется. Везде хватало микроскопов. В одной лаборатории группа студентов препарировала лягушек, а преподаватель ходил и смотрел, как они это делают, наклоняясь над каждым, как в школе делают учителя во время написания сочинения или контрольной работы.

– Вот и всё! – сказала после беглого показа всех возможностей биологического факультета наша гид. – В зоологический музей нашего университета можете сходить самостоятельно. Вот вам программа для поступающих. Там же есть краткая программа того, что вы будете изучать у нас, если поступите. Приходите. Поступайте. Мы вас очень ждем, и, поверьте, будет интересно.

Каждый из нас получил в руки тоненькую брошюрку с программами, и наша дама ушла. Я был весьма озадачен. Я очень хотел захотеть поступить именно на биофак, но с наскока не получилось. Я ехал домой на автобусе и думал о том, что же мне не понравилось? Что мне показалось не тем? Чего я ожидал? Не лягушек же я пожалел, в самом деле. Мои дедушка и бабушка их точно покромсали немало, да и мышей с крысами тоже.

Что же не то? И я понял, что я не встретил там, в лабораториях и аудиториях, ни одного человека, который бы совпадал с моим образом и моим представлением о том, как должен выглядеть учёный. Там не было никого похожего на Паганеля или доктора Айболита, то есть такого забавного, наивного, не приспособленного к обычной жизни, весёлого и странного чудака в очках. Всё было нормально, тихо и деловито, как в поликлинике. Романтики я не увидел, точнее, я не увидел там ни одного романтика. А потом я ещё подумал и понял, что лягушек мне всё-таки очень жалко.

Зайдя домой, я разулся, снял куртку и шапку, улёгся на свою кровать и внимательно прочитал программу поступления и обучения, которую получил на биологическом факультете. Обнаружил там, что львиную долю программы составляет всякая химия, органическая и неорганическая. Закрыл эту программу и закрыл для себя вопрос о поступлении на биофак.

– Ну, конечно! – только и сказал отец, когда я поделился своими соображениями с родителями вечером.

– Иди сразу в дворники, – сказала мама.

Следующим было посещение юридического факультета. На этот день открытых дверей пришло много желающих. В основном парней. Все были дорого одеты, держались независимо и осматривали друг друга с ног до головы.

По юрфаку нас не водили. Нас собрали в чистенькой аудитории, к нам пришёл кругленький такой мужчина, лысоватый, с розовыми щеками, в чёрной рубашке, синем галстуке и в блестящем кожаном пиджаке. Он полчаса рассказывал нам о том, какой большой конкурс на юрфак, как на него трудно поступить, как интересно здесь учиться, как необходимы юристы в любых сферах и направлениях человеческой деятельности и что все выпускники-юристы ценятся на вес золота. В конце своего выступления он пожелал нам удачи, но сказал, что рассчитывать стать студентами юридического могут только лучшие из лучших. Мы получили программки, и на этом тот день открытых дверей был закончен. Двери закрылись.

Я послонялся по коридорам юридического факультета, увидел много студентов в кожаных пиджаках и с модными тогда кейсами (дипломатами). Они ходили с очень серьёзными лицами, без тени улыбок на них. На лестничных клетках студенты-юристы курили, громко смеялись и довольно громко и часто матерились. Во всём этом чувствовалась избранность и элитарность.

Мне захотелось поступить на юрфак. Но своё желание я ощущал безответственным, потому что оно сразу ощущалось как несбыточное, неосуществимое. А всегда хочется чего-то такого, неосуществимого.

То есть на юрфаке я крест ставить не стал, а поставил бледненькую галочку.

На историческом факультете мне не понравилось. В зале, где нам рассказывали про историческую науку, висели три портрета. Понятное дело, что это были портреты Маркса, Энгельса и Ленина. Выступал перед нами крупного размера дядька в маловатом ему пиджаке. Пиджак этот был расстёгнут по причине пуза, да и рубашка с трудом была застёгнута на этом человеке. Голос у него звучал богато, громко и раскатисто. Таким голосом можно обращаться к народным массам. Губы и глаза оратора были большие, выпуклые, мокрые и подвижные.

Он рассказал нам много о стране, о сложившейся мировой обстановке, о напряжённой ситуации и о важнейшей роли, которую играет наша страна на мировой арене. Он эффектно закончил свою речь чем-то призывным и пафосным, сорвал наши аплодисменты и ушёл. После него выступал молодой, очень аккуратный преподаватель. Всё у него было аккуратненькое, особенно причёска и сильно наутюженные брюки. Он рассказал о том, что жизнь на историческом факультете самая интересная и весёлая. Что будет масса важных дел от археологических экспедиций до участия в молодёжной политике страны. Он же провёл нас по этажам истфака. Там мы видели на стенах весёлые стенгазеты с рисунками, карикатурами и фотографиями. На фотографиях часто фигурировали люди с гитарами в руках. То эти люди сидели у костра и пели под гитару, то стояли на сцене с гитарами и пели, а то шли с рюкзаками куда-то, но помимо рюкзаков несли ещё и гитары. Подписи под фотографиями гласили: «раскопки там-то…», «выступление команды историков на фестивале «Студенческая весна» такого-то года…» или «экспедиция туда-то…». То есть здесь явно чувствовался культ человека с гитарой. А я на гитаре играть не умел, знал, что уже не научусь, в связи с этим песни под гитару мне не нравились, я в них не верил и понимал, что на историческом факультете у меня нет никаких шансов.

Студенты-историки были двух типов. Много было тех, кто явно умеет на гитарах играть и петь у костра, а студенток было много таких, которые явно любили эти песни слушать и подпевать. Но были и такие, очень аккуратные, как будто готовые занять места и кабинеты разнообразных важных ветвей, партий и организаций.

Среди них я почувствовал себя сильно не в своей тарелке, но поставил мысленно на историческом факультете всё же не крест, а большой знак вопроса.

Про юридический и исторический я родителям решил до поры до времени ничего не говорить.

Оставалось посетить романо-германских и русских филологов. И надо было что-то решать! От этого становилось страшно и даже жутко. Уже стоял март, времени на раздумья практически не осталось.

В марте же я посетил мероприятие, цель которого была завлечь будущих выпускников школ на факультет романо-германской филологии. Я посетил его. Мне понравилось. Это было хорошо организованное мероприятие.

В чистой и светлой аудитории, украшенной английским, немецким, французским флагами и стенгазетами на языках этих стран, собралось много красивых, модно одетых девушек школьного, но, казалось, уже далеко не школьного возраста. Многие были с причёсками, несмотря на холодный март и необходимость носить тёплые головные уборы. Парней, кроме меня, пришло всего два. Один в толстом вязаном свитере и в очках, похожих на две стеклянные пепельницы. А другой был весёлый, и у него были явно осветлённые волосы, что тогда было редким явлением.

Мы все расселись. И нам сразу, вместо вступления, три красивые студентки плохо спели песенку на французском языке. Потом, после наших аплодисментов, перед нами выступила весёлая дама в чём-то подчёркивающем её большой бюст, с яркими бусами на шее и яркими губами на лице. Она говорила про иностранные языки, про то, какой в них открывается волшебный мир. О том, что чтение великих иностранных авторов и чтение иностранных газет – это не то же самое, что чтение всего этого в переводах.

Я слушал невнимательно. Я переживал. Переживал из-за того, что, пока доехал до университета через весь город на автобусе, волосы под шапкой вспотели и выглядели плохо, а ещё из-за того, что на лбу и на носу у меня краснели два шикарных свежих прыща. Я так хотел рассмотреть девчонок, но чувствовал, что все только и делают, что хотят рассмотреть мои прыщи и волосы. Так что я сидел в цветнике, смотрел прямо перед собой, слушал невнимательно, и сердце моё бешено стучало. А ещё я от всего этого потел, как мышь.

Дама рассказала ещё много интересного непосредственно про те страны, языки которых мы сможем в случае поступления изучить. Она подчеркнула, что по-настоящему культурным человеком может считать себя тот, кто знает минимум пару языков, помимо родного. А в конце своего выступления она подмигнула нам и заговорщицки сообщила, что конкурс на немецкое и, особенно, на французское отделения такой, что поступить можно будет наверняка, даже не зная алфавита этих языков. «Но на английском направлении будет Трафальгарская битва», – сказала она, совсем завершая свою речь.

После неё нам пели ещё. Четыре красивые девушки и один высокий парень, с очень длинными волосами, спели пару старинных, как они сказали, английских песен. После них снова пели те три красивые, что пели в самом начале. Они ещё и пританцовывали. Все пели не очень и без музыкального сопровождения. Да что там говорить… Пели они плохо, но с удовольствием.

В конце мероприятия за пианино села, а пианино было в аудитории, и спела красивую, громкую опереточную арию на немецком языке высокая, некрасивая девушка в очках, белой рубашке и серых брюках. Пела хорошо.

Я решил, что изучить английский или французский языки, а то и тот и другой вместе, мне не повредит. А без немецкого проживу как-нибудь.

Довольный, я поехал тогда домой. На факультет русской филологии я думал тогда даже и не ходить. В школе я русский язык, как предмет, не любил. А тут опять склонения, падежи… Именительный, родительный, дательный, винительный, творительный и… какой? А-а-а! То-то же!

(А помните это мерзкое стихотворение для лучшего запоминания названия падежей? Ну, это:

Иван

Родил

Девчонку

Велел

Тащить

Пелёнку

Гадость какая!)

Не хотел я изучать русский язык. Да и изучение литературы было сильно для меня связано с изложениями и сочинениями на скучные и далёкие от меня темы.

Когда я ехал домой с факультета романо-германской филологии, я думал, что выбор уже сделан.

К моему удивлению, родители отнеслись к такому решению без восторга.

– Нет, знание иностранных языков – это совсем не плохо, – слегка скривившись, говорил отец. – Но знание другого языка – это не профессия. Это… это знание языка и все! Это не дело, не занятие… Особенно для мужчины.

– Но это неплохая база для получения настоящего образования, – возразила ему мама.

– Это верно, – согласился отец. – Но ты знаешь, там у них… такая обстановка на факультете… Уж очень он… дамский, этот факультет. Нет, не вызывает у меня энтузиазма твоё такое решение.

Мен я от цовск ие довод ы не убеди ли, но инт она ц и я, с которой он говорил, и его выражение лица при этом вносили сомнения. Он, чувствовалось, знал, о чём говорил. Он же преподавал в университете уже много лет, на экономическом (я говорил уже об этом).

Так или иначе, в апреле я потащился осмотреть последний, возможный в моей жизненной ситуации и в моём городе, не осмотренный ещё, вариант учёбы, профессии и пути.

Ехал я через весь город в университет очень спокойно, чтобы совершить формальность, снять все возможные сомнения и быть чистым перед родителями, ну… и перед собой.

Возле деканата филологического факультета нам сказали, что нужно пройти в библиотеку в зал периодической литературы, подождать, и тогда нам что-то скажут. Нас собралось человек тридцать—тридцать пять. Только барышни, тихие какие-то, многие в вязаных шапочках. Я был единственным в мужском роде. До библиотеки нужно было идти далеко, через переходы, соединяющие разные корпуса университета. Как раз была перемена. Все коридоры, лестницы, рекреации были заполнены студентами. Группами по трое или по двое, поскрипывая кожей пиджаков, проходили явные будущие юристы. Хохоча, что-то активно обсуждая, жестикулируя и не глядя по сторонам, шли студенты-историки, правда, без гитар. Благоухая духами, проплывали чудесные англо-франкоговорящие студентки, и ещё многие и многие другие. Я же старался догадаться, кто же здесь филологи.

В библиотеке было здорово! Мне понравилось сразу. Там приятно пахло, было тихо, но не беззвучно. В библиотеке царили приглушённые звуки: тихие шаги, голоса на уровне шёпота, шелест страниц, касание книг друг о друга. Там все были заняты делом, старались никому не мешать и, казалось, уважали ближнего. В большом читальном зале было светло и хорошо. Светло настолько, насколько может быть светло в зале с большими незадернутыми окнами в апреле в пасмурный день. За столами сидели студенты за книгами, многие писали. Тут не ясно было, кто с какого факультета. Здесь все трудились. И тогда я почувствовал в первый раз, что мне тоже это всё предстоит, и что учёба в университете – это реальность, и что это, наверное, трудно, но это хорошо.

Из общего читального зала мы прошли в зал периодики, который, видимо, для нас освободили. Мы расселись и стали ждать, не зная, чего ждём. Через минут пять к нам присоединились один парень и две девушки. Парень был одет в яркую олимпийку, модные штаны и был в солнцезащитных очках не по сезону и не по погоде. Девушек, с ним пришедших, не помню. Он и они были очень шумные и диссонировали с общим звучанием библиотеки. На них пару раз шикнули работницы, и они затихли в дальнем углу, хихикая и перешёптываясь.

А вслед за ними, через небольшую паузу зашёл в зал периодики он.

Он не сразу вошёл. Он в дверях остановился, оглядел нас внимательно, очень искренне улыбнулся, кивнул и беззвучно прошевелил губами «здравствуйте». Мы все сразу встали, как встают ученики при входе учителя. Он тут же жестами и мимикой попросил нас сесть, улыбнулся ещё веселее и медленно, стараясь не произвести никакого шума, затворил за собой дверь.

Он был… На него приятно было смотреть!

Я увидел немолодого человека, ростом чуть выше среднего, крепкого телосложения и с круглой очень кудрявой головой, которая при всей её кудрявости была очень хорошо пострижена. Волосы его когда-то, наверное, были черными, как уголь, но теперь их украшала отчётливая седина. Смуглое его лицо имело крупные черты и улыбалось, а ещё это лицо украшали красивые, небольшие очки тонкой стальной оправы. На нём был красивый светло-серый тонкий свитер и брюки крупного вельвета цвета хаки. Ботинки его были, что называется, английские. Вся его одежда была, как из кино, а не из местных магазинов или с местного рынка. Всё это ему очень шло и очень нравилось мне.

– Здравствуйте, – сказал он тихо, но отчётливо. У меня снова возникло желание встать. – Простите, что заставил вас ждать. Для меня наша встреча – это полная неожиданность. Честно говоря, я к этой встрече не готовился, и поэтому долго я вас не задержу, – после этих слов он сделал пару шагов, приближаясь к нам. – Дело в том, что мой коллега, который готовился встретиться с вами, заболел, и меня попросили вас развлечь и, если получится, увлечь, – тут он хохотнул. – Простите за невольную рифму.

Мы затихли совершенно и не сводили с него глаз.

– Да, позвольте представиться, меня зовут Михаил Николаевич Дарвин, – из дальнего угла раздался хохоток, явно принадлежавший тому парню в темных очках. – Вполне понятная реакция, – тут же сказал Михаил Николаевич Дарвин. – И если вы, юноша, полагаете, что вы оригинальны с такой реакцией на мою фамилию, то поспешу вас разочаровать. Вы не оригинальны. Моя фамилия Дарвин. Я работаю здесь в университете доцентом кафедры теории литературы. Так что боюсь, что с тем самым Дарвиным мы, в смысле научных интересов, даже не однофамильцы.

Я хохотнул, и стоящий перед нами Дарвин тут же нашёл мои глаза и едва заметно улыбнулся мне.

– Вы, как я понимаю, интересуетесь тем, как поступить к нам на филологический факультет, и чем, если поступите, мы будем здесь заниматься. А если вы на шл и врем я и приш л и сюда, то ва ше любопытст в о совсем не праздное. Это уже само по себе вызывает уважение. Чем же мы будем заниматься с вами на филологическом факультете?

Голос его уже стал заметно громче, но звучал ровно, серьёзно, и его хотелось слушать. На последних словах он повернулся к нам в профиль и пошёл медленно к окну, продолжая говорить. Весь он был ни худой, ни толстый. Он был, скорее, весь какой-то упругий и, наверное, сильный и здоровый. Одежда сидела на нём как надо. Жесты его были скупые, плавные, но выразительные.

– Чем же мы будем заниматься? Что мы с вами будем делать пять лет вашей учёбы и нашего преподавания? Знаете, это не так уж легко сказать, – тут он дошёл до окна, развернулся и пошёл в обратном направлении, обращаясь к нам и рассуждая сам с собой. (Так он и будет ходить). – Чем будем заниматься?.. Книжки будем читать! Мы будем много читать книг. Вот вы поступите, и мы с первого курса начнём читать книги. Это я говорю как доцент кафедры теории литературы. Преподаватели других кафедр сказали бы вам что-нибудь другое. А я скажу очень просто. Будем читать! Читать, читать и читать. Но очень много! Представляете, сколько книжек с античных времён и по сегодняшний день написали люди?!

Очень много. Вот мы и будем их читать. Не все, конечно! Но, в основном, самые лучшие. Мы будем здесь делать это каждый день. И будем делать это не просто так, а профессионально. Мы будем с вами такими профессиональными читателями. Профессиональными! А это значит, что мы читать будем очень много, – тут он сделал паузу, задумался, остановился на несколько секунд и продолжил движение. – А ещё мы будем обсуждать прочитанное. То есть прочитаем какую-то книжку и обсудим её. Будем читать и обсуждать. Будем пытаться понять и разобраться, что написано в книжке, зачем её писатель написал, как он её писал, кто такой этот писатель и что такое эта книжка, – он остановился посередине зала, снова повернулся к нам. – Знаете? А мы больше ничего другого делать не будем. Будем читать и читать, читать и читать! Даже не знаю, что ещё добавить. Я, простите, не подготовился к нашей встрече… Может быть, у вас есть ко мне вопросы?

Мы молчали.

– Ой! – сказал он. – А я вас не напугал? Не бойтесь! Это же хорошее занятие – читать книги. Это прекрасно! А главное, интересно и нетрудно. Правда, мы будем очень много читать и очень внимательно. Но если вы сюда пришли, то вы, наверное, любите это занятие? Потому что если вы не любите читать книги, то поступать на филологический факультет не стоит. Потому что мы будем много читать. Вот я уже давно читаю книги, и чем больше их читаю, тем больше мне это нравится. Это хорошее занятие. И оно не мешает быть нормальным, интересным и полноценным человеком. Наоборот!.. Так, может быть, есть вопросы?

Он, улыбаясь, немного беспомощно ждал вопроса.

– А на журналистов у вас учат? – раздался молодой мужской голос.

Это был не мой голос, а, стало быть, это был голос того парня в солнцезащитных очках.

– На журналистов? – переспросил Дарвин. – Нет. На журналистов у нас не учат.

Повисла пауза. (Надо сказать, что тогда в Кемеровском госуниверситете действительно не было отделения журналистики, как и факультета психологии, социального, спортивного и других. Теперь есть.)

– Даже не знаю, что тут и сказать, – продолжил Дарвин. – Журналистику здесь не изучают. Здесь изучают фундаментальные науки. А науки «журналистика» я не знаю. Наука ли это? Боюсь, мы ничем вам полезны быть не сможем. Вам надо поинтересоваться вашим вопросом в другом месте и, скорее всего, в другом городе. Журналистика?.. – он задумался. – Мне горько вам это говорить, мужчины у нас в дефиците, но, скорее всего, вам не стоит к нам поступать. Мы тут книжки читать будем, а журналисты же сами пишут. Вам нужно туда, где учат писать. А мы тут читаем. Вам это ещё и помешать может.

– Как это? – раздался тот же голос, но с вызо вом.

– Да, может помешать, – медленно ответил Дарвин. – Вот станете вы тут с нами читать книги, да и засомневаетесь, а надо ли писать самому. А журналисты сомневаться не должны. Им это вредно. Извините.

– Понятно, – раздалось из дальнего угла.

– Вы поняли? Я рад! – Дарвин улыбнулся и почему-то нашёл мои глаза, я покраснел моментально. – Вы очень быстро всё понимаете! Вам точно надо поискать в другом месте. Ещё вопросы…

Было ещё несколько вопросов и ответов. Я это не очень хорошо помню. Я обдумывал вышесказанное.

– Да! – вдруг сказал Дарвин, будто что-то вспомнив. – Я же должен вам дать рекомендации по поводу поступления. Меня об этом просили. Рекомендации очень простые. Экзамены вы будете сдавать следующие: иностранный язык устно. Здесь никаких рекомендаций я дать не могу. Надо просто готовиться. Литература устно. Рекомендую прочитать те книжки, которые входят в экзаменационную программу, и на экзамене говорить, что думаете. Вот как думаете, так и говорите. Своими словами, не бойтесь. А если ничего не думаете про ту или иную книжку, тоже так и скажите, только попытайтесь ещё объяснить, почем у вы о б э т ой кн и ж ке н и чег о не д у маете. Ну, а е с л и попадется та книжка, которую вы не читали… Так и скажите. Не юлите. Я буду принимать экзамены. Знаете, это так неприятно, когда юлят и врут! К тому же это всегда сразу видно. Вот такие вам рекомендации, – он снова задумался. – Ещё сочинение! Вы будете писать экзаменационное сочинение. Какие у вас будут темы, я не знаю. Их будет несколько. Их придумываем не мы. Тем будет три на выбор. Обычно, одна бывает свободная или «Ваша любимая книга». У меня в связи с этим есть не рекомендация, а просьба: пожалуйста, не пишите, что ваше любимое произведение «Мцыри» Лермонтова, «Отцы и дети» Тургенева или «Мороз, Красный нос» Некрасова. Напишите хоть про Карлсона или хоть про Шерлока Холмса, но только про то, что действительно любите и понимаете. А лучше вовсе про книжки пока не пишите. Напишите то, что будет нескучно читать. Пожалуйста! Ну… и без ошибок, конечно. Всё! Я закончил, – тут он шагнул к двери. – Не вставайте, – перейдя на шёпот, сказал он. – До свиданья. Надеюсь, до свидания.

В последний миг мне показалось, что он глянул на меня.

Не зная, о чём и как думать, я вышел из библиотеки. Не в силах сразу покинуть университет и выйти на улицу, где было ещё по-сибирски холодно и талый снег лежа л и сочился ручьями, я зашёл в буфет, выпил чаю и съел сухой бутерброд с сыром. Потом я забрал свою куртку в гардеробе, вышел на крыльцо главного корпуса университета и увидел Дарвина. Он стоял в лёгкой светлой дублёнке и весело и громко разговаривал с дамой, которая рассказывала нам давеча про факультет романо-германской филологии.

– …совершенно не был готов, – говорил он. – Наговорил каких-то глупостей. Напугал, наверное, детей. Ох, не знаю я, как нужно с ними говорить. Боюсь, что никого из тех, кто сегодня приходил, больше не увижу. Вечно со мной так. Хотел сказать одно, а сказал другое. Ну что же теперь поделаешь?! А жаль! Ну да Бог с ним! Не танцевать же перед ними. Им же жить, не так ли?.. Ладно, поеду домой. Проголодался ужасно! Поеду, у меня дома борщ в холодильнике просто гениальный. Пожалуй, и рюмку выпью, да и посплю. А то всю ночь работал… Вас не подвезти?

Дама отказалась.

Они коротко попрощались, посмеялись, и Дарвин спустился с крыльца, прошёл немного, сел в машину и уехал.

Летом я поступил на филологический факультет.

Мы много общались с Михаилом Николаевичем. Впоследствии он стал моим научным руководителем. С ним всегда было интересно и просто. Теперь он живёт и работает в Москве. Выглядит отлично. Встречаемся мы редко, но всегда с удовольствием.

По стопам дедушки и бабушки я не пошёл, биологом не стал. Но я думаю, и мне весело об этом думать, что им забавно было бы знать, что учился я у Дарвина.

Наколка

Не помню, в каком возрасте мои руки стали такими же, как у моего отца. Совершено такими же. Как это странно! Я никогда не чувствовал большого сходства с отцом. Да мы и не похожи. Правда, когда мне исполнилось лет шестнадцать—семнадцать, наши голоса стали путать. То есть когда дома звонил телефон и я брал трубку, многие отцовские коллеги или друзья начинали говорить со мной, думая, что я – отец. Но сходства наших голосов я не чувствовал. Голос отца я знал с рождения, любил и ни с каким другим спутать его не мог, а свой голос я слышал совершенно не так, как слышали его другие.

Меня никогда не радовало, когда кто-нибудь говорил, что кто-то со мной внешне схож, или что я похож на какого-нибудь артиста. Не вижу ничего хорошего в том, что кто-то или я на кого-то похож. В детстве, во время приятных и тягучих мечтаний перед сном, когда в голову неожиданно приходят самые неожиданные соображения и идеи, я засыпал и зачем-то подумал о том, как бы я жил, если бы у меня был брат-близнец. То есть в мире был бы точно такой же человек, как я. Мне эта идея не понравилась. Меня эта мысль даже напугала. Но с какого-то времени я отчётливо обнаружил, что мои руки стали такими же, как у моего отца. И это меня обрадовало. Почему, не знаю.

Я недавно понял и удивился этой простой мысли… Знаете, что мы больше, чаще и дольше всего наблюдаем в своей жизни? Что мы постоянно видим и что всё время у нас перед глазами? Наши руки! Мы почти всё время следим за тем, что они делают. В общем, они почти всё время в поле зрения. Руки!

Чего только они не делали! К чему только не прикасались. С каким трудом они выводили первые буквы и цифры и при этом как ловко они лепили из пластилина! Как ругал я их и ненавидел, когда они так и не смогли играть на гитаре, и как гордился я ими, когда лучше своих приятелей ставил, натягивал палатку и вяза л узлы. Как уста л я наблюдать свои беспомощные руки, когда не знал, как мне жить, что делать и зачем что-то делать. А потом мои руки стали такими же, как у отца. Точно такими же. С единственной только разницей: у меня на левой руке, на запястье, рядом с большим пальцем, есть маленькая татуировка, точнее, наколка, маленький синий якорь. В нём уже трудно угадать якорь – за два десятка лет наколка потеряла четкость, немного расплылась, но это якорёк.

Это именно наколка, а не татуировка. Её кололи не хорошей профессиональной машинкой в татуировочном салоне, а кололи старинным и простым способом, тонкой, длинной иглой, сделанной из гитарной струны. Да, просто иглой, смоченной в обычных канцелярских чернилах. Кололи глубоко и на всю жизнь.

Помню, я очень не хотел её делать. Сам вид синей наколки на руке, какой бы она ни была, мне казался ужасным. Как бы ни был одет человек, чтобы он ни говорил и как бы себя ни вёл, маленькая синяя наколка на руке обязательно перетянет и намекнёт на неведомое, а скорее всего, глупое, а то и страшное прошлое. Сама мысль о несмываемом рисунке, впаянном и всосавшемся в мою кожу, пугала меня. Но уговорили, убедили, настояли, и наколка засинела на запястье левой руки. Мне тогда было двадцать лет. Я служил моряком.

Моим старшиной на корабле был Лёша Милёв. Он был старше меня на три года, а в том возрасте это существенная разница. Лёша был настоящий моряк. И очень соответствовал своей фамилии. Родился и вырос он в городе Находка. Там он закончил какое-то училище и до службы работал на судоремонтном заводе. Вся жизнь его была связана с морем, он его видел, нюхал, слышал и знал с рождения. Морская служба давалась ему легко и просто. Лёша был очень добрый парень. Очень наивный в своих представлениях о большей части жизненных проявлений, о сложностях человеческих отношений и об устройстве мира в целом. Но он знал море, моряков и корабли. И если чего-то он в этой сфере не знал, то догадывался обо всём.

Он относился ко мне лучше всех. Он сочувствовал мне. Сколько бы я ни объяснял ему, чем я занимался в университете и что изучал на филологическом факультете, он всё равно не мог понять, как можно заниматься таким скучным, сложным и совершенно не имеющим никакого отношения к понятной ему жизни делом. Он слушал меня сочувственно. Он видел, что мне нравилось то, о чём я говорил, и от этого он жалел меня ещё сильнее.

Самым удивительным и редким в моём старшине Лёше Милёве было то, что служба на корабле была для него лёгкой и даже приятной, но он догадывался, что кому-то она может быть тяжёлой и суровой. (Мне, в частности.) Я редко встречал такое качество в людях. Он не вдавался в подробности моих переживаний. Он просто помогал и сочувствовал мне. Не заботился. Сочувствовал и помогал.

Вот он-то и уговорил меня наколоть якорь на руку. Если бы кто другой пытался уговорить, никакого якоря у меня на руке не появилось бы. Но Лёша уговорил. У него самого на левом запястье был здоровенный якорь. Руки у него были вдвое больше и много сильнее моих, и якорь соответственно.

– Ты должен наколоть себе якорь, – каждый день грустно, но настойчиво повторял Лёша, глядя то на мою девственную левую руку, то мне в глаза. – Каждый моряк должен иметь якорь на левой руке. На левой, потому что от сердца.

– Лёша, – так же настойчиво и нудно отвечал ему я, – не буду я его колоть. Мама огорчится. Понимаешь?

– Мама будет рада, когда ты вернёшься, – продолжал Лёша, – а без якоря ты можешь не вернуться.

– Это почему?

– А потому! Море любит, чтобы его уважали. Оно любит, чтобы его не боялись, а уважали. Якорь – это принято, понимаешь? Так принято у моряков! Это уважение к морю. Это хороший знак. Если есть якорь, значит, моряк вернётся к берегу родному. А если якоря нет, т о т ы не моряк. А если т ы не моряк, зачем и к уда тебе возвращаться? Сколько лет все моряки колют якоря. Это же не просто так тебе. Так принято.

– Ну какой я моряк, Лёша? – монотонно отвечал я. – Вот ты моряк. Ты вернёшься с якорем на свой судоремонтный завод и будешь там с якорем отлично. А я вернусь в университет и буду там никак!

– Как это ты не моряк, – искренне обижался за море и моряков Лёша. – Ты морскую форму носишь, ты на корабле с нами в одном кубрике… Ты гордиться этим должен…

И так каждый день Лёша находил новые или приводил старые свои аргументы, а я отнекивался. Это длилось долго. Но пришла очередная весна, и Лёша должен был вернуться домой, а мне предстояло служить ещё год.

– Ты должен наколоть якорь, – за несколько дней до окончания службы грустно сказал Лёша, – на левой руке. Потому что левая рука от сердца.

– Лёша, – ответил я, – не буду я колоть якорь. Мама будет плакать, а отец ругаться.

– Ну и что, – в сердцах сказал он, – якорь-то нужен тебе. Тебе жить, не им!

– Не говори глупости…

Мы в очередной раз обсудили тему якоря и переключились на что-то другое.

В последний свой вечер на корабле Лёша очень волновался. Он накрыл прощальный стол, угостил всех хорошим чаем, конфетами и печеньем. Раздал своё имущество. Мне он завещал свою подушку, которая была лучше моей. Ещё мне достался его нож, изготовленный им же из нержавеющей стали. Лёша волновался, боялся забыть отдать какие-то, по его мнению, важные распоряжения. Он заметно беспокоился о судьбе корабля и всех членов экипажа.

– Ты должен наколоть якорь, – почти отчаянно сказал он. – Это очень важно.

– Ага, – спокойно ответил я, – на левую руку, потому что от сердца. Успокойся, Лёша! Езжай домой…

– Да я не понимаю, как ты будешь с девушками знакомиться без якоря на руке! – почти закричал он, разведя руки в стороны, беспомощно и отчаянно.

– То есть? – искренне удивился я.

Я искренне удивился не только его словам, но его интонации и настоящей заботе, которая звучала в его последнем и самом весомом доводе.

– Что, то есть? – передразнил меня Лёша. – Ты без якоря не только не моряк, но и вообще непонятно кто!..

– Ты объясни, что ты имел в виду, – перебил его я.

– Чего тут объяснять?! – без всякой надежды на успех и привыкнув к моему упрямству, сказал он. – Якорь на левой руке, которая от сердца, нужен моряку в первую голову, чтобы с девушками знакомиться.

– …..?

– Ну чего глазами хлопаешь? Вот я прихожу на танцы, посмотрю по сторонам, оценю обстановку, пригляжусь. Потом выберу девушку, подхожу к ней и говорю: «Разрешите здесь бросить якорь?» И беру её за руку или кладу ей руку на плечо. Но только левую руку, понимаешь? Левую! Потому что она от сердца! – сказал он быстро, горячо и положил мне руку на моё правое плечо. Положил и сразу убрал.

– Леха! Ну, ты герой! – только и сказал я, помолчал немного и выдохнул: – Коли!

Я сказал это и протянул вперёд свою левую руку.

Тут же нашлись и игла, и чернила, и человек, который умел колоть.

Игла не укалывала, она, скорее, обжигала. Минут через пять после первого укола у меня на руке был чёткий, чёрный, слегка кровоточащий якорёк. Вскоре он заживёт и посинеет.

Лёша покинул корабль рано утром. Я его больше никогда не видел и ничего о нём не слыхивал.

Мама действительно была очень огорчена, когда увидела этот якорь у меня на руке. Отец усмехнулся и досадно выругался по поводу наколки. Я никогда не воспользовался моим якорем для знакомства с девушками. Хотел воспользоваться, но не чувствовал в себе достаточно на это прав. Не чувствовал себя моряком вполне, вот и не решался. Знакомился иначе, менее красиво и романтично.

Но мне всегда нравится, когда где-нибудь во время светского мероприятия или в процессе какого-либо культурного события… Мне приятно видеть, как кто-нибудь зацепляется взглядом за мою маленькую наколку на запястье левой руки, пытается внимательнее её разглядеть и начинает оценивать меня иначе. Ему в моём синем якорьке сразу мерещится неведомое, глупое, а то и страшное прошлое. Я вижу это и таинственно улыбаюсь.

Мой якорёк всё больше и больше похож просто на синее пятно. Я привык к нему, потому что последние двадцать лет он всё время находится в поле моего зрения. Иногда я ему улыбаюсь, вспоминая обстоятельства, при которых он появился у меня на коже. Эти обстоятельства короче всего можно назвать юностью.

Самое забавное, что этот якорёк, как ни крути, моя единственная особая примета. Он практически стал для меня родимым пятном. Но родимым пятном, которое мне досталось не от родителей, а от моей жизни. Лёша Милёв был очень рад, когда рассматривал свежую наколку на моей левой руке. Он был почти счастлив и явно чувствовал, что сделал что-то хорошее и важное. Ни тогда, ни сейчас не поспорил бы с ним.

Мне нравится, что мои руки стали такими же, как у моего отца. Совершенно такими же. Вот только синяя наколка, маленький якорёк…

Начальник

Знаете такое выражение: «оказать честь» или вот ещё – «оказать доверие»? Что ещё можно оказать? Можно ещё оказать услугу, внимание, заботу, помощь, содействие, сочувствие… Не припомню, что ещё можно оказать. Но со словом «оказать» всегда связано что-то хорошее, важное и благородное. Но доверие, на мой взгляд, самое серьёзное и прекрасное, что может оказать один человек другому. И я помню, как в первый раз в жизни мне было оказано доверие. Именно оказано.

В школе я никак не мог найти себе занятия. Точнее, не в самой школе, а в школьном возрасте. А занятие очень хотелось найти. Часто бывало скучно, а энергии было много. В своё время, то есть в младших классах, родители меня не отдали в музыкальную школу. Ни папа, ни мама на музыкальных инструментах не играли. Жили мы тогда то в съёмной маленькой квартире, то в общежитии. Пианино просто некуда было поставить. Да и если бы меня отдали учиться играть на скрипке, баяне или даже на флейте, куда деваться от звуков? Родителей я понимаю. Жалко, конечно, что из-за этого я не владею никаким музыкальным инструментом, но понять родителей можно.

Спортом я никаким не увлёкся. Я хотел ходить на бокс или фехтование, но ездить нужно было далеко, через весь город. Записался на плавание, походил в бассейн, но, как только ударили морозы, я стал часто простывать, пропускать и плавание и школу. Так что с этим пришлось быстро завязать. Какое-то время ходил на хоккей. Моментально научился хорошо и маневренно кататься на коньках, но вот играл я плохо. Катался я лучше многих, но вот играл совсем плохо. Казалось, и бросать шайбу могу, и пас отдать могу, но игра не шла. Я не видел, что происходит на площадке, не понимал ситуации, а главное, мне было всегда всё равно, выиграем мы или нет. Не было у меня азарта. Тренер через какое-то время это понял и порекомендовал мне прекратить занятия хоккеем и не заниматься другими видами игрового спорта.

Тогда я пошёл в кружок авиасудомоделирования. Там люди моего возраста творили чудеса. Их самолёты летали, корабли плавали. Там я увидел тринадцатилетних, таких же, как я, парней, которые целый год могли конструировать и, не торопясь, изготавливать модель катера или яхты. Быстрых успехов я там не добился, руки у меня оказались не золотые, в число любимых и перспективных учеников я не попал и отвалил.

Я тогда довольно много читал. Но мои одноклассники после уроков спешили на тренировки, занятия, репетиции, а я шёл домой. Я не мог поддержать общего разговора о соревнованиях или выступлениях. Про меня учителя не спрашивали: «А где он сегодня, почему отсутствует на уроке?» И про меня не говорили одноклассники: «А он уехал на соревнования в Омск, вернётся в понедельник». Про меня не сообщала наша классная руководитель: «Не теряйте его, он с городским хором уехал в Минск на конкурс, пожелаем ему успехов».

С шахматами, шашками ничего не вышло.

Хуже всего было летом. Летом было ну уж совсем скучно. Были такие дни, когда интересной книжки нет, кино интересного ни одного в кинотеатрах не ш ло, все куда-то пора зъех а лись, по телевизору одна ерунда, пойти выпить квасу или съесть мороженого одному не хотелось. Вот и проходил целый день так тягуче и утомительно либо в бессмысленном валянии дома на диване, пока родители на работе, либо в одиноком слонянии по городу и рассматривании пыльного асфальта. В голове в такие дни звенела тишина и пустота.

Недавно я вспомнил такое своё летнее состояние и сильно по нему поскучал. Я даже поделился своими воспоминаниями с приятелем. Мы как раз сидели у него на даче, стоял жаркий июльский день. Я напомнил ему о детско-юношеском летнем скучании и сказал о том, что с удовольствием поскучал бы так, как тогда. Потому что теперь, когда выпадает безделье, это всё равно не та скука, в голове-то всё чего-то копошится, варится, беспокоит и не отпускает. И ещё уже не вернуть того детского ощущения неподвижности времени.

Мой приятель, весьма занятой человек, тут же это ощущение вспомнил и тоже пожалел о нём и о его безвозвратности. С нами тогда сидел и слушал наши разговоры его шестнадцатилетний сын.

– А у меня каждый день такой, – кислым тоном сказал он нам, нас дослушав.

В общем, я искал, искал занятие и в итоге к четырнадцати годам его нашёл. Точнее, занятие нашло меня. Родители подарили мне на тринадцатилетие фотоаппарат. Это был серьёзный и взрослый подарок. Но фотоаппарат тогда и процесс фотографирования тогда были далеко не тем же самым, чем они являются теперь. Это теперь фотоаппараты делают всё сами, и процесс изготовления фотографий не составляет никакого труда. Именно из-за этого так много фотоснимков накапливается в домах целыми кипами. Редко у кого доходят руки подписать эти фотографии или оформить их в альбомы. Так и лежат эти картинки жизни где-то в шкафах, и уже невозможно восстановить, в каком году сделан тот или иной снимок. Да и лица многих случайных летних приятелей, попутчиков, собутыльников кажутся незнакомыми, а их имена вылетели из головы безвозвратно.

А тогда купить фотоаппарат – это было полдела, даже четверть дела. Нужно было к нему купить фотоувеличитель, для того чтобы фотографии печатать, а ещё фотофонарь с красным стеклом, ванночки для проявителя, закрепителя и промывания фотографий. Нужен был фотоэкспанометр, чтобы правильно определять, какую выставить выдержку и диафрагму на фотоаппарате и объективе, нужен был фотобачок для проявления фотоплёнки… И ещё нужно было уметь всем этим пользоваться. Представляете, как трудно было заправлять плёнку в кассету, а потом для проявки в фотобачок. Это нужно было делать в полной темноте. Короче, я всего этого делать не умел, и подаренный фотоаппарат пролежал без дела почти год.

– Мы тебе уже год назад подарили отличный фотоаппарат, и где фотографии? – спросил как-то в раздражении отец, когда я, очевидно, маялся от скуки и безделья, – вот и дари тебе что-нибудь после этого. Вот и думай, чем тебя занять!

После такого жёсткого замечания нужно было заняться изучением фотопроцесса и получением навыков. И я пошёл и записался в фотокружок при станции юных техников.

Я пришёл на станцию юных техников. Я уже бывал в этом месте, когда пытался попробовать себя в моделировании. Там были ещё кружки мото– и автотехники. Были и ещё какие-то кружки. В окнах этих кружков были видны разные станки, какие-то находящиеся в работе модели или мотоциклы. Но окна фотокружка наглухо были закрашены чёрной краской. Их как бы не было, этих окон. Само помещение фотокружка находилось в самом конце коридора, и дверь в него всегда была закрыта.

Я подошёл к этой двери. За ней не было никаких звуков. Я постучал, подождал, постучал снова, но безрезультатно. Тогда я постучал сильнее.

– Не ломайте дверь, – услышал я из-за двери, – минутку подождите.

Я подождал минуты три.

– Так! Все всё убрали? – услышал я наконец голос человека, который находился прямо за закрытой дверью – Раз, два, три. Открываю.

Дверь открылась, точнее, приоткрылась.

– Я хотел записаться… – начал было я.

– Заскакивай давай! Мухой! – услышал я приказ и, как мог быстро, юркнул в приоткрытую дверь.

Я оказался в тёмном, без проблеска белого света помещении. Я бы назвал эту темноту адской. Сначала я ничего не мог разглядеть, кроме нескольких кроваво-красных фонарей, которые очень тускло освещали пространство. В помещении стоял сильный запах разных химических соединений. Но запах был не противный, а таинственный и деловой.

– Ну? – услышал я краткий вопрос.

Задал его тот же голос, что звучал из-за двери. Говорил высокий молодой человек. Я не мог его толком разглядеть. Привыкая к темноте, я различил ещё с десяток людей, которые молчаливо чем-то занимались.

– Я хотел записаться… – снова начал я.

– А чё ты шёпотом-то? Говори нормально. Звук – это не свет. Ничего здесь голосом не попортишь, – сказал всё тот же голос.

А я действительно заговорил шёпотом. Сработал инстинкт: в темноте только шёпотом.

– Я записаться хотел в фотокружок, – сказал я всю фразу более-менее чётко.

– Записаться? – переспросил мой собеседник. – Ну, тогда тебе надо подождать. В середине учебного года обычно не записывают. Надо в начале учебного года приходить.

– И что тогда мне делать? – спросил я.

– Так подождать, я же сказал.

– До конца учебного года? – почти радостно спросил я. Мне хотелось скорее на свет, и у меня теперь была отличная отговорка для отца.

– Зачем? Подожди немного. Посиди. Начальник придёт, поговори с ним. Он тебя и запишет. Или не запишет. Садись.

Я сел на едва различимый в темноте стул, к которому меня подвели, и стал ждать. А работа в свете красных фонарей не прекращалась. Очень быстро ощущение реального времени суток исчезло. Я смотрел на молчаливых, всех занятых своим делом и сосредоточенных сверстников и парней постарше. Я думал, что всё то, что я вижу, – это не по мне. А они работали, как какие-то гномы в глубине своих гротов. У них были какие-то свои, очень специальные, непонятные мне разговоры между собой.

– Осталось пятнадцать минут. Закругляйтесь, – сказал тот парень, что открыл мне дверь. – Через пятнадцать минут включу свет.

Все немного ускорили свои действия и чем-то громче зашелестели.

– Ну! Включаю, – примерно через пятнадцать минут прозвучало очень решительно.

– Погоди, погоди! Секунду! Щас бумагу закрою лучше, – сказал кто-то. – Готово. Включай.

И зажёгся яркий белый свет ламп дневного света. И я, ослеплённый, увидел, оказывается, совсем небольшое помещение со столами вдоль стен и стоящими на этих столах фотоувеличителями. Я увидел щурящихся парней, в основном моего возраста. Многие были в школьной форме. Девчонок не было вовсе. Никто не обратил на меня внимания. Все разом заговорили и начали активно приводить свои рабочие места в порядок. Те, кто заканчивал свои дела, брали с вешалки у двери одежду и, кто прощаясь, кто не прощаясь, уходили.

Минут через десять после включения света ушли почти все. И тогда в дверь вошла шумная компания мальчишек, человек семь-восемь, все младше меня, все раскрасневшиеся с мороза. Возвышался над ними мужчина лет тридцати пяти, сутулый, худой, в куртке, кроличьей шапке и с очень острым лицом.

– Юноши, юноши, – говорил он им громко, – отснятые плёнки смотать в кассеты и забрать домой. В пят ницу придёте, будем проявлять и смотреть, что мы с вами наснимали. Давайте живо и по домам. Только по домам. Не шляться где-то до ночи и не врать дома, что до ночи были здесь.

Сказав это, он прошёл через всё уже осмотренное и изученное мною помещение, открыл ключом запертую дверь и вошёл в невидимую мне комнату.

– Вот он пришёл, – сказал мне самый старший из всех парень, который меня впускал, разговаривал со мной и был здесь за старшего. – Давай, иди, разговаривай.

Дверь той комнаты, куда ушёл человек, которого назвали начальником, осталась открытой, я зашёл в неё на один шаг.

– Извините, я хотел записаться к вам в фотокружок, – сказал я робко, но отчётливо.

– Так записаться ко мне или в фотокружок? – услышал я вопрос. – Это важно, сформулируй точнее.

Человек, когда начинал свою фразу, стоял ко мне спиной в дальнем конце комнаты, а когда заканчивал свой вопрос, оглянулся, посмотрел на меня и улыбнулся.

Комната была узкая, длинная, без окна. В ней было очень много предметов. Полки, шкафы, металлические шкафы типа сейфов, какие-то коробки, рулоны и чёрт знает что ещё.

– Ну что, юноша, можете вы сформулировать, куда и зачем вы пришли, как вы сказали, записаться? – продолжил хозяин комнаты.

Я не смог сформулировать и молчал. Я усиленно думал, что же ответить, и сильно хотел уйти, полагая, что у меня и без того сложная жизнь, чтобы ещё формулировать то, что я не хочу формулировать.

А человек смотрел на меня и улыбался. У него было очень необычное лицо. Тонкие, довольно длинные волосы соломенного цвета не имели определённой причёски и в беспорядке обрамляли лицо, закрывая уши. Светлые глаза улыбались, чёткий выразительный рот улыбался, лицо его, очевидно подвижное и имевшее большие мимические возможности, было худым и вытянутым, с острым, гладко выбритым подбородком. Но главной, незабываемой и уникальной составляющей его лица был нос. Он был похож на… острый клюв. Но клюв не орлиный, а клюв неведомой птицы. Нос был прямой, без горбинки, длинный, но не торчащий вперёд, а своим остриём направленный вниз. И крылья этого носа были точно нарисованы. Дружеский шарж или карикатуру на этого человека рисовать было, видимо, очень легко. Нос его сам по себе казался карикатурным.

Верхнюю одежду он снял и остался в светлой клетчатой рубашке, расстёгнутой до середины его совсем не атлетической груди. Потёртые, но чистые джинсы очень обтягивали его тонкие кривые ноги, эти джинсы книзу заканчивались небольшими клёшами.

На поясе был широкий кожаный ремень с большой пряжкой. Очевидно, этот человек слушал и любил хард-рок.

– Ладно, ладно, не обижайся, я шучу. Но на какие-то вопросы ответить придётся. Ты уже взрослый юноша, лет пятнадцать уже есть?

– Четырнадцать, – ответил я, польщённый и моментально оттаявший.

– Серьёзный возраст, – без иронии сказал он. – Зовут?

– Евгений.

– Запомню. А меня Владимир Лаврентьевич. Если будем общаться дальше, сокращай до Владимир Лаврентич, а то вообще не выговоришь. Ну, давай побеседуем, садись, – он предложил мне табуретку, а сам сел рядом и уставился на меня. – Фотографировать умеешь?

– Нет, не умею, – быстро ответил я.

– Камера есть?

– Что?

– Фотоаппарат есть?

– Есть.

– Какой?

– Новый, – ответил я.

– Прекрасно, – искренне сказал он. – А как называется, какой модели, какой объектив?

– А вот, – я достал из портфеля, который был со мной и стоял на полу возле табуретки, свой фотоаппарат в кожаном футляре. Я стал расстёгивать футляр…

– Понятно, можешь его не доставать. Хороший аппарат, чтобы папу и маму фотографировать. Но для начала лучше и не надо, – сказал он быстро. – А что ты сам хочешь фотографировать?

– Не знаю. Сначала хочу просто научиться.

– Научиться что? На кнопку нажимать?

– Да. И на кнопку нажимать, и чтобы в итоге получилась фотография.

Он тут же наклонился ко мне ближе.

– Молодец! А ты сердитый, – заулыбался он. В итоге фотография, говоришь? Это правильно. Только вот что будет на этой фотографии? Вот вопрос. От твоего ответа зависит, будем мы общаться по-настоящему, или я научу тебя фотографировать для семейного альбома, или мы попрощаемся прямо сейчас раз и навсегда, – он сделал паузу. – Читаешь много?

Я не ожидал такого вопроса. И хоть мой четырнадцатилетний возраст кричал мне, что я не обязан отвечать и вообще подвергаться допросу, но человек, сидящий напротив меня, этот крик заглушал.

– Читаю! – ответил я, поразмыслив. – Немного.

– А кого любишь читать, каких писателей? Только не из школьной программы, я не экзаменатор.

– Люблю… – снова задумался я, – Джека Лондона, Эдгара По, Стивенсона люблю. А в школьной программе тоже есть хорошие книги.

– Какие-такие?

– «Капитанская дочка», «Мёртвые души»…

– Прочитал?

– Да. Прочитал.

– А у Джека Лондона что больше всего нравится?

– Рассказы.

– Ну, слушай! Это несерьёзно! Рассказы, – возмутился он.

– Почему? – удивился я.

– Сказать, что тебе из произведений Джека Лондона нравятся рассказы, – это ничего не сказать. Это всё равно что на вопрос «какой твой любимый полонез?» ответить «полонез Огинского», – разгоряченно сказал он. – Какие рассказы нравятся? Что, все, что ли, нравятся?

– Нет, не все. Северные нравятся, а про южные моря или про бродяг не нравятся. И еще «Морской волк» нравится, но это роман.

– Во-о-от! Другое дело! А «Мертвые души» действительно сам прочитал?

– Действительно, – ответил я, напуская на себя колючесть. Но мне уже приятен был этот разговор.

– Тогда давай сделаем вот что, – азартно сказал Владимир Лаврентьевич, вставая. Он подошёл к столу, взял с него стопку фотографий довольно большого формата. – Посмотри на эти фотографии и выбери три, которые тебе больше всего понравились. А я чай поставлю.

Он вышел из комнаты, а я стал рассматривать фотографии. Там были разные фотографии, но все чёрно-белые. Городские пейзажи, портреты каких-то стариков, весёлые лица школьников, портреты девушек, лошади, река, деревья, были даже цирковые клоуны на арене, спортсмены.

Я выбрал три фотографии, которые мне понравились. Помню, это был портрет худого старика, который читал газету, у него было странное лицо. А ещё я выбрал фотографию ночного города Кемерово, снятую с высокой точки. Огни фар автомобилей вытянулись в длинные линии. Мне непонятно было, как так получилось, и это мне понравилось. Третья фотография мне понравилась больше всех. На фотографии был луг и лежащий на лугу туман. Из тумана возвышалось дерево. Это явно было августовское холодное утро.

– Ну что, выбрал? – сказал он, вернувшись.

– Вот, – сказал я, встал и протянул ему фотографии.

Он рассмотрел мой выбор внимательно.

– Понятно, – размышляя, сказал он. – Понятно…

Меня его ответ не устроил. Я не понял, что ему там было понятно.

Он взял не выбранные мною фотографии, быстро их перебрал, достал из стопки одну и сунул её мне. На ней было поле, дорога в этом поле, и вдалеке по этой дороге ехал на велосипеде мальчик.

– А эта нравится? – спросил он.

Я пожал плечами.

– А эта самая лучшая, – быстро сказал он. – А вот эту ты почему выбрал?

Он показал ночной пейзаж с вытянутыми линиями фар.

– Красиво, – ответил я.

– Технично, ты хотел сказать, наверное? А эту? – он показал туман.

– А эта мне нравится, – тут я запнулся. – Это август. Утро. Я такое видел.

– Молодец! Пошли чай пить.

И я стал ходить в фотокружок. Через несколько месяцев это стало для меня настолько важным и всепоглощающим занятием, что оно вступило в конкуренцию со школой, и школа, где мои успехи и без того, особенно по мнению родителей, были неблестящими, стала проигрывать. Родители вполне справедливо пытались ограничить моё рвение, но с этим было трудно справиться. Я впервые узнал, что такое творчество, а главное, я узнал серьёзное и взрослое отношение к себе в творческом процессе.

Совсем недолго я ходил в общую группу ребят, которые пришли, как и я, случайно и для того, чтобы узнать, как работает фотоаппарат, и чтобы научиться просто изготовить фотографию. Мы ходили в фотокружок три раза в неделю и строго по расписанию проводили там два часа. Это были занятия, на которых Владимир Лаврентьевич учил нас заправлять плёнку в кассету и в бачок и пр. Мы ходили с ним по городу и фотографировали всё подряд при разном освещении. Были ещё другие занятия по изучению других фотопроцессов. Всех нас Владимир Лаврентьевич называл юношами. Постепенно из этой группы ребята отсеивались. Либо они понимали, что то, за чем они пришли, они уже получили, либо им становилось ясно, что фотография, как занятие, им неинтересна, либо сам Владимир Лаврентьевич определённо говорил им, чтобы они больше не приходили.

– Юноша, – говорил он, – я не удивлюсь, если в среду ты больше не придёшь. Точнее, я удивлюсь, если ты придёшь.

– А чё? – спрашивал юноша.

– А ничё! – говорил Владимир Лаврентьевич. – Родители твои позвонили и поинтересовались, почему я вчера заставил тебя весь день пробыть здесь и вымыть здесь полы. Если бы ты вчера был здесь и мыл здесь пол, я бы пошёл и вымыл бы пол у тебя дома, только чтобы твои родители тебя отпускали заниматься. То, что тебя здесь не было, я родителям не сказал. Но сегодня я им позвоню и скажу, что курс обучения ты прошёл и твои занятия у меня в фотокружке закончены навсегда. Так что с сегодняшнего дня придумывай для родителей другие мифы и легенды.

Из каждой группы оставался один или два юноши (а то и ни одного), которые вливались в небольшой творческий коллектив или, я бы сказал, в особый клуб. Это были люди (ребята), которые уже занимались индивидуальным творчеством, и, в общем-то, без расписания. Таких людей Владимир Лаврентьевич называл «дядя». Стать «дядей» была заветная мечта многих, но это было как переход в некое гиперпространство. Пространство взрослого, казалось бы, бесконтрольного, но очень ответственного доверия со стороны Владимира Лаврентьевича. И только те, кого он называл «дядя», могли между собой называть его «начальник».

Когда я ходил в общую группу, мне ужасно хотелось остаться по окончании занятий в фотокружке и побыть среди избранных, пить чай, слушать разговоры. Но два с лишним месяца Владимир Лаврентьевич говорил мне «юноша» и прощался со мной, как и с остальными «юношами» до следующего занятия. Я ждал.

– А в пятницу вечером ты сильно занят? – однажды после занятия неожиданно, прямо на пороге, спросил меня Владимир Лаврентьевич.

– В пятницу? – я от неожиданности ответил не сразу. Вечером я не занят. А что?

– А что? – он улыбнулся. – А то! Пойдём вместе смотреть хорошее кино. Пойдёшь?

– Кино! А что мне сказать родителям? – растерялся я. Мне же нужно у них разрешение просить и денег…

– Как что сказать?! – искренне удивился Владимир Лаврентьевич. – Сказать, что ты вместе с руководителем кружка кино– и фотомастерства и ещё несколькими кружковцами идёшь смотреть хорошее кино. Денег не надо. Показ бесплатный. Один раз в неделю в кинотеатре «Время» работает киноклуб! Там показывают хорошие фильмы. Ещё перед фильмом выступает киновед Листопадов. А ты что думал, я предложу тебе соврать родителям и позову смотреть «Зорро», а потом пиво пить. Удивляешь ты меня, юноша. А показался вроде умным.

Я полностью растерялся, молчал и краснел.

– Ну, ладно, – сказал через паузу Владимир Лаврентьевич, – спроси у родителей разрешения. Отпустят – пойдёшь, нет – значит нет. Мы пойдем отсюда после занятий, в пятницу в шесть.

– А какое кино будет? – робко спросил я.

– Хорошее! – почти закричал Владимир Лаврентьевич и засмеялся.

Нас пошло в кино шесть человек плюс Владимир Лаврентьевич. Я был в этом сплочённом коллективе новенький. Шли пешком, довольно далеко. Это я потом узнал, что Владимир Лаврентьевич вообще всегда по городу ходит пешком, у него всегда с собой камера (фотоаппарат), а общественным транспортом он почти не пользуется.

Мы шли, было холодно. Владимир Лаврентьевич жестом предложил мне немного приотстать.

– Понимаешь, – спокойно и серьёзно сказал он, – я не знаю, понравится тебе то кино, которое мы будем смотреть. Я даже не знаю, понравится ли оно мне. Это картина одного известного испанского режиссера, не припомню, как его зовут. Но не это главное. Не об этом я хотел тебе сказать. Дело в том, что этот киноклуб – мероприятие закрытое, ну, не для всех. На него билет купить нельзя. Можно попасть только по приглашению, потому что там показывают фильмы, которые вот так в кинотеатрах не шли и не идут. Это фильмы, которые участвовали в кинофестивалях или хранятся в госфильмофонде. Раз в неделю туда можно сходить. По пятницам. Без меня вас туда не пустят. Туда ходят актёры, журналисты, преподаватели…. Ещё ряд людей, которые интересуются серьёзным кино. Многие недовольны, что я вас туда вожу. Говорят, мол, нечего юношей водить на эти показы. А я считаю, что это полезно и необходимо, – тут он откашлялся и некоторое время шагал молча. – Я это тебе говорю не для того, чтобы ты там себя тихо и прилично вёл, в этом я не сомневаюсь. Просто будь готов к тому, что там будут нам не очень рады. И ещё…

Тут он задумался на несколько минут.

– И ещё, – продолжил он. – Я не знаю, что это будет за фильм. Не всё, что показывают в киноклубе, – шедевры. Но в любом случае, это кино стоит посмотреть. Если будет скучно, попробуй справиться со скукой, досмотри до конца. Если будет не нравиться, сразу не отказывайся, потрудись, попробуй понять, зачем люди тратили плёнку, снимали это кино. Если будет что-то непонятно, спрашивай. Договорились?

– Договорились! – сказал я.

– И ещё. Это так, ерунда, но всё-таки. Многие фильмы, которые в киноклубе показывают… как бы это сказать… Ну, были бы детям до шестнадцати… Там могут быть голые женщины, могут быть разные сцены. Если эти сцены там будут, ты об этом в школе не говори, не хвастайся. А то мне запретят вас туда водить. Родителям можешь сказать, если знаешь, как сказать, и не боишься говорить. Хорошо? – он улыбнулся.

– Хорошо! – быстро ответил я.

– Ну, а если голые женщины сегодня в кино будут, – сказал он, ещё сильнее улыбаясь, – ты глаза не жмурь. Смотри и старайся понять, зачем это показывают. И ещё обязательно смотри, как на них направили свет. Это очень трудно – хорошо снимать обнажённое тело. В общем, это всё, что я хотел тебе сказать. Перед фильмом будет лекция, если что-то тебе будет непонятно, какие-то слова неясны, не переживай. Само кино важнее. А я и сам этого киноведа Листопадова не всегда понимаю.

В маленьком зале кинотеатра «Время» собралось ОБЩЕСТВО. Там были какие-то дядьки с бородами разных форм. Какие-то дамы с причёсками и платками на плечах, какие-то худосочные, очень умные мужики с плохими зубами, которые курили возле туалета и громко смеялись. Были полноватые молодые люди в очках. Были какие-то явные артисты и художники. По фойе даже прохаживался один высокий мужчина в светлом пиджаке, и у него на шее алел шейный платок. Я и не представлял себе, что такие люди живут где-то в недрах нашего города. И вот они из этих недр вышли на свет и собрались в одном месте.

Мы, те, кто пришёл с Владимиром Лаврентьевичем, скромно стояли в указанном нам Владимиром Лаврентьевичем месте и помалкивали.

Потом все пошли в зал. Мы зашли последними, когда Владимир Лаврентьевич подмигнул нам, разрешая зайти. Нам достались самые плохие места, сбоку у прохода и по одному. Лучшие места заняли полноправные члены ОБЩЕСТВА и киноклуба.

Киновед Листопадов вышел перед экраном на маленькую сцену, его встретили аплодисментами. Я не буду его описывать. Он был Листопадов. Тут мои комментарии излишни.

– Картину, которую вы сегодня посмотрите, я посмотрел два года назад на закрытом показе в Москве, – начал он бархатистым прокуренным голосом, наполовину прикрыв глаза. – После этого просмотра я два года делал всё, чтобы показать её вам. Этот фильм удивительным образом выпадает из контекста…

Дальше я не помню точно, но общий, понятный мне смысл его выступления заключался в том, что мы увидим шедевр, очень необычный, уникальный, а главное, благодаря его усилиям привезённый в Кемерово. Он просил собравшихся обратить особое внимание… Я не помню точно на что, потому что после слов «обратите особое внимание» он говорил минут двадцать.

Пока он говорил, Владимир Лаврентьевич несколько раз тяжело вздохнул, а во время особо пафосного фрагмента речи Листопадова он похлопал меня по плечу.

Фильм был черно-белый и с субтитрами. Я впервые смотрел фильм с субтитрами и очень устал их читать. К тому же я просто не успевал прочитывать добрую треть.

Первые минут десять фильма мужчина, главный герой, и красивая женщина ездили на красивой машине то у моря, то по городу, то по горам. Они периодически целовались, а потом ссорились, а потом целовались ещё сильнее. Потом они поссорились совсем сильно, из-за этого мужчина поехал очень быстро, и машина сорвалась со скалы. Сам мужчина очнулся в больнице вскоре, первым делом спросил, как там женщина, а врачи промолчали с грустными лицами. Но женщина не умерла, она была без сознания. Врачи говорили мужчине, что современная медицина бессильна, но женщину можно как-то заморозить, и когда через несколько лет медицина найдёт решение, её разморозят и вылечат. Мужчина согласился. Он очень плакал и переживал в тот момент, когда её замораживали. А потом он весь фильм ждал. Он ждал, когда же медицина найдет то самое решение. Он ждал пятьдесят лет и, наверное, больше часа экранного времени того фильма. Все эти пятьдесят лет и весь тот час, пока он её ждал, он очень страдал и много говорил и думал о любви. Я устал читать субтитры его монологов и мыслей, но старался.

Иногда в зале смеялись, иногда дама, которая сидела рядом со мной, вытирала слёзы. За спиной было тихо. Тогда, когда мне стало уже невмоготу от чтения титров и от этого киношедевра, я оглянулся и увидел, что Владимир Лаврентьевич спит. Он сидел и тихо спал. Мне сразу стало хорошо и спокойно. Я перестал читать монологи о любви главного героя, но я не уснул. Я всё же надеялся, что в этом фильме хоть раз, хоть на секунду появится голая женщина. Иначе зачем вся эта элитарность и закрытость мероприятия? В конце фильма главному герою, уже глубокому старику, сообщают, что решение найдено. Он радуется и плачет. Женщину извлекают из холодильника, всю обмотанную фольгой. Когда её размораживали, получилось очень много пара. Пар долго рассеивался, потом он рассеялся. Женщина была по-прежнему в фольге. После этого крупным планом, во весь экран, были показаны руки врача, который разрывает эту фольгу слой за слоем. И наконец он разорвал последний слой, и открылась сама женщина. Она была голая. Её показывали секунд пять. Я забыл дышать. Потом она открыла глаза. Она была молодая и прекрасная, а мужчина старый и скрюченный. Он смотрел на неё и плакал.

Фильм кончился.

– Да-а-а! – услышал я сзади голос Владимира Лаврентьевича. Через секунду раздались дружные аплодисменты зала.

– Уже десятый час, родители ругать не будут? – спросил меня на улице Владимир Лаврентьевич.

– Нет. Они же меня отпустили, – сказал я.

– Позвони домой, предупреди, что едешь, – угрюмо сказал он. – Не расстраивайся, здесь не все фильмы… такие. Ещё посмотрим то, что можно будет обсудить.

Я кивнул. Но всё же я был очень доволен. Даже счастлив. Начальник взял меня с собой. Он говорил со мной серьёзно. Он заботился обо мне. И заботился тоже как надо, серьёзно. Да к тому же я пять секунд видел голую женщину на экране…

Так я перешёл в заветный клуб.

– Ну, как успехи, дядя? Чего наснимал? – спросил меня на следующей неделе после посещения киноклуба Владимир Лаврентьевич, когда я рассматривал на просвет свежепроявленную плёнку.

Тут надо сказать, что выдающихся успехов я, как фотограф, не добился. Я вообще никакими фотодостижениями Владимира Лаврентьевича или, как мы его называли, Начальника, не порадовал. У меня не получалось. Я не чувствовал света, не видел того, что видит настоящий фотограф, казалось бы, в обычной ситуации неожиданно вскидывающий фотоаппарат… Я не чувствовал момента жизни, как надо фотографу, и не различал людей, которые на фотографиях были выразительными, а в жизни вовсе даже нет. Я тогда переживал ужасно. Я сам понимал, что у меня ничего не получается, и видел огорчённое лицо Начальника. Но теперь я даже этому рад. Потому что Начальник потратил на меня гораздо больше времени, чем на тех, кто свет чувствовал, всё видел и у кого к фотографии был талант.

– Вот скажи мне, зачем ты фотографировал эти качели? – спрашивал он меня, рассматривая мои снимки. – Или вот этот грузовик зачем снимал, а?

– Качели забавные, – говорил я печально, – а грузовик мощный, страшный.

– Конечно, качели забавные, а грузовик мощный, – почти отчаянно говорил Начальник. – Но они сами по себе такие. Качели забавные, а фотография твоя не забавная, понимаешь? Ты же не грузовик должен фотографировать, а сделать фотографию, на которой будет грузовик. Грузовик, который мимо тебя ехал, был большой, мощный и страшный. Так?! А фотография у тебя никакая. Тебе было страшно, громко, ты видел мощь этого грузовика, так? А как это можно увидеть на твоей фотографии? На твоей фотографии не видно, что грузовик мощный. И что тебе страшно, тоже не видно. Ничего не видно! Только вот грузовик и всё. Или вот качели в саду. Сами они забавные. Наверное, забавные. А фотография у тебя скучная, неживая… никакая! – он горячился и тыкал пальцем в мои снимки. – Я должен чувствовать, видеть и понимать, почему ты снял то или другое, какое у тебя было настроение, что ты почувствовал, что ты увидел в этих качелях или в этом, чёртовом, грузовике. В твоей фотографии должно чувствоваться, что ты этим хотел сказать, какие переживания передать, – тут он налил себе чаю, хотел отпить, но не отпил, а поставил чашку на стол. – Все ходят по одному и тому же городу, полю или лесу. Все! И никто ничего не видит. А ты должен увидеть, как тут упал свет, как солнце отразилось в стекле троллейбуса, как заблестели капельки росы на паутине в траве, как, чёрт возьми, улыбается девушка, которая сидит на остановке и чего-то ждёт. Но ты должен не это всё сфотографировать, а должен сделать фотографию. Чуствуешь разницу? Ты должен сразу видеть, стараться увидеть, как это будет всё на фотографии, а не как оно есть на самом деле. Если просто смотреть в окно, там за окном что? Ну, что там за окном?

– Пейзаж, – нехотя ответил я.

– Пейзаж? – передразнил он. – Там жизнь, а не пейзаж. В жизни за окном композиции нет. А в пейзаже композиция есть. Вот ты сними то, в чем композиции нет, так, чтобы композиция получилась.

Запомни, ты не жизнь фотографируешь. Ты делаешь фотографию. И нужно, чтобы фотография была живая. Но она живёт по другим законам. А-а-а! – он махнул рукой. – Да что я бьюсь с тобой. Если ты этого не чувствуешь, значит, я тебе ничего объяснить не смогу.

Он схватил чашку и отпил чай, обжёгся, закашлялся.

– А главное, и самое обидное, что на чужих фотографиях ты всё видишь, вкус-то у тебя есть. А сам? Сам?!

Как фотограф я не состоялся совсем. Но я долго ходил в фотокружок, уже даже не пытаясь фотографировать. Я честно попытался стать юным фотохудожником, но не вышло. Зато у меня появилось моё особое место и особая роль в жизни фотокружка. Я стал там на какое-то время признанным экспертом и критиком. Многие мои приятели по кружку показывали свои фотографии мне, прежде чем показывать их Начальнику. Да и сам Начальник часто со мной советовался, спрашивал моё мнение о том или ином снимке. Иногда мы спорили, и сильно.

Я проводил в кружке очень много времени. Знаю точно, что мой отец пару раз говорил с Начальником по телефону и даже один раз встретился с глазу на глаз. Видимо, родителей беспокоили мои многочасовые и почти ежедневные пропадания вне дома. Отец после встречи с Начальником стал спокойнее и лояльнее относиться к моим «занятиям».

Мы каждую неделю ходили в киноклуб. Там я увидел довольно много хороших фильмов. Какие-то мне категорически были непонятны, а Владимир Лаврентьевич был от них в восторге. Какие-то нравились мне, а ему не нравились вовсе.

– Ну, дядя, и что ты там нашёл? Вот ты объясни мне, – горячился он, – потрудись найти слова и объяснить мне, что ты нашёл в этом фильме. Давай!

И я пытался объяснить. Я впервые старался найти точные слова, которых от меня искренне ждал взрослый и авторитетный (для меня) человек. Я чувствовал, как это сложно, как я устаю от этих разговоров, но я любил эти наши споры. И очень гордился, когда удавалось что-то смутное выразить словами. А Нача льник слушал. Меня в первый ра з так слушали.

Но всё же я не был и никогда не стал для Начальника его товарищем и собратом-фотографом. Фотографии моих приятелей часто участвовали в разных фотовыставках. Иногда эти выставки проходили в других городах, а пару раз конкурсные мероприятия юных фотографов проходили в Москве или Питере. Те, чьи снимки выбирали, на такие выставки ехали вместе с Начальником. Я очень хотел, и завидовал, и ревновал…

– А как ты хотел?! – говорил Начальник, – Таланту к фотографии у тебя нет, а если и есть, то я его в тебе разбудить не могу, – говорил он мне безжалостно, когда я помогал ему отбирать фотографии к очередной выставке. – Вот, смотри! Комаров! – и он показывал мне снимки Серёги Комарова. – Вот! Он всё видит, всё чувствует. Вот он снимет яблоко, а я его запах чувствую. И он так может снять любой мыльницей. А если ему хорошую камеру дать и оптику! Хотя он даже не понимает, что делает. И, скорее всего, пойдёт после школы учиться на шофёра, и пиши пропало. А тебе хоть какую технику дай, ничего не получится. В фотографии не получится! Но запомни, я тебе сразу это говорил. Не теряй времени… Хотя делай что хочешь. Только потом не пожалей…

Начальник сам фотографировал очень хорошо, но очень редко. Он и сам участвовал в конкурсах, и его фотографии попадали иногда в фотожурналы. Редко у него случались творческие припадки, и он работал ночами. Об этом говорили его красные, не выспавшиеся глаза и блеск этих глаз. Но он редко показывал нам свои фотографии. Они были замечательные.

Однажды я летом, когда все кружковцы разъехались на каникулы, заглянул в фотокружок. Заглянул без цели, наудачу. Мне было скучно по-летнему, я слонялся и заглянул на станцию юных техников. Я постучал в дверь без особой надежды, и дверь открыл мне Начальник.

– О-о-о! – сказал он. – Заходи, заходи! Сейчас тебе кое-что покажу.

Очевидно, он недавно закончил работу. Он показал мне ещё мокрые фотографии. Это была серия снимков, на которых я увидел реку весной, во время ледохода. Снимки были потрясающие.

– Вот, ещё весной снимал, всё руки не доходили обработать, – говорил он и мыл руки.

Он мыл руки всегда очень тщательно, долго и очень горячей водой.

– Здорово! Просто здорово! – сказал я.

– Без сопливых скользко! – весело ответил он. – Сам знаю, что неплохо.

Он мыл руки и приговаривал: «Во-о-от они, ручки мои! Вот они, мои золотые!» – сказал он и несколько раз поцеловал свои руки. «Кормилицы мои и поилицы», – бормотал он и тихо смеялся от радости.

Но больше он радовался успехам подопечных. Он мог по нескольку дней провести с кем-нибудь из парней, добиваясь от него совершенного исполнения печати фотографии. В случае достижения результата он просто ликовал. И как же он горевал, когда кто-нибудь портил или царапал перспективную плёнку или негатив.

– Ты что сделал, дядя! – почти кричал он. – Ты же угробил такой кадр! У тебя руки откуда растут, а? Ты же его поцарапал! Всё! Ты же погубил его!

– Да ладно, Владимир Лаврентич! Не ругайтесь! – бубнил юный фотограф. – Это же мой кадр.

– Твой, ты сказал? – отступая на шаг, говорил Начальник. – Твой, да? А я тут на фига бьюсь? Я тут что, пописать пришёл? Твой?! Он не твой! Это был просто хороший кадр! Могла получиться хорошая фотография! Понимаешь?! Хорошая! А хорошая фотография, она не твоя и не моя, она просто – хорошая! А ты её угробил! Твой кадр, главное! – передразнивал он мальчишку.

– Да я ещё сделаю! – бубнил тот.

– Конечно, сделаешь! Попробуй только не сделать! – ворчал Начальник. – Вам всем кажется, что ещё миллион всего сделаете. А вот не сделаешь! Другой сделаешь. Лучше, хуже сделаешь! А такого не сделаешь! Это же фотография! Понимаешь? Этого кадра уже нет. Ты его испортил! А он неповторим и всё! – он долго смотрел на виноватого. – Да не понимаешь ты. Не понимаешь и не можешь пока понять, – махнув рукой, спокойно говорил Начальник, – и не должен пока понимать. А миллион хороших ты не сделаешь. Сто, может быть, сделаешь, ну, может, тысячу… А такого кадра не будет. Этого не будет. Его уже нет… Выброси плёнку немедленно. А то смотреть больно. Выброси, чтобы я не видел.

Летом Начальник брил голову наголо, а бороду переставал брить. А после лета он голову не стриг, а бороду брил. Летом он уходил в какие-то дальние походы. Он лез в горы или в тайгу, сплавлялся на плотах по рекам. Он брал с собой несколько парней. Меня он не брал никогда. Я обижался, просил, но он был против. Мои родители, надо сказать, тоже не хотели меня отпускать с ним на такие приключения. Я сильно переживал.

Но теперь я благодарен Начальнику. Теперь я уже знаю, что не люблю палаточную жизнь, походы, которые нельзя прервать в любую минуту и вернуться к цивилизации. Я не в восторге от комаров и леса с буреломом и крапивой. Тогда я этого не знал. А он как-то догадался или увидел это во мне. Не знаю.

Я активно и много провёл времени в кружке, так и не сняв ни одной стоящей фотографии. Последний год школы потребовал от меня большего времени для занятий учёбой, чтением и для подготовки к экзаменам. Я всё реже и реже заходил, а то и просто забегал к Начальнику в фотокружок. Забегал повидаться, может быть, выпить с ним чаю.

Он пил чай часто и много, очень вкусно заваривал его в химической колбе и почему-то использовал для заварки дистиллированную воду. Говорил, что это подчёркивает вкус чая.

Потом я закончил школу, поступил в университет… И пошло-поехало! Но мы до сих пор поддерживаем тоненькую нить контакта с Началь ником. Я-то теперь непонятно где. Я уехал давно. Я занимался то тем, то другим. А Начальник всё там же. Всё занимается юношами. Всё в том же фотокружке.

Почти все люди в городе Кемерово, которые сейчас работают фотографами в газетах или операторами на телевидении, прошли через наш фотокружок. Все знают Начальника.

Но и те, кто не связал свою жизнь с камерой и объективом, но был «дядей», все прилично или просто здорово снимают для себя и семьи или неплохо разбираются в фотографии. И мы все, конечно, члены особого клуба. Члены особого братства. И первое достижение, какое у нас было в жизни, – это то, что один азартный, весёлый, умный, взрослый человек называл нас «дядя».

Он оказал нам доверие! Он доверил нам время своей жизни, своей надежды, свою профессию, свои представления о том, как и что…

Если можно говорить об учителях… Если бы у меня спросили: «Был ли у вас учитель?» Я бы сказал: «Был».

Зависть

Есть у меня два друга, которым я всегда завидовал. Мы теперь почти не встречаемся, и о нашей дружбе можно говорить, скорее, в прошедшем времени, но сказать, что у меня были два друга, которым я завидовал, не могу. Не могу про друзей говорить в прошедшем времени, и моя зависть не прошла. Я по-прежнему им завидую и, наверное, буду завидовать всегда.

Зовут их Сергей и Максим. Между собой они не знакомы. Мы дружили в разные периоды времени жизни и в разных условиях и обстоятельствах. Сергей меня старше, и мы тесно общались давно, а с Максимом мы вместе пережили много сложных, острых и счастливых этапов и даже, можно сказать, эпох. Мы вместе успели поработать, но наша дружба потихонечку утратила силу необходимости и острой жажды постоянного общения. Дружба иссякла и превратилась в тоненькую струйку редких встреч.

Серёге я начал завидовать ещё до того, как мы познакомились. Когда я поступил в университет, Серёга служил в армии, а когда я вернулся со службы и восстановился на второй курс, он уже заканчивал университет. Я не сразу узнал, что он учится на том же факультете, что и я, то есть на филологическом. Парней, студентов-филологов, было вообще мало, а ярких и заметных среди них почти совсем не было. А Сергей был очень яркий, причём в буквальном смысле слова. Ярче него не одевался никто! Но его яркость была не вызывающая, не пошлая и не клоунско-попугайская. Его яркость была художественная. И, главное, очень ему шла. Но всё по порядку.

В первый раз я услышал о Серёге от кого-то из знакомых, когда речь зашла о музыке. Помню, я хотел что-то узнать или разыскать какой-то альбом какой-то группы, сейчас уже не помню. Никто эту группу в той компании не знал и ничем помочь мне не мог.

– Спроси у Ковальского, – сказали мне тогда. – У него точно есть. А если нет у него, то он знает, у кого есть или где можно взять.

В следующий раз я услышал фамилию Ковальский уже в другой компании. Там шла речь о компании молодых художников, которые готовились провести где-то выставку и некий перформанс.

– Узнай у Ковальского, – сказал кто-то кому-то, – он наверняка знает и будет участвовать.

Потом я услышал про Ковальского в связи с тем, что он лучше других должен знать, как наладить контакт с какими-то музыкантами из Новосибирска, которые играют индийскую музыку. И так по разным, самым экзотическим вопросам имело смысл обратиться к некому Ковальскому, с которым я никак не мог познакомиться.

В то же самое время я частенько видел в университете высокого, худощавого человека, чья внешность не могла не привлечь внимания. Помню, как я увидел его впервые. Зимой в Сибири люди, особенно мужчины, редко носят светлые одежды. А тут по коридору университета шёл человек в светло-зе лёных коротки х брюках, белых носках и тяжёлых черных ботинках с тугой шнуровкой. Ботинки были начищены до предельной возможности. Ещё на этом человеке была нежно-розовая рубашка большего, чем ему требовалось, размера. Рубашка не была заправлена в брюки. Поверх рубашки он накинул, но не застегнул белый лаборантский халат. Он шёл очень быстро, халат развевался. Тёмно-русые его волосы были пострижены коротко, но модно и торчали ёжиком при помощи лака или другого специального средства. Скуластое его лицо улыбалось, было нездешним. Улыбка была тоже нездешней. Он шёл и улыбался сам себе. Мне так понравилось, как свободно, быстро и весело он идёт, как он независимо улыбается, как он одет… что я немедленно ему позавидовал и оглянулся ему вслед, когда он прошёл мимо меня. Меня даже слегка обдало ветром, от того, как быстро он шёл. Он шёл быстро и на меня не оглянулся.

В другой раз я увидел его на улице, он шёл одетый в жёлтый плащ и без шапки, хотя стоял мороз и улицы заполняли сгорбленные люди в шапках, пальто и шубах. А он только приподнял воротник плаща и обмотал шею поверх воротника длинным синим шарфом. На него оглядывались, а он улыбался сам себе.

Я встречал его в кинотеатрах в каких-то компаниях, в немногочисленных кафе или на редких интересных концертах. Всегда он был одет очень здорово и крайне необычно, но самой яркой и классной деталью его одежды были очки, блестящая золотом полуоправа, совершенно такие, какие носили в 60-е годы самые модные артисты и писатели той счастливой эпохи.

Познакомились мы позже. Тогда таинственный Ковальский и яркий незнакомец сошлись в одном человеке.

– Сергей Ковальский, – сказал он. Я представился. – Мне про тебя тоже много говорили. Кстати, ты в ближайшее время не собираешься в Австралию, Новую Зеландию или Аргентину? – сразу же спросил он.

И мы стали много общаться.

Ковальский Серёга работал, будучи ещё студентом, на кафедре психологии лаборантом. Какие он там исполнял обязанности, какие у него были функции, я не знаю. Наверное, никаких. Такой лаборатории, какой её представляют себе обычные люди, у него точно не было. Зато у него там была комнатка без окна, в которой он с утра и до вечера проводил много времени и где всегда можно было выпить с ним чаю, поговорить и пропустить, незаметно для себя, пару лекций или семинаров. Время в этой комнатке останавливалось, точнее, оно высасывалось из всех, кто попадал в эту комнату без окна с надписью «Лаборатория» на двери. Серёга в рабочее время всегда носил белый халат. Мне кажется, что это всё, что он делал профессионально, и за что ему платили крошечную зарплату лаборанта.

Я провёл в этой комнате очень много времени в первый год нашего общения. Потом Серёгу уволили. А я иногда, в течение этого года, жалел того времени, которое потратил на чаепитие и разговоры в Серёгиной «лаборатории», но меня влекло туда, тянуло, и я не мог с этим справиться. Теперь я не жалею того времени.

Тогда я увлечённо учился, увлечённо писал стихи, читал книги… Ну да, если бы я не просиживал у Ковальского по многу часов в его комнатёнке, я бы чуть лучше учился, чуть больше прочёл книг, больше написал бы плохих стихов… А с Ковальским мы сразу приступили к обсуждению того, как поедем в Австралию, Новую Зеландию или в Аргентину. Он знал и был уверен, что надо ехать именно в одну из этих стран, знал, по линии какой гуманитарной организации туда можно добраться, не имея денег и даже визы. Надо было добраться до Берлина и всё. Он был настолько уверен и убеждён, что нас там ждут и что такой остроумный и талантливый художник, как он, везде нужен и нигде не пропадёт, что и я быстро проникся этой идеей. Меня даже не особенно интересовало, зачем туда ехать. И я лично не особенно-то и хотел, но планировать такое путешествие было увлекательно и приятно.

Кстати, должен сказать, что Ковальский считал и ощущал себя настоящим художником в самом широком смысле этого слова. Нет, рисовать он не умел и не очень пытался. Но он был художник… И очень плодовитый. В частности, за тот год, пока у него была лаборатория, он её перекрасил два раза. Первый раз он это сделал ещё до нашего знакомства, и я видел уже результат. Он покрасил стены в тёмно-синий цвет, а потолок сделал жёлтым и наляпал на него зелёные пятна. Напомню, что в комнате не было окна, лампочка была под потолком, комната имела форму идеального небольшого квадрата. Стены были высокие. Представляете? У любого человека, кроме Ковальского, в этой комнате возникало непреодолимое желание поднимать глаза к потолку. Так все и делали. Я не исключение. Это было утомительно. И кто-то, видимо, заведующий кафедрой, заставил Серёгу перекрасить помещение.

Он два дня красил и возился у себя, ни с кем не общался, потом краска пару дней сохла. Наконец мы увидели результат. Потолок был покрашен голубой краской, стены и дверь с внутренней стороны – светло-зелёной, пол остался коричневым. На стене, что находилась напротив двери, Ковальский написал небольшими корявыми буквами синей краской слово: «Вот». Сам он не был доволен результатом.

– Хотели, чтобы было светленько и чистенько? – сказал он. – Вот!

Через неделю после этой покраски стены и потолок стали облупляться. Серёга где-то напортачил в технологии, и краска стала трескаться, загибаться лоскутами и отваливаться.

– Облупляется, – улыбаясь, сказал он, – смотри, как красиво! Теперь это уже не просто стены и потолок, это теперь живой процесс облупления.

Он каждый день фотографировал свою комнату.

– Буду фотографировать каждый день, пока всё не облупится, – заявил он, – а потом сделаю выставку под названием «Облупление как победа».

Видимо, победа заключалась в том, что под светло-зелёной краской находилась темно-синяя.

– Эх, была бы у меня нужная аппаратура, я бы снял это облупление, чтобы получилось, знаешь, как снимают растения, которые прямо на глазах вырастают из-под земли. Замедленно снимают, а потом быстро прокручивают. Вот это было бы кино: «Облупись и живи!», например.

Фильм он никакой не снял и фотовыставку не сделал. Он даже не напечатал ни одной фотографии того облупления. Он вообще-то много фотографировал всего подряд. Теперь я сомневаюсь, была ли у него в аппарате плёнка. Его фотографий я не видел никогда. Но в этом и был весь Серёга Ковальский. Помимо австрало-аргентинских планов, он постоянно придумывал разные художественные проекты в разных направлениях художественной мысли.

А жил Серёга ой как непросто. Я даже не представляю, как он жил и поддерживал свою яркую и независимую форму. Денег у него было очень мало. Своего жилья в городе у него не было. Он был родом из небольшого шахтёрского города Берёзовского. Город этот находится в сорока километрах от Кемерова. Там у него была квартира, но каждый день он не мог ездить туда и обратно. На автобусе это было долго и неудобно. Где он ночевал и жил, для меня какое-то время оставалось загадкой. Ещё большей загадкой было, где и как он хранит свою одежду, где он её стирает. Где и как он ест…

Думаю, что периодически он ночевал у себя в «лаборатории». Но он всегда был свежим, умытым, одежда его всегда была идеально чистая, одну рубашку по несколько дней он не носил. А в университете он не мог принимать душ, бриться и стирать одежду.

Загадка раскрылась сама собой. Как-то мы сидели у Серёги в комнатке, где всё облуплялось, и я проговорился, что родители мои и младший брат решили поехать на следующий день на дачу на выходные. Не помню, как, но следующий вечер Ковальский был у меня дома в гостях. Не припомню, чтобы он как-то напросился, но он был у меня и две ночи ночевал на диване. Вёл он себя так, будто ночевал на этом диване уже сто раз.

Как только он пришёл ко мне, он тут же спросил, может ли он постирать пару рубашек и, как он выразился, «бельишко». После этого он долго вручную стирал принесённые с собой в сумке вещи. Потом долго и с удовольствием принимал ванну, а потом организовал ужин из того, что нашёл в холодильнике.

В воскресенье, ещё до возвращения родителей, он, перед тем как уйти, попросил утюг и погладил выстиранные рубашки и бельё.

– Я у тебя оставлю вот эту рубашку и пакетик? – спросил он перед уходом. – Здесь трусы, носки, маечка. Это чтобы в следующий раз было во что переодеться. Родители же снова на дачу поедут, не так ли?

Потом я узнал, что так он ночевал и обстирывался у многих и многих друзей, приятелей, друзей приятелей и у приятелей друзей. Он отлично знал, у кого и какую одежду он оставил, и держал в голове график своего перемещения и проживания. Но он никогда не напрашивался, никому не мешал и был всегда только желанным гостем. А быть желанным гостем он умел.

Мне довелось бывать в гостях вместе с Ковальским. Он удивлял меня тем, что у него всегда находилась идея, с чем прийти в гости. То есть он никогда не приходил с пустыми руками. Либо у него оказывались с собой хотя бы несколько каких-то диковинных конфет. Либо он доставал из своей сумки какие-нибудь сандаловые благовонные палочки и зажигал их за чаепитием, снабдив благовония удивительной историей, откуда он эти палочки взял и как надо дым и запах этих палочек воспринимать. Либо он дарил тем, к кому приходил в гости, какую-нибудь красивую свечку или что-то в этом роде. Если он знал, что идёт в гости к барышням или там есть хозяйка дома, он не забывал купить цветы. А какие тогда можно было, в принципе, купить цветы в городе Кемерово, да ещё с его финансовыми возможностями? Только несколько астрочек или гвоздичек. И он обычно покупал три гвоздички. Но как он их преподносил!

– Вот, примите эти цветы, – говорил он на пороге хозяйке дома. – Мне сказали, что сегодня прибыли цветы из Ганновера. Мне удалось раздобыть для вас несколько, – он протягивал цветы и целовал руку барышне или даме так, что она не могла не порадоваться.

В следующий раз гвоздики могли быть из Копенгагена, или Люксембурга, или Гааги. Если же у Серёги не было с собой ничего или совсем не было денег ни на что, у него всегда были рассказы. И он всегда создавал особенную атмосферу не просто ужина или чаепития, но ужина или чаепития с художником. Потом он всегда оставался ночевать. Точнее, его оставляли.

Но должен заметить, что Серёга не был дамским угодником. Меня это удивляло, но барышни и дамы не интересовались Серёгой как Серёгой. Мне это было странно и непонятно. Мне казалось, что не может быть более интересного, загадочного и забавного мужчины. Но он почти всегда был одинок и независим. Это теперь мне ясно, что он был слишком невесомым, эфемерным и неуловимым, особенно для кемеровских, стоящих двумя ножками на земле барышень и дам. Так что они, казалось, смотрели сквозь него и видели других.

Ковальский совсем не любил алкоголь. Он мог выпить и вина, и коньяку, и пива, но немного, а так – для ритуала, красоты и за компанию. Водку он не пил вовсе. И ещё, он категорически и сильно не любил ту музыку, которую сочиняют и слушают активно пьющие алкоголь люди. То есть он не любил отечественный шансон и отечественный рок-н-ролл. Хард-рок он тоже не любил. Он слушал новых романтиков, этническую музыку или такую музыку, в которой для него была красота и сладость.

Но не думайте, что Серёга очень любил компании и стремился от общения к общению. В компаниях, а особенно в больших, он говорил немного, а чаще всего уходил в какой-нибудь дальний угол. Там он сидел, курил сигареты, пил чай, улыбался и читал что-нибудь. Причём читать он мог как книгу по истории сибирских железных дорог, подолгу рассматривая карты, схемы и фотографии, так и сборник современной каталонской поэзии, например. Книга могла быть любая, и самая неожиданная. И делал он это, не демонстрируя свою независимость и не показно, а с удовольствием и сосредоточенно. И всегда улыбался.

Он постоянно что-нибудь придумывал. Увлекался какой-то темой и придумывал. Помню, одно время – недолго – он был увлечён написанием пьесы. Пьесу он не писал. Он не написал ни строчки. Он был просто этим увлечён и думал об этом.

– Знаешь, – говорил он неожиданно, во время вечеринки у кого-нибудь дома, или когда мы сидели у него в «лаборатории», или когда шли по улице. – Хочу написать пьесу под названием «Наполеон и Мюрат». Начинаться она должна так: по сцене ходят Наполеон и Мюрат. Наполеон молчит, а Мюрат ему что-то очень нервно говорит по-французски. При этом Мюрат периодически падает.

– А дальше? – спрашивал я.

Он же смотрел на меня, улыбался и оставлял вопрос без ответа.

– Я тут сочинил пьесу, – в другой раз говорил он. – Только нужен для этого театр и очень хороший свет. И ещё нужен очень хороший актёр. Пьеса называется «Патрикл». Первый акт будет называться «Юность Патрикла», а второй «Патрикл и нимфы». Декорации должны быть очень дорогие, особенно во втором акте. Значит так, представь, первый акт, полная темнота в зале, начинает завывать ветер, ветер завывает всё сильнее и сильнее. В темноте появляется луч прожектора. Он рыщет по сцене и, наконец, освещает ширму, которая стоит посреди сцены. Луч становится больше и ярче, ветер стихает, над ширмой появляется робкий юноша. Он поднимается над ширмой и становится виден по пояс. Он должен быть обнажённый. Юноша будет внимательно, робко, но пристально осматривать весь зрительный зал, ряд за рядом. Это может длиться минут десять. Потом он неожиданно скажет: «Уж не пригрезился ли ты мне, мальчик-бисексуал?!» Как только он это произнесёт, он должен упасть навзничь, луч в этот момент гаснет, и публика услышит звон бьющегося стекла. После сразу же включается свет, и занавес закрывается, первый акт окончен.

Я очень смеялся, а Серёга с недоверием на меня посматривал, совершенно серьёзно.

– Второй акт, – дождавшись, пока я просмеюсь, – будет начинаться тоже в темноте. Темнота, занавес закрыт, публика слышит женские голоса. Голоса завывают всё сильнее и сильнее. Неожиданно занавес открывается. На сцене прекрасный фруктовый сад, вдалеке видны горы и античные постройки из белого мрамора. На сцену выбегает наш юноша, но он в тунике и с бородой, волосы его должны быть седыми. Он выбегает на сцену, оглядывается по сторонам. Завывание стихает. Тогда Патрикл, а это не кто иной, как Патрикл, падает на колени, вздымает вверх руки и кричит: «О, Зевес, нимфы преследуют меня!» После этого Патрикл некоторое время мечется по сцене, снова падает на колени и обращается к небесам с ещё более отчаянным криком: «О, Зевес, нимфы преследуют меня!» И так несколько раз. И вдруг сверху должен появиться Зевс на облаке. Он появляется, смотрит на Патрикла очень грозно и мечет в него красные молнии. Молнии можно изготовить из фанеры или пластмассы и покрасить краской, но лучше найти красную фольгу и обмотать. Патрикл погибает, нимфы воют, гремит гром, занавес закрывается.

Я радовался, спрашивал о том, как он себе представляет техническую сторону появления Зевса на облаке, выражал сомнения в том, что это можно осуществить в театре, но что это можно попробовать снять на видео. Серёга же смотрел на меня, ему становилось скучно от моих практических вопросов и рассуждений, и он переводил разговор на другую тему или говорил о другом замысле.

– Да это ерунда! – говорил он. – Я вот думаю написать пьесу, в которой бы беседовали Сцилла и Харибда. Ты случайно не помнишь, сколько у них было голов. По-моему, у Сциллы двенадцать, а у Харибды шесть. Или наоборот. Надо будет посмотреть у Гомера. Вот такая пьеса. Они беседуют о том, о сём…

Никаких пьес он не писал. Но каждый день выдавал три-четыре подобных замысла, тут же забывал о тех, что озвучивал. Через пару месяцев театральная тема покинула его, и он начал думать о чём-то совершенно другом. Но только о художественном. Это могли быть совершенно неожиданные вещи.

Помню, однажды он позвонил мне домой очень поздно вечером или, лучше сказать, ночью. Обычно он так не делал.

– Не разбудил? – спросил он и, услышав по моему голосу, что точно разбудил, извинился.

– Да ничего, ничего! – успокоил я его. – Ты разбудил только меня, а это нестрашно. Говори. Ничего не случилось?

– Я сегодня вынужден ночевать в университете, и меня обуревают разные мысли. Представляешь, так и посыпались идеи! В этот раз в области рекламы. Боюсь, что ночь будет бессонная, к утру забуду всё, что навыдумавал, а поделиться хочется.

– В какой области? – удивился я. – Рекламы?

Должен заметить, что отечественная реклама на телевидении и вообще тогда делала только первые, весьма робкие шаги.

– Да, да, рекламы! Мне почему-то пришёл целый ряд идей, как можно рекламировать туалетную бумагу. Причём рекламировать разнообразно, разностилево, адресуя рекламу различным социальным слоям и группам.

– Серёга, ты серьёзно? – заворчал я. – Ночью про туалетную бумагу!

– Ну послушай! Это забавно! А то я забуду, – попросил Ковальский, но моего ответа не дождался и продолжил: – Представляешь, я придумал разные варианты художественного осмысления туалетной бумаги как объекта. Нужно придать туалетной бумаге респектабельности, солидности и исторической значимости. Короче, я придумал, что нужно выпускать туалетную бумагу под названием «Сикс о клок»! – сказал он и гордо замолчал, ожидая моей реакции.

– Сикс о клок? – переспросил я, туго соображая спросонья.

– Ну конечно! – радостно заговорил Ковальский. – Это придаст туалетной бумаге, как предмету, некой солидности, уважительного отношения к традиции и даже джентльменскости. Все же знают про файв о клок. Все знают, что в пять часов англичане пьют чай. У всех именно Англия ассоциируется с соблюдением традиций, с вековым укладом, с размеренной жизнью. А туалетная бумага обязательно должна ассоциироваться с размеренностью и укладом. Поэтому «Сикс о клок»! В пять часов джентльмены пьют чай, а в шесть часов им нужна туалетная бумага! – быстро говорил Серёга. – Кстати, на рулоне должно быть написано тоже что-нибудь связанное с Англией. Например, так: «Туалетная бумага «Сикс о клок» – 150 футов нежности!» Или: «Ни дюйма изъяна!» А рекламировал я бы её так: представь себе рекламный плакат, на рекламном плакате капитан дальнего плавания с мужественным, волевым лицом. Он стоит на капитанском мостике или на палубе корабля, за спиной у него бескрайнее море. Капитан держит в руке рулон туалетной бумаги. И подпись: «Это единственное, что напоминает мне о родной земле», – тут он прервался, потому что я сильно смеялся. – Ну хватит тебе, – перебил меня Серёга, – это серьёзное художественное освоение такого объекта, как туалетная бумага. А представь себе календарь с надписью: «Туалетная бумага «Сикс о клок» работает без выходных» Как тебе? Или можно предложить нашу туалетную бумагу молодёжной аудитории. Представь себе плакат, на нём танцуют и веселятся молодые красивые девушки и парень. Им весело. Они вспотели. Они молодые и модные. И подпись: «Оторвись с бумагой «Сикс о клок». Но надо подумать и о тех, кто не понимает, не знает и не любит английского стиля. Им нужно предложить другое название товара. Я думал над названиями «Мысль», «Идея» и даже «Всё будет хорошо» или «Товарищ». Но пока русского названия я не придумал. Но рекламировать такую бумагу нужно совершенно иначе. Кстати, она должна быть дешевле. А реклама такая, например: на плакате стоят весёлые молодые солдаты, они улыбаются и смотрят очень весело. И подпись: «Любимый город может спать спокойно! Туалетная бумага «Товари щ».

Он говорил ещё полчаса, я всего не запомнил.

– Ну ладно, давай спи. Извини, что разбудил. Спи, старина, а я ещё поработаю.

На следующий день он даже не заикнулся про туалетную бумагу и больше о ней, как об объекте рекламы, не говорил.

Я всегда удивлялся и завидовал способности Ковальского заниматься своими этими проектами, планами и художественными фантазиями только для самого себя. Ему было очень интересно с самим собой. Он, конечно, радовался и искренне радовался, когда мне нравились его идеи. Но не было бы меня, он бы продолжал всё это выдумывать, никому не говоря. Останься он один на планете, я уверен, ему было бы плохо, и он бы горевал, но скучно ему бы не было. Он бы обязательно что-то сочинял и улыбался сам себе. Его не интересовал практический и конечный результат в виде книги, картины, спектакля, фильма или фотографии. Такой результат непременно нужно демонстрировать, показывать, предъявлять. А если демонстрировать и предъявлять, то это может кому-то не понравиться или кто-то не поймёт. А Ковальскому это было не важно. Он придумывал что-то, ему это нравилось, он радовался и всё! Самое счастливое творчество!

Ковальский будто совершенно не замечал реалий вокруг. И реалии платили ему тем же. Он одевался так, что кого-нибудь другого в городе Кемерово обязательно и часто били бы. Но только не Ковальского. Угрюмые и суровые, коротко стриженные парни, которых было много в спальных районах города, которые сидели на корточках во дворах и скверах, грызли семечки, курили и внимательно осматривали всех, кто попадал в поле их зрения. Рассматривали не просто так и не без умысла, поэтому здравомыслящие молодые горожане и горожанки старались не попадаться им на глаза. Я лично опасался их, но не раз бывал обижен и даже бит без всякой видимой причины. Так вот, даже такие угрюмые и очень настаивающие на правильности своего образа жизни парни, казалось, не замечают Ковальского. Он для них был настолько другим, непонятным и отдельным, что в нём они не видели человека. И что-то ему объяснять про жизнь, как-то его наказывать и направлять на реальный, нормальный и правильный жизненный путь или доказывать ему их превосходство они не видели смысла. Он мог ночью гулять в самых опасных уголках города и даже не замечать агрессивности среды. Если бы он заметил эту опасность и агрессию, его бы, наверное, тут же и убила бы эта среда, но он её не замечал.

Он прогуливался по проспекту Металлургов, по бульвару Строителей или по улице Химиков, как по Оксфорд-стрит или Елисейским Полям. Он пил коричневый кофе в кафетерии универмага и ел булочку – и делал это с таким удовольствием, будто ест нежнейший круассан и пьёт отличный капучино. Ему было хорошо там, где он есть. Потому что ему было хорошо с собой. От этого он так спокойно рассуждал об Австралии и Аргентине. Ему, по-моему, реально туда не хотелось. Ему нравилось об этом думать и туда хотеть. Я завидовал его независимости от… всего.

Однажды я побывал у него дома, точнее, в его квартире в городе Берёзовском. Это случилось 31 декабря. Год не буду называть. Это было давненько. Серёге пришло в голову отметить Новый год в своей квартире и пригласить туда гостей, тех, кто согласится. Мы приехали к нему днём, чтобы подготовиться к приёму гостей. Денег у нас было очень мало, и мы купили всё, что смогли купить. Всё выбирал Ковальский. Только маленькую ёлочку купил я сам. Но сначала про квартиру Ковальского.

У него там было очень хорошо. Берёзовский – город маленький, шахтёрский и грустный. Серёга родился в Берёзовском. Родители его работали на шахте. Младший его брат занимался спортом. Я видел их в тот день. Они зашли около шести часов вечера поздравить сына с наступающим Новым годом, принесли еды, гостинцев, бутылку «Кагора». Они были очень милые люди и любили Серёгу. Было видно, что они давно махнули рукой на попытки понять своего сына и брата и просто любили его. Как у них получился такой Серёга, мне было совершенно непонятно. Он не совпадал ни с ними, ни со своим городом. Но, как мог, любил…

Так вот, у Ковальского дома было хорошо. Маленькая двухкомнатная квартира была почти без мебели. Стены и потолок были просто побелены известью, и побелены явно давно. На окнах висели старенькие белые шторы. В целом, у него дома было немного пыльно, но чисто, светло и отсутствовали какие-либо запахи.

Старый диван, старый телевизор, небольшой шкаф и большой рабочий стол – в одной комнате, в другой стояла только кровать. По стенам большой комнаты Ковальский развесил географические карты. Хотя не знаю, как назвать карту двух полушарий Луны и карту полушарий Марса. Ещё там была карта звёздного неба и карта мира образца 1552 года. Ещё на стенах были листы с нотами и какая-то японская газета.

– Красивые, правда? – про ноты и газету спросил Ковальский.

На подоконнике стоял обычный школьный глобус. Но что-то в нём было не так, я подошёл к нему и увидел, что Серёга весь глобус закрасил синей краской, оставил только Австралию. Он увидел, что я его рассматриваю, и улыбнулся.

– Это называется «Великая Австралийская мечта», – сказал Серёга.

Странное ощущение складывалось от его квартиры. Она была такая же, как любая его рубашка или брюки. Обычные брюки или рубашка приобретали какую-то классную помятость и так обвисали на худой и костистой фигуре Ковальского, что тут же переставали быть обычными.

На кухне у него было чисто и чувствовалось отсутствие активной жизни. Стол, табуретки, буфет и холодильник. Под раковиной стояло мусорное ведро. К нему прозрачным скотчем была приклеена вырезка из газеты, точнее, это был газетный заголовок: «От недостатка к переизбытку».

На холодильнике красными небольшими буквами было написано: «Не бойся!»

– Что это значит? – спросил его я.

– Не помню уже, – ответил он, – ума не приложу.

На его рабочем столе было много каких-то поделок, тетрадок, открыток, каких-то вырезок, коробочек и всякой всячины. Там же я увидел несколько пачек сигарет, к которым Ковальский приклеил разные картинки. К одной он приклеил маленькую фотографию Эйфелевой башни, к другой был приклеен вырезанный из открытки кит, на третьей была аккуратно наклеена маленькая карта Африки.

– А это что? – спросил я.

– Это проект «Думы», – ответил он, взяв пачку с Эйфелевой башней. – Понимаешь… «Думы». Ты же не куришь, тебе трудно будет понять. Вот эта, например, называется «Думы о Париже». Эти сигареты предназначены для умных, неравнодушных, чувствительных и одиноких людей. Берёт такой человек пачку, курит всю ночь один и думает о Париже. Берёт эту, – он показал пачку с китом, – и думает об экологии, об исчезающих видах животных, о невероятном разнообразии живой природы. А вот это «Думы об Африке». Но ты уже понял, как это работает. Нужно будет выпустить такую серию с разными городами, странами, деревьями и цветами. Ещё обязательно надо сделать сигареты с портретами писателей и философов. «Думы о Канте» или «Думы о Фолкнере». Видишь, всё очень просто.

Ещё на столе у него лежал пухлый большой блокнот, на котором была надпись: «Череда неожиданных обстоятельств. Повесть». Блокнот топорщился. Я взял его и открыл. На страницы были наклеены автобусные, железнодорожные и авиабилеты, чеки, квитанции, телеграммы, открытки, лоскутки тканей, багажные бирки, ценники от какой-то одежды, этикетки бутылок и прочее. Его интересно было листать и рассматривать.

– Мы отметим сегодня Новый год, – вдруг сказал Ковальский, – и назовём наш праздник «Пэйпэ нью еа», или «Бумажный новый год». Помогай!

Тогда я понял, зачем он купил в магазине два десятка белых бумажных скатертей.

Я занимался тем, что придумывал, как установить ёлочку и как её украсить. У Ковальского нашлось несколько старых ёлочных игрушек эпохи его детства, ещё он мне дал фольгу, коробку с пуговицами, с какими-то сломанными брошками и безделушками. Сам же он снял со стены в прихожей большое зеркало.

– Это будет наш стол, – заявил он.

Серёга застелил всю комнату белыми скатертями. Посреди комнаты он положил зеркало. Он красиво раскидал на нём несколько яблок, мандарины, орехи. Расставил свечи, поставил посуду и пару бутылок вина (одна была тем самым кагором, что принесли его родители).

Из оставшихся скатертей он изготовил бумажные накидки, этакие пончо с дыркой для головы посередине.

– Мы сегодня будем пэйпэ пипл! – радостно говорил он.

Серёга подготовил музыку. Он был сосредоточен, весел и деловит.

В гости к нам тогда приехали только две девчонки. Моя будущая жена и её подруга. Они были нарядные, весёлые, привезли нормальной еды. Больше никто до Берёзовского не добрался. Штук пять бумажных накидок остались не востребованы. Около десяти часов вечера в доме вырубилось электричество. Весь дом забегал, засуетился, люди пытались выяснить причину, наладить свет. А свет вырубился во всём квартале.

– Вот это подарок! – радостно сказал Ковальский. – Зажжём свечи! И это будут у нас настоящие, необходимые, а не лживые, декоративные огни! Бумага и огонь, что может быть опаснее и приятнее.

Это был самый лучший Новый год в моей жизни. Без телевизора, музыки, обжорства. Не было походов и метаний по городу из компании в компанию. Была юность, любимая мною женщина, маленький, занесённый снегом городок, инопланетный Ковальский, ничего не понимающая, но чувствующая, что всё хорошо, безопасно, странно, но всё это ненадолго, подруга моей будущей жены. Мы сидели у зеркала в бумажных накидках, шелестели этими одеждами и той бумагой, что лежала на полу. Пили кагор, как самое изысканное вино. Свечи горели, и мы чувствовали себя частью странной, но красивой картины, спектакля и книги вместе, которую Ковальский никогда не напишет. Ничего не хотелось больше. Мне кажется, что тогда мне удалось ненадолго ощутить мир так же, как ощущал его он. Я стал завидовать ему ещё сильнее.

В полночь мы открыли единственную бутылку шампанского, загадали желания. Моё желание сбылось в полной мере. Не сразу, но сбылось. Потом мы беседовали, Ковальский читал вслух сказки Бориса Шергина, мы смеялись. Потом мы по приказу Ковальского собрали всю бумагу, вынесли её во двор и сожгли. Наши накидки тоже сожгли. Полу чился яркий, большой и очень быстрый костёр, почти салют.

– Вот! Пэйпэ нью еа закончился, пэйпе пипл вернулись во плоть и кровь! Пойдёмте спать.

Ковальский был счастливый и печальный вместе.

В наступившем году мы с Ковальским добрались до Берлина. Но ни до Австралии, ни до Аргентины не добрались. В Берлине мне стало ясно, что Аргентина и Австралия конкретны и реальны, и я туда не захотел. Я вернулся. Ковальский задержался в Европе. Так наши пути разошлись. Больше мы тесно не общались никогда.

Мы теперь иногда перезваниваемся, переписываемся. Это случается редко. Он обитает в Москве, но много колесит по миру. Чем толком он занимается, я не понимаю. Он по-прежнему одинок, денег у него, наверное, по-прежнему мало, он по-прежнему щедр, как может. Не видел я его давно. Голос его в телефоне такой же, речь витиевата, но не бессмысленна, и чувствуется, что он никуда не спешит. Идеями своими он теперь не делится. Но любая его открытка, письмо, короткое послание или даже записка всегда остроумны, парадоксальны и всегда красивы. Я так не умею. Я завидую ему.

Я завидую тому, что он остался в мире замыслов и идей и твёрдо решил не доводить их до результата. Замыслов приходит много, они приходят легко и быстро, воплощать же их долго и трудно. А с воплощённым замыслом надо ещё что-то делать. Нет! Он остаётся с идеями и замыслами, щедро их забывая и разбрасывая. Это мудро! Я так не смог. Я завидую.

С Максимом, или Максом, я познакомился уже позже. Я увидел его в первый раз на концерте студенческой художественной самодеятельности. Каждый год, весной, в нашем университете проходил фестиваль факультетских концертов. Этот фестиваль ждали и очень его любили. На все концерты набивались полные залы. И участвовать в выступлениях было очень престижно. Даже концерты математического или биологического факультетов собирали аншлаги, хотя математики и биологи никогда ничего экстраординарного не демонстрировали. Я посещал все концерты из любопытства, желания увидеть новые лица и по старой самодеятельной привычке. Я к тому моменту уже имел свой собственный маленький студенческий театрик и считался чуть ли не профессионалом и мэтром.

Макс учился на математическом и выступал за свой факультет. Он не делал ничего особенного и даже не говорил, но после первого же его появления на сцене следующего его выхода ждали и встречали аплодисментами и радостным смехом. Помню его первое появление.

Он вышел вместе с ведущим концерта в самом начале представления. Ведущий – высокий и громогласный парень, которого в университете знали, и Макс, маленького роста, коренастенький, с аккуратненькой светлой причёсочкой, почти толстый и румяный. Он просто стоял, молчал, улыбался и заметно волновался. Глядел он прямо в зал, переводя взгляд с одного конкретного лица на другое. Он был в белой рубашке, тёмных брюках и при галстуке. А галстук был замечательный. Короткий, широкий, с большим узлом и весь в блёстках. Макс стоял, улыбался, периодически проверял, как лежит на его груди галстук, и слегка перетаптывался и поворачивался на месте для того, чтобы галстук ярче сверкал в лучах прожекторов.

Через десять секунд никто уже ведущего не замечал и не слушал, все смотрели на этого странного, невысокого парня и его галстук. Весь зал через двадцать секунд хохотал, а старые, матёрые университетские самодеятельные мэтры, среди которых я тогда сидел, перешёптывались: «Кто это такой? Почему его раньше не видели?»

Он был очень смешной. Макс не пытался изобразить неуклюжесть и не был неуклюж, он был просто скован от волнения и робел. Так же он удивлялся бурной реакции публики, краснел от удовольствия, публика это видела и заводилась ещё сильнее.

Короче, после концерта к нему за кулисы бросились все, кто отвечал и руководил художественной самодеятельностью. Его звали в театральную студию, предлагали вести ответственные и развлекательные мероприятия и концерты, просто хотели дружить. Он стоял, маленький, коренастый, румяный, улыбался и никому ничего не говорил.

Его уговорили-таки быть ведущим заключительного концерта тогдашнего фестиваля. Он действительно объявлял номера и пытался произносить шутки, которые ему написали, но ничего не вышло. Голос его звучал слабо, шутки с Максом как-то не совпадали, а к третьему выходу на сцену в том концерте по его физиономии уже было очень заметно, что он жалеет о происходящем, мечтает сбежать и ему стыдно за всё. Больше он никогда никаких мероприятий не вёл, да никто и не просил, и не звали его уже больше ни в театры, ни дружить. Это я потом выяснил, что Макс сделал это специально, чтобы отстали. Говорить «нет» он не умел совершенно, а сделать так, чтобы отстали, умел. Но если то, о чём его просили, было уж совсем неприемлемым на его взгляд, он вроде бы соглашался, мелко кивая головой, а после этого исчезал. Исчезал, только чтобы не сказать «нет». Исчезал бесследно и недосягаемо. Появлялся же он как ни в чём не бывало после того, как становилось ясно, что просить его уже не о чем. Но это я узнаю о нём позже. А пока я наблюдал, как Макс появился яркою звездой, а потом статус звезды не подтвердил и исчез.

Я встретил Макса существенно позже и случайно. Он пил кофе в университетском буфете, был один, и я подсел к нему, напомнил, что видел его на сцене, похвалил. Он вежливо заулыбался, но было заметно, что ему не очень приятны эти воспоминания, и для него это пройденная и закрытая тема. Я пригласил его на спектакль в свой театрик. Про этот театрик он знал, ни разу его не посещал и не собирался. Он принял приглашение вежливо, без энтузиазма, но пришёл. Видимо, отказать не смог и не увидел ничего опасного в этом приглашении. Если бы он опасность почувствовал, то не пришёл бы ни за что.

Спектакль ему понравился, он разволновался и остался после спектакля, чтобы как-то выразить свои волнения. Его зацепило! Но я чувствовал, что ему не так понравился спектакль, как атмосфера маленького театрика, хорошие и весёлые взаимоотношения в коллективе, которые очень видны были в том, что происходило на сцене. И его ужасно притягивало творчество. Ничего этого словами он выразить не смог, но это видно было по блеску его глаз и по нежеланию уходить сразу после спектакля.

Я предложил ему приходить на репетиции, и он сразу радостно согласился. Сразу и радостно! Во-первых, я его не звал, а предлагал, во-вторых, он этого хотел. В-третьих, он опять не почувствовал никакой опасности. И он стал ходить.

Макс приходил на репетиции очень пунктуально, то есть раньше всех. Он сидел, смотрел, слушал, и ему всё было интересно. Моментально он подружился со всеми, и его все полюбили. Он был немного младше остальных, но его все полюбили и приняли как своего, хотя он не выпивал тогда даже пива и ничего не рассказывал о том, чем занимается в основное время жизни. Его сразу полюбили за его смех.

А смеялся Макс так, как только может смеяться человек! Он смеялся щедро, громко и метко. Он мог смеяться большую часть суток. Макс смеялся даже не когда смешно или весело, а когда просто хорошо или приятно. Я видел и слышал, что он может смеяться от радости из-за того, что погода хорошая, оттого, что ему нравятся его новые ботинки, или оттого, что еда очень вкусная. Смех же его таков, что его можно экспортировать или дарить, если бы, конечно, его можно было бы как-то материализовать или синтезировать. Его смех вызывал раздражение только у глубоко несчастных, одиноких и махнувших на жизнь рукой людей. Видимо, им казалось, что Макс смеётся над ними. Они просто не могли понять, что так можно смеяться без явно видимой причины. Они не представляли, что в человеке может быть столько жизни, что она вырывается наружу в виде смеха, даже оттого, что весною вечером тепло, пахнет сиренью и комары ещё не кусают.

Но Макс ходил далеко не на все репетиции. Часто он по каким-то причинам не мог прийти. Тогда он заранее предупреждал. Его сильно не хватало. Он не участвовал в том спектакле, над которым мы тогда работали, но он стал необходим. Он посетил пару репетиций и стал необходим. Его присутствие, его смех и его внимание к происходящему стали жизненно важны.

А как происходит репетиция? Ну, на сцене пара актёров что-то пробует сделать, а режиссёр (то есть в нашем театре я) им в этом помогает. И всё! Театрик у нас был непрофессиональный, и во многом процесс был важнее результата. Мы очень стремились, чтобы репетиции проходили весело и интересно. Мы же понимали, что денег мы этим не заработаем, так хоть повеселимся. И Макс в этом помогал! Он очень точно и чутко реагировал на все удачно найденные интонации, он подмечал любые репетиционные находки и забавные моменты. И он смеялся. Этот смех помогал актёрам больше, чем мои подсказки и замечания. А Макс, как я уже сказал, смеялся выдающимся образом, и всем хотелось стать причиной этого смеха и заслужить его. Так что без Макса репетиции проходили вяло и нерезультативно.

А Макс посещал не все репетиции. Если приходил, то уж приходил, а если нет, то нет.

Он всегда чем-то занимался, помимо учёбы в университете и посещения нашего театрика. У него всегда были деньги. Макс всё время где-то, как-то и с кем-то работал и зарабатывал. Я толком так и не знаю, чем и как он зарабатывал, но он всегда был при деньгах, даже будучи очень юным человеком. У него всегда была машина, пусть тогда, когда мы познакомились, машина была старенькая, но она была. Ни у кого из нас в театре машины не было, а у него была. Макс дорого одевался всегда и часто кому-то звонил. У него были какие-то многочисленные дела, которые приносили ему деньги. Про эти дела он никому ничего не говорил, но готов был всегда и за всех заплатить. Это тоже всем членам коллектива театра понравилось, так что мне пришлось ограничивать щедрость Макса, иначе театр бы спился за его счёт.

Макс так ничего значительного в наших спектаклях и не сыграл. Он не хотел. Его радовали короткие эпизоды. Он их исполнял фантастически смешно и точно. Но как только я хотел предложить ему более значительную и объёмную роль, да ещё и с объёмным текстом, он начинал пропускать репетиции и делал всё, чтобы эту роль сократить до короткого эпизода. А периодически он исчезал. Исчезал совсем, и найти его не было никакой возможности. Я обижался.

Это теперь я понимаю, что он исчезал, потому что ему не нравился замысел и он не хотел в нём участвовать. Он всегда оказывался прав. Замысел был действительно не очень. Но он не мог об этом сказать или даже намекнуть. Такой разговор был для него невыносим, и он просто исчезал. Появлялся же Макс, когда неудачный, на его взгляд, замысел был воплощён, и неудача этого замысла становилась очевидной. Если бы я тогда мог понять значение его исчезновений! Если бы Макс мог хотя бы намекнуть на то, что он видит в том или ином тупиковом замысле! Сколько времени он спас бы! Но тяжёлый и неприятный разговор был невыносим для Макса. Его желание жить весело, хорошо и легко заставляло его избегать таких разговоров. А участвовать в неинтересном деле, даже из солидарности и дружбы, ему также не давали его жизнерадостность, невероятно точное жизненное чутьё и безупречный вкус к жизни.

Если бы вы только могли видеть, как Макс выходил в своих игровых эпизодах на сцену! Это было убийственно смешно, хотя он ничего смешного не делал. Он просто всегда был подлинным и живым. А ещё он старался на сцене вести себя серьёзно, очень боролся с рвущимся из него смехом, и это убивало зрителей насмерть. То есть все рыдали от смеха.

Ещё Макс испытывал желание и страсть танцевать. Я имею в виду сценический танец! Если спектакль позволял вставной танцевальный номер, Макс делал его. Танцевал он тоже очень серьёзно, старательно и на пределе возможного. То есть он старался танцевать красиво. Он не делал попыток изобразить нелепые телодвижения. Он именно танцевал. Танцевал, как мог. Главной художественной составляющей его танцевального стиля была смелость и мужество. От смеха можно было потерять сознание. Я не сразу понял, почему его пляски так нравятся всем без исключения. А потом догадался. Все видели, что могут станцевать так же или ещё лучше, просто не решаются. Тогда я дал его танцам определение:

«общедоступная хореография». В движениях Макса под музыку была вся мощь и точность, какая присутствует в пьяных новогодних танцах инженеров машиностроительных предприятий и металлургических комбинатов. Причём эта мощь сочеталась в нём с детской пластикой, которая бывает у шести-семилетних учеников провинциальных танцевальных школ.

Максу нравилось выступать. Но ему всегда нужен был успех. Если спектакль проходил не очень хорошо, Макс грустил и становился рассеянным. Он вообще не любил много раз играть один и тот же спектакль. Ему становилось скучно, и в бой он не рвался.

Хотя он достойно держался практически в любой ситуации, если в неё, все-таки, попадал.

Однажды зимой Макс сильно заболел. У него был тяжёлый фронтит. О том, что он заболел, мы узнали только от его мамы. Он исчез и не появлялся долго. Мы забеспокоились, позвонили его маме, и она сообщила, что он в больнице. В больнице нас к нему не пустили. Объяснили, что ему плохо и он лежит. Потом Макс позвонил сам. Он хохотал.

– Представляешь, – торопливо говорил он, смеясь, – мне же лоб сверлили специальной дрелью, чтобы добраться до места воспаления. Дырку в голове просверлили. Очень забавное ощущение. А потом дырку заткнули железным специальным шурупом. Когда надо, шуруп вынимают, чего-то делают, а потом затыкают обратно. Я чувствую себя просто настоящим роботом. Здорово! Правда? – искренне радовался он.

– Я завтра к тебе зайду, – сказал я.

– Ага! – засмеялся он. – И принесёшь мне не яблок и кефира, а машинного масла, – снова смех.

Мы пришли к нему на следующий день, попросили его позвать. Нас же попросили подождать. Мы ждали минут пять, и вдруг дверь, за которую нас не пускали, распахнулась, и появился Макс. Голова его была плотно забинтована, на лице его были чёрные очки, и он шёл, изображая робота, как мог.

– Здрав-ствуй-те, – сказал он механическим голосом. – Я при-ветст-вую вас… – и расхохотался.

– Вот ведь, не уймётся никак, а! – проворчала пожилая медсестра. – И смеётся, и смеётся. Тут больница, а он хохочет, – Макс засмеялся ещё сильнее. – Эвон как его разобрало! – ворчала она, едва заметно улыбаясь.

При всей своей смешливости, Макс был всегда по-настоящему застенчивым. Он с трудом переходил на «ты» с малознакомыми людьми, а с теми, кто был его существенно старше, на «ты» не переходил никогда, даже если его просили. Но при всей своей застенчивости, если он чувствовал фальшь и искусственность ситуации, он начинал с этой фальшью бороться, как мог, избирая самые неожиданные и невероятные способы.

Помню, мы показывали наш спектакль в Челябинске на каком-то маленьком фестивале студенческих театров. После показа члены жюри из Москвы и местные критики подсели за столик, где сидели Макс, пара актёров нашего театра и я. Мы были довольны тем, как прошёл спектакль, настроение было отличное, и мы собирались выпить пива. Макс к тому времени уже выпивал.

Мы сидели в фойе театра, к нам подходили зрители, благодарили за спектакль. Когда они узнавали Макса, то смеялись и благодарили его особенно.

– Зря вы так обольщаетесь! – сказал пожилой челябинский театральный критик в старом и нечистом коричневом пиджаке, сказал и сильно затянулся сигаретой. – Не надо верить публике. А уж идти на поводу у зрительского смеха – это моветон, друг мой, – выпуская дым, обратился он к Максу и ко всем нам.

– Да уж! Устроить балаган и в очередной раз поиграть в любимые всеми доморощенными провинциальными театрами постмодернистские игрушки дело нехитрое! – поддержал коллегу молодой московский критик в модном тонком свитере и в модных брюках.

– А с другой стороны, как к себе привлечь внимание и удержать интерес публики в таком городе, как… как называется ваш городок? – спросила высокая барышня-критик с распущенными кудрявыми волосами и в модных маленьких очках.

– Простите, – неожиданно сказал ей Макс доверительным громким шёпотом. – Извините, посмотрите, у меня козявка из носа не торчит, а то я переживаю.

Вот так Макс боролся за живую жизнь и побеждал.

Всюду, где появлялся Макс, через некоторое время начиналось безудержное веселье. Вокруг него возникала атмосфера уюта и радости. И он всегда был в хорошем расположении духа. Всегда – имеется в виду на людях, то есть с нами, то есть с кем-то. А что с ним происходило, когда он исчезал, я не знаю. Уверен, что он исчезал ещё и потому, что ему было плохо. А показываться другим людям в плохом настроении или страдающим он не хотел и не мог. Так что видели мы его только в отличном настроении.

Постепенно денег у Макса становилось больше, а времени на репетиции всё меньше. Машина у него уже была новая, одежда ещё более добротная. Но Макс тянулся к нам, и то время, которое ему удавалось потратить на театр, он проживал радостно и самозабвенно.

Он выхватывал из жизни только ему заметные детали и увлекался ими. Однажды он посмотрел какой-то старый американский фильм времён 40—50-х годов ХХ века. Ему фильм так понравился, что он разволновался. Я не понимал, что ему там так понравилось. Фильм был так себе. А через месяц он явился в толстенном твидовом пиждаке с широкими ватными плечами и в широких брюках.

– Вот, – сказал он, – точно такой же пиджак, как у того адвоката из фильма. Как он мне понравился!

– Пиджак? – спросил я.

– Фильм! – ответил Макс удивлённо.

Макса очень тяготили любые бытовые неудобства. Он не любил поезда. Тесноту, духоту купе он переносил мучительно, а отсутствие душа в вагоне – болезненно. Он с трудом мог жить в тех общежитиях или ужасных гостиницах, в которых нам приходилось ночевать во время поездок на редкие фестивали самодеятельных театров. С его стремлением к чистоте и уюту, с его желанием, чтобы всё было удобно и хорошо, ему было трудно в таких поездках, и он в них не рвался. Но если ехал, то мужественно переносил трудности. Просто было видно, что ему это даётся тяжелее, чем другим, и радости для него в этих фестивалях не было никакой.

Ещё он совершенно не мог смотреть плохие спектакли. Он мучился, старался не смотреть на сцену и сбегал с плохих спектаклей при любой возможности. На фестивалях такое поведение не могло остаться незамеченным со стороны других участников. Ему было неудобно, но пересилить себя он не мог.

– Не могу я это смотреть! – жалобно говорил Макс. – Мне стыдно смотреть на сцену. Мне за людей стыдно. Мне кажется, что им так неудобно всё это изображать и всё это говорить. Мне прямо плохо становится. Я лучше вообще не буду ходить на спектакли. А то перестану любить театр совсем, – он закурил. – А ещё, спросят меня, как мне то, что я увидел. Что я им скажу? Лучше я скажу, что не видел и всё.

Через какое-то время Макс перестал ездить на фестивали и стал больше и больше отдаляться от театра. Но наша дружеская связь не прервалась. Мы даже больше стали общаться вне репетиций. Мы посещали вместе разные светские мероприятия. Макс в этом смысле был лучший компаньон, и у него всегда были деньги.

Девушкам он представлялся Артуром или Эриком. Он всегда был готов к шалости или розыгрышу. Но шалил он и разыгрывал людей необидно, не из желания посмеяться над кем-то или зло пошутить. Он шалил ради шалости и ради игры. Если же Макс видел, что игра заходит слишком далеко или разыгрываемый им человек не способен оценить шутку, а, скорее, обидится, Макс тогда открывал карты, раскалывался и весело смеялся над самим же собой.

Помню, это, кстати, случилось в Москве, мы сидели в каком-то кабачке и пили пиво у барной стойки. Рядом сидел симпатичный выпивший мужик. Как-то, слово за слово, мы разговорились. Он был из Ростова-на-Дону, а мы сказали, что мы из Кемерова.

– А чем вы там занимаетесь? – спросил мужика я.

– У меня там молочное производство, – гордо ответил мужик. – Производственное объединение «Молоко». Такое вот оригинальное название.

– Коллега! – радостно почти заорал на всё заведение Макс. – Ну надо же! Вот так сидеть, пить пиво и встретить коллегу!

– Вы тоже молочник? – удивился мужик.

– Кемеровский молочный комбинат № 1, – не задумываясь и бегло сказал Макс. – Имею честь руководить старейшим молочным производством в городе.

Я вытаращил глаза, но мужик и Макс уже забыли про меня. У них пошёл какой-то очень специальный разговор. Макс говорил, что его комбинат перешёл на использование только голландских, породистых коров, но оборудование он предпочитает немецкое. Мужик соглашался. В общем, они проговорили больше часа и здорово напились.

– Макс, откуда ты всё это знаешь? – спросил я пьяного Макса, когда мы расстались с мужиком.

– Ничего я не знаю, – ответил он, улыбаясь всей физиономией. – Так, новости видел про молочную ферму и всё. А молочный комбинат № 1 – это выдумал. Но, наверное, такой в каждом городе есть.

– А зачем?

– А что ему рассказывать? Что ты режиссёр непонятного театра из Кемерова? А про себя что ему сказать? Что я недоучившийся математик, бизнесмен, артист и весёлый человек? Он бы разговаривать с нами не стал. А так ушёл счастливый. И ему было не так одиноко в Москве с нами. И мне было весело. Он даже не догадался. А про тебя я сказал, что у тебя фабрика по производству спичек. Он тебя тоже сразу зауважал.

Макс не упускал ни одной важной детали жизни. Только у его взгляда была очень особенная оптика. Он выдёргивал из окружающего пейзажа всё, что мог увидеть и оценить только он один. Только он мог позвонить мне рано утром для того, чтобы…

– Представляешь, еду сейчас по городу и вижу мужика, который ковыряется в мусорном баке, а на нём такой плюшевый пиджак с эмблемой «Нью Орлеан юнивёрсити». И он, главное, в белых перчатках копается в помойке. Забавно, правда? Ну, ладно, извини, что разбудил.

Или он мог заехать за мной вечером…

– Слушай, поехали! Видел потрясающую вещь! Надо посмотреть! Тебе понравится, ты будешь доволен.

Он вёз меня через весь город на рынок.

– Вот! – гордо говорил он. – Где ты ещё такое увидишь?

Макс радостно мне показывал железный павильон, покрашенный нежно-голубой краской. На павильоне была надпись «Шашлыки». Возле павильона стояли и пили пиво несколько человек, пара кавказцев раздували угли в стальном чёрном мангале. Но главное и обратившее на себя внимание Макса находилось не перед павильоном, а сбоку. На торцевой стене железного сооружения, на голубом фоне, был нарисован Микки Маус. Он улыбался, в левой руке Микки держал шампур с нанизанным на него шашлыком, от шашлыка поднимался нарисованный дымок. Правую руку знаменитый мышонок поднял вверх и показывал пальцами знак «V» (виктори). Над всем этим русскими буквами было написано: «О’кей!»

– Я хотел тебе это показать, – сказал Макс, – поехали. Это всё.

Макс везде находил то, что его радовало. Находил и радовался. Радовался сам и старался обрадовать остальных.

Но чем меньше он участвовал в жизни театра, тем чаще он делился со мной своими творческими замыслами. Ни он, ни я не чувствовали в этом никакой опасности. Он делился этими замыслами, они все были забавные. Делился и продолжал зарабатывать деньги неведомым способом. А потом я уехал из Кемерова, и жизнь на некоторое время развела нас.

Мы часто перезванивались, подолгу говорили. Иногда встречались в Москве. Макс изменился. Он давно уже женился. У него родились дети. Он был счастлив. Во всяком случае, лихости в нём не убавилось. Но что-то изменилось. Он похудел и выглядел почти спортивно. Но изменения с ним происходили другого рода.

Раньше он радовался и смеялся, и ему было весело и хорошо. А теперь он смеялся и часто говорил: «Как хорошо, старина!» или «Слушай, как же мне хорошо!»

– Скажи мне, только честно, – однажды во время нашей встречи в Москве сказал изрядно пьяный Макс, – всё же хорошо? Правда же, всё хорошо?

– Конечно! – ответил не такой пьяный я. – Всё отлично.

– Отлично-то отлично! – медленно и грустно сказал он. – А вот хорошо ли?

Потом он мне признался и рассказал, что придумал спектакль и хочет его сделать в моём бывшем театре с теми самыми актёрами, с которыми сам когда-то играл. Он сказал, что ему сильно надоели все дела, которыми он так много занимался, и теперь его увлекает только творчество.

– Только творчество! Понимаешь? – сказал он и даже сжал кулак.

Макс сделал этот спектакль, и я увидел его. У него получился небольшой такой, очень смешной, трогательный и нежный спектакль, весь состоящий из напряжённых и тупиковых разговоров. Странные персонажи и странные темы. Мне очень понравилось. Я смеялся и очень радовался. Макс работал над спектаклем очень долго и явно устал от этой работы. После спектакля мы с ним уединились. Я хвалил его…

– А ничего, что в нём нет глубины? – спросил Макс и засмеялся.

В первый раз я слышал в его смехе не только смех. Но так про своё произведение мог спросить только Макс. Я попытался подсказать ему, как можно усовершенствовать спектакль, как его уточнить и углубить. Но было видно, что он слушает меня невнимательно. Было ясно, что он от спектакля устал, что он уже живёт дальше и не хочет ковыряться в прожитом. Но результат его не удовлетворил, усталость не была вознаграждена, и успеха он не вкусил. А спектакль был хороший и даже очень. Нужно было ещё немножко потрудиться… Но он не стал этого делать. Он впервые был заметно несчастлив. Но опасности ещё не почувствовал. Его уже переполняли новые замыслы. А работа, которая приносила ему деньги, уже душила его совершенно. Однажды Макс сказал такую фразу, после которой мне стали ясны его взаимоотношения с деньгами и повседневной работой ради денег.

Эту фразу он сказал в городе Вена. Так случилось, что мы оказались на несколько дней в Вене вместе. Я прибыл туда раньше и по делам. Там был фестиваль и уже далеко не студенческих театров. Макс прилетел в Вену, пользуясь поводом побывать в этом городе и посетить фестиваль. Он очень веселился! Ему нравилась помпезная Вена, нравилось ощущение праздника, которое царило на фестивале, но ещё больше ему нравилось приключение, которое он сам себе устроил, приехав в Вену. Мы с ним много бродили из одного кафе в другое, пили обычное для Австрии белое вино с газированной водой пополам, шалили и много смеялись.

День на третий пребывания Макса на фестивале местные друзья привели нас с Максом в очень старое и знаменитое венское кафе. Оно называется «Дрегслер-кафе». В нём нет ничего особенного. Довольно скучное и обшарпанное кафе. А знаменито оно только фигурой хозяина, господина Дрегслера. Этот господин Дрегслер получил своё кафе в наследство от своего отца, тоже Дрегслера. Получил он его в наследство больше полувека назад и прославился тем, что не пропустил ни одного дня, не взял ни одного выходного и все полвека каждый день сам кафе открывал и закрывал. Каждый день, более пятидесяти лет! И только однажды он провёл полдня у зубного врача, но, тем не менее, открыл кафе утром и закрыл вечером. Ни болезни, ни свадьбы, ни рождения детей не помешали ему и его работе. На такого человека стоило взглянуть.

Мы пришли, сели, и к нам явился херр Дрегслер собственной персоной. На столах не было меню. Очень высокий старик, сутулый и медленный, подошёл к нашему столику, едва передвигая ноги и громко шаркая по полу огромными старыми туфлями. Он положил перед нами на стол маленький листочек, который выдернул из блокнота. На листочке карандашом были написаны названия пяти блюд и цены. Почерк был очень корявый. Местные друзья сообщили, что господин Дрегслер пишет это меню собственноручно каждый день для всех посетителей уже больше пятидесяти лет.

В кафе были ещё официантки и бармен. Но первым к гостям подходил хозяин и деньги брал тоже он. Господин Дрегслер медленно и скрипуче переходил от одного столика к другому. Лицо его не выражало ничего, глаза были стариковски мутные, и всё давалось ему с трудом. Когда ему протягивали деньги, он подносил их трясущимися руками близко к глазам и долго чего-то соображал.

Мы все благоговейно смотрели на этого уникального человека. Но Макс просто не сводил с него глаз. Он отказался от еды, сказал, что потерял аппетит. Он смотрел на господина Дрегслера, не отрываясь, минут тридцать. И когда тот отошёл от очередного столика и медленно пересчитывал полученные деньги, сверяясь со счётом, Макс обвёл нас очень взволнованным взглядом.

– По-моему, для него ничего святого нету, – только и сказал Макс.

Он сделал ещё один спектакль в Кемерово. Опять долго над ним трудился. Сделал, показал несколько раз немногочисленной публике и бросил его, как предыдущий. Потом он надолго пропал. От него не было ни слуху ни духу.

А ещё потом он объявился в Москве, уже как москвич. Макс сам вышел на связь, хотел встречаться. Мы встретились. Глаза Макса горели, он был весел, много курил и хотел выпивать. Мы выпивали. Он делился планами. Говорил, что с зарабатыванием денег покончил навсегда. Говорил, что заработал немного, но достаточно, чтобы о деньгах больше не думать. Он планировал заниматься только творчеством. Москва будоражила его и вдохновляла. Он рвался в неведомые просторы столицы. Он убедительно говорил, что у него не осталось никаких сомнений, что он больше ни минуты не потратит на денежный труд. Только творчество…

Тут я почувствовал опасность происходящего. Я видел перед собой не счастливого и жизнерадостного человека, а человека, который очень хочет счастья и радости. Макс держался молодцом, но не мог скрыть своего волнения и страха. Он чувствовал, что что-то покинуло его, что он что-то утратил безвозвратно. Спокойствия и безмятежности в нём больше не было, как не было здорового румянца на его щеках.

Макс начал в Москве с того, что стал писать киносценарий. Написал. Потом написал ещё один… И пропал окончательно. Но до того как он пропал, мы пару раз встретились. Он смеялся, про сценарии говорил только то, что пишет их. Впервые он сильно ругал наше кино и театр. Ругал ту музыку, которую сочиняют, исполняют и слушают в Москве. Ругал толково и за дело. Просто раньше он ничего не ругал. Макс был явно уставшим. И я впервые почувствовал, что не завидую ему. А я всегда завидовал.

Я завидовал его способности смеяться в любой ситуации и получать удовольствие от смеха. Завидовал его обаянию и лёгкости. Завидовал наблюдательности, скорости реакции на происходящее и парадоксальности его решений. Завидовал тому, что у него всегда были деньги, которые ему доставались неведомо как, но он никогда не уставал и не жаловался на непосильный труд. Завидовал тому, что он в детстве и юности играл в футбол за серьёзную команду и технично владел мячом, но при этом своими футбольными талантами и возможностями не хвастался. Завидовал тому, что он может много выпить, но с утра быть живым и смеяться. Завидовал тому, как он ловко, динамично, но корректно и весело водит машину. Я завидовал его интуиции и тому, как он чувствует людей. Как он избегает конфликтных ситуаций и всегда приходит или уходит вовремя. Завидовал тому, как он умеет молчать, слушать и не лезть со своим мнением, когда надо молчать и не лезть. Завидовал тому, как он одной шуткой мог завоевать смех, расположение и внимание большой компании. Завидовал тому, как Макс всегда угадывал и умел делать подарки всем и каждому. Завидовал его искренней щедрости. Завидовал тому, что на нём любая одежда смотрелась шикарно. Ужасно завидовал его неспособности фальшивить и что-то изображать. Бесконечно завидовал его способности исчезать и переживать трудности в одиночку и незаметно для чужих глаз. Я завидовал его таланту жить ежесекундно, вкусно, радостно и талантливо. Я завидовал тому, что он может спать, сидя в неудобной позе в аэропорту, и смеяться во сне.

И вот Макс занялся творчеством и только творчеством. И вдруг всё пропало. Из него ушло его счастье и способность радостно дышать. Какой ужас! Я испытал страх и кошмар ответственности. Это же я затащил его когда-то в театр. Зачем? Как объяснить ему теперь, что он не получит той любви к своим сценариям и спектаклям, любви, которой он был окружён постоянно. Да он и не захочет этого знать. Он уже шагнул в безвозвратное. Он выпил яду. Он совершил акт творчества и предъявил результат. Как теперь его вернуть обратно?

Макс не знал, да и я доподлинно не знал, до того, пока не случилось с Максом то, что случилось. Я не знал. Я догадывался, слышал, читал, но не знал, что писатели, художники, артисты… все эти люди творчества… Мы в своих книжках, картинках, спектакликах намного интереснее, живее, забавнее и больше, чем в жизни. Мы поэтому-то всё это и делаем… Пишем, рисуем, играем… А человек, которому дан талант живой жизни, в этой жизни будет интереснее, живее и больше всех своих творческих попыток. Но как же важно такому человеку жить и не догадываться о том, что он так одарён и что ему не следует беспокоиться. Мы все слишком любили Макса, слишком в нём нуждались. Он, наверное, устал… Я не знаю.

Я не знаю, что с ним и как. Он затерялся в Москве. Но я каждый день жду его звонка и хочу услышать его прежний голос. Я снова хочу ему завидовать. Хочу, чтобы он снова много зарабатывал денег, хочу выпить с ним счастливым, тянуть из него жизнерадостность и хочу, чтобы он, как всегда, заплатил за выпивку. И ещё хочу, чтобы утром, после пьянки, он позвонил мне, сказал бодрым голосом, что ему хорошо. А я бы сказал, что мне плохо.

80 километров от города

Я очень плохо знаю деревенскую жизнь. Точнее, я не знаю её совсем. Хотя я наблюдал жизнь в деревне. У моих родителей был дом в деревне, который мы называли «дача». Но это не была дача в подмосковном смысле, и это не был летний домик. Это был старый деревенский дом, сложенный из брёвен и с крытой досками крышей. Такой настоящий сибирский дом. Дом этот стоял в середине деревни Колбиха, а Колбиха живописно расползлась своими сорока дворами по красивому и холмистому левому берегу реки Томи. От города Кемерово до Колбихи было в аккурат 80 километров. Мы владели этим домом в деревне около пятнадцати лет. И около пятнадцати лет, когда я приезжал в Колбиху, мне удавалось наблюдать деревенскую жизнь.

Наш дом. А мы все и всегда будем называть его «наш» дом, так и стоит по сей день в деревне Колбиха. Если будете там, то без труда его найдёте. Он довольно большой, стоит в самом центре деревни, и над центральным окошком на фасаде можно прочесть надпись, сделанную из резных деревянных букв: «Тимофеев». Это фамилия того человека, который давно этот дом построил и умер задолго до того, как мои родители купили его.

Каким случаем мои мама и папа попали в Колбиху, полюбили это место и решили купить там дом, это неважно. Но это с ними случилось, и они, сугубо городские жители, пошли на такой странный и весьма серьёзный шаг. А деревня-то глухая и далеко, 80 километров – это не шутка, да и сибирские дороги – это тоже не шутка. К тому же, когда они покупали дом, у них и машины не было. До Колбихи можно было добраться только по реке, катером. А это было хоть и красиво, но долго.

Не важно, как так случилось, но мои родители проводили всё своё возможное время в той деревне, в том самом доме, ну и я тоже там бывал.

Все пятнадцать лет родители дом модернизировали, ремонтировали. Они не пытались сделать из него современное жильё или удобный загородный дом со всеми удобствами. Просто такова деревенская жизнь. Все постоянно что-то делают, ковыряются, трудятся с утра до темна. А результатов не видно. Но жизнь идёт. Каждый день и без выходных.

Больше всех в деревне нравилось нашей кошке Басе. Она была очень смышлёная, своенравная и шустрая. Бася была сиамская кошка не очень чистых кровей. Её в деревню привозили весной и на всё лето. В деревне она ощущала свободу, быстро набирала блох, охотилась на крыс, многих душила и обязательно приносила свою добычу показать нам. Однажды она задушила целый выводок крысят и саму крысу. Всех притащила на крыльцо, разложила и ходила гордая, подняв хвост вертикально вверх. Мама чуть в обморок не упала, увидев её трофеи у себя на крыльце. Бася была возмущена и разочарована такой реакцией. Летом Бася всегда обзаводилась котятами. Котята были все разноцветные, и обвинить какого-то конкретного деревенского совратителя мы не могли. Их по деревне шастало много.

Наша кошка очень нравилась нашей соседке Клавдии Владимировне. У неё самой были кошки, но Бася ей нравилась особенно. Клавдия Владимировна даже уважала Басю и иногда просила нас оставить её ей на зиму. Мы так и сделали в свою последнюю зиму, которую прожили в Сибири. Мы собирались уезжать, родители подыскивали покупателей на наш дом. Вот они и решили оставить Басю в деревне, в хороших руках, и там, где ей будет хорошо, где ей нравится. За ту зиму нашлись покупатели. Но перед отъездом в далёкие края мы все заехали попрощаться с «нашим» домом, с Колбихой, с рекой Томью. Тогда же мы и Басю видели в последний раз. Мы оставили нашу городскую, почти сиамскую кошку нашей соседке Клавдии Владимировне. Другим людям мы бы её не оставили.

Клавдия Владимировна работала почтальонкой. Лет ей было уже много. Дети её все выросли и поразъехались. Но уехали недалеко. На сенокос, на посадку картошки и другие важные мероприятия они все собирались, приезжали со своими детьми и работали здорово, умело, по-деревенски. В такие дни у соседей топили баню и было шумно, весело, с песнями и детским смехом. В такие дни Клавдия Владимировна была сильно счастлива и даже могла выпить водочки.

Муж Клавдии Владимировны, Иван Николаевич, был единственный в деревне «положительный» мужик. Он, конечно, являлся отцом семейства, но главной в семье была Клавдия Владимировна, а Иван Николаевич был её муж. Он единственный в деревне не пил. В смысле, выпить мог и даже выпива л, как говорится, по праздникам. Просто он не пил каждый день и поэтому считался непьющим. Видимо, по той причине, что он не пил, Иван Николаевич больше остальных работал. Он был единственный в деревне орденоносец. Когда-то ему власти вручили орден за труд. Этот орден назывался «Орден Трудового Красного Знамени».

Я не замечал, чтобы Иван Николаевич как-то особенно любил работать. Он просто работал. Много! Очень м ног о. А ч то ем у ещё бы ло делат ь? Он же не п ил. Вот и работал. Мне кажется, что он даже не очень любил работать, он просто работал и всё. А вот всякую скотину, коров, поросят, коз, куриц и петухов, то есть всю сельскую живность, он терпеть не мог. Он прямо-таки ненавидел всякую сельскую живность.

Иван Николаевич был маленький такой, сухонький дядька, в вечно неновом, но чистом ватнике, в брюках, кепке и в очень больших для своего роста и тяжёлых сапогах. Когда он шагал по деревне, а в деревне были либо снег, либо пыль, либо глубокая грязь… Удивительно, но бывало, что грязь и пыль были одновременно. Короче, он всегда ходил в сапогах. Так вот, когда он в своих сапогах шёл по деревне, вся скотина шарахалась от него. Если какой-нибудь юный телёнок или поросёнок не убегали с его дороги достаточно быстро, Иван Николаевич обязательно давал животному пинка. И не дружеского или игривого пинка, а сильного и безжалостного такого. От этого телёнок или поросёнок орали на всю деревню и убегали, хромая.

– Помните моего петуха? – спросила однажды Клавдия Владимировна.

– А чего его помнить? Мы его знаем, – отвечал мой отец. – Шикарный петух.

– Вот, сегодня варить его буду.

– Чего ж так?

– А утром Николаич вышел из дому, а ему петушок мой под ногу и попался. Пнул и зашиб насмерть. Сразу убил. Тот даже не дрыгнулся.

Говорила Клавдия Владимировна это всё очень особенным тоном. Тон был как бы жалостливый, но и самым парадоксальным образом шутливый. А ещё в её интонации чувствовалась даже гордость за своего Ивана Николаевича.

Так он однажды пинком зашиб своего почти годовалого поросёнка, покалечил овцу, а уж уток и кур перебил без счёта.

– Когда я вхожу к скотине в коровник или поросятам прихожу дать еду, они ко мне бегут, орут радостные, – говорила Клавдия Владимировна. – А приходит Николаич, даже поесть им принесёт, они от него по углам так и бегут. Молчком и врассыпную.

Вот такой был муж соседки. Пил бы, и сказать о нём я ничего не смог бы. Но он не пил.

А в деревне пили почти все. Сильно пили. Точнее, не пили только тогда, когда нечего было пить. Хотя, это и не новость. Какая это, к чёрту, новость, что в деревне пьют? Об этом знают все, кто хоть раз в какой-нибудь деревне побывал. И даже кто не был в деревне всё равно знает, что там пьют. Но как пьют!

Через дорогу от нашего дома жил в небольшом и, как пишут про такие дома, приземистом домишке довольно молодой мужик по фамилии Хайрулин. Он плохо работал на всех видах техники. То на тракторе поработает, трактор надо ремонтировать, то на комбайне, комбайн поломается. Поработал на грузовике, новый был грузовик. Утопил он этот грузовик в речке. Пьяный заехал на крутой берег, да с этого берега в реку и упал. Сам выбрался, остался жив, ни царапинки, пьяный потому что был. Но грузовику конец. Я как-то побывал у Хайрулина дома, у него там стояли два сидения из того грузовика в качестве кресел. Он приделал к ним какие-то чурки в качестве ножек, вот тебе и кресло. А грузовик долго стоял в реке. Только одна синяя крыша и была видна.

– Не пропадать же добру, – сказал про кресла Хайрулин.

Когда родители купили дом в деревне, Хайрулин жил один, а потом женился. Жену он взял из другой деревни. Та деревня была неподалёку. Жена его, не помню её имени, была старше Хайрулина. Когда она появилась в Колбихе, она была ещё ничего себе женщина. Маленькая такая, злая и языкастая. Она много лет просидела в тюрьме и по лагерям за какие-то глупые и жестокие деревенские проделки. Быстро родила она Хайрулину трёх детей, сильно похудела, потеряла, видимо, не без помощи Хайрулина, почти все зубы и притихла. Но поначалу давала о себе знать всей деревне. Пили они с Хайрулиным вместе. Друг от друга не отставали.

Однажды, а у них к тому времени двое детей уже было, Хайрулин со всем семейством отправился зимой праздновать Новый год в соседнюю деревню под названием Копылово. Хозяйство кой-какое у него всё же было. Коровёнка, тёлочка, несколько поросят, куры. Без этого в деревне никак. Даже такие труженики, как Хайрулин с женой, хозяйство держали. Уезжали они с детьми на сутки. Дали скотине еды, воды и поехали. Пять километров до Копылово. Недалеко.

Вернулись они на шестой день к вечеру, синие с перепою. Детей привезли. За это время несчастная скотина и все куры сдохли с голоду, от жажды и мороза. Как Хайрулин с семьёй дожил до тепла, не очень понятно. Они буквально побирались по деревне вместе с детьми.

– Зато погуляли, так погуляли! – ничуть не жалея ни о чём, говорил Хайрулин.

Ой! Вспомнил, как звали его жену! Нинка!

И Нинка ни о чём не жалела.

Зато вся деревня жалела их. Все ворчали, но подкармливали и Нинку, и Хайрулина, и их детей.

– А как иначе, – говорила Клавдия Владимировна, – не помирать же им. Люди же кругом.

Молодёжи в деревне почти не было. И школы не было. Детей возили утром на автобусе в Копылово в школу. Вечером привозили. Детей было совсем мало. А молодёжи ещё меньше. Колбиха старела у нас на глазах, а дети росли и куда-то исчезали.

Летом молодёжь в деревне появлялась. Приезжали откуда-то бывшие колбихинские дети. Тогда в деревне становилось шумно и небезопасно вечером ходить на речку. Я имею в виду, небезопасно, если ты молодой и городской. А приехавшая в родную деревню на лето немногочисленная молодёжь угоняла лошадей и часто загоняла их до смерти, ездила на мотоциклах и трескучих мопедах, жгла костры у реки, дралась, тонула в речке по пьяному делу да из пьяной лихости и творила безумные, а часто жестокие глупости, о которых утром не могла вспомнить и за которые потом попадала в тюрьму.

Чуть ли не единственный молодой парень, который постоянно жил в деревне и зимой и летом, был Колька Новосёлов. Курить он начал, наверное, раньше, чем разговаривать, говорить он начал, наверное, сразу матом, а пить как начал когда-то, так и не переставал. Но в нём всё равно была какая-то лихость, и молодость будоражила в нём какие-то желания и даже фантазии. Он всё время не мог сидеть на месте, его постоянно можно было увидеть. Он мотался по деревне то туда, то сюда. То проедет на тракторе, то на мотоцикле, а то проскачет на коне без седла. А ехать и скакать было решительно некуда. И девчонок в деревне осенью, зимой и весной не было. Иногда Колька ездил в Копылово, но возвращался оттуда либо с разбитой губой, либо с опухшим глазом.

А Колька был парень недобрый. Смотрел исподлобья. Все знали, что он запросто мог залезть в чей-нибудь дом. Многие дома в деревне, как и наш, были куплены городскими жителями и подолгу пустовали. Лазил Колька по домам, и не так чтобы воровал, а скорее безобразничал. Творил разруху, бил посуду, ломал что-нибудь, если находил выпивку, на месте и выпивал. Все об этом знали, но за руку Кольку никто не ловил, поэтому только шептались. Хотя всё было шито белыми нитками, да и некому было просто-напросто такое сотворить, кроме Кольки. Но молчали. Деревня! А своего милиционера в Колбихе не было.

Но как же лихо Колька мог починить, завести и прокатиться по деревне на всём, на чём только можно было прокатиться! Как он здорово сидел на тракторе! На колёсном или гусеничном, это не важно. Трактор трясся, а Колька нет. Дверь кабины всегда была открыта, он вёл трактор левой рукой, правой держал сигарету и всей своей упругой позой, осанкой, сморщенным лицом показывал миру, что он в этой деревне случайно, что он желает и достоин большего и что он здесь ненадолго. А на коне он ездил расслабленно, свободно, независимо и шикарно. Он сидел на коне, в седле или без седла как влитой. Ковбои в вестернах – дешёвые пижоны по сравнению с Колькой. Колька чувствовал и понимал коня всецело. Хотя тот же Колька, пьяный и злой, загнал не одного хорошего коня насмерть. Напивался и гнал куда-то в поля без разбора. Гнал, пока конь не падал замертво.

А Колькин отец, которого в деревне так же, как Хайрулина, звали просто по фамилии, Новосёлов, был пузатый и здоровый мужик. Новосёлов, наверное, единственный в Колбихе смотрел новости по телевизору и даже читал газеты, «прессу», так он называл все печатные издания. Он любил подойти к нашему дому, встать у забора, вызвать отца и порассуждать про справедливость с городским и «грамотным». Сам он уже получа л пенсию и не делал ни черта. Даже по дому. Кажется, даже дрова колола его жена, Колькина мать. Но походить по деревне и поговорить Новосёлов любил страшно. Основные его темы были: у нас никто ничего не делает, все только воруют, а потом друг на друга сваливают, справедливости у нас не найти, и человек труда, труженик, всегда по горло в дерьме, а кто-то наживается постоянно, молодёжь распоясалась, и теряем мы нашу молодёжь. Вот такие были темы. Только не ясно было, имел в виду он только колбихинский контекст или всю страну в целом. Кстати, правительство он тоже ругал. Но, надо отдать ему должное, Америки и прочих стран он не касался, хотя, безусловно, мог!

При всём этом всё, что в деревне случалось плохого, так или иначе было связано с Новосёловым-старшим. Например, отсутствовали мы в деревне дней десять, приезжаем, а водяная колонка на улице у нашего дома сломана и аж вывернута из земли.

– А это Новосёлов взял трактор, надо ему было чё-то отташшить, – говорила Клавдия Владимировна, – да и своротил. А чинить он не будет. Он же не виноват. Нечего, говорит, было эту колонку тута ставить. А она же тут стоит уже лет тридцать, – сказала Клавдия Владимировна и засмеялась.

Или шли мы к реке и видим, на нашем любимом холме наша любимая берёза срублена под корень. Огромная такая была берёза, плакучая, красавица, каких мало. Да и стояла так красиво, так удачно.

– А это Новосёлов срубил, – говорила та же Клавдия Владимировна. – Она ему мешала на речку смотреть из дому. Загораживала, говорит.

Рассказывали, что зимой в деревню пришёл лосёнок. Отбился от матери и вышел к деревне. Так Новосёлов его застрелил на глазах у всех, утащил к себе и съел. Потом хвастался, что пельмени были вкусные.

Вот такой был Новосёлов, единственный потребитель новостей и газет в Колбихе.

Наш дом стоял так, что очень многое можно было увидеть просто в окна. Как я говорил, он стоял в середине деревни. Главная деревенская дорога, улицей я бы эту дорогу назвать не решился, поворачивала и огибала наш дом, так что видно деревенскую жизнь было хорошо. Две стены с окнами выходили на дорогу, а не одна, как у остальных.

К тому же рядом с нашим домом был единственный в деревне магазин. Это был маленький деревянный домик с крылечком. И мимо нашего дома и огорода ходила вся деревня за хлебом, солью и всем прочим. Магазин был основным местом встреч и бесед в Колбихе.

Вечером мимо нашего забора гнали по домам своих коров жители деревни, в основном тётки. Самая маленькая и тощая была из них тётя Таня. Тётей Таню назвать было трудно, она, скорее, была бабка, но у неё был очень высокий и ужасно слышный голос. Не громкий, а именно слышный. Тётя Таня была очень маленькая. Ноги, руки, голова, а туловища практически не было. Тётя Таня вкалывала будь здоров! У неё коровы были хорошие, их было три, да и прочей живности хватало. У неё мы всегда покупали молоко.

Как тётя Таня со всем справлялась, мне непонятно, я бы не справился. Она всегда разговаривала со своими коровами. Обычно ругала. Гнала их прутиком по деревне и на всю деревню ругала. Материлась сильно.

– Ах вы окаянные! Ну давай, давай, шагай! – доносилось издалека. Это тётя Таня гнала своих коров. – Вот тоже мне… мать… такие! И за что мне такое наказание… … …душу мать! Ну куда пошла… такая?! Ах ты проститутка! Вот тоже, инженерша выискалась!

«Проститутка» и «инженерша» были самыми тяжёлыми, обидными и последними словами в её понимании. Эти слова она употребляла, уже действительно сильно гневаясь.

Часто пас общественное стадо хороший такой, говорливый дядька. Он, когда с нами знакомился, сразу понял, что мы люди культурные. Своё имя-отчество и фамилию он сказал не сразу, сначала расспросил нас.

– Иван Петрович Белкин, – с гордостью сказал он наконец и значительно обвёл нас взглядом, ожидая нашего изумления. – Полный тёзка того пушкинского Белкина, – деловито добавил он, чтобы мы лучше поняли.

Меня больше удивило не совпадение имён, а то, что колбихинский Белкин знал про пушкинского. Я не мог представить, чтобы колбихинский Белкин читал «Повести Белкина». А он и не читал. Иван Петрович потом признался, что просто смотрел по телевизору кино «Станционный смотритель». Там же в кино было сказано, что написал эту повесть «покойный Иван Петрович Белкин». А самого Белкина уже придумал Пушкин. Это он знал.

– Да-а. Тогда не я один это кино смотрел. Вся деревня надо мной шутила, – улыбаясь, говорил Иван Петрович.

Рассказчик он был изрядный, да и вообще хороший дядька. Он показал нам много богатых грибами мест. Выпить он тоже любил, но человеческого облика не терял. Однажды он нас с отцом сводил на то место, откуда когда-то больше века назад начала свою жизнь деревня Колбиха.

В паре километров от теперешней деревни, в лесу, Иван Петрович показал нам заросшую высокой травой поляну.

– Тут раньше был хутор, – сказал он, – да-а-авно! Ещё при Царе Горохе. Раньше ещё можно было разглядеть, где дом стоял, а теперь уже всё сгнило да заросло. Но хрен здесь до сих пор самый лучший, самый ядрёный растёт.

Место было красивое и жуткое. Мы тогда накопали хрена на бывшем огороде бывшего древнего хутора. Хрен был что надо и казался чуть ли не костями динозавра или мамонта. Удивительно было копать этот хрен на огороде дома, которого нет. Сладкая жуть была в этом.

Ещё возле деревни, у самой реки, сохранился с давних времён старый дом. В этом доме никто не жил, да и не смог бы. Дом ушёл в землю по окна. Но было видно, из каких мощных брёвен его когда-то сложили, какая красивая и высокая крыша у него была. А ещё, крыша этого дома была с коньком. Так уже не делают. И давно не делают. Глядя на чёрные брёвна этой старой руины, так и подмывало сказать: «Какие люди раньше жили!»

А какие? Такие же. Ох, сомневаюсь я, что другие…

Ещё за околицей деревни, возле самого леса, стояли остатки сгоревшей избы. Мне так интересно было узнать историю той избы и пожара. Что-то жуткое мерещилось мне в головешках того пепелища. Какая-то драма, казалось, таится в них.

А история была такая. Жил в Колбихе здоровый такой парень, лет сорока пяти. Он был изрядного роста, жил один, жил то у одних, то у других. Своего дома у него не было. Звали его Анатолий. Он сам так представился: «Анатолий». В деревне же его звали Толиком.

Анатолий говорил очень медленно, смотрел на всех небесно-голубыми глазами пятилетнего ребёнка, пас овец, коров ему не доверяли, и колол дрова всей деревне. Тем и жил.

Говорили, что Анатолий в детстве сильно болел головой, так и остался дурачком. А какая деревня без своего дурака?

Выглядел, между тем, он солидно. Носил бороду окладистую, седую и, видно, самостоятельно стриженную, не сутулился и ходил медленно и вальяжно. Все его, невзирая на осанку и рост, шпыняли и уважения не выказывали. Но любили по-своему все.

Познакомились мы с Анатолием случайно. Стояли мы с отцом на берегу реки и рассматривали в бинокль другой берег. Анатолий подошёл к нам, извинился, представился и поинтересовался биноклем. Бинокль сильно его поразил. Он смотрел в него то так, то эдак. Восхищался.

Через пару дней Анатолий зашёл к нам вечером, помялся, побубнил чего-то, а потом попросил бинокль. Слово «бинокль» он не сказал, а показал жестами, что ему надо. Мы дали. Он пообещал его вернуть на следующий день, но не вернул никогда. Мы периодически напоминали ему про наш бинокль, но он смотрел в сторону, бубнил себе под нос невнятные слова и боком-боком уходил от нас.

Анатолий здорово колол дрова. Брал он за это копейки, ещё его за работу кормили и наливали самогоночки. Но самогонки он мог выпить много, а всё оставался такой же, как всегда. Анатолий мог колоть дрова весь день. Особенно у него хорошо это получалось зимой в морозный, погожий денёк. Замёрзшие чурки раскалывались легко, звонко и весело разлетались от удара колуна. А колун у Анатолия был особенный. Колун был очень большой и не чугунный, как обычно, а стальной, то есть совсем тяжёлый. Я как-то понаблюдал за тем, как он колет дрова. У него это получалось так легко и аппетитно, что я тоже захотел попробовать. Но у меня не получалось никак, ни легко, ни аппетитно. Колун был такой тяжёлый, что я с трудом его поднял, а опустил его на чурку неуверенно и не по центру. Мне удалось отколоть какую-то щепку, чурка упала, а колун чуть не угодил мне по ноге.

Вот так Анатолий и жил в этом мире. Колол дрова да пас овец. Однажды мы с отцом видели его утром шагающим по лугам вдоль реки за стадом. Он сильно от овец отстал, видимо, специально. Он шёл, периодически останавливался, доставал из кармана наш бинокль и смотрел на овец, а потом и вокруг. После этого он поглаживал бинокль огромной своей пятернёй и прятал его в карман. И вдруг он увидел нас, вздрогнул и быстро зашагал за овцами, иногда переходя на бег. Больше мы про бинокль ему не напоминали.

Да! Про сгоревший дом. В этом доме когда-то Анатолий жил со своей матерью. Мать его умерла уже давно, и Анатолий жил в доме один. Однажды он решил извести дома тараканов, клопов и блох, которых было в изобилии. Кто-то его надоумил, что их можно выкурить дымом. Вот он и выкурил их радикально и раз и навсегда. Уж как Анатолий их выкуривал, неизвестно, известно только, что дом его сгорел подчистую и всё. Сам Анатолий оказался без дома в том, в чём был. И из всего имущества остался у него только большой, тяжёлый колун, да потом добавился ещё старенький, потёртый, но вполне хороший восьмикратный бинокль.

А никакой страшной тайны у сгоревшего дома не оказалось. Хотя других страхов в деревне Колбиха хватало. Год на десятый нашего присутствия в Колбихе объявился в деревне тощий и жуткий мужик. Звали его Виктор, а кличка была, кажется, Шульга. Точно не припомню. И родители мои не могут припомнить. Буду здесь звать его Шульга.

У Шульги было землистого цвета лицо, длинная жилистая с большим кадыком шея, нечесаные длинные седовато-сивые волосы. Он весь был какой-то длинный, худой и, казалось, скрипучий. И голос его был шипяще-скрипучий. Когда-то давно он родился и жил в Колбихе, потом то уезжал куда-то, то возвращался. Говорили, что всегда Шульга был нелюдимым, мрачным и жестоким. Жил один, даже собаки у него не было. А потом он убил кого-то, но не в Колбихе, а где-то. Убил, говорили, ножом и очень жестоко. Посадили Шульгу надолго, на пятнадцать лет. Про него все и забыли. Только его домишко, стоящий пустым и на отшибе, напоминал о нём. И вдруг он явился, и окошки в том домишке загорелись зловещим светом. Явился он не один, а с женщиной.

Шульга на работу устраиваться не стал. Он постоянно слонялся по деревне, часто пьяный и злой. Его все побаивались или даже боялись. Ходил он сутулый, в какой-то клетчатой рубахе, в широких брюках и аккуратных кирзовых сапогах. Издалека можно было услышать его кашель. Говорили, что он болен туберкулёзом. От этого он становился ещё страшнее и опаснее. Ещё говорили, что у Шульги всегда с собой нож, и носит он его в сапоге. Я думал, что это деревенские придумывают про нож и наговаривают для острастки. Думал я так, потому что мужики несколько раз его здорово побили. Шульга напивался и задирался буквально на всех, сыпал тюремными словами и страшными угрозами. Вот, в итоге, мужики не выдержали да и побили его. Побили жестоко, чуть не до полусмерти. Он после того притих, потом взялся за своё, опять получил и притих надолго.

Женщина, которая вместе с ним появилась в деревне, на людях показывалась редко, иногда ходила в магазин, видели её на огороде, да ходила за водой. Но всё равно, так или иначе, её видели. А потом она пропала. Исчезла, как не было. В деревне забеспокоились. Пропала женщина! Как так?

Долго по этому поводу все говорили да шептались, а потом позвали участкового из соседней деревни Копылово. Участковый приехал, пришёл к Шульге в дом. Женщины там не было. Шульга был пьяный, сказал, мол, ушла она, собралась и ушла. А откуда она была родом и куда могла уйти, Шульга говорил, что не знает и не ведает. Ему никто не поверил. В деревне точно знали, что никуда его женщина не уходила и незаметно уйти или уехать не могла. В Колбиху автобусы не приезжали. Незаметно катером она уплыть не могла. А с вещами до ближайшего автобуса, который заходил в Копылово, пешком не добралась бы, обязательно попросила бы кого-нибудь подвезти. Да если бы даже пешком и налегке решила бы уйти, всё равно незаметно покинуть деревню было невозможно.

Все были уверены, что убил её Шульга и схоронил где-нибудь. К Шульге приезжала милиция из районного центра, увозили его куда-то. Не было его пару недель. Потом он вернулся и ходил по деревне, зловеще улыбаясь. Я видел эту его улыбку и сразу, как только её увидел, поверил в то, что убил он эту женщину, точно убил. Но его отпустили, потому что никто не знал, как её зовут, откуда она взялась, и заявлений о пропаже человека, похожего на неё, ниоткуда не поступило.

Шульга после этой истории осмелел, бояться его стали ещё сильнее. Да он и сам эти страхи подогревал очень умело. Однажды возле магазина собрались женщины, болтали о своём. Шульга проходил мимо них, они притихли.

– Ну чё притихли, змеи?! – хрипло прошипел он.

А потом пообещал, если они будут про него слухи распускать, то перережет он всех и дома спалит.

По деревне бегали несколько бродячих собак, да и дворовых собак днём выпускали на улицу погулять и поразмяться. Но как-то стали эти собаки пропадать. Сначала исчезли бродячие, потом перестали возвращаться в свои дворы дворовые собаки. А потом все узнали, что это Шульга их убивает. Просто одну он убил среди бела дня и на глазах у многих. Подманил к себе, погладил, потрепал за ухом да вдруг вынул из сапога ножик и зарезал. Очевидцы говорили, что зарезал ловко и быстро. Зарезал и сказал всем, кто при этом был, что это он собак режет. Сказал, мол, режет и ест, потому что собачатина, дескать, это первое средство от туберкулёза.

Дети, когда видели шагающего по деревне Шульгу, бежали по домам, а он шёл и улыбался. Зубы у него были редкие, чёрные, и только блестел в его страшной улыбке один стальной зуб.

Единственный человек, кого тянуло к Шульге, был Колька Новосёлов. Их часто можно было увидеть вместе, идущих куда-то, или они сидели пьяные на берегу и курили. Шульга постоянно что-то Кольке рассказывал и даже разводил руками или оживлённо жестикулировал. Видимо, Кольку завораживали страшные, а главное, далёкие истории, жестокие подробности и неведомые жуткие приключения, которые чувствовались в каждой татуировке, которыми было испещрено тощее тело Шульги.

Колька Новосёлов даже гордился своей дружбой с Шульгой. Ему было приятно, что все Шульгу боятся, а он, Колька, нет. И ему льстило, что такой бывалый, повидавший далёкие края, разных людей и совсем другую жизнь человек дружит с ним и в нём нуждается. Колька таскал Шульге самогон и закуску. Они вместе выпивали. А потом Шульга зарезал Кольку. Зарезал спокойно и жестоко. Скрываться не стал, приехала милиция из районного центра, и Шульга исчез уже, наверное, навсегда. Остался только его домишко, да где-то ещё покоится в неведомом месте несчастная его подруга, которую по имени в Колбихе никто не звал, по отчеству не величал, и никто в целом мире о ней не спохватился и по ней не всплакнул.

Удивительное дело! Я помню все лица и почти все имена жителей деревни Колбиха, хотя лично я там проводил не больше полутора месяцев в год. Я уже не могу вспомнить имён всех своих учителей или одноклассников. Помню многих, но не всех. Я не смогу вспомнить всех, с кем мне доводилось много лет работать. А вот жители Колбихи не забываются. Там не было ни одного незаметного человека.

А ещё, и это я знаю точно, жители Колбихи не считали свою деревню ни маленькой, ни большой. Они об этом не думали. Город для них был непостижимо велик. Город им был непонятен, как место, а главное, как способ жизни. Деревню Копылово они считали большой, но некрасивой. Деревню Глубокую ещё больше, чем Копылово, а село Ново-Романово они вообще счита ли огромным населённым пунктом. А Колбиха была их миром. Они, мне кажется, её не любили, просто жили в ней и никуда из неё не собирались. Кольку Новосёлова куда-то тянуло, вот он в Колбихе и не задержался.

А теперь я пони маю, что Колбих у-то я л ю блю. Люблю сильно и преданно. Видимо, поэтому и не могу забыть ни одного лица, ни одного дома. Пушкин писал: «Там русский дух, там Русью пахнет». Не знаю, что он подразумевал, какой запах. Но для меня это запах Колбихи. Это и запах свежего навоза, который привозили на огород и его надо было по этому огороду разбрасывать. Это запах сырого, холодного и страшноватого тумана, который вечером выползал из леса и накрывал деревню. Это запах дыма из бани зимой, а баню топили мёрзлыми берёзовыми дровами. Это запах свинарника, солярки, свежескошенной травы, сухого сена, пыли, что летит с дороги в наш двор и долго висит в воздухе. Это и запах перегара от всех мужиков, и ветер с реки, и запах оттаявшей земли на огороде в апреле… Много запахов.

Я люблю Колбиху, понимаю это и чувствую всё сильнее и сильнее. А те, кто в Колбихе живут, её так не любят. Просто живут. А я не смог бы в Колбихе жить, но люблю. Странно, правда?

Даже машина, которая возила молоко с маленькой колбихинской фермы, была особенная. Это была обычная на вид машина с жёлтой цистерной и надписью «Молоко». Машина и цистерна были грязные и ржавые. Эта машина проезжала в обед по деревне в направлении фермы пустая, а вечером, после дойки, с молоком проезжала обратно. Особенным в ней было то, что эта машина, проезжая мимо дома, давала сильные помехи на телевизор. Ещё машину саму не было видно, а по экрану телевизора уже бежали полосы. Молоковозка приближалась, полоски усиливались, телевизор начинал трещать, а когда машина проезжала мимо дома, изображение на экране пропадало совсем. Удалялась машина – телевизор начинал работать нормально. Я узнавал у других жителей. На все телевизоры эта молоковозка действовала одинаково. Никакая другая машина ничего подобного не производила и никак не влияла на приём телевизионного сигнала. Только одна. Та самая.

Можно ещё рассказать про тихого и одинокого старика, которого все звали дядя Ганя. Он был самый старый в деревне дед. Жил дядя Ганя один, хозяйства не вёл. Постоянно он пропадал в лесу и даже в самое сухое лето набирал в лесу грибов и ягод. Каждое утро дядя Ганя ходил на реку в длинном чёрном плаще и с удочкой. Всегда ловил много рыбы. Он щедро делился рыбой и грибами. Заносил рыбу и грибы дядя Ганя и нам. Принесёт, отдаст, денег не возьмёт, поулыбается и уйдёт. Странный такой, всегда грустный. Лицо его было тонкое и даже благородное.

А тётка по имени Ада! Она одна чего стоила! Ходила Ада в больших роговых очках с толстыми линзами, от этого её глаза казались огромными. Всегда одета она была в грязное мешковатое, но цветастое платье, а под платье она надевала толстую кофту или свитер и спортивные штаны с вытянутыми коленями. Со всей деревни Ада собирала или ей несли люди всех ненужных котят и щенков. У неё, наверное, было штук сорок кошек и котов и штук двадцать разнообразных собак. И все они жили вместе в доме и во дворе тёти Ады. А ещё с ними и во дворе и в доме шастали куры, утки, козы, козлята, поросята, ягнята. И двор, и дом были так загажены, что свежий человек не решился бы туда зайти, даже просто не шагнул бы за калитку. Но Ада всех любила, жалела, а вся её живность любила её. Так они все вместе и жили. И ходила тётя Ада по деревне в своих очках, мечтательно смотрела куда-то по сторонам, отрешённо помахивала сорванной травинкой, прутиком или ромашкой, а за ней следовала самая преданная часть её стаи.

Но был случай, после которого ни мои родители, ни я не сможем забыть те самые лица, имена и фамилии. Не можем, не хотим и не должны. Тот случай, ту историю вспоминать страшно, а лица жителей деревни Колбиха, скорее, радостно и грустно одновременно.

Так вот… За деревней сразу начинался лес. Из деревни в лес уходила дорога, а за лесом начинались поля и покосы. Лес был не большой и не маленький. Хороший такой лес, смешанный, метрах в ста от дороги довольно буреломный и заросший кустарником. В общем, по такому лесу сильно не погуляешь. До колен и выше везде в лесу рос сочный папоротник. Но вдоль дороги можно было походить. Вдоль дороги лес был более-менее прозрачный и хоженый. И самое забавное, но именно вдоль дороги росли грибы и ягоды. А в глубине леса нет. Мои родители и я далеко в лес не ходили. Так, пройдёмся вдоль дороги по одной стороне километра три и обратно, только уже по другой стороне. Пройдёмся, покормим комариков, соберём пару корзин разнокалиберных грибов, маленькое ведёрко ягоды – и домой. Домой спешили. Потому что в лесу нагуливался особенно сильный и качественный аппетит. Родители часто брали в лес и моего брата Алёшу. Алёша младше меня на двадцать лет. Это редкая разница, но такое, как видите, бывает. Молодцы наши с братом родители! Алёше тогда было три года. Он любил ходить в лес. И хоть лесная дорога уходила по холму вверх, Алёша терпеливо шагал со своим маленьким ведёрком в руке.

Все мы, когда находили гриб, сразу его не срезали, а подзывали Алёшу, чтобы, якобы, он нашёл и сорвал тот гриб. Тогда мы в лес не углублялись, шли вдоль дороги, ну, может быть, в метрах сорока, пятидесяти от неё. Ушли недалеко, километра на два. И Алёша потерялся.

Он бегал от отца к матери и обратно. А между родителями было метров сорок. Но папоротник, кустарник и высокая трава в некоторых местах были Алёше до плеч, а то и выше. И вот он в очередной раз побежал от мамы к отцу. Мама ещё крикнула отцу: «Алёша пошёл к тебе»…

Спохватились мы не моментально. Минут через семь—десять. Мама крикнула: «А где Алеша?»

И началось.

Сначала опасности никто не почувствовал. Звали, ходили, искали. Далеко он уйти не мог. Звали, ходили. Потом забегали. А потом начался ад! Пришло осознание того, что мы ищем его уже сорок минут и не находим. Зовём, а он не откликается.

Вдруг такой знакомый, любимый и самый обычный лес превратился в зону ужаса и отчаяния. Но ещё не верилось, что то, что происходит, это реально. Не буду описывать этот ад. Не буду описывать лицо мамы, глаза отца, крики бабушки (царство ей небесное).

Через два часа поисков мы все были близки к безумию. Мы метались и метались по кругу, кричали охрипшими голосами, выли, плакали. А потом отцу пришла в голову спасительная идея: надо поднимать деревню на поиски.

Колбиха поднялась быстро, как солдаты в ружьё. Никого не нужно было уговаривать или долго что-то объяснять. «Ребёнок в лесу» – всем в деревне было всё понятно, и люди реагировали на эти слова, как моряки на крик «человек за бортом». И все мужики, старики и тётки, пьяные и трезвые, пошли в лес. А солнце уже шло к закату, а там вечерний туман… Об этом не хотелось даже думать, и никто об этом не говорил. Искали ещё долго. Мама была в полуобмороке. Нашли недалеко от того места, где потеряли. Мы прошли по тому месту тысячу раз и не видели его, сидящего, полусонного и оцепеневшего от страха под покровом густого, ярко-зелёного папоротника. Нашёл Алёшу Хайрулин. Да, тот самый, который пил, бездельничал, топил в реке технику. Тот самый Володя Хайрулин.

Алёша нашёлся. Наша соседка Клавдия Владимировна сказала: «Слава тебе, Господи!» – и все пошли по домам, не ожидая от нас благодарности и признательности.

– Нашёлся? – кричали из лесу.

– Нашёлся! – кричали другие голоса.

– Ну, пошли домой, – тихо говорил кто-то.

Хайрулин тоже пошёл. Он потом даже удивлялся нашей ему благодарности и никогда ею не злоупотреблял. Полдеревни старались у моих родителей перехватить «до получки» на выпивку – Хайрулин не исключение. Чаще всего все получали отказ. Но Хайрулин не злоупотреблял нашей благодарностью и ни разу не намекнул на свои заслуги.

А бабушка (царство ей небесное) чуть ли не целовала его всё время, пока у нас в Колбихе был дом и пока мы не уехали далеко-далеко. Бабушка покупала ему фланелевые рубашки, покупала подарки и одежду его детям и не забывала купить и привезти ему бутылочку какого-нибудь Дагестанского коньяка со звёздочками или бутылку хорошей водочки.

– Пусть Володя всякую дрянь не пьёт, – говорила она, – всё равно напьётся, так пусть хорошего выпьет.

А Хайрулин подарки принимал, искренне был признателен и всё удивлялся, мол, за что такая милость и благодать.

Ох и спасибо Володе Хайрулину. Долгих лет ему! Пусть живёт, как может и как хочет. Пусть ему будет хорошо!

Когда я вспоминаю Колбиху, меня охватывает неуёмное и очень тревожное желание что-то важное сохранить. Но я понимаю в то же самое мгновение, что сохранить ничего нельзя. Жизнь не зафиксировать, не передать, не удержать! Я не смогу передать или пересказать, как говорила наша соседка Клавдия Владимировна. Не смогу передать её интонации, её обороты, её словечки, её истории. И даже если бы я сделал тысячи снимков, записал бы массу рассказов, всё равно эти записи и фотографии ничего не сохранят и не сберегут. Даже для меня они будут только иллюстрациями к моим воспоминаниям, переживаниям и к моей любви. А любовь не нуждается в иллюстрациях, как жизнь не терпит остановок и неподвижности.

Я пытался рассказать что-то про то, что я видел, чего коснулся и что полюбил. И вот я с ужасом и радостью понимаю, что у меня нет средств и возможностей передать словами то, что я видел, слышал, вдыхал и знал.

Я же догадываюсь и даже точно знаю, что наша Колбиха ничем не особенная деревня. Купили бы мы дом в другой деревне, были бы другие лица, другие истории, имена. Но «наш» дом был в Колбихе. У меня в моей жизни есть эта деревня, а не другая.

Я не хотел бы там жить, не смог бы, не могу. И я знаю, что в Колбихе всё будет, как было, если только горожане не скупят там все дома. И какие бы глобальные технические изменения ни сотрясали города, как бы ни совершенствовался, в том числе, сельский труд, в Колбихе всё будет неизменно. Она либо будет такой, какой я её знаю и люблю, либо её не будет вовсе.

А не будет и не будет! Не мне решать. Само собой всё произойдёт или не произойдёт. Ну, не станет Колбихи, такой, какая есть, что в этом плохого? Сорок некрасивых домов в красивом, но суровом краю? Полсотни сильно пьющих мужиков и полсотни менее пьющих женщин, живущих и работающих, только чтобы как-то прожить день, неделю, зиму и дотянуть до тепла? Вот Колбиха. Что в этом хорошего? Что я такое полюбил?

А ещё я помню, когда мы после последней нашей зимы в Сибири приехали проститься с Колбихой, помню, как радостно нас встретила наша кошка Бася. Она сильно изменилась за зиму. Шерсть её не блестела и не была вымыта специальным шампунем для кошек. Бася явно повзрослела, и даже голос её охрип. Но она была жива-здорова и явно любима в доме соседки Клавдии Владимировны.

Бася кинулась к нам, заволновалась, засуетилась, потом неожиданно метнулась обратно в соседский двор. Мы удивились, почему она убежала. Но вскоре Бася вернулась. Она волокла в зубах своего котёнка. Она притащила всех троих своих котят, остальных, Клавдия Владимировна сказала, утопили.

Бася явно собиралась с нами в город, обратно. Клавдия Владимировна была уязвлена её поведением, но старалась Басю понять и не обижаться. А мы ощущали себя предателями. Мы видели, как заметалась наша кошка, когда мы садились в машину. Она явно не верила тому, что происходит. Она рвалась к нам, рвалась в город. И Клавдия Владимировна тоже говорила:

– Да! Хорошая кошка! Шустрая, умная, своего не упустит. Даже Николаич её не шпыняет. Уважает. И охотница. Сколько крыс передушила. Так не только крыс, еще и кротов, и хомяков тоже таскает без счёта, – говорила она грустно. – Но городская она. Вот по всему городская. Ей и место нужно в доме, и, если грязь, лужи на дворе, она из дому не пойдёт. И всё подряд есть не станет. С голоду сдохнет, а не станет. И фасон держит. Городская она. Да ещё тоскует часто, даже смотреть больно. Сидит, смотрит на дорогу и тоскует. Машину вашу издалека узнала.

Мы успокаивали себя, мол, будет трудный и далёкий переезд в другой далёкий город, а там неизвестно что. Мы говорили друг другу, что нашей Басе в Колбихе только лучше. Что в деревне свобода и простор, что в деревне не надо травить её противозачаточными таблетками, что в деревне у неё свободная любовь, а к потомству отношение простое и без сантиментов. А в городе она бы ни любви, ни материнства бы не знала. Мы пытались поверить, что Бася в деревне может охотиться и всегда быть в форме. И ещё мы знали, что Клавдия Владимировна Басю любит и в обиду не даст.

Но ничего не помогало. Мы всё равно чувствовали себя предателями. Сами бы мы смогли остаться в деревне навсегда?! Прожили бы?

Мы приезжали в деревню, дышали воздухом, слушали птиц, парились в бане, беседовали с деревенскими, но у нас был «обратный билет». Вот и любили мы деревню-матушку. Любили и любим до сих пор. Я люблю, хотя совсем не знаю деревенской жизни. Я её только видел. Видел из окна нашего дома. Но такого «нашего» у нас уже не будет. Это ясно.

Но я уверен, что в Колбихе до сих пор встречаются котята с тёмными острыми мордочками и не обычным цветом глаз. Они шустры и своенравны. Это следы диковинной сиамской породы, которая смешалась с деревенским густым кошачьим замесом. Так мы смогли повлиять на колбихинскую жизнь. Такова наша лепта. Небольшая плата за любовь и такую серьёзную и глубокую грусть, которая позволяет мне без сомнений, запинки и обиняков говорить слово «Родина».

И было сказано

Когда я в первый раз был за границей, а потом и во второй раз, я сильно удивлялся простым вещам. Я тогда побывал не только в городах, но и в глубинке. Да что там, в глубинке! Я побывал в немецкой, а потом и в бельгийской деревнях, про такие деревни у нас говорят: глухая деревня. Меня там удивили не чистота, и не организация сельского труда, и даже не красота ухоженных полей и старинных деревенских построек. Меня всё это не удивило, а восхитило.

Ещё меня позабавило то, что бельгийские фермеры, а по сути крестьяне, с большими чёрными руками, два мужика, от которых сильно пахло соляркой и навозом… Звали их Жан-Мишель и Антуан. Так вот, два этих мужика говорили по-французски и за обедом препирались, какое лучше пить вино – Кот дю-Рон или Бордо. В итоге пили Бордо. Всего одну бутылочку вина на троих (я тоже пил), не больше. Пообедали, выпили и разъехались на тракторах по полям. Это меня позабавило. Но вот удивило другое.

Меня сильно удивило, что и в Германии, и в Бельгии, и в Голландии все совсем простые люди, крестьяне и их дети, все едят при помощи ножа и вилки. И это у них не этикет такой и не результат воспитания. Они действительно очень простые люди и далеки всякого этикета. Просто они едят ножом и вилкой, потому что так привыкли, так им удобно, по-другому они не могут и даже не знают, что по-другому бывает. То есть я видел, что они так едят не потому, что они принадлежат некой культурной нации и что они лучше тех наших людей, у которых даже вилок-то дома нет, только ложки.

И у моих дедушки и бабушки к столу подавали только вилки, ножи оставались в шкафу. Ну разве что только когда на обед было мясо, которое нужно было резать, на столе оказывались ножи. Но это случалось нечасто. И у нас дома было так же. Хотя ножи были. Я и сам до какого-то времени очень неловко пользовался ножом.

Помню, мне попалась книжка, довольно старая книжка «Рекомендации выезжающему за границу». Так там было, помимо прочих советов, напоминание о том, что вилку надо держать в левой руке, а нож в правой. А иначе неправильно и некультурно.

Бельгийские же крестьяне таких книжек не читали. Они вообще вряд ли читали книги и не знали даже, что Шарль да Костер, Эмиль Верхарн и Метерлинк – это бельгийские писатели. Но нож и вилку держали как надо, ловко и всю жизнь умели ими пользоваться.

А потом я понял, почему у нас нож не в почёте. Потому что, если есть ножом и вилкой, то в какой руке, позвольте вас спросить, прикажете держать хлеб? Бельгийцы и немцы не едят хлеб постоянно и со всякой едой. Им и в голову не придёт заедать макароны хлебом. А у нас едят хлеб. Так что либо нож, либо хлеб. Вот и выходит, что у наших простых людей в правой руке ложка или вилка, а в левой руке хлеб. И куском хлеба можно помогать себе в процессе еды так же, как ножом. Вот и все объяснения. Я их для себя нашёл и успокоился.

Мне тогда было двадцать четыре года, и я в первый раз в жизни оказался в настоящем аристократическом доме, на настоящем аристократическом обеде. Это случилось в Бельгии, в пригороде города Намюра.

Я туда попал совершенно случайно. Я и в Бельгию попал совершенно случайно. Было лето, был какой-то праздник, какая-то очередная годовщина битвы при Ватерлоо. Бельгийцы очень любят праздновать всё подряд. И так случилось, что у одного моего нового бельгийского приятеля, с которым я познакомился прямо там, в Бельгии, какой-то его давний предок участвовал в битве при Ватерлоо. Не помню, на чьей стороне он воевал, на стороне Наполеона или на стороне англичан, а может, он воевал сначала за одних, а потом за других, я не знаю. Во всяком случае, дома у моего приятеля хранились медали как наполеоновские, так и английские. Видимо, тот ещё был вояка, его предок. Хотя, может быть, для бельгийцев это нормально.

Короче, семейство моего приятеля очень бурно отмечало тот самый праздник. Меня пригласили на торжественный обед. Видимо, всем было любопытно посмотреть на настоящего русского, да ещё и из Сибири.

Дом был огромный, старинный, с красивым большим садом. Многие гости, в том числе и отец моего приятеля, были одеты в мундиры времён Ватерлоо. И даже были при оружии. Я чувствовал себя очень неловко в своих джинсах, сандалях и светленькой рубашечке с коротким рукавом.

В саду был накрыт огромный стол, чудесно сервированный и совершенно из той же эпохи. Я оробел, и если бы не пара бокалов шампанского, которые мне принёс мой приятель, то, скорее всего, постарался бы сбежать с этого праздника, на котором я ощущал себя совершенно чужим.

А потом нас позвали к столу. Мне указали место, которое было предназначено мне, а моего приятеля увели за другой конец стола, и я оказался в окружении взрослых, разодетых, весёлых бельгийцев, которые чувствовали себя в той обстановке как рыба в воде, а я, наоборот, чувствовал себя, как рыба без воды. К тому же все говорили по-французски, смеялись, иногда похлопывали меня по плечу, а я беспрерывно идиотски улыбался.

Я сел за стол. Я в первый раз в жизни сидел за таким столом. Передо мной стояла тарелка, на тарелке лежала салфетка, с правой стороны от тарелки лежали блестящие, красивые ножи, а слева вилка. Всё лежало в очевидно продуманном порядке. Что с этим всем делать и в какой последовательности, я не имел тогда ни малейшего представления. И тогда я решил делать всё, как другие, или если это будет совсем сложно, то скажу, что я не голоден, и откажусь от еды.

Должен сказать, что я и по сей день с трудом управляюсь с ножом, когда держу его правой рукой. В ранней юности я покалечил указательный палец правой руки, и если вилку и ложку как-то научился держать ловко, то нож не очень. Особенно когда надо прикладывать усилия.

В общем, я сидел, робел и косился по сторонам. Напротив меня сел дедушка моего приятеля. Это был высокий, как говорится, крепкий старик, с белоснежными, довольно длинными, идеально уложенными волосами. Мой приятель успел меня со своим дедом познакомить, сообщив, что дед его известный и очень любимый в Намюре врач. Дед охотно и бегло говорил по-английски, намного лучше меня. Стариком, впрочем, даже крепким, его назвать было невозможно. Он был пожилой человек, может быть, весьма пожилой, но никакой не старик. Мы немного поболтали с доктором, потом его отозвали куда-то, и вот мы снова встретились за столом.

У него были большие, красивые, очень выразительные загорелые руки, с сильно выпуклыми и рельефными кровеносными сосудами. Он всё время улыбался слегка-слегка и заглядывал мне прямо в глаза. В нём чувствовалось, что он, конечно, доктор, и доктор хороший. В нём чувствовалось такое знание людей и такое спокойствие, что я тут же понял, что кого-кого, а уж его стесняться не стоит. Я почувствовал, что он свой, а то, что он бельгиец и аристократ, – это дело десятое.

С салфеткой, что лежала на тарелке, я справился. Я подсмотрел, что многие кладут её себе на колени. Я сделал так же. Но когда нам принесли что-то маленькое на маленькой тарелочке, я растерялся. Никто сразу за вилки и ножи не схватился. Все разговаривали друг с другом, смеялись, пили вино. А я-то ни с кем говорить не мог. Французского я не знаю. Вот и сидел, как дурак.

И тут я поймал на себе пристальный взгляд доктора. Он смотрел и улыбался. Тогда я набрался решимости и вопросительно приподнял плечи, а руками указал на вилки и ножи. Он непонимающе расширил глаза и мотнул головой, мол «Что?» Я повторил свои вопросительные жесты. Тут он догадался о том, о чём я его спрашиваю, хохотнул и незаметно для остальных показал мне рукой нужные вилку и нож. Я их взял, подержал в руках и, выдохнув, стал терзать принесённую маленькую закуску.

Доктор, улыбаясь, посмотрел на мои манипуляции, потом, не торопясь, взял в руки свои вилку и нож и так же медленно переложил нож в левую, а вилку в правую руку. Я не смог скрыть своего удивления и того, что заметил то, что он сделал.

Доктор усмехнулся, посмотрел куда-то в сторону, а потом наклонился над столом, поближе ко мне. Я сделал то же самое.

– Мне семьдесят шесть лет, – сказал он по-английски, – и знаешь, я думаю, что заработал себе право держать вилку в той руке, в которой мне держать её удобно.

Я запомнил эту фразу раз и навсегда. Лет шесть тому назад я позволил себе делать то же самое с вилкой и ножом. Но так же, как тот бельгийский доктор, стараюсь делать это незаметно.

Год или полтора после того эпизода в Бельгии случился другой эпизод. Случился этот эпизод в Кемерово, и в этом эпизоде снова прозвучала фраза, которую я так же запомнил на всю жизнь. И обе эти фразы, сказанные ну очень разными людьми и при очень разных обстоятельствах, удивительным образом наложились друг на друга. И случилась чудесная вещь! Знаете, есть такие книжки, где одно изображение накладывается на другое, и картинка становится объёмной? И в моей жизни так случилось, один человек сказал, а совершенно другой человек сказал другое, и вдруг сложился объёмный смысл. Идут годы, но актуальность и объём этого смысла не теряется для меня. Так вот…

Это случилось в Кемерово. Тогда я много, активно и, как мне казалось, усиленно и полезно работал. Я гордился результатами своего труда, работал без выходных и даже не понимал, зачем нужны выходные. Я ощущал себя тогда человеком, реально влияющим на то, что происходит в мире. Я чувствовал себя не просто участником некого общего процесса позитивного развития, нет! Я ощущал, что я на своём участке сильно опережаю темпы общего процесса. Короче, я понимал себя полезным членом общества и полагал, что имею право многое требовать от других, потому что сам много тружусь. Я даже позволял себе многих осуждать.

Тогда я терпеть не мог бездельников и многих причислял к этой категории, не любил тех, кто пытался хвататься за всё подряд, делать то одно, то другое, а в итоге не делал ничего. Меня раздражали болтуны, интеллектуальные барышни, эстетствующие дамы, пожилые демагоги и многие другие, в общем-то, неплохие люди. То есть мне тогда едва исполнилось двадцать пять лет.

Я был преисполнен веры в созидательный и непрерывный труд и верил, что такой труд непременно приносит плоды. И вот такой, весь всем этим преисполненный, я встретил двух своих приятелей. Встретились мы вечером. Я был уставший после работы, мои приятели тоже. Плодов своего труда я ещё к тому моменту не вкусил, встреченные мною приятели были тоже далеки от этого. Поэтому мы смогли позволить себе пойти только в пельменную. Это была уже не забегаловка, но ещё не кафе. Мы просто хотели поесть, а тех денег, которые у нас были, нам хватало только на пельменную. Но мы свои деньги честно заработали, поэтому зашли в пельменную с достоинством, независимо и чувствовали себя так же, как посетители хорошего ресторана.

В пельменной официанта не было, а было самообслуживание, и, значит, надо было заплатить, взять свою тарелку с пельменями, отнести её за стол, а потом отнести грязную посуду к специальному окошку.

Мы взяли пельмени, томатный сок, горчицу и чудесно проводили время. Мы быстро съели всё, что взяли, и купили себе чаю с лимоном. О спиртном я даже не помышлял тогда.

В пельменной было довольно много народу. Там стояло столиков десять, и только пара из них пустовали. Посетители пельменной были люди всё простые, но приличные и опрятные. За одним столиком три мужичка пили водочку, но чинно, тихонечко, не торопясь. Они только иногда позвякивали стаканами, когда чокались. Видимо, они были постоянные клиенты, потому что им позволили пить водку. Вообще-то водку в том заведении не подавали.

Мы с приятелями сидели и солидно пили чай с лимоном, как вдруг в пельменную спустился мужичок. Он туда спустился, потому что пельменная находилась в полуподвальном помещении.

Мужичок был очень замызганный. Лет ему было непонятно сколько. Это сейчас бы я смог более-менее точно определить его возраст, а тогда даже сорокалетний человек мне казался бесконечно взрослым. Но, думаю, тому мужику было под пятьдесят. Он был в грязных, и даже очень грязных штанах, которые когда-то были брюками. Обут он был в очень грязные, драные кеды. Пиджак его, некогда коричневый, выглядел ужасно, но был застёгнут на все три пуговицы. Боковые карманы пиджака сильно топорщились, а из нагрудного кармана того же пиджака торчали штук пять разных пластмассовых ручек и погрызенный карандаш. В руке он держал сетку-авоську, битком набитую всякой всячиной. Сальные, грязные и давно не стриженные его волосы были тщательно уложены на бок и по причине сальности и грязи отчётливо сохранили следы, оставленные расчёской. Видимо, он причесался, заходя в заведение.

Мужичок огляделся, вальяжно прошёл к свободному столику, поставил свою авоську на стул, а потом ещё более вальяжно прошествовал к тому месту, куда относили грязную посуду. Там на специальном окошке и столике скопилось немало тарелок и стаканов со следами еды и напитков. Мужик постоял возле той посуды, деловито всё осмотрел, взял одну тарелку, на которой следов еды было поменьше. Вслед за этим он выбрал несколько кусков хлеба с других тарелок. Он явно выбирал не покусанные, а ломаные куски. Выбрав три-четыре куска, он двумя пальцами взял стакан, из которого кто-то уже пил томатный сок. Он спокойненько вылил остатки сока в другой стакан и пошёл обратно к столу со всем тем, что взял.

Все посетители пельменной уже смотрели на него. Кто смотрел с отвращением, кто с любопытством, кто осуждающе. Я же смотрел презрительно и брезгливо, ну и, конечно, возмущённо. Ну действительно! Приличное заведение, сидят и едят приличные люди, которые, между прочим, платят за еду честно заработанные деньги, а тут является чёрт знает кто такой и делает чёрт знает что. К тому же мужик был не увечный, не калека. Здоровый такой мужичок. И что же ему мешало тоже работать, прилично одеваться и прилично жить?! Вот работал бы, и не нужно ему было бы побираться и портить аппетит другим людям.

А мужик выгреб из кармана брюк груду мелочи, долго пересчитывал её, а потом пошёл и купил себе тарелку пельменей. Затем он спокойно и, совершенно не обращая внимания на возмущённые взгляды со всех сторон, удобно расположился за столиком, достал из авоськи початую бутылочку водки, заткнутую резиновой пробкой. Он налил себе водки в стакан из-под томатного сока. Налил полстакана. Водка моментально замутнилась остатками сока. Он взял этот стакан левой рукой, двумя пальцами, слегка отведя мизинец в сторону. Затем наколол один пельмень вилкой и обвёл взглядом всех тех, кто на него возмущённо смотрел.

Он заглянул во все глаза, которые были на него обращены. Мои глаза были, видимо, самые гневные, и поэтому он на мне задержал свой взгляд на пару секунд дольше, чем на остальных.

Взгляд его был спокойный-спокойный и даже кроткий. Но при этом его глаза не извинялись. Он, скорее, слегка улыбался глазами. За те две секунды, что он на меня смотрел, я почувствовал такое спокойствие в его взгляде и какое-то такое, стоящее за этим спокойствием, знание! Неведомое мне знание жизни и тех её сторон, которые мне, наверное, не стоит знать.

Он поднял свой стакан, обвёл им всех сидящих за другими столиками и улыбнулся, практически одними глазами.

– А кто как хочет, тот так и дрочит, – не громко, но слышно, хриплым голосом сказал мужичок, в три глотка выпил водку, аппетитно сморщился и закусил выпитое пельменем.

Мне моментально стало стыдно.

И моментально вспомнилось то, что мне сказал некогда бельгийский седой доктор. Одна фраза, сказанная мудрым, всю жизнь помогавшим людям, благородно седым и добрым аристократом, наложилась на фразу вот этого мужика с авоськой и грязными волосами.

Я много слышал мудрых высказываний, я получал очень ценные советы, которые помогали мне в жизни, я и сам что-то иногда говорю неплохо, как мне кажется. Но почему-то те две фразы так попали в меня и так что-то во мне уравновесили, что я ощущаю это равновесие как одно из самых важных своих достижений. А те люди, я уверен, и не помнят того, что сказали. Но я помню.

Вот так. Кто-то сказал, а кто-то услышал.

Content

Евгений Валерьевич Гришковец
Следы на мне (сборник)

…к нашим собакам

Декан Данкóв

Михалыч

Над нами, под нами и за стенами

Дарвин

Наколка

Начальник

Зависть

80 километров от города

И было сказано