Юлия Аксенова

Морок

Первая повесть

РАЗВИЛКА

Как посмел ты красавицу эту,

Драгоценную душу твою,

Отпустить, чтоб скиталась по свету,

Чтоб погибла в далеком краю?

Николай Заболоцкий

I knew you were waiting in the street,

I heard your feet,

But could not meet

My lilia…

«Lili Marlene»[1]

Тяжелый суматошный день близился к концу. Виктор наконец смог уединиться в своем кабинете. Он сел не за письменный стол, а в кресло и снова взял в руки журнал «Звездная жизнь».

Вчера в кафешке на первом этаже, которую посещали все работники телецентра, он обратил внимание на странное поведение одного из сотрудников. Это был молодой парень — оператор, кажется, развлекательных программ. Блуждающий взгляд, замедленные движения, реплики невпопад. Было похоже, что он находится под воздействием наркотиков или сильного стресса. В принципе, напрямую это Виктора не касалось, но он принадлежал к руководящему составу компании и привык нести ответственность большую, нежели ответственность за работу только собственной команды, а потому не мог пройти мимо подобных странностей. Когда он подошел, отсутствующее выражение на лице молодого человека сменилось удивленно-благоговейным. На нем явственно читалось: «Надо же, сам знаменитый ведущий „Новой пятницы“ обращается лично ко мне!» Но оживление мгновенно угасло, как бывает у человека, лишь на миг сумевшего забыть о своем горе. Виктор без труда выяснил, что в странности поведения Филиппа — так звали оператора — виноваты не наркотики, а глубокая личная драма. Слушать Филиппа Виктору было и смешно, и трогательно. Парню только что дала полную отставку девушка, без которой, ему казалось, он не мог жить. Дополнительно она припечатала его развернутой характеристикой его качеств как человека и, главное, как любовника. Виктор, тщательно скрывая смешинку в углах губ, бросил несколько ободряющих фраз и только тут — по реакции Филиппа — понял, что тому отчаянно плохо, так лихо, что он балансирует на грани жизни и смерти. У Виктора защемило сердце: он одновременно подумал о сыне, который был еще слишком мал для любовных переживаний, и вспомнил собственную не очень счастливую молодость. Он пригласил молодого человека в свой кабинет и, отложив все дела, около часа с ним разговаривал. Расспрашивал, увещевал, рассказывал что-то из собственной жизни. Пока добился, чтоб у Филиппа заблестели глаза, а взгляд стал менее отсутствующим, пора было уже ехать в аэропорт встречать жену.

А сегодня отрывки из этого разговора — те самые, что касались личной жизни ведущего «Новой пятницы», были опубликованы в одном из самых грязных и скандальных изданий столицы — в журнальчике «Звездная жизнь» под рубрикой «Приватная беседа».

Еще в начале рабочего дня шеф вызвал Виктора к себе, осторожно показал журнал. Увидев изумление на лице сотрудника, принялся наливать ему воды в стакан и коньяку в рюмку. И не ошибся: понадобилось и то и другое — уже после нескольких прочитанных Виктором фраз.

Пока обсуждали инцидент с главой компании, с непосредственным начальником Фила и некоторыми другими должностными лицами, Виктор, стараясь сохранять объективность и не веря в собственные слова, твердил, что молодого человека все-таки нельзя считать пойманным с поличным: ведь это не он затеял беседу. Шеф с сочувствием глядел на одного из лучших своих сотрудников и мягко возражал: «Достаточно лишь немного быть наслышанным о вашем характере».

Потом Виктору позвонил Филипп (на рабочем месте его не застали). Парень умолял поверить, что непричастен к грязной истории, и предлагал Виктору поискать в своем кабинете прослушивающие устройства. Виктор отвечал холодно и односложно. Тогда молодой человек пообещал, что больше не станет ему докучать, но примется самостоятельно искать виновников. Виктор передал коллегам весь разговор. Жучки в его кабинете для очистки совести поискали. И нашли. Правда, вчера во время беседы с Филиппом Виктор пару раз выходил в общую комнату — дать текущие распоряжения своим сотрудникам. Так или иначе, теперь, кроме судебных разбирательств со «Звездной жизнью», компании предстояло серьезное внутреннее расследование. Целый день, помимо текущих дел, занимались разработкой стратегии, организацией оперативных мер и обсуждением их первых результатов. Дополнительные переживания Виктора были связаны с тем, что кто-то из его команды мог быть причастен к истории с прослушивающими устройствами. В равной мере ему не хотелось, чтобы в истории оказался все-таки замешан злополучный оператор.

События, связанные с информационным шпионажем, конечно, не прибавляли ни радости, ни здоровья. Однако все они были пусть редким и неприятным, но закономерным элементом его беспокойной работы. Вместе с тем смущало одно совершенно субъективное обстоятельство, которое беспокоило Виктора значительно глубже всех объективных событий.

Вернувшись в собственный кабинет, Виктор погрузился в мягкое кресло. Журнал послушно распахнулся на нужной странице.

Виктор мог бы гордиться: «приватная беседа» с ним по меркам «Звездной жизни» получилась пресной и нравственной сверх всякой меры. Никаких саморазоблачений, намеков на смещенную ориентацию, внебрачные связи или сексуальные домогательства к сотрудницам, никаких тайных пристрастий. Конечно, там, где Виктор говорил «изредка случается», автор журнальной версии уверенно употреблял наречие «всегда». Тем не менее текст напоминал статью об основах семейной жизни в издании для подростков: не совсем целомудренный по форме, но безупречно чистый по сути. Если бы Виктор знал, что дает интервью, то сказал бы примерно то же самое. Исключая, разумеется, некоторые слишком личные подробности, которые, к счастью, «Звездная жизнь» как раз переврала до неузнаваемости.

Он вновь и вновь листал страницы скандального издания и все больше недоумевал: зачем они вообще напечатали эту «беседу»? Для контраста с другими материалами номера? Или… Просто никому еще ни разу не удавалось раскрутить известного тележурналиста на интервью о его личной жизни. Попытки такие учащались с каждым годом. Виктор был автором и ведущим одной из самых популярных и уважаемых информационно-аналитических программ, и начальство иногда намекало, что ему стоило быть более открытым для публики, но этот вопрос Виктор даже не обсуждал. Так что если нарушение информационной блокады по этой теме — такая уж сенсация, то сенсацию они получили. Теперь ему предстояло выдержать череду битв с коллегами, которые станут добиваться новых откровений. Но это меньше всего беспокоило его.

В который раз, морщась от ощущения, что его прилюдно раздели и попытались окунуть в грязь, Виктор перечитывал «беседу». И снова и снова его взгляд цепляла одна и та же фраза, и падало сердце, и становилось стыдно и безотчетно страшно. Тогда Виктор напоминал себе: это ни для кого, кроме меня, не имеет значения! И приступ раскаяния проходил.

— Ты сразу домой?

— Домой. — Виктор впервые за этот день с удовольствием улыбнулся — не оскалился от досады и злости.

— Джей вернулась? — тепло спросил Гарри.

— Да, вчера встречал ее.

— А дети — как обычно?

— Угу. До конца лета будут жить у бабушки в Антоновке.

— Хорошо у вас там. И здесь у вас тоже хорошо, — вздохнул Гарри. — Ладно, пока. Джей — привет!

— Спасибо. Кстати, забегай к нам в выходные. Джей что-то приперла тебе в подарок. Весьма объемистое: я тащил! Мне не показывает, но я догадываюсь.

— Класс! Я, кажется, знаю: для моей коллекции! Поцелуй ее за это от меня. Только в щечку, а не в губы — смотри не перепутай: я целую твою жену исключительно целомудренно. Прийти-то, правда, не смогу: мне ж в субботу в Кувейт лететь.

— Ой, прости, не сообразил, — спохватился Виктор. — Может, завтра заскочишь?

— Попробую. Только завтра уже пятница, так что если и заскочу, то на минутку. Пускай Джей никаких разносолов не готовит: не успею съесть.

— Получишь сухим пайком, — уверенно пообещал Виктор Смит и наконец покинул здание телецентра.

Его авто бесконечно долго ползло по центру Лондона в вечерних пробках. Виктор снова и снова обдумывал варианты развития расследования и, понимая, что вопросов больше, чем ответов, все-таки пытался догадаться, что же произошло на самом деле. В голове навязчиво мелькали оператор Филипп, жучки, страницы «Звездной жизни». Сердце ныло, сколько он ни прижимал его холодной рукой. Хотелось скорее добраться до дому и принять горизонтальное положение.

Обычно Виктор раньше покидал забитую машинами магистраль, сворачивая в лабиринт прилегающих улиц — на удобный, годами проверенный объездной маршрут. Но сегодня ему хотелось попасть в торговый квартал: купить что-нибудь, что порадовало бы жену в этот дождливый, не по-летнему прохладный день.

Еле-еле найдя место у тротуара, чтобы приткнуть машину, Виктор с облегчением вылез наружу, под моросящий дождик, и двинулся пешком вдоль витрин. В магазине экологически чистых продуктов купил для Джей клубники: в Подмосковье она не успела вволю поесть любимой ягоды, которая только начала там созревать. А в лавочке колониальных товаров ему приглянулся один шарфик. Шарфики и платки были слабостью жены, и Виктор пользовался этим, когда не мог подыскать ничего другого. Но в данном случае он нашел действительно подходящую вещь. Однотонно окрашенный шарф теплого и насыщенного цвета, среднего между желтым и оранжевым. Ее любимый цвет! Он как раз создавал противовес пасмурному дню. Казалось, что ткань сама светится, прогоняя сумрак. Виктор осторожно пощупал ее. Шелк был нежный, тончайший, из тех, что продергиваются сквозь игольное ушко. Дорогая вещь, но это не важно.

Прогулка по торговому кварталу отвлекла его от навязчивых мыслей о неприятностях на работе. Теперь он думал только о доме и о том, как быстрее до него добраться. Первым же поворотом вывел машину из плотной, почти застывшей железной лавы в боковую улицу с гораздо менее интенсивным движением.

Вырвавшись наконец из забитого транспортом центра, резко прибавил газу. Скорость не превышал, но почти и не сбавлял на поворотах, полагаясь на хорошую резину. Свернув на очередном перекрестке, за серой пеленой измороси не сразу заметил старушку, что ступила на мостовую, собираясь перейти улицу. Ударил по тормозам. Старушка, услышав визг, проворно отскочила в сторону. Автомобиль еще несколько метров пронесся заклиненными колесами по мостовой, обдал перепуганную старую леди водой с мокрого асфальта. Виктор оглянулся и успел заметить, как старушка качает головой и грозит ему пальцем, точно нашкодившему ребенку. Потом он — уже на ощупь — включил аварийку и посидел неподвижно, пережидая черноту в глазах. Когда вернулось зрение, Виктор поспешно вышел из машины, чтобы извиниться, однако старушка уже растворилась в сумраке.

От прохладного воздуха и дождевых капель, падавших на лицо, в голове прояснилось. Виктор огляделся, надеясь заметить старую леди в отдалении, но та, скорее всего, свернула в какой-нибудь подъезд и теперь наверняка обсуждала с приятельницей упадок современных нравов. Осматриваясь, Виктор наткнулся глазами на какую-то бумажку или вещицу, белевшую на мостовой в том злополучном месте, где он чуть не задавил бабульку. Виктор подумал, что она могла обронить нечто важное, и поднял из лужи этот предмет. В руках оказалась заламинированная купюра достоинством в один фунт стерлингов. Заинтересованный, Виктор повернул купюру другой стороной. Здесь поверх рисунка шла черная надпись крупным готическим шрифтом: «Самое дорогое, что у меня есть». Одновременно Виктор заметил аккуратную дырочку в углу ламината и догадался, что это брелок. Остроумно! Главное дело, фунт, кажется, настоящий. Он усмехнулся, стряхнул с вещицы грязную воду и положил в карман ветровки. Вряд ли заламинированный фунт принадлежал старой леди. Так что хозяина уже не найти. Сыну понравится! Прицепит к рюкзачку: ходит обвешанный этими брелками. Или вдохновится идеей и смастерит что-нибудь сам. Он любит придумывать вещи — фантазия у мальчика работает, и руки на месте.

Виктор вернулся к машине и только тут заметил, что она все еще стоит посреди дороги, моргая желтыми аварийными фонарями. Хорошо, улица малопроезжая! От досады на себя Виктор стукнул кулаком по боковой стойке. Сел за руль, пробормотал: «На сегодня с лихачеством покончено». Выключил, наконец, аварийную сигнализацию, аккуратно тронулся и пополз, не превышая сорока. До дому оставалось совсем чуть-чуть.

К тому моменту, когда Виктор открывал калитку небольшого палисадника перед подъездом своего жилища, дождь прекратился и даже облака вроде начали разбегаться.

— Держи! Это чтобы смуглой девушке из солнечного Подмосковья жизнь на туманном острове не казалась слишком пресной и бесцветной! — сказал он, отдавая жене гостинцы.

Она едва успела поставить корзинку с клубникой на пол в прихожей.

Ее растрепавшиеся волосы щекотали Виктору нос. Он зарылся в них лицом, коснувшись губами ее макушки, и замер, прижимая жену к себе. Шевелиться больше не хотелось. Хотелось стоять вот так, держа ее в объятиях как можно дольше. Джей тоже податливо притихла, обвив руками его, будто прислушиваясь к нему. Затем разжала руки и, приложив ладони к плечам мужа, слегка отстранилась.

— Дай я посмотрю на тебя!.. Ну и видок! Витюш, замученный ты какой-то.

«Витя», «Витенька», «Витюша»… Столько лет вместе — а он все не мог привыкнуть к нежному звучанию своего имени в русском варианте. Свою русскую бабушку Виктор никогда не знал: та умерла до его рождения. Рос и жил обыкновенным англичанином. Разумеется, Россия интересовала его. Изучил язык, несколько лет проработал в Москве. Но чувствовать себя англичанином — и никем иным — не перестал. Зато женился на русской.

Виктор улыбнулся:

— Есть немножко.

— Тогда садись, — велела жена, — придется поухаживать за тобой.

Он послушно присел на пуфик у двери. Жена сняла с него куртку, наклонилась.

— Не надо! — воскликнул он.

— Ну, перестань! Не порть красоты момента.

Она аккуратно стащила с него ботинки.

Полулежа на диване в гостиной, Виктор, конечно, все рассказал жене, севшей у него в ногах с миской клубники, о событиях двух прошедших дней. Он давно знал: Джей расспросит его о любых делах и неприятностях так, что захочется все выложить, и выслушает так, что станет легче. И на этот раз, тихо разговаривая с женой, потеряв счет времени, Виктор ощущал, как тревоги и огорчения тяжелого дня растворяются, постепенно теряя власть над его душой.

Правда, одну тему он постарался обойти — и преуспел в этом. Она не имела прямого отношения к сути событий, не влияла на расследование истории. Но эта тема заставляла его испытывать стыд и тревогу. Все было настолько субъективно и, на сторонний взгляд, несущественно, что Виктор был уверен: если жена и прочитает злополучное «интервью» в «Звездной жизни», она ничего не заметит. Даже она, со своей тонкой проницательностью, ни о чем не догадается, пока он не расскажет ей сам. Ему стало бы легче, если бы рассказал, но он опасался, что его иррациональная тревога передастся Джей, а пугать ее Виктору совсем не хотелось.

Долго ли, коротко ли, они, наконец, заметили, что проголодались, и встал вопрос об ужине. Виктор категорически воспротивился, чтобы Джей возилась с готовкой: только вернулась — и сразу к плите! Приехав в Англию раньше намеченного срока, она и так ради него поступилась своими желаниями.

— Пойдем в ресторан, — предложил он. — Или лучше знаешь что? В кино. Хочется что-нибудь легонькое посмотреть. И там поедим в кафешке.

Жена с сомнением посмотрела на него, явно колеблясь. Ей нравилась идея, но муж вернулся с работы таким разбитым! Виктору, честно говоря, и правда не очень хотелось двигаться с места, хоть он и чувствовал себя гораздо лучше.

— Давай так, — вдохновенно воскликнула Джей после короткого раздумья. — Мы закажем ужин на дом в «Забавном торопыге», а пока доставят, я схожу в видеопрокат и возьму что-нибудь хорошее. Может, про природу взять, а не художественный, как думаешь? Я бы еще раз что-нибудь с Эттенборроу посмотрела.

— Отлично! Давай вместе сходим.

— Ну, Витя! Ну, зачем?! — запротестовала она. — Ведь ты целый день провел на работе, устал. А я сидела в четырех стенах, даже в сад не выходила из-за дождя. Мне в удовольствие пройтись, дохнуть свежего воздуха.

— Ладно. — Виктор поднялся с дивана, чтобы из-под кипы газет на журнальном столике извлечь меню «Забавного торопыги».

— У тебя деньги в куртке есть? Я возьму? — крикнула жена из прихожей.

— Конечно, что ты спрашиваешь!

— Спасибо! — Жена показалась в дверях гостиной. Она была уже одета, на шее — подаренный им шарф. Виктор улыбнулся: он не сомневался, что Джей сразу повяжет обновку, если вещь действительно понравится. Она терпеть не могла ждать и выбирать подходящий момент. — А то лень за кошельком наверх подниматься.

Она скрылась, через минуту хлопнула входная дверь.

Виктор взглянул на часы. Они с Джей слишком долго просидели, беседуя и обнимаясь. Уже так поздно! Не надо было ее отпускать.

«Мистер Смит, но как вы ее нашли? — с тихим отчаянием в голосе спросил тогда Тимоти. — Как вы поняли, что она — именно та женщина, которая вам нужна и которой нужны вы?» — «Да не надо никого искать, метаться и прилагать бешеные усилия: само придет, и вы сразу ее узнаете!» В данном случае с его слов было записано точно. Лучше бы они все переврали.

Во-первых, это была неправда! До того, как он встретил Джей, Виктор и ошибался, и отчаивался, и даже побывал в браке. И узнал он ее не сразу: он до сих пор каждый день и каждый час, проведенные с женой, заново делает открытие: оказывается, они подходят друг другу, они могут и хотят быть вместе.

Во-вторых и главное: с каким самодовольством он это сказал! Как будто в том, что он встретил Джей, была его заслуга! Как чудовищно похваляться этим хрупким, абсолютно не заслуженным счастьем, этим непостижимым подарком судьбы! Советы он давал этому бедному мальчику, учил жизни… Чему он мог научить? Разве он знал, разве понимал, как досталось ему то, что досталось, и надолго ли это ему дано.

Виктор снова взглянул на часы. С тех пор, как за Джей закрылась дверь, прошло не больше четверти часа.

Он устроился за журнальным столиком у окна с кипой свежих газет и принялся просматривать их, прислушиваясь, не брякнет ли калитка и не раздадутся ли шаги на дорожке, к крыльцу.

Он терпимо относился к разлукам с любимой женой и детьми — как коротким, так и длительным. Умел находить радость в телефонных звонках, электронных весточках, предвкушении встреч. Но почему-то в этом году, когда она, как обычно, повезла детей на лето в Россию, он извелся за тот месяц, что она провела на даче у матери. Звонки на сей раз не помогали, он не мог дождаться встречи. Осунулся, стал раздражаться по пустякам. Он совершенно не понимал, в чем дело, и решил, что виной излишней сентиментальности — его сороковник, который в последнее время стал разными способами напоминать о себе.

Джей особенно любила в Подмосковье конец мая и июнь, всегда старалась провести это время там. Она собиралась вернуться 25 июня. Она поступала так всегда, если ездила одна, без него, и, расставаясь, утешала его одними и теми же словами: «Солнце повернет на зиму, мне станет грустно, и я приеду к тебе». Но на этот раз она, видимо, почувствовала что-то особенное в его голосе и, поменяв билет, вернулась почти на неделю раньше. Виктор был горячо ей благодарен и очень ее жалел: Джей так всегда старалась надышаться, насладиться самым долгим днем в году. В Москве ей бы это удалось: там сейчас стояла отличная погода, а здесь — целый день шел серенький дождь, солнце так и не показалось из-за облаков.

Привезли заказанный ужин. К счастью, он был плотно упакован, так что не издавал никаких раздражающих аппетит запахов.

На улице стояла тишина, лишь изредка нарушаемая шумом какой-нибудь проезжающей машины. Прошла компания галдевших и громко гикавших юнцов, нетрезвых, судя по неразборчивым выкрикам. Простучали и удалились одинокие шаги.

Виктор опять взял маркер, сдвинул на нос, поморщившись, совсем новое для него орудие труда — очки — и, вернувшись к работе с газетами, постепенно увлекся.

Когда он вновь взглянул на часы, то обнаружил, что они начали отсчитывать второй час с тех пор, как жена вышла за порог. Облака так и не расступились, от чего небо было темным. Как быстро и незаметно наступил поздний вечер!

Виктор обругал себя за то, что забыл о времени. Он почти не сомневался: что-то случилось, раз ее нет так долго.

Набрал номер ее мобильного. Жена ответила с третьего гудка.

— Что случилось, милый? — спросила она с легкой тревогой в голосе.

— Это у тебя что случилось? — У него камень свалился с души, он не мог говорить, не улыбаясь. — Тебя уже знаешь сколько нет?

— Витенька! — Она рассмеялась. — Но я же выбираю. Тут столько всего!

— Такое количество фильмов Эттенборроу? — поддел он ее.

— Я разные смотрела, — ответила она мягко. — Но я уже закончила, сейчас иду.

— Я тебя встречу! — неожиданно для самого себя воскликнул Виктор. — Ты в каком: том, что слева от нас, или что справа? — Названия улиц у Джей было бесполезно спрашивать: она их никогда не запоминала — ни в Москве, ни в Лондоне, ни в каком-либо другом городе мира, — сколько бы ни прожила на одном месте.

— Слева, если стоять спиной к нашей калитке. Ну, где цветочный рядом, — четко ответила жена. — Но время-то детское, — спохватилась она, — я сама дойду. У нас спокойный район.

— Мне тоже хочется пройтись, — весело сказал Виктор и отключил связь.

Он бегом помчался в прихожую, не надевая куртки, торопливо сунул ноги в расхлябанные садовые кроссовки без шнурков.

Виктор вышел за калитку. В густых сумерках самого долгого вечера в году улица была странно молчалива и пустынна: ни машин, ни прохожих, лишь кое-где горели окошки, но не доносилось ни музыки, ни голосов. Как будто город спал уже глубоким сном. Виктора охватило чувство нереальности происходящего. Он подумал, что в его доме, возможно, что-то случилось с часами и на самом деле уже глубокая ночь. Ему стало не но себе, кровь отхлынула от головы и сердца. Взглянул на дисплей мобильника — тот показывал какую-то совсем уж ни на что не похожую цифру. Сообразил, что сегодня служба безопасности вытряхивала содержимое его телефона, после чего он забыл выставить время.

Виктор скорым шагом двинулся в направлении, указанном женой. На ходу попытался позвонить в службу точного времени, но звонок несколько раз срывался, и он бросил телефон обратно в карман. Очень хотелось поскорее встретиться с женой и отогнать навязчивое ощущение одинокой затерянности во времени и пространстве.

Сзади послышались торопливые шаги, гулко отдававшиеся в тишине. Оглянулся. Его догонял незнакомый мужчина в рабочей одежде. Виктор отвернулся, продолжая свой путь. Мужчина с мрачным лицом обогнал его и свернул за угол — туда же, куда направлялся и сам Виктор. В руках его блеснул какой-то крупный металлический предмет. Субъект моментально стал ему подозрителен. Виктор прибавил шагу, чтоб держаться от него на небольшом расстоянии, подумав неопределенно: «Мало ли что!» Джей все не появлялась.

Чуть впереди раздался душераздирающий крик на высокой ноте. Виктор вздрогнул от неожиданности. Крик длился, к нему присоединился утробный бас. Только теперь он распознал кошачью свадьбу. Рабочий, шедший впереди, наклонившись, поднял что-то с тротуара и швырнул в палисадник. Кошки, коротко взревев, умолкли, затем с легким топотом выскочили на улицу, галопом промчались перед Виктором и юркнули в другой палисадник. Город оживал, но какой-то суровой и безрадостной ночной жизнью.

В начале следующего квартала уже светилась витрина круглосуточного видеомагазинчика. Джей на улице не было. Рабочий свернул в узкий переулок, вскоре оттуда раздались восклицания и гогот нескольких пьяных голосов. Виктор поморщился: такой раньше был интеллигентный, приличный район! Тут же устыдился собственного снобизма.

Наконец он дошагал до дверей магазина. Поднимаясь по ступенькам, подумал: может, и к лучшему, что жена еще здесь и всю обратную дорогу они проделают вместе. Ощущение зыбкой нереальности, от которого не мог избавиться па улице, покинуло Виктора, как только он вошел внутрь и встретил приветливую улыбку знакомого продавца. Он сразу оставил намерение спросить у этого человека, сколько сейчас времени.

Виктор огляделся, ожидая увидеть жену. Он заметил, что в помещении подозрительно тихо. Сделал несколько шагов вдоль стеллажа, заглянул за него — и обомлел: никого! Сердце упало.

— Скажите, пожалуйста, — он заставил себя говорить спокойно, — к вам только что заходила женщина за видеофильмом?

— Да, сэр.

— В серой ветровке?

— Да, да, ваша жена была здесь, — подтвердил хозяин магазинчика, демонстрируя хорошую зрительную память (ведь Виктор и Джей много раз заходили к нему вместе).

— Надо же! Я вышел ее встречать и как-то разминулся с ней, — счел нужным объяснить свои расспросы Виктор. — Она давно ушла?

— Минут десять назад, сразу после вашего звонка, — снова блеснул наблюдательностью владелец магазина.

— Спасибо!

Виктор вышел на улицу. Здесь он достал мобильник и подрагивающими пальцами вызвал ее номер.

— Ты где? — В голосе жены звучало глубокое изумление. — Я уже в нашем саду. В доме темно.

— Я не понимаю, как мы с тобой разминулись! — возбужденно крикнул Виктор. — Ты шла обычной дорогой?

— Какой же еще?

— Ладно. Иди в дом, я сейчас тоже приду.

— Ты, может быть, в правый ходил, а не в левый?

— Да в левый же.

— Ну ладно, я жду тебя тут, у калитки.

Виктору хотелось настоять, чтобы она вернулась в дом: пустынная улица с гулкой тишиной, с темнотой обочин сейчас казалась ему не знакомой и приветливой, а чужой и потенциально опасной. Но жена уже отключила связь — по своей московской привычке экономить минутки разговора.

«Странно, как странно! — думал он на ходу. — Тумана нет, другой дороги домой тоже нет…»

Виктор почти бежал. Когда он, приближаясь к калитке, не увидел Джей, то не удивился: наверное, продрогла на сыром ветру и ушла в дом. Но от взгляда, брошенного на окна дома, сердце дало сбой и провалилось в пустоту: ни одно из них не светилось! Дом имел совершенно нежилой вид, возвышаясь темной, бездыханной громадой. Палисадник встретил его мертвой тишиной.

Виктор хотел выкрикнуть имя жены, но горло не повиновалось ему. Казалось, если сейчас он разобьет тишину, разрушится хрупкое равновесие между всем, чего он боится, и всем, что он любит, и неизвестно, в какую сторону качнутся весы. Не выпуская из ладони прутья калитки, Виктор оглядел палисадник. Жена, если бы ей и пришла в голову такая фантазия, не могла бы спрятаться за низенькими кустиками или за тонким вишневым деревцем. Не было ее и на лавочке под окном, на которой она часто сидела, любуясь звездами, вдыхая ночной аромат цветов табака.

Он мучительно медлил, прежде чем войти. Перед его мысленным взором неслись — одна чудовищнее другой — картины из криминальных хроник, кадры, которые он нещадно требовал вырезать из блоков, подготовленных для его программы. Виктору в единый миг явилось множество кошмаров: от кровавых лохмотьев с кусками костей на зеленой лужайке до желтого шелкового шарфа, валяющегося…

Виктор яростно тряхнул головой, отгоняя видение. Он никогда раньше не думал подставлять в подобные картинки образы близких людей, не позволял себе бояться за них, считая это по меньшей мере неконструктивным. Но сейчас страх чуть не одолел его.

В кармане пронзительно запиликал телефон. Виктор увидел на экране ее номер, но не успокоился.

— Витя! — Голос жены подрагивал, в нем звучала растерянность. — Ты только не волнуйся. — Он стиснул рукой телефон. — Я сама не понимаю, как это вышло, но я немного заблудилась.

— Что?!

— Понимаешь… Я, когда ждала тебя у нашей калитки… Мне не хотелось стоять столбом, хотелось подвигаться. И зачем-то перешла дорогу. Я думала еще издалека заметить тебя. Ну, с перекрестка виднее. И отошла несколько шагов. А потом… Наверное, налетел легкий туман! Впрочем, ты ж знаешь меня!..

Он слышал, что жена улыбается, более того, едва сдерживает смех. Ничего хорошего ее веселье не предвещало, свидетельствуя о том, что ей очень не по себе.

— Короче, я не сориентировалась и пошла по тому переулочку, — это слово она произнесла по-русски, — не нашему, перпендикулярному. То есть я теперь думаю, что так получилось. Но когда дошла до следующего перекрестка, я была уверена, что это наш перекресток, и снова повернула куда-то. Потом еще сворачивала. И теперь просто не понимаю, где я.

— Ну, ты, мать, даешь!.. — пробормотал Виктор по-русски.

Джей нервно фыркнула.

Виктор не мог прийти в себя от изумления. Он не понимал, как могло случиться такое. В его душе досаду на нелепость происходящего перехлестывали нежность и сочувствие к жене: Джей всегда отличалась некоторой, как она любила повторять сама, «географической тупостью».

Он сказал со всей уверенностью и убедительностью, на какие был способен в этой ситуации:

— Родная моя, прежде всего успокойся. Ничего страшного не случилось. Ведь ты хорошо знаешь наш квартал. Посмотри внимательно, не торопясь, на дома. Внимательно, на каждый дом. Ты обязательно узнаешь какой-нибудь из них и сообразишь, что это за улица.

— Я уже смотрела! И сейчас смотрю! — В голосе жены плеснулась паника. — Я не узнаю ни одного. Ничегошеньки, — снова сбилась на русский язык, — не узнаю!

— Успокойся, родная, ничего страшного. Ты просто ни разу не была на этих улицах в ночное время. Поэтому не узнаешь знакомых тебе мест. — Он продолжал с улыбкой: — Мы с тобой, пожалуй, займемся восполнением этого пробела. Давненько мы не шлялись вечерами по темным переулкам!

Жена слишком звонко рассмеялась в ответ.

— Слушай, — вдруг спохватился он, — но ведь на каждом доме есть табличка.

— Виктор! — сказала она серьезно. — Я не могу их прочитать. Темно и очень мелкие, неразборчивые буквы.

— Везде? — поразился он.

— Они тут стандартные.

Виктор задумался: он не мог сообразить, что же еще ей посоветовать. Был один вариант, но уж очень муторный. Джей заговорила первой:

— Вить, я вот что сделаю. Я пойду вперед по улице. Либо найду где-нибудь хорошо освещенную табличку, либо выйду на перекресток, на котором уже была.

Виктор тихо вздохнул.

— Видно, так и придется сделать.

Ему совсем не нравилось, что она будет бродить по темной улице одна. Можно было еще попробовать позвонить в какой-нибудь дом, но неловко в столь позднее время, даже если окошки горят — перебудишь еще детей; Джей на это точно не решится.

— Только знаешь что, — сказала жена, — я мобилу не подзаряжала. Мне бы надо поэкономить. Я пока отключусь, а когда сориентируюсь, позвоню.

— Да, конечно, — ответил Виктор, покачав головой. Не хватало только остаться сейчас без связи! — Постой! — спохватился он. — В любом случае позвони мне через десять минут!

Жена обещала.

Что-то еще беспокоило Виктора, помимо того, что теперь ее телефон для него недоступен. Беспокоило сильно, и он мучительно искал, что же еще такого было в се словах. Сердце отчаянно колотилось, мысли прыгали. Наконец, он ухватил за хвост ту мысль, которую искал. Жена собралась экономить заряд блока питания. Но она всегда регулярно проверяла его и не доводила до нулевых отметок! Значит, она допускает, что мобильник будет нужен ей еще в течение долгого времени, то есть что она может вернуться не очень скоро. Почему? Виктор издал короткий стон. Да что же такое с его женой?!

Он прижался спиной к ограде своего палисадника, обеими руками вцепился в прутья решетки. Ему хотелось броситься по следам жены. По тому маршруту, который она сбивчиво описала: на перекресток, маячащий сейчас справа кпереди, потом по перпендикулярному переулку до следующего перекрестка. Ему представлялось, что, прибежав туда, он увидит жену, торопливо шагающую ему навстречу, радостно закричит ее имя, прижмет к себе. Он бы ни на шаг больше не отпустил ее! Но сознание твердо требовало: «Оставайся на месте. Не смей отходить от дома!» Дом — это ориентир. Если жена вернется первой и опять не обнаружит его у калитки, как бы вновь не вышло какой-нибудь глупости. Из двоих кто-то один должен оставаться на месте.

Виктор выскочил на улицу без куртки, в легкой рубашке с коротким рукавом, и теперь его бил озноб. Но он не решался даже на минуту зайти в дом, покинув свой наблюдательный пост. Он ждал, сцепив зубы, не отрывая глаз от рокового перекрестка, кажется, даже не моргая.

Когда она позвонила снова, он не сразу сообразил, как взять трубку, пока не догадался разжать пальцы, сцепленные на чугунном пруте решетки.

Жена коротко сообщила, что новостей нет. Конца улицы еще не видно.

— Пожалуйста, послушай меня и скажи только «да», если правда то, о чем я спрошу, — произнес он заранее заготовленную фразу. — Ответь мне: тебя похитили? Ты в опасности?

Жена ответила не сразу. Виктор напряженно ждал. Наконец услышал в трубке ее безмерно удивленный голос:

— Что?! Виктор, что с тобой? Какое похищение?.. Виктор, что случилось?! — Ее голос стал тревожным. — Что-то с тобой? С детьми?

Виктору пришлось потратить много слов, использовав всю силу убеждения, чтоб успокоить ее. Теперь он был почти уверен, что жена находится в здравом уме и не похищена.

И все же…

— Извини, милая, я не хотел тебя напугать!

Виктор намеренно назвал ее «honey». Это обращение Джей запретила ему употреблять по отношению к ней еще в самом начале их романа, называя «переслащенными сантиментами». Всякий раз, когда он забывал о запрете, кроме самых интимных моментов, жена с каким-то новым оттенком иронии переводила это слово на русский язык.

Сейчас Виктор, затаив дыхание, ждал, что она ответит.

— Я понимаю, ты на меня сердишься, и поделом, — сказала жена после секундной заминки, — но называть родную жену «липкой и приторной» — это уж слишком!

У Виктора отлегло от сердца. Раз она заметила эту ерунду и не дала спуску, значит, у нее действительно все в порядке. Он, издав что-то среднее между смешком и вздохом, невольно пробормотал:

— Ну, слава богу!

— Выходит, ты проверял меня? — догадалась Джей. — Артист!

— Пойми, — оправдывался Виктор. — Я ведь не могу тебя видеть. Ты так странно потерялась, да еще на ночь глядя. Мне мерещится бог знает что!

— Я понимаю, — вздохнула жена.

Они одновременно дали отбой, и Виктор остался наедине с тишиной пустой ночной улицы.

Время тянулось, не заполненное ничем, кроме сырого ночного воздуха. Однажды улица ожила деликатным гулом мотора и шуршанием шин полуночного автомобиля по мокрому асфальту. Протопотали мимо и принялись орать в отдалении кошки. Стук открывающегося окна, неопределенный звук — и кошки затихли. Из соседнего дома вдруг полилась музыка, но быстро стихла. За углом прошаркали подошвы двух пар ног, слышалось тихое воркование влюбленной парочки. Улица, будто очнувшись от сумеречного забытья, жила медленной, но полнокровной ночной жизнью.

Виктор пытался коротать время, представляя, как его жена идет по своей улице без названия. Он видел тусклые фонари, горящие через три на четвертый и не дающие света, бугристый асфальт мостовой, палисадники, тонущие в темноте и сливающиеся с черными стенами домов. Ни единого освещенного окна. Кое-где на стенах домов — белеющие таблички с неразборчивыми надписями. Посередине дороги брела одинокая серебристая фигурка, Она то и дело сворачивала то на правый, то на левый тротуар, останавливаясь и подолгу вглядываясь в белеющие таблички. Затем брела дальше, спотыкаясь на выбоинах.

От этой картины у Виктора так стиснуло сердце, что он предпочел открыть глаза. Светлая фигурка продолжала брести по темной улице перед его мысленным взором. Тогда он крепко потер кулаками веки, чтобы отогнать видение, и вновь погрузился в созерцание сырой лондонской ночи.

— Витя! — В голосе жены звучали радость и возбуждение. — Я дошла до конца этой жуткой улицы. Тут она упирается в другую, покрупнее. Освещение гораздо лучше. Я сейчас перейду…

— Не делай этого! — крикнул Виктор. Он впервые в жизни испытывал жгучее раздражение по отношению к любимой ненаглядной жене. Он точно знал, что, если бродить беспорядочно по незнакомым местам, шанс заблудиться будет лишь возрастать. Нельзя увеличивать неопределенность! — Поворачивай назад, иди обратно, до другого конца той улицы, по которой ты только что шла! — в необъяснимой панике воскликнул он.

— Солнышко, — примирительно сказала жена умиротворенным голосом, — но я только посмотрю табличку.

Виктор сразу остыл. Он не понимал, что на него нашло. «Чего я от нее требую?! — подумал он. — Ведь там, по ее словам, светлее, а значит, безопаснее. И ей спокойнее. Бедная и так страху натерпелась!»

— Да, да, конечно, — ответил он смущенно.

— Виктор! — раздалось в трубке через несколько мгновений. — Я, наверное, попала в какой-то иностранный квартал. Здесь дома очень чудной формы, и таблички все какой-то непонятной вязью написаны…

— Нет, — прошептал Виктор. Его лоб покрылся испариной. Никакого иностранного квартала, никакой арабской, китайской и тому подобной улицы в этом районе Лондона отродясь не было. Но он вновь заставил себя успокоиться: ну когда он в последний раз праздно шатался по Лондону? Даже гуляя с детьми, старался вывезти их в парк, на природу. А так, чтобы по кварталу… нет, конечно! Мало ли что изменилось.

— Родной, ты, главное, не волнуйся, не переживай за меня. — Он нервно усмехнулся, закусил губу. — Здесь очень спокойно. Во многих домах свет, музыка. Но на улице ни одного человека. До утра не так уж долго. Я тут посижу на лавочке, на автобусной остановке…

— Какой номер маршрута? — вкрадчиво спросил Виктор, не веря в удачу.

— Да нету номера, милый, — с бесконечной усталостью ответила жена. — Если б был… Так что я утра подожду здесь, а тогда уж язык до Киева доведет.

— Не надо до Киева, — тихо попросил он, с трудом преодолевая дрожь в голосе, — давай лучше до дома.

— В общем, ты не волнуйся. Теперь все будет хорошо. Поспи хоть немного. Пока.

— Пока.

Они разъединились одновременно.

Виктор судорожно вздохнул и машинально опустился на бетонное основание садовой ограды, положив голову на подставленные ковшиком ладони. Откуда-то накатила такая пронзительная печаль, которой он не мог сопротивляться. Было несказанно жалко Джей, себя, пропавшего вечера, простывшего ресторанного ужина на двоих. И было чувство, которому Виктор не позволял облечься в слова. Чудилось, что ему больше не встретиться с Джей.

Когда Виктор заметил, что его судорожное дыхание становится похожим на всхлипы, он поднялся с холодного бетона и побрел в дом. Не раздеваясь, лег на диван, сковырнул с ног кроссовки и заснул пустым черным сном без сновидений.

Проснулся Виктор, когда в окна гостиной уже вовсю лилось солнце. Вчерашней непогоды не было в помине. В первый миг ему показалось, что все хорошо, как обычно. Потом вспомнил, и свинцовая тяжесть опять придавила все его тело.

Он был уверен, что, если бы жена уже вернулась, она сразу разбудила бы его, зная, что он обрадуется, а еще вернее, сидела бы рядом с диваном и ждала, когда он откроет глаза. Даже если бы ей понадобилось отойти, она не стала бы терзать его неизвестностью ни секунды и оставила какой-то неопровержимый знак своего присутствия.

Но слабая надежда в нем еще теплилась.

Виктор заставил себя встать и обойти все помещения дома, хотя сразу обнаружил, что в прихожей нет ее туфель и на вешалке у двери не висит ее куртка.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы свыкнуться с невеселым открытием. Затем он сделал необходимые телефонные звонки на работу: предупредил, что из-за форс-мажорных домашних обстоятельств задержится или вовсе не придет сегодня, отдал необходимые распоряжения. Третий звонок — на мобильный жены — окончился монологом механического голоса, сообщившего, что «абонент временно недоступен».

Прихватив с собой телефон, он вышел в палисадник и сел на лавочку под стеной дома, уже вовсю нагретой утренним солнцем. Даже обнаженной кожей лица, шеи и рук Виктор не чувствовал тепла. В горле стоял ком. Он вяло думал о том, что где-то на свете есть полиция, служба спасения, частный сыск. Он даже отдаленно не представлял, с какой просьбой мог бы обратиться в эти инстанции. Найти в цивилизованном, густонаселенном городе женщину, находящуюся в здравом уме и трезвой памяти, способную самостоятельно передвигаться и разговаривать по-английски, имеющую в кармане некоторую сумму денег и мобильный телефон.

Когда жена позвонила, у Виктора оборвалось сердце. Только теперь он обнаружил, как сильно надеялся услышать звук ее шагов за оградой или бряцанье открывающейся калитки. Интуитивно он знал заранее, что кошмар прошлой ночи не закончится так легко, и все-таки очень расстроился.

— Милый, как ты? — спокойно и грустно спросила жена.

— Все в порядке. Где ты? — спросил он глухо, не в силах справиться с волнением.

— Я в том же квартале, ну, откуда прошлый раз звонила. Здесь нет никого, кто сносно говорил бы по-английски. Я только выяснила, как проехать на Трафальгарскую площадь. Правда, придется с пересадкой — двумя автобусами. Я спрашивала про подземку — они не понимают, наверное, здесь нет метро поблизости. В общем, я сейчас на остановке и туда поеду.

— Двумя автобусами? — переспросил Виктор без тени иронии, скорее, с обреченной усталостью.

Жена, умница, сразу догадалась о подоплеке его вопроса и поспешно ответила:

— Но я хорошо поняла, как ехать. — И честно добавила с легким смешком: — Мне кажется, хорошо поняла.

— Давай, родная, выбирайся скорее, — попросил он.

— Витенька, а ты… — она помялась явно для приличия, — тебе будет очень сложно подъехать туда встретить меня? Я так устала, — пожаловалась она. — Мне как-то страшно! — И неожиданно шепотом добавила: — Мне кажется, я теперь никогда ничего не найду.

Виктору стало так жалко жену — заплутавшую, потерянную, голодную, — что он забыл о собственных страхах и сомнениях.

— Я и собирался тебя встретить, — бросил он небрежно, — я дома, между прочим; на работу не пошел.

Он хотел пошутить, что готов встречать ее хоть целый день, но шутка показалась зловещей.

— Так что еду.

— Встречаемся у колонны?

— Конечно. И вот еще что. Жди! Приедешь, с места не сходи, никуда больше не двигайся, пока я не подойду. Ни шагу от колонны, поняла? — внушал он ей, как ребенку.

— И ты меня жди, — потребовала она.

— Я-то никуда не денусь, — улыбнулся он через силу.

«Не надо никого искать! Все само придет», — с досадой вспомнил Виктор собственные хвастливые слова.

На Трафальгарскую площадь Виктор отправился подземкой, побоявшись застрять в утренних пробках. Перестраховался, конечно, ведь рабочий день давно начался. Но он был уверен, что ей — на двух автобусах — в любом случае дольше. Да и не хотелось ждать лишнее время: он измучился в ожидании.

Около колонны Нельсона ему сразу бросилась в глаза знакомая фигура. Сердце радостно прыгнуло. Но Виктор подошел ближе, и иллюзия рассеялась раньше, чем он увидел лицо женщины. Сердце снова шлепнулось обратно, в ледяную пустоту.

Вокруг колонны он обошел несколько раз, внимательно разглядывая толпящихся там туристов и прогуливающихся горожан. Наконец остановился и даже перестал вертеть головой по сторонам: когда — если! — Джей доберется сюда, она обязательно его увидит. Солнце пекло. Ноги подгибались: сказывались не проходящая тревога и недосыпание двух ночей, считая предыдущую, когда они с женой встретились после томительной разлуки. Однако Виктор не решался отойти подальше, в тень. В толпе туристов, среди безумных голубиных стай можно найти друг друга, только если стоять у самого подножия колонны. Скоро он перестал уже замечать физические неудобства. Стоял неподвижно, остановившимся взглядом смотрел перед собой. Порой его волосы обдавало ветерком от крыльев кишащих вокруг голубей. Он не замечал. Тень от колонны подползла к его ногам. На время накрыла его целиком. Удалилась куда-то за спину.

Пару раз Виктор вздрагивал. Ему казалось, что он видит жену на тротуаре по ту сторону Черинг-Кросс. В первый раз он двинулся навстречу, но женщина прошла мимо. Сходство казалось таким сильным, что Виктору хотелось догнать ее, и мутящимся от солнца и усталости сознанием он заставил себя сообразить, что если бы это была его Джей, она направилась бы к Нельсону. Во второй раз он только проследил глазами за быстро удаляющейся фигурой.

Несколько раз из заторможенного состояния его выводили телефонные звонки: ему, как обычно, много звонили по делу. Он старался отвечать покороче и вновь погружался в ожидание.

Наконец Виктор услышал в трубке голос жены. Он молча ждал, что она скажет.

— Ты очень сердишься? — спросила она. Ее голос звучал тихо, как бы издалека. Интонаций было не разобрать.

Он не отвечал. Вначале накатило бешеное раздражение и он сумел бы только зарычать в трубку. Затем оно так же внезапно отхлынуло. Но Виктор онемел от открытия простого факта; которого следовало ожидать: батарея ее телефона почти села!

— У тебя есть деньги? — крикнул он.

— Есть… — то ли «много» она сказала, то ли «немного», он не разобрал. — Я куплю телефонную карту.

На мгновение на душе у него потеплело: жена, как обычно, прочла его мысли между произнесенных слов. Но он снова замолчал, не желая в который раз задавать вопрос «Где ты?» Сама скажет.

— Любимый мой! — Даже сквозь плохую связь Виктор услышал, что голос ее дрожит. — Поверь, я все сделала так, как они сказали… Наверное, они сами что-то напутали… У меня такое ощущение, что я заехала куда-то на самую окраину. Я тут выяснила: место называется «Чесхам».

— Как?

— Мне тут написали… подожди… или «Чешам»…

— Чешэм? — переспросил Виктор, не веря своим ушам: ведь это местечко находится уже за кольцевой.

— Ну да.

То ли сигнал стал получше, то ли он привык разбирать слабые звуки. Виктор отчетливо услышал, как она всхлипнула. И вдруг закричала, истерично рыдая, перемешивая английскую и русскую речь:

— Виктор! Солнце мое, родненький! Забери меня отсюда! Я не могу больше! Я не понимаю, что со мной происходит. Я хочу к тебе, я хочу обратно, домой!!! Виктор!

Виктор крепко зажмурился, зажал рот рукой. Он не мог, не мог сказать: «Все будет хорошо! Мы скоро встретимся». Он никогда ей не врал в том, что было действительно важно для них обоих.

И все-таки следовало приободрить ее.

— Любимая, слушай меня внимательно! — сказал он уверенно. — Никуда больше ехать тебе не надо. Главное, что я теперь точно знаю, где ты. Найди какую-нибудь лапочку, посиди на ней, отдохни, успокойся. Я приеду и заберу тебя.

— Виктор, когда ты меня найдешь? — спросила она голосом, полным тоски.

Ему стало не по себе оттого, что Джей, прекрасно владевшая английским, так коряво сформулировала свой вопрос: вместо «Когда ты за мной приедешь?» — «Когда ты меня найдешь?». Ей так плохо, так одиноко, что распадается приобретенный всего несколько лет назад языковой навык? Или ею тоже владеет это безотчетное ощущение преграды, непостижимо возникшей и неосязаемо стоящей между ними?

Перейдя на русский, чтобы она перестала чувствовать себя такой одинокой и заброшенной, Виктор произнес несколько очень ласковых, предельно интимных слов и по ее короткому, смущенному ответу почувствовал, как оттаяла она и приободрилась. Затем он выяснил название улицы, на которой Джей находилась и готова была его ждать.

— Только не переживай! — неожиданно попросила она. — Береги себя! Все как-нибудь образуется.

Чтобы не терять времени, Виктор взял такси. Назвал сначала Чешэм, но, пока пробирались по центру, сообразил, что маршрут проляжет совсем неподалеку от его дома, и решил заехать. Он сейчас не переживал о расходах на такси, но очень хотелось сесть за руль собственной машины: вынужденное бездействие изводило его.

Дома, торопливо собираясь, машинально подумал, что надо, на случай перемены погоды, захватить ветровку. Брать с вешалки свою куртку, к которой вчера прикасалась жена, заботливо снимая с его плеч, было так горько, как будто он последний раз в жизни дотрагивался до ее рук. Виктор закусил губу и торопливо сказал себе: «Не сметь! Она жива и здорова. С ней ничего ужасного не произошло. Несколько смешных и досадных случайностей. Разве можно из-за этого едва ли не хоронить ее?!»

Он перехватил куртку поудобнее и привычным жестом сунул руку в карман, проверяя, есть ли там деньги. Денег не было ни в одном кармане, ни в другом. «Ах да! — вспомнил он. — Джей ведь вчера выгребла у меня деньги, когда пошла в прокат». Хотел бы он знать, сколько там было: на что ей этого может хватить?

«Самое дорогое, что у меня есть», — вспомнилась ему фраза. Виктор, до сих пор двигавшийся с лихорадочной поспешностью, приостановился. Что это? Откуда эта фраза? Нечто холодное, противно прикасаться, бумага, деньги… ламинат. Есть! Заламинированная бумажка в один фунт стерлингов — то ли настоящая купюра, то ли хорошая копия, и посередине во всю длину — трудночитаемая готическая вязь надписи: «Самое дорогое, что у меня есть». Забавная вещица, поднятая им вчера из лужи на том месте, где стояла старая леди, которую он чуть не задавил и которую обдал с ног до головы водой из-под визжащих колес.

«Неразменный фунт», как тогда, еще усмехнувшись, окрестил заламинированные деньги Виктор, вчера тоже лежал в кармане куртки. Значит, жена прихватила его вместе с другими бумажками и монетками. «Как она могла не заметить?» — с тоской подумал Виктор. Если бы жена заметила эту штуковину, она бы подошла к нему — вместе посмеяться — и оставила бы ее дома, не взяла с собой. Виктор не смог бы толком объяснить, какое имеет значение, прихватила Джей «неразменный фунт» с собой или нет. Однако напрашивалась метафора: самое дорогое, что у него было, — потерял! Метафора казалась сентиментальной, как сопли в сахаре. Но на Виктора от нее повеяло бесконечной тоской, от которой стыло сердце. И губы, не слушаясь хозяина, навязчиво повторяли: «Самое дорогое, что у меня есть… Потерял… Потерял… Потерял…»

Улицы с указанным Джей названием в Чешэме не оказалось — Виктор узнал об этом сразу, причем опросил, перепроверяя информацию, несколько человек. Тем не менее он честно исколесил весь небольшой городок в буквальном смысле вдоль и поперек, внимательно оглядывая автобусные остановки, лавочки, вообще все обочины, пристально всматриваясь в каждую проходящую мимо женщину.

Когда объезд Чешэма был закончен, Виктор вышел из машины около одной из автобусных остановок. Там под стеклом висела крупная и красочная карта транспортных маршрутов Лондона и окрестностей. Виктор хотел попытаться определить по карте номера тех автобусов, которыми добиралась сюда Джей, чтобы проехать вдоль автобусного маршрута. Он не успел найти на карте Чешэм: взгляд его почти сразу уперся в другое название. Виктор ахнул. Как он мог раньше об этом не подумать?!

Местечко Чесхант — к северу от Лондона. Поэтому Джей произнесла так странно: «Чесхам»; она просто не разобрала от руки нацарапанное на каком-нибудь клочке бумаги слово — в конце вместо «nt» прочитала «m». Нужно было попросить ее произнести незнакомое название по буквам. А еще следовало надеть очки, когда перед выездом из дому рассматривал атлас, выбирая маршрут. Может, тогда второе, похожее, название бросилось бы в глаза…

Виктор быстро вернулся за руль и покатил в сторону кольцевой. Дороги были забиты битком: вечер пятницы, начало выходных. Солнце уже клонилось к закату. Было безумно совестно перед женой, которая так давно его ждет. И еще Виктора терзало ощущение ускользающего времени, какого-то безнадежного опоздания.

Новый телефонный звонок жены застал его, когда он только-только выбрался на кольцо. Он вначале обрадовался, что получил возможность все объяснить, успокоить ее и попросить подождать еще немного. Но Джей торопливо сообщила — ее голос доносился совсем издалека, — что обнаружила свою ошибку и собралась вернуться на электричке в Лондон.

«Нет! — хотел крикнуть Виктор. — Ни в коем случае никаких электричек!» Даже он-то с трудом разбирался в расписании железных дорог Соединенного Королевства. Для Джей, которая за город чаще всего выезжала с ним на машине, которая всем видам городского транспорта предпочитала привычное метро, несмотря на разительные отличия старенькой лондонской подземки от шикарного московского метрополитена, — Джей было совершенно противопоказано пользоваться английскими электричками.

Произнести это вслух Виктор не успел, потому что в следующей фразе жены услышал подтверждение своих опасений и понял, что опоздал. Она прокричала на грани слышимости:

— Но я ошиблась. Я еду в поезде, который идет в…

Звук ее голоса пропал. Трубка некоторое время безмолвно шуршала. Затем раздалось оглушительное мерзкое пиликанье — у Виктора мурашки прошли по спине — и синтезированный голос насмешливо сообщил, что «связь прервана». Виктор посмотрел на дисплей. Экранчик жизнерадостно предлагал «возобновить вызов». Виктор отказался. Больше всего на свете ему сейчас хотелось вызвать ее номер. Однако он понимал, что жена сама будет пытаться дозвониться ему снова и ей дорога каждая секунда вызова.

Виктор остановился на обочине.

Минуты текли, оставалось все меньше сомнений в том, что батарея ее аппарата села окончательно. Виктору было ясно, что теперь Джей сможет позвонить, только когда выйдет из поезда, со станции, если у нее остались деньги на телефонную карту. Правда, кто-то из пассажиров мог бы дать ей свой мобильник — в обмен на денежную компенсацию израсходованных минут, но остались ли у нее деньги?

Виктор развернул карту и стал внимательно ее изучать. От Чесханта по железной дороге прямой путь — только на Кембридж. Но ей незачем ехать до Кембриджа. Возможно, она сойдет раньше, и как угадать, где именно. Все равно пока следовало ехать вперед, пробираясь в плотном потоке автомобилей. Он уже тронул машину с места, когда раздался новый звонок. Слышимость была отличная. Она все-таки нашла пассажира с телефоном. Джей торопливо сообщила, что поезд оказался экспрессом и идет без остановок до Кембриджа. Он успел в ответ только коротко бросить: «Еду!»

Стараясь развить максимальную скорость в плотном потоке на кольцевой, Виктор лавировал так лихо и сложно, как никогда в жизни, с удивлением отмечая богатые возможности своей хорошей машины, которых он прежде не использовал. Ему хотелось как можно скорее оказаться на загородной трассе, где народу, конечно, тоже будет много, но средняя скорость потока выше. Еще издали заметив указатели развязки с автомагистралью, Виктор предусмотрительно перестроился в крайний левый ряд и после нескольких крутых виражей оказался наконец на прямой, как стрела, многополосной трассе. Здесь он сразу подался в крайний правый и понесся со скоростью потока. Сквозняк из распахнутого окна трепал волосы. Напряжение немного спало.

Глядя прямо перед собой на серую ленту дороги, отслеживая впереди и в зеркалах заднего вида аккуратные автомобильчики, размеренное, затейливое движение которых напоминало картинку в примитивной компьютерной игре, и поглядывая на краснеющий диск солнца, время от времени появлявшийся в левом окне, Виктор пытался осмыслить события истекающих суток. Он перебирал в памяти все телефонные разговоры с женой, восстанавливал в воображении безумные маршруты ее передвижений, собственные скачки в пространстве. Цепочка, состоящая из досадных случайностей и нелепых ошибок, все время рвалась и путалась в утомленном сознании. Виктор упорно принимался выстраивать ее заново. Постепенно из мешанины событий перед Виктором совершенно ясно выступил только один факт: вот уже почти сутки, как они с женой пытаются встретиться — и с каждым шагом оказываются все дальше друг от друга. Сначала расстояние между ними составляло не более одной мили, теперь оно исчисляется десятками миль.

Виктор встрепенулся и стал искать верстовой столб или дорожный указатель, на котором было бы обозначено расстояние. Указатель-то вскоре и появился перед его глазами. «Ковентри-20» — было написано на нем. Виктор сначала даже обрадовался: недалеко осталось! А потом похолодел от ужаса. Ковентри! Ни секунды не надеясь, что ошибся в чтении, он все же доехал до следующего указателя на очередном перекрестке и остановился на обочине.

Как он ухитрился свернуть на дорогу, что вела в Бирмингем?! Неужели только из-за того, что на указателе стояло также слово «Ковентри» и он автоматически идентифицировал его по первой букве с «Кембриджем»?

— Наваждение, — вслух произнес он.

Это не было жалобой на непостижимые обстоятельства, не было выкриком раздражения, не было метафорой. Просто это слово точно определяло характер происходящего. Виктор никогда не отличался суеверием или набожностью. Он и сейчас не думал о мистических материях. Но слово «наваждение» объясняло его затуманенному усталостью сознанию всю невозможную череду простых совпадений и нелепых случайностей.

Виктор с самого начала не представлял себе, чем жене и ему могли бы помочь служба спасения, полиция и любые другие организации, занимающиеся розыском людей. «Они не помогут, — подумал он и теперь. — Только я сам должен найти ее. Если не найду — я недостоин ее! Тогда ей просто не к кому будет возвращаться». Эта мысль казалась безупречно логичной и непреложной. Но от этой мысли Виктор все глубже увязал в тяжелой растерянности, переставая ориентироваться в окружающей действительности. Ему вообще было очень трудно думать, в особенности удерживать одну и ту же мысль дольше мгновения. Под воздействием длительного эмоционального напряжения сознание плыло, путалось. Он не представлял, что теперь делать им с женой. Что они оба ни предпринимали, с каждым шагом она — всей душой стремясь к нему — отступала все дальше.

Между тем Джей, вероятно, подъезжала к вокзалу в Кембридже, если уже не сошла на перрон. Следовало как можно скорее ехать вперед. Судя по карте, ему совсем немного оставалось до поворота на прямую трассу, ведущую в Кембридж. Далеко, конечно, но дорога там хорошая, да и выхода другого нет. Виктор сложил карту и сидел неподвижно.

Скоро позвонит обеспокоенная жена, спросит, где он. Он так боялся этого звонка, не представлял, как повернется язык сказать, что он ошибся. Хотя ему уже казалось, было бы почти нереальной удачей, если бы он попал по назначению.

Он понимал, что нужно немедленно трогаться в путь, — и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, охваченный неодолимой апатией. Наконец, заставил себя повернуть ключ. Машина лихорадочно дернулась и встала, мотор заглох. Тогда Виктор опомнился, снял ее с передачи, завел.

Впереди как раз замаячил указатель поворота на Кембридж, когда зазвонил телефон. Жена так же торопливо, как и в предыдущий раз, сообщила Виктору, что не сошла в Кембридже — то ли проспала остановку, то ли не смогла открыть дверь в купе старого образца — она объяснила слишком неразборчиво из-за спешки, и теперь поезд везет ее в Ноттингем.

— Может, и к лучшему, — ответил Виктор, — потому что я в Ковентри.

В нем мгновенно вспыхнула надежда, что все недоразумения остались позади и теперь начнется полоса везения. Дорожная карта, которую он успел изучить в деталях, стояла перед глазами.

— Постой, — успел крикнуть Виктор прежде, чем Джей отключила связь, — тебе лучше выйти в Петербороу. Слышишь?

— Ноттингем, Виктор, — ответила жена, и трубка запиликала отбой.

Виктор понимал: у нее не было времени на то, чтобы думать и обсуждать варианты.

Спокойно, уже без лихорадочной гонки Виктор докатил в густеющих сумерках до Ноттингема. Он немного приободрился. Единственное, о чем старался не думать, — это о билетном контроле. Он был уверен, что у жены уже заканчиваются деньги и она не сможет уплатить штраф. Он лишь надеялся, что она сразу оплатила проезд до конечной остановки, хотя слабо представлял, как его карманных денег могло на это хватить. А ведь у нее нет при себе ни единого документа! Если Виктор позволял себе отдаться во власть этих тревожных мыслей и пессимистических предчувствий, сердце начинало тяжело и неровно колотиться, перехватывало дыхание. Когда ему удавалось подавить тревогу и забыть о дурных предчувствиях, сердце успокаивалось и он ощущал только холод в груди.

Странно: чем ближе он подбирался к вокзалу в Ноттингеме, тем слабее становилась надежда на добрые перемены.

На железнодорожном вокзале он провел сутки. Днем и ночью дежурил на перроне. Выучил наизусть расписание поездов. Свою приметную машину поставил так, что от выхода ее было видно обязательно, даже из-за голов толпы: договорился с полицейским, чтобы тот разрешил припарковать автомобиль там, где даже остановка была запрещена. Полицейскому пришлось рассказать — без подробностей — почти подлинную историю, приукрасив ее взбалмошностью любимой жены и полным незнанием ею английского языка. Человек попался отзывчивый, да и программы Виктора регулярно смотрел. Проникся, выписал специальное разрешение.

Честно говоря, он ни на что уже не надеялся. Только на собственную выдержку и терпение. Он был готов ждать столько, сколько потребуется. Правда, было бы гораздо лучше, если бы у Джей была возможность вот так сидеть на месте и ждать его. По истечении суток Виктор признал нецелесообразность дальнейшего ожидания. Если уж Джей не удалось сразу попасть сюда, далее она не будет стремиться в Ноттингем: как таковой, этот город ей не нужен.

Она позвонила из Шотландии. Сказала: сначала вроде кончились деньги, а затем она обнаружила, что деньги будут, но нельзя тратить много. Фраза звучала так коряво, что Виктору почудилось — она подзабыла английский язык.

«Чем она там будет зарабатывать?» — тоскливо думал он.

Виктор не предполагал ничего запредельно ужасного, вообще ничего конкретного. Просто Джей не работала с тех пор, как стала его женой, и Виктору представлялось какое-нибудь тяжелое и муторное занятие, приносящее гроши, особенно если учесть, что у нее не было с собой паспорта. По той же причине переслать ей деньги он не имел возможности.

Почему она не обращается за помощью к властям, спросил Виктор. «О чем я могу попросить? Как объясню, что со мной произошло? — ответила она печально. — Нас с тобой отправят к психиатру». Он пытался спорить, но она напомнила об абсурдности происходящего. Сказала: представь, как будет комично, если по всему Соединенному Королевству будет носиться не одна обезумевшая иностранка, а целая компания, состоящая из полицейских, спасателей и представителей социальных служб! Виктор представил это — как кадры из простенькой комедии про мистера Питкина. Было действительно очень смешно. Виктор нервно хохотнул и закусил губу, чтобы не заплакать. «Милый, что я натворила?» — спрашивала она. Виктор хотел объяснить, что она тут ни при чем, что виноват только он один, но удержался, так как понял, что от его самобичевания ей не станет легче. «Ты не голодаешь?» — спросил он, замирая от ужаса в ожидании ответа. «Я невыносимо голодна, — ответила она, — мне не хватает тебя!»

В Эдинбург он летел самолетом. Самолет совершил вынужденную посадку на восточном побережье, в Ньюкасле. За несколько минут до того, как полет был возобновлен, она позвонила и сказала, что шофер, араб, плохо понимавший по-английски, завез ее вместо Эдинбурга в Хеленсбург — на западном побережье.

— Возвращайся в Лондон, — попросила она мертвым голосом, — ты работу потеряешь!

— Разве мне сейчас это важно?! — в сердцах воскликнул Виктор. И тут у него наконец родилась совершенно новая идея, еще с Ноттингема зревшая в голове: — Послушай! Попробуй вернуться домой, пока меня там нет!

Она поняла и согласилась.

— Если все пойдет хорошо, мне за глаза хватит на это суток. Если в течение суток я не позвоню тебе из дому, возвращайся в Лондон. И… не жди моего звонка.

Виктор замер.

— Нет, Джей!.. — Он хотел сказать, что нельзя прекращать попытки встретиться.

— Да! — с ожесточением ответила она. — Я устала, Виктор! Я больше не могу!

Виктор похолодел.

— Что ты собралась делать? — спросил он осторожно.

— Не знаю точно, — ответила она, опять тихим, мертвым голосом, — возможно, поживу в… — Она остановилась и потом чуть живее сказала: — А, ты об этом? Нет-нет, я не собираюсь кончать жизнь самоубийством, нет. Нужен…

Связь оборвалась, и она больше не перезванивала: видимо, закончилась телефонная карта.

Виктор прождал еще сутки. Сам себе удивлялся: обошлось без волнения, без мандража ожидания. Только холодная тяжелая неподвижность всех чувств.

Один раз за эти сутки раздался телефонный звонок, который и оживил его, и напугал. Звонила ее мать. Голос, почти не отличимый от голоса дочери, со знакомыми, милыми сердцу интонациями. Но что ей сказать? Как сохранить в тайне происходящее?

Теща с тревогой спрашивала, куда все подевались, почему не отвечает городской телефон и мобильный дочери. Виктор пробормотал, что жена уехала из Лондона на несколько дней по делу. С трудом наплел что-то про неполадки с телефонами, ссылаясь на магнитные бури и плохую работу операторов связи. Потом спасительная идея пришла ему в голову, и он перешел в наступление. Спросил о самочувствии пожилой женщины, о детях. Разговор о детях вышел подробный. Обсудили неуемную активность сына, и разыгравшийся у дочки диатез, и сбившийся напрочь у обоих режим дня… Какая-то приятельница гостила в этот момент на даче и помогала во всем…

У Виктора впервые за все время бесплодных поисков потеплело на душе, однако он ни на секунду не мог позволить себе расслабиться и забыть о главном. Пообещав теще, что Джей позвонит сама, как только связь наладится, он дал отбой.

По прошествии суток он набрал номер домашнего телефона. Вот тут сердце все-таки засбоило, но после четвертого или пятого гудка опять выровнялось в ледяном спокойствии.

Осунувшийся, почерневший, Виктор вернулся в Лондон. Он уже ничего не чувствовал и не переживал. В груди застыла ледяная глыба.

Он вышел на работу. Сотрудники с островной холодной деликатностью старательно делали вид, что ничего не замечают, и не задавали вопросов. Единственный человек, который заставил бы его выложить все — Гарри, — к счастью, уехал в командировку на Ближний Восток. Виктор чувствовал, что с ума сойдет от боли, если ему придется что-то рассказывать о случившемся.

Ее мать не звонила, и Виктор этому только радовался: он не представлял себе, что ей сказать. О детях он не беспокоился: если что-нибудь случится, она сразу даст знать. Он был уверен, что Джей сама нашла способ связаться с мамой. Что именно она сочинила, дабы не тревожить пожилую женщину, Виктор не представлял. Поэтому молился про себя, чтобы теща не объявлялась подольше, пока… пока ситуация… Он уже не думал: «Уладится», но хотя бы как-то определится.

* * *

Размеренно текли дни, недели.

В студии замечали, что Виктор меняется. Во всем его поведении появилась глухая отчужденность. Он стал холоден и сух в общении. Резок с начальством. Строгость, которую он и в прежние времена проявлял к подчиненным, теперь почти не скрадывалась мягким юмором. Тем не менее наблюдатели сходились в том, что при всех внешних изменениях поведения Виктор по-прежнему внимателен к людям и к нему всегда можно обратиться с просьбой: если проблема серьезная, он не откажет в помощи. Честно говоря, если раньше Виктор был отзывчив от того, что жизнь его была наполнена счастьем, то теперь он с тайным удовольствием брался помогать в решении чужих проблем, так как они хотя бы ненадолго отвлекали его от собственного несчастья.

Жена еще дважды давала о себе знать.

Однажды от нее пришла длинная телеграмма из Белфаста. Она писала, что забыла номер телефона, а адрес вот еще помнит. В каждой фразе он слышал полузабытый родной голос. Ледяная глыба в его груди сдвинулась и заворочалась.

Он, конечно, рванулся в Ирландию. Он носился сначала по Белфасту, а потом и по всей провинции. Его очень английская внешность, его оксфордский выговор, лондонские номера его дорогой машины отнюдь не способствовали поискам. Передач его студии здесь никто не смотрел. Он плевал на все: на косые и злые взгляды, на опасность ночных прогулок, на заборы и баррикады, перекрывающие улицы, — и шел напролом. И он напал на ее след! Но след этот стремительно растаял в морском порту. Когда Виктор удостоверился, что ниточка оборвалась невосполнимо, с ним ничего особенного не произошло. Он посидел полчаса, опустив руки и голову на руль, в ожидании парома. Усталость последних дней немного отступила, и он деловито покатил обратно в Лондон. Хуже ему не стало: хуже было некуда. Хотя…

После Белфаста Виктор почувствовал неодолимую потребность услышать голоса своих детей. Будто вынырнув ненадолго из глубокого забытья, он внезапно осознал, что длительное молчание их бабушки с каждым днем все меньше походит на счастливую случайность. Он решился позвонить в Россию. Московский номер тещи отвечал пустыми гудками. Номера ее мобильного телефона не существовало в природе: служба сотовой связи исправно сообщала, что «неправильно набран номер», и предлагала повторить попытку. Он повторял. Затем он попросил Гарри, который к тому времени уже приехал и все от него узнал, слетать в Москву и выяснить, в чем дело. Друг вернулся с серым лицом и с появившейся в волосах сединой. Долго не мог начать говорить, глядя на Виктора с сочувствием и растерянностью.

Гарри поставил на уши московскую милицию, ФСБ, посольство Великобритании. Где пользовался официальными каналами, где дружескими связями.

В Москве никогда не проживала женщина с биографическими данными тещи Виктора. В подмосковном дачном поселке не существовало дома, который принадлежал ее дочери. В посольстве не были зарегистрированы дети Виктора. Ни в этом году, ни в прошлом, ни в позапрошлом, когда они ездили вчетвером, потому что Виктор специально брал отпуск в июне, и когда он сам носил в посольство их документы.

Виктор, вопреки опасениям Гарри, не дрогнул от чудовищной новости: тяжелое наваждение стало привычным фоном его существования. Он и не удивился. Он этого ожидал: Джей исчезла, и ушли все, кто появился в его жизни благодаря ей. Они все исчезли, и теперь из цепи дурацких совпадений, из затянувшейся игры случайностей это превратилось в факт его новой жизни.

В тот же день Виктор дал объявление о продаже дома со всей обстановкой. Он назначил заведомо низкую цену, так что в течение недели покупатели нашлись, и сделка была оформлена. Новое жилье Виктор купил в фешенебельном доме современной планировки. Это была двухуровневая квартира на третьем и четвертом этажах. Никаких палисадников с садовыми калитками и скамейками, никаких витражей на окнах, вместо лестницы с широкими деревянными ступенями — сверкающий лифт. Когда Виктор входил в свою новую квартиру со спортивной сумкой через плечо, в которой лежало все его имущество, оставшееся от прежней жизни, у него, как в день исчезновения жены, болело сердце — холодной, режущей болью. Когда он захлопнул за собой дверь, сел на мягкий, стильный диван и включил новости по Би-би-си, боль прошла.

Все же он получил от жены еще одну весточку — с континента. Это снова была телеграмма, в которой она назначала место и время встречи. Место было подобрано прекрасно. Невозможно, находясь на континенте, не попасть во Францию, если этого хочешь. Невозможно во Франции не найти Париж. Ни один экскурсовод не выпустит человека из Парижа живым, если тот не побывает в Нотр-Дам. Виктор должен был оказаться перед алтарем Нотр-Дама через день. Телеграмма заканчивалась фразой: «Если и на этот раз не получится, я не стану больше мучить тебя и себя». Подписи не было вовсе. Телеграмма содержала грубые грамматические ошибки.

Телеграмма сначала пришла на старый адрес и попала к Виктору только поздно вечером. Он сразу позвонил в аэропорт: все новости были полны сообщениями о том, что автомобильный тоннель закрыт на профилактику. Виктор Смит и сам порассуждал в эфире о степени надежности этого сооружения. Оказалось, что ночью погода ожидается нелетная, и он заказал билет на утренний рейс.

Всю ночь пролежал без сна, горько жалея о том, что она не написала письма: он, раз уж нельзя слышать голос, хоть погладил бы пальцами пляшущие буковки знакомого почерка! Боль утраты, притихшая было внутри, опять терзала его. Даже в том, что она не решилась послать письмо, он узнавал свою единственную с ее стойкой российской привычкой не доверять почте сообщений, которые должны поспеть к определенному сроку.

Трое суток над Англией бушевал ураган. Ни суда, ни тем более паромы не выходили в бурлящее море. За трое суток из аэропортов Великобритании не поднялся в воздух ни один самолет. Трое суток Виктор методично обходил владельцев частных судов: от крошечных катеров до торговых и рыболовецких шхун. Он предлагал сумму, равную своему банковскому счету, плюс стоимость квартиры, плюс все, что можно занять у друзей и знакомых, плюс ссуда в банке, на которую он мог рассчитывать, плюс заем, который дал бы ему профсоюз. Он умолял, вставал на колени, заламывал руки, рыдал, угрожал, хватал за грудки, приглашал сниматься на телевидение. Все это он проделывал без единой эмоции, руководствуясь только холодным расчетом, только своим знанием людей и представлениями о том, кого и чем можно тронуть, пронять.

Отважные мореплаватели великой морской державы, его соотечественники, все как один выбирали жизнь. Не доверяя стихии, предпочитали собственную безопасность обогащению своих детей и внуков. До авиаторов Виктор добраться не успел: на четвертые сутки установился штиль. Первым же рейсом Виктор вылетел из Хитроу в Орли.

Он подходил к собору и, как тысячу лет назад на Трафальгарской площади, цепко вглядывался в туристическую толпу. Смотрел у дверей. Войдя внутрь, сканировал пространство храма. Конечно, ее не было у алтаря! Ведь она не понимала по-французски. У нее не было шансов узнать из газет, обрывков разговоров или телевизионных передач о шторме, разыгравшемся в проливе, о небывалом стихийном бедствии, узкой полосой прошедшем по континентальному побережью пролива и не коснувшемся внутренних территорий Франции.

Виктор долго остановившимися глазами смотрел на алтарь. Он не был верующим. Да и жена его тоже не религиозна. Однако сейчас он, не сознавая, что делает, перекрестился. Виктор редко наблюдал, как люди это делают. Он безотчетно сложил пальцы правой руки единственным известным ему способом, и этим двоеперстием по-прежнему безотчетно медленно перекрестился справа налево. Склонив голову, он повернулся и, пошатываясь, побрел к выходу. Оказавшись снаружи, машинально пошарил глазами, отыскивая, где бы присесть, и опустился прямо на парапет тротуара, отмечающий место, где в старые времена, видимо, начиналась паперть. Уткнул лицо в ладони.

Он остро ненавидел сейчас себя за то, что не пустился через пролив один. Судном он управлять не умел. Но на лодочке, а то и вплавь… Почему эта мысль вовремя не пришла ему в голову? Он ведь был в молодости умелым и сильным пловцом. Да и потом не терял навыка. Каждый раз, когда купались где-нибудь на большой воде, жена подбивала его на авантюры. Они вдвоем заплывали в такую даль, что жена уставала или успевала замерзнуть (она плавала уверенно, но медленно) задолго до возвращения; тогда Виктор с радостью тащил ее обратно на себе. Может, если бы он бросился в бурлящие волны, ему и на этот раз удалось бы ее вытащить?..

Нереально. Однако что было реального в зыбкой действительности наваждения, в которой он жил теперь постоянно? А утонуть — как славно было бы утонуть!..

По берегам Сены, по бульвару Сен-Мишель, по бульвару Сен-Жермен, по аллеям Люксембургского сада ветер нес невзрачные сухие листья. Зачем она выбрала этот город? Она же никогда его не любила! Виктор силился вспомнить черты ее лица — и не мог. Любимая!..

Гарри встречал его в аэропорту. Виктор не просил об этом, но, когда звонил, назвал номер рейса. Гарри тоже был зелено-бледен, щеки запали, взгляд опустошенно-растерянный. Он не приветствовал Виктора, не выражал сочувствия. Внимательно посмотрев в лицо друга, спросил только:

— Как ты?

Виктор медленно ответил:

— Никак.

— С тобой поговорить? — спросил Гарри.

Виктор после краткого раздумья покачал головой:

— Уже не о чем…

Когда подошли к машине, Гарри положил руку на его плечо и, заглянув в глаза, спросил в третий раз:

— Хочешь напиться?

— Я ничего не хочу, — ответил Виктор. Он тоже посмотрел в глаза Гарри и сказал мягко: — Не думай, что мне так уж плохо. Я давно в этом живу, свыкся. Позаботься о себе.

* * *

Не то чтобы Виктор намеренно старался вытравить воспоминания. Наоборот, он рад был бы их сохранить. Но так само получалось, что они уходили, улетучивались с неправдоподобной стремительностью.

Гарри после разговора в аэропорту ни о чем не спрашивал Виктора и ни о чем ему не напоминал. Виктору иногда хотелось узнать, что происходит с памятью о его семье у Гарри, для которого они все тоже были почти семьей. Но Виктор мучительно стыдился перед другом. Ему казалось, что Гарри однажды скажет: «Ты не уберег, а я бы уберег!» — и будет прав. Поэтому Виктор отдалился от Гарри.

Многочисленные знакомые, приятели, коллеги по работе с неизменной деликатностью обходили любые опасные темы.

Когда Виктор продавал дом, он стремился под влиянием острого горя избавиться от всех вещей, соприкосновение с которыми отзывалось непереносимой душевной болью, напоминая о прежней жизни. Он, пожалуй, и теперь не жалел о том, что сделал. До сих пор его сердце разрывалось, если он, проходя мимо магазина детских товаров или женской одежды, видел вещи, которые хотел бы купить своим детям или жене. Он не вынес бы жизни в музее ушедшего прошлого. Но фотографии… Он не представлял себе, что ее черты так скоро изгладятся из его памяти. Что он с огромным усилием будет вспоминать разрез ее глаз, форму губ, расположение родинок на теле.

Он стал бояться, что, если однажды ему посчастливится снова с ней встретиться, не узнает ее.

С трудом припомнив телефонный номер того дома, в котором прожил с любимой несколько лет, Виктор однажды набрал его. Проделать это, а потом слушать свободные гудки оказалось настоящей пыткой. И зачем только в человека встроен этот механизм бессмысленной надежды?!

Новые хозяева, купившие дом со всей обстановкой, зная, что прежний владелец ничего не желает забирать с собой, проявили безупречную порядочность: они могли бы продать фотографии или оставить на чердаке до лучших времен, когда коллекционерская цена на них возрастет. Они сожгли в каминном огне все до единой.

Сниматься на видео жена не любила. Правда, Гарри — специалист экстра-класса — иногда снимал своей профессиональной камерой детей, и родители, конечно, попадали в кадр. Но все кассеты переправлялись бабушке в Москву.

Он забывал ее привычки, характерные словечки, манеру одеваться. Чем больше усилий Виктор прилагал, чтобы припомнить детали, тем скорее рассыпался целостный образ его супруги. Поначалу он тяжело переживал эту последнюю потерю, тот факт, что и память отнята у него неведомой и неодолимой силой. В этот период он мечтал сойти с ума, чтобы любая встречная женщина казалась ему его единственной любимой.

Он действительно стал приглядываться к женщинам, которые ему встречались. Пока еще безошибочно определял: это не она! Но вместе с тем неожиданно обнаружил, что другие женщины вызывают у него вполне определенный интерес. С этого момента ему стало значительно легче, как будто отсохла наконец какая-то часть души, которая долго мозжила и не давала забыть о себе.

Тем не менее его вовсе не тянуло в водоворот лишенных души телесных наслаждений. Он, конечно, позволил себе несколько чисто технических интимных встреч, чтобы удостовериться — после стольких лет, проведенных с одной-единственной, — что ЭТО бывает и с другими женщинами. Даже физическое удовлетворение, которое он получил от этих встреч, было минимальным. Ему было невыносимо совестно перед партнершами за отсутствие каких-либо чувств со своей и с их стороны и тошно от необъяснимого ощущения совершаемого предательства. После этого Виктор стал искать.

Он вовсе не надеялся, что сумеет найти похожую на нее: не могло быть ни единой женщины, на нее похожей. Но он старался выбрать ту, что была бы симпатична ему своими душевными качествами, а не только физически привлекательна, ту, к которой чувствовал бы участие и дружеское расположение.

Со временем Виктор стал надеяться, что таким образом встретит и вернет ее: просто они не сразу узнают друг друга, а постепенно будут узнавать!

Он опять сблизился с Гарри. Посвятил того в свою теорию встречи и приобрел привычку спрашивать: «Как ты думаешь, это она?» Друг неизменно отвечал: «Нет». Виктор почему-то испытывал от этого удовлетворение.

Она приснилась Виктору в начале Нового года — на святках, как говорят люди, приверженные традициям. Светлый и нежный сон, в котором звучал ее голос, в котором он держал ее руки в своих, неотрывно смотрел в ее сияющие глаза, легко сдувал с ее лба падавшие пряди волос и чувствовал обнаженной кожей предплечий прикосновение шелковистых макушек и горячих ладошек своих детей. Он проснулся от собственного всхлипа, в глазах плескалась горячая влага. Сквозь плотно сжатые веки проникал белый свет позднего воскресного утра. Не открывая глаз, Виктор начал вспоминать сон.

Он отчетливо помнил тепло прикосновения, чувство нежности и умиления, радость встречи. Но… Господи, какого же цвета были ее глаза?! А ее волосы?

Виктор издал протяжный стон и сделал резкое движение головой и руками. Его локоть уперся в живое и теплое. Он замер. Хотелось еще немножко полежать, не открывая глаз, и помечтать о том, что когда он откроет их, то увидит рядом с собой ту, которую узнает безошибочно.

— Ты что, Вик? — раздался хрипловатый со сна голос.

Виктор поморщился: он надеялся еще немного побыть наедине с собой.

— Ничего. Спи, еще рано.

Она пошевелилась и, плотнее прижавшись к его плечу, притихла.

«Не так бы она сказала!» — подумал он с досадой. Он не знал, что именно «не так». В голосе женщины не было ни недовольства, ни жеманного каприза. Но не было и чего-то единственно для него важного. «Что бы сделала она?» — спросил он себя.

Она бы теплыми со сна губами легонько прижалась к его коже, осторожно скользнула бы ладошкой по груди и, прощекотав плечо поднимающимися ресницами, тихо спросила таким ясным голосом, как будто не спала мгновение назад сладко и крепко: «Что ты, родной мой?» А может, и совсем по-другому. Она бы сонно пробормотала только одно слово: «Рассказывай!» И ему было бы, как день, ясно, что она имеет в виду сон, который заставил любимого мужа застонать и заметаться в постели. А он придумал бы на ходу какую-нибудь нелепую и комичную историю, чтобы посмешить ее.

Виктор аккуратно высвободился из объятий, поднялся, накидывая халат, с кровати и подошел к окну.

За окном спокойно мелкими пылинками сыпал снег. Снег лежал на подоконнике, покрывал уютной свежей простыней мостовую, нарядными островками белел на красной черепице крыш. Все это отчетливо напоминало Виктору Москву — город, в котором он когда-то прожил и проработал несколько лет и который он успел полюбить, как почти все места на Земле, где побывал. Воспоминание о Москве было окрашено той же сладкой нежностью, что и его утренний сон, и одновременно — горечью невосполнимой потери. Виктор не мог понять почему. Будто возвращение туда было ему заказано. Но ведь он как раз очень скоро поедет в Москву: официальный визит премьера запланирован на начало января. Смиту обещано эксклюзивное интервью с обоими деятелями одновременно.

— Виктор, ну мне тоже подниматься или ты еще поваляешься?

— ТЫ еще поваляешься! — ответил Виктор как мог мягче.

Женщина послушно откинулась на подушки.

И снова на него накатило: как бы ОНА себя новела? По-другому. Да ясно же… Просто… Не важно как… С любовью. И с любовью он бы ей отвечал. Единственная моя! Жена моя! Виктор вцепился пальцами в холодный каменный подоконник. Было же у нее имя!

Чтобы отвлечься от навязчивых и бесплодных мечтаний, Виктор подошел к книжной полке, взял первый попавшийся журнал. Он слегка подмерз, поэтому быстро вернулся к кровати и снова забрался под одеяло. Женщина в постели затравленно смотрела на него, ее взгляд, казалось Виктору, говорил: «Ты меня не любишь! Как же мне быть?» Под его пристальным наблюдением она совсем смешалась, вылезла из-под одеяла и, забрав одежду, ушлепала в ванную. Виктор вздохнул с облегчением.

Полулежа в постели, чего раньше никогда себе не позволял, если не был болен, Виктор листал журнал, но буквы рассыпались перед его глазами горстью бессмысленных закорючек: он опять вернулся мыслью к воспоминаниям о потерянной жене. Собственно, не было никаких воспоминаний — вот в чем беда! Ну почему он раньше, как только понял, что теряет память о ней, не записал все, что еще можно было сохранить? Журналист, филолог хренов!

Не в первый уже раз солидно, словно океанский лайнер в скромную бухту, в сознание вплыл вопрос: «А было ли все это: супружество, несколько лет семейного счастья, потеря жены и всего, что с ней связано, при странных обстоятельствах? Признайся себе: ведь пригрезилось? Примечталось в безрадостных сумерках ушедшего года… Теперь настал новый год — чистый лист. Стыдно взрослому, солидному мужчине предаваться пустым мечтаниям. Пора трезво взглянуть на жизнь!» Только слабый, робкий, не облеченный в слова протест, шевельнувшийся на дне души, напомнил Виктору, что эта мысль — не его собственная, какая-то привнесенная извне, общеобязательная. Тревожно заколотившимся сердцем он почувствовал: еще день-два — и он сдастся напору этой рациональности, забудет, что когда-то он помнил о том, что когда-то была женщина, которую он любил и которая любила его.

Виктор поднялся, достал из кармана пиджака новенький ежедневник, открыл на первой странице, где предлагалось намечать «стратегию на год», и записал: «Она есть!!!» Подумал, что если окончательно все забудет, то не поймет, о чем идет речь в этой записи, и добавил: «Где-то на свете есть моя жена, мать моих детей. Я ее ищу».

Интерлюдия

В последний день уходившего года, когда все нормальные люди наслаждались рождественскими каникулами, Виктору пришлось делать работу, которую он от души ненавидел. В ней не было ничего нового, эту пытку он переносил каждый год. Уже несколько лет подряд в канун Нового года двое любимцев зрителей — Виктор Смит и Бетти Николсен, ведущая нескольких популярных развлекательных программ, — совместно вели грандиозное рождественское шоу. Главной изюминкой шоу были совершенно необычные, со множеством изобретательных сюрпризов, над которыми трудился целый штат сценаристов, телемосты. Бетт работала в студии, а Виктор — на улице. Съемочная группа всегда выезжала куда-нибудь в симпатичный тихий пригород, но зрителей оповещали заранее о месте проведения телемоста, и народу набирались толпы. Частью — просто любопытные, частью — любители во что бы то ни стало попасть в кадр, а еще — поклонники лично Виктора. Работа с разношерстным контингентом была полна опасностей и подводных камней, а все действо в целом казалось Виктору довольно бессмысленным.

В программу шоу обязательно входили беседы по душам с ведущими, возможность задать вопросы лично им и обязательно получить ответ. Виктору всегда приходилось туго, так как он не хотел отвечать на вопросы о семье, а совсем не отвечать не разрешалось правилами игры. Поэтому он непрерывно отшучивался. Причем делать это следовало очень остроумно, чтобы люди, смеясь, забывали о сути своих вопросов. На этот раз он вообще не представлял, как быть. На ледяном ветру, несшемся с Атлантики, стоя в распахнутом стильном пальто и без головного убора, он покрывался испариной каждый раз, как вспоминал о приближении этой части телемоста.

Как только первый вопрос о его личной жизни прозвучал, волнение оставило Виктора. Он не торопясь обвел глазами собравшуюся публику. Спросил:

— Среди вас есть те, кто смотрел наше рождественское шоу в прошлые годы?

Толпа оживилась, отозвалась множеством утвердительных возгласов.

— А вы, — обратился он к автору вопроса, — сколько раз смотрели наше шоу прежде?

— Каждый год смотрю, с самого начала. Раз пять, по-моему, — был ответ.

Виктор с облегчением вздохнул: такой ответ его очень устраивал.

— Ну и на что же, — вкрадчиво сказал он, стараясь придать голосу одновременно максимальную доброжелательность и непреклонность, — вы в таком случае рассчитывали, задавая свой вопрос?

Он готов был добавить: «Надеялись, что ради вас я изменю своей традиции?» Но разъяснений не потребовалось: публика, хорошо знавшая манеру ведущего отшучиваться от любых разговоров о личной жизни, дружно захохотала. Виктор мысленно поблагодарил своих зрителей за то, что они у него все-таки умные и добрые.

Когда шум утих, произошла небольшая заминка: боясь также быть поднятыми на смех, люди не торопились задавать новые вопросы. Виктор собрался было заговорить, чтобы разрядить атмосферу, но тут совсем поблизости от него поднялась рука.

Микрофоном завладела пожилая дама в шубе из натурального меха и в крупных бриллиантах.

— Я — русская графиня, — сказала она, — и я хочу обратиться к мистеру Смиту по-русски.

Виктор вежливо улыбнулся.

— Господин Смит, я слышала, что вы долго работали в России, что вы знаете и любите язык моей родины, — с усилием произнесла русская графиня, терзая и коверкая язык своей исторической родины.

— Это правда, — тихо, но внятно вставил Виктор.

— У вас наверняка есть любимый русский поэт, — безапелляционно заявила аристократка. — Я прошу вас прочесть несколько строк вашего любимого стихотворения на русском языке.

Она одновременно картавила, отверждала «т» и запиналась на каждом окончании. Виктору было мучительно неловко ее слушать; на языке вертелась колкость: «Леди, не мучайте себя, говорите по-английски — я понимаю и это наречие!»

Он поблагодарил за вопрос, торопливо перевел для публики весь диалог и на несколько мгновений задумался. Прочитать стихи по-русски — это минута выброшенного экранного времени, ведь никто ничего не поймет. Очень хотелось отделаться чем-нибудь вроде «О, закрой свои бледные ноги!». Но старушка, пожалуй, неправильно поймет. Впрочем, стихи на незнакомом языке могут здорово завораживать! Что же прочесть? Чтобы не затягивать паузу, Виктор открыл рот… «Принесли букет чертополоха…»

Он и сам не знал, что помнит это стихотворение…

…Снилась мне высокая темница

И решетка, черная, как ночь,

За решеткой — сказочная птица,

Та, которой некому помочь.

Но и я живу, как видно, плохо,

Ибо я помочь не в силах ей.

И встает стена чертополоха

Между мной и радостью моей…

— Это Николай Заболоцкий, — добавил он, закончив читать.

Какое-то время он молчал, ничего не видя и не слыша вокруг, оглушенный смыслом только что прочитанных строк. Затем очнулся и посмотрел на публику. Люди стояли серьезные, притихшие, неотрывно глядели на него. Не могли одни стихи их так зачаровать. Видно, что-то у него произошло с лицом. Бетти очень вовремя перехватила инициативу:

— Боюсь, Виктор, тебя, да и меня заодно, теперь уволят за скрытую рекламу. После того как ты прочитал эти красивые и притягательно непонятные стихи, я думаю, многие захотят записаться на курсы изучения русского языка.

Бетти даже в своих развлекательных программах редко несла такую чушь. Но Виктор благодарно улыбнулся ей в ответ.

Потом его внимание вновь привлекла русская графиня, которая все еще владела микрофоном.

— Спасибо, — сказала она. — Я не знаю поэта Заболотного, но я услышала красивые стихи. И вы… как это говорится?.. — она театрально пощелкала пальцами, — вложили в них всю душу, — с апломбом закончила старуха.

Виктор разозлился. «Поэт вложил в них душу. А я только прочел, как мог. И только потому, что не придумал, как по-другому от тебя отделаться!» У него, разумеется, не было времени на то, чтобы произнести про себя эту фразу, она лишь мелькнула в сознании — и Виктор уже забыл о русской, передавая микрофон в протянутую над головами руку.

Зрители, стоявшие в непосредственной близости от человека, которому достался микрофон, вежливо расступились. Теперь в перекрестии прицелов камер оказался небольшого роста очень пожилой сухонький джентльмен. Уже улыбаясь новому участнику телемоста, говоря ему какие-то ободряющие слова, Виктор успел подосадовать на выбор, сделанный помощниками: второй представитель старшего поколения подряд. Впрочем, что же делать, если они всегда — самые активные участники подобных мероприятий.

— Я очень люблю вашу передачу и стараюсь всегда ее смотреть, — начал старик с той неторопливой основательностью, с тем трогательным уважением к каждому произносимому слову, на какие еще способны только люди его времени.

Виктор улыбнулся:

— Спасибо на добром слове.

— Да, за последние полгода я не пропустил ни одной передачи. Даже когда попал в больницу, лежа под капельницей, попросил, чтобы мне в палату доставили телевизор. Обещал врачу, что не стану смотреть кино и футбольные матчи. Сказал: только посмотрю Виктора Смита — и вы можете забрать у меня пульт.

У Виктора щипало глаза. Не получалось у него привыкнуть к проявлениям народной любви! Он каждый раз бывал искренне тронут, но чувствовал себя неловко и с нетерпением ждал, когда же человек закончит свою тираду. Впрочем, даже если и не принимать во внимание тонких движений собственной души, с лирическим вступлением пора было заканчивать и переходить к сути вопроса. Виктор уже собрался прервать пожилого джентльмена, но тот сам приступил к делу.

— И вот какой у меня вопрос. Почему ни разу за эти полгода вы не коснулись темы, которая будоражит многих? Я имею в виду проблему так называемой неразменной купюры. Я доверяю только вашему мнению и хотел бы узнать, как вы относитесь к этой теме, а также — собираетесь ли в дальнейшем ее осветить? Спасибо.

Старик с достоинством наклонил голову и отдал микрофон подошедшему помощнику.

Виктор глубоко вздохнул. Медленно произнося: «Спасибо вам за теплые слова…» и так далее, он лихорадочно соображал, как выкручиваться. Не зря он внутренне сопротивлялся этому мероприятию. В прежние годы более или менее обходилось. А сегодня — просто анекдот: третий вопрос — третья проблема!

Виктор слыхом не слыхивал ни о какой проблеме «неразменной купюры». Старик не производил впечатления озорника или сумасшедшего. Если некое нашумевшее событие прошло мимо внимания Виктора по понятным ему одному причинам, в этом просто нельзя признаваться. Сказать: «А я ничего такого не знаю», когда все вокруг только об этом и говорят, — расписаться в вопиющем непрофессионализме. Если же ему подстроили ловушку — ради развлечения или из соображений конкуренции, — то даже безобидная фраза, вроде «Я наблюдаю за развитием событий», прозвучит чудовищной нелепостью.

Осторожно, с неопределенной улыбкой, мягко, чтобы, не дай бог, не обидеть почтенного пенсионера, Виктор произнес:

— Вы бы хотели, чтобы именно я занялся этой темой?

Виктору очень хотелось сделать умоляющий жест в сторону Бетт, чтобы она его выручила, но это исключалось. Зато, пока говорил, он придумал спасительную фразу, обращенную к соведущей: «Бетт, почему тебя никто не спрашивает о неразменной купюре?» Прозвучало бы хамовато, но все-таки выход.

Ему опять повезло. Толпа вздохнула, зрители секунду обдумывали слова ведущего — и снова наградили его дружным смехом. Улыбнулся и старик — автор вопроса, поставившего Виктора в тупик. Теперь Виктор был почти уверен, что неведомая ему проблема «неразменной купюры» действительно существует и будоражит умы. Что с ней делать дальше, он пока не очень понимал, но тут наконец-то вмешалась Бетти, заметившая неладное.

— Виктор, мы с тобой еще раз убедились, что загадка неразменной купюры живо интересует многих наших телезрителей. Мне бы хотелось узнать, что думают по этому поводу гости, собравшиеся сегодня в студии.

Виктор внимательно слушал оживленный диалог в студии. Среди повторявшихся на разные лады «считаю, что есть», «считаю, что нет», «правительство уделяет недостаточно внимания», «надо немедленно прекратить досужие разговоры» он так и не уяснил для себя сути проблемы. Только определил, что какое-то действительно крупное событие, которое разворачивалось в последние несколько месяцев, прошло совсем мимо его сознания. Узнаваемым казался Виктору только сам поминутно звучавший термин «неразменная купюра».

Когда, закруглив обсуждение в студии, коварная Бетт вернула Виктору вопрос старика относительно его намерений исследовать и осветить, наконец, животрепещущую тему, он искренно ответил, что собирается ознакомиться с проблемой более глубоко, чем делал это до настоящего момента.

Снова наступила его очередь беседовать с участниками телемоста.

Спустя еще час напряженной работы Виктор и думать забыл о проблеме «неразменной купюры».

Вторая повесть

ДРУГАЯ ИСТОРИЯ

Жизнь брала под крыло,

Берегла и спасала,

Мне и вправду везло.

Только этого мало.

Арсений Тарковский

Случай приводит их в Париж в один и тот же день. Он — молодой колумбийский наркобарон, она — вдова чабана из Башкортостана. Они проводят в Париже три сумасшедшие ночи: он — в казино отеля «Мариотт», она — на вокзале Сен-Дени, и уезжают назад, так и не познакомившись.

Михаил Задорнов

Я — в метро. Иду вдоль платформы. Здесь, на «Киевской», она длиннющая. Мне нужно пройти станцию из конца в конец. Я пристально смотрю в лица встречных мужчин. В последнее время это стало моим любимым развлечением во всех общественных местах: на улице, в метро, в библиотеке, в длинных коридорах института. Я стараюсь увидеть всех, даже юношей и стариков. Но когда приходится выбирать в густой толпе, предпочтение отдаю ровесникам и тем, кто на вид несколько старше.

Я смотрю неотрывно. При этом я высоко поднимаю голову — не знаю почему, просто подбородок сам тянется вверх — и всей кожей лица чувствую, что на нем застыло выражение глубокой горечи. Скорбное выражение я могла бы заменить на любое другое, но зачем?

Большинство людей, попадающихся мне навстречу, как и я, хранят на лицах непраздничное, угрюмое выражение. Одеты как обычно: кто в черное, кто в коричневое. Новогодье, скоро Рождество, веселая иллюминация на улицах, яркие открытки, шарики и забавные игрушки на всех углах. А наше мрачное настроение создает контраст веселому и доброму празднику, который я всегда так любила.

Внимательно вглядываюсь. Если мужчина случайно это замечает, он обязательно торопливо отводит глаза. Я думаю, что мое внимание каждому из них кажется вполне естественным, но пугает: эта уже не совсем юная, замотанная и, судя по взгляду, напичканная неврозами женщина явно напрашивается в его жизнь и в его сердце! Зря, конечно, боятся…

Сколько сарказма в моем «зря»! Злая становлюсь. Нехорошо…

Я ищу. И у моих поисков есть вполне определенная цель. Я хочу увидеть того мужчину, к которому потянется моя душа. Я стараюсь не обращать внимания на внешность. Глаза, выражение лица — вот что важно.

…Так. Осмотримся в вагоне… Вокруг нет. Ну-ка, а в том конце?.. Здесь тоже нет. Зато есть свободное место…

Да, хотела бы я понять, почему сердце ни к кому не тянется. Почему оно молчит, как партизан после допроса с пристрастием?..

Эй, сердце! Смотри, какой симпатичный! Глаза большие, серые, как я люблю. Молчит. Как заледенело. «Заметает зима, заметает все, что было…» А что было? Не помню. Я раньше такой не была. Какой была? Просто жила, как живется.

Это случилось совсем недавно. В ноябре, в Париже.

Ольга, попутчица, сказала: «Париж — город для двоих». Я ясно поняла, что она намерена вернуться сюда вдвоем. И вдруг почувствовала: я сюда ни с кем вдвоем не приеду, я одна — и буду одна.

Почему-то я не осознавала этого до того, как Ольга сказала про двоих. Как ревела, вспомнить страшно. На виду у всего Парижа. Это перед отъездом было. В последний день. Мы как раз должны были вечером улетать, а я чуть не опоздала, народ с ног сбился — меня искали. В нормальном состоянии со стыда бы сгорела. А тогда почти все равно было. Почему опоздала-то? А, я убежала тогда. Все — в Лувр, а мне не хотелось. Из-за Ольги этой с ее разговорами по душам… Интересно, как она сейчас: может, собралась в Париж на Рождество, вдвоем?.. Я убежала и шла куда глаза глядят. Нет, определенно шла: вдоль Сены, по набережной, чтобы холодный ноябрьский ветер продирал до костей. Чтобы заглушить душевную боль. Как бы не так!

Иду-иду, вроде даже легчает. Смотрю, Нотр-Дам передо мной. Как не зайти? Внутри туристов полно — а пусто. И ясно, что вся жизнь отсюда еще веке в семнадцатом ушла; остались одни стены, которые давно потеряли и память, и способность чувствовать. Надеялась: хоть с собором пообщаюсь — все не одна. Нет, и тут одна.

Пробило. Села на лавку — и реветь. Едва ли не в голос — не помню. Люди подходили, да все не те. Не те… Нет, не хотелось им ничего рассказывать: never mind — и привет.

И как я только ухитрилась в таком состоянии на этого пьяного внимание обратить — на свою голову?!

…Ой, какая была? Ну, так и есть: моя! Проехала. Ах ты! И без того припозднилась… Да ладно. Кому это все надо — ничегонеделание мое…

Кому я все время рассказываю эту историю?

Лене сразу рассказала. Вере тоже рассказала, хоть знаю, что она растреплет мужу, но ему-то дела нет. Павлику рассказала — во всех подробностях; почти насильно заставила меня выслушать, хоть он торопился куда-то и вовсе не был настроен долго со мной беседовать.

Почему она меня не отпускает? Почему я все время мысленно кому-то рассказываю ее и не могу остановиться?..

Я увидела его, как только вышла из собора. Нет, не так сразу. Я взяла зеркало, стала разглядывать лицо: не слишком ли зареванное. Заметила, что волосы надо поправить, и повернула зеркальце немножко вбок. Мне показалось, что этот мужчина буквально вырос за моей спиной. Он стоял в отдалении, я видела почти целиком его фигуру и, конечно, ни лица, ни глаз не могла бы разглядеть толком. Да я и не старалась. Мне только почудилось, что он смотрит прямо на меня. Помню, что такое ощущение было, но теперь уже не понимаю, откуда оно взялось. Ни один незнакомый мужчина ни до, ни после не смотрел на меня так прицельно с такого отдаления. И одновременно показалось, что более приятного и симпатичного я в жизни своей еще не встречала.

…Так, приехали. Вы выходите? Спасибо! Ой, маленький, осторожнее! Ну, теперь беретку…

Я захлопнула зеркало и обернулась. В первый момент растерялась: нет его. А потом увидела. Мужчина уже повернулся спиной ко мне, но я узнала одежду: он был удивительно прилично для его безобразного состояния одет. Я поняла, почему он как будто вырос за моей спиной: он, видимо, только что поднялся с тротуара. Его красивое демисезонное пальто — длинное, черное, материал мягкий, ворсистый, даже на вид умопомрачительно натуральный — сердце заходится от одного эстетического удовольствия… Так вот, его пальто было измято и в пыли, и пара-тройка сухих листьев к нему пристала. Короткие волосы встрепаны.

Он медленно удалялся от меня: шел, заметно пошатываясь, держа руки в карманах и от этого сильно ссутулившись, кажется, что-то даже мычал про себя.

В целом, он еще бодренько держался, но ведь день только начинался.

Я — будто не русская! — не люблю и не жалею пьяных. Противны они мне. Потому что чувствую: человек уже не принадлежит себе, и прет из него нечто обобщенно-примитивное, мутное и дурно пахнущее, как… Фу…

Но от этого с утра надравшегося француза или нашего, командировочного, веяло на меня, как из зеркала, лишь глубокой безнадежностью одиночества.

…Ох, на этом перекрестке теперь сто лет не перейти. И славно: еще немножко времени есть подумать…

Пьяненький брел по направлению к мосту. При виде его сутулой изгвазданной спины и шаткой походки мое сердце стискивалось от сочувствия. Я неизвестно с чего вдруг решила, что он нуждается в помощи. Такой одинокий, заброшенный! Эта его дорогая одежда, приличный вид… Никому не было дела до того, почему еще недавно благополучный человек стремительно опускается, еще немного — и сорвется с моста, камнем пойдет на дно.

Мне казалось, я чувствую явственно эту обреченность, и что помощь нужна срочно, прямо сейчас, а то будет поздно!..

Только не плакать: тушь от влажности воздуха и так еле держится!..

Я ускорила шаги, чтобы догнать его, и тут же холодная, едкая мысль по-хозяйски вошла в сознание: ты, дорогая, так ошалела от одиночества, что бросаешься вслед за первым встречным пьяным мужчиной? И вторая, холодно-доброжелательная: отражение, он лишь твое отражение; тебе так плохо, что на черной доске чужой спины ты читаешь послание собственной души… И я замедлила шаг, но продолжала идти за ним следом…

Обе сентенции я повторяла себе десятки раз. Но мне по-прежнему больно вспоминать эту парижскую полувстречу. И за себя больно, и за того человека — по отдельности. И за себя больно по-другому, чем за него…

Мне следовало подойти. Что стоило? Только в глаза заглянуть…

Я решила, что догоню его, если он остановится на мосту, но он, двигаясь по синусоиде, не останавливаясь, прошаркал на другой берег Сены и скрылся с моих глаз в толпе.

О чем я плачу? О судьбе чужого человека… О своей судьбе…

— Привет, Ленчик! Я сегодня опять припозднилась. Совсем разучилась приходить вовремя. Начальник меня не искал?

— Он у генерала на совещании.

— Вот и славно.

— Ты не заболела? У тебя глаза красные.

— Нет, просто тушь потекла… от снега; я ее смывала в туалете.

— Разве снег идет?

— Не смотри в окно: сейчас не идет.

— И не шел. Он весь над Европой вывалился. Нам на этот раз ничего не перепало. А ты опять плакала.

— Нет.

— Я же знаю!

— Совсем чуть-чуть. Не ругай меня! Вот я тебя увидела — и мне уже весело.

— Я тебе не клоун!

— Перестань, я сейчас умру от смеха!..

— Опять дети снились?

— Угадала, снились. Но я из-за таких снов не плачу. Это радость моя единственная — детей во сне видеть.

* * *

Такой снег! Такой дивный снег невозможно было пропустить! Виктор охотно покинул квартиру и отправился работать. Хотя у него оставались еще целых два дня каникул. Но снег!..

Мелкая бриллиантовая пыль, сверкающая в мягких лучах зимнего солнца, которой он любовался первого января, оказалась лишь предвестницей невероятного в этих краях снегопада. Густо, крупными хлопьями снег валил непрерывно двое суток. На третьи поутих, и Англия очнулась прочно укутанной в его толстую пелену. Стояли автомобили, еле ползли поезда, сверкали девственной белизной взлетно-посадочные полосы, снегоуборочная техника горела и ломалась…

Все эти события в мельчайших деталях и с точки зрения макрокосмических процессов освещали его коллеги. Бродили по телеэкранам коты, по брюхо утопающие в снежных полях и брезгливо отряхивающие лапки на порогах хозяйских домов; появлялись с частотой рекламных роликов метеорологи, предлагавшие зрителям припомнить страшный ноябрьский ураган и другие не менее грозные погодные явления недавнего времени и сделать выводы из этих воспоминаний; сельские жители упоенно демонстрировали всему свету, как под тяжестью мокрых снежных масс прогибаются крыши их птичников и навесы веранд. Было бы в высшей степени странно остаться в стороне от дружного хора телевизионных бытописателей снегопада.

Заснеженная улица пахла детством и праздником. Когда он был мальчишкой, отец каждый год в рождественские каникулы вывозил семью на какой-нибудь горнолыжный курорт. Начинали с Шотландии, потом стали пересекать пролив Ла-Манш, в конце концов, не осталось таких снежных склонов в Западной Европе, где они бы не побывали. Отец любил путешествовать; Виктор у него перенял эту непоседливую любовь, определившую выбор профессии и образ жизни на десятки лет.

Гарри попросил Виктора встать у перекрестка. Видны будут сразу две улицы: сугробы у тротуаров, бурое снежное месиво под ногами и на проезжей части, выбеленные балконы, козырьки, карнизы, крыши. При каждом порыве ветра на землю планируют нежные белые облака.

— Проснуться однажды утром — и обнаружить себя героем сказки… Как романтично, как чудесно! Но так ли уж хорошо жить в сказке? Теперь мы с вами сможем ответить — каждый по-своему — на этот вопрос. Недавно на наш остров пришла с запозданием всего на неделю настоящая рождественская сказка…

Виктор шагнул вперед. Нога неудержимо поехала вбок по раскатанному льду. Он непроизвольно взмахнул руками, стараясь удержать равновесие, но все-таки полетел вниз.

Он здорово приложился боком и, кажется, рассадил руку, упав удачно — на левую, свободную от микрофона. В первый момент Виктор, подняв глаза, увидел бесстрастный объектив камеры, по-прежнему направленный на него, и расхохотался, потому что автоматически представил свой ледовый пируэт со стороны.

— Оказывается, это и вправду опасно, — озабоченно сообщил он объективу.

Виктор приподнялся, но остался сидеть на заснеженном тротуаре: он совсем не был уверен, что с ребрами все в порядке, — и продолжал опираться на руку, чтобы не было видно крови, наверняка бегущей из ссадины.

— Гораздо опаснее, чем можно было бы предположить, сидя дома и любуясь из окна необычной красотой этого дня. Я сделал всего один шаг и превратился из пешехода в… — теперь Виктор позволил себе поморщиться от боли и досады, — по крайней мере, надеюсь, что не в пациента травматолога!

Опять слегка поморщившись, он поменял положение: сел на корточки, провел ладонью по мостовой.

— Итак, прелестный снег коварен, он прячет под собой беспощадный лед.

Всем своим видом показывая, что уже готов легко, как пружина, распрямиться во весь рост, Виктор безмятежно улыбнулся в камеру своей знаменитой, теплой и в меру ироничной, улыбкой:

— Будьте осторожны!

И махнул Гарри рукой с микрофоном:

— Все, хватит!

Гарри опустил камеру и аккуратно, глядя под ноги, направился к нему, но Виктор уже поднялся сам и, засунув микрофон в карман, отряхивал пальто.

— Ребра целы? — спросил Гарри.

Виктор сделал пару глубоких вдохов.

— Вполне. Рука вот только…

Посмотрел. Кровь медленно заливала широкую ссадину на ладони. Виктор наклонился и, зачерпнув чистого снега, потер ранку, чтобы удалить грязь.

— Жалко! — посетовал Гарри. — Через два дня — к нашему эфиру — все растает, твои фортели будут неактуальны.

— Пригодится, — возразил Виктор, — такие впечатления долго не забудутся. И вспоминать станут с удовольствием, кроме сильно пострадавших, конечно. Мол, эка что мы пережили! А впрочем… Отдай сейчас в новости. Ты прав: дорога ложка к обеду.

Оба засмеялись: они любили эту русскую поговорку, так подходившую для горячих тем, даже теперь, когда в роли горячего обеда выступали снег и лед.

* * *

— Кто на этот раз? — спросила Лена. — Как обычно: мальчик и девочка?

— Да. Мальчику было лет пять, а девочке — годика три. Я с ними алфавит разучивала. Почему-то латиницу. И знаю во сне точно, что это — их первые буквы. Я вчера с Малышкой английским занималась — наверное, поэтому. Представляешь, у девчоночки каникулы, а она все равно учиться рвется, сама, нравится ей!

— Ты «Евроньюс» утром смотрела?

Лена старается меня отвлекать от разговоров о детях. То ли считает, что меня эти мысли расстраивают, то ли вообще опасается за мою психику: мол, как бы не развилась идея фикс. Она совсем не права. Совсем не права, но я не в силах переубедить ее.

— Нет. Опять проспала, — ответила я, испытывая стыд за свою леность и нерадивость, проступающие особенно заметно рядом с Ленкиным энтузиазмом.

— Зря! Они сегодня такие прикольные репортажи показывали.

— Ну, какие? — улыбнулась я.

Глядя на Лену, невозможно не улыбаться: из нее просто брызжут энергия и готовность радоваться жизни. У нее тоже все наперекосяк, но она не превращается в сопливую даму печального образа вроде меня.

— Я тоже видела. Правда, забавно!

Вошла Танюшка. Танюшка совсем молоденькая, в отличие от нас с Земляникиной, старых кочережек; только институт закончила. У нее есть почти любимый будущий муж и будущий, но уже очень явственно существующий ребенок. Она светла и гармонична, весела и полна любви — аж через край. Тем не менее общение с Татьяной дается мне с некоторым усилием.

Я слишком сильно чувствую все, что происходит в ее теле. Это сродни дежавю. Мне кажется, что я знаю каждое ощущение. Когда Татьяна жалуется на какие-нибудь неудобства, я с трудом прикусываю язык, чтобы удержаться от совета. Что скрывать от самой себя: мне этого остро не хватает — рожать детей. Но рожать несчастливую безотцовщину — нет… Нет, нет, это не обсуждается! Что приятно: как правило, я не ошибаюсь в своих невысказанных советах и прогнозах. Может, бросить мне все свои дипломы в унитаз и выучиться на акушерку?..

— Привет, Танюш! Ну, давайте, девчонки, рассказывайте, что вам такого интересного по телевизору показали.

— Да это так не расскажешь: это надо было видеть!

— Ленка, поганка, прекрати меня поддразнивать!

— Да нет, правда, там… ничего особенного. В Европе сильные снегопады и нулевая температура, так что гололед страшенный. Они просто снимали, как люди на льду падают.

— Лена, ну прикол же не в том, что обычные люди, прохожие. Представляешь… — Таня обернулась ко мне, и я решила, что пора вылезать из насиженного кресла, уступая это почетное место ей. — Сиди, сиди, я еще не устала!.. Ну вот, представь: человек, например, посыпает тротуар песком, но идет при этом спиной вперед — и сам же падает.

Я хмыкнула:

— Это, наверное, постановочные съемки.

— Нет, — горячо возразила Земляникина. — Видно, что нет. Они просто не знают, как со льдом обходиться надо. У дворника нет сноровки песок сыпать, лопатой орудовать. А еще там было… помнишь, Тань?.. как корреспондент шлепнулся? Он рассказывает что-то очень серьезно — про снег, про зимнюю сказку; медленно идет вперед. Улица вся заснеженная, такая умиротворяющая обстановка. И вдруг — раз! Он сильно ударился, плашмя, но виду не подал, улыбнулся… Он высокий еще, ему падать было далеко…

Я ясно представила себе стремительное падение с высоты, ну, хотя бы моего чуть выше среднего роста, и меня передернуло.

— Да, девочки, — сказала я, стараясь удержать на лице легкую ухмылочку. — Представляете, вот так жить? Грохнулся оземь, треснулся со всего маху, а дальше улыбайся как можно более естественно и делай вид, что тебе не больно, что так и было задумано.

— Брось, это не жизнь, это только работа.

Я промолчала: и без того слишком увлеклась! Еще немного — и примусь жаловаться, и сама поверю, что несчастнее меня никого нет на свете.

Я не стыжусь прилюдно плакать, но жаловаться ненавижу. Это все равно что публично раздеваться, приговаривая: «Посмотрите, какая я бедная, вот у меня и бельишко драненькое…»

Зло подумала…

Я все чаще злюсь. Утром сегодня копалась в сумочке, не могла найти заколку, и злилась — аж рычала от злости, и сумочку хотела порвать, как мокрую газету, — и не могла остановиться. Еще чуть-чуть — и стану привыкать. Что со мной? Раньше такой не была.

Надо держаться. Держаться, держаться. Зубами, когтями. Вслепую, втемную. Нельзя поддаваться злости и страху. Это будет конец… Конец чему? Надежде… На что надежде?.. Страшно!.. Плохо мне. Неужели ничего никогда не изменится? Неужели так будет теперь до конца? Одиночество, бессмыслица и терпение, терпение, терпение… Так и тянуть до конца блеклую, постылую лямку никому не нужного груза. Ни богу свечка, ни черту кочерга…

Прочь, ночные мысли, прочь!.. Прочь!!!

Что еще произошло сегодня примечательного?

Да! Как я забыла?! Мне спать остается часов шесть от силы. Я завела будильник, чтобы утром посмотреть «Евроньюс». Не то чтобы уж очень девчонки меня вдохновили своим рассказом. Просто я ведь почти по всем российским каналам новости и аналитические программы смотрю, когда получается, так отчего же отказывать во внимании Европе? Мама считает мое увлечение вредным для душевного равновесия: как ни включишь, взрывы, войны, теракты. А я не вслушиваюсь. Меня спроси потом — с трудом припомню, что в стране и в мире происходит. Только если не включу новости, и не чувствую, что домой пришла.

* * *

Виктор второй час ворочался с боку на бок и не мог заснуть. Бессонница оказалась обстоятельством неожиданным и совсем нежелательным. Завтра тяжелый день — первый после каникул, — съемки снегопада не в счет. Целый день прорабатывать вместе с Линдой программу, вечером ее эфир. За Линду Джемс он пока еще волновался больше, чем за себя.

Он лег сегодня пораньше, наслаждаясь ощущением покоя, проистекавшим оттого, что женщины, с которой он провел несколько недель, нет в его доме и больше не будет. Даже стильная, до сих пор не обжитая квартира, в которую он переехал меньше полугода назад и к которой все не мог привыкнуть, показалась ближе и роднее.

Тем не менее не спалось. Между ребер будто битого стекла насыпали — последствие вчерашнего падения, — и Виктор все пытался улечься так, чтоб не кололо. Но слабая, вполне терпимая боль напоминала о себе ровно в те моменты, когда он начинал задремывать. Голова, совершенно свободная от мыслей, казалась пустой, и все тело тоже казалось пустым и легким, как воздушный шарик, заполненный… чем их там заполняют, чтоб они летали? Заснуть в таком подвешенном состоянии было почти невозможно.

Наконец Виктору все-таки удалось как-то угреть бок и соскользнуть в дрему.

Негромкий женский голос, отчетливый в тишине, произнес совсем близко: «Мне очень плохо!» Сердце бешено заколотилось. Судорожный вдох — и Виктор открыл глаза. Голос еще резонировал в ушах, как будто прозвучал не во сне, а наяву.

Виктор вздохнул и сел, опершись спиной о деревянное изголовье кровати. «Что же я так плохо сплю?» — подумал он. Стал перебирать в уме все темы, которые могли его тревожить.

Прежде всего, эта женщина. Ведь он слышал в полудреме женский голос. Они расстались по-хорошему; Виктор поговорил с ней по-человечески, постарался объяснить, что дело в нем и его заморочках. Она все равно плакала. Виктор решил, что в дальнейшем воздержится от подобных экспериментов. Лучше уж с теми, кому все равно. Он убедился, что сердцу не прикажешь, и — довольно. Виктор принял это решение еще до того, как за ней закрылась дверь — несколько дней назад, — и перестал мучиться чувством вины. Да и голос, услышанный во сне, совсем не походил на ее голос.

Неприятности с машиной? Он ухитрился крепко «поцеловаться» с каким-то «порше». Но переживать не из-за чего: обошлось глубокой вмятиной на боку, правила нарушил тот водитель, все хлопоты лежали на страховой компании. Опасности не было, потому что все произошло на малой скорости, в плотной городской пробке. Виктор и вспоминал-то об этом инциденте, только когда видел помятое крыло своей машины: не хотел он оставаться без автомобиля и собирался отдать его в мастерскую только на время своей командировки.

В командировку… Скоро уже.

Премьер едет в Москву сразу после русского Рождества, а за ним и перед ним потянется журналистская братия. Виктору предстоит не просто освещать визит: не его уровень. Ему обещано уникальное интервью — целый час беседы сразу с обоими главами государств: британским премьером и русским президентом. Это — большая честь, шикарный эксклюзив. Надо бы радоваться и волноваться. Но Виктор чувствовал себя неприлично уверенно и спокойно, а радовался только одному — грядущей новой встрече с Россией.

Визит премьера планировался коротким — всего полтора дня, а Виктор собирался задержаться в Москве немного подольше — дня на три, пожалуй. Как хорошо, что теперь он может позволить себе такую роскошь!

С ноября Виктор взял на работу Линду Джемс. Теперь они готовят программы попеременно — через неделю. Двадцатисемилетняя Линда — отличный ведущий и перспективный автор. Зрители приняли Джемс холодно, но быстро привыкли и скоро полюбят. Она, естественно, пока в другой весовой категории: молода, малоизвестна (была, по крайней мере!). Светит отраженным светом, старательно повторяя стилистику, заданную Смитом, не пытаясь изменить что-либо. Еще минимум года два спокойной жизни — пока Линда не начнет строить собственный имидж и искать собственную нишу — Виктору обеспечены. А там и самому пора будет что-то менять.

Линда просилась к Смиту в программу давно; уже, наверное, больше года назад впервые подошла и сказала, что хотела бы у него работать. Джемс тогда отвечала за коротенькие утренние новости, и Виктор никак не мог взять в толк, почему она утверждает, что готова идти к нему с сильным понижением, даже простым редактором — только возьмите! Штат у него был укомплектован, кроме того, он вовсе не хотел унижать Линду мелкой для нее должностью. А в каком еще качестве Джемс могла бы ему пригодиться, не представлял. Время от времени Линда намеренно маячила у него перед носом в коридоре или в кафе, чтобы напомнить о своем существовании, но деликатно молчала.

Как только Виктор принял решение взять себе помощника, он тут же подумал о Линде и, проанализировав разные варианты, понял, что лучшей кандидатуры не найдет. Молодец девчонка! Упорства ей не занимать, ведь она все-таки добилась своего. Умную настойчивость в деловых отношениях Виктор, как любой здравомыслящий руководитель, очень ценил.

Линда всегда со вкусом одевалась и не доставляла хлопот стилисту, если не считать ее стойкой любви к украшениям на грубом кожаном ремешке. Впрочем, эту деталь она легко согласилась прятать под блузку перед эфиром. В остальном Смит не знал с ней проблем.

Помимо таланта, трудоспособности и дисциплинированности, Линда обладала еще одним качеством, которое очень устраивало ее руководителя. У напарницы глаза горели энтузиазмом, и Виктор хоть немного заражался от нее интересом к работе, которую делал в последнее время по преимуществу без души, механически, выезжая только на своем огромном опыте и крепком профессионализме.

Привлекая Линду к работе, Виктор не просил у руководства дополнительного финансирования. Просто поделился с новой сотрудницей значительной частью собственного гонорара. Мистер Робинсон удивился и долго не давал согласия на перемены; другие коллеги также недоумевали, зачем Смиту все это понадобилось, что тот выигрывает. Он всем отвечал правду: хотел большей свободы — и получил ее! Никто, кажется, до конца не верил; подозревали все — от адюльтера до политического заговора. А у него наконец — впервые за несколько лет — появилось время для творческих командировок, для вдумчивой разработки тем, которые хоть как-то увлекали его.

Перед поездкой в Россию Виктор определенной темы и приблизительно не формулировал. Он был уверен, что стоит попасть в хорошо знакомую, любимую, бесконечно изменчивую страну — и интересная, оригинальная тема сама отыщет его, чтобы затем вылиться в серию увлекательных, забавных и трогательных сюжетов.

Итак, совсем скоро он снова пройдется по улицам Москвы, подышит морозным (если повезет!) воздухом с терпкой примесью автомобильной гари, может, смотается на денек-другой в провинцию, любуясь по дороге бесконечными заснеженными полями, белыми на белом церковками и обязательно завалится всем телом в огромный чистейший сугроб…

«А может, и не серия сюжетов? — уже засыпая, размышлял Виктор. — Может, получится целый фильм? Трех дней мало. Мало, чтобы сделать что-то стоящее, мало, чтобы… чтобы…»

«Неделя!» — решил он, и тут же дремотная усталость навалилась на него всей тяжестью, укутывая, как толстое ватное одеяло, погружая в блаженную темноту, забытье.

* * *

Мои сослуживицы продолжали уютно о чем-то щебетать; небыстро, как маятник метронома, мелькали Танюшкины спицы: она вяжет для Земляникиной какой-то потрясающей сложности кофтец; время от времени начиналась примерка с обязательной перебранкой. Дважды заходил заместитель начальника отдела Толик — еще вполне трезвый и милый: в очередной раз поздравил с наступившим Новым годом, принес нам яблок из собственных закромов.

Я сидела на самом любимом своем месте, в уголке, за столом, хлебала голый горячий чай из кружки — разумеется, фирменный Ленкин «Земляничный», — регулярно подсыпая заварку, и думала: «Зачем я здесь? Что тут делаю?» Размышляла спокойно, без надрыва, просто я не понимаю… правда, не понимаю: зачем? какой смысл?

Дело не в том, что мы должны приходить и отсиживать положенное время — есть ли работа, нет ли ее. Я могла бы заниматься тем, что мне интересно. Для этого надо выбивать средства, составлять кучу бумаг, уговаривать людей, которым это совсем не нужно. Или поискать возможность устроиться в другой институт или в КБ. Нет сил. То есть желания. Значит, не слишком-то интересно. Не так: интересно, но зачем? Зачем и кому может пригодиться то, что я сделаю из прихоти, из собственного интереса? И зачем это мне? Сердце не забьется быстрее; душа останется сухой и холодной. Моя душа, как у любого человека, хочет прежде всего любить. А любить все подряд и всех подряд она разучилась. Я разучилась. Поэтому ни в чем и не вижу смысла. Не вижу, не вижу, не вижу…

Когда я стала сухой и черствой, когда разучилась видеть смысл? Нет сомнений: бесконечно долгая, тяжелая, однообразная поденщина в шотландской глубинке. И ожидание… Больно вспоминать. Годы, впустую выброшенные из жизни!

Когда я только начинала учиться в Англии, в Лондоне, я была полна надежд и увлечена своей темой. Все мне удавалось в тот год: и личная жизнь, и карьерный рост, и именную стипендию вот получила, в Англию поехала — сказка!

Работу сделала на совесть, но труд оказался тяжким, почти непосильным: приходилось одновременно и язык осваивать, и огромный объем литературы, потом — еще хуже! — писать текст на английском. Надорвалась тогда, что ли? Я вышла из университетских стен совсем опустошенная. О дальнейших занятиях наукой даже думать не могла; от вида чистого листа бумаги начинало тошнить. Как будто какой-то предохранитель в башке перегорел. Я держала в руках этот солидный диплом и не понимала, зачем он мне. Был ведь уже один, отечественного образца и тоже очень солидный.

Может, если бы тогда же я вернулась домой, то быстро отдохнула бы и пришла в себя. Пашка и мама были готовы отогреть и помочь. Все вспоминалось бы, как дурной сон.

Я зачем-то предпочла в этом дурном сне остаться еще на два года.

Я ждала чего-то. Я все время чего-то ждала… Все отношения, что начинали прорастать и развиваться в Москве до поездки, в конце концов засохли и умерли: я не старалась поддерживать их, не жалела. С доледниковых времен остался Павлик. Весь отмороженный, не от себя — от меня отмороженный… Чего я ждала, теперь даже не могу четко определить. Формально была надежда, что дадут место под мой великолепный диплом и неглупый научный проект. Но ведь я скучала по России, рвалась домой…

Самое яркое воспоминание: тоска по дому. Я все время рвалась домой. Теперь я в родной Москве — и непрерывно тоскую и рвусь куда-то, как будто мой дом где-то за тридевять земель…

Зачем я так настойчиво добивалась, чтобы именно в Англии получить работу по специальности?.. Он все не появлялся… Кто? О чем это я?! Спать хочу, сил больше нет. Все ли вспомнила важного, что было за день? Вроде полегчало…

Спать, спать…

* * *

Звонок по телефону внутренней связи оторвал Смита от размышлений над неудачным текстом сюжета, который писал один новый сотрудник.

— У меня к тебе просьба, — сказала Линда, и Виктор слегка удивился, услышав в ее голосе давно, казалось, преодоленную робость.

— Лин, ты хочешь попросить у меня невозможного?

— Не знаю, Виктор. Я надеюсь, что это вполне осуществимая просьба. — Линда вновь обрела уверенность: это было слышно.

— Ну, тогда рискни.

— Виктор, ты не мог бы дать мне перевод тех стихов, которые читал во время шоу? Для эфира.

— Зачем?! — поразился Виктор.

— Ну вот! Я так и знала, что тебе еще никто не сказал. Сотни звонков в редакцию, Виктор! После окончания телемоста телефон просто раскалился, но даже и теперь, спустя две недели, некоторые звонят. Зрители хотят знать, какие стихи Виктор Смит читал во время шоу с таким выражением лица… Ой! — осеклась Линда, — то есть… я хотела сказать, что ты читал очень вдохновенно и получилось, правда, красиво… Так как насчет перевода, ты согласишься? — торопливо закончила она.

Пока Линда оправдывалась, Виктор успел переварить информацию.

— Почему бы и нет, — спокойно произнес он. — Зрители имеют право знать, какую именно лапшу им вешали на уши в течение целой минуты эфирного времени. Я только не понимаю, — добавил он, не сдержав в голосе легкого раздражения, — что ты тянула-то так долго?

— Я не хотела тебя беспокоить, пока ты отдыхал. Это же не что-то такое экстренное.

Виктор уже взял себя в руки: молодая старательная сотрудница не виновата в том, что он — старый и опытный — не умеет, ну не умеет он вести эти чертовы шоу! Когда придет время Лин, она будет справляться с этим лучше него и не станет декламировать по полчаса Петрарку или Лорку, например, хотя она в совершенстве владеет итальянским и испанским.

— Лин, — сказал он уже без упрека, — это информация, а информация — всегда нечто экстренное, даже и тем более, если касается такой драгоценной персоны, как я. Что ж я тебе прописные истины объясняю?

Линда почти не смутилась: тоже успела взять себя в руки.

— Виктор, извини, я мельком видела тебя после того эфира, ну, после шоу, ты выглядел таким измочаленным, что я решила лучше не напоминать тебе лишний раз о работе на каникулах. Насчет информации учту, больше не повторится.

— Угу. Я сейчас напишу тебе текст. То есть, разумеется, перевод. Комментарий делай сама, какой хочешь.

— Здорово! Спасибо!

Виктор положил телефонную трубку и надел очки, которыми стал пользоваться меньше года назад — пока только для письма и чтения — и то иногда игнорировал: не мог привыкнуть к тому, что поле зрения сужается и невозможно, в задумчивости подняв взгляд, сфокусировать его на отдаленных объектах. Шевельнул мышью. На дисплее сонных рыб океанских глубин резво сменил текст. Он поморщился и, отодвинув клавиатуру, взял лист бумаги.

«Мне снилась высокая тюремная башня…»

Он долго мучился со строчкой «но и я живу, как видно, плохо». «Моя жизнь также полна бедствий»… нет… «печали, горя»… Зачеркнул все. «Я тоже живу неправильно»… «У меня ненормальный образ жизни» — господи, какое уродство! «Мне тоже плохо»… Ему правда стало нехорошо — видно, от напряжения в глазах: и без очков плохо, и в очках не лучше. Кровь слишком сильно запульсировала в жилах, и легко, как от шампанского, закружилась голова. Некстати вспомнился сегодняшний тревожный сон. Виктор, подавляя непонятное волнение, быстро закончил перевод.

Переносить написанный от руки текст в компьютер не хотелось. Он вынул себя из-за письменного стола, с наслаждением потянулся, разминаясь, и направился в общую комнату, к столу Джемс.

— Держи, Лин! — Виктор небрежно бросил листок перед ней и добавил ободряюще: — Делай с этим что хочешь.

— Подожди немного, пожалуйста! Я прочитаю.

Другой реплики Виктор и не ожидал. Он понимал, что Линда обязательно должна откорректировать перевод: чтобы текст звучал более красиво, или более трогательно, или более трагично и так далее — в зависимости от замысла сюжета. Но редактировать перевод, не зная оригинала, и, главное, без его, Виктора, санкции молодая сотрудница ни за что не решится. Он понимал это и все-таки надеялся сбежать. Не удалось. Виктор покорно сел.

— Я вслух, можно?

— Конечно, — кивнул Виктор и подумал: «Отдавая на съедение свой палец, имей в виду: аппетит приходит во время еды!»

Он смотрел сквозь всю комнату в окно, на быстро несущиеся и меняющие очертания клочья облаков, пока Линда читала, запинаясь, не без труда разбирая его почерк, стихи Заболоцкого в его кустарном переводе.

— Виктор, извини, пожалуйста! — Искреннее сожаление в тихом голосе.

— За что?!

— Мне не следовало тебя об этом просить. Если ты не хочешь, это не войдет в эфир…

— Да почему?! — изумился он. — Тебе не нравится мой перевод? Ну, поправь, закажи кому-нибудь в стихотворной форме, в конце концов. В чем дело-то?

— Мне правится, — поспешила заверить Линда. — Просто я поняла… то есть… это, наверное, что-то очень личное…

— С чего ты взяла? — Виктор успешно скрыл за усмешкой нешуточное раздражение. — Это было первое, что мне вспомнилось, бог его знает почему. Так что действуй!

Он решительно поднялся, начальственно хлопнув ладонью по ее столу, и вышел в коридор.

Виктор стоял у окна и смотрел на голубые проталины неба. Он давно бросил курить, еще когда… когда работал в России… Он не мог вспомнить, в связи с каким событием это произошло, хотя тогда оно казалось очень важным и значительным. Факт тот, что уже несколько лет он не носил с собой ни сигарет, ни зажигалки. А сейчас курить хотелось. Но в курительную комнату Виктор не пошел: во-первых, далеко, а во-вторых, там придется общаться, поддерживать разговор. Он в последнее время не переносил пустых разговоров.

— Виктор, привет! Что-нибудь случилось? — Мимо пробегал старый приятель еще по хронике Боб Ханна.

— С чего ты взял?

— На тебе лица нет!

— Разве? — Виктор провел ладонью по лицу и улыбнулся: — По-моему, все в порядке. Роберт, ты-то как?

— Так же. — Боб отмахнулся зажатой в руке дискетой и потрусил дальше.

Другие сотрудники проходили мимо, здоровались. Сколько раз за день поздороваешься с одним и тем же человеком — трудно сказать: не упомнишь, встречались сегодня или третьего дня. Виктор отвернулся к окну и подумал: «Далось им мое лицо! Может, пора менять род занятий, если с лицом все так паршиво?»

Стол, за которым работала Линда, отделяла от остальных легкая стеклянная перегородочка, непонятно для чего сделанная: и на виду все, и звуков почти не гасит.

Как только руководитель решительным шагом отбыл в направлении коридора и за ним закрылась дверь, из-за ближайшего от стеклянной перегородки стола поднялась молодая женщина и подошла к Линде.

Линда, скривив один угол рта, грустно улыбнулась сотруднице и спросила едва различимым шепотом, чтобы люди, остававшиеся по ту сторону перегородки, ничего не услышали:

— Ну и кого, по-твоему, любит этот мужчина?

— Не знаю, Лин, — так же тихо ответила собеседница. — Я даже не знаю, что тебе посоветовать: выбросить его немедленно из головы или приложить все усилия, чтобы завоевать.

Линда покачала головой:

— Салли, я не завоевываю мужчин. Я беру только то, что принадлежит мне по праву. Только если бы я была нужна ему…

— Лин, нужными становятся!

— Похоже, что нет! Нет, рождаются.

Утро следующего дня Виктор встретил в самолете. Яркое солнце, радостно бьющее прямо в глаза через толстое стекло иллюминатора, внизу, в густой туманной дымке, — земля, голая, черная, с обнаженными венами рек, кое-где прикрытая белыми лоскутами снега и облаков. Чем ближе к России — тем ровнее и ярче белый снежный покров, чем дальше в глубь ее территории — тем плотнее облачность. Серая громада циклонических снежных туч приблизилась, надвинулась, стала захлестывать крылья, лизать окна обманчиво нежными языками.

Разве возможно не любить страну, вместе с которой столько пережито? Это как ребенок, который растет и меняется, болеет и учится, шалит, радуется, расшибает коленки на твоих глазах!

Виктор впервые приехал сюда вместе с Гарри в августе девяносто первого года. Ненадолго. С девяносто третьего устроился в России основательно. Виктор не любил вспоминать беспросветную осень девяносто третьего, все эти мрачные события, активным наблюдателем которых он был. Хотя, пожалуй, именно тогда началось его настоящее карьерное восхождение: его как-то сразу заметили зрители на родине — па фоне эффектно горящих зданий, на фоне центральных улиц Москвы, заполненных вперемешку зеваками, танками, трассирующими пулями. Заметили — и полюбили, и больше он уже не давал им забыть о себе. Но всегда совестился того, что его главная встреча со зрителем произошла именно так: на чужом пожаре, на чужой беде.

Потом были годы, наполненные азартом работы. Потом чудный девяносто седьмой…

Виктор знал, что заразился от русских этой манерой маркировать жизнь — как общественную, так и личную — номерами годов. Вместо цифр собственного возраста, вместо названий значимых событий — календарными эвфемизмами: в семнадцатом, после тридцать седьмого, еще до девяносто первого, как в девяносто третьем.

Для него особенно хорошим был девяносто седьмой. Год огромного творческого подъема — просто полета, который окончился лестным предложением от руководства компании. А в начале девяносто восьмого он уже вернулся в Лондон, сразу скакнув через несколько ступенек — приглашенный вести не просто новости, а итоговую пятничную программу, и с тех пор бывал в России только наездами.

Как во всем мире, здесь больше всего говорили о ценах, любви и войне. Никто не мог точно ответить, какая по счету чеченская кампания развернута в настоящий момент, но помнили наперечет все денежные реформы…

Ближе к Москве тучи расступились, опять ослепительно засверкал под лучами низкого, но такого яркого зимнего солнца снег. Самолет пошел на снижение.

* * *

Сегодня — славный денек. Как я люблю солнце: оно без следа развеет любую тоску! На градуснике за стеклами — минус, двадцать три. А в квартире батареи калят от души, поэтому, стоя в струящихся из окна солнечных лучах, невозможно отделаться от ощущения, что наступила весна, что нужно надеть короткую юбку и непременно легкое пальто — иначе запаришься, и что с работы вернешься засветло и еще при дневном свете успеешь пройтись по рынку.

Я люблю эти январские иллюзии: ведь солнце и вправду повернуло на лето, и все, что сейчас только чудится, о чем мечтается, скоро сбудется наяву… Все, что касается природы…

Поганое, не новогоднее настроение последних дней улетучилось. Вот что значит Рождество!

Я рада, что сегодня холодно, и можно надеть не бесформенную демисезонную куртку, а мою любимую дубленку, которая фантастически удлиняет и облагораживает фигуру, превращая тебя в какую-то ионическую колонну.

Как это ни смешно, но именно сегодня я вновь надеваю свой шелковый шарфик. Еще перед Новым годом бросила его в стирку, потом он пересох на веревке, потом лежал несколько дней, а мне то лень, то недосуг было погладить.

Мама, конечно, попыталась воззвать к моему здравому смыслу: такой мороз, а я — шелковый шарфик!.. Я мирно промолчала, дала ей время вспомнить, что я, во-первых, все равно сделаю, как считаю нужным, а во-вторых, проходила так весь на редкость морозный декабрь — и ничего со мной не случилось.

Я — не закаленная, наоборот, еще та мерзлячка. И шарфик мне не для форсу. Он меня греет. И веселит. У него такой чудесный солнечный цвет! С чем бы сравнить? С серединкой солнечного цветка одуванчика, пожалуй. Он как будто светится изнутри и освещает любой пасмурный день, любую хмурую ночь.

Я привезла его из Франции. Угрохала большую часть денег, которые брала с собой. В каком же городе я его купила? В Реймсе, должно быть. Или в Париже.

Не знаю, что буду делать, когда он заносится, застирается, порвется! Он благополучно выдержал уже несколько стирок, ничуть не полинял. И отстирывается пока до первозданной чистоты. Тьфу-тьфу, не сглазить бы! Я просто не могу отказать себе в удовольствии носить его каждый день! Если не носить — то хотя бы просто держать при себе. Что называется, моя вещь.

Ах, будь что будет! Раз сегодня холодно, складываю шарфик вдвое и обматываю вокруг шеи… Теперь беретку… Платок в кармане… Перчатки…

— Мам, я пройдусь немножко. Что на рынке купить? Думаешь, не работает? Вообще, да, наверное. Ну, тогда в магазин, в «Зеленый дом», он точно работает. Да нет, там ненамного дороже; а у нас кефир кончился.

* * *

Президент на ногах перехаживал грипп. Он держался бодро, но болезненное состояние выдавали покрасневшие глаза, которые он невольно щурил в ярком свете софитов, и вопреки воздействию сильных лекарств кашель, прорывавшийся время от времени.

Время, отведенное на интервью, подходило к концу: они беседовали уже чуть больше часа. Ритуальный чай, едва пригубленный, давно остыл. Виктор заметил, как премьер потер подлокотники кресла, мол, не пора ли прощаться с господами журналистами, а то у нас еще много дел. Но президент неожиданно заметил вслух, что никому из присутствующих так и не удалось выпить чаю, и предложил сделать это теперь. Попросил помощников налить всем горячего чаю. Виктор понял это как приглашение к неформальной части беседы. В живом разговоре обо всем на свете уже он сам, Виктор Смит, станет главной темой, объектом расспросов российского лидера. Что ж, нормальная практика. Как правило, если беседа принимает такой оборот, жди интересных предложений или подарков.

Непринужденно исполняя ритуал беседы «за чашкой чая», Виктор прикидывал, о чем попросить российского президента, когда настанет момент. Была у него одна сумасшедшая идея… Озвучив ее, Виктор рисковал остаться ни с чем, но ни в чем другом ему, откровенно говоря, помощь российских властей не требовалась. Наконец президент осведомился о его творческих планах, ловко увязав их в одной фразе с вопросом о том, чем мистер Смит намерен заняться в оставшиеся несколько дней своей российской командировки. Виктор понял, что момент настал.

— У меня есть одна давняя мечта, — начал он, подавшись вперед к президенту и как бы перестав замечать соотечественника.

Виктор просто и кратко изложил свою идею. Ему давно хотелось сделать фильм о военной науке, в том числе российской.

— Меня ни в коей мере не интересуют военные тайны, секретные перспективные разработки, — заверил он.

Его интересовали судьбы рассекреченных изобретений и ученых, их создателей. Что происходит после того, как тайное становится явным? Сколь активно внедряются бывшие военные секреты в мирное производство? Кем? Кто помнит имена изобретателей?

Если бы удалось провести исследование здесь, в России, далее он переключился бы на Европу и, возможно, Америку. Получится очень интересно.

— Честно говоря, я пока не знаю, как подступиться к реализации этой идеи. Как вы полагаете, господин президент, — на этот раз Виктор намеренно обратился к главе российского государства официально, а не по имени-отчеству, — моя мечта осуществима?

По тому, как сверкнули утомленные, больные глаза собеседника, Виктор определил, что добился своего: президент услышал в его словах и уважение, и иронию-вызов. Российский лидер взял паузу, обдумывая ответ.

Виктор спиной чувствовал, как замер, вжимаясь в свое кресло и стараясь стать возможно менее заметным, британский премьер. Виктор успел подумать: «Спасибо, дорогой соотечественник, за поддержку, но вам от моей работы ничего не перепадет: никого с собой не возьму, никаких материалов, кроме тех, что пойдут в эфир, не отдам!»

Ему все удавалось в этот день!

Президент, наверное, по взгляду прочел, воспользовавшись исправленной и дополненной методикой Шерлока Холмса, мысли своего собеседника.

— Думаю, что вполне осуществима, — веско уронил он.

Виктор был уверен, что собеседник недаром дал согласие: есть определенный государственный интерес… Мысленно Виктор снова парировал: «Никакой скрытой рекламы тоже не будет!» Но, помимо государственного интереса, светился в глазах президента азарт: вызов был принят! И Виктор рискнул усложнить задачу.

— Как вы полагаете, — теперь он снова обратился к президенту по имени-отчеству, — я мог бы прийти со своей съемочной группой в один из научно-исследовательских институтов Министерства обороны уже завтра утром?

На этот раз высокопоставленный собеседник не раздумывал ни секунды.

— Да.

Теперь Виктор не отказал себе в удовольствии покоситься на премьера, хотя и так знал, что тот мысленно аплодирует.

Виктор представлял себе, как будет выглядеть на экране вся эта выразительная перекличка взглядов. Хорошо, что взял с собой именно Гарри: другой оператор не успел бы сориентироваться, а Гарри наверняка снял все как нужно.

Обсуждение формальностей, согласование списка учреждений, в которые будет допущена британская съемочная группа, назначили на вечер, Виктора сразу познакомили с человеком, которого обязали ему «помогать».

Шагая по кремлевскому коридору, Виктор подумал со всем доступным ему на тот момент состраданием, что у начальника научного центра, куда его поведут завтра с утра, будут такие же воспаленные и усталые глаза, как сегодня у главы российского государства.

Он поменял свои планы, решив остаться в России на целых две недели. В ближайшую пятницу вести программу опять придется Линде, она же подготовит следующую, но он вернется в Лондон в ночь с 19-го на 20-е и проведет ее сам. Впервые Джемс останется без его руководства и поддержки. Виктора это беспокоило, но — надо же когда-то начинать!

* * *

Нежная розовая розочка доверчиво разворачивает тонкие, теплые лепестки. Над нею тугой бутон тянется к свету, танцуя на тонком стебле. Свежая зелень колючих листьев выстилает изнывающие от жары жабры… жернова… саженцы…

Ты уже закончила, Малышка? Думаешь? Подсказать? Ну, сама так сама, я тебя не тороплю.

Сижу в маленькой, уютной Малышкиной комнатке, на углу письменного стола — семь лет без взаимности, но по-другому тут не разместишься. Малышка увлеченно щелкает упражнения, которые я для нее частью выбрала из разных учебников, а частью придумала. Эти упражнения — тест. Они все — с двойным дном, с забавным подтекстом. Ученица об этом не знает. По ее улыбке, смеху я легко определю, достаточно ли глубоко она понимает то, что читает. Девчоночку мою рассмешить тяжело: она очень серьезная, когда учится. Но улыбается она сейчас часто, значит, мой и ее труд не пропал даром.

Однако я отвлеклась от наблюдений, любуюсь рисунком на обоях, в которые то и дело упирается мой блуждающий взгляд, и мысленно играю словами, стараясь описать этот рисунок.

Цветочки на обоях, оборочки на платьях кукол, мягкие игрушки на полочках и диване, ночник в виде месяца, люстра в виде букетика, разноцветные пастельных тонов бантики на каждой ручке дверцы шкафа, комода, тумбочки… Комната девочки. Оформляя комнату, ее мама всячески подчеркнула это — с любовью и вкусом. Живя в такой комнате, можно чувствовать себя только желанным ребенком, любимой доченькой, красотулечкой и вообще лапуленькой. В качестве неожиданного бонуса Малышка оказалась вдобавок умной и серьезной.

Я бы не смогла оформить комнату для дочери лучше. Разве что попросторнее. Не хватает места, чтобы играть, возиться и танцевать. Впрочем, для игр должна быть отдельная комната — не та, которая спальня…

Что-то я размечталась…

Что-то мне сегодня не по себе. Сердце не на месте.

Я с мамой почти поругалась. Я как раз собиралась идти к Малышке, когда мать как бы про себя, как бы невзначай пробормотала: «Опять чужого ребенка идешь учить…» Мне захотелось запустить в нее учебником, который в тот момент держала в руке. Я сдержалась, надеясь, что она спохватится, хотя сердце уже заныло, и я знала, что его теперь долго не унять. Но мама продолжила исполнение знакомого репертуара.

Она вновь вспомнила такую приятную молодую женщину, чем-то неуловимо похожую на меня — свою коллегу из другого города где-то на юге, не помню, которая вот ведь тоже умная, кандидат наук, а тем не менее вышла замуж и родила двоих очаровательных детей. Детишки и здоровые, и красивые, и послушные. Только в одном им и их родителям не повезло в жизни: нет у них дедушек-бабушек — так жизнь сложилась.

Мама вообще-то не особенно любит, когда чужие люди долго находятся в ее доме. Однако за время моего долгого заграничного отсутствия она так соскучилась и стосковалась, что пригласила погостить эту свою коллегу вместе с детьми на даче. У той были какие-то довольно длительные дела в Москве, а моя мама пока с удовольствием возилась с малышами.

Я вернулась как раз вскоре после этого их исторического визита, когда мама была полна свежих впечатлений. Она рассказывала о детях взахлеб — гораздо больше, чем слушала мои истории о жизни в Британии. Результатом ее восторженных рассказов часто становились мои слезы, ведь она неизменно подчеркивала, что ее дочь, то есть я, не обеспечила себе и ей такой радости в жизни. В конце концов мама, жалея меня, вроде бы перестала пенять моей личной неустроенностью. Однако время от времени она заводит все тот же тяжкий и бесполезный разговор.

Сегодня я реагировала особенно болезненно. Я не выдержала и наорала на нее в полный голос. Чтоб побольнее задеть, я припомнила все свои детские обиды. Главное, я орала, что не желаю своим детям такого же одинокого детства, какое было у меня, и вечного знания, что отец оказался недостоин матери, и что мать выходила замуж только по принципу «так надо», чтобы от других не отстать, а любви между ними не было в помине. Я кричала сквозь слезы. Потом кое-как привела себя в порядок, запершись в ванной, и ушла раньше, чем нужно, хлопнув дверью.

Я повернула назад, уже выйдя из подъезда. Благо, какое-то лишнее время еще оставалось. Вернулась и попросила прощения. Мы еще всплакнули вместе, цепляясь друг за дружку, как за соломинку.

Просто до меня наконец дошло, почему мать все время заводила этот болезненный для меня разговор. Ей-то тоже больно: мало того, что собственная жизнь не сложилась, так еще и у дочери все наперекосяк, и не хочет эта гордая эгоистка, наступив на горло собственным глупым мечтаниям, вернуться в реальность и подарить своей матери утешение в быстро надвигающейся старости — хотя бы одного славненького внучка! А если еще точнее и совсем без обиды, то ей просто непереносимо жаль меня, а поделиться своим горем — незадавшейся дочерней судьбой — не с кем. Вот она и жалуется мне же — самому близкому человеку. И у меня же ждет сочувствия и поддержки. А я ей в этом сочувствии отказываю, да еще злюсь.

Я впервые честно призналась матери, что меня больно ранят ее разговоры о детях. Думаю, больше у нас не будет скандалов по этому поводу: она поняла! И даже сама принялась меня утешать. Только мне уж пора было бежать на урок…

Дети, дети… Где ж вы, мои дети?.. О чем я думаю?..

Теплый Малышкин локоть упирается, когда она пишет, мне в бок. Девочка не замечает — так увлеклась. Она посапывает носом. Нужно будет сказать ее маме: не начинается ли простуда? Я трогаю ее лоб — не горячий; отвожу упавшую прядь. Она, наконец, поднимает на меня блестящие темные глаза, и наши взгляды встречаются. Мы улыбаемся друг другу.

Дети мои, дети, где ж ваш папа бродит? О чем я думаю? Малышка уже закончила упражнение!

— Well… all right… what's then?

* * *

Полторы недели работы в России пролетели, как пара долгих, но увлекательных дней, и уже подходили к концу. Президентское слово исполнялось. Названия учреждений, где побывала съемочная группа, имена людей, с которыми беседовал Виктор Смит, звучали как легенда, ему удалось посетить такие места, где прежде не ступала нога иностранного журналиста. О некоторых встречах он попросил сам, другие были ему предложены; вторые порой оказывались значительно интереснее первых. Было много попыток саморекламы, но Виктор знал, как потом уберет ее. Он ездил в Петербург и даже — проспав две ночи в пассажирском кресле лайнера — летал в Сибирь. Когда он ставил галочки в длинном списке встреч и визитов, намеченных на день, то даже сам не верил, что все это он и его команда действительно успели сделать.

Нельзя сказать, что Виктор получал все, чего хотел. Часто и откровенно ему говорили: туда мы вас не допустим. За эту краткую честность Виктор испытывал особую благодарность к сопровождавшим его лицам: она экономила массу его времени.

Единственное обстоятельство, мешавшее ему и все время грозившее нарушить его планы, был грипп, который он подхватил, видимо, от президента. Уже в середине первой недели его зазнобило. К выходным вроде полегчало, а потом — из-за того, что даже в субботу и воскресенье он работал без перерыва, — накрыло возвратной волной. Кашель здорово мешал разговаривать, жар замедлял мыслительные процессы, поэтому он постоянно глушил кашель и сбивал температуру сильнодействующими лекарствами. Пару раз — когда общался с очень пожилыми людьми — надевал по примеру человеколюбивых японцев маску.

Уже накануне отъезда очередной собеседник спросил со снисходительной ухмылкой:

— А почему вы зациклились на технике? Есть же биология, медицина, эргономика…

Виктор прикинулся простачком:

— Вы думаете, в этих областях тоже можно найти нечто интересное? Вы же понимаете, — он перешел на доверительный тон, — зрителя заинтересуют какие-то яркие, броские открытия!

— Я вам скажу, куда стоит сходить.

— Надеюсь, вы не станете потом жалеть о том, что выдали мне военную тайну? — Виктор подосадовал на сорвавшееся с языка шутливое предостережение: вдруг человек и вправду предпочтет промолчать?!

— Не пожалею, — ворчливо ответил собеседник. — Вся моя молодость там прошла, потом вот перебрался сюда. Та контора давно перестала быть секретной. Туда в свое время толпами водили американцев. Да и военным институт остается почти формально. Так, болтается на балансе. Поторопитесь. Когда соберетесь в следующий раз, вы можете уже не попасть туда. Он, видите ли, умирающий, этот институт. Отжил свое. Давно выросли преемники, помоложе и получше. Но какая история! Какое славное прошлое! Какие имена! Обязательно сходите!

— Но куда? Вы не сказали, как называется этот почтенный старец.

Собеседник усмехнулся:

— Называется по старинке: Институт психогигиены военного труда.

Виктор мягко улыбнулся. Название пахло нафталином тридцатых.

Когда он попросил о допуске в эту контору, его «гид» сразу дал согласие, но недоуменно пожал плечами. Виктор, подвинув другие дела, встроил посещение института в график четверга — последнего дня своего нынешнего пребывания в России.

* * *

Сегодня — мой законный выходной. То есть не совсем законный, конечно. Просто в организации, где руководство из соображений личной выгоды регулярно задерживает паршивенькую зарплату, а отчеты о проделанной работе давно стали пустой формальностью, непосредственный начальник должен быть идиотом, чтобы требовать от сотрудников ежедневного присутствия на рабочем месте. Я имею право на целых два «библиотечных» дня и успешно им пользуюсь.

Сегодня сильный ветер с утра порывисто швыряет в оконные стекла мелкую снежную крошку, колкую даже на вид и на звук. Прохожие жмутся, кутаются в воротники, отворачивают лица от воздушных поцелуев метели. Дома тепло: батареи в этом году греют вовсю, под пледом на диване до неприличия комфортно. Жаль, книжки интересной нет под рукой.

Сегодня мама на работе и не провожает меня глазами, полными сожалений о моей печальной судьбе, каждый раз, как я прохожу по квартире.

Может, все дело в том, что нет интересной книжки? Что ж меня так мотает с самого утра? Места себе не могу найти. Мне все кажется, что сегодня я должна обязательно пойти на работу. Не просто пойти: бежать туда надо, немедленно! Будто я забыла о чем-то очень важном, о каком-то мероприятии, которого не должна пропустить. Но если я там нужна, они позвонили бы мне…

«Если хочешь поработать, ляг поспи — и все пройдет…» Не проходит. Ложилась, садилась, тупо смотрела в одну точку, включала новости по ящику. Хочу на работу!

Может, ужин заранее приготовить? Нет, там еще с вчера осталось полкастрюли солянки…

Что я делаю?.. Достаю из шкафа брюки! Времени сколько? Одиннадцать. Если быстро соберусь, буду там еще до начала обеденного перерыва. Ладно! Сегодня вроде как поработаю, а пятницу объявлю «библиотечной»…

Быстрее, быстрее! Что ж я так мчусь-то? Не все ли равно: на пять минут раньше, на пять минут позже? Глупая затея. Напрасно я сорвалась с места и поехала. О! Перекресток почти свободен! Испугался народ гололеда, пересел на общественный транспорт. Вот только этот микроавтобус пережду и пойду. Забавный какой! Живого места нет от надписей, и все — аббревиатуры, и все — латиницей.

Проехал, можно идти. Ой, как же… Тошно как… Привет от «критических дней»… Зачем я примчалась, дома что мне не сиделось?

* * *

«Институт психогигиены военного труда». Новенькая табличка с довольно помпезным гербом учреждения, несшим на себе какой-то латинский девиз, отчасти прикрывала крупную щель в стене. На миг Виктору стало не по себе: что он тут забыл? Зачем отменил другой интересный визит?

В следующий миг он увидел мемориальные доски. На двух — выразительные портреты людей, имена которых знал весь мир, на третьей — забавная обезьянка, та самая, популярности которой мог бы позавидовать любой нобелевский лауреат.

Виктор обернулся посмотреть, что делает Гарри, и одобрительно кивнул: тот как раз поднимал объектив камеры от мемориальных досок чуть выше — так, чтобы стала видна стена с лупящейся краской и висящими на честном слове кусками штукатурки. Дальше фокусное расстояние изменится и станет видно одновременно благородные лица знаменитых ученых в добротном мраморе и обшарпанную стену здания, в котором они когда-то трудились.

Душу пронзила острая печаль.

Что за дурацкие сантименты? Должно быть, все от температуры, которую, заразу, сегодня никак не удается сбить! Он решительно двинулся к подновленному стеклобетонному подъезду.

Беседа с генералом была уже почти закончена, и тот собирался лично провести журналистов по территории института, когда у Гарри зазвонил мобильник. Извинившись, он отошел к окну и ответил. После короткого разговора, снова извинившись перед генералом, отозвал Виктора в приемную.

— Через час кто-то из силовых ведомств проводит пресс-конференцию, посвященную проблеме так называемой «неразменной купюры». Хью звонил. Говорит, сначала все пытался тебя добиться, а твой телефон отключен.

— Еще бы не хватало во время разговора с Синицыным…

— Ну да. Так что давай переносить здесь все на следующий приезд — и айда!

— Подожди, — попросил Виктор и потер лоб. После того как он встал из мягкого кресла в кабинете начальника института и оказался на ногах, он чувствовал легкое головокружение, и сразу стало заметно, что температура снова ползет вверх. — Подожди, но наши туда поехали?

— Ребята из новостей? Уже там.

— А мы зачем? После возьмем их материалы. Сколько раз в Европе эти пресс-конференции были — ничего интересного.

— Ну, во-первых, мы сейчас не в Европе…

— Разве?!

— Принято, проехали. Но неужели ты не хочешь спросить что-нибудь лично?

— Я не хочу уходить отсюда. Ты ж понимаешь, их нужно брать тепленькими. Через неделю генерал уже подготовится к нашему приходу. Черт, Хью голову оторву! Он бы позвонил еще позже!

— Так ведь экстренная пресс-конференция. Слушай, это старенький, давно рассекреченный институт, почтенный ветеран. Не понимаю, зачем тебе брать его врасплох и с налету? И вообще, мы в таких роскошных научных центрах побывали. Чем так манит тебя эта дыра?

Гарри возражал подчеркнуто мягко, в его глазах ясно читалось: «Тебя совсем развезло от болезни, ты плохо соображаешь. Я тебе сочувствую, но время-то поджимает!»

— Неужели ты не понимаешь?! — поразился Виктор. — Это же изнанка. Что сделают хозяева, которые, показывая гостям дом, по ошибке приоткрыли дверь в кладовку? Закроют ее поскорее! — Он поперхнулся, долго не мог унять кашель, потом добавил совсем другим тоном, тихо, задумчиво, прислушиваясь к самому себе: — Гарри, это вне логики. Просто интуиция. Ты ведь понимаешь, что имею в виду. Я чувствую, что пропущу нечто важное и интересное, если мы не поработаем здесь сегодня.

Гарри согласно кивнул.

— Чутье в нашем деле — аргумент сильный. Только… Время, Виктор! — Он выразительно постучал по циферблату своих часов. — Решай!

Виктор автоматически взглянул на собственные часы, не без труда сфокусировал взгляд на стрелках — и неожиданно пришел в себя.

— Черт! — Он опять потер лоб. — Ты же сказал, что она экстренная.

Они быстро объяснились с Синицыным, договорившись о скором продолжении визита. Генерал не скрывал разочарования: он явно рассчитывал отделаться от трудной миссии в один день.

Бодрая, полная сил инфекция, отразив массированную атаку лекарственных средств, напористо брала свое. Виктор едва помнил, как от конференц-зала дошел до машины. Автомобиль встретил их хорошо прогретым салоном, с обогревателем, включенным на максимум. Но он и здесь дрожал от озноба; казалось, что мороз сдирает с него кожу. Посмотрел на часы: половина четвертого. Обратился к шоферу:

— Сколько времени нужно, чтобы вернуться на Парковый проезд, к институту?

— Около часа. Пока есть шанс, что не застрянем в пробках.

— Черт!

Виктор в этот день слишком много раз помянул темные силы. Самому стало неприятно: он не любил ругаться. Тело просило покоя, и все же он испытывал досаду и разочарование.

— Нет смысла. — Обернулся к Гарри: — В пять они начнут уже расходиться по домам, если не раньше.

— Раньше, — со знанием дела кивнул Гарри. — Сегодня Крещение.

Виктор снова обратился к шоферу:

— Отвезите нас, пожалуйста, в гостиницу.

Вечером — самолет. Очередную программу полностью готовила Линда, бесконечно советуясь с шефом по телефону; сколько денег потеряла на этом компания — лучше не думать. Готовила программу Джемс, но завтрашним вечером в эфир выходить ему.

В аэропорт выехали заранее и в зале Шереметьева оказались за полчаса до объявления посадки. Гарри ушел куда-то поесть. Виктор, который сейчас и думать не мог о еде, остался при вещах. Он достал блокнот и записал план работы на следующий приезд в Москву. Теперь он точно знал, что именно хочет выяснить, уточнить, заснять, где побывать, что поискать в библиотеках и архивах. Прикидывал, кого из сотрудников привлечь к работе, отправить в Москву, кому что поручить. Контуры будущего фильма уже стали вырисовываться.

Только одно обстоятельство беспокоило его, да так сильно, что он то и дело поглядывал на табло, на часы или на маленький календарик января в своем ежедневнике.

Вернулся Гарри. Виктор снова взглянул на часы и на электронное табло.

— Гарри! — сказал хрипло и попытался прокашляться. — Я думаю, нам стоит сдать билеты. Поменять на завтрашний вечер.

Гарри внимательно посмотрел в лицо друга, еще недавно горевшее лихорадочным румянцем, а сейчас бледное до голубизны.

— Тебе плохо?

— Да нет, все так же. Хочу как можно быстрее снова попасть в этот психогигиенический институт. Я уже говорил тебе почему. Мне нужен хотя бы один день.

— Ты поступишь, как сочтешь нужным. Только не думаю, чтобы в следующий приезд нас туда не пустили. Ну, стены подкрасят в коридоре, какая беда? Вернемся всего через неделю, и в твоем распоряжении будет сколько угодно времени, чтобы раскопать все, что тебя интересует. Завтра эфир. Если ты третью неделю подряд не появишься в кресле ведущего — не слишком ли смело?

— Я достаточно помелькал на экране в том интервью. Разве нет?

— Но передачу снова будет вести Джемс. Ты же знаешь, рейтинги и так упали после ее появления.

— Пройдет. К Линде не успели привыкнуть.

Виктор возражал задумчиво и неуверенно. Если бы он не испытывал сомнений, принял бы решение самостоятельно, не прося совета у друга. Гарри озвучивал все соображения, которые роились и в его собственной голове.

Гарри опустился в соседнее кресло.

— Что ж, есть время подумать: вылет откладывается.

Виктор взглянул на табло: там, оказывается, появилась новая строка. И тут же голос дикторши принялся оглашать уже прочитанный им текст.

Через полчаса вылет отложили снова. Формально Виктор уже принял решение: оставаться, чтобы ловить журавля в небе, — неразумно, когда упитанная, хорошо прирученная синица требует заботы и ухода. Но в глубине души все еще ощущал себя на распутье. Одни и те же сомнения и доводы с болезненной навязчивостью крутились в голове. Утомленный этой бесплодной каруселью, Виктор закрыл глаза и задремал в неудобном кресле.

В серенькую неуютную дрему врывались голоса проходивших мимо пассажиров, утробно-громогласное бормотание дикторши, пиликанье мобильных телефонов. Прямо над ухом тихий, но отчетливый голос произнес: «Слушай свое сердце!»

Сердце громко стукнуло, провалилось в пустоту, потом вынырнуло и заколотилось в ускоренном темпе с удесятеренной силой.

Он открыл глаза. Кресло с одной стороны от него было занято грудой баулов, с другой — Гарри увлеченно читал очередной детективный роман, до которых он большой охотник. Виктор оглянулся. Больше в непосредственной близости никого не наблюдалось.

«Слушай свое сердце!» — еще отдавалось в ушах.

Виктор понял, что голос приснился ему. Так бывает в болезненном состоянии: слабый, почти не слышный и неразборчивый звук рождает яркий, четкий слуховой образ — музыку или голос, произносящий слова. С ним такое происходило уже, совсем недавно. Однако в данном случае слова показались ему значимыми. Виктор был уверен, что подсознание выдало свой вариант ответа на мучивший его вопрос.

«Слушай свое сердце!»

Он прислушался. Сердце барахталось в груди через силу, захлебываясь от бешеного темпа, с которым старалось гнать кровь, и пропуская удары. Под лопаткой потихоньку начинало ломить. Организм демонстрировал свое недовольство длительным и грубым насилием со стороны хозяина. И как это понимать?

Нужно вернуться в гостиницу, лечь в постель, проваляться до утра и со свежими силами рвануть в заветный научный центр? Перспектива немедленно лечь в постель, вместо того чтобы еще три часа болтаться в кресле в десяти километрах над землей, казалась заманчивой! Виктор прислушался. Сердце по-прежнему неслось куда-то в сбивчивом темпе.

Вернуться домой, смешать шотландский виски с домашним малиновым вареньем, купленным на Киевском рынке в Москве, с крепким чаем и молоком, а потом уже лечь в постель — в собственную! И проспать завтра часов до двенадцати. Тоже неплохо. Виктор опять прислушался. Сердце частило, торопилось, спотыкалось.

Ну и что? Какое из двух решений лучше? Ответа Виктор по-прежнему не знал. Он разозлился: угораздило зациклиться на проблеме, не стоящей выеденного яйца!

Наконец объявили регистрацию.

* * *

Я напрасно согласилась выпить кофе в кабинете у начальника! Надо запомнить раз и навсегда, что с Игорем я распиваю только чай и алкогольные напитки. Он, по обыкновению, жахнул мне от большой любви две ложки растворимого на чашку. Любим мы с ним потрепаться обо всем на свете, отвести душу. Тем более сегодня было о чем: такие у нас интересные новости!

Теперь мне плохо. Так плохо, что хоть плачь, хоть кричи, хоть кидайся на стенку — не поможет. От кофе у меня всегда учащается сердцебиение и повышается тревожность. Но сегодня это не простая тревожность. Это паника! Мне невыносимо страшно, словно бы в эту минуту совершается нечто ужасное, непоправимое.

Маме позвонила — с ней все в порядке. Позвонила соседке по квартире — соседке снизу. Уверяет, что ни потопа, ни пожара в доме не наблюдается, и дверь наша плотно закрыта. О чем, о ком мне еще так беспокоиться? Нашла предлог, позвонила Малышкиной маме — матери девочки Насти, с которой занимаюсь английским языком. Поболтали немного. Настя сидит дома с бронхитом, читает адаптированного Фенимора Купера.

Скоро буду дома. На работе пробыла каких-нибудь часа три. Зачем ходила?! Посмотрю новости. Может, землетрясение, или теракт, или еще какой катаклизм?

Нет, кофе это, кофе. Но как же душу рвет! Сердце из груди едва не выпрыгивает, будто бежать хочет, да не знает куда. И слезы… Слезы в горле… уже в носу… Только не в глаза! Надо до дому добраться. Не хочу я домой. Бежать куда-то хочу, а куда — не знаю. Бежать, и плакать на бегу, и кричать: «Помогите!» или «Подождите!».

Вечером со мной творилось что-то странное, и виной тому уже был не кофе. Я пришла домой и рыдала взахлеб почти до маминого прихода. Хорошо, что она позвонила с работы и у меня было время привести себя в порядок. Сразу после ужина я, сославшись на давящую погоду, ушла в свою комнату, чтобы лечь, и тихонько проплакала еще полночи. Мне все жалко было кого-то, но я никак не хотела признаться, что жалею саму себя. Душа просто надрывалась от боли. Я так и не смогла уснуть.

В три ночи хамски позвонила Веруньке. Какое счастье, что Верка готова работать подругой круглосуточно! Более того, она и вправду долго не спит. Подруга сказала, что уже собралась ложиться, но не прочь потрепаться еще часок-другой. Как ее муж такое терпит?!

Верка была пряма. Диагноз поставила быстро и непреклонно: «хронический недотрах».

Я попыталась сопротивляться:

— Верочка, ну почему именно сегодня так… так плохо?

— У тебя сегодня который день? Ну-ну, соображай! День Красной армии, я правильно догадалась?

— Ах да, конечно… Но… Но почему вчера так не было?

— Тебе изложить биохимию этого дела? Я могу напомнить, чему в институте учили.

Я вздохнула:

— Да ладно, не надо… А почему в прошлый раз так не было? И в позапрошлый?

— А когда ты в последний раз… Как бы тебя спросить, чтоб не оскорбить твой нежный слух?

— Ладно, Вер! Что ты выставляешь меня барышней-недотрогой? Я не помню, когда последний раз. Давно. Еще в Лондоне, когда училась. Был такой Андрей, наш, из эмигрантов последней волны. Я тебе, наверное, рассказывала.

— Нет. Расскажи.

— Какое это имеет значение? Давно дело-то было… Отличный парень. Надежный, верный, ласковый, как молодой бычок. Интеллекта, такта, внимательности — столько же. Сколько у молодого бычка. Напористый, но такого доброго и порядочного наищешься…

— Я тебя о его порядочности спрашиваю?

— В остальном… Мы расстались быстро по моей инициативе, и я ничуть об этом не пожалела.

— Ясно. Значит, не меньше четырех лет прошло? Ты понимаешь, что это может иметь катастрофические последствия для твоего здоровья? Вот откуда у тебя хроническая депрессия! Надо срочно что-то предпринимать.

Верунькино бескомпромиссное здравомыслие меня в конце концов убаюкало.

— Хорошо, Вер. Только не волнуйся. Завтра начну… — бормотала я, зевая и еле ворочая от усталости языком.

Заснула около шести, зато глубоко и спокойно.

* * *

Виктор до упора откинул назад спинку изумительно мягкого кресла, посмотрел в иллюминатор — в черноту зимней ночи, прорезанной шереметьевскими огнями.

«Слушай свое сердце!»

Сердце колотилось о грудную клетку с недвусмысленным намерением вырваться на свободу и побежать куда глаза глядят.

Может, нельзя лететь этим рейсом? Катастрофа, теракт? Ну, тогда… Разве можно отказываться? Какой будет красивый финальный репортаж: мой собственный или уже обо мне.

Виктор за усмешкой старательно прятал от самого себя… не равнодушие к смерти — мечту, приятную фантазию о быстром и близком конце.

Впрочем, вся эта возня с навязчивым и невразумительным внутренним голосом стала слишком напоминать бабью истерику.

Когда ремни были пристегнуты и самолет медленно покатил своим извилистым маршрутом к взлетно-посадочной полосе, Виктор окончательно успокоился: он принял единственно правильное решение; другое было бы весьма эксцентричным и абсолютно неразумным.

Англия встретила их не лучше, чем проводила Россия: ледяным ветром, сыростью, колючей снежной крошкой вперемешку с дождем. Холодная выдалась зима. В мельтешении ночных огней они не сразу нашли служебную машину, ожидавшую их в аэропорту.

Вначале подвезли Гарри: тот жил на северо-востоке — как раз по дороге из Хитроу.

Виктор остался ждать в машине, привалившись в угол на заднем сиденье и стараясь унять ознобную дрожь хотя бы настолько, чтоб не стучали зубы.

Когда до него самого дошла очередь выходить из машины, он с огромным трудом выбрался из уютного салона: тело будто опутали веревками. Водитель уже держал наготове его вещи, извлеченные из багажника, — хотел было передать их владельцу, но, увидев, как медленно тот отлепляет себя от дверцы автомобиля, спросил сочувственно:

— Вам помочь, сэр?

Виктор благодарно кивнул. От этого короткого движения голова стремительно закружилась, в глазах разлилась чернота.

* * *

Я включила чайник и снова подошла к окну. Оглядела заснеженный двор. Валентина Антоновна из вивария спешила в другой корпус; в руках — большая клетка с крысами. Идти по свежевыпавшему снегу в распахнутом пальтишке с громоздкой ношей было трудно, она переваливалась с боку на бок, острые каблуки ее сапог подворачивались, вязли в снегу. Навстречу ей шли двое: Лев Иванович, начальник управления, и какой-то майор — лицо знакомое, но имени не помню. Лев Иванович вышагивал в папахе и теплой зимней шинели, а майор семенил впереди в одном кителе и легких ботинках — видно, поленился одеваться. Они шли каждый по своим делам — не вместе, но с высоты моего четвертого этажа выглядели анекдотичной парой из какой-нибудь социальной драмы позапрошлого века. Больше никого и ничего. Я разочарованно вздохнула.

Третий день подряд прихожу на работу ровно к десяти часам. К двенадцати уже непереносимо хочется есть. Я молча принялась доставать принесенные из дома бутерброды. Ленка, которая сегодня тоже хандрила, так же молча стала готовить на стол.

Я первой нарушила безмолвие, невольно заговорив о том, что более всего интересовало меня:

— Телевизионщиков опять нет!.. Как думаешь, они приедут?

— Я думаю, что тебе лучше забыть об этом. Они не приедут! — отрезала Ленка в своей категоричной манере.

— Почему? — тупо спросила я, не в силах замаскировать тоскливую интонацию.

— Потому что им нечего делать в нашей дыре.

— Но ведь они сюда собирались. Приезжали договариваться.

— Вот именно. Приехали, посмотрели — и им хватило двух часов, чтобы понять, что нечего тут искать.

— Начальство сказало, они вернутся, их интересует наше славное прошлое. И тревогу пока никто не отменял.

— Верь больше! Пошпионить хотели; увидели наше запустение, поняли, что поживиться нечем, и смотались.

Еще утром в понедельник Лев Иванович устроил общее собрание коллектива управления и снабдил нас подробными инструкциями по поводу того, как себя вести в общении с иностранными телевизионщиками. Что говорить, о чем умалчивать, что им показывать и как сберечь единственную на данный момент государственную тайну, находящуюся в нашем распоряжении, — что наш славный научный центр с богатыми традициями и великим прошлым дышит на ладан.

— Лен, я тогда, наверное, не останусь! — сказала я, нарезая тонкими ломтиками пахнущий далеким летом свежий огурец.

Я спиной чувствовала, как напряглась Земляникина. Правда, ахов и охов я от нее не ожидала, иначе ничего не стала бы говорить. Я еще ничего для себя не решила, но мне не нужно, чтобы кто-то меня уговаривал.

— Что ты имеешь в виду? — мрачно спросила сослуживица.

— Я имею в виду, — сказала я, взявшись за свежую помидорину и не оборачиваясь, — что, если они так и не приедут, я, может быть, уйду с работы. Грустно, что мы совсем уж никому не нужны и неинтересны.

— Куда пойдешь? — деловито осведомилась та.

— Не решила еще. Я и уходить-то еще не решила. Если уволюсь — начну искать другое место. Не могу одновременно… — Я задумалась, почему, собственно, не могу, и вслух произнесла ответ: — Сил нет!

— Но ты знаешь, чего хочешь?

Я улыбнулась, повернулась к Лене:

— Замуж хочу!..

— Делов-то… — протянула Земляникина.

— …Только за очень хорошего человека, за любимого, — уточнила я.

— Размечталась, — закрыла моя сослуживица лирическую тему и продолжила допрос: — На что жить собираешься? Тебе хватит Малышкиных уроков?

— Не хватит. Но меня это совершенно не волнует.

Я задумалась: ну как объяснить?!

— Понимаешь, я давно разучилась оставаться без денег. Я, наверное, очень прижимистая. Вроде бы и не коплю специально, но в кошельке всегда найдется что-нибудь на черный день. Иной раз кажется — все потратила; иду в магазин, думаю, как бы на буханку хлеба наскрести, заглядываю в кошелек — а там полтинник завалялся!

— Все ищут неразменную купюру, а она у тебя, оказывается! — недоверчиво засмеялась Земляникина.

— Лен, поверь, я не хвалюсь. Хвалиться-то нечем. То, что я не умею считать деньги, — это же плохо. Но, с другой стороны… Понимаешь, я бывала в очень тяжелых ситуациях. Гораздо хуже, чем нынешняя. Вспомнить страшно, как я в Шотландии… без работы, без жилья, с непродленной визой в паспорте… Я разучилась бояться. Разучилась бояться нищеты: от сумы да от тюрьмы никогда не зарекаюсь. Приспичит — пойду с сумой. Я теперь гораздо больше боюсь бессмысленной работы, бесполезного существования. С Малышкой заниматься — в этом есть смысл, а мы тут что?

— Ну, поставь какой-нибудь гениальный эксперимент, — неуверенно предложила сослуживица.

— Я, Лен, конечно, талантлива, но не гениальна. Я не могу поставить эксперимент, который не требовал бы материальной базы и материальных же вложений. А все, что смогу придумать и провести, будет никому не нужной кустарщиной!

Неопределенная полуулыбка на лице собеседницы, как зеркало, отразила мою ложь.

— Лен, я хочу дома сидеть и… детей… воспитывать, — признала я очевидное и, конечно, расплакалась. — И мужу рубашки гладить, — добавила до кучи еще одну извечную бабью мечту и побрела к раковине — смывать тушь.

Земляникина на мой концерт реагировала стоически: привыкла. Она как ни в чем не бывало продолжила расспрашивать меня в рамках интересующего ее вопроса:

— Ты правда собираешься уходить? И правда из-за этих иностранцев?

— Я еще не знаю, соберусь ли. Но правда из-за них. Когда сказали, что у нас будут снимать, в этом было что-то такое свежее, радостное, необычное. На контрасте сразу высветились все наши бестолковые пустые будни. То есть, извини, мои — не наши. Это я свою жизнь не умею расцветить и наполнить. Я буду учиться…

Чтобы отбить атаку депрессии, достала из рукава дубленки свой любимый шарфик и обмотала его вокруг шеи. В таком виде, с уже высохшими, хотя еще красными глазами, села за стол. Мне было стыдно за неуместный рев и испорченное перед едой настроение. Чтобы сгладить неловкость, болтала больше обычного. Мы снова вернулись к теме «неразменной купюры».

— Кстати, Лен, ты заметила, часто стали попадаться бумажные деньги с какими-нибудь красивыми надписями. Я много раз встречала — с готическими надписями, непонятными.

— Разве? Я не приглядывалась.

— В новостях говорили, что такая надпись — примета «неразменной купюры».

— Подделки.

— Ну, разве я говорю, будто держала в руках настоящую?

— Да нет никакой волшебной купюры. Я лично ни секунды не верю, — заявила Земляникина. — Людям просто не о чем поговорить, вот и придумывают всякую ахинею.

— Мне кажется, слухи имеют под собой почву. Но это чисто психологический феномен. Большинство людей во всем мире так живет — от зарплаты до зарплаты. Все, что есть в кошельке, должно быть потрачено! Для того и кошелек. Другое дело — отложить что-то на черный день. Но это — сумма неприкосновенная и лежит, как правило, не под рукой. Все, что под рукой, растрачивается, причем, как правило, чуть раньше, чем ожидается новое поступление.

— Тогда берешь из копилки.

— Нет! Копилка вообще не учитывается. Кто учитывает копилку в текущих расходах, у того, считай, нет копилки. Это я такая, кстати! Многим в копилку вообще положить нечего.

— Так в чем же феномен?

— Когда деньги подходят к концу, в мозгу срабатывают сторожевые центры, и человек, совершенно того не сознавая, позволяет резервной сумме завалиться за подкладку. Эта резервная сумма у каждого своя. У меня вот полтинник, у бедного — десятка, у олигарха — несколько полузабытых миллиардов в каком-нибудь задрипанном хренландском банке… То есть человек создает небольшой запас, сам того не сознавая.

— Ну, есть же люди, которые это делают вполне осознанно: расписывают свои расходы на месяц вперед…

Земляникина не бросилась громить мою идею с порога, значит, нашла в ней что-то созвучное своим мыслям. Иначе бы камня на камне не оставила от моих рассуждений.

— Есть, — вздохнула я, — таких обычно называют прижимистыми жадными жмотами.

Сослуживица не возразила, задумчиво помолчала несколько секунд.

— Слушай, а почему бы тебе об этом статью не написать? Это же интересно! Тема у всех на устах. Напиши заметку в какую-нибудь газету. Гонорар получишь.

Я осторожно улыбнулась и не стала притворно отнекиваться, что я, мол, ничего такого никогда в жизни не делала и поздно начинать. Меня зацепили ее слова, вызвав давно забытый, оставленный во временах далекой юности кураж: почему бы не попробовать?!

— Большой гонорар? — меркантильно поинтересовалась я.

— Не знаю, — Лена задумалась, — я вот что, я у своей подруги спрошу, Нельки; она в газете главным редактором работает. Кстати, она возьмет статью, если ей понравится. Я уверена!

— Какая газета-то?

— Ты не знаешь. Ее для русскоязычных эмигрантов в Европе издают. У меня дома лежит номер, принесу — увидишь.

Я очень благодарна Ленке. У меня впервые за несколько лет притупилось отвращение к чистому листу бумаги настолько, что сегодня я села за письменный стол и набросала план статьи. Я все время о ней думаю: как и что написать. Мне интересно это сделать! Хотя уверена, что подобная акция — разовая и заниматься этим всерьез я бы не стала.

* * *

Первым ощущением, которое он осознал, просыпаясь, была приятная истома во всем теле — как во время отдыха после тяжелых физических нагрузок. Теплые и влажные простыни прилипли к коже. Значит, температура, наконец, спала, вышла испариной. Он неудобно лежал на спине. Хотелось перевернуться на бок и вновь погрузиться в дрему. Но некое неосознаваемое любопытство заставило его приоткрыть веки. Глаза не сразу сфокусировались, перед ними висела однородная салатного цвета пелена. Сделав некоторое усилие, он повел взглядом по сторонам.

«Пелена» оказалась нежно-зеленого цвета потолком, переходившим в более насыщенную по цвету оливковую стену довольно просторного и довольно пустого помещения. Виктор не успел увидеть трубочку капельницы у своей руки, как сообразил, где находится. Не удивился, сразу вспомнив свое обморочное падение у дома. Подумал: «Интересно год начинается: за один месяц — второе падение…»

Ему объяснили, что несколько часов он был без сознания, в критическом состоянии. Потом кризис, к счастью, миновал, он ненадолго пришел в себя — Виктор вспомнил, как на какое-то мгновение просыпался среди ночи, — и спал еще несколько часов. Врач отчитал его за небрежение к собственному здоровью и, в особенности, за неумеренное, без разбору потребление сомнительных лекарственных средств.

Виктор выслушал отповедь покаянно: грузить врача подробностями своей особой ситуации не хотелось. Попытался выяснить, не отпустят ли его домой уже сегодня. На самом деле он торопился не домой, а на работу, но предпочел умолчать об этом. Медики — и сестра, дежурившая рядом, и врач, который вел беседу, — обиделись: напомнили, что вытащить его с порога того света стоило им немалого труда и бессонной ночи.

«Вам следует провести в клинике минимум две недели, если хотите избежать очень серьезных последствий», — отрезал врач. Виктор внимательно выслушал предостережения доктора, подкрепленные свеженькими строчками многоканального самописца, и с глубоким сожалением признал: лучше потерять две недели на восстановление — почки, сердце и прочий ливер ему еще пригодятся в работе.

Следующим номером программы после выяснения нерадужных перспектив стало общение с руководством и подчиненными и обеспечение информационной безопасности: все должны думать, что Виктор Смит просто ушел в отпуск. Человек мирно отдыхает в уединении. Не хватало всем и каждому объяснять, как он чуть не умер от банального гриппа. Позорище!

На самом деле Виктор понимал, что его имиджу гораздо меньше вреда нанесет внезапная болезнь, — домохозяйки будут его жалеть, завалят почту пожеланиями скорейшего выздоровления! — нежели неурочный отпуск — с чего бы?! Но переломить своего отвращения к огласке каких-либо событий личной жизни не мог.

В прежние времена, когда он только приобретал широкую известность, коллеги не раз подкатывали к нему с микрофонами или диктофонами и просьбой рассказать что-нибудь о себе. Он всегда отказывал — вежливо, но категорично.

Вначале его позиция воспринималась в штыки: бранили за снобизм, предполагали, что он скрывает страшные и некрасивые тайны. Пытались прижать к стене, задавая вопросы в форме предположений совершенно нелепого и порочащего содержания тина «А правда ли, что?..». Виктор стискивал зубы и на все лады повторял, что комментариев не последует, даже когда требовалось всего лишь бросить коротенькое «нет».

Со временем с его замкнутостью смирились и коллеги, и зрители. Потом к ней привыкли. Благодаря твердости своей позиции Виктор выиграл битву сравнительно быстро. И вскоре, благодаря ненавязчивому, теплому обаянию его имиджа, в его упрямом молчании нашли достоинство, стали называть «аристократичным». На следующем этапе появились даже подражатели. Виктор очень смеялся, когда об этом узнал.

Своей неприязни к публичности он постоянно находил подкрепления в жизни: много раз, по его наблюдениям, огласка даже самых невинных обстоятельств приводила ее жертв к неприятным последствиям. После прошлогоднего скандала он вообще стал дуть на воду.

В тот раз обжегся не он лично, но Виктор остро чувствовал свою причастность к делам компании в целом. Тем более что досталось его хорошей знакомой — Бетти Николсен.

Летом прошлого года один грязно-желтый журнал, специализирующийся на скандальных историях про знаменитостей, грубо вторгся в личную жизнь Бетт. В тот раз они перешли рамки законности, так как в ход пошли подслушивающие устройства, подкуп сотрудников и другие элементы шпионажа. Все лежало на поверхности, и тем не менее невероятно трудно было собрать реальные доказательства вины сотрудников журнала. Разбирательство по этому делу тянулось до сих пор, выматывая все нервы Бетт, поскольку ей снова и снова приходилось публично полоскать собственное белье. В той истории для Виктора по сей день оставалось много непонятного и тревожащего.

Бетти скандал обошелся очень дорого: мимолетная интрижка, которая могла ни во что и не перерасти, раздутая желтой прессой, привела к тому, что муж развелся с ней и отсудил у нее дочь. Слава богу, ей еще удалось отстоять право воспитывать сына. Все сотрудники компании, знавшие ее лично, дружно ходили в суд и доказывали, какой она прекрасный, ответственный человек и нежная заботливая мать.

Виктор постоянно примерял эту историю на себя. Ему изредка даже снился одинаковый сон: как будто у него самого были любимые жена и дети, и все эти сокровища он потерял из-за нелепой журнальной публикации.

Виктор несколько дней провалялся в клинике, прежде чем к нему в палату допустили Гарри.

— Какое у тебя впечатление от последней пресс-конференции? — спросил Виктор.

— По поводу «неразменной купюры»?

— Да. Меня интересует твое общее впечатление.

— Хочешь сравнить со своим собственным? Ладно. Ты заметил, как долго она шла?

— Мне она показалась бесконечной, но при моем тогдашнем состоянии это не удивительно.

— Она и была бесконечной. Я имею в виду, что организаторы не собирались прекращать ее по своей инициативе. С нами официально попрощались, только когда ни один из присутствовавших журналистов в течение минуты не задал ни одного вопроса.

— Значит, мне не почудилось.

— Я думаю, они попытались вытащить у нас припрятанные козыри.

— Информацию, которой они сами не располагают, а журналюги вынюхали?

— Ну да.

— И как, удалось? Прозвучало там хоть что-нибудь такое: неожиданное, новое?.. Конечно, это моя задача — содержание, а твоя — картинка, но, честно говоря, я ни черта не соображал. Потом посмотрю полную запись, но ты мне пока от себя скажи.

— В вопросах ничего нового не было: тема обсосана до белых костей. Самым интересным оказался твой.

— Какой?

— Ну, помнишь, ты спросил, имеет ли купюра, если таковая существует, особые приметы?

— Смутно. А что в вопросе такого уже интересного?

— В этом, извини, ничего. Тут информативным был ответ: да, мол, предположительно, на купюре всегда имеется нетипографским способом сделанная надпись.

— Какая?

— Вот! Сейчас ты задаешь стандартный вопрос, такой у всех присутствовавших вертелся на языке. А тогда ты спросил другое. Помнишь?

— Нет. Не помню. Что?

— Ты спросил: «Каким шрифтом?» Народ рты пораскрывал. А те как ни в чем не бывало: да, мол, данные о содержании и размере надписи противоречивые, а шрифт всегда старинный!

— Ничего себе! Такая жирная примета!

— Толку от нее, как я понял, пока никакого. Тем более что тип шрифта никто определить толком не может: кто видел готические буквы, кто старославянскую вязь и так далее. Но как ты догадался про шрифт, Виктор? Или… то не была догадка?

— Я тебе даю честное слово, Гарри, то была частая случайность, совпадение. Я не располагал никакой информацией!

— Смотри, Виктор, как бы эта случайность не вышла тебе в Москве боком. Там, я думаю, в подобные совпадения не настроены верить, даже, в отличие от меня, под твое честное слово.

— Да… Ну, посмотрим… Кстати, мне скоро позволят смотреть телевизор. Принеси, пожалуйста, полную запись этого действа.

— Хорошо.

— Придется нам взяться за разработку этой темы… Да, Гарри, а почему пресс-конференцию созвали экстренно? Что экстренного произошло? Я, кажется, и это пропустил.

— Ничего ты не пропустил. Никакой срочности не было. «Участились попытки… Провокации… Банки волнуются… Вкладчики нервничают… Надо успокоить общественность…» и тому подобное. Наверняка что-то случилось, но об этом нам так и не сказали. Знаешь, по-моему, ребята здорово развлеклись: им спешно понадобились новые идеи, зацепки — и они устроили бесплатный мозговой штурм с привлечением не самых тупых голов со всего мира.

Виктор слабо улыбнулся.

— Смешно.

«Я чувствовал, что делать там нечего и ходить на это мероприятие незачем!» — подумал он. И вдруг сообразил: «Слушай свое сердце» — вот оно! Вот это о чем!

* * *

У нас новости. Да такие, что приятными никак не назовешь. Я почти шутила, когда говорила Земляникиной о возможности своего ухода. Оказалось, как в воду глядела или накаркала. Сегодня после пятиминутки у генерала Игорь собрал сотрудников отдела и сообщил, что нас расформировывают. Совсем. Институт перестанет существовать. Как говорится, ничто не предвещало. «Да невзначай, да как проворно!»

Игорь говорит, это не просто так. Они из-за телевизионщиков так поторопились. Я была права: стыдно нас показывать. Как-то вдруг всем стало очевидно, что мы давно никому не нужны, что никакой от нас пользы. Все прежние достижения Центра наследники давно растащили, исправили и осовременили.

Расформирование — дело долгое, мы еще минимум полгода будем числиться в штате. Но ходить на работу уже никто не будет. Вероятно, некуда будет ходить, потому что помещение заберут раньше.

Как скоро все произойдет, пока не известно.

А хорошо бы подольше. Уходить собиралась.

Теперь думаю: хорошо бы подольше продержаться!

* * *

— Привет, Виктор! Как отпуск? Ездил куда-нибудь?

Он еще не успел захлопнуть дверцу автомобиля, когда его окликнула Бетти Николсен, стоявшая на тротуаре у дверей студии. На руках Бетти почему-то держала ребенка лет пяти.

— Ты что-то не выглядишь отдохнувшим.

Виктор улыбнулся. Почему бы и не сказать правду? Вернее, строго дозированную ее часть.

— Весь отпуск проболел: подхватил в России грипп.

— Сочувствую! Это гнусно, когда отпуск пропадает. Хотя я бы, пожалуй, не отказалась поваляться недели две в постели, можно даже немножко покашлять, но чтобы без высокой температуры. А еще бы лучше просто напиться как следует и забыться. Устала, как собака.

Виктор опять улыбнулся. Он разглядывал малыша на руках у Бетт. Худенький, бледненький, некрасивый мальчонка — типичный городской ребенок, одетый в веселый теплый комбинезончик. Мальчик, явно стесняясь, повернулся вполоборота к незнакомому взрослому, но взгляда от Виктора не отводил ни на секунду: тоже изучал.

Бетт, как обычно внимательная, заметила молчаливую перекличку взглядов между коллегой и своим сыном.

— Если хочешь, — обратилась она к Виктору, — я представлю вас друг другу. Он стесняется, потому что не привык к мужчинам. У нас в доме — женское царство.

Процедура знакомства завершилась тем, что Рэйф оказался на руках у Виктора. Причем Виктор неожиданно для себя принялся подбрасывать парнишку в воздух — довольно высоко! — и ловить так ловко, как будто упражнялся в этом опасном занятии каждый день. Визги и хохот восторга обоих участников процесса собрали небольшую толпу зевак. Наконец ребенок занял место на тротуаре у материнских коленей, которых не прикрывали ни расстегнутый свингер, ни короткая юбка.

— Ты что, решила взять его с собой на работу? — спросил Виктор задыхающимся после силовой разминки голосом.

Бетт усмехнулась и покачала головой:

— Это будет уже не работа.

Выяснилось, что Рэйф вместе со своей няней всегда провожает маму до работы.

Когда после ритуала прощания с поцелуями в щечку и маханием руками они уже стояли в просторном холле телецентра, ожидая лифта, Виктор спросил Бетт:

— Почему Рэйф зовет тебя вторым именем?

— Ну, у нас вообще демократия.

— Это я заметил.

— А, почему «Джейн»? Это — мое первое имя. Я не люблю Элизабет, еще меньше — Бетт, но пользуюсь им на работе, потому что оно стало частью моего эфирного имиджа. Не хотела, да уговорили.

— Это еще что! — весело воскликнул Виктор. — Мне, когда на телевидении начинал, фамилию предлагали сменить: слишком уж простая; взять псевдоним.

— Ты молодец: не дал себя уговорить.

— Как я мог? Она же мне от отца досталась… Скажи, а зачем они ездят тебя провожать?

— Чтобы Рэйф не устраивал истерик. Согласись, ведь гораздо легче переносишь разлуку, когда уходишь первым, чем когда уходят от тебя. Сын машет мне рукой, садится в машину и уезжает гулять в парке — первым! Это я не сама придумала, мне детский психолог посоветовал. Так ребенок не чувствует себя брошенным и потерянным. В отличие от меня, — добавила она с грустной улыбкой, — мне каждый раз становится немного одиноко, когда они уезжают.

Нежное сочувствие вкралось в сердце Виктора.

Виктор посмотрел рейтинги передачи за четыре прошедших недели. На первой из них, когда Линда Джемс по плану сменила Смита на экране, рейтинг, как обычно, немного снизился. Впрочем, неделя была первой в новом году, первой рабочей после рождественских каникул — не показательной: слишком много дополнительных факторов влияет на показатели. На второй рейтинг заметно поднялся: хотя вела Линда, но добрая половина передачи — репортаж Смита из России. На третьей неделе рейтинг, как ни странно, удержался на высокой отметке. А вчера вдруг пополз вверх и чуточку превысил его собственные средние показатели за последнее время.

Зрители, до сих пор только мирившиеся с присутствием Линды, наконец-то приняли и оценили ее. Виктор знал почему: он видел передачи. Линда, оставшись ненадолго без его чуткого руководства, наконец-то начала обретать свое лицо, собственный стиль.

Он отложил сводки рейтингов, глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и весело улыбнулся Линде.

— Поздравляю! Я не сомневался, что это произойдет, и все-таки ожидание такого события — всегда процесс достаточно нервный.

— Спасибо! — пробормотала Линда, опуская глаза.

Она, разумеется, испытывала неловкость оттого, что так легко перещеголяла шефа, и страх перед последствиями своего неожиданного взлета. Виктор помедлил, формулируя текст:

— Мы с тобой оба понимаем, что теперь мое присутствие в кресле ведущего стало совершенно необязательным… Потерпи, Лин, потом выскажешься!.. Это обстоятельство меня больше радует, чем огорчает. Я прекращаю вести программу. Надеюсь, ты согласишься взять мою долю нагрузки на себя. Руководителем и автором я пока останусь — до того момента, пока не придумаю и не начну осуществлять новый проект. Ты по-прежнему мой заместитель и соавтор. Потом я полностью передам дело тебе, и, надеюсь, ты сможешь давать ему жизнь еще в течение ряда лет.

Виктор говорил быстро, с нарочитой уверенностью. Возражений со стороны Линды, ее отказа от предложенных условий он не боялся. Но очень надеялся если не избежать, то хотя бы минимизировать изъявления ею приличествующих случаю чувств: глубокого сожаления, не менее глубокой благодарности и прочих ритуальных плясок.

— Итак, ты принимаешь мое предложение? — строго спросил он.

И тут заметил, что его собеседница искренне огорчена. Она смотрела в сторону — брови домиком — и нервно теребила кожаный ремешок с очередной подвеской на груди. Линда все-таки обошлась без ахов и охов. Только посмотрела на него с печальной улыбкой и спросила:

— Но ты меня так сразу не бросишь?

— До конца года, — сказал он, — даже не надейся стать здесь хозяйкой.

— До конца года… — эхом отозвалась она, давая понять, что это слишком маленький срок.

Виктор удивился, но особенно задумываться было некогда.

От руководства, вопреки своим ожиданиям, он легко получил не только принципиальное согласие, но и содействие в немедленном изменении условий контракта. Договорились, что он пробудет в эфире передачи только до конца марта, чтобы убедиться в стабильности успеха Линды и попрощаться со зрителями, а затем полностью передаст обязанности ведущего Джемс.

— Для меня, Смит, ваше решение не стало неожиданностью, — сказал мистер Робинсон. — Я видел, что последние полгода вы буквально вымучивали из себя эту работу. Я предполагал, что виной тому может быть творческий кризис или проблемы со здоровьем.

Виктор на этих словах поджал губы: долго еще ему будут аукаться эти две недели на больничной койке?!

— Либо, — продолжал мистер Робинсон, — третья причина — созревающая в вас готовность к переменам. Верным оказался третий вариант. И я рад этому. Я приветствую обновление! Отдохните немного, соберитесь с мыслями. Надеюсь очень скоро увидеть ваши новые проекты; не сомневаюсь, что они будут интересными!

Он тепло пожал Виктору руку. Робинсон действительно не сомневался, что тот уже задумал нечто новое! Виктор не стал его разубеждать.

Он вышел из кабинета руководителя с ощущением удивительной легкости, парения, с таким чувством, будто сбросил лет десять. Ни одной идеи по поводу дальнейшей работы не было в голове, пустой, как воздушный шарик. Чудесное, давно забытое состояние абсолютного нуля, той точки полной пустоты, из которой рождаются неожиданные идеи, нетрадиционные решения, из которой возникает новое.

В ближайших планах стояла еще одна поездка в Россию, а потом по Европе и, возможно, в Штаты. Фильм будет называться «Военная наука: мирные судьбы зловещих изобретений», или «Секретные лаборатории мира: вход разрешен», или «Бремя открытий»… Он думал о фильме отстраненно, как о чужом детище. Было нечто гораздо более важное, что предстояло ему сделать, и это нечто тонуло в бесконечном белом мареве, даже контуров его он не различал и не пытался уловить.

Особенно радовало, что больше не понадобится так часто гримироваться.

* * *

Моего тихого пристанища больше нет.

Больше некуда приходить три раза в неделю…

Огорчена ли я? Рада ли?

Как объяснить? Я нюхом нашла это место. Тихий заброшенный уголок. И отлеживалась в нем, как отлеживается в глухих зарослях больная собака. Если умрет, никто не найдет и не потревожит ее тело. Я выжила, мне пора выбираться из логова. Пока я возвращаюсь в него, чувствую себя больной. Пока никому ничего не надо от меня, мне и самой некуда и незачем стремиться.

Веркин муж нашел мне эту работу. Я так уговаривала его устроить меня именно сюда!.. Когда стала подумывать, не уйти ли, все переживала: как ему скажу?! Теперь краснеть не придется.

Как и не бывало института. Люди вокруг хорошие были. И такие стены!.. Стены, в которых жила добрая память!..

Как не бывало целого года жизни. Пустой год. «Год прошел, как сон пустой»…

Я не стала дожидаться его смерти. Решила сразу взять расчет. Из помещений уже выносят мебель и аппаратуру. Там и тут — ободранные стены, клочья проводов, поломанные стулья. Только этого не хватало! Не хочу наблюдать распад. Уже через несколько дней все сотрудники разойдутся по домам, чтобы больше не вернуться сюда.

Трогательно распрощались, особенно с Игорем и девчонками: обещали друг другу не теряться. Сбудется ли?

Я иду одна. Проходная. Прощай, мой добрый приют. Все. Я снова нигде!..

* * *

В Москве Виктор обнаружил, что далеко не полностью справился с последствиями болезни. Идя пешком, он быстро уставал месить ногами густую снежную кашу. Задыхался, перелезая через сугробы. Руки в кожаных перчатках на теплой подкладке все время мерзли в промозглой московской сырости. Но все эти мелкие неприятности были только фоном к тому разочарованию, которое он испытал с первого же дня пребывания здесь.

Он сразу, едва бросив вещи в гостинице, попытался договориться о визите в Институт психогигиены и был огорошен сообщением, что этого научного центра, фактически, больше нет. Находится в стадии расформирования. Некуда прийти. Ему, правда, удалось договориться о встрече с несколькими старыми, заслуженными сотрудниками центра. Но он чувствовал, чувствовал: это — не то, к чему он стремился.

Вообще, этот его приезд в Москву отличался от предыдущего. Прием — уже не столь радушный — постарались побыстрее свернуть. Ему объявили, что почти все из запланированной для него программы уже выполнено, и несколько раз прохладно напомнили, что посягать на сведения, составляющие в настоящее время военную тайну, ему никто не позволит. Виктор с грустью понял, что время безвозвратно упущено. Недаром у русских есть поговорка, призывающая ковать железо, пока оно горячо. Настаивать ни на чем не стал: нет более бесполезного занятия, чем ломиться в закрывающиеся двери. «Миг прилива» прошел? Что ж, не горюй, жди следующего!

Так получилось, что на этот раз программа пребывания в России была гораздо менее насыщенной. Она свободно уложилась в недельный срок. Материала и так набралось много. Он решил, что будет делать сериал, руководство идею всячески поддерживало. Но собирался он провернуть в Москве еще одно дело.

— Хью, что там по «неразменной купюре»?

— Есть кое-что, мистер Смит, но все только на уровне слухов. По Москве ходит легенда…

— Именно по Москве?

— Да, пока ее распространение ограничено пределами Кольцевой. Легенда гласит, что в различных магазинах столицы и на рынках стали обнаруживаться мелкие недостачи, каждый раз — либо пятьдесят рублей, либо кратная пятидесяти сумма. Недостачи эти возникают даже у самых опытных и самых честных кассиров. Товар не пропадает просто так, чеки всегда есть, а денег в кассе не хватает.

— Почему именно пятьдесят рублей?

— Это как раз понятно, Гарри. Фунт стерлингов, евро — если переводить в русские деньги, то самая близкая по достоинству бумажка — именно полтинник.

— Что ты по этому поводу думаешь? Прикарманивают денежки и валят вину на таинственную купюру?

— Возможно. Хью пытался узнать, какие именно торговые точки упоминаются в легенде. Сам понимаешь, как работают слухи: у каждого рассказчика история происходила вчера и на соседней улице.

— Но у него есть источники информации, кроме уличных слухов?

— Разумеется. Источники есть. Информации нет. Тряхнем стариной?

Так, в первый же вечер пребывания в Москве Виктор сел на телефон и обзвонил всех своих московских знакомых, бывших когда-то надежными источниками закрытой информации. Он надеялся, что хотя бы два-три человека согласятся встретиться с ним. Не тут-то было!

Из информаторов, работавших в финансовой сфере, двое были убиты, остальные сделали головокружительные карьеры — кто политическую, кто экономическую. Представители силовых ведомств большей частью поувольнялись. Один ушел на очень крупное повышение, и телефонный звонок иностранного журналиста напугал его.

Только один человек оказался почти на том же месте, где и прежде — в системе МВД, немного взлетел, но на высоту вполне досягаемую.

Так что вечер следующего дня Виктор провел в Большом театре, встречаясь со своим тайным агентом. Балет посмотрел не без удовольствия, но сведений никаких не получил: Леонид не имел касательства к разработкам по финансовым делам. Пообещал позвонить, если что-то выяснит. По его расстроенному виду было понятно, что, во-первых, Леонид приложит все усилия, чтобы добыть информацию, поскольку подзаработать очень хочет. И во-вторых, что он ее, скорее всего, не добудет: не имеет подходов.

Гарри прорабатывал свои каналы, и тому повезло больше: он встретился с тремя информаторами.

— То же самое, Виктор. Нулевой результат. И новостей не предвидится.

— Потеряли мы с тобой квалификацию, — шутливо констатировал Виктор. — Студия, компьютер, штат помощников.

— Я держать камеру еще не разучился! — улыбнулся Гарри.

— У-у-у, друг мой… — Виктор махнул рукой. — Ты хоть и оператор, но тоже — шеф! Ладно, времени у нас мало, информационные каналы за пять дней нам не восстановить. Придется инструктировать молодежь.

Хью Олпорту не хватало опыта и связей. Он работал в России меньше года. Виктор взял его не столько за деловые качества, сколько за хорошее знание языка.

— Я уже искал источники, мистер Смит. Глухо.

Строго говоря, Хью следовало бы уволить за нерасторопность. Срок годового испытательного контракта скоро истекает. Не дело это — руководителю обучать подчиненного азам журналистского ремесла. С другой стороны, если Хью станет работать лучше, не придется искать на место собственного корреспондента в России нового человека и все начинать сначала.

— Только вы это делали по собственному разумению, а теперь будете делать под моим руководством, — заключил Виктор.

* * *

Вот так и происходит расставание с молодостью! Вчера с тобой прощались «пока, Сань», а сегодня приветствуют «здравствуйте, Александра Витальевна!». Хотя там, к слову сказать, я была старшим научным сотрудником, а здесь — рядовым преподавателем. На языковых курсах даже степень не в счет: какая степень, когда все учащиеся — почти с нуля?!

Не могу сказать, что переход в новое возрастное качество мне неприятен. Да и заниматься с учениками очень нравится: люблю я людям все объяснять, разжевывать. Вдруг, смотришь, в глазах зажглось понимание, что-то стало получаться! Кажется, теперь я поняла, почему так часто вижу во сне детей, воспитываю, учу их чему-нибудь: это — мое!

Возраст моих учеников — от тринадцати до пятидесяти. Они трогательно ищут друг у друга поддержки и побаиваются меня. Я побаивалась их на первом занятии. Но сегодня второе — и страх уже забыт.

Конечно, грустно и неправильно работать не по специальности. Тем более что я так уже жила. Но это временно. Со следующего учебного года иду на почасовую оплату в вуз. Договоренность уже есть. Оказывается, там напряженка с преподавателями, готовыми читать эксперименталку. А я на ней собаку съела, все здоровье на это в Англии положила.

Еще мою заметку про «неразменную купюру» напечатали. Я уже получила гонорар! Сказали: пишите, возьмем, у вас легкое перо, вы как будто всю жизнь этим занимались. Приятно, но не знаю… Чтобы писать, нужно знать предмет, о котором пишешь, кому интересны рассуждения на пустом месте?

А пока — два раза в неделю по вечерам — курсы английского языка. Не ахти какие деньги, но, с другой стороны, сравнимые с моей прежней зарплатой.

* * *

Со старыми московскими знакомыми встречаться почему-то не хотелось. Виктор сам не мог понять, что ему мешает. Но каждый раз, как он открывал записную книжку и снимал с аппарата трубку, чтобы позвонить, неодолимая лень наваливалась на него, и он бросал трубку обратно на рычаг. Они будут интересоваться, как его дела, и ответ «все в порядке» никого не устроит и не обманет. Русские слушком хорошо умеют расспрашивать и выслушивать.

Сидя на какой-нибудь уютной маленькой кухне, жарко нагретой батареей и четырьмя немеркнущими конфорками газовой плиты, хлебая чашку за чашкой душистый и крепкий или слабый и безвкусный — это смотря у кого в гостях! — чай с домашней выпечкой и лучшими в мире шоколадными конфетами, вперемешку с ликером или водкой, он постепенно выложит хозяевам все о своем житье-бытье. То будет длинная, утомительная, заунывная история. Нет. Жаловаться не хотелось. Категорически.

Вместо того чтобы встретиться со старыми друзьями, он принял неожиданное приглашение от новых знакомых.

В очередном научном центре — гражданском, но выполнявшем оборонные заказы, он оказался 22 февраля — в канун большого русского праздника, Дня армии. Здесь, в учреждении несекретном, его вдруг перестали контролировать. После короткой экскурсии, проведенной кем-то из администрации, он оказался полностью предоставленным самому себе. Никому не хотелось возиться с иностранными журналистами, когда столы под умелыми руками сотрудниц уже уставлялись закусками, а мужчинам предстояло выполнить приятную обязанность — обойти ближние магазины в поисках подходящего набора алкогольных напитков.

Они уже сделали здесь все, что могли, даже засняли празднование, обставленное особо торжественно — с речами и тостами — в дирекции центра. Теперь съемочная группа с аппаратурой расположилась в холле, ожидая дальнейших распоряжений своего руководителя.

Виктор медленно шел по коридору. Многие двери были приоткрыты, доносились веселые возбужденные голоса и звяканье посуды. С первого дня своего приезда в Москву, еще тогда, после Нового года, Виктор мечтал о русском праздничном застолье. Он любил эту беспечную, раскрепощенную атмосферу; пьянел от веселья без оглядки, от неожиданных задушевных бесед с малознакомыми людьми; он даже научился в свое время пить водку рюмками, хотя вовсе не нуждался тогда в ее помощи для создания хорошего настроения.

Двое мужчин вывернули навстречу ему, возвращаясь, судя по запаху, из курилки, а судя по направлению, с лестничной клетки, которая с успехом заменяла им курилку. Они громко разговаривали, смеялись и едва не столкнулись с Виктором, который чудом успел увернуться.

От неожиданности Виктор совершенно автоматически пробормотал:

— Excuse me!

— У, извините, — одновременно воскликнул чуть не налетевший на пего полный русский средних лет и добавил, приветливо топорща усы: — Sorry. You're American journalist?

— Английский, — уточнил Виктор.

Познакомились. Собеседник назвался Георгием и представил своего коллегу.

Оба проявили готовность поддержать беседу.

Они стремительно и естественно перешли на «ты».

— Ты в командировке?

— Да.

— В Москве не впервые?

— Далеко не.

— Тебе все равно вечером некуда деваться. Пойдем, посидишь с нами.

Виктор не заставил повторять приглашение дважды. Отпустил своих и вернулся.

— Проходи, располагайся. — Георгий широко повел рукой, охватывая жестом огромную, как банкетный зал, неуютную комнату, заставленную какой-то громоздкой аппаратурой и компьютерами.

На расчищенном в углу комнаты пространстве красовался уже накрытый стол, но сотрудники — человек с десять — еще сидели на своих рабочих местах. Никто из них даже головы не поднял. Судя по доносившимся коротким восклицаниям, мужчины резались в какую-то сетевую игру-мочилку.

— Сейчас я тебя со всеми познакомлю, — пообещал Георгий.

— Сортир покажи, нашу гордость! — потребовал Женя, его спутник-курильщик.

Виктор не сразу понял, что Георгий — заведующий этой лабораторией. Все сотрудники обращались к нему панибратски, звали то Жорой, то Зоологом.

В лаборатории работали всего две женщины, да и те ушли довольно скоро: торопились домой, к своим семьям. Мужчины же, очевидно, собирались праздновать широко и долго. Только один рыпнулся было покинуть общество — очень молодой на вид, бледный и растерянный, которого все звали не иначе, как Жених.

— Куда?! — крикнули ему. — Мы пропить тебя должны!

— Еще два месяца, — попытался возразить тот.

— А тогда еще раз пропьем. Пока прорепетируем, предварительно.

Логика друзей или их бескомпромиссный напор убедили Жениха, и тот покорно взялся за телефон: отзвонить любимой, предупредить, что задержится.

Виктор с удовольствием принимал участие в общем веселье: шутил, хохотал над чужими шутками, подпевал под переходившую из рук в руки гитару знакомым и незнакомым песням. В уголку завязался задушевный разговор, но такой шумный и пьяный, что Виктор не спешил принять в нем участие: продолжал сидеть за общим столом.

…Двадцать тысяч бед за нами следом

Вьются, как надежная охрана…

Виктор не знал этой песни, но припев подхватил с энтузиазмом: «Эй, налейте, сволочи, налейте!»

Ему, как и остальным, естественно, снова наполнили рюмку. Виктор посмотрел на тяжелую, прозрачную влагу, и его легонько замутило. «Пора остановиться…»

— Что задумался, Виктор? Устал? Может, тебе достаточно, с непривычки-то?

Глаза Георгия — на удивление трезвые, хотя пил наравне со всеми, — вглядывались в лицо гостя внимательно и заботливо.

Мимолетное напряжение ушло, в груди разливалось тепло. Этот внимательный взгляд случайного знакомого — именно то, ради чего Виктор без колебаний согласился принять участие в вечеринке. Он видел совершенно ясно: Георгию действительно есть до него, заезжего малознакомого иностранца, дело; Георгию и правда не безразлично, сможет ли англичанин добраться домой и как будет себя чувствовать завтра утром. Виктор, как обычно, и верил, и не верил тому, что видел.

— Жора, ты забыл: я не первый раз в России и не впервые пью водку.

Он хотел произнести эту фразу легко и иронично, а водку лишь пригубить. Но оказалось, что акцент предательски усилился. Виктор сам почувствовал, как смешно выглядит, смущенно поднял вместе со всеми рюмку, чуть более сильно, чем нужно, стукнул ею о другие протянутые над столом емкости и, продолжая переживать неловкость, быстрыми глотками выпил жидкость до дна.

Откинулся на спинку стула и с улыбкой подумал по-русски: «Набрался я!»

…Когда воротимся мы в Портленд…

— О-о-о! Это специально для нашего гостя, — крикнули из угла, прервав все более громкую и горячую беседу «по душам».

Виктор расхохотался вместе с остальными.

…Когда воротимся мы в Портленд,

Клянусь, я сам взбегу на плаху…

— Не надо, Смит, лучше оставайся у нас. Мы с Зоологом тут работенку тебе подыщем!

Автор реплики принялся перебирать варианты занятий, которые стоит предложить гостю. В игру включились и другие участники застолья.

Виктор смеялся дольше других: слово «подыщем» казалось непереносимо, тягостно уморительным. Он совсем обессилел от смеха.

Больше почти не пил. Кажется, Георгий следил, чтобы англичанину не наливали.

— Жора, объясни, почему тебя все зовут Зоологом?

— Разве ты не видишь, в каком зверинце мне приходится работать?

Георгий ответил нарочито громко, чтобы слышали сотрудники. Сотрудники не замедлили с возмущенной реакцией.

— Не верьте ему, Виктор!

— У него тачка из зоосада сбежала — вот и Зоолог.

— Тачка сбежала из зоосада? — произнес Виктор почти по слогам и в отчаянии признался: — Я не понимаю.

— Еще бы! Это так не расскажешь! Это надо видеть!

— Что?!

— Да ладно. Я тебе сейчас нарисую. Хотя… Слушай, Жених, у меня там фотография валяется, под клавой. Ну, та самая, ты помнишь? Принеси, а?

Спустя несколько минут напряженных поисков, которые велись силами всей лаборатории и благополучно завершились не под клавиатурой компьютера, а на приборной доске древнего на вид тренажера, Виктор держал в руках простенький любительский снимок. На снимке Георгий вальяжно опирался о капот своей машины.

— Смотри!

Он постучал пальцем в районе номерного знака своего транспортного средства. Знак гласил: «с 300 ад 99».

Георгий заметил, что Виктор все равно не понимает.

— Вот, читай: «зоо — ад». Или так: «зоосад».

Виктор снова расхохотался вместе со всей компанией.

— Здорово! — признал он. Изобретательность такого нестандартного прочтения его просто поразила.

…И в день восьмой, в какое-то мгновенье

Она явилась из ночных огней…

— Алькина любимая песня! Все-таки, ребята, скучновато сидим без наших женщин!

— Уже соскучился? Ну потерпи. Через два часа домой пойдешь…

— Я не про жену. — Взрыв хохота. — И заметьте, даже не про любовницу. Я вообще — про наших девчонок! Мне Сонечки не хватает… А Марина?!

…Все позабыв: и радости, и муки,

Он двери распихнул в свое, жилье

И целовал обветренные руки

И старенькие туфельки ее;

И тени их качались на пороге…

Напротив Виктора за столом сидел тот самый молодой человек, к которому прочно прилипла кличка Жених. Тот был бледен и говорлив. Он то принимался хохотать громче всех и сыпать отменными, слишком тонкими для разгулявшейся компании остротами, то затихал, мрачнел, уходил в себя. Виктор по-хорошему позавидовал ему: раз парень так глубоко переживает предстоящую перемену в жизни, так горько оплакивает свою свободу, значит, уверен в выборе, значит, всерьез готовится прожить со своей избранницей долгие и долгие годы.

…С ревом приближается земля,

Мой «Фантом» не слушает руля…

Виктор продолжал петь, смеяться, бросать реплики, от которых покатывались все, кто их слышал. Но в глубине души, отпущенное на свободу, все явственнее ворочалось тоскливое, сосущее чувство. У чувства было имя, но Виктор не мог вспомнить, что означает это простое слово родного ему языка. Имя походило на название того озера в Шотландии, где живет потерявшееся во времени и пространстве чудовище. «Лох-Несс — лонлинесс». Виктор чувствовал себя таким же потерянным, неприкаянным, как несчастное чудовище, у него тоже никого и ничего не осталось на этом свете: ни дома, ни близких.

Мать и отец давно в могиле.

Виктор был единственным и поздним ребенком. Когда он праздновал совершеннолетие, отцу стукнуло шестьдесят пять. Л через четыре года тот умер от инсульта, не перенеся скуки жизни на пенсии и жаркого климата страны, по которой решил попутешествовать.

Когда Виктору было около тридцати, умерла и мать. Она долго угасала от сердечного заболевания. Сын каждый день навещал ее в дорогой — он тратил на лечение матери почти все, что зарабатывал, — клинике, стараясь развлечь и ободрить, но она все-таки умерла. Он не скрывал слез, когда мать прощалась с ним. Только вот сложилось так, что прощалась она не единожды: мать каждый раз всерьез говорила о скорой смерти, если состояние ее ухудшалось, и каждый раз Виктор верил, что он — действительно последний. Тот год остался в памяти как самый кромешный в его жизни. Когда мать отмучилась, у него уже не осталось живой боли и слез — только ясное сознание, что теперь он — совсем один. С Люси он к тому времени уже разошелся.

Виктору вдруг ярко, живо вспомнилась Люси: смеющаяся, красные от холода щеки, светло-рыженькие колечки волос, трогательно мокрые от снега и пота, выбиваются из-под лыжной шапочки. Она все время падала на простейшей горнолыжной трассе для Начинающих. Виктор поднимал ее обеими руками, каждый раз с удовольствием нащупывая холодное обручальное колечко на ее пальце, покрытом пушистым снегом. Все заканчивалось очередным долгим и нежным поцелуем в губы — вначале прохладные, а потом горячие, — и в рыжие веснушки на белой коже, и в мокрый, как у щенка, нос, и ее нежными ладонями на его затылке… Недолгое время, когда им обоим казалось, — Виктор точно знал: обоим! — что они любят друг друга.

Скоро выяснилось, что у девочки из ирландской деревни и молодого, перспективного лондонского журналиста разные интересы и привычки и разные представления о счастье. Впереди их ждали несколько лет равнодушного сосуществования.

Люси довольно быстро приспособилась, а Виктору так не хватало искреннего, теплого чувства их медового месяца, что семейная жизнь стала, наконец, невыносимо его раздражать. Расстались не просто недовольные друг другом — с ненавистью, почти врагами. Хорошо, что Люси хватило ума, а вернее, эгоизма не родить детей!

Его старики так и не дожили до внуков…

Расстроенный воспоминаниями, Виктор провел рукой по лицу и внезапно осознал, что сидит, низко склонившись над тарелкой с остатками закуски, левая рука, подпирающая лоб, кренится, как Пизанская башня, звук гитары и нестройные голоса по-прежнему тихо журчат рядом, как бы обтекая захмелевшего гостя.

Виктор по привычке посмотрел на всю сцену со стороны. Сцена выглядела позорной. В голове прояснилось.

Он поднялся и довольно твердым, как ему казалось, шагом направился в туалетную комнату. При огромном помещении лаборатории была своя собственная туалетная комната — предмет гордости хозяев: с красивым кафелем, повой сантехникой и огромным тонированным зеркалом — «это для наших женщин, вот как мы их любим!». Виктору едва ли не с первого момента знакомства стали наперебой рассказывать, как недавно получили крупную сумму за выполнение одного оборонного заказа и дружно решили потратить ту часть денег, которая не на зарплату, на обустройство сортира, как закупали материалы и делали ремонт. Рассказ получился веселый, Виктор старался запомнить его: может, потом пригодится.

Он задвинул щеколду, пустил воду, умылся. Взял довольно чистое вафельное полотенце, вытер лицо. По коже продолжала течь теплая влага. Он вытерся тщательнее, повесил полотенце, провел ладонями по щекам: опять мокрые!

Деликатный стук в дверь прервал его странное занятие.

— Витя, ты там как? У тебя все в порядке?

Уверенный, почти трезвый голос Георгия.

Виктор зажмурился. Ответил звонко, стараясь четко выговаривать слова:

— Жора, спасибо, все хорошо, не беспокойся! Я отмываюсь…

— А, ну-ну… — сочувственно протянул невидимый собеседник, и только тут до Виктора дошло, что он употребил неправильный глагол. Нужно было сказать: «умываюсь». Впрочем, было уже все равно, что о нем подумают.

Эти чужие люди, такие приветливые и близкие, завтра навсегда исчезнут из его жизни, и он опять останется один. «Лонлинесс» — одиночество!

Виктор посильнее пустил воду. Как хорошо, что в России за нее, спасительницу, не надо платить! Он позволил пьяным слезам течь по щекам. Все лучше, чем рвота. Высвобождение подавленных эмоций — коронный трюк водки. Только сознание, к сожалению, остается ясным.

Поздно ночью все эти мужчины — его случайные знакомые — вернутся домой, к своим семьям, к своим женам и детям, матерям и тещам. Их будут бранить за то, что пришли далеко за полночь — когда всем домашним надо спать и на улицах так неспокойно! За то, что на пьянку время нашлось, а кран как тек, так и течет, и полочку для кружек на кухне не соберется прибить уже вторую неделю. За то, что забыл с пьяных глаз шарф, а на улице такой мороз!

В родном Лондоне — не таком уж и далеком отсюда, всего часа три лету, — женщины также будут бранить своих припозднившихся, засидевшихся в пабе мужей: сегодня ведь ответственный полуфинальный матч! И дети будут виснуть на полностью довольных в этот час жизнью папашах, не замечая запаха перегара, и никакими силами их не загонишь спать…

Виктор поднял взгляд от раковины к зеркалу и смотрел на свое потерявшее телегеничность лицо.

«Что же я делаю не так? Разве все они женаты на женщинах, которых любят? Разве они не изменяют? Неужели, однажды разойдясь, они никогда не женятся вновь? Зато дети… У них есть дети…»

Последнее время его отчаянно тянуло возиться с детьми — все равно, хоть малышами, хоть подростками. Он даже старался придумать какую-нибудь детскую передачу — такую, чтобы вести самому без ущерба для своего статуса.

Ладно, можно считать, что они с Люси были еще слишком молоды. Но потом у него были женщины старше: он не гнался за молоденькими, выбирал подруг своего возраста. Почему ни Кэтрин, ни Легация, ни Мэриэнн, ни одна иная не родила ему ребенка? Они все старательно принимали таблетки и гордились, считая, что заботятся не только о себе, но и о нем. Затронуть эту тему самому — означало расписаться в наличии серьезных чувств и намерении прожить вместе минимум несколько лет.

Ради ребенка он, наверное, смог бы продержаться какое-то время. Но не долго. Потом встречался бы с детенышем два раза в неделю, возил на машине за город и в парк развлечений, читал ему «Винни-Пуха» и объяснял, в чем опасность наркотиков и чем их лучше заменить, когда тяжело на душе и нужна разрядка…

Виктор хмыкнул: «Например, водкой!»

Нужно быть современным, то есть прямым и искренним. Сказать какой-нибудь очередной подруге: «Ты мне безразлична, но давай родим ребенка…» Что может быть гаже?

«Где я не прав? Что я делаю не так?»

Виктор вновь низко склонил голову над раковиной, упираясь ладонями в края.

«Где-то на свете есть моя любимая жена, мать моих детей. Я ее ищу». Сейчас фраза, зачем-то записанная им в самом начале Нового года в рабочем дневнике, не казалась ни сентиментальной, ни ребяческой.

Из ванной Виктор вышел как новенький: аккуратно зачесанные мокрые волосы, оба уголка ворота рубашки расправлены поверх горловины джемпера, длинные ноги упакованы в совершенно гладкие, будто только что отутюженные, брючины, все, что следовало застегнуть, застегнуто. Только белки глаз, покрытые густой сетью красных прожилок, выдают утомление, но не более.

Уходить по-французски не хотелось. Виктор громко поблагодарил гостеприимную компанию, стал прощаться. Как он и ожидал, последовали обычные возражения: что время раннее, что посидели совсем чуть-чуть, что дальше только и начнется все самое интересное. Последним подал голос Георгий:

— Вить, через час мы все пойдем, в метро вместе поедем. Мне через центр, как и тебе. Смотри. Машину тебе сейчас никак нельзя брать.

Виктор отлично понял, что тот имеет в виду: все-таки он был сильно нетрезв, и неродной русский язык плохо его слушался — легкий европейский акцент никак не удавалось убрать. Садиться в случайную машину просто опасно. Виктор мельком подумал, не вызвать ли такси. Но отсюда до центра — несколько остановок на метро!

— Все нормально. Я на метро. Мне завтра работать, рано вставать.

— Завтра праздник.

— Нам, журналистам, в праздник — самая работа! — с пафосом заявил Виктор.

Хмель еще далеко не выветрился из головы. Язык немного заплетался.

— Вот! Слышите, уроды? — воскликнул Георгий, любовно обращаясь к своим друзьям и подчиненным. — Человек завтра собирается РАНО встать на работу.

— Это невозможно!

— Завтра утром он поймет, что погорячился!

— Да?! — шутливо взревел Георгий. — Вот только попробует пусть кто-нибудь прийти мне после праздника позже двенадцати! Всех поувольняю к чертовой матери!

Виктор усмехнулся и смылся, прихватив куртку, в коридор. Если бы у него хватило догадливости, ловкости или подлости заснять эту сцену скрытой камерой вместе со всей пьянкой, где — господи! — как же много и откровенно они говорили о работе, она стала бы отличным завершающим штрихом к фильму, который Виктор собирался сделать по возможности доброжелательным, но все же объективным. «Прийти не позже двенадцати!»

К ночи ударил настоящий мороз. Воздух в первый момент бодрил и освежал, но очень быстро обнаружилось, что дышать трудно. Казалось, атмосфера стала тягучей, как замерзшая водка, и требовались усилия, чтобы протолкнуть ее в легкие. Утренняя слякоть застыла бугристыми ледяными торосами. Ноги дрожали и отказывались ступать по голому льду.

Виктор брел по двору, цепляясь за ветки кустарников и деревьев. Выйдя на улицу, он презрел опасность быть раздавленным падающей с крыши льдиной и шел, где было возможно, по стеночке, придерживаясь рукой за дома.

Далее требовалось перейти широкий проспект, что вынудило Виктора выйти на открытое пространство. Он еле переставлял ноги и взбадривал себя мыслью о том, что обязательно посвятит следующий фильм тяжелым будням алкоголика; зрители будут рыдать! Голова ехала куда-то вместе с редеющим автомобильным потоком, сердце то трепыхалось, как овечий хвост, то надолго замирало.

На проезжей части стало немного полегче: там густой слой реагента съел весь лед, и ноги, наконец, почувствовали прочную, ровную опору.

Но, едва вновь ступив на тротуар, Виктор, успевший немного расслабиться от ходьбы через восемь полос мостовой, поскользнулся и еле удержался в вертикальном положении. Заныли ребра, ушибленные во время лондонского гололеда, стало трудно дышать. До метро оставалась еще половина пути, и он совершенно ясно почувствовал, что без передышки не дойдет.

И тут судьба преподнесла ему роскошный подарок: высокий бетонный короб клумбы! С облегчением садясь на сомнительное уличное украшение, Виктор в мыслях растроганно поблагодарил проектировщиков и строителей этого дизайнерского шедевра семидесятых. Конечно, еще лучше подошла бы деревянная лавочка, но кто же поставит деревянную лавочку посреди тротуара на проспекте?!

Немного отдышавшись, Виктор попытался подняться. Ноги не держали вовсе. Он усилием воли перенес центр тяжести тела в нижние конечности — и чуть не упал, потому что те легко подломились. Он снова устроился на бетонной клумбе.

Как он не сообразил раньше, что выпивка окажет сногсшибательное действие па ослабленный недавней болезнью организм?

Делать нечего, не сидеть же тут вечно! Виктор решил вызвать такси. Память его мобильника хранила необходимые номера. Он с огромным трудом выудил из-под куртки аппарат, принялся манипулировать с ним непослушными пальцами. Скользкая машинка вывернулась в ладони и, как лягушонок, прыгнула из рук. Стараясь поймать телефон на лету, Виктор задел его тыльной стороной запястья и отбил. Описав дугу, телефон вылетел дальше и шлепнулся в тень далеко за пределами досягаемости и видимости.

Виктор зарычал от досады. Противоударная и водоотталкивающая конструкция наверняка не пострадала. Но как теперь добраться до нее, если руки и ноги почти не слушаются, а где искать — он толком не знает?

Ощущение бессилия, смешанное с чувством собственной вины за сложившуюся ситуацию, было острым и странно знакомым, как будто нечто подобное он уже переживал прежде.

Что теперь делать?

Ясно, что его новые знакомые двинутся к метро не через час, а гораздо позже. Любая попытка заговорить с кем-то из прохожих увязнет в заплетающемся языке и будет похоронена запахом перегара — он редко пил и никогда не носил с собой средств, уничтожающих характерный аромат.

Мороз давно форсировал толстую пуховую куртку и уверенно подбирался к костям. Почему говорят, что пьяные не чувствуют холода?

Даже сидеть было невыносимо тяжело: хотелось прилечь прямо на клумбе и вздремнуть.

Коллеги по цеху не поскупятся на красивый слог: «Едва начав беспрецедентное по значимости расследование в области военной науки, при таинственных обстоятельствах погиб от чудовищного холода в глухих дебрях Московии…»

Глаза упорно закрывались.

Приближающийся скрип шагов по снегу — и приятный женский голос произнес прямо над ним:

— Вам нужна помощь?

* * *

Ребята звали меня сегодня праздновать. У них так хорошо, тепло. Посмеялись бы, пообщались, Пашку бы повидала, сто лет не встречались. Жаль, конечно. Но на курсах мне тоже не дали забыть о наступающем празднике: группа моя принесла сегодня конфеты и сухое вино, так что мы весело позанимались.

Народу на улице уже мало: все давно отработали и забрались в норки. Одно плохо в вечерних занятиях: поздно возвращаться. Но я еще специально подождала, пока все ученики мои разойдутся: устала за три часа, сил больше нет общаться.

Пройдусь потихонечку, без спешки. Нет желания спешить. Домой не хочется. Хочется побыть одной.

Здорово подмораживает. Как приятно скрипит снег под ногами. Я специально иду не тротуаром, где ледяными волнами застыла слякоть, а тропинкой по скверу. Всезнающий Пашка когда-то говорил, что снег начинает скрипеть после минус пяти. Сейчас меньше. Значительно меньше.

Голова пустая, легкая. И на сердце пусто, легко! Приятное состояние, давно забытое. Конечно, от вина. Сухое виноградное вино помогает сбросить груз уныния… Так люди и спиваются… Мне надо почаще бывать среди людей. Даже Париж вспоминаю сейчас легко, без всякого надрыва.

Ой!

Господи!

Испугалась даже! Сердце в горле колотится. Надо же, такое совпадение: только подумала про Париж, и…

Не пойму, ему плохо или он пьяный? Прилично одет, лицо не пропойцы… Ну-ка, есть кто-нибудь вокруг? Вон, вдалеке идут люди.

Если окажется, что пьянчужка, который лыка не вяжет, буду чувствовать себя глупо. А если человеку плохо? Подойду, узнаю. Не съест же он меня.

Прохожие приближаются, я с ним не наедине. Даже обблевать не успеет: отскочу!

После того как я подошла к мужчине, полулежащему на каком-то бетонном выступе тротуара, времени на размышления уже не было. Конечно, он оказался пьян, и довольно сильно. На мой вопрос, не нужна ли ему помощь, промычал что-то неразборчивое. Я чуть было не отошла в сторону, уже сделала шаг. Снег скрипнул под ногами. Мороз крепчает!

Можно было бы позвонить по 02 или просто подойти к дежурному милиционеру па станции метро. Я решила, что так и сделаю, если не добьюсь от этого типа членораздельного ответа. Меня просто задело: что он, не мужик? Не может собраться с силами и вразумительно ответить женщине?!

Кажется, я ему так и сказала. Забавно: быстро же я приобрела в общении с людьми менторский тон!

Свершилось чудо: его проняло. Скорее всего, подействовал мой приказной тон. Взгляд мужчины стал более осмысленным, он сел ровно на своей бетонной кушетке.

Я сказала с прежней настойчивостью:

— Вы замерзнете и умрете. Чем вам помочь? Кому позвонить?

— Мне нужна машина, — вдруг разборчиво проговорил мой собеседник, — я не дойду.

— Вызвать такси? У вас есть мобильник?

Мне все же жалко было тратить на чужого человека собственные деньги.

Неожиданно для меня его взгляд прояснился еще больше, и он сказал:

— Частника. Я не боюсь: у меня мало… при себе.

Ничего себе, как хорошо мы соображаем! Тот как будто читал мои мысли:

— Мне трудно говорить, но я… соображаю.

Я видела, что он действительно прилагает немалые усилия, чтобы четко выговаривать слова.

— Хорошо. Сейчас.

Я отошла к краю тротуара и подняла руку. Первую из остановившихся машин я отпустила: рожа водителя показалась мне бандитской. Второй бомбист сам отказался везти пьяного: еще салон испортит. Третий — довольно интеллигентного вида молодой человек — расхохотался, сказал: людям надо помогать, хотя, конечно, жаль, что придется везти не меня. Он вышел из машины, чтобы подвести к ней моего подопечного и усадить. Я как бы между прочим сказала ему, что денег у мужика с собой почти нет, только на дорогу. Тот широко улыбнулся:

— Не бойтесь: я не убийца и не грабитель.

У меня возникло ощущение, что ребята поладят, а возможно, вместе продолжат начатое одним развлечение.

Самое забавное, что веселый водитель оценил по достоинству мой героизм при спасении пьяного на морозе, сказал, что встретить такую женщину — большая редкость и удача, и попросил мой телефон. Я дала — мобильный. Он не в моем вкусе, но… Пусть позвонит.

* * *

На Виктора внимательно смотрела пожилая женщина приятной, ухоженной наружности.

— Извините, — сказал он, стараясь не дышать на нее перегаром и четко выговаривать слова. — Я слишком много выпил, но…

— Ну-ну, говорите, — поторопила собеседница. — Вы же замерзнете насмерть. Вам нельзя здесь оставаться.

— Пожалуйста... — Виктор думал, как сформулировать свою просьбу покороче. — Мой мобильный телефон… упал… туда… — Он показал направление.

Женщина с сомнением подняла брови. Шарить в темноте в снегу ей явно не хотелось.

— Если у вас есть телефон… я оплачу… разговор.

Женщина почему-то вздохнула и повернулась в указанном направлении. Виктор видел, как она неуклюже наклонилась — мешало толстое зимнее пальто, — протянула руки в темноту.

В следующую секунду женщина с некоторым усилием разогнулась и подала ему на залепленной снегом ладони аппарат.

— Повезло, — сказала строго. — Кто-то за вас молится. Виктор слабо улыбнулся.

— Некому.

— Так не бывает! — воскликнула его спасительница. — Впрочем …

Во взгляде ее явственно читалось сомнение: кто же ты — приличный человек или пропащий пьянчужка?

— Если на земле некому, так на небе точно кто-нибудь есть, — решительно заявила собеседница. — Нет такого человека, за которого на небе никто бы не молился.

Виктор качнул головой: надо же — только недавно вспоминал покойных родителей!

— На небе есть, — согласился он, чтобы не втягиваться в бесполезный религиозный диспут. — Спасибо вам большое!

— На здоровье, сынок, — сказала она. — Не пей больше так много. Тебе не идет.

Она сделала шаг в сторону и обернулась:

— Смотри не потеряй опять свой телефон. Второй раз в эту дыру не полезу.

— Хорошо.

Виктор, аккуратно манипулируя с телефоном, извлек из его памяти нужный номер. Приложил трубку к уху и поднял голову. Его покровительница стояла в отдалении, делая вид, что разглядывает витрину круглосуточного киоска, и поглядывала в его сторону. Увидев, что подопечный крепко держит телефон и не собирается ронять его вновь, она отвернулась и пошла прочь. В это время вызов был принят, Виктор переключил все внимание на разговор и больше пожилую даму не видел. Уже через двадцать минут у тротуара затормозило заказанное такси.

* * *

Я похвалилась перед Верунькой своим подвигом — рассказала, как спасла пьяного от верной гибели на морозе.

— Я всегда знала, Рябинина, что ты у нас натура романтическая, — съехидничала подруга. — Ты мне другое скажи: как тебе после этого вспоминается та история с пьяным французом?

— Я как на крыльях летаю! Француза этого… с грустью вспоминаю, но… ничего… без надрыва. Мне не до француза теперь. Я тут такое обнаружила! Это как раз насчет романтизма. Притаюсь, я натура гораздо более романтическая, чем тебе кажется.

— Что ты еще натворила? Перечислила всю зарплату в Фонд помощи французским бомжам?

Я хмыкнула в ответ.

— Я просто вспомнила одну историю… То есть я ее всегда помнила, просто увязала одно с другим и кое-что поняла о себе.

— Рябинина, интригуешь! Рассказывай.

— Эта история произошла давным-давно, лет восемь уже назад или около того. Я работала в научном центре — не том, из которого теперь ушла, гражданском. И был у меня там непосредственный начальник — доктор наук, профессор, в узких кругах офигенно широко известный — Марик Родненький. Мы с тобой тогда еще не были близко знакомы, иначе ты бы от меня вдосталь наслушалась историй о нем.

— Я его книжки читала, — обиделась Вера.

— Книжки — это не Марик. Книжки — это его бледная тень. Это тот самый случай, когда человек своим поведением оправдывает свою фамилию… Может, случайно, а может, намеренно — не знаю. Факт тот, что Марик был со всеми — от академиков до аспирантов и студентов, от собственных подчиненных до директора — «вась-вась», на «ты» и по имени. И звали мы его все именно так: «Мариком». Хотя уважали. И куча у него была друзей-приятелей. Самых разных людей собирал. Коллекционировал интересных, талантливых, неординарных.

— Ты в него была страстно влюблена, — вставила подруга полувопросительно.

— Боже упаси! Ты бы его видела! Он страшненький был и пожилой… А я тогда была еще совсем… девочка-колокольчик. Да и… много у него было особенностей, весьма неприятных. Но песня не о нем.

— Извини, молчу.

— Только не забывай иногда поддакивать. Так вот… Марик очень любил всякие мероприятия устраивать вне рабочего процесса. Каждый поход на работу заканчивался застольем: посиделками в какой-нибудь кафешке, или у него дома, или прямо в лаборатории. Я тогда не спилась под его чутким руководством только благодаря тому, что присутственных дней было всего два в неделю. Он любил людей знакомить, сводить, чтобы одни его друзья восхищались другими его друзьями…

— Крутишь, мать! Давай уже, излагай главное!

— Ты торопишься?

— Нет. Жалко слушать, как ты мнешься. Все равно ведь расскажешь.

— Расскажу. Дело было летом. Последняя неделя перед отпуском, как сейчас помню. Марик, как выяснилось, тоже уходил в отпуск и собирался широко отметить это дело. Он пригласил нас всех в кафе… «нас всех» оставалось-то еще полторы тетки, кроме меня. Я как представила — жара, мухи, сомнительные продукты! А у меня дома еды было полно: мама накануне на дачу уехала и оставила, чтобы я с голоду не умерла. Я пригласила компанию домой. Тут. Марик и говорит: это, мол, грандиозно, но я хотел, чтобы к нам присоединился еще один хороший человек, ты как? Ну, пусть приходит. Он договорился с этим товарищем встретиться по дороге ко мне, в метро. Оказался иностранец, англичанин…

— Я так понимаю, начинается самое интересное, — встряла Верка. — Подожди, я отойду на минутку, а потом буду слушать с удвоенным вниманием.

— Конечно… Марик сообщил, что тот человек — журналист, работает на телевидении, в какой-то крупной компании, чуть ли не Би-би-си, или Рейтер, или что-то в этом духе. Что здорово говорит по-русски. А вообще-то знает он этого господина плохо: познакомились всего три дня назад, у Гриши — это тоже один его приятель был, настоящий англосакс. Звали приятеля, конечно, по-другому, может, Говардом — не помню, но Марик все импортные имена предпочитал переводить…

В назначенное время мы встретились с англичанином в метро. Внешне он мне сразу понравился: высокий, красавцем не назовешь, но симпатичный; говорил по-русски совершенно свободно, с легким, даже приятным акцептом. Он тоже посмотрел на меня с интересом, но тем дело и ограничилось.

Родненький, представляя его, сказал:

— Это Федя. Правда же, ведь тебя можно так называть?

Англичанин спокойно согласился. Мол, хоть горшком назови, только в печь не сажай.

Дома, показывая гостям «удобства», предупредила, что кран не надо пытаться закрыть до конца: он все равно будет течь тонкой струйкой. Извинилась: сантехника не дождешься — все время на авариях; Гости приняли к сведению. Тут неожиданно так называемый Федя «выступил»:

— Хотите, я помогу вам это починить? Я умею!

В его улыбке светилась наивная гордость неофита сантехнической премудрости. В этот момент он стал совсем-совсем чужим, далеким и непостижимым.

Наш мужчина уронил бы те же самые слова с нарочитой небрежностью — мол, мне это раз плюнуть, будет лучше прежнего, или с деловитой скукотцой — ну, давай, мол, починю, раз уж ты без меня такая беспомощная.

А этот не скрывал своей радости от того, что он так успешно освоился с необычными для него условиями жизни… в варварской стране! Вот что мне почудилось в его интонациях. Взыгравшая немедленно болезненная гордость за Родину заставила меня сказать: «Хочу!» и выдать англичанину весь необходимый инструмент. Кран он, конечно, доломает, зато торжественно сядет в лужу со своим снобизмом.

Гости мои предпочитали тусоваться на кухне. Я пыталась одновременно отслеживать нить научного диспута и готовить стол.

Англичанин вошел в кухню и весело сказал без акцента:

— Хозяйка, принимайте работу!

Я заглянула в ванную. Из крана даже не капало. Я несколько раз пустила воду и вновь его завернула. Обернулась к Феде. Тот не смотрел на меня — аккуратно собирал инструменты.

И тут я скорее почувствовала, чем подумала, что наши мужчины, с их дешевой крутизной, ни в какое сравнение не идут с этим умным и искренним, таким нетипичным по моим понятиям европейцем.

И стало мне тошно и муторно оттого, что случайному знакомому нет до меня, по сути, никакого дела, оттого, что он наверняка женат, а в России имеет красивую любовницу, оттого, что через два-три часа он уйдет из моей жизни и не подумает в нее вернуться.

— Короче говоря, ты в него влюбилась, — подытожила подруга мой неспешный рассказ.

— Вер, нет. Нет. Я не успела… Ближе к осени, когда Марик вернулся из отпуска, я ему напомнила об англичанине. Тот не сразу понял, о ком я говорю. Вспомнив, сообщил мне, что ничего больше о Феде не слышал. Я спросила о его семейном положении. И тут Родненький выдал! Что Федя, мол, холостой-одинокий и что недаром он меня с ним знакомил: мужчина один, в чужой стране, а товарищ перспективный… Я обиделась на начальника смертельно. Заявила, что не понимаю, как он мог предположить, будто я готова работать подстилкой для нужных ему людей. Он долго не мог вьехать, что я имею в виду, а когда въехал, тоже обиделся, сказал, что желал мне только добра, без задних мыслей. Я формально с ним помирилась, но в глубине души так и не поверила, не простила… Ну, это уже другая история. Я к чему это все…

Я задумалась: действительно, к чему я начала рассказывать? Ах да…

— Так вот, про мой романтизм. Я именно из-за этого Феди устроила себе учебу в Англии. Сколько сил положила! И сидела, как последняя бомжиха, в Шотландии битых два года только потому, что все надеялась: вот появится случайно передо мной Федя или другой такой же и скажет: «Я столько времени тебя искал!» Маленькая страна Великобритания — почему бы в ней двум людям случайно не встретиться.

Верочка моя затихла. Я слышала в трубке ее сочувственное сопение.

— Я только сейчас поняла, что именно из-за этой романтической мечты столько лет жизни угробила. Вся моя жизнь — одни лишь бесплодные фантазии. Я любила придумывать, как мы живем вместе много лет и все друг другом не налюбуемся, что у нас дети, и здоровье, и собственный дом в престижном районе… Вот так.

Вера помолчала, собираясь с мыслями.

— Скажи, пожалуйста, а что ты фантазировала по поводу того, почему всего этого нет в твоей реальной жизни?

— Красивый вопрос!.. Потерялись мы. Нелепая случайность. Мы потеряли друг друга, ищем и не можем найти. Иногда фантазия казалась такой реальной, что я в нее верила.

— А теперь ты, наконец, чувствуешь себя свободной и хочешь жить той жизнью, которая у тебя есть?

— Пожалуй, так. Так.

* * *

Под утро ему приснилась покойная мать. Во сне он сознавал, что она давно умерла, но видел очень отчетливо ее черты и ясно слышал ее — именно ее! — голос.

— Ты не знаешь, дорогой: я не хотела тебя беспокоить и молчала. Но мне с самого начала не нравился этот твой брак. Жениться нужно на женщине из своей среды, а не па пришлой. С чужой обязательно жди неприятностей!.. Но ты любил. Как же ты мог так легко забыть ее? Она нуждается в твоей помощи. Ты должен ее разыскать…

Мать никогда при жизни не обсуждала с ним его личные отношения с людьми: ни с друзьями, ни тем более с женщинами. Не то чтобы все это было ей безразлично. Просто она страшно смущалась, считала не только некорректным, а совершенно непристойным о таких вещах говорить. Именно от нее Виктор унаследовал отвращение к любым попыткам обнародовать какие-либо сведения о своей личной жизни. Отвращение, дополненное и усиленное иррациональным суеверным страхом: чем больше знают третьи лица о людях, которые тебе дороги, тем более ты уязвим.

Как-то однажды он был вынужден признаться своему тогдашнему начальнику, что проводит много времени с больной матерью. Он ничего и никому прежде о ней не говорил. Через неделю ее не стало.

Мать лишь однажды нарушила собственное правило.

Когда Виктор решил разойтись с женой, мать лежала на больничной койке.

Ее болезнь стала одним из факторов, ускоривших развод: Люси не нравилось, что муж большую часть заработанных денег отдает на лечение, обделяя «семью». А Виктору мнение и нужды Люси были уже вполне безразличны.

Он сообщил матери, что подал на развод, и та неожиданно спросила:

— У тебя есть другая на примете?

— Нет, — честно ответил он, — ничего серьезного.

Виктор боялся, что мать расстроится: раньше он по некоторым косвенным признакам определил, что она очень ждет, когда у них с Люси появятся дети.

Но мать, вопреки его опасениям, улыбнулась и сказала ободряюще:

— Ничего, дорогой! Я думаю, это к лучшему. Ты встретишь женщину, которая будет тебе настоящей парой.

Чудная штука — бессознательное! Почему сон так вывернул события прошлого? Почему во сне покойная мать советует ему снова сойтись с Люси?

Мать снилась ему очень редко, и то только когда тяжело болел.

Просто выпил вчера сверх меры и слишком много вспоминал прошлое.

Сойтись с Люси! Чушь.

Впрочем, может, стоит ей позвонить? Вдруг она в отчаянном положении и действительно нуждается в помощи…

Виктор не страдал похмельным синдромом даже в тех редких случаях, когда сильно перебирал. Но горький предутренний сон совершенно выбил его из колеи. Он даже не пытался снова заснуть. Лежал и вспоминал мать. Думал о том, что она даже во сне выглядела обеспокоенной и встревоженной.

Бедная мама никогда не могла расслабиться и пожить спокойно, хотя, в сущности, ее жизнь складывалась вполне благополучно. У нее были доставшиеся по наследству собственные средства, любящий и любимый, заботливый муж, не слишком проблемный — Виктор очень на это надеялся! — ребенок. У нее не было необходимости работать, она не страдала от тяжелых заболеваний, кроме слабого сердца, которое только в последние года два слишком сильно ее мучило. Но по маминому детству и ранней юности прокатилась война, разрушив дом, где она родилась, отняв отца, который погиб в Африке, искалечив любимого двоюродного брата. Словом, все как у всех. Могло выйти и хуже; только мать с тех пор всю жизнь боялась. Боялась потерять то хорошее, что приносила ей судьба. Сколько Виктор помнил свое детство, она вечно беспокоилась о здоровье сына, а став старше, стала тревожиться о собственном и приходила в ужас от любого пустяка. Она переживала, если краем уха слышала о строительстве новой автомагистрали в Лондоне, уверенная, что та пройдет обязательно рядом с их домом и его стоимость резко упадет. Мать была уверена, что телевизор, если за ним не приглядывать очень внимательно, непременно взорвется, а новая стиральная машина окажется бракованной. Жизнь в постоянной неутолимой тревоге подтачивала ее нервы и, в конце концов, свела в могилу. Когда умер отец, мама почувствовала, что история повторяется, что ее маленький уютный мир, такой уязвимый, снова рухнул, и не нашла в себе сил строить его заново.

Воспоминания подбирались в этот раз что-то слишком тяжелые, и Виктор со стоном поднялся с кровати. Ему, в отличие от мамы, терять нечего: ничего такого, чего бы он действительно боялся лишиться. Так что от беспокойства и тревог он, к счастью, свободен. Виктор мрачно усмехнулся и, чтобы отвлечься, взял ежедневник. Снова забрался под одеяло и принялся вычеркивать на странице вчерашнего дня сделанные дела. Выполненными оказались все пункты плана! Записи на сегодня были значительно короче: всего две встречи. И то удивительно, что люди согласились — в праздник. Еще одна запись — на вечер — время отлета.

Последний день пребывания в России. Неизвестно, когда теперь сюда и по какому делу. Он в общем-то не сожалел, что уезжает: уж очень мерзкий выдался в Москве февраль. В начале недели все время температура держалась около нуля — то в плюс, то в минус, то в слякоть, то в гололед — что-то с самого начала года его преследовал гололед! Теперь мороз ударил за двадцать. И бесконечные метели с ледяным ветром, и ни единого луча солнца. Вся интересная работа уже сделана. Помощники еще пороются в архивах — куда их допустят. А ему — путь в Западную Европу. Параллельно надо уже делать первую серию.

Потом черт его дернул полистать книжицу. Он быстро дошел до первой страницы. «Она есть! Где-то на свете…» План на год. Ненужная головоломка на ровном месте. Время доедает уже второй месяц года. Сердце ущемило где-то между ребром и лопаткой, да так и не отпустило за целый день. Тоска рвала душу, как будто он безвозвратно терял что-то дорогое. Может, именно так сказалось похмелье?

Тоска была такая, что хотелось забиться в самый темный угол какого-нибудь паба и сидеть там, не глядя на часы, потягивая самое крепкое темное пиво и не замечая его вкуса. Или работать без передыху, чем он и занимался большую часть дня. Или немедленно найти женщину. Лучше всего, конечно, женщину своей мечты, но как ее опознаешь среди тысяч других?

Как и в предыдущий свой приезд месяц назад, Виктор не брал в Москве машину: неделя — слишком маленький срок, чтобы снова переучиваться на правостороннее движение. Он засиделся в Лондоне. Гарри, продолжая активно ездить по всему миру и постоянно поддерживая навык, легко переходит с одной системы на другую. Он-то в основном и водил по Москве, если ехали с аппаратурой, или подбрасывал водитель из корпункта. В остальных случаях Виктор предпочитал общественный транспорт: главным образом ведь хватает одного метро, а в метро тепло, быстро и красиво — не то что в зимних столичных пробках!

Когда закончили вторую съемку, до отлета еще оставалось время. Виктор распрощался со своей бригадой и пешком, то есть на метро, отправился в центр — посидеть в Айриш-пабе — осуществить свою незатейливую мечту. С женщиной, пожалуй, не успеть: всего пара часов оставалась, а проститутки его никогда и ни в коей мере не интересовали. Тем не менее в метро он автоматически поглядывал по сторонам.

Взгляд Виктора скользнул бы по ней не останавливаясь, но она случайно поймала его и ответила своим — внимательным, изучающим. Виктор смущенно отвел глаза. Когда невольно вернулся, женщина серьезно смотрела на него. Виктор подумал: «А вдруг?» И сам удивился: разве он когда-либо прежде обратил бы на нее внимание?

На вид женщине было чуть за тридцать. Она не отличалась ни красотой, ни безобразием. Бледное, невыразительное лицо без косметики; блеклые губы озабоченно поджаты; глаза в обрамлении светлых ресниц и теней — какие-то тусклые, утомленные. Светлые волосы до плеч свисали отдельными прядями, потерявшими под капюшоном, который она наверняка надевала на улице, форму и свежесть, спутанными несшимся в вагоне сквозняком. Простенькое полупальто до колен, в каких ходит пол-Москвы, закапанные грязью сапожки.

Виктор заметил, как взгляд женщины скользнул по его правой руке. Стиснул в кулак левую, в которой держал перчатки, почувствовав непривычную — до сих пор! — и почти непристойную обнаженность безымянного пальца.

Он отвернулся и постарался больше не обращать внимания на попутчицу, но его глаза то и дело непроизвольно возвращались к ней. Она теперь тоже смотрела в другую сторону. Виктор постепенно привыкал к бесцветности ее облика. Ему стало казаться, что от этой женщины исходят тепло, спокойствие, ощущение надежности.

И все же она не нравилась ему, не производила впечатления той самой.

Когда поезд замедлил ход перед очередной станцией, Виктор краем глаза заметил движение. Он повернул голову и обнаружил, что его случайная попутчица уже стоит около дверей. Их глаза встретились. Женщина вновь подарила ему серьезный и пронзительный взгляд. Виктор не двинулся с места. Она досадливо поджала губы, повернулась лицом к дверям. Виктор глядел ей вслед.

Кровь шумела в ушах, в висках стучало: «А вдруг все-таки?»

Женщина вышла.

На сердце сразу стало пусто. Внутри пустоты росли слитно, подобно сиамским близнецам, разочарование и сожаление.

«Слушай свое сердце!»

«Осторожно, двери закрываются», — предостерег милый женский голос, записанный десять, двадцать, может, тридцать лет назад.

Виктор метнулся к выходу.

* * *

Я иду на свидание. Я не помню, когда делала это последний раз. Нет, не так. Я не помню, когда последний раз делала это с удовольствием!

Андрюша меня обязательно выгуливал по Лондону и окрестностям. Он удивительно быстро позвал меня замуж. Наверное, тоже чувствовал себя одиноко в чужом городе. Тут-то я и поняла окончательно, что не хочу. Просто не хочу, и все. Бескорыстно.

Пареньком он был веселым и славным. Я не испытывала к нему ничего специального, просто он вел себя решительно и активно. Недолгая практика показала, что мы совершенно не совпадали по темпераменту. Я, конечно, немного встряхнулась, но…

Он звонил мне на прошлый Новый год, первый после моего возвращения в Россию. Поздравил грустным голосом. Оказалось, что он в Москве, приехал ненадолго. После его звонка мы встретились. На расстоянии казалось, что все можно вернуть и перетерпеть. Он смотрел на меня с преданным укором. И я поняла, что ничего вернуть нельзя. Не надо. Не хочу.

А сейчас… А сейчас совсем другое дело! Андрюхе, наверное, тоже могло повезти. Но повезет другому. Или третьему, или четвертому. Я сама себя не узнаю! Я очень изменилась после того, как осознала корни депрессии. Вспомнила свое романтическое увлечение, ясно увидела, как оно искалечило мою жизнь, — и освободилась! Надо было дожить до тридцати с лишним лет, чтобы наконец сообразить, что принц Уэльский в образе англичанина Феди, которого я теперь, если встречу на улице, не узнаю, — это нереально. По крайней мере, давно уже не реальность, а мечта, фантазия, которой место — в ностальгическом музее юности. И что в каждом мужчине есть что-то от принца Уэльского.

Новый знакомый позвонил мне утром. Увидев на экране мобильника неизвестный номер, я сразу догадалась, что это он. Подумала: значит, он не стал напиваться вместе с человеком, которого подвозил. Вот ведь засела у меня в голове эта чушь! Оказалось, что мы с ним вчера даже не познакомились. Теперь он представился. Зовут Алексеем. Дал свой домашний номер и попросил перезвонить. Перезвонила, подошел. Это, ясное дело, ни о чем не говорит, нужно будет проверить еще раз.

Мы поболтали совсем недолго: Алексей, видно, из тех мужчин, что воспринимают телефон только как средство экстренной связи, да и я не знаю, о чем говорить с незнакомым человеком, не видя его лица. Алексей пригласил меня в театр. Вот иду.

Хорррошооо! Никаких ожиданий, никаких обязательств. Одно любопытство: что за человек окажется? И хорош ли спектакль?

Я сегодня, хотя день выходной, праздничный, устала: готовка, уборка, рынок. Даже не успела толком привести себя в порядок. Да и не особенно стремилась: полюби меня черненькую, а беленькую всякий полюбит: проверено! Это я только после возвращения домой что-то совсем приуныла, перестала за собой следить, не находила сил встряхнуться. Потому что никто мне не был нужен, кроме… Ладно, проехали…

Я по привычке смотрю в лица встречных мужчин — на улице, в метро. Но теперь не чувствую трагической складки между своих бровей. На губах не вымучивается, а появляется иногда сама собой легкая улыбка. Улыбка — не случайная гостья: мне нравится то, что я вижу! Правда, как могла я раньше не замечать?! Оказывается, в Москве так много привлекательных мужских лиц! Ничего личного, просто приятно смотреть по сторонам, и все.

Иной раз я ловлю на себе чей-то взгляд: меня опередили! Иной раз человек улыбается мне в ответ. Это приятно. Я как будто просыпаюсь после долгого и тяжелого сна и ловлю ресницами лучи утреннего солнца, которое с начала февраля ни разу не показалось из-за туч.

Кстати, что же это я? Задумалась и лишаю себя удовольствия поглазеть по сторонам. Кто у нас есть в вагоне? Так… Так… Ага… Спасибо, мне тоже приятно!..

Как странно! Я не юная девочка; я не нахожу романтики в случайной встрече. Отчего такое чувство, будто нечто важное происходит? Алексей? Не знаю… Что-то с судьбой. Что-то с моей судьбой…

* * *

Двери промедлили закрыться, и он успел выйти из вагона метро.

Женщина со светлыми прядями спутанных волос стояла неподалеку, прислонившись к колонне. Она не удивилась, когда случайный попутчик подошел к ней.

Виктор произнес фразу, которой не пользовался даже в ранней юности:

— Извините, мы с вами не могли где-то прежде встречаться?

Женщина посмотрела ему в глаза, слегка улыбнулась:

— Нет. Мы не встречались и не знакомы.

У Виктора было такое чувство, как будто он, произнеся пароль, не услышал отзыва.

— Вы совершенно уверены?

— Я уверена, — ответила она миролюбиво и доброжелательно. — У меня есть муж, которого я люблю.

Виктор сам почувствовал, как бледнеет от смущения, когда открыл рот, чтобы произнести следующий вопрос.

— Простите… Прошу вас… Честное слово, я не намерен домогаться вашего внимания, но мне очень важно услышать ваш ответ. Скажите, вы давно замужем?

Будучи произнесенным вслух, вопрос звучал еще более нелепо, чем в проекте.

Женщина опять не удивилась. Она задумалась на минуту, а потом ответила с прежней доброжелательностью:

— Пятнадцать лет… У нас все… непросто. Но вам нужно знать только одно: я его люблю. Вы мне не нужны. Как и я вам.

Виктор перевел дыхание и легко рассмеялся. На душе разливалось спокойствие. Даже сердце, наконец, выскочило из тисков. Любит мужа. Пятнадцать лет. Места сомнениям не оставалось: эта женщина не могла быть той, кого он искал.

— Я знаю, почему вы ошиблись, — продолжила недавняя попутчица, с улыбкой глядя на него. — Когда вы посмотрели на меня, я случайно, а не намеренно поймала ваш взгляд. А однажды сцепившись взглядами с незнакомым человеком, всегда бывает трудно расцепиться.

— Но вы, выходя, с досадой поджали губы! — азартно возразил Виктор.

— Я подосадовала, что вы опять на меня смотрите и на что-то начинаете надеяться.

— Откуда такая уверенность, что я вам не нужен?!

— Я просто слушаю свое сердце.

Виктор вздрогнул.

— У вас найдется еще две минуты, чтобы со мной поговорить?

— О чем? — удивилась женщина.

— Объясните мне, что это значит — слушать свое сердце! — попросил Виктор. — Как это делается?

— Очень просто. Вы это умеете не хуже меня.

— Не умею, в том-то и дело! Я его не понимаю.

— Умеете и понимаете. — Она помолчала, раздумывая. — Когда вы увидели меня в первый момент, что говорило ваше сердце?

— Оно молчало.

— Что говорило ваше сердце, когда я выходила из вагона?

— Что надо обязательно вас догнать.

— Что оно говорит сейчас? Нужна я вам… как возлюбленная?

— Нет. Но зачем тогда было выходить?!

— Чтобы убедиться. Потому что у вас появились сомнения. Вы убедились — и успокоились. Всего пять минут — и ваше сердце спокойно. Продолжайте его слушать.

Выбираясь из приятной полудремы, Виктор открыл глаза. Кресло впереди было откинуто, пассажир в нем тоже мирно дремал. Самолет мерно гудел моторами. Виктор попытался разобраться, какая часть диалога примечталась ему в тишине салона, а какая являлась чистой правдой. Он вышел вслед за невзрачной женщиной с серьезным взглядом. Та стояла, прислонившись к колонне. Оставалось сделать несколько шагов, когда к ней подошел молодой мужчина с цветами. Лицо женщины просияло. Сразу появились и обаяние улыбки, и блеск в глазах. Виктор поглядел на них со стороны и побрел обратно к краю платформы. Теперь уже ничего не проверить. Нужно было раньше подойти к ней — еще в вагоне, как только захотелось это сделать. Вдруг она не любит этого мужчину, только развлекается его обществом? Что оставалось делать? Следить за ними? Виктор сдался…

Насколько естественнее и правдоподобнее выглядел бы второй вариант развития событий. Но наяву произошло первое — фантастичное, неправдоподобное!

Он вышел. Он подошел и спросил.

Он спросил про мужа. Он спросил про уверенность. Он попросил объяснить про сердце. Виктор краснел от воспоминаний. Неужели он, находясь в здравом уме и абсолютно трезвой памяти, мог вести себя так глупо, как подросток или законченный неврастеник? Женщина посмеялась бы над ним.

Но она поняла. Она ответила про мужа и про уверенность. И как дважды два разъяснила, как это — «слушать свое сердце».

Расставшись с ней, Виктор хотел было сбегать купить для нее цветов в переходе, уверенный, что застанет ее в прежней позе у колонны, если обернется быстро. Но сердце сказало: «Не надо. Нельзя платить: ни деньгами, ни вещами, ни цветами! Только благодарностью».

И он шагнул к краю платформы навстречу подходившему поезду.

* * *

— Детка, как спектакль?

Мама так радуется тому, что я в кои-то веки отправилась развлекаться, да не одна, а в обществе мужчины, что боится напрямую спросить, как он мне понравился.

— Мам, он очень приятный и вполне приличный человек. Представляешь, мы с ним даже нашли общих знакомых! Анкетные данные: был женат, разведен, есть дочь. Он работает на телевидении. Отвечает за какую-то технику, связанную с трансляцией. Он старался объяснить, но я забыла. Умный, интеллигентный, активный. Производит впечатление ответственного человека.

Работает на телевидении… Не стала говорить маме, но, может быть, это знак? Я так неравнодушна к ящику!

— А понравился он тебе?

Да, мать анкетными данными не проведешь…

— Не знаю пока…

— Значит, нет?

— Не знаю.

Нравится — не нравится… Что это? Хочу ли я с ним спать? Хочу ли я быть с ним, быть рядом с этим человеком ежедневно, ежечасно, рожать от него детей, стариться на его глазах?.. А нравится ли… Ну, нравится.

Я общалась с Алексеем, смотрела ему в глаза, наслаждалась его хорошими манерами, быстро привыкая останавливаться у закрытой двери и ожидать, когда кавалер распахнет ее передо мной. Он признался, что не мыслит своей жизни без автомобиля, но сегодня мы в антракте пили в буфете шампанское, он предусмотрел это заранее, поэтому был пешком. Я постепенно привыкала к его лицу и крепкой коренастой фигуре, к его манере говорить отрывистыми короткими фразами. И все это время старалась понять, почему перед встречей с этим мужчиной испытывала такое острое волнение; почему думала, что эта встреча повлияет на мою судьбу. Старалась, старалась, да так и не нашла ответа. Волнение ушло, и я по-прежнему не знаю своей дальнейшей судьбы.

* * *

— Виктор?!

Люси так удивилась, что забыла подпустить холода в интонацию. Они общались впервые за несколько лет.

— Как поживаешь, Люси?

— Ты что, по мне соскучился?

Опять в ее голосе было больше удивления, чем ехидства.

— Я хотел узнать, все ли у тебя в порядке, не нужна ли помощь?

— Ты заболел и замаливаешь грехи?

Люси никогда не отличалась тактичностью.

— У меня нет перед тобой ни долгов, ни грехов. — Виктор постарался произнести это легко, но на самом деле он уже начал раздражаться. — Я кое-что искал в телефонном справочнике и наткнулся на твой новый номер.

Объяснение внезапно возникшего интереса к бывшей жене он заготовил заранее.

— Помощь… — задумчиво повторила Люси. — Кто мог тебе сказать?! Ты же не общаешься с моими друзьями. Да и времени прошло много. Все знают, что все обошлось и закончилось благополучно… Почему тебя вечно нет в тот момент, когда ты действительно нужен?!

— У тебя что-то случилось?

Виктор сам затеял разговор и теперь старался быть терпеливым.

— Полгода назад, — ответила Люси неожиданно миролюбивым тоном. — Я два месяца провалялась в больнице из-за неудачного аборта. Зато когда он узнал, чего я ради него натерпелась, он предложил мне оформить наши отношения. Я уже три месяца как замужем, Виктор, — похвасталась она. — Он отругал меня за аборт. У меня даже есть надежда все-таки иметь детей. Тем более с его средствами… Да, Виктор, так зачем ты позвонил?

Значит, дело не в том, что Люси забыла продемонстрировать ненависть к бывшему мужу. Ненависть исчезла. Люси «устроилась», — ее любимое словечко! — и ненависть ей больше не нужна. Виктор обрадовался: одним врагом меньше, и каким врагом! Люси умела ненавидеть — от всей своей простой и амбициозной души.

— Прежде чем я поздравлю тебя, скажи, это хороший брак? Ты удачно устроилась? — спросил он с искренней симпатией.

— Очень! Он весьма обеспеченный человек. И он по-настоящему ценит меня.

Виктор ясно понял: Люси ставит новому супругу высший балл по главнейшим для нее параметрам счастья. Он от души ее поздравил. Пожелал обязательно родить детей. Сердце при этом болезненно екнуло: в бытность свою его женой Люси сделала минимум два аборта, вовсе с ним не советуясь.

— Ты позвонил не случайно, Виктор. — Он насторожился. — Я больше не верю в случайности. Все в этом мире связано.

Ого! Люси увлеклась мистикой.

— Мы… То есть я буквально на днях тебя вспоминала. Я никогда не смотрю твоих передач, Виктор, ты уж прости… А тут мы случайно включили телик, а там ты — рассказываешь что-то из России.

Его и правда снимали для новостей, он рассказывал о фильме, над которым работал: канал потихоньку начинал пиарить свою будущую продукцию.

— Вот так совпадение! — без энтузиазма поддакнул Виктор. Ему хотелось свернуть разговор.

Но Люси, любившую потрепаться, понесло.

— Представляешь, я тоже скоро поеду в Россию!

— Ты? Зачем?! — Виктор искренне изумился.

— Мой Мэтью держит сеть магазинов в Москве и раз в год ездит их инспектировать. Он хочет взять меня с собой.

Виктору стало совсем интересно.

— Какие же магазины? Я неплохо знаю Москву…

— Продукты. Только натуральные и экологически чистые. Мэтью строго следит за качеством.

— Называются как?

Люси не стала скрытничать.

— «Зеленый дом».

— О! Я заходил в один такой. Цены на удивление приемлемые. Я даже решил, что этому товару нельзя доверять. Но теперь понимаю, что ошибся, — торопливо добавил Виктор, чтобы не обидеть ее.

На том и распрощались, вполне дружелюбно.

* * *

Мой Павлик выходит замуж! Нет… Как это называют?.. Женится. Просто я привыкла держать его за подружку.

Павлик в субботу женится, а я узнаю об этом случайно, через третьи руки. От Веры: он ведь работает вместе с Веркиным мужем.

Как странно, как чудно…

Мой Павлик, мой верный и падежный друг, моя наперсница, мой безотказный помощник… Он ничего не сказал, даже не намекнул…

Павлик, который с ладони кормил меня ягодами в лесу и смотрел на меня с робкой нежностью. Еще тогда, давно, до Англии…

Худющий, хрупкий, как девочка, с огромными глазами под толстыми стеклами очков.

Павлик дарил мне забавные безделушки и маечки со смешными надписями и верил, что я — как раз тот человек, который все это по достоинству оценит. Я эти маечки ношу на даче до сих пор: они не вытираются и не выцветают…

До Пашки у меня были мужчины. Не сказать, что много, не сказать, что часто, не сказать, что по большой любви, хотя уважение и некоторое возбуждение мне были необходимы. Такой нежной симпатии, как к Пашке, я, может, больше ни к кому и не испытывала. Но вот ничего иного мне с ним почему-то не хотелось. Мне так нравилась наша совершенно детская, платоническая дружба!

Павлик первым среди всех моих знакомых подключился к Интернету, как только я уехала в Англию. Он переправлял мне мамины длинные письма и читал мои многотомные послания, адресованные сразу им обоим. Сам писал по две строчки: он принадлежит к тому большинству мужчин, что не умеют самовыражаться в письмах. Зато Павлик нашел возможность звонить с халявного рабочего телефона в мое лондонское жилище (а может, врал и звонил из дому) и болтать со мной по полтора часа каждую неделю, скрашивая одиночество мне и самому себе…

Вскоре я приобрела привычку относиться к Павлику как к подружке, делиться с ним и советоваться по любым вопросам. Я обсуждала с ним отношения с противоположным полом, проблему поисков пары, своей второй половинки. Я, наверное, слишком ясно намекала, что самого Павлика в кандидатах не числю. Если так, это было жестоко. Я даже рассказала ему об Андрее. Правда, у меня хватало ума воздерживаться от конкретики, называть Андрюху просто знакомым, но, видно, частота упоминаний этого знакомого была слишком прозрачной.

В Шотландии кафе, где я мыла посуду, предоставило мне поганенькое, дешевое жилье: ни телефона, ни выхода в Интернет. Денег хватало лишь на то, чтобы изредка позвонить маме: как дела? жива-здорова! до свидания.

Я могла бы писать Пашке письма или еще что-то придумать, но не хватило у меня на это не то сил, не то желания. В конце концов Пашка все понял правильно: что я не скучаю по нему и никакой специальной любви, кроме братской, к нему не испытываю. Его нежная преданность меня удивляла и несколько стесняла.

Почуяв, что не нужен мне как мужчина, он нашел другую женщину. Мою тезку, между прочим, ее тоже зовут Александрой.

Конечно, меня царапнула эта перемена. Наверное, нет женщины, которой бы не хотелось, чтобы любящий мужчина ждал ее благосклонности вечно. Но умом я понимала, что испытываю чувства собаки на сене. И про физиологию я все понимаю. И потом… далеко это все было от меня, так далеко!

За Пашку я, в сущности, больше радовалась, чем огорчалась его «измене». С этих пор до самого моего возвращения в Москву мы с ним обменивались только открыточками по праздникам.

Когда приехала, встретила не Павлика, а его бледное, рыхлое подобие. Он раздался в плечах, в талии, но вялые, замедленные движения, землистый оттенок кожи, мрачное и унылое выражение лица вызывали сочувствие и опасения. Верка нашептала, что Пашина пассия выматывает ему всю душу истериками и претензиями, а он — в соответствии со своим покладистым характером — слишком долго все это терпит. Сказала: надо помочь ему оторваться от этой дамочки.

Я поверила. То ли хотела поверить, то ли недооценила своеобразия Вериного восприятия действительности.

Полная сочувствия, бросилась спасать Пашку. Выслушала его жалобы и стенания. Что-то попыталась посоветовать, уговорить. И обнаружила, что он вовсе не желает ничего менять. Возможно, он все еще тянулся ко мне, все еще сожалел об утраченном. Но теперь он принадлежал другой женщине.

Мой Павлик, которого я давно привыкла считать закоренелым холостяком… Которого, что греха таить, я давно присвоила, сама о том не задумываясь…

Для Пашки ничего не было более муторного и тошного, чем разговоры о вождении, которые я иногда с ним заводила. Инженер по профессии, на «ты» с любой техникой, он почему-то все время уклонялся от приобретения автомобиля. Поскорее сворачивал разговор на другую тему, когда я старалась убедить его получить права. Все его ссылки на плохое зрение не выдерживали критики. Он просто упрямился или боялся чего-то неосознанно…

Верка рассказала, что Павел недавно получил права, а на днях на работе обмывали покупку им машины… Нашла эта женщина, его невеста, ключик…

Изредка мы созваниваемся с Пашкой и беседуем по душам, обо всем на свете, как привыкли с давних времен. Иногда — еще реже — я захожу к нему на работу — повидаться с ним, с Гошей и с другими хорошими людьми. Пашка почему-то редко упоминал в общении со мной свою пассию. Где-то с осени он и вовсе пропал. Я как-то позвонила, чтобы рассказать про Францию, — он быстро свернул беседу, ссылаясь на дела. В Новый год я спросила его, где он запропастился, — и он снова ничего мне не сказал. А ведь день свадьбы уже был, наверное, назначен. И не пригласил.

Мой честный, добрый Пашка испугался. Может, думал, что я рассчитываю когда-нибудь отбить его у своей тезки. Может, побоялся, увидев или услышав меня, вновь дрогнуть и потерять решимость жениться… Не знаю и знать не хочу!.. Хам! Скотина неблагодарная! Как он мог, как он посмел не попрощаться со мной?!..

Может, зря я не видела в Пашке мужчину? Если бы еще тогда, в лесу, я задержала в своей руке его ладонь с ягодами и посмотрела на него с иной улыбкой, с иной симпатией, если бы я разрешила ему попробовать… Может, жизнь сложилась бы по-другому. У нас родились бы те мальчик и девочка, которых я вижу во сне… Они на Пашку не похожи… Не хочу… Даже теперь, зная судьбу наперед, ничего не хотела бы в ней изменить. В ней было нечто столь ценное, столь важное… Нет, пусть прошлое останется таким, каким оно было.

Я рада за него. Судя по тому, что рассказывают теперь, она ему — настоящая пара. И дай Бог им счастья.

Но все равно грустно и немножко больно. Плачу я, вспоминая нашу молодость, наше общее прошлое. Спасибо, Павлик, за любовь и преданность стольких лет. Только… Что же ты лишил меня возможности сказать тебе это лично?..

Грусть — светлая.

Боль — пройдет.

С Павликом уходит от меня целая эпоха моей жизни. Молодость. Что ж, прощай, эпоха надежд, чистых радостей, бездонных разочарований, роковых потерь. Спасибо тебе за то, что ты была. За все, что ты принесла. Хорошо, что ты больше не вернешься.

* * *

— Виктор, в какой выпуск ты ставишь «неразменную купюру»?

— Хочу придержать до последнего. Мол, выполняю обещание и ухожу с чистой совестью, без долгов.

— Я просматривала материал. Виктор, извини, тебе не кажется, что это скучновато?

— У меня с самого начала душа не лежала к этой теме. Мне она тоже казалась скучной и никчемной. Но я пообещал и действительно хотел сделать объективный анализ проблемы. Детективов и фантастики с «неразменной купюрой» в заглавной роли без меня хватает. Скажи, Лин, эта версия — «неразменная купюра» как психологический феномен — не показалась тебе убедительной?

Сразу после московской пресс-конференции, еще находясь в клинике, Виктор дал аналитикам задание подготовить ему обзор материалов по «неразменной купюре». Те отлично выполнили работу: все материалы четко делились по рубрикам, перекрестные ссылки поражали безупречной точностью.

Виктор читал и не видел, что мог бы или что хотел бы добавить к сказанному и сделанному коллегами. Он отложил решение вопроса до второй своей поездки в Москву: вдруг удастся зацепить там что-нибудь новенькое и интересненькое? Не вышло. Москва молчала — не то загадочно, не то сонно.

Виктор тянул время, ждал результатов изысканий своих сотрудников по всей Европе. Но в конечном итоге на нужную мысль его навел очередной аналитический дайджест. Среди уже привычных рубрик он обнаружил свежий заголовок: «Психологический феномен».

В рубрику входила всего одна статья, напечатанная в какой-то крошечной немецкой газетке, откуда никто и никогда ее не извлек бы, если бы не умный читатель, давший себе труд отсканировать статью и бросить в Интернет, где ее подобрал один солидный информационный сайт. Статья Виктору очень понравилась. Небесспорно, однако свежий взгляд на проблему был найден.

«Неразменная купюра» живет в кошельке каждого из нас, утверждал автор. Мы слишком боимся остаться без гроша в кармане, и потому бессознательно припрятываем от самих себя хотя бы одну купюру, которую неожиданно находим в самый отчаянный момент. Или «забываем» определенную сумму на кредитной карточке. Кстати, кредитные карточки упоминались в статье на удивление мало.

С другой стороны, многие так плохо умеют считать деньги, что спохватываются, когда ничего уже не осталось, и не могут понять, куда подевались деньги, которые только что лежали в кошельке.

Статья была помещена в Интернете без подписи. Виктор просил найти автора. Но вскоре из Германии пришло известие, что газетка, напечатавшая этот материал, уже приказала долго жить, не выдержав тягот экономического кризиса. Перегружать корреспондента, и так по уши занятого саммитом ЕЭС во Франкфурте, Виктор не стал. Он нашел специалистов в Англии.

Психологи, социологи — известные ученые — с удовольствием поделились со Смитом своими профессиональными версиями проблемы «неразменной купюры». По его просьбе один сотрудник Лондонского университета провел простенькое исследование: собрал и сравнил легенды о «неразменной купюре», бытующие в разных социальных слоях населения. Оказалось, что достоинство купюры менялось прямо пропорционально уровню доходов рассказчика. Версия неизвестного немецкого автора имела право на существование.

С идеей сюжета Виктор определился окончательно, остальное было делом техники. Материал казался ему увлекательным какой-то сложной, неочевидной логикой движений человеческой души.

Сюжет был готов еще в начале марта, но Виктор подумывал, не стоит ли вставить его в самую последнюю свою передачу. Что-то вроде прощального поклона: сделал все, что мог, и ухожу спокойно.

— Почему? — всполошилась Линда, — очень убедительно! Мне понравилось, что версия там не одна, их несколько, однако все они — в русле психологического объяснения феномена. Но тебе не кажется, что весь этот психоанализ будет скучноват для публики: ни политических интриг, ни ползучей инопланетной интервенции?

— Хорошо, Лин! Я немножко завяз в этой теме, взгляд со стороны не помешает. Давай отсмотрим вместе и обсудим, что изменить, как придать сюжету динамики.

Узкую, как пенал, комнатку без окон, забитую аппаратурой, широкий плазменный экран, наподобие ночника, освещал мирным голубоватым светом. Полоса белого света пробивалась сзади, из приоткрытой двери.

Два кресла стояли вплотную друг к другу: иначе не умещались. Локтем Линда чувствовала каждое движение руки Виктора, приподнимавшей пульт, нажимавшей то на одну, то на другую кнопку: «Пуск», «Стоп», «Назад», «Пуск», «Стоп»… Она делала умные и тонкие замечания. И все время чувствовала слабый, на грани различимости, запах его туалетной воды или дезодоранта, напоминавший запах морского ветра. От его тела наплывали волны тепла.

Виктор все время оборачивался к ней, чтобы выслушать или сказать что-то, и она старалась не слишком часто ловить взгляд его широко раскрытых от недостатка освещения серых глаз; не слишком пристально наблюдать, как обнажаются и вновь скрываются за его движущимися то в улыбке, то в речи губами ровные блестящие зубы. На таком маленьком расстоянии, казалось, она чувствовала, что губы у него теплые, упругие и сухие.

Пару раз она слишком далеко выставила локоть за пределы подлокотника кресла. Виктор, глядя на экран и одновременно жестикулируя зажатым в ладони пультом, задел ее руку. В первый раз сказал: «Ой, извини» — и ладонью мимолетно коснулся ее. Во второй раз снова покаянно воскликнул: «Извини! — и добавил: — Тесно тут ужасно!»

Сюжет требовал внимания; обсуждали напряженно и вдумчиво. А в голове Линды все билась упрямая, скользкая, противная мысль: «Он вошел следом и оставил дверь приоткрытой. Случайно или намеренно? Если намеренно, значит, правду говорят об этом человеке, что он как огня боится общественного мнения о своей персоне. Не хочет, чтобы о нем узнали лишнее? Или подумали лишнее?.. Может, он боится дать мне надежду? Но, стало быть, думает о такой возможности…»

Линда силилась понять, что за человек сидит рядом с ней. Какой он, этот мужчина с теплой, ободряющей улыбкой и горячими ладонями, такой закрытый, такой непроницаемый? Он так возбуждает ее, но можно ли его любить? И стоит ли? Как вопрошали в старинных романах: кому принадлежит его сердце?

С ней однажды случилось нечто подобное. Так у нее появился сын. Отец ребенка оказался совершенно недостойным ее любви.

Виктор согласился с Линдой: сюжет следовало перекроить. В прежнем виде он был, что называется, на любителя. Не выигрышный для самой последней передачи, слишком задумчивый. После переделки он обязательно пойдет в последней передаче с участием Смита.

Виктор покинул крошечную монтажную комнатку с твердым намерением ее модернизировать, а в ближайшее время хотя бы поставить в этой мышеловке хороший кондиционер: духота, несмотря на специально приоткрытую дверь, его замучила. У Линды к тому же слишком сильные для его обоняния духи.

Вышел в холл подышать и немножко размяться и встретился с Бетти Николсен.

— О! Бетти, привет! Как дела?

— В пределах допустимого. Как твои, Виктор?

Он вспомнил, что недавно удостоился чести познакомиться с Рэйфом, сыном Бетт.

— Как поживает Рэйф?

— Он обзавелся котенком и совершенно забыл о родной матери.

Бетт посмотрела на часы и виновато взглянула на Виктора: поболтала бы еще, но — дела! Виктор, в общем, тоже торопился.

— Когда у тебя перерыв, Бетти?

— В три.

— Пообедаем вместе?

— С удовольствием.

Виктор не особенно задумывался, зачем он приглашает Бетт. Не то чтобы она очень уж нравилась ему как женщина. Но в последнее время он прилежно учился прислушиваться к голосу собственного сердца. А в сердце жило нежное сочувствие к Бетт со всеми ее бедами, проблемами, разлученными детьми. Сердце говорило, что с Бетти надо встретиться. Или даже — встречаться. Во всяком случае, общаться с ней ему было легко и приятно.

* * *

Ах, какая неприятная история!

Позвонил Игорь, спросил, как у меня дела, где я теперь устроилась.

Голос у него был совершенно трезвый. Он вообще выпивать не любит…

Я рассказала все, пожаловалась, что поздно возвращаюсь домой в те вечера, когда занятия. Темно, страшновато. А он вдруг сказал:

— Давай я тебя встречу в следующий раз!

Стала отнекиваться, попыталась сделать вид, что не понимаю, к чему он клонит. А он возьми да и бухни открытым текстом: я, мол, был тебе начальником, поэтому благородно молчал, однако ты всегда очень нравилась мне; теперь же между нами никаких преград не наблюдается.

Я поинтересовалась, не считает ли он препятствием то обстоятельство, что является примерным семьянином. Кстати, это правда. Судя по тому, как и что он рассказывает о своих, он — внимательный муж и любящий, заботливый отец. Он ответил: главное, что я — женщина свободная, а остальные проблемы он уладит.

Вряд ли я пошла бы за Игоря замуж, даже если бы он предложил мне это. Хотя почему? Родить от него ребенка — одно удовольствие: будет здоровенький, потому что с хорошей наследственностью, ведь Игорь не пьет, не курит, редко болеет. Кроме того, счастливый, потому что папаша станет любить и баловать его. Но именно в силу своей любви к детям он ни за что не оставит уже существующую семью. Однако любопытство пересилило доводы рассудка, и я поинтересовалась, уж не собрался ли он разводиться.

Игорь пылко ответил, что давно об этом подумывает и что в этом нет ничего нереального. Но… Смысл последовавшей далее минут на пять изящной словесности сводился к тому, что прежде мне следовало бы недвусмысленно ответить ему взаимностью, а там видно будет.

Игорь явно смущался и чувствовал себя не в своей тарелке. Его голос то становился нежным и ласковым, то наглым и развязным.

Мне так неловко было за него!

Я не представляла, как от него отделаться, чтобы не обидеть, но расставить все точки над «i».

Говорила долго и пафосно. Про то, какой он чудесный, каким был безупречным руководителем, как я ценю его человеческие качества, как он приятен мне внешне… Потом хотела витиевато объяснить, как не желаю помогать ему делать то, о чем он сам впоследствии будет сожалеть, и так далее…

И вдруг выпалила правду:

— Я гордая: роль любовницы — не для меня. Я брезгливая: не подбираю чужих объедков!

Игорь помолчал. Я уже принялась обдумывать, как загладить резкость. Но он заговорил. Совсем другим тоном, естественным и дружеским — именно таким, каким всегда общался со мной на работе. Он сказал только одну фразу:

— Правда?! Сань, как же ты живешь-то?

Потом добавил уже без напора, просто грустно по-приятельски поделился:

— А я попробовать решил. Я в этом деле не мастак, ты, может, заметила? Если честно, не могу я больше: дом — работа — дом — работа; от жены никакой уже… радости… Ты мне правда очень нравишься. Извини за этот дурацкий разговор. — И добавил со смущенным смешком: — Я больше не буду. Но ты, если сама надумаешь… В общем, не пропадай!

Вроде бы инцидент исчерпан. А осадок, как говорится, остался.

Были хорошие приятельские отношения — и все, нету! Теперь, даже когда нужно что, двадцать раз подумаю, прежде чем Игорю позвонить, попросить.

С другой стороны, где-то в глубине моего коварного женского существа внимание этого мужчины мне приятно. Более того, оно меня даже в какой-то мере… бодрит… чтобы не сказать «возбуждает».

Если бы не мои высокие моральные принципы, поддалась бы я на его уговоры? — спросила меня хитрая Вера.

Нет. Разумеется, нет. Нет у меня никаких высоких моральных принципов. Просто я так не хочу. И не хочу Игоря. После всего, что он наговорил сегодня, я больше не могу его уважать. Откуда ж тут взяться желанию?

В этих отношениях я не вру, а горькая правда состоит в том, что для любви мне не достаточно возбуждения. Я могу любить только того, кого уважаю, и только до тех пор, пока уважаю. Это не теория — это практика.

Когда я изложила все это Верке, та неожиданно для меня удивилась: кто говорит о любви?!

Не знаю, мое это достоинство или беда, но факт тот, что интимная близость без любви или хотя бы легкой, быстро исчезающей влюбленности не доставляет мне никакой радости. По моим наблюдениям, большинство женщин устроены именно так. Просто одни более влюбчивы, другие — менее. Вот Верка, например, явно принадлежит к тем, кто более. Просто фейерверк искристых и легких, как шампанское, любовных переживаний. А я, увы, отношусь к тем, кто менее. За пять лет ни разу не влюбилась — это ж с ума сойти!

— А как же Алексей? — поинтересовалась Вера.

А что Алексей? Не знаю. Не знаю…

* * *

Виктор поднялся из высокого студийного кресла, промаргиваясь — софиты гасли и освещение стремительно менялось — и торопливо стирая салфетками грим. Сразу, как только титры программы сменил рекламный блок, он почувствовал пустоту и легкую грусть. Последняя передача. Когда еще ему приведется снова встретиться со зрителями в прямом эфире?

Когда знаешь, что в эту секунду на тебя смотрят миллионы глаз, что сотни тысяч сердец сопереживают твоим словам, что в твоей власти изменить взгляды, жизненную позицию, мировоззрение десятков, сотен, тысяч людей, когда чувствуешь свою силу и ответственность… Это такой фантастический допинг, такой полет! Для птицы махать крыльями и ловить воздушные потоки, наверное, тоже тяжкий труд; зато она летит!..

Он неожиданно почувствовал себя как пассажир воздушного судна, покинувший борт после длительного перелета, ступивший ногами на твердую почву — и оглушенный тишиной и неторопливостью течения времени.

Виктор подумал, что обязательно вернется, не сможет не вернуться. Но сейчас — долгожданная передышка!

Он пригласил Линду в кафе и выпил с ней по рюмочке крепкого хереса за передачу ей всех полномочий ведущего.

Домой вернулся поздно. Оставшийся резерв сил потратил на то, чтобы три минуты постоять под душем и откинуть с кровати тщательно застланное утром покрывало.

Следующий, выходной, день Виктор начал с похода в парикмахерскую. Не в салон при телецентре. Не к личному парикмахеру! В обычную среднюю парикмахерскую на углу рядом с домом!!

Он попросил остричь волосы покороче. Парикмахер узнал клиента и принялся причитать что-то относительно чести и ответственности. Виктор попросил его об ответственности забыть и сделать что-нибудь простенькое… Почти задремал в кресле… Через полчаса по команде парикмахера открыл глаза.

Из зеркала смотрела его округлившаяся, лоснящаяся самодовольством и наглецой физиономия в окружении коротеньких, едва ли не поднимающихся торчком светлых прядей. Виски и затылок были выбриты машинкой, сквозь короткий ежик просвечивала кожа. Все вместе напоминало облик неофашиста, офицера действующих частей американской армии или охранника при русском олигархе.

— Класс, — искренне прошептал Виктор.

Он получил именно то, чего хотел: совершенно неузнаваемый вид при значительном облегчении голове!

На улице сияло солнце, искрились изумрудной зеленью газоны, в палисадниках буквально на глазах раскрывались нарциссы и взмывали к синему небу стрельчатые стебли тюльпанов. Крепкий бриз, в котором запахи воды и свежей земли решительно брали верх над ароматами бензиновой гари, холодил затылок и топорщил волосы на макушке.

Дома Виктор, обычно не любивший бесцельно нежиться подолгу в теплой воде, принял ванну с таким наслаждением, как будто несколько лет не имел возможности это делать. Белизна собственного тела, умиротворенно плававшего в прозрачной жидкости, навела на мысль, что он сто лет не ездил на морские курорты и вообще забросил плавание. Даже в бассейн не заглядывал бог знает сколько времени! Тут же мокрой рукой — с нее на коврик лились потоки воды — дотянулся до телефонной трубки, чтобы позвонить в бассейн и заказать абонемент, но спохватился, что нет под рукой телефонного справочника, и небрежно бросил трубку на пол: потом! Плюхнулся обратно в воду.

Вечером он позвонил Бетт. Голос в трубке был тихий, усталый: Бетт только что вернулась после трехчасового субботнего шоу. Но звонку Виктора обрадовалась, бодрости в голосе прибавилось.

Они пару раз за этот месяц обедали вместе. Так легко, так приятно общались! О продолжении Виктор старался не думать. Он совсем не был уверен, что хочет в отношениях с Бетти чего-то большего, нежели дружеское общение.

Расставшись перед Новым годом с женщиной, которая всего за каких-нибудь три недели успела основательно к нему привязаться, Виктор дал себе зарок: не играть в чувства там, где их нет, и не торопиться там, где они появляются. Раньше он не давал своим партнершам повода думать, будто их отношения могут вылиться в нечто большее, чем совместное взаимно удобное проживание. Всего пару раз решил попробовать жить по-семейному — и не сумел: без любви никакой семьи у него не получалось. Женщины почему-то этого не чувствовали и верили, что отношения установились прочные и надолго. Они испытывали такое потрясение, такую боль от неожиданного для них разрыва, что Виктор твердо решил больше не экспериментировать подобным образом.

С Бетти все складывалось по-другому. Они слишком давно знали друг друга. Они оба умели смотреть правде в глаза и, накрепко связанные с индустрией иллюзий, могли легко отличить плоды фантазии от неопровержимых знаков реальности.

А еще обоим не хватало дружеского тепла и поддержки.

Почему бы не встретиться и не провести время вместе?

Бетт вела три шоу в неделю! Причем такие сложные и неглупые, что каждое требовало тщательной подготовки. Она жила по такому напряженному графику, что для прогулок и встреч оставался только один день в неделю — воскресенье. Но по воскресеньям большую часть дня она проводила с дочерью, и этим свиданием она никак не могла и не хотела пренебречь!

В конце концов Бетт, несколько смущаясь, спросила Виктора, не будет ли тот слишком сильно шокирован, если на встречу она придет в компании Элли — своей «близкой подруги, очень серьезной и приличной девушки трех лет от роду». Виктор искренно ответил, что будет очень рад. Бетти, кажется, не поверила, но встреча была назначена.

* * *

Интересно, сколько еще времени Алексей будет терпеть неопределенность наших отношений? Встречаемся-общаемся, а ведь ничего большего я ему пока не позволяю. Глупо и странно, наверное, в нашем-то с ним возрасте.

Леша водит меня в Айриш-паб — мне почему-то давно хотелось хорошего живого пива, — в театр, в кино на хорошие фильмы, выгуливает по Москве, вывозит в парки. Возит — потому что не расстается с машиной. Он не забывает открывать передо мной двери и подавать пальто, спрашивать, не заморозил ли меня кондиционер и не слишком ли жарко топит печка в салоне, покупать именно те цветы, которые, по моим словам, я особенно люблю. Я и забыла, как это приятно, когда мужчина заботится. Или не знала никогда… Но…

Когда он попытался поцеловать меня, я воскликнула: «Подожди!» Потом подумала: зачем нужно было останавливать — я же хочу попробовать?! Но все мое общение с Алексеем проходит под лозунгом ожидания. Сама не знаю, чего жду. Но не могу ответить ему прямо сейчас. Надо подождать. Я хочу подождать…

Забавный разговор у меня состоялся с мамой после субботнего моего свидания с Алексеем. Разговор, имевший приятные последствия.

Глядя, как я убираю в шкаф одежду, в которой встречалась с Алексеем, мама заметила:

— Детка, это, конечно, не мое дело, но, по-моему, ты ведешь себя неприлично.

Я обернулась к ней, полная удивления.

— Судя по твоим рассказам, этот мужчина очень старается сделать тебе приятное, заботится, чтоб тебе было весело, интересно, комфортно. А ты совершенно не хочешь порадовать его!

Я дар речи потеряла! Моя мать, конечно, не ханжа, но… о чем она говорит?

— Нет-нет! — Мама рассмеялась. — С этим ты уж сама будешь разбираться, без меня. Я хочу сказать, что ты слишком плохо одеваешься на свидания. Слишком просто, невзрачно, даже небрежно. Разве можно? Ведь вы с ним ходите в театр, в публичные места. Ему было бы приятно, если бы на его спутницу обращали внимание, если бы он мог гордиться тобой.

Я не стала спорить. Я обрадовалась. Вот оно! Последнее время я чувствовала, что мне чего-то хочется такого… Какой-то простой радости.

Что ж, мать сама полезла в ловушку, я ее не заманивала, не провоцировала.

— Мама, ты права, — коварно подольстилась к ней. — Но мне же совершенно нечего надеть! — захлопнула я ловушку.

Мама сдалась сразу и бесповоротно.

Весь следующий день мы посвятили шопингу, которого она терпеть не может, но тут перенесла безропотно. Накупили красивых тряпочек. И мне, и ей. Главное, мне досталось потрясающее платье!

Светло-серое, жемчужного отлива. Тонкий шерстяной трикотаж. Обтягивает всю мою стройную — да, это так! — фигуру. Простой вырез мысиком удлиняет шею. Смотрится фантастически красиво, дорого, стильно. Я в нем нежна и загадочна. С моим любимым шелковым шарфом — неотразимо!

Очень вовремя все это. Весна начинается. Будет в чем ходить на свидания. И не только.

* * *

Он давно не ходил на свидания с такими легкими мыслями и светлыми чувствами.

Безоблачный день приглашал к пешим прогулкам. Виктору требовалось минут сорок, чтобы добраться до Грин-парка без помощи каких-либо транспортных средств. По дороге он любовался улицами родного города: он сто лет не ходил по Лондону без спешки. И конечно, размышлял о женщине, с которой собирался встретиться.

Бетт — коллега, прекрасный партнер в работе. Почти ровесница — она года на два моложе его. Бетт, с которой они понимали друг друга с полуслова и с полувзгляда… Сказать, что Бетти хороша собой, значило бы погрешить против истины, но обаяния — напористого, немного маскулинного — ей было не занимать; она одевалась с безупречным вкусом и держалась с непринужденным достоинством…

Как вышло, что прежде он не замечал Бетт? Ну да, она ведь была замужем. Виктор не обращал внимания на замужних женщин. Не то чтобы придерживался пуританской морали — просто, если люди вступили в брак и сохраняют его по каким бы то ни было причинам, при чем здесь он? Тем более что свободных молодых женщин вокруг всегда много.

С худенькой, бледненькой девочкой, очень похожей на своего брата, Виктор без труда нашел общий язык.

Слабенькая на вид, Элли удивила его своей выносливостью. Ходили по аллеям парка, по его представлениям, довольно долго. Из маленького Грин-парка перешли в Сент-Джеймс — ребенок ни разу не пожаловался, не захныкал. Наконец уже взрослые сдались и решили посидеть на лавочке. Элли еще некоторое время прыгала около их ног, прежде чем уселась рядом с матерью и притихла, прижавшись к ее боку.

— Все. Няня пришла, — тихо сказала Бетт так, чтобы слышал только Виктор. Ее лицо будто окаменело: стало собранным, непроницаемым и суровым. — Детка, пора домой, — обратилась она к дочери.

Девочка порывисто обернулась; метнулись два крошечных хвостика светлых прямых волос, только что собранных матерью на ее макушке. Элли тоже увидела молодую женщину, торопливо шедшую по аллее вдоль пруда. Темно-карие, как у ее матери, глаза стали черными от мгновенно наполнившего их страха.

— Мама, ты пойдешь с нами?

— Нет, с тобой пойдет няня.

От пронзительного нечленораздельного детского визга Виктор вздрогнул. Уши заложило. Элли соскочила с лавочки, где только что мирно сидела, болтая ногами. Деревянная игрушка, лежавшая у нее на коленях, упала, Элли, не замечая того, прошлась по кукле обеими ногами, дважды раздался треск. Девочка вцепилась в легкую ткань юбки, окутывавшую материнские ноги. Она продолжала кричать.

— Не пойду! Хочу с тобой! — разобрал Виктор.

Люди, сидевшие на лужайке и проходившие по аллее, оборачивались на них.

Как будто не замечая диких воплей дочери и давления ее пальцев, наверняка оставлявших на коже ног синяки, Бетт повернула голову к Виктору.

— Мы сейчас распрощаемся. У нас это… целая история. Подожди меня… где-нибудь там. — Она неопределенно махнула головой.

По каменной маске, сковавшей лицо Бетт, уже побежали едва заметные трещины горя. Виктор понял: Бетти не хочет, чтобы он увидел ее плачущей.

Его всегда удивляло, почему так распространено мнение, будто мужчины боятся женских слез. Он не боялся. Правда, с другими мужчинами он эту тему как-то не обсуждал… Виктор предпочел бы остаться рядом с Бетти, поддержать ее в самый трудный момент. Но глаза старинной приятельницы буквально отталкивали его. Что ж, Бетт горда и независима. А может, у нее, ко всем несчастьям, водорастворимая тушь.

— Хорошо, Бетти, я буду неподалеку, — ласково сказал он и поднялся с лавочки.

Задержался па секунду, глядя на девочку. Но прощаться с Элли не имело смысла: она напрочь позабыла про чужого дядю, поглощенная своим горем.

Няня Элли уже торопливо сворачивала в боковую аллею.

Виктор направился в противоположную сторону.

Теперь он находился в отдалении от лавочки, где мать старалась оторвать от себя дочь, вручив ее чужой женщине. Визг ребенка не прекращался — такой пронзительный, что от него по-прежнему закладывало уши. Бетт то прижимала Элли к себе, то пыталась передать ее, отбивающуюся, на руки няне. Рыдали обе, только няня сохраняла спокойствие и даже вежливую улыбку.

В третий раз Элли вывернулась из рук Бетт и вцепилась в материнские ноги. Возобновился замерший было ненадолго вопль.

Виктор перевел дыхание и быстро зашагал к троице, на ходу вынимая из кармана свежий носовой платок.

Он знал — наверное, где-то вычитал или услышал, — что маленького ребенка легко отвлечь даже от переживания самого горького горя чем-нибудь занятным. Ребенок увлечется новым впечатлением и успокоится, как по мановению волшебной палочки.

Вначале собрался снять часы. Но Элли — не младенец, чтобы приманивать ее интерес блестящим предметом. Тогда бог знает из каких глубин памяти он вытащил простенькую, но очень веселую детскую забаву — скрученную из носового платка марионетку. Тощие подвижные ножки управляются двумя пальцами, выделывая любые кренделя, откляченный задик вихляет, туловище изгибается во всех направлениях — прелесть!

Няня без остановки произносила ровным голосом адресованные девочке увещевания. Бетт с блестящими от слез глазами гневно шипела на дочь, требуя немедленно прекратить истерики. Элли уже не кричала, только рыдала в голос, хрипя и задыхаясь, красная от натуги. Одновременно девочка не забывала уворачиваться от не слишком проворно ловящих ее няниных рук.

— Обе остановитесь и замолчите, — вполголоса деловито приказал Виктор, как будто распоряжался в своей студии.

Женщины, уставшие от борьбы, безропотно подчинились.

Виктор присел на корточки так, чтобы оказаться в поле зрения девочки.

В наступившей тишине, прерываемой только ее собственными рыданиями, Элли услышала мужской голос, спокойно произнесший ее имя. Девочка вскинула глаза.

На кратчайший миг рыдания прекратились, и Виктор успел поймать взгляд ребенка и улыбнуться. Губы девочки автоматически дрогнули, поползли вверх. Новый приступ рыданий смыл улыбку, но теперь Элли плакала, глядя прямо на Виктора, обращаясь именно к нему.

Он поставил на колено своего тряпичного человечка. Человечек плакал. Виктор изобразил это лицом и голосом, фигурка на его колене согнулась в печали и вздрагивала в такт горестным вздохам: «Ох!.. Ох!..» Девочка замолчала, уставившись на фигурку. Слезы продолжали катиться из глаз. Одушевленный носовой платок немного приободрился, выпрямился, почесал носком одной ноги лодыжку другой, прошелся вразвалочку.

Потом человечек из носового платка попрыгал, потанцевал, покувыркался в воздухе. Элли не смеялась. Смотрела молча, серьезно. Но уже не плакала.

Улучив момент, Виктор украдкой бросил взгляд вверх. Молодец Бетт! Не зря он старался. Пользуясь тем, что дочь отвлеклась, Бетт потихоньку отошла и исчезла из поля зрения.

Теперь — самое трудное.

Носовой платок, перестав плясать, утомленно прилег на коленку Виктора.

— Человечек устал, — объявил тот. — Посмотри, какой растрепанный!

Пальцы легко выскользнули из своих гнезд в уголках платка, платок медленно расправлялся, приобретая обычную форму, но оставаясь безнадежно смятым.

— И Элли устала… — добавил Виктор.

— Я уложу его спать, — добросердечно предложил ребенок, протягивая ручонку к платку.

— Хорошо, возьми его с собой, — ответил Виктор, подавая девочке жеваный лоскут батиста.

— Нам пора, Элли, — встряла няня. — Пойдем домой. Ты ляжешь в кроватку и положишь рядом с собой это… эту тряпочку.

Элли продолжала смотреть Виктору в лицо серьезными, красными от слез глазами. Ее горячий кулачок с зажатым носовым платком лежал в его ладони. Ему хотелось взять девчушку на руки и прижать к себе. Укрыть от недетских невзгод, выпавших на ее долю. Он протянул руку, робко погладил льняную макушку.

— Я хочу, чтобы мама поехала со мной, — сказала Элли спокойно. — И ты.

Вторая часть предложения Виктору польстила, но разбираться следовало с первой.

— Детка, послушай меня! Ты сейчас придешь домой, поешь, поиграешь и ляжешь спать. Перед сном подумай о маме — и она тебе обязательно приснится. А потом настанет новый день, и ты опять встретишься с мамой. Очень скоро.

Уговаривая Элли, Виктор беззастенчиво пользовался тем, что маленький ребенок не умеет считать дни.

— Мама больше с нами не живет. Она меня не любит? — спросила девочка.

Ничего себе! «Больше с нами не живет». Формулировка явно принадлежала взрослому человеку. Скорее всего, придурку отцу.

— Нет, детка. Мама очень-очень любит тебя. Она хочет быть рядом с тобой все время. Но это невозможно. Мама думает о тебе всегда. Она рядом, даже когда ты не видишь и не слышишь ее.

— Почему мама не может поехать со мной? — упрямо переспросила Элли.

Виктор вздохнул.

— Потому что ее заколдовала… заколдовала глупая колдунья.

Вот…

Задним числом он понял, что следовало просто сказать: «Мама работает» — волшебная формула, понятная всем детям с младенчества. Подвело его смешное для взрослого человека неумение врать.

— Злая колдунья? — уточнила Элли.

— Нет, просто глупая. Она не понимает, что мама и дочка почаще хотят быть вместе.

— Виктор! — Элли впервые, позабыв робость, обратилась к нему по имени. — Ты победишь глупую колдунью? Скажи ей: пусть мама живет дома!

— Я поговорю с глупой колдуньей, Элли. — Виктор вновь глубоко вздохнул. — Я попробую уговорить ее расколдовать маму. А теперь дай няне ручку. Тебе пора домой!

Девочка послушно взяла протянутую руку чужой женщины и сделала шаг в сторону.

Свободной ладошкой Элли без улыбки помахала Виктору.

— Пока!

Он, ободряюще улыбнувшись, помахал в ответ:

— Пока!

Бетт ушла недалеко. Она только укрылась за высокой живой изгородью туи, тянувшейся вдоль аллеи.

Подойдя к Виктору, она, не дожидаясь приглашения, тяжело оперлась о его руку, посмотрела в лицо. Ее веки были слегка припухшими, глаза красными, но сухими.

— Спасибо, Виктор. Я слышала. Спасибо, ты очень помог мне.

Она отвела взгляд и отпустила его руку.

Виктор попробовал обнять ее за плечи, но Бетт напряглась и слегка повела плечами, показывая, что хочет отстраниться.

— Не надо меня утешать. Все в порядке. — Он послушно убрал руку. — Извини нас за этот концерт. Я не хотела впутывать тебя и портить тебе настроение. Просто… Она сегодня что-то… Хуже, чем обычно… Она давно уже так не орала.

— Перестань, Бетт, — сказал он так же тихо, небрежно, с легким вздохом. — Не за что извиняться. Жизнь есть жизнь.

Бетт примирительно взяла его под локоть.

— Давай еще немного пройдемся. Вон, до пруда.

По аллее шли молча, думая каждый о своем. Виктор накрыл ее кисть, лежавшую на сгибе его локтя, ладонью свободной руки.

Странное дело. Женщина находилась так близко, их тела, аккуратно упакованные в несколько слоев одежды, соприкасались. Бетт теперь — после взвинченной напряженности, владевшей ею еще несколько минут назад, — была мягка и податлива. Л Виктор не испытывал по отношению к ней никаких эротических чувств. Не просыпалось сейчас в нем желание целовать Бетти, тискать в объятиях. Только сострадание. Страшный — как будто убивают! — детский визг все еще стоял в ушах.

Виктор не любил врать людям, которые ему доверяют, в том, что казалось ему по-настоящему важным, и почти никогда этого не делал. Маленькая девочка, дочка Бетт, не стала исключением. Обещая ребенку, что постарается переубедить «глупую колдунью», Виктор в общих чертах представлял свою задачу.

Отделившись от него, Бетт оперлась о парапет мостика, перекинутого над самой узкой частью пруда. Она смотрела на воду, а Виктор, погруженный в размышления, не торопился присоединиться к ней.

Под «глупой колдуньей» он имел в виду слепую Фемиду, суд, слушающий дело о разводе и принимающий такое непростое решение. В случае с детьми Бетт суд ошибся. Почему бы не попробовать это доказать?!

С протяжным жужжанием раздвинулась «молния» сумки Бетт. Недолго покопавшись внутри, та извлекла наружу серебряную пластину — блистер от ментоловых драже. Повертела в пальцах — все ячейки были пусты.

— Черт! — Бетт бросила ненужную упаковку обратно в сумку и вытащила оттуда пачку сигарет.

— Бетти! — позвал Виктор. — На, возьми.

Он достал из кармана упаковку драже с ментолом, которую по совету врача носил с собой после выхода из клиники, и протянул Бетт. Та удивленно вскинула брови, как будто он вынул из кармана прокладку с крылышками, но, промолчав, взяла лекарство.

…В самом деле, от чего может болеть сердце у человека, который за всю жизнь не удосужился обзавестись детьми?..

Бетти принялась выковыривать таблетку, уронила: пальцы дрожали. Вторую выгрызла из упаковки зубами. Хотела вернуть блистер Виктору.

— Забери, мне это не нужно.

Бетт рассеянно кивнула и механически сунула серебряную пластину в свою сумку. Вновь уставилась на воду. Виктор сделал шаг и встал рядом с ней, также опершись о перила моста.

— Хорошо у тебя получается, — заговорила Бетт тихо, но теперь ее интонации утратили холодность и отстраненность, — с детьми. Просто очень хорошо. Практика?

Виктор задумался, как ответить.

Бетт по-своему истолковала его молчание:

— Ой, я не собиралась ничего такого выведывать! Подумала, может, младшие сестры-братья, племянники…

— Напрасно извиняешься. Только никакого опыта у меня нет. Я у родителей один был. И детей нет… Жена не хотела, — все-таки решил он оправдаться.

Пару раз у него были довольно длительные связи с женщинами, имевшими детей. Но и в первом, и во втором случае оба понимали, что детскую психику не следует травмировать резкими переменами. Встречались, гуляли вместе, по-семейному, но жили порознь. Что за практика?

— Бетти, ты расскажешь мне о процессе? Поподробнее!

Бетт напряженно замерла, потом обернулась к нему. Цепкий взгляд, быстрая, деловитая речь. Так она работала, когда ее не видели зрители.

— Ты думаешь, можно попробовать что-то сделать? И ты готов за это взяться?

— Попробовать, — в тон ей ответил Виктор. — Только в какое русло повести, чтобы хуже не сделать?..

Громкий скандал, связанный с «изменой» Бетт и ее разводом, давно утих и забылся, его уже никто не возродит. Теперь Бетт Николсен — несчастная мать, жертва ошибки судей, отдавших ее маленькую дочку на воспитание грубому и не особенно любящему отцу. А если поисследовать, сколько таких ошибок совершается — ежедневно? еженедельно? ежемесячно? — по всей Великобритании? Если поднять и раскрутить эту тему?

Привлечь экспертов: работников социальных служб, психологов, педагогов. Опять, по схеме, опробованной на теме «неразменной купюры»… Как оценить вероятность и последствия судебной ошибки? Есть ли возможность ее избежать? Может, психологи должны более тщательно работать с разведенными родителями и более четко консультировать их?

Вопросы, конечно, останутся без ответа, но на приливной волне интереса к теме, который Виктору, скорее всего, удастся разжечь у публики, дело Бетт может быть пересмотрено.

Только…

Произнеся: «Лишь бы не сделать хуже», Виктор не стал договаривать, что имеет в виду уже не Бетт и ее детей, а других. Мало ли кто и в какую сторону захочет пересмотреть бракоразводные дела?

В глубине души Виктор был абсолютно убежден, что ребенку, по крайней мере маленькому, гораздо важнее оставаться под крылом матери, если та психически здорова и не собирается от него отказываться. Но из своего личного убеждения он не хотел создавать единственную истину для сотен тысяч людей.

— Твой бывший муж сказал Элли, что ты не живешь больше с ними?

— Первым делом. Как только закончился процесс. Это была его месть.

— Ты ведь и прежде мало времени проводила дома?

— Еще бы! Эл и не заметила бы ничего.

— Как ты думаешь, если бы он увидел… ну… вот то, что сегодня было, он бы пожалел дочь?

Может, поговорить с этим мужчиной по-человечески? Он же, наверное, любит своих детей и не желает им зла? Он хотел навредить только бывшей жене…

Бетт задумалась, покачала головой:

— Не знаю…

Поговорить нужно, решил Виктор. Как это организовать, чтобы выиграть, он подумает…

— Кстати, Бетти! Почему девочка? Почему суд отдал ему именно Эл, а не Рэйфа? Рэйф старше и мальчик. Ему было бы чуть-чуть легче приспособиться к жизни с отцом. Твой муж что, настаивал?

Виктор внимательно смотрел на Бетт — без специальной цели, просто его переполняло сочувствие. И от него не укрылась некоторая заминка, некоторое смущение, когда Бетт ответила:

— Нет. Он не настаивал… Ты думаешь, Элли меньше рыдала бы, если бы раз в неделю встречалась с отцом? — с неожиданным вызовом спросила женщина.

— Если бы ты сказала ей правду, — мягко уточнил Виктор.

— Все равно Малькольм непременно что-нибудь ляпнул бы. Нет! — Она посмотрела на собеседника испуганно и решительно одновременно. — Виктор, я настаиваю: никакого обмена не будет! Даже не думай об этом. Мне… Рэйф никогда мне этого не простит!

— Не простит?

— Я знаю своих детей. Я вижу: у каждого уже вполне сформировавшийся характер, хотя они еще крошки. Элли девочка мягкая, терпеливая и очень-очень умная. Правда, у тебя не было шанса это заметить.

— Было предостаточно.

— Ну, вот видишь. Я ей объясню все, когда она вырастет, и она поймет. А Рэйф — упрямый и страшно ранимый. Он всю жизнь будет уверен, что я его бросила. Он не позволит мне ничего ему объяснить. Он никогда не простит.

Сочувствие к Бетт в душе Виктора уступило место безмерному, тягостному удивлению. Он слишком отчетливо помнил малышку, сидящую рядом с ним на скамейке, притихшую, придавленную едва посильным для нее горем. Он все старался понять и не мог: почему прощение, которое когда-нибудь в грядущем она сможет дать матери, важнее ее теперешнего живого отчаяния.

Потом он вспомнил худенького, бледненького Рэйфа — и все встало на свои места. Бетт как мать безошибочно чувствует своих детей: Рэйфу, пожалуй, пришлось бы еще тяжелее в разлуке с ней.

От чудовищности выбора у Виктора свело скулы. Он впервые подумал о том, что бедняги разлучены не только с половиной родителей, но и друг с другом.

Итак, задаем интонацию для обсуждения: спокойная, интеллигентная дискуссия на актуальную и вечную тему. Остроты обсуждению придают живые примеры. Главная в списке примеров — история Элли и Бетт.

— Бетти, как ты относишься к тому, чтобы снова оказаться в центре внимания?

— Я нахожусь в центре внимания публики трижды в неделю по три часа. Мне не привыкать, — без интонаций ответила спутница.

В следующий момент Бетт вложила свою холодную ладонь в его руку, наконец-то откровенно дав почувствовать Виктору, что нуждается в ею поддержке. Ловко перехватив, он прижал ее руку локтем, легонько погладил беспомощно торчащие наружу из складок его куртки пальцы.

— Ничего, дорогая, ничего! Мы справимся.

Бетт мягко, уютно прижалась к его плечу.

Виктор вздохнул. Лучше сказать сейчас: потом как бы не было поздно!

— Бетти… Джейн!

Та едва заметно вздрогнула, заглянула снизу вверх ему в глаза, улыбнулась.

— Джейн, — повторил Виктор увереннее, — если мы ввязываемся в эту историю, мы с тобой не должны встречаться наедине и вообще вне рабочего процесса. Максимум личного общения — коридор и курилка в телецентре. Ты знаешь, что будет, если меня сочтут недостаточно объективным. Мало не покажется нам обоим, но, главное, на пересмотре дела придется поставить крест. И без того плохо, что мы с тобой работаем в одной компании…

— Виктор! Я не маленькая девочка, не надо мне разжевывать!.. Ты же не куришь, почему курилка?

— Один раз в день — а чаще нельзя будет — покурю. Какая проблема?

— Ты никогда не начинал или бросил?

— Бросил.

— Не боишься снова втянуться?

Виктор пожал плечами. Проблема курения волновала его сейчас меньше всего.

— Там видно будет.

— А из-за чего ты бросил? — не унималась Бетт. Кажется, наконец ожила, если в ней разгорелся огонек женского любопытства.

— Из-за женщины. Это было давно.

Из-за женщины? Что он мелет? Виктор удивился собственным словам.

Бетт сделала было глубокий вдох, чтобы задать следующий вопрос, но, видно, передумала и после заминки произнесла полувопросительно:

— Теперь из-за женщины опять начнешь.

Виктор, улыбаясь, посмотрел ей в глаза. Ответив улыбкой, Бетт отвела взгляд и немного отстранилась от него.

— Виктор, может, не стоит начинать? Я имею в виду, начинать игру. Ты уверен, что хочешь со всем этим возиться?

Виктор покачал головой:

— Я обещал.

— Я хорошо тебя пойму, если сейчас ты остановишься, — сказала Бетт с особенной интонацией, с подтекстом.

— Я твоей дочери обещал, — пояснил Виктор без обиняков. — А ты как? Ты хочешь остановиться?

Бетт долго молчала, в лице — напряжение мысли: просчитывала что-то про себя.

— Пожалуй, я бы хотела начать игру. Попробовать. Ведь мы сможем выйти из нее в любой момент, если что-то пойдет не так, правда?

— Правда.

— Ну, тогда по рукам, — широко улыбнулась Бетт своей «студийной» улыбкой, некрасивой, но притягательной гремучим сочетанием деловитости, женского кокетства и грубоватой прямоты. — И до встречи в курилке!

На прощание они расцеловались по-дружески: в обе щеки.

* * *

Вот и первый вестник близящегося лета. Сразу две приятных, даже радостных, неожиданности.

Позвонила моя любимая Вера. Сообщила, что с мужем и компанией собирается ехать к морю, на Кавказ. На машинах. Предложила мне присоединяться. Вера — чудесная подруга, человек доброжелательный и теплый, но я ни секунды не сомневалась: если делается такое предложение, значит, Верунька имеет во мне определенный интерес. Мы с ней обе предпочитаем прямоту и откровенность. Так что я спросила в лоб:

— Верунь, я еду на своей машине?

— Да. В нашей — сын, который еще не решил, с приятелем поедет или с новой девушкой.

— Кого я должна взять на борт?

— Моего любовника… Ты напрасно смеешься. Я совершенно серьезно. Понимаешь, он очень хороший… Очень хороший!.. Настоящий мужчина. Правда. Но с автомобилями у него беда. Идиосинкразия. Как раньше у Павлика была, помнишь? Говорит: не сяду за руль, хоть стреляйте!

Мне стало не по себе.

— Ты что, хочешь представить его своему мужу как моего бойфренда?

Теперь Вера расхохоталась.

— Нет, конечно! Нет!.. Он тоже с женой.

Я почувствовала себя бестолковой и отсталой.

— Вер, я, наверное, тупая. Не понимаю. Как вы с ним собираетесь… уединяться?

— Ну-у-у… Может быть, и никак. Слушай, нам этого здесь хватает. Просто побудем вместе, вместе отдохнем. Мы дружим семьями. Мы — лучшие друзья!..

— Если повезет, — в тон ей добавила я, — то твой муж и его жена тоже станут любовниками и начнут прятаться от вас по углам.

— Нет! — быстро парировала Вера. — Я этого не хочу! Мне спокойнее, когда я знаю, что мой муж — только мой.

Мне не хотелось вдаваться в подробности искрометной Верунькиной личной жизни. Я думала о другом. Как я-то буду смотреться среди всего этого пиршества семейных счастий? Бесплатным водилой? Приложением «в нагрузку»?

— Вер, я еду! Но я Алексея возьму. Можно?

— Конечно, бери! — щедро распорядилась Вера и тут же с сомнением уточнила: — Он на своей машине тебя повезет? Он моих-то захватит?

— На моей машине. Чтобы я могла сесть за руль. У него машина больно хорошая; если что — век не расплачусь. А если он мою обидит, так сам же и поправит.

— Тебе обязательно надо рулить? Это современно!

— Дорога долгая. Я с тоски помру, если пассажиркой буду ехать все время.

— Значит, ты едешь? Едешь с нами?

— Да… Только… Только ты не сказала, в какое время.

— Как же я забыла? В середине июня. У нас позже не получается. На две недели. Может, на три.

— Там вода не успеет прогреться.

— Прогреется! Там уже сейчас жара, в апреле. Ну, едешь?!

— Еду!

Вторая приятная неожиданность состояла в том, что на мое предложение прокатиться до Кавказа Алексей без запинки ответил согласием. Я думала: кто его знает, работа у него напряженная, может, и отпуск по графику… А он просто сказал: «Прорвемся!»

* * *

Как только Люси ухитрилась его застать?! Она не призналась, но, скорее всего, набирала его номер не единожды в течение двух или трех недель.

Виктор, так надеявшийся еще в конце марта на покой и отдых, сейчас, в апреле, зашивался с работой!

Во-первых, обивание порогов серьезных ведомств в Европе и на родине. Первая — российская — серия «Бремени открытий» уже была показана и понравилась, зрителям пообещали продолжение. Однако дела шли гораздо хуже, чем мог предположить Виктор: бюрократические машины великих держав вовсе не торопились помогать ему, выдавать соответствующие разрешения и делиться информацией.

Второе дело, которое он взвалил на себя добровольно и которому отдавал много сил, был проект «Дети развода» — серия бесед и репортажей, посвященных проблемам судебной ошибки при определении судьбы детей разводящихся супругов. Первый сюжет он для затравки сделал сам. Продолжать поручил Линде, однако сам занимался и подбором материала, и концепцией, сам писал тексты, которые Линда только озвучивала. Четыре педели — четыре сюжета. По другим каналам, в газетах и журналах уже обсуждается модная тема: дети и развод родителей, с кем оставить ребенка, как поступить суду, как не ошибиться?

Кроме того, обязанностей и забот руководителя с него никто не снимал.

И все-таки Люси прорвалась!

— Как жаль, что ты ушел с телевидения, Виктор! — заявила она, как обычно, ничего толком не поняв. — Я видела твою прощальную передачу. Где ты теперь работаешь?

Виктор терпеливо объяснил. Ему было любопытно, что за этим последует.

— Ты глубоко ошибаешься относительно «неразменной купюры», Виктор! Я тебе сейчас кое-что расскажу.

«О боже! — подумал Виктор. — Неужели Люси тронулась рассудком на почве мистики?!»

— Ты вздыхаешь? Ну как «нет»? Я слышала! И напрасно. Если ты по-прежнему работаешь журналистом, тебе очень пригодится моя информация.

— Я тебя слушаю. Поверь, ты меня уже достаточно заинтриговала.

С этой женщиной он был когда-то близок, спал с ней в одной постели. Поверить невозможно!

— Так вот, Виктор. Держись за что-нибудь, иначе упадешь. «Неразменная купюра» существует, и я сейчас скажу тебе, где ее искать.

Люси уже сообщала Виктору о том, что ее новый муж держит в Москве сеть магазинов. Теперь она утверждала, что в одном или двух магазинах сети регулярно обнаруживаются необъяснимые недостачи выручки, как правило, кратные пятидесяти рублям. Именно ее муж еще в конце прошлого года забил по этому поводу тревогу, которая и спровоцировала всплеск активности русских правоохранительных органов, вылившийся в известную Виктору пресс-конференцию.

Единственное, чего не знала Люси и что ее, видимо, далеко не глупый супруг держал от нее в страшной тайне, — это в каких именно магазинах случаются недостачи.

— Но тебе ведь не составит труда это выяснить, — заключила Люси. — Да, едва не забыла! Кассиры утверждают, что в день недостачи обязательно появляется, — она перешла на мистический шепот, — меченая купюра.

— Меченая?

— Да, с какой-нибудь надписью. Аккуратными буквами, но непонятными, старинными.

Поблагодарив бывшую жену за ценную информацию и распрощавшись с ней, Виктор призадумался.

Итак, опять «неразменная купюра». А он-то надеялся, что избавился от нее навсегда!

Что делать с информацией, он отлично знал: дать команду Хью Олпорту, тот станет искать в указанном месте. Попутно надо снабдить сотрудника более масштабным поручением: пусть исследует ареалы распространения слухов о загадочной купюре по Москве: где они гуще, где редки; где уже забыли о модной в начале года теме, а где даже сейчас, в апреле, продолжают интересоваться неразгаданной тайной. Огромная и тяжелая работа, но Хью полезно пошустрить.

Однако зачем Люси это сделала? Зачем так прямо и откровенно слила ему информацию? Нет ли тут подвоха?

Виктор прикидывал и так, и этак. Наиболее правдоподобными признал две версии. Либо нынешний супруг Люси, перестав надеяться на помощь властей, решил получить ее совершенно бесплатно от журналистов: те докопаются до истины, а правоохранительным органам придется иметь дело с уже готовой информацией. Либо, напротив, муж ни о чем не подозревает, а Люси… Люси просто скучно. Смертельно скучно, и она пытается развлечь себя безобидной шпионской игрой, тайком выдавая не особо ценный секрет богатого мужа.

Как бы то ни было, Виктор принял игру.

В тот же вечер Хью получил подробнейшие инструкции и тихо выругался с применением русского мата: работенку шеф ему подсунул! Хотя, в сущности, ему самому уже стало интересно: вдруг да удастся что-нибудь раскопать?!

* * *

Алексей все чаще заговаривает о поездке. Он уже предупредил всех на работе, что уйдет в отпуск в июне. Я старалась несколько раз намекнуть ему, что такие мероприятия вредно планировать заранее, что они имеют тенденцию срываться в последний момент. Но он вбил себе в голову, что для наших отношений эта поездка имеет особенное значение.

После вечеринки в ресторане, которую устраивал Лешин приятель и на которую я явилась в своем потрясающем жемчужном платье — правда, без шарфика: побоялась, что обмакну его в салат или шампанское, — после той вечеринки Алексей стал смотреть на меня как-то по-другому. Робость появилась откуда ни возьмись. Усиленная и подкрепленная тем обстоятельством, что я неожиданно оказалась в центре внимания, — никогда в жизни столько не танцевала! Он даже ни разу после этого не попытался предложить мне перейти к более тесным отношениям. Это было странно и смешно: явилась этакая принцесса вместо Золушки, — цирк! — но меня устраивало.

Так что моему предложению провести отпуск вместе Леша не просто обрадовался. Он решил, что я даю ему сигнал разобрать стену, воздвигнутую совместными усилиями в наших отношениях. Он решил, Но ведь давно пора.

* * *

Это еще что? Какой крупный календарь! Красивый…

К дням рождения Гарри Виктор всегда относился трепетно. Задолго до этого события начинал выбирать подарок; кроил свое перенасыщенное расписание таким образом, чтобы высвободить в этот день хотя бы пару-тройку часов; приходил в гости одним из первых и уходил последним.

В отличие от Виктора, который обычно довольно скоро приводил своих женщин в свой дом, стараясь создать хотя бы подобие семейного уюта, Гарри, убежденный бобыль, жил всегда один; его пассии не знали ни его адреса, ни домашнего телефона. Поэтому собирать на стол, а потом мыть посуду ему, как правило, помогал лучший друг, Виктор.

Гарри приглашал в гости нескольких приятелей-коллекционеров, людей столь серьезных, что все тому же Виктору приходилось прикладывать усилия, чтобы сделать атмосферу за столом легкой и непринужденной.

Этот день рождения Гарри ничем не отличался от предыдущих.

Славный вечерок только что начавшегося мая, теплый и солнечный. Окна и балконная дверь в небольшой квартирке, которую Гарри снимал уже много лет, распахнуты настежь.

За столом — привычные серьезные физиономии коллекционеров. Гарри безмятежно обсуждает с ними организацию очередной выставки очередных раритетов.

У Гарри волосы начали седеть, две-три пегие пряди бросаются в глаза на фоне остальных, черных как смоль. А он на два года моложе.

Они познакомились и сдружились во время первой для обоих российской командировки. Уже больше десяти лет прошло.

Черноволосый, с черными густыми бровями, агатовыми глазами и смуглой кожей, Гарри совсем не походил на англичанина. Действительно, его отец имел тянувшиеся из славного колониального прошлого империи арабские корни. Гарри в молодости был даже симпатичным, пока лицо не утратило окончательно юношескую округлость. С возрастом его физиономия вытянулась, похудела, черты заострились, и чернота проступила сильнее, затмевая все.

Он стал невзрачным и окончательно уверился, что ни одна женщина, одновременно симпатичная и порядочная, не захочет иметь с ним дела. Выбирал простушек и дурнушек и стеснялся их перед своими аристократичными знакомыми.

В этот раз Виктор не сумел долго продержаться за праздничным столом.

Он всю ночь, презрев предостережения рассудка и слушаясь только распоряжений своего чудаковатого сердца, просидел над картой Москвы, разбирая невразумительные выкладки Олпорта, перепроверяя их и обдумывая. Молодец, Хью! Исправился наконец, стал работать. Виктор написал ему подробные инструкции: пусть сам доведет дело до конца, почувствует вкус удачи. Если, конечно, удача светит в этом деле.

Днем не удалось передохнуть ни минуты: просматривали и утверждали ролики с анонсами последней серии «Бремени открытий». Ролики оказались сырыми. Их переделывали прямо по ходу обсуждения, потом снова смотрели.

Теперь от недосыпания и нескончаемого напряжения глаз у него немного болела голова. Но, главное, после первой же едва пригубленной рюмки его страшно потянуло в сон. Чтобы не зевать непрерывно за столом, Виктор тихонько поднялся и ретировался в соседнюю комнату.

Здесь находилась уже начавшая приобретать известность в узких кругах специалистов коллекция Гарри Келли. Сотни, а может, уже тысячи необычных, редких перекидных календарей из всех уголков земного шара. Борясь со сном, Виктор вяло перелистывал первые попавшиеся под руку экземпляры.

Тут-то он и наткнулся на огромную глянцевую обложку. Обложка была расписана под Хохлому, на крышке четыре цифры — прошлый год. Внутри листы так же густо покрыты красивой росписью и испещрены цифирью. На каждые две недели — отдельный лист.

Виктор принялся перелистывать плотные, гладкие страницы. Все разные, ни одна роспись не повторяется! Виктору было интересно, и все же сердце тоскливо сжималось. Не понимал он увлечения Гарри: как можно любить старые календари? Эти скрижали хранили атмосферу новогоднего праздника, новых надежд и планов, радостного ожидания благих перемен. А год давно прошел. Сколько всего не сбылось, сколько горя, потерь, разочарований он принес…

Гарри, видно, пользовался календарем по назначению: там и тут пятнали роспись клейкие бумажки с короткими неразборчивыми записями. Причем начинались записки со второй половины года: видимо, именно тогда Гарри приобрел красивый экспонат.

Виктор уже собрался положить раритет на место и приняться за изучение следующего. Однако внимание привлекло его собственное, четко выведенное на одной из бумажек имя.

Надпись гласила: «Виктор С. + Джей — поздр.!» Бумажка была приклеена на первой половине ноября. Его имя было написано целиком, а второе — только обозначено инициалом — заглавной буквой «Джей» с точкой после нее. Ниже рукой Гарри, но более мелкими буквами — приписка: «Только бы все наладилось!»

Почему-то Виктор решил, что в записке речь идет именно о его персоне. Сон как рукой сняло. Виктор решительно не представлял, с чем его можно было бы поздравить в первой половине ноября. И при чем тут какая-то приплюсованная к нему особа, имя или фамилия которой начинается на букву «Джей»?

— Гарри, я тут полистал твой прошлогодний календарь. С хохломской росписью, помнишь?

— Ну!

— Ты ведь хранишь его в комнате для коллекции, поэтому я думал, что имею право в него заглянуть.

— Надеюсь, ты не порвал его? Он мне очень дорог!

— Ты забыл убрать из него свои записки.

— Какие записки?! А! Дела-то? Уберу, когда руки дойдут.

Все, дань деликатности отдана.

— Скажи, есть у тебя еще знакомый, мой тезка, и чтобы фамилия начиналась на «С»?

— Знакомых Викторов у меня двое… или трое… или больше.

Гарри задумался, шепча одними губами фамилии и названия — не то клубов, не то улиц, не то стран.

— Человек, которого ты мог бы обозначить в записке как «Виктор С.», — уточнил Виктор. — Может, это и не фамилия, а второе имя или прозвище.

— Так бы и сказал! Нет. Не мог бы. Под этим шифром у меня всегда ты. Что я натворил в записке? Планировал послать тебя ко всем чертям? Каюсь: была такая мысль. Звали меня в экологическую редакцию. Чуть было не ушел — фильмы про слонов и божьих коровок снимать.

— Если соберешься, возьми меня с собой, — бросил Виктор. — Я сейчас покажу тебе эту бумажку… Вот. Первая половина ноября. Что это значит?

Гарри остолбенело смотрел на маленький зеленый листок.

— Нет идей… Нет, я не помню…

— Пойдем другим путем, — предложил Виктор, — кто это, «Джей»?

— Не знаю.

— А логика? Логика тебе что подсказывает?

— Логика?

Гарри задумался. Налил себе в только что вымытую рюмку немного виски из полупустой бутылки. Пошевелил губами. Мыслительный процесс шел полным ходом, и Виктор не вмешивался, терпеливо ждал.

— Если только… Почерк у меня!.. Разборчивый слишком, — пробормотал Гарри.

Виктор с изумлением увидел, как лицо друга медленно заливает краска. Стало не по себе: напрасно он затеял это разбирательство! Что за допрос? «Сам-то не люблю, когда мне в душу лезут!» — укорил он себя.

— Ты сам кого бы так обозначил?

Настала очередь Виктора смутиться. В своих «склерозниках» он обычно обозначал всех знакомых двумя, а кого и тремя инициалами. Пожалуй, только одного человека он обозначил бы буквой «Джей» — Бетти Николсен. Ему так врезалась в память ее неожиданная история про первое и любимое имя, от которого она отказалась ради экранного образа.

— Ну вот! Так и есть, — радостно воскликнул Гарри. — Я еще тогда заметил… и подумал… Извини, раз уж так вышло, признаюсь тебе откровенно.

Если бы Гарри не влил в себя предварительно изрядную порцию виски, Виктор так и не дождался бы объяснений.

— Когда случилась вся эта отвратительная история и Бетти так сильно пострадала, ты, по моим наблюдениям, больше всех переживал и старался как-то исправить ситуацию. И ты поддерживал Бетти, насколько это было возможно. Я как-то увидел вас сидящими рядом на диванчике в холле — ну, знаешь, на втором этаже? — и подумал, что вы неплохо смотритесь вместе, и что вы оба…

Гарри говорил не оборачиваясь, уткнувшись в раковину, где уже минут пять продолжал размеренно тереть щеткой салатницу. Виктор за его спиной схватился за голову.

— Короче, я поспорил с самим собой на новые горнолыжные ботинки, что, если Бетт разведут, вы тут же поженитесь — не позднее ноября.

Виктор помолчал, осваиваясь с услышанным.

— Да, Гарри, — наконец вымолвил он, — я всегда знал, что ты чудной, но до такой степени… — Он расхохотался. — Ботинки горнолыжные купил?

— Нет, я же проиграл. У Бетти судебный процесс слишком долго тянулся, а ты по осени вообще впал в какую-то непроходимую депрессию…

— Умоляю тебя, не продолжай!

— Короче, я весь сезон откатался в старых ботинках, — уныло подвел итог лучший друг.

— Не понимаю, — сказал Виктор, — ты тоже знал про Джейн, про ее первое имя?

— Ты же мне и рассказал, — неуверенно предположил Гарри.

— Я услышал об этом только в марте нынешнего года.

— Правда? А!.. Ну, так ведь судебные разбирательства шли. Ее не могли не называть полным именем.

«Действительно, — подумал Виктор. — А я тогда и внимания не обратил».

* * *

Так иногда бывает, правда, редко: во сне отчетливо слышишь голос, как будто кто-то произнес фразу, стоя у самого изголовья.

Голос без интонаций — ни мужской, ни женский — сказал:

— Больше мы ничем не можем помочь.

Меня охватила паника — как будто мне сообщили, что я неизбежно должна погибнуть.

Я заорала что-то вроде: «Не надо! Ну, пожалуйста, не оставляйте меня!! Нет!!!» Мой собственный голос — прямо тан, во сне, дошел до предельной громкости и охрип.

Сипя свое «ну, пожалуйста», я начала пробуждаться. Ткань сновидения истончалась, редела. И одновременно с таянием сна во мне проснулся рассудок. Я перестала орать и сквозь рыдания спросила:

— Почему вы меня оставляете? Что я делаю не так?

Уже находясь на грани яви, успела уловить — на этот раз не голос, а всего лишь мысль внутри моей собственной головы: «Вы не слышите!»

— Но сейчас я же слышу?..

Полная недоумения, я пробудилась окончательно.

* * *

— Виктор, дорогой, мне необходимо с тобой встретиться!

Суббота, середина дня, брызжущий дождик за окнами вперемешку с лучами майского солнца. Возбужденный голос Бетти Николсен в трубке.

Виктор встревожился: они ни разу за прошедшее время — больше месяца — не нарушили уговор: не встречались «просто так», вне стен телецентра, в неформальной обстановке.

— Что-то случилось?!

— Виктор, все в порядке, все хорошо. Но я очень хочу тебя увидеть. Срочно, если можно, конечно… если это не слишком нарушит твои планы.

Планы… Планы у него были интересные. Но никакой необходимости выполнять их прямо сейчас!

Виктор сидел за столом над стопкой чистых листов бумаги; сбоку лежали несколько исписанных и исчерканных страниц. Он работал над концепцией нового проекта.

Совершенно сумасшедшая, ни на что не похожая идея пришла ему в голову, когда он убедился в успехе и востребованности «Детей развода». Что, если сделать полноценную часовую еженедельную информационно-аналитическую программу — о детях? Все новости, все события недели — через их отражение в мире детей: в их сознании, в их творчестве, в их судьбах. Жесткая и откровенная, добрая и лиричная передача для взрослых под названием, например, «Детский мир». Будет ли такая программа принята зрителем, интересна ему? Виктор очень хотел попробовать!

Он с облегчением снял очки и бросил их на стопку бумаги.

— Я готов, Бетти. Говори, во сколько и где.

Сент-Джеймс-парк, как и в прошлый раз. Они встретились на той самой аллее, где прогуливались с малышкой Элли. На этот раз Бетт пришла одна. Она сидела на лавочке в ожидании Виктора. Заметив его входящим в ворота, поднялась навстречу и принялась сворачивать целлофановый пакет, который подкладывала на мокрое сиденье.

Дождик уже прекратился. Переменчивая майская погода теперь радовала блеском солнца в мокрой зелени.

Виктор торопливо подошел, поцеловал Бетт в щеку.

— У тебя какие-то новости?

Хоть та и уверяла его по телефону, что все в порядке, он не мог не тревожиться: с чем связан этот срочный вызов?

— Отличные!

Бетт подхватила его под руку, и они медленно двинулись вдоль аллеи. У женщины сияли радостью глаза.

— Он вернул мне дочь!

Недоуменно-вопросительным взглядом Виктор попросил ее скорее продолжить рассказ.

— Он отдал мне Элли. Насовсем! Я хотела поговорить с ним, прежде чем подавать в суд…

Как раз на прошедшей неделе, встретившись в коридоре телецентра, они обсудили план дальнейших действий: общественное мнение было уже достаточно подготовлено; чтобы не упустить момент, следовало немедленно подать в суд просьбу о пересмотре бракоразводного дела. Но прежде Бетт хотела лично уведомить бывшего мужа об этом своем шаге.

— Мы встретились как-то довольно мирно. Я рассказала, как Элли переживает из-за того, что мы с ней не вместе, описала ее истерики. А он вдруг взял да и признался, что много раз замечал, как дочь после встреч со мной приходит в плохом настроении, он видел следы слез…

Бетти говорила торопливо и возбужденно, но не сбивчиво: профессиональная привычка связно излагать свои мысли в любой ситуации.

— Он думал, что я жестоко с ней обращаюсь, представляешь?! Что ему там чудилось: бью я ее, ругаю? Но он искренно обрадовался, когда узнал, как все обстоит на самом деле. Он сразу поверил. Он же знает, как расстраивается Рэйф, когда они видятся и им пора прощаться. Хотя Рэйфу я сказала, что у папы просто слишком много работы, и мужу хватает ума поддерживать эту версию… Знаешь, Виктор? — неожиданно воскликнула Бетт, прервав свой рассказ.

Она приостановилась, встала напротив Виктора, глядя ему в лицо и радостно улыбаясь.

— Малькольм, оказывается, поклонник твоей Линды! Он смотрел все сюжеты про детей развода. Хорошо, что вы с ней еще не успели упомянуть меня, — иначе он бы взбеленился!

— Что было дальше? — поторопил Виктор, которого захлестывало волнение.

— Все. Ничего дальше не было. Он сказал, что готов в любой момент подписать все необходимые бумаги.

— Когда будете подписывать?

— Уже! Все произошло сегодня утром. Мы встретились, поговорили. Пока ехали к нотариусу, я вызвала туда своего адвоката, так что все чисто. Няня привезла Элли ко мне домой. Элли дома, представляешь?!

Виктор неосознанно сделал шаг в сторону, ступив с гравийной дорожки на траву, и прислонился спиной к мокрому стволу липы. Такая тяжесть свалилась с его плеч, что он едва устоял на ногах. Где-то в глубине его существа поднималась, расправляла крылья эйфория победы.

— Как ты думаешь, почему он это сделал?

— Я сразу все поняла. Наигрался. Он сыт по горло ролью одинокого отца. Он мечтал о свободе, но не знал, как найти предлог, чтобы вернуть мне игрушку. То есть дочь. Он, наверное, правда думал, что я с ней плохо обращаюсь, и считал себя обязанным ее спасать. Еще может быть, что он собрался снова жениться и ребенок мешает ему… Что с тобой, Виктор? Ты очень сильно побледнел…

— Со мной все хорошо. Просто прекрасно! Бетти, неужели мы справились?! Я не ждал, что все закончится так быстро и так легко.

Бетт взглянула на него удивленно. Как будто в первый момент не могла понять, почему он говорит «мы», какое он имеет ко всему этому отношение. Потом спохватилась.

— Я очень тебе благодарна. Без твоей поддержки я ничего не смогла бы изменить!

Она тоже сделала шаг на мокрую траву. Виктор отделился от ствола, и они крепко обнялись.

Продолжение так естественно, так логично вытекало из всего происшедшего, как будто было расписано по нотам каким-нибудь строгих правил композитором…

— У нас сегодня большой семейный праздник. Ты — в числе приглашенных. Собственно говоря, в единственном числе. Пойдем?

— Разве я могу отказаться от такой чести?

* * *

Вчера я встретилась с Алексеем, и между нами неожиданно произошло объяснение.

Я очень осторожно попыталась выведать у Леши, как он себе представляет развитие наших взаимоотношений во время поездки и после. Я сама не понимала, зачем об этом говорю: разве и так не ясно? Но он понял меня лучше меня самой. Стал таким серьезным, каким я ни разу прежде его не видела, и спросил:

— Ты в чем-то сомневаешься?

Я, опустив глаза, миролюбиво попросила:

— Я не знаю, что ты имеешь в виду. Спроси меня как-нибудь по-другому.

— Есть мужчина, который тебе более интересен, чем я?

— Нет. Сейчас нет, но я знаю, как это бывает. Я знаю вкус самозабвенного общения и острой влюбленности.

Самозабвенное общение — это Пашка. Мы могли трепаться часами обо всем на свете, не надоедая друг другу. Острая влюбленность — тут я допустила некоторое художественное преувеличение. Сильную влюбленность я испытывала первый и последний раз в жизни по отношению к привлекательному однокурснику, который последовательно проявлял интерес ко всем более или менее симпатичным девчонкам в институте. Его интерес ко мне угас быстрее, чем к другим, и ничем не закончился из-за того, что я со школярской наивностью искренно продемонстрировала ему свои чувства и надежды, не дав себе труда подразнить мальчика, развлечь игрой. Та история многому научила меня, но с тех пор минуло столько лет и событий — будто несколько жизней прошло. Пряный вкус первой влюбленности безвозвратно выветрился из памяти.

— С тобой я ничего подобного не испытываю, — честно добавила я. — И знаешь, Леш, ты очень заботливый, внимательный, но, мне кажется, ты ко мне тоже ровно дышишь. Я права?

Лицо собеседника было непроницаемым. Я испугалась, что сейчас он лишь с досады, от обиды на мои откровенные речи, подтвердит мою догадку. Я напряглась в ожидании, что он постарается ударить побольнее.

Но Алексей вдруг широко улыбнулся:

— Ну почему? Ты мне нравишься. Ты, Сашка, очень привлекательная женщина и каким-то образом ухитряешься совершенно не замечать этого. То есть, наверное, замечаешь, но… Ну, в общем, ты поняла. Твоя скромность придает тебе дополнительный шарм, очень необычный.

— Спасибо, — пробормотала я, — мне ничего подобного не говорили…

— Ты, Саша, обещаешь любовь, — перебил мой просветитель. — Ты просто светишься готовностью любить. Мы, мужики, на это и клюем. А как поближе подошел, оказывается, что обещание было обманом!

В речи Алексея появилась запальчивость. Мне стало не по себе: все-таки сейчас он наговорит мне гадостей. С другой стороны, имеет право: я ведь тоже сообщила ему нечто неприятное.

— Я тебя не обманывала, Алексей. — Я не поднимала глаз. — Я к тебе очень хорошо отношусь…

— Позволь мне договорить! — потребовал он резко. — Ты «очень хорошо относишься», а кажется, будто ты действительно заинтересована…

Он замялся, подбирая слова, и я встряла снова:

— Если я общаюсь с человеком, я действительно в нем заинтересована! Это не игра.

— «С человеком» — не «с мужчиной»? Саша, а тебе не кажется, что это лукавство? Ты же знаешь, мужчина общается с тобой, имея в виду вполне определенную цель.

— Ты сейчас о конкретной ситуации? О наших с тобой отношениях?

Я с помощью мягкой интонации старалась подчеркнуть свое желание действительно разобраться в его речах.

Алексей насупленно молчал.

— Алеша, ты хочешь сказать, что я напрасно дала тебе надежду? Что в этом заключалось мое лукавство?

Я сама почувствовала смехотворность этой версии. Алексей — взрослый мужчина, в нем слишком мало от подростка, способного всерьез рассчитывать на благосклонность женщины, если та не дала ему от ворот поворот в самом начале знакомства. Корни настоящей проблемы лежали глубже глупой претензии, произнесенной в запальчивости.

— Бог с ним, с лукавством. Я сейчас честно сказала, как к тебе отношусь. Ответь мне, пожалуйста, тем же. Ты как ко мне относишься? Чего ты от меня — или со мной — хочешь?

Собеседник порывисто вздохнул, будто собирался сразу ответить, но не нарушил молчания.

Раздраженная мимика на его лице сменилась задумчивостью. Он принялся покусывать губу. Я спокойно ждала.

— Саша, я начал говорить именно об этом, а потом ушел куда-то в сторону. Ты — классная женщина, но я…

Он опять замолчал, а я в единый миг вспомнила все, что Алексей рассказывал о себе, о своей прежней семейной и нынешней холостой жизни. То неизменное ожесточение, с которым он упоминал имя бывшей жены…

— Но ты, — подсказала я, — все еще любишь бывшую жену, не можешь смириться с тем, что она ушла к другому.

— Да.

— Когда ты встретил меня, тебе показалось, в силу некоторых особенностей моей личности и моего поведения, будто я могу полюбить тебя так сильно, так самозабвенно, что ты, наконец, забудешь о той, которая тебя предала?

Он молча кивнул.

— В этом смысле, ты возлагал на меня большие надежды, которых я ни черта не оправдала.

— Санечка! Ты только не думай о себе ничего плохого. Тебя тоже можно сильно любить. Просто я, видишь, зациклился на своей Любке. Ты правильно заметила…

— Алеша, если хочешь, позже, когда мы оба успокоимся и остынем после сегодняшнего объяснения, я поговорю с тобой. Про бывшую жену, про твою к ней привязанность… У меня друг был, — добавила я веселым тоном. — Тот долго старался расстаться с одной женщиной. Мы с ним все подробно обсуждали. А потом он взял да и женился на ней. Понял что-то.

— Спасибо, Сань. Ты — хорошая. Как-нибудь поговорим, — без энтузиазма согласился Алексей.

Я догадалась, что он все еще находится во власти нелепой мечты: найти женщину, которая его «утешит». Мечты, которую я ему обломала.

Так закончился мой роман. Больше всех по этому поводу переживает мама. По-моему, она даже всплакнула украдкой: слишком надеялась, что у меня наконец-то все устроится. Маму мне жаль, а вот отношений с Алексеем — нисколько. Я очень довольна, что мы поняли друг друга, что между нами не осталось недоговоренностей, что прояснение ситуации никому не причинило боли.

Мама попыталась намекнуть, что теперь мне не следует ехать с Веркиной компанией на юг: даже Веркин четырнадцатилетний сын будет с подружкой, а я — совсем одна, ты, мол, дочка, будешь чувствовать себя ущербной и униженной. А я чувствую себя свободной женщиной! Когда-то давно я перестала бояться нищеты и безработицы. Сейчас перестала бояться одинокой старости. Никуда не делись моя тоска по детям, по любимому мужчине. Просто я уверена, что поступила правильно. Мы с Алексеем большие молодцы, что вовремя отпустили друг друга на все четыре стороны. Не бывает, не получается обобщенного, абстрактно-усредненного счастья. Мы все — удивительно конкретные люди с конкретными судьбами. И счастье до неприличия мелочно-конкретно. Поеду с любимыми друзьями на юг — вот и кусочек счастья.

Не выходит у меня думать о будущем, как правильно советует мама, не судьба. С точки зрения будущего поездка вполне бесполезна. Но я же знаю, что там, в моменте, мне будет хорошо.

Будут теплые летние вечера в одном сарафане, будет веселая набережная в огнях, будет терпкий соленый запах морских водорослей вперемешку с ароматами шашлыков и легчайшей сухой «Изабеллы». Гоша будет каждый вечер играть на гитаре и петь хорошие песни. Верка — слаженно ему подпевать, и меня заставит присоединиться. Я поотнекиваюсь для виду и, получив индульгенцию на фальшь и попадание не в такт, стану подтягивать.

Вера во время уединенных прогулок по пляжу будет с полным вниманием выслушивать мои жалобные истории о том, какая Пашка скотина и какой он чудесный друг; о том, какая я непреклонная дура, раз не могу себя заставить сойтись с хорошим человеком Алексеем и стать счастливой; о моих снах, в которых маленькие дети — мальчик и девочка — то играют, то учатся под моим руководством, то стоят на берегу широкой реки и зовут меня к себе, размахивая белыми, давно не стиранными платками.

Как-нибудь южным вечером я приду в одиночестве на морской берег любоваться закатом. Мне захочется сказать кому-то дорогому: «Посмотри, какое чудо!» Но обернуться будет не к кому. И я горько заплачу, как много раз случалось в моей жизни. Думаю, это тоже счастье, которого я прежде не сознавала: быть наедине с собой, со своей подлинной глубокой печалью. Если, конечно, вынырнув из одиночества и грусти, есть кого любить.

Что ж, я их всех люблю: Гошу, Веру, их сына Юрика, Веркиного пока не знакомого мне любовника. Я по-дружески люблю Алексея, у которого хватило мужества осознать правду, и надеюсь по-дружески ему помочь. Я люблю Павлика, несмотря на то что он, хамло ходячее, увалень, мужлан и дурень, ни разу не позвонил мне после свадьбы, хотя я великодушно передавала ему через Гошу привет и поздравления.

Я люблю маму, которая готова целых три недели в одиночку бороться за выживание на даче…

Я забыла себя… Так и быть, Рябинина, я и тебя люблю со всей твоей трудной судьбой.

Будь что будет!

Интерлюдия

На часах — полночь. За северным окном — жемчужно-серое небо, и немеркнущее бело-розовое зарево ползет по горизонту с запада на восток. Ровный, спокойный, нежный свет пронизывает комнату, окутывает все предметы, смягчает яркие краски. Мои сарафаны, маечки, купальники приобрели благородные пастельные оттенки.

Давно пора зажечь свет: не слишком разумно собирать вещи для длительного путешествия в густых сумерках. Но я не хочу отказывать себе в удовольствии полюбоваться, проникнуться, наполниться московской, почти белой, ночью. В этом сезоне она для меня — последняя: еду на юг, где в это время года, как говорят, темнеет к десяти и светает только к пяти.

Я стараюсь отобрать вещи так, чтобы все они уместились в одной небольшой сумке. Как ни смешно, собираюсь впервые в жизни не по принципу удобства и пользы, а согласно представлениям о том, что в моем гардеробе есть самого красивого и нарядного. Кого мне там соблазнять?! Гошу — мужа любимой подруги?..

Что я надену в дорогу? Вот эту плотную джинсовую курточку… Нет, вот эту: легкую, с вышивкой. И разумеется, старые джинсы, чтобы было не жалко протирать их целые сутки, сидя в машине…

Старые джинсы остались мирно висеть в шкафу. Для поездки я отложила новые, тоненькие, стрейчевые. Вешаю на стул, рядом с джинсами, чтобы не забыть в последний момент, светло-серенькую ветровочку. Шарфик, чтобы не помялся, оставляю на вешалке в прихожей: я его и так не забуду.

Пишу записку, что необходимо сделать завтра утром: перекрыть воду, газ, закрыть форточки… Цветы поливать не придется: я на неделе отвезла их маме на дачу. Мы с ней съездили в магазин, закупили всевозможных долгоиграющих продуктов на двадцать дней вперед. Молоко ей привезут из деревни; мясо и хлеб будет покупать в лавке неподалеку от дома. Продержится!..

Малышку еще в начале июня увезли в какой-то навороченный детский лагерь. Она трогательно со мной попрощалась перед отъездом, написала мне открытку по-английски с пожеланиями хорошо провести лето и подарила браслетик на ногу — чтобы я «была на пляже самая красивая». Вот дети пошли! Девять лет, а она уже мыслит как взрослая женщина. Нет бы плюшевого мишку подарить любимой учительнице. Я искренно сказала, что буду без нее скучать.

Разъезжаются мои ученики. Вот и на курсах занятия закончились. После торжественного вручения сертификатов мои подопечные устроили целый банкет, на котором все веселились от души. Но мне было немного грустно оттого, что разговор на банкете все-таки шел по-русски. Я же ни на одном занятии, кроме первого, ни единого слова им не позволила сказать по-русски! Надеялась, что они достаточно привыкли к английскому и полюбили его.

Ничего, в следующие три недели мне будет из кого делать настоящего англичанина!

Вчера вечером мне позвонила Вера и сообщила, что план поездки меняется. Ее любовник с женой, они же — лучшие друзья семьи, отказались ехать. Подруга заговорщицким шепотом добавила, что его жена в последний момент засомневалась: хорошо ли, если ее супруг окажется в моем обществе. Именно в моем, не Веркином. Еще бы, добавила подруга от себя: привлекательная, свободная молодая женщина! Верка всегда употребляет по отношению ко мне слово «свободная» вместо «одинокая».

— Так что, Рябинина, поедешь с нами. Нечего две машины гонять впустую.

— У вас же Юрик с подружкой!

— Подружка отпала: рассорились.

— А приятель?

— У его приятелей, вернее, у их родителей оказались другие таны на лето.

— Вы специально обделили Юрика, чтобы меня взять!

— Да нет же, Рябинина! Ну, честное слово, нет! Хочешь, Юрку спроси. Он не соврет.

Юрка бодро подтвердил слова матери. Я ему поверила.

— Вера! Ну и поезжайте втроем, своей семьей. Я-то вам зачем?

— Мы и так друг друга каждый день видим. А тебя — не каждый. Ты нам для компании. Ты нам четвертую часть бензина оплатишь…

— Нет, Вер. Спасибо, но я, пожалуй, не поеду.

— Что стои-и-ишь, качаясь, тонкая-а-а Ряби-и-ина… — Это Гоша выхватил у жены трубку и пропел в нее хорошо поставленным голосом. Он часто меня так приветствует. — Алька! Прекращай ерундой заниматься! Куда я без тебя?! Мне нужен второй водитель.

— Но прежде ты как-то предполагал обойтись своими силами…

— А теперь понял, что не обойдусь. Ты едешь с нами — и точка.

Я вспомнила про тот сюжет в утренних новостях, который так сильно меня поразил. Мне вдруг стало легко и спокойно.

— Да. Еду.

Мне нужно попасть на юг, и как можно скорее. Однако оказаться в роли нахлебницы не хотелось, и я коварно добавила:

— При одном условии!

— Вер, она нам условия ставит! — удивленно протянул Гоша.

Я знаю Верино слабое место! Сын и его образование.

У Юры — амбиции. Он талантливый умный парень — отец с матерью постарались! Вдобавок еще и симпатичный. О своих положительных качествах Юрка отлично осведомлен и высоко их ценит. Когда зашла речь о выборе вуза, он категорично заявил, что намерен изучать международные экономические отношения.

Платное обучение сына Гоша вряд ли потянет. Юрик должен поступить в госвуз. Сейчас родители с трудом копят на репетиторов.

— Вера! Я поеду, если ты разрешишь мне мучить Юрку английским.

— Ты с ума сошла? Ты не гувернантка моему оболтусу! Ты едешь отдыхать, как и мы все!

Но я ее уговорила. Объяснила, что заниматься с Юркой в общепринятом смысле слова не стану — буду только разговаривать с ним с утра до ночи. В конце концов, он втянется так, что за уши не оттащишь.

— А тебе это что дает? — спросила подруга, сдаваясь, но до последнего стараясь быть справедливой.

— Удовольствие и языковую практику.

Вера хорошо меня знает. Она поверила.

А сегодня утром позвонил Алексей. Спросил, как мои дела и не изменились ли мои планы.

Он сказал, что после нашего с ним объяснения многое осмыслил в себе и в своей жизни. Он предлагает мне возобновить отношения — теперь с открытыми картами. Мы могли бы просто попробовать сблизиться. «Я не в том смысле сблизиться, что… ну, ты понимаешь, хотя это, конечно, тоже дело хорошее, но я не имею в виду…» — косноязычно оправдывался мой бывший ухажер. Он справедливо полагал, что увеселительная поездка на юг — это замечательная, ни к чему не обязывающая ситуация, в которой можно все, начиная с простого общения по душам — ведь я сама ему обещала!

Я не видела никаких препятствий к осуществлению его чудесного плана. Более того, я испытала настоящий соблазн вновь позвать Алексея с собой! Мои красивые летние тряпочки, разложенные на диване, креслах, стульях, взывали к мужчине, который сможет их оценить! Я бы не чувствовала себя скованно в чужой машине, в тесноте. В Лешином лимузине хоть укладывайся на заднее сиденье да спи. Укладывайся… Вопрос о том, хочу ли я укладываться в Лешином обществе, решался на данный момент скорее отрицательно, но он ведь и не позволит себе настаивать.

Никаких препятствий. Кроме одного. Я еду на юг с определенной целью. Может так случиться, что мне придется надолго покинуть и компанию, и гостеприимный морской берег, осуществляя свой проект. Я не желаю ни с кем обсуждать его заранее, а поставить Алексея перед фактом уже на месте будет в высшей степени нечестно.

Я сказала Алексею, что готова встретиться с ним после моего возвращения. Тот обиженно ответил, что «после» никаких встреч, скорее всего, уже не будет. Значит, все же слукавил он: надеялся на что-то большее, чем простое дружеское общение. Леша торопливо произнес слова прощания, намереваясь повесить трубку, но я остановила его и попросила меня выслушать. Я поблагодарила его. Сказала, как он много для меня сделал, из какой депрессии меня вытащил, как помог вернуться к жизни. Не стала произносить банальных слов о том, что он еще встретит свою единственную, но пожелала ему всего самого хорошего, что есть на земле. Не сказать, чтоб моя речь вдохновила Алексея. Но он немного смягчился — и то хорошо.

Ну вот все и собрано. Ложусь спать.

Я чувствую себя удивительно спокойно и комфортно. Как в детстве, когда текущий миг так хорош, что ничуть не беспокоишься о будущем. Просто мой час еще не настал. Когда мы прибудем на место, я начну действовать. Никто не сможет мне воспрепятствовать или остановить меня. Когда прибудем на место, решится моя судьба. И не только моя. А пока впереди — плавный бег автомобиля, покой и прелесть южной ночи, звезды с кулак в окне. Меня везут — я еду.

Я, затерянная во времени и пространстве, больше не думаю, что они — враги мне, и не стремлюсь с ними совладать. Я отдаюсь на их волю.

Третья повесть

САМЫЙ ДОЛГИЙ ДЕНЬ

Развилка — как беда:

Стрелки врозь — и вот — не здесь ты!

Неужели никогда

Не сближают нас разъезды?

Владимир Высоцкий

…

They'll be blue birds over

The white cliffs of Dover

Tomorrow — just you wait and see.

«The While Cliffs of Dover»[2]

Около трех часов я в дороге. Немилосердное южное солнце перевалило в безоблачном, раскаленном добела небе свой невидимый зенит: время — за полдень. В машине открыты настежь все четыре окна — это спасает от духоты, но не от зноя. Рубашка в сеточку липнет к телу; любимые легчайшие, самые летние из всех возможных, дорожные брюки давно уступили место примитивным американским шортам — из плотной джинсы, зато коротким. Я иногда приглаживаю рукой волосы — их треплет сквозняк, но они все равно мокрые.

Смешно сказать, но все эти неудобства кажутся мне в какой-то степени даже приятными: я так давно не бывал на южных морях! Я забыл, как зной выплавляет из самых костей остатки нашей северной унылой сырости; я забыл, как медлительно качаются пальмовые листья, источая истому; я забыл, как резки и бескомпромиссны блики солнца на поверхности соленой воды. Кажется, все краски жизни в одночасье вернулись ко мне на этой живописной трассе.

Дорога, какой бы долгой она ни была, никогда мне не надоедает. Я, конечно, немного устал. Я лег за полночь, а поднялся до рассвета. От жары и недосыпания время от времени начинают слипаться глаза. Но дорога за каждым из своих многочисленных поворотов являет новую и такую неповторимую красоту! Шоссе то стелется берегом, то карабкается вверх, вьется серпантином среди зеленых склонов. Слева то и дело открывается морская гладь, испещренная ослепительными бликами. Остановиться бы на очередном живописном повороте и немного пройтись пешком с фотоаппаратом в руках! Но я знаю, что стоит поторопиться, и экономлю каждую минуту драгоценного времени.

Неправдоподобно узкие ручейки то асфальтовых, то грунтовых дорог, отделившись от основной трассы, сбегают в направлении моря. Мне до скрипа зубов хочется воспользоваться одной из этих троп. Я так ясно представляю прохладную, упругую свежесть соленой воды, которая без всплеска примет в себя разгоряченное тело! И останется только плыть, стремительно плыть вперед, все дальше от берега, рассекая ласковые волны… Постепенно остывая, обретая покой, мир…

Я бы пожертвовал двадцатью минутами, даже получасом, чтобы искупаться. Но вряд ли все эти завлекательные дорожки направляются прямо к пляжу. Больше вероятности, что любая из них вливается в прибрежное селение с неразберихой узких улочек, а в конце блужданий путника ждет скалистый обрыв на вожделенном морском берегу.

Так что я, обливаясь потом и отстегнув ремень безопасности, который до крови натер плечо, еду дальше.

Чтобы взбодриться, пытаюсь слушать радио. Здесь можно поймать всего две местные радиостанции. Десятка полтора популярных в этом сезоне песенок я уже заучил наизусть. Тем более что единственный куплет с припевом повторяются в каждой раз по сто. Пулеметные голоса диджеев раздражают, злят и заставляют проснуться. Но это — только пока внимательно вслушиваешься в содержание речей. Потом их немудреные слова сливаются в сплошной гул, и веки снова неудержимо начинают сближаться. Новости этого дня я уже мог бы изложить без суфлера и без печатного текста, ни единого раза не запнувшись.

* * *

Звонок Хью — нашего корреспондента в России — застал меня в Грузии. Точнее, в Абхазии.

Я тогда для каждого выпуска «Новой пятницы» делал большой репортаж из цикла «Детский мир»: проверить, как пойдет, и приучить зрителя к необычной тематике. Проект новой еженедельной программы был уже готов, но я не особенно торопился предложить его руководству: хотелось сначала все хорошенько обкатать. На этот раз я исследовал, как малыши воспринимают межэтнические конфликты. Уже отработал в Ирландии, еще намечал кое-что в Африке. Трех точек было бы вполне достаточно. Материал набирался тяжелый, болезненный, но сказочно интересный…

— Мистер Смит, я звонил в Лондон, но мне сообщили, что вы в Грузии. Скажите, вы там еще надолго?

Беда с этим Олпортом: никакой субординации.

— Дня два-три. А что?

— А на обратном пути не собираетесь заехать в Москву?

«Заехать». Ничего себе!

— Нет, Олпорт. На обратном пути я собираюсь заехать в Африку.

— Как?.. А!.. Мистер Смит, тогда разрешите, я к вам прилечу, прямо в Грузию.

Судя по его заполошному голосу, произошло нечто из ряда вон выходящее.

— Олпорт, что случилось?

— Мистер Смит, у меня появилась очень важная информация. Я бы не хотел по телефону… Информация по теме — той, которую вы поручили мне разработать.

Мало ли заданий я ему давал! Впрочем, я сразу понял, о чем речь: «неразменная купюра»! Судя по содержанию нашей с ним майской переписки, он должен был выйти на серьезное открытие даже раньше. Поскольку Олпорт молчал, я решил, что его расследование зашло в тупик. Теперь оказалось, что тянучка Хью просто очень медленно работал.

Я, видно, по мнению Хью, слишком долго молчал, размышляя, поскольку тот счел нужным добавить:

— Насчет денег, помните?

Я тихо ругнулся: ну кто его за язык тянул?!

Я прикинул варианты дальнейшего развития событий и понял, что Хью прав. Если он нашел или близок к тому, чтобы найти владельца «купюры», то выходить на этого человека в одиночку ему никак нельзя: он по неопытности и нерасторопности либо спугнет дичь, либо подставится таким силам, у которых никому из нас лучше не вставать на пути безоружным. Пусть приедет и расскажет. Вместе решим, что делать дальше. В крайнем случае отправится назад, работать над ошибками. Побывать в Абхазии Олпорту в любом случае только полезно.

— Давайте, Олпорт, жду. Берите билет до Адлера. Отзвоните мне, каким рейсом летите: вас встретят.

— О, мистер Смит, это идеально!

«Идеально»! Филолог, молодой человек с задатками кабинетного ученого. Как и зачем Хью занесло в журналистику?

— Хорошо. Теперь скажите: все материалы по этой истории, надеюсь, хранятся у вас в надежном месте, не дома?

— Да, сэр, конечно.

Как-то неуверенно он это сказал, мне не понравилось.

— Поймите, Олпорт, это важно. Ваша жизнь гораздо дороже, чем… все вместе взятые дурацкие тайны… Далее. С собой ничего не берите. Все, что хотите мне рассказать, должно находиться только в вашей голове.

— Но у меня плохая память…

— Вот и потренируете!

Хью удалось заказать билет только на утренний рейс: вылет в районе семи часов.

В тот день мы с оператором Стивеном Айзенком, старожилом местного корпункта, ездили по горным селам. Я рассчитывал пробыть там почти до вечера, но после звонка Хью сразу свернул работу. Мы вернулись в Сухуми, и я взял у Стивена машину, чтобы добраться до аэропорта. Путь неблизкий, а я не хотел опаздывать, поэтому отправился с вечера, довольно легко преодолел российскую границу — благо оформил еще зимой многоразовую визу — и ночевал уже в Адлере.

Ночь я из-за этого увальня Олпорта практически не спал.

Кто его знает, что он там накопал, и кто еще идет по тому же следу?! Я мечтал встретить Хью, свободного и невредимого, и устроить ему грандиозную взбучку за эту дурь: сообщать секретную информацию по сотовому телефону! Я позвонил ему, едва дождавшись четырех утра по Москве, когда, по моим расчетам, Олпорт должен был проснуться и начать собираться в дорогу. Мой драгоценный подчиненный не брал трубку городского телефона, его мобильник был отключен. Я, разумеется, предположил, что он спит, как сурок, вырубив все средства связи, в особенности если спит не один.

Мой оптимизм начал таять к пяти, когда Хью должен был бы выехать из дому.

Шесть. Без изменений. Я приступил к исследованию своей скудной дорожной аптечки и телефонной книжки: посольство, корпункт, что еще? — куда позвонить в шесть утра, чтобы отреагировали и помогли?

Только в семь я наконец услышал в трубке протяжные гудки вместо мерзкого пиликанья отбоя.

— Мистер Смит! Вы как почувствовали. Я только что включил мобильник. Представляете, утром забыл в суете сборов. А сейчас сел в самолет — подумал, что скоро потребуют выключить средства сотовой связи, — и решил, пока можно, вам позвонить, чтобы напомнить… Вы ведь пошлете кого-нибудь меня встретить, да?

Я решил объяснить Олпорту, что именно я чувствовал, попозже, при личной встрече. Заодно напомнить ему, какой режим телефонной связи, согласно контракту, должен существовать между ним и его непосредственным руководством.

Казалось бы, прояснение судьбы Хью должно было несколько успокоить меня. Тем не менее нервное напряжение не только не оставляло меня, а продолжало возрастать. Я чувствовал, что мой подчиненный действительно вышел на горячий след. Интуиция подсказывала, что с каждой минутой встреча с «неразменной купюрой» становится для меня все реальнее. Что эта вещь, кажется, действительно существует. Предстоящая встреча вызывала во мне странный, почти мистический трепет и глубокое, томительное волнение.

Только когда я увидел среди прибывших сосредоточенную физиономию Хью, у меня по-настоящему отлегло от сердца, и я обнаружил, как сильно продолжал за него переживать.

Автомобиль ждал нас на довольно пустой стоянке в отдалении. Здесь прибывшие в основном пользуются общественным транспортом.

Я не поленился встать на колени — благо догадался поменять светлые летние брюки на затертые дорожные джинсы! — и внимательно осмотрел днище. Перед тем как отпереть машину и завести мотор, я отослал Хью купить сигарет, пользуясь тем, что он не знает моих привычек.

Открывая и заводя автомобиль, я ни капли не чувствовал себя суперменом: было страшно и противно от собственного страха. В молодости я, естественно, всякого попробовал: и криминальная хроника, и горячие точки, и грандиозный политический заговор мечтал раскрыть. Даже раскрыл один — не такой уж великий, но это была серьезная борьба и моя настоящая победа… К опасности привыкаешь. Говорят, только к боли человек не может привыкнуть — так устроен. К опасности постепенно привыкаешь. Но отвыкаешь от нее стремительно. Я давно не рисковал жизнью. Карьерой, репутацией, заработком — это совсем другое дело…

Несмотря на все мои опасения, автомобиль благополучно завелся. Я с недавних пор всюду возил с собой одно полезное приспособление из арсенала Джеймса Бонда — одно из нескольких, приобретенных компанией в результате нашей прошлогодней эпидемии шпионофобии. С его помощью я проверил салон. Машина оказалась чиста от подслушивающих устройств. Наши с Хью одежда и вещи — тоже. Теперь я склонялся к мысли, что Олпорт — единственный во всем мире обладатель информации о владельце «неразменной купюры» и что о его уникальной информированности, скорее всего, никто не осведомлен.

Я вел машину медленно и очень осторожно, с трудом привыкая к правостороннему движению. Мы не успели доехать до границы, когда Олпорт попросил:

— Мистер Смит, мы не могли бы остановиться ненадолго?

Я понимал Хью: мне самому хотелось прогуляться по обочине живописной дороги, полюбоваться морским пейзажем. И рассказ Хью мне не терпелось услышать, а отвлекаться на него во время вождения я не рискнул бы. В первом же попавшемся «кармане» дороги я остановился. Напротив как раз находилась обрамленная колоннами небольшая обзорная площадка, на которую мы и вышли — смотреть на море и разговаривать.

Для начала я попенял Хью за его телефонные откровения.

— Но вы же сами попросили объяснить, что случилось, — ответил Олпорт.

— Хью, а если бы я попросил вас назвать номер вашей кредитной карты и пароль?

Тот обезоруживающе захлопал глазами:

— Вам, мистер Смит, я бы назвал…

Я, вздохнув, уточнил:

— По телефону?

— Да кто нас слушает, мистер Смит, кому мы нужны? — не очень уверенно возразил Олпорт.

Может, он и прав? Никому мы особенно не интересны с нашими смешными поисками дутых сенсаций. Просто у меня в последний год слишком расшатались нервы.

* * *

Хью рассказал следующее. Его рейд по московским магазинам сети «Зеленый дом» увенчался успехом. Он со всей тщательностью и неторопливостью настоящего ученого исследовал фольклор покупателей и жителей прилегающих к магазинам микрорайонов, посвященный загадочному денежному знаку. Только после этого, вооруженный знаниями местных особенностей, приступил к расспросам тех, кто работает в «Зеленом доме». Начинал, по моему совету, с задворков магазина. Там, где открыты складские помещения, где постоянно подъезжают машины с новым товаром, где гуляют прикормленные работниками собаки и кошки, — в таких местах можно спокойно, по-приятельски потолковать и с шофером, привезшим товар, и с кассиршей, вышедшей покурить, и с директором, решившим дохнуть свежего воздуха и погреться на скудном июньском солнышке.

Олпорт говорит по-русски без акцента. Он всюду сходил за местного жителя из соседнего дома, который готов от нечего делать поточить лясы с первым встречным, а при случае — хитренько выведать, действительно ли товары в магазине экологически чистые и правда ли, что принадлежит магазин одному сумасшедшему английскому благотворителю, помешанному на здоровом образе жизни.

В результате своих титанических усилий Хью выявил магазин, — всего один из дюжины! — где, по всем свидетельствам работников, происходило нечто странное с выручкой. Недостачи, кратные пятидесяти, преследовали кассиров; разменивавшие деньги у своих же товарищей по очереди покупатели впоследствии недосчитывались полтинника. Кассиры чаще, чем в других магазинах, отмечали появления меченых денег.

Теперь Хью пришлось пустить в ход более грубые средства дознавания: обман и деньги. В результате ему удалось добыть у одного из охранников копии видеозаписей с камер слежения за несколько дней, по которым были точные сведения, когда недостача случилась, а когда ее не выявили.

Слушая Олпорта, я не мог понять, почему муж Люси сам не догадался сделать то, что сделал Хью. Впрочем, возможно, что этот Мэтью чувствует себя неуверенно на русской почве и предпочитает скорее подозревать своих работников в обмане и склонности к вере в глупые сплетни, чем инициировать внутрикорпоративное расследование. Или служба безопасности у него ленивая и нерасторопная, что не редкость.

Как бы то ни было, Хью получил пленки и точно знал, что с ними делать. Оказывается, Олпорт у нас не только филолог, но и гениальный программист.

Узнав об этом, я от стыда простил Хью сразу все его недоработки и прегрешения. Нельзя не располагать такой важной информацией о сотруднике, который работает у тебя больше года! Позорище.

Раздобыв где-то профессиональные полицейские программы идентификации лиц в фото- и видеоматериалах, Хью сварганил из них то, что отвечало его целям, и погнал через компьютер добытые видеозаписи. А я-то удивлялся, что Олпорт так медленно работает. У него недели две ушло только на создание программы. За эти две недели, кстати, он не сделал ни одного репортажа. И еще столько же, если не больше, на обработку материалов. Все-таки работал он не на профессиональной технике, а на домашнем ноутбуке, хоть и хорошем.

В итоге Олпорт получил всего четыре или пять лиц. Тут любой журналист на его месте бросился бы искать и проверять всех пятерых. Но Хью отправился в магазин и купил у знакомого охранника еще несколько копий видеозаписей — совсем свеженьких. Результат превзошел самые смелые ожидания: остался всего один человек!

Согласно выкладкам компьютера, эта женщина появлялась в магазине во все дни недостачи без исключения и лишь пару раз в день ее появления недостача не была обнаружена. Она могла расплатиться обычными деньгами или уйти из магазина без покупки. Захаживала подозреваемая в магазин примерно через день, а то и чаще.

Хью решил, что пора установить за объектом наружное наблюдение. Не мудрствуя лукаво, он припарковал свою машину напротив дверей «Зеленого дома» и просидел в ней целый день, сверяя облик всех входящих и выходящих покупательниц с портретом своей избранницы.

В первый день дежурства — позавчера — ему не повезло. Он приготовился впасть в отчаяние. Но уже утром следующего дня судьба сменила гнев на милость, и Хью увидел ту самую женщину выходящей из магазина и весело беседующей с подросткового возраста мальчиком, который нес объемистую сумку. Хью собрался было выскочить из машины, чтобы идти по ее следам, но она вместе с подростком направилась к белому «москвичу», припаркованному на противоположной стороне улицы, чуть поодаль от магазина. Хью не разглядел, кто еще находился в машине, зато сумел записать ее номер. Попробовал поехать вдогонку, но быстро потерял белый «москвич» в плотном потоке.

Вот после той самой исторической полувстречи с объектом своих поисков Олпорт и бросился звонить мне.

* * *

Хью дошел в своем рассказе до этого места и остановился. Я попросил его продолжать. Мой гениальный подчиненный ответил, что продолжать ему нечего: он сказал все.

— Но вы же установили по номеру машины ее владельца? — спросил я прямо.

— К сожалению, нет… Я не знаю, как это сделать.

— Как не знаете? — опешил я.

— То есть, я понимаю, мистер Смит, что базы данных по владельцам транспортных средств хранятся в автоинспекции, но я не представляю, как к ним подобраться.

— Вы же нашли подход к охранникам в магазине… — снова не понял я.

— Мистер Смит, — в голосе Хью сквозила непритворная растерянность, — я не умею давать взятки представителям властей. Вы знаете, русские развернули такую кампанию по борьбе с коррупцией в органах правопорядка…

— Олпорт!!! Избавьте меня от лекции на тему русской внутренней политики! Чего вы боитесь?!

— Я боюсь, что меня вышлют из страны, а я только начал здесь привыкать…

— А меня не боитесь? Того, что я уволю вас к чертовой бабушке?

Это было не совсем справедливо в контексте всего, что рассказал Хью о своей деятельности, но я воспользовался поводом излить накопившееся по отношению к этому талантливому недотепе раздражение. Надо же, в решении сложных и тонких задач проявляет недюжинный ум и смекалку, а элементарных вещей не знает и не понимает!

— Но вы же продлили со мной контракт, — растерянно захлопал глазами Хью.

Я не отказал себе в удовольствии еще немного его попугать: отыграться за бессонную ночь.

— Олпорт, я продлил с вами контракт всего на один год. Вы об этом не забыли?

Мой собеседник пунцово покраснел.

— Извините, мистер Смит, я не имел в виду… Я думал, вы одобрили мою деятельность, раз продлили контракт…

— Ладно, проехали, — пожалел я его. — Одобрил.

Я решил пока не говорить Хью, что в России он, скорее всего, все равно не останется. Ему самое место — в аналитической группе. Конечно, если у него есть мечта стать знаменитым журналистом, он заартачится, будет цепляться за работу корреспондента. Тогда придется предложить ему повышенный оклад, лишь бы согласился сидеть в Лондоне…

— Послушайте, Олпорт! Базы данных по автовладельцам — это не такая секретная вещь, как список офицеров какой-нибудь группы «Сигма-Эпсилон» с адресами и телефонами. Базами данных по автовладельцам активно пользуются страховые компании. Их наверняка можно добыть в Интернете…

При слове «Интернет» Хью оживился:

— Я попробую.

— У вас были целые сутки до отъезда, — еще раз попенял я. — Ну, хорошо. Покажите мне портрет этой женщины.

Олпорт немного замялся, потом сообщил, что после моих предостережений на всякий случай уничтожил как портрет, так и все электронные записи своих изысканий. Конечно, никуда он их не прятал, хранил дома, в компьютере. Я вначале очень расстроился. Надо же так! Ну что за беспечность? Что мы будем телезрителям показывать… Потом я решил, что ничего непоправимого не случилось: подкатится еще раз к тому же охраннику и все восстановит.

— Зато я запомнил номер автомобиля! — гордо заявил Хью.

— Что?

— Вы распорядились, чтобы я запомнил всю необходимую информацию, и я заучил наизусть номер автомобиля, в который она села!

— Чудесно, — сказал я без энтузиазма. — Доверьте его также и моей памяти.

— Это белый «москвич», регистрационный знак «Эс — три — ноль — ноль — а — дэ — девяносто девять».

Я предпочел подумать, что ослышался. Потребовал ровным голосом:

— Еще раз номер!

— «Эс — три — ноль — ноль — а — да — девяносто девять».

— Хью, не ошибаешься?

— Я отчетливо разглядел. Я твердо запомнил. Номер простой.

Я схватился за мобильник.

Домашний телефон Георгия не отвечал. Я вызвал его сотовый.

— Георгий, приветствую! Это Виктор Смит. Помнишь, 23 февраля…

— Да помню, конечно. Рад тебя слышать, Виктор! Ты где?

— Я в ваших краях… проездом. Хотел повидаться.

Георгий весело хмыкнул:

— Я бы с удовольствием с тобой повидался, только я — за тысячу километров от Москвы.

— Не может быть! — вырвалось у меня. — Где?!

— В данный момент на пляже Азовского моря. Мои купаются, а я вещи сторожу. Мы недалеко от Темрюка, знаешь такой город?

Я не знал, но, произнося следующую фразу, практически не врал:

— Вот это совпадение: и я туда собираюсь!

— Где будешь?

— Не знаю. Я просто хочу попутешествовать. А ты там надолго?

— Недели на три. Семью вывез отдыхать. Побудем тут недельку, потом, может, на Кавказ подадимся.

— На машине?

— Да. А ты как поедешь?

— Я тоже на авто.

— Правильно: свобода передвижения.

Я замечал рубленые фразы собеседника и отлично понимал, что время разговора ограничено: роуминг! Как же спросить?

— Но я вчера мельком видел твою машину в Москве, около магазина «Зеленый дом». Не успел подойти. В нее села симпатичная молодая женщина с мальчиком лет пятнадцати, и вы укатили.

— Вот блин! Что ж ты мне сразу не позвонил?! Кстати! — Мой собеседник внезапно оживился и забыл о неумолимо бегущих секундах. — Ты ведь у нас неженатый? Так?

— Так.

— Она тебе понравилась?

— Твоя жена?

— Ха! Это была подруга моей жены. Отдыхает с нами. Она тоже свободная. Подъезжай к нам обязательно. Познакомишься. Она очень хорошая!

На душе у меня пели победные фанфары. Я с торжеством смотрел на ничего не понимающего Хью: вот как надо работать! Чтобы — куда ни ткнись — все у тебя знакомые и все друзья. Чтобы — только кинул клич — и тебе из стога сена принесли золотую иголку!

— С удовольствием! Жора, куда мне нужно прибыть?

Он на мгновение задумался.

— После Ростова держи курс на Темрюк, оттуда — на станицу Голубицкая. А дальше мне позвонишь — я скажу, где мы устроились, или встречу тебя.

— Договорились!.. Да, Жора, девушке этой пока не говори про меня, ладно? Вообще ничего. Так лучше, сам понимаешь…

— Отлично! Я и Верке не скажу. Давай, жду!

Только имени ее он не упомянул. А я не успел спросить.

Кратко пересказал Хью содержание реплик Георгия, и мы принялись изучать карту. Далеко. Но к вечеру добраться вполне реально, особенно если подменять друг друга за рулем. После этого я задал вопрос, казавшийся мне само собой разумеющимся:

— Когда выезжаем?

Мой неподражаемый подчиненный смущенно опустил глаза.

— Мистер Смит, я бы очень хотел поехать, но, видите ли, я плохо переношу транспорт, особенно автомобиль. Я, конечно, езжу по городу и… но по плохой дороге и если долго, меня укачивает. А Кавказ — это ведь горы.

Вот так. Недаром он попросил меня остановиться.

Ну да. Хью ни разу за целый год не побывал в Кавказском регионе России. Я пользовался материалами, которые делали ребята из новостей. Не особенно его торопил: ждал, что попривыкнет и попросится сам. Нет, хватит заниматься благотворительностью! В аналитическую группу, немедленно. Вот только разберемся с «неразменным» полтинником.

Я развернул машину, и мы покатили обратно в Адлер. Хью уже немного освоился и, видя, как я мучаюсь с левым рулем, предложил:

— Мистер Смит, хотите, я поведу: я привык!

— Спасибо, Олпорт, мне надо тоже привыкать, все равно полтысячи миль самому вести, — миролюбиво ответил я и едко добавил: — Вы же со мной не едете!

— А, ну да! — как ни в чем не бывало вальяжно заметил Хью.

Ну цирк. Неужели еще немного, и я докачусь до того, что буду, как Жора Зоолог, тщетно кричать своим подчиненным: «Чтобы завтра — не позже двенадцати!»? Я засмеялся, представив эту картину.

Честно говоря, смех, который меня разобрал, был несколько нервного свойства: азарт погони и ожидание встречи с неведомым будоражили, вызывали тревогу. Кроме того, мне предстояло малоприятное объяснение с еще одним подчиненным.

Я вызвонил Стива и сообщил ему не терпящим возражений тоном, что его автомобиль, неосторожно выданный им мне по бессрочной доверенности, конфискую. Связь была отличная, я услышал, как тот скрипнул зубами. Еще бы! Такой неожиданный удар в спину! Теперь день или два он будет почти недееспособным, пока не найдет новое транспортное средство. А волка ноги кормят! Стив наверняка бесился оттого, что формально ему нечего было возразить. Если бы эта машина была действительно его! Но ее содержание оплачивает компания, даже бензин в этой потрепанной «девятке» Стиву не принадлежит. А я ему хоть и косвенное, однако начальство. Бедняга ледяным тоном произнес, что принял к сведению мою информацию, и откланялся.

Что за этим разговором последует, я представлял. Стивен позвонит Люку Гранту и устроит тому истерику, Люк пообещает все выяснить… Я вышел на Гранта сам. Попросил потерпеть мою хулиганскую выходку, толком ничего не раскрывая. Потом, ребята, все потом. Всем все объясню, попрошу прощения, постараюсь загладить… Мне, ребята, обещали неиссякающий источник богатства и прекрасную женщину. Первым поделюсь со всеми, но вторым — извините…

* * *

Вначале дорога стелилась под колеса неохотно: я все еще не привык к неправильной правой стороне, к рычагу сцепления упорно тянулась левая рука, всякий раз упираясь в обшивку двери. На трудном горном серпантине я сбрасывал скорость едва ли не до двадцати миль в час. Постепенно напряжение немного спало, особенно когда миновал Сочи и лег на трассу. Еще через час пути я поймал себя на том, что любуюсь открывающимися за каждым поворотом видами, при этом автоматически придерживаясь правой стороны, и, не задумываясь, переключаю скорость правой рукой. Давно забытый, отторможенный за ненадобностью навык восстановился.

Я гнал машину лишь с короткими санитарными остановками. Один раз на придорожном базаре купил фруктов и баллон питьевой воды. Ничего другого в такую жару не хотелось. На заправке залил полный бак.

Послеполуденный зной все усиливался, грозил выбить из колеи. Море, маячившее в раскрытом окне, стало казаться миражом в пустыне. Я все прибавлял звук радиоприемника, от него уже шарахались редкие прохожие, но веки все равно неудержимо слипались. Тут как раз шоссе врезалось в крупный населенный пункт, по всем приметам — курортный городок.

Около первого попавшегося семейства с пляжными сумками и раздетыми до трусиков детьми я притормозил и попросил объяснить, как проехать на пляж. Мои собеседники стремились туда же, и я их подвез. Жаловались по дороге, что море еще совсем не прогрелось и что в отпуск выпихивают по графику — в июне, когда нигде «по-нормальному» не отдохнешь.

Море было что надо! Прохладная, прозрачная, чистейшая вода и не особенно много купальщиков — все так, как мечталось мне с самого утра.

Я заплыл очень далеко, не обращая внимания на буйки, время от времени уходя в глубину вместо того, чтобы уворачиваться от скутеров и прочего водяного транспорта. Потом обсыхал на пляже под горячими, но уже не обжигающими лучами солнца. Немного перегрелся и решил освежиться еще раз. Новый тур в морские дали стал не менее, а более длительным, чем в первый раз, ведь я решил, что на сегодня он — последний, значит, надо насладиться купанием в полной мере.

Я немного не рассчитал эффект купания: конечно, прекрасно освежился, но перехватил с непривычки физической нагрузки, и, как только сел за руль, сразу это почувствовал. В сон стало клонить еще сильнее, чем прежде. С отвращением потянулся включить радио, случайно нажал другую кнопку — и обнаружил, что судьба преподнесла мне очередной подарок. Оказалось, в дисководе простенькой магнитолы вставлен диск. Стивен ни разу при мне не включал сидюк, и я думал, он им вовсе не пользуется.

Никогда бы не предположил, что Стив так консервативен. Он, оказывается, слушал «Битлз». Целый диск! Чуть ли не все их песни, да еще не по одному разу: разные варианты, в исполнении разных лет. Кроме того, в бардачке обнаружился и совсем удивительный диск — «Песни с фронта» — современная запись песенок времен Первой и Второй мировых войн.

«Битлз» я даже подростком не увлекался. И то сказать, тогда по ним уже перестали сходить с ума. Но долгая дорога по чужой стране не оставила мне выбора: я стал слушать Четверку. У их песен оказалось одно неоспоримое преимущество: как бы прохладно к ним ни относился, но их текстов невозможно не знать. Я принялся немелодично, зато громко подпевать — сон как рукой сняло! Постепенно обнаружил в знакомых текстах гораздо больше смысла и чувства, чем находил прежде.

Сентиментальные, простенькие «Песни с фронта» вообще покорили мое сердце! Здесь была и спорная, некогда принадлежавшая двум враждебным лагерям «Лили Марлен», и «Долог путь до Типперери», и грубая, жутко забавная даже в наши дни «Пошли всех сержантов!». Сентиментальная чепуха всяких там соловьев, поющих по лондонским скверам, не стала казаться умнее со времен детства моих родителей, скорее наоборот. Но как же хорошо было подпевать этим соловьям среди раскаленных скал чужбины! Эти песенки, должно быть, специально сочиняли для длительных тяжелых походов.

Вспомнив родителей, я внезапно подумал, что когда-нибудь умру так же, как отец: за морем, в далеком чужом краю, не выдержав ставших вдруг непосильными тягот увлекательного пути… Странно! Вообще, мысль о смерти не пугает меня и не расстраивает, но откуда она взялась сейчас, среди безоблачного дня? Отчего такой тягучей тревогой стиснулось вдруг сердце?

Одинокая труба давно пропела отбой утомленному боями и походами лагерю; щелчок бездушной магнитолы вновь швырнул в чрево моего железного коня шумливую и суетную радиоволну.

«…И мы начинаем нашу любимую ежедневную викторину „Звезда удачи“, — пропела нежным голоском с протяжным южным выговором ведущая. — Представляю, дорогие мои слушатели, как вы сейчас запрыгали от восторга около своих радиоприемников. Еще бы!..» Я торопливо щелкнул тумблером. В салоне установилась непривычная тишина. Даже шум двигателя и шуршание колес по неровному асфальту не могли прогнать звона в ушах, какой возникает от внезапного наступления полной тишины.

Неприятный осадок поднялся со дна души. Я недаром выключил радио! Слова «викторина „Звезда удачи“» всколыхнули еще довольно свежее воспоминание, отзывавшееся сильным чувством неловкости и сомнениями в собственной правоте.

Джейн Бетт Николсен ведет на нашем канале шоу-викторину с очень похожим названием: «Счастливая звезда». Простенькая, почти примитивная игра. Но сила Бетт всегда заключалась в тщательно выверенной простоте…

* * *

Встречаясь с Бетт в коридорах телецентра, я продолжаю мило с ней раскланиваться, интересоваться, как ее дела и как поживают ее ребятишки. Мы вроде бы остались добрыми друзьями, как прежде. Но я не могу отделаться от ощущения, что Бетт все еще недоумевает и ждет объяснений. А я не могу и не хочу что-либо ей объяснять. Ее не в чем обвинить, даже намеком: каждый живет так, как привык и считает нужным. Бетт слишком трудно достаются ее деньги, чтобы заниматься благотворительностью. И вообще, дело не в том коротеньком эпизоде, что произвел на меня такое неприятное впечатление. Дело в том, что благодаря этому эпизоду я успел вовремя остановиться, не сделать очередной ошибки. Если бы вовремя! Поздновато. Чуть-чуть поздновато…

В день, когда бывший муж вернул ей отсуженную им в бракоразводном процессе маленькую дочь, Бетт пригласила меня в гости. Я был рад снова повстречаться и с Элли, и с Рэйфом. Но, главное, наши с Бетт отношения явно стремились перейти рамки дружеского общения. Мы всего несколько раз пообедали вместе, погуляли в парке, вовсе не встречались наедине. Тем не менее тревога за судьбу Элли и совместные усилия по ее спасению, помимо давней совместной работы, так нас сблизили, что, казалось, продолжение было предрешено.

Дом Бетти встретил нас веселым гомоном и возней ребят. Я оказался не единственным гостем, как обещала Бетт: к Рэйфу пришла его подружка — пятилетняя девочка из соседнего дома. Элли в их сплоченной компании не стала лишней: девчушка всячески опекала ее и даже защищала от ее расшалившегося брата. Все вместе опекали — а больше тискали и терзали — молодого пушистого кота. Словом, идиллия.

Мы с Бетт, конечно, не остались в стороне от шумной игры. Меня несказанно удивило и тронуло, что Элли узнала меня. И не просто узнала. Она долго-долго от меня не отходила, молча держа за руку. Потом побежала в свою комнату, повозилась там — и притащила измятую, серенькую тряпочку, в которой я с трудом узнал свой бывший носовой платок.

— У меня Тони заболел. Его зовут Тони. Видишь, он лежит и не ходит. У него ножек нету. Виктор, вылечи его.

Три пары глаз внимательно наблюдали процесс выздоровления Тони и его последовавшие за обретением ног танцевальные па. Я постарался объяснить благодарным зрителям, как нужно обращаться с тряпочкой, чтобы она преображалась и оживала. Потом мы обсудили насущный вопрос личной гигиены Тони. И вся ватага в сопровождении няни отвалила в ванную — купать Тони, то есть стирать замусоленную тряпочку.

Бетт, радостно возбужденной, хотелось общаться. Но необходимость готовить праздничный обед гнала ее на кухню. Она быстро решила проблему, по-домашнему позвав меня с собой.

Я предложил помощь, но она наотрез отказалась: «На кухне может быть только одна хозяйка!» Ее гордый, независимый нрав я уже имел случай заметить.

Через некоторое время кастрюли на плите начали источать вкусные запахи.

Несколько раз я заметил в дверном проеме Мэгги — маленькую соседку Николсенов.

— Мэгги, поди сюда, — окликнула девочку Бетт, когда та в очередной раз появилась на пороге. — Не пора ли тебе домой? Бабушка, наверное, заждалась.

Мэгги согласно кивнула.

Я очень удивился. Как домой? В столовой няня уже звенит посудой. Еще каких-нибудь пятнадцать минут — и мы сядем за стол. Зачем же девочке уходить? Бетт могла бы позвонить ее бабушке, предупредить, что ребенок задержится у нас… Да, я в тот момент так и подумал: «У нас»… Разумеется, промолчал.

— Ты, наверное, голодна? — продолжала Бетт.

Ребенок опять молча кивнул. Теперь Мэгги не отрывала глаз от дымящихся на плите кастрюль.

— Сядь поешь.

Девочка охотно послушалась.

Бетт положила ей в тарелку каши: оказалось, что в одной из кастрюль она варила овсянку. Добавила толстый ломоть сыра и широкий аппетитный на вид для меня, тоже голодного, кружок колбасы. Потом намазала маслом тост и налила чаю.

За все то время, пока Мэгги торопливо уплетала еду, Рэйф и Элли ни разу не заглянули на кухню: видно, были чем-то увлечены в комнатах. Потом няня Николсенов повела девочку домой.

А Бетт открыла холодильник, и я увидел его содержимое.

Бетт принялась доставать деликатесы в нарезках. Вряд ли все это покупала сегодня она сама: она никак бы не успела. Скорее всего, постаралась домработница, пока хозяйка встречалась со мной. Бетт раскладывала яства по тарелкам и рассказывала про Мэгги.

Родители девочки в долгах как в шелках — то ли из-за болезни, то ли не смогли вовремя расплатиться за дом. У них нет денег на няню. Оба работают с утра до ночи, даже по выходным. Ребенка в детский сад почему-то не отдают. С девочкой сидит старая бабушка, которая готовить то ли не любит, то ли уже не в состоянии. В общем, еще неизвестно, кто за кем присматривает. Но факт тот, что девчонка сидит голодная до прихода родителей. Вернее, сидела бы, если бы не Бетт. Поскольку Мэгги каждый день приходит играть с Рэйфом, няня или сама Бетт обязательно ее подкармливают.

— Но я не могу кормить ее тем же, чем собственных детей. Вдруг ей чего-нибудь нельзя есть! Я даю ей только самую простую, здоровую пищу.

— Ты ни разу не общалась с ее родителями? — уточнил я.

— Отчего же? Общалась. Они, разумеется, очень мне благодарны за заботу об их дочери. Но они просто не в состоянии компенсировать моих затрат.

У меня кругом шла голова, но уже не от голода и вкусных запахов. Я не мог оторвать взгляда от рук Бетт, ловко раскладывающих на блюде окорок, копченую колбасу, форель. Есть больше не хотелось. Меня тошнило, как будто именно мне только что скормили тарелку овсяной каши, как будто это именно меня выставили за порог, не пустили на чужой праздник.

Бетт вела себя как любая обыкновенная, нормальная англичанка. Отчего же мне ее действия казались дикими и невозможными? Бетт своим горбом зарабатывает на булку с маслом себе и детям. У меня язык не повернется сказать о ней хоть одно плохое слово. Если бы я осуждал ее, я не испытывал бы перед ней такой неловкости за свое бегство.

Обед в обществе малышей закончился. Через некоторое время Бетт попросила у меня прощения: она должна отлучиться на четверть часа — уложить детей. Потом она вернется, и мы продолжим вечер.

Я поднялся из кресла.

— Я, пожалуй, пойду. Все было чудесно: очень вкусно и весело. Спасибо. Я очень рад, что вы теперь снова вместе!

Бетт так опешила от неожиданности, что даже не стала возражать. Теперь она, должно быть, подозревает меня в мужской несостоятельности…

Много раз с того дня я терзал себя одним и тем же вопросом: неужели я такой нетерпимый идеалист? Но нет, дело не в идеологии. Я не поклонник неумеренного альтруизма. Скорее этот эпизод явился для меня знаком: приглядись, не соблазняйся сходством интересов и успешностью профессионального взаимодействия! Мы — разные. У нас совершенно различные ценности и устремления. И нет между нами такого чувства, ради которого я готов был бы всю эту разницу взглядов на жизнь игнорировать.

Прости, Джейн Элизабет Николсен, останемся добрыми товарищами!

* * *

От неприятного воспоминания сон как рукой сняло. Я так погрузился в свои мысли и в переживание прошедших событий, что вздрогнул от звонка мобильного телефона. Не люблю я этих звонков! Мелодии пробовал менять — не помогает. Каждый напев мобильника вызывает у меня неприятные предчувствия. Как если бы когда-то в прошлом мобильная связь принесла мне беду…

Я нажат кнопку громкой связи.

— Мистер Смит, меня зовут Филипп. Я был участником той злосчастной прошлогодней истории…

Сердце громко стукнуло и тревожно сжалось, но я еще не понимал. Я выжидательно молчал, и молодой мужской голос продолжил объяснения — заметно более сбивчиво: видимо, ОН рассчитывал, что я сразу пойму, о ком идет речь.

— Та история с оглаской конфиденциальной информации… которая случилась с вами прошлым летом…

— Со мной?

— Мистер Смит, вы наверняка меня помните…

— Подождите минуту.

Я кое-как съехал на обочину. Не помню, чтобы я включал поворотник, да и вывернул руль так резко, что на сигнал никто не успел бы отреагировать. Мой автомобиль «подрезал» грузовик, шедший на приличной скорости позади. Тот обругал меня длинным, отчаянным гудком. Я несоразмерным рывком заглушил мотор, едва не сломав ключ зажигания.

Руки крупно дрожали. Меня всего лихорадило.

История, которая случилась… со мной! Прошлым летом — ровно год назад — в компании бушевали нешуточные шпионские страсти. Я во всех подробностях помнил историю, происшедшую с Бетт. А свою собственную — предпочел забыть…

Если бы любимая жена, с которой прожили несколько безоблачных — так мне, по крайней мере, казалось — лет, вдруг решила уйти от меня под влиянием лишь собственных желаний, мне было бы больно, но я бы хотел помнить. В действительности же вышло так, что я собственными руками разрушил хрупкое счастье. Я сболтнул лишнего в разговоре с этим мальчишкой, Филиппом, а слова мои попали в печать. Жена исчезла в одночасье, без объяснений, без надежды на возвращение.

Острое чувство вины так растравляло боль потери!.. Я искал ее, пытался вернуть. А когда все попытки утонули в кромешном аду неизвестности и отчаяния, туда же канула память.

Я забыл. Я забыл совершенно. Память о реальных событиях, о нескольких годах жизни заместилась другим вариантом — неким зыбким, как во сне, суррогатом реальности. Даже теперь мое сознание — или что-то в моем сознании сопротивлялось воспоминаниям: образ жены не вставал перед моими глазами, ее имя не воскресало на моих губах.

Зато я отчетливо вспомнил Филиппа. И всю ту историю, в которую я вовлекся его стараниями.

Переключившись на трубку, я поднял к уху телефон. Руки по-прежнему дрожали. Но управлять голосом я, к счастью, умею: многолетняя практика.

— Да. Я слушаю.

— Может быть, вам неудобно сейчас разговаривать? — робко спросил молодой человек. — Я мог бы перезвонить вам, когда вы назначите, и по какому-нибудь городскому телефону, который вы назовете.

По сравнению с важностью начатого разговора мысль о дороговизне международного роуминга вызвала у меня нервный смех.

— Удобно. Продолжайте.

Отрывистость речи диктовалась темпом дыхания. Впрочем, быть обходительным и приятным собеседником не входило в мои намерения.

— Мистер Смит, я тогда пообещал вам, что найду истинного виновника огласки.

Ну да, после публикации мальчишка сразу попытался убедить меня, что не подстраивал нарочно наш с ним разговор по душам и что это не он пристроил жучок в моем кабинете. Мне хотелось ему верить, но потом все стало не важно.

— Я так хочу доказать вам… Но я, к сожалению, не нашел «шпиона».

Я уже немного пришел в себя и спросил с искренним любопытством:

— Зачем же вы тогда звоните?

Собеседник превратно истолковал значение вопроса и снова стушевался:

— Извините. Я сделал все, что… Я кое-что… кое-кого нашел… Это тоже важно. По-моему, даже интереснее, очень… Но это не то… Видите ли…

Я собрался рявкнуть, чтобы привести его в чувство, но далее текст пошел осмысленный и связный:

— Мистер Смит, я не нашел исполнителя, зато определил покупателя материала.

Опять сюрприз!

— Вы хотите сказать, что некто оплатил «Звездной жизни» публикацию материала обо мне?

— Не совсем так. Этот человек… эта женщина купила у «Звездной жизни» сырой материал о вас — подборку всех известных им фактов плюс магнитофонную запись вашего разговора со мной.

— Купила сырой материал?! А публикация?

— Покупка состоялась сразу после публикации. В тот день, когда вышел журнал. Она забрала оригинал, а у них осталась копия, которая, сами понимаете, ничем не хуже.

— Она заказала материал заранее?

— Таких сведений у меня нет.

— Кто же она?

— Очень пожилая леди. Мне, к сожалению, не удалось выяснить ни ее имени, ни каких-то координат. Зато есть очень подробное описание внешности. Я не уверен, стоит ли… ну… — Он опять в нерешительности замолчал.

— Продолжай… Фил!

— Это единственная зацепка, но ведь она не маленькая! Мне не хватает связей, мистер Смит, и опыта, наверное. Если бы подключить ваши возможности — мне кажется, есть шанс эту даму найти.

Меня снова нарастающей волной захлестывало тревожное предчувствие.

— Фил, читай! Описание этой женщины.

Собеседник послушно прочитал заготовленный текст.

Кровь с такой силой билась в барабанные перепонки, что я едва различал слова. В глазах потемнело. Сердце, застрявшее в горле, мешало дышать. Телефон едва не падал из рук.

Я как будто несколько со стороны наблюдал все, происходившее с собственным организмом. Так же, немного со стороны, услышал свой бесстрастный, хорошо поставленный голос. Резкий контраст этого голоса с жалким физическим состоянием тела, из которого он исходил, и привел меня в чувство.

— Спасибо, Филипп. Ты прав, это очень важная информация. Я сейчас в России. Когда вернусь, обязательно позвоню тебе. Да, постой! В твоем распоряжении только словесный ее портрет?

— У меня есть картинка. Не фотография — рисунок. Я мог бы нам его перегнать.

— На сотовый получится?

— Да. Я все подготовил.

— Что ж ты сразу?.. Давай!

Несколько минут напряженного ожидания — и я увидел знакомое лицо. Сомнений не осталось.

— Фил, больше ничего не предпринимай. Ты меня понял? Сиди тихо. Это очень важно. Дальше я сам займусь этим делом.

Сколько-то времени я просидел, уставившись взглядом в одну несуществующую точку прямо перед собой, совершенно ни о чем не думая и ничего не чувствуя: защитные силы организма брали свое.

Затем весь безумный калейдоскоп событий прошлого лета сверкнул своими остро сколотыми гранями перед моим мысленным взором и, повернувшись, сложился в целостный, стройный, понятный узор. Я распахнул дверь машины, не думая о проносившихся совсем рядом ревущих чудовищах.

Автомобиль бодро квакнул на прощание электронным замком. Слева — высокий обрыв. Справа склон горы полого уходил вверх, невдалеке по нему среди колючих кустарников вилась каменистая тропинка. Я быстро направился к началу этой тропы и размеренно зашагал по ней вверх, не задумываясь о том, зачем иду и куда она ведет.

Странное и жуткое исчезновение жены, загадочные обстоятельства ее поисков — все те события, которые и сейчас отзывались в душе горячими волнами боли, — я никогда прежде не связывал мысленно с одним происшествием, которое на фоне развернувшейся затем драмы казалось незначительным. В день, когда появилась та самая публикация в «Звездной жизни» и когда ушла из дома, чтобы пропасть навсегда, моя вторая жена, — в тот день я едва не задавил на улице почтенную старушку. У меня очень хорошая зрительная память. В скрупулезном — вплоть до родинки над губой! — описании старой леди, составленном Филиппом, я узнал свою старушку. Ее рисованный портрет только подтвердил мою догадку.

Недалеко от того места, где я едва не совершил страшного злодеяния, я нашел смешной брелок, который в шутку назвал «неразменным фунтом». Потом забавная вещица исчезла вместе с женой. И я забыл о ней, как забыл обо всем, что напоминало мне о моей беде. Я не вспомнил об этом эпизоде, даже когда прицельно занялся изучением так называемой проблемы «неразменной купюры».

Теперь все три сюжета — старуха, пропажа жены, «неразменная купюра» — прочно связались в моем сознании в единое целое. Теперь мне казалось абсолютно очевидным, что старуха, узнав о моих семейных делах из журнала, добыла побольше информации обо мне и зачем-то стала вредить нам с женой через посредство вещи, обладающей загадочными и сильными свойствами.

Так я непринужденно принял как само собой разумеющееся веру в то, что «неразменная купюра» существует на самом деле и обладает необъяснимой, возможно, мистической силой.

Тропка под ногами становилась все более крутой и сыпучей. Я не прошел еще и половины пути к вершине. Но мои стройные размышления уже обрели законченный вид, и лихорадочное возбуждение, гнавшее меня пешком по каменистому склону, улетучилось. Я развернулся и стал медленно спускаться вниз, к оставленной на обочине машине. Однако вскоре ноги стали подкашиваться. Я сел на теплые, нагретые солнцем камни.

Передо мной простиралась морская гладь. Отсюда, с довольно большой высоты, казалось, что море не покоится полого в своей чаше, а стоит вертикальной стеной, перекрывая горизонт. Солнце, уже заметно клонившееся к западу, слепило глаза, а я, мерно раскачиваясь, смотрел прямо на его белый диск. Резервные силы нервной системы подошли к концу, наступило запредельное торможение.

Не то чтобы я рассуждал тогда о собственном состоянии, но понимал его именно в подобных терминах. Я не задумывался в тот момент, откуда они берутся в моей голове.

Заторможенное сознание постепенно оживало. Первая мысль, которую оно сумело породить, была проста: «Я еду за „неразменной купюрой“». Вторая — посложнее: «Я еду к женщине, у которой находится „неразменная купюра“». Третья сверкнула как молния: «Найду купюру — найду жену!» Логики не хватало, но я вскочил на ноги и почти бегом ринулся вниз. Четвертая мысль подхлестывала, словно хлыстом: «Надо спешить. Сегодня истекает ровно год».

Дальше я еще неизвестно сколько времени, не останавливаясь и почти не отвлекаясь на размышления, на предельно возможных скоростях гнал машину по трассе. Нет, один раз остановился, чтобы переодеться: вечерело, погода менялась, повеяло долгожданной прохладой. Я больше не включал магнитолу: мозг просил тишины и не нуждался теперь в искусственном взбадривании. Все мысли улетучились, остались только горы, море, серая лента асфальта и ветер из открытого окна, треплющий волосы, прижимающий к телу тенниску. И скорость. Вперед! Быстрее, быстрее!

* * *

Я остановился в районе Геленджика на обзорной площадке. Не то чтобы заранее собирался отдохнуть, размять ноги. Не то чтобы я прельстился красотой открывшегося морского пейзажа — я налюбовался ими за день предостаточно, а сейчас почти не глядел по сторонам.

Просто, когда я увидел площадку, уставленную несколькими машинами, по балюстраде которой люди прогуливались с фотоаппаратами, позировали, стояли, опершись о парапет и задумчиво глядя вдаль, я внезапно решил остановиться. Я запер автомобиль и направился к высокому парапету.

Удивительно резко меняется в южных широтах погода. В Англии она тоже не отличается постоянством: по двадцать раз на дню солнце может закрыться облаками, дождь то моросит, то улетучивается вместе с остатками хмари. Но это — совсем не то же самое, что происходит здесь.

Только что, всего какой-нибудь час назад, солнце сияло с безоблачного неба и, несмотря на то, что оно уже катилось вниз, палило невыносимо. Теперь из-за гор шли плотным, сомкнутым строем иссиня-черные тучи. Они двигались быстро и низко, задевая своими кисейными подолами верхушки не таких уж высоких в этих местах гор. Сероватая сырая дымка вязла в древесных кронах, останавливала свой бег и медленно стекала вниз, в ущелья.

Передовые отряды туч уже подбирались к солнечному диску, но запад был еще чист и ослепительно светел. Солнце золотило тучи, и они пламенели над морским простором. Море волновалось. В воде, как на огромной палитре, перемешались все краски: лазурь, индиго, оранжевый, розовый, золотой.

Резкие порывы холодного ветра прохватывали до костей.

Быть может, мне почудилось: в самой густой синеве туч, далеко над горами, сверкнула белая зарница…

Самое интересное, что в тот момент, когда я мерил шагами обзорную площадку, я мысленно описывал все происходившее вокруг именно таким высокопарным текстом! Мысленно ведя репортаж с места событий, я успокаивал себя, старался смотреть на ситуацию со стороны. Вместе с тем я обращался в тот момент к единственному на свете человеку, которому мне хотелось все-все рассказать.

Не знаю, можно ли утверждать, что я не помнил ее имени, ее голоса, ее лица. Я не думал об этом, все время проскакивал, обходил в своем сознании эту тему. Но я так ясно чувствовал атмосферу понимания, доверия, дружбы, которые прежде существовали между нами.

— Красота, правда? — довольно тихо и дружелюбно произнес мужской голос рядом со мной.

Я не предполагал, что человек обращается ко мне. Просто непроизвольно оглянулся. Мужчина лет пятидесяти доброжелательно улыбался, глядя на меня. Я тоже улыбнулся:

— Правда. Фантастический вид.

Я внезапно почувствовал, как устал — и от целого дня дороги, и от эмоционального напряжения последних часов. Мне очень захотелось минут пять поговорить с незнакомым человеком. Я спросил:

— Вы путешествуете?

— Да! Мы из Москвы. — Собеседник тоже обрадовался возможности пообщаться. — Жену и дочку везу, — пояснил он с нескрываемой гордостью. — Первый раз рискнули поехать на машине. Раньше все поездом или за границу. Мне товарищ подсказал: на автомобиле дешевле выходит, и ты сам себе хозяин, куда захочешь — туда поедешь. А вы? Тоже путешествуете? С семьей или один?

Я не сразу решил, что ответить.

— Да нет. Я… по делу скорее. По личному. Еду один.

— Так присоединяйтесь к нам! Поедем дальше в две машины. Так веселее и надежнее.

Если бы я увлекался мистикой, то подумал бы, что встретил астрального двойника Георгия. До чего ж у них обоих была сходная манера разговаривать с людьми: и сам стиль речи, и отношение к чужому — как будто сто лет знакомы, — и постоянная готовность втянуть человека в сферу активности своей притягательной личности. У меня отец был таким, и я с огромной теплотой отношусь к людям их типа. В Англии их мало, в России… тоже не много. Этот мужчина даже внешне напомнил мне отца: высокий, мне вровень, плотный, узкий овал лица, правильные черты и глаза, в которых живет смешинка.

— А вы в какую сторону направляетесь?

— Вообще-то говоря, недалеко. В Архипо-Осиповку: наши друзья там отдыхали, дали адресок, где жилье снять. Говорят, прекраснейшее место!

— Беда в том, — посетовал я, — что мне-то в противоположную сторону. Я, возможно, попозже вернусь, тогда загляну в вашу Архипо… Осиповку. — Я запнулся на трудном названии населенного пункта. — Думаю, найду вас на пляже.

— Вы извините меня, пожалуйста… Вы… не из России?

Он только теперь заметил мой нечистый от недостатка практики выговор. Я рассмеялся:

— Я — англичанин.

— Правда? Вы не шутите?

— Правда.

— Что вы говорите?! Ну и ну! — Мой по-прежнему безымянный собеседник покачал головой. — Далеко путь держите, если не секрет?

— Мне нужна одна станица в районе Темрюка.

— Темрюка? — Он поднял глаза к небу, вспоминая карту. — Знаете, что я бы вам посоветовал? Не ездите вы через Новороссийск, если хотите добраться к вечеру!

— Хочу. А почему не ездить?

— Мы в этом городе часа два потеряли, пока крутились по улицам: где перекрыто, где перерыто. Указателей почти нет. Дочка чудом углядела табличку на улице, мимо которой мы уже раз десять проехали, и мы выбрались. И то не совсем правильно: в порт попали.

— Вася! — Мой просветитель обернулся в направлении требовательного женского голоса. — Ты собираешься ехать дальше? Скоро стемнеет!

— Еще не скоро! Сегодня — самый долгий день в году и самая короткая ночь.

— Не забывай, пожалуйста, что мы на юге.

— Хорошо, не забуду. — Он снова повернулся ко мне. — Извините, мне, пожалуй, и вправду надо ехать. Так что в Новороссийск я бы вам не советовал. Впрочем, город, конечно, с интересной историей, его стоит увидеть. Если вам интересна ночная жизнь…

— Не особенно, — перебил я, вспомнив, что и мне пора продолжать путь. — И уж точно не сегодня вечером. Так что большое вам спасибо за совет. Я им воспользуюсь.

Мы вместе дошли до наших автомобилей и с крепким рукопожатием расстались. Его «рено» уехал первым — рванул с места. Я поздно вспомнил, что мы не познакомились как следует и не обменялись никакими координатами… Нет, моя мама такой не была: она не дергала отца и не командовала им. Если бы она это делала, он бы, наверное, тоже терпел…

Я долго искал очки: забыл, куда их засунул, и все время натыкался на темные, которые не снимал сегодня целый день. Мог бы и без очков разглядеть, но боялся пропустить какую-нибудь важную подробность. Посмотрел карту и наметил маршрут. Стало быть, Крымск — Варениковская — Темрюк. Можно через Анапу, по магистрали, но мне не понравилось, что придется делать крюк. Несколько раз проследил весь путь: как бы не ошибиться! Наконец выехал на трассу.

Неприятно сосало под ложечкой: мне не давали покоя вскользь брошенные слова Василия: «Чудом углядела табличку на улице». Эти слова отзывались в глубине души тоской и ощущением опасности. Если в Крымске меня также встретят улицы без табличек, то… То что? Крымск, судя по карте, городок поменьше Новороссийска. Прорвемся!

* * *

Было всего около восьми вечера, когда я подъезжал к Крымску, но землю уже окутали густые сумерки: огромный грозовой фронт давно поглотил и солнце, и полоску заката, изо всех сил старавшуюся удержаться на западе. То справа, то слева на горизонте вспыхивали зарницы. Дождь пока не начался.

Последним приветом сходивших на нет гор стал лесной пожар на одной из вершин. Округлую, покрытую зеленью гору венчал на самой макушке ровный огненный круг. Я долго не мог отделаться от впечатления, что кто-то намеренно — ради красоты и развлечения — устроил иллюминацию, сложив огромное количество костров. Но пылающая окружность постепенно росла, а внутри очерченного ею пространства чернели остовы обгоревших деревьев.

Лесные дебри вокруг, выжженная поляна в центре и мрачная иллюминация по ее краю — картина напоминала сказки о Лысой горе и шабаше ведьм. Хотя нынешний особенный, единственный в году день скорее располагал к пасторальному веселью вокруг купальских костров.

Я сравнительно легко преодолел город, руководствуясь скудными указателями, логикой и всего один раз спросив дорогу у прохожего.

Развязка на выезде немного смутила меня. Вначале — перекресток в виде буквы «Т», снабженный указателем на Темрюк; чуть дальше — еще один перекресток вилочкой, на котором вместо указателя красовался рекламный щит. Народу на дороге в этот неприветливый вечер — ни души, ни пеших, ни конных. Дорога, шедшая прямо, мне понравилась больше, чем та, что ответвлялась влево, и я поехал по ней в надежде, что вскоре попадется какой-нибудь пост дорожной инспекции или населенный пункт, где можно будет уточнить маршрут.

Действительно, вскоре путь пересек железнодорожный переезд. Я спросил служащего, правильно ли еду на Темрюк. Тот задумался.

— Да… Правильно… Да, так лучше. Этой дорогой вернее: не заблудитесь. Поезжайте.

Дорога извивалась между пологими безлесными холмами. Каждый метр земли здесь возделан: распахан, засажен, засеян. Даже вдоль обочин вместо декоративных кустарников — плодовые деревья.

Небо почернело, а вслед за ним и земля досрочно погрузилась в ночной мрак. Налетевший порыв ветра порой бросал в стекло горсть крупных капель, но в целом было пока сухо. Однако далекие зарницы оборотились молниями, которые били все чаще. Сквозь шум мотора и ветра стали докатываться раскаты грома.

Одна зарница впереди, почти над дорогой, показалась мне странной. Она полыхнула вместо белого розовым. И как будто зависла над вершиной холма. Я наконец понял: то не зарница — зарево. Неужели где-то от молнии начался пожар?! Я представил недавно увиденный горящий лес. Нет, здесь этого быть не может: здесь нет лесов. Что же горит?

Тревожное зарево за холмом росло, насыщалось багровыми тонами. В те же тусклые багровые оттенки оно красило тяжелые подбрюшья туч над собой.

Пустынное шоссе, довольно широкое и с хорошим покрытием, оставляло мне возможность наблюдать окрестности. Я то и дело возвращался глазами к загадочному зареву.

Наконец дорога вынырнула из низины, сделала крутой поворот…

Мои худшие опасения подтверждались: страшное, огромное пламя! Темное даже в центре — насколько могут быть темными оранжевый и красный цвета. Горит не один частный дом или овин. Если это жилье, то горит целая деревня. А всего вернее — что горит какое-нибудь предприятие…

Дорога еще немного изогнулась — и я понял, какой я дурак. Надо же было накрутить целую историю на пустом месте! Гигантский факел, размеры которого показались мне издалека чудовищными, полыхал на вершине узкой и высокой черной трубы. Да, предприятие. Но оно не охвачено пожаром: оно функционирует в нормальном для себя режиме.

Факел казался мне не менее зловещим, чем его загадочное зарево. Его ровный неестественный свет заливал все окрестности, куда хватало глаз, и эту мрачно подсвеченную землю укутывали багровые тучи. Очень далеко между полей вилась лента реки — совершенно черная посреди преобладавших на местности красных тонов. На склонах соседних холмов там и тут я замечал отдельно стоявшие домики. Их окна смотрели прямо на факел. Я попытался представить, как жить в доме, где каждую ночь в окна льется багровый свет, где, выходя в сад, ты видишь красноватые деревья на красноватой траве, — и не сумел. Мурашки пробежали по спине.

Наконец дорога сделала новый поворот, и через некоторое время я вздохнул с облегчением: инфернальное пламя начало удаляться и пропало из вида.

Меня несколько смущало, что до сих пор я не встретил ни одного населенного пункта около шоссе, хотя, судя по карте, они должны были попадаться довольно часто. Разумеется, я мог не совсем точно определить расстояние. Ехал я уже довольно долго. Впрочем, в отдалении время от времени мелькали огни деревень. Я собрался было остановиться и свериться с атласом.

Новый крутой поворот дороги опять вынес меня в долину, озаренную гигантской газовой горелкой. Только теперь факел оказался справа от меня. Я не мог осмыслить, как это произошло: в темноте меньше видно ориентиров, сложнее определить собственное пространственное положение и направление движения. Еще несколько виражей — и факел скрылся за холмом слева. Появился вновь. У меня сложилось впечатление, что я наматываю вокруг него круги. На самом деле я заметил, что неуклонно к нему приближаюсь.

Все чаще просматривалась на горизонте среди подсвеченной равнины лента реки. Моя русская бабушка рассказывала своему сыну — моему отцу, — что жила в детстве на самом берегу реки Кубани. Я мечтал побывать в этих краях, чтобы по-настоящему прочувствовать свои русские корни. Но за несколько лет работы в России я так и не успел — или не рискнул, опасаясь разочарования, — выбраться на «историческую родину». Теперь любопытство гнало меня вперед, не давая остановиться, чтобы свериться с данными атласа и подумать.

Я вновь любовался красноватыми тучами, когда заметил уходившее влево широкое шоссе. Краем глаза я даже ухватил белый щиток — дорожный указатель. Но прочитать его не успел. Впереди внезапно открылась россыпь огней: крупная станица! Может, я уже добрался до… как ее?.. Пищевое какое-то название… Варениковская!

Название на белой табличке при въезде в населенный пункт ничего мне не сказало: что еще за Троицкая? Я съехал на обочину и, включив в салоне свет, вновь достал атлас. Мощный треск расколол небо прямо над головой, за окнами полыхнуло белым. Притихшее было наступление грозы продолжалось с новой силой, но покуда — почти всухую.

Я не нашел станицу Троицкую в том направлении, где искал. Более внимательно проследил глазами весь маршрут до Темрюка. Новый оглушительный грохот над головой. Нету. Предчувствуя недоброе, предпринял более широкое исследование карты. Нашел Троицкую. Я в дюжине километров от города под названием Славянск-на-Кубани. До Варениковской нужно было с самого начала ехать по другой дороге. Второй поворот на Темрюк недавно проскочил.

Сердце оборвалось, упало и исчезло с экранов радаров. Вот, началось! В точности повторяется история, случившаяся ровно год назад! Я тогда тоже путался в названиях населенных пунктов и сбивался с пути на развилках дорог. Правда, в Англии потеряться гораздо труднее, чем здесь, в российской провинции. Здесь подобное развитие событий выглядит вполне естественным, закономерно вытекающим из состояния дорог и дорожной информации…

Я решил не возвращаться. Судя по карте, город Славянск-на-Кубани можно объехать по краю, не влезая на ночь глядя в сложное переплетение улиц. Зато потом меня ждет широкая прямая полоса «важной соединительной дороги» вплоть до самой станицы Голубицкой — нынешнего пристанища обладательницы «неразменной купюры», возможно, моей потерявшейся жены.

Вновь трогаясь в путь, я вспомнил, что Георгий пытался мне ее сватать. Она одинока. Значит, она меня ждала? Возможно, тоже искала вслепую. Впервые после сегодняшнего телефонного разговора с Филиппом, который заставил меня воскресить в памяти прошлогоднюю катастрофу, я подумал, что не представляю себе эту женщину. Любимая… Как странно звучало это слово для меня, по-прежнему не знавшего, как она выглядит, чем живет и как звучит ее голос… Я уже знал, что она есть, но еще не мог поверить и не мог вообразить нашу встречу.

Сразу за селением я наконец пересек реку Кубань, красиво изгибавшаяся лента которой давно притягивала мой взгляд. Темная вода дышала глубоким покоем, прохладой.

* * *

Ломаные линии молний вспыхивали и гасли еще слишком далеко, чтобы озарять окрестности, но в ровном красноватом свете горящего газа я разглядел табличку с двойным названием города еще до того, как на нее попали лучи фар.

К моему удивлению, никакого города за табличкой не оказалось. В темноте усиленно размахивали ветвями под крепким ветром деревья и кустарники, плотно усаженные вдоль дороги.

Еще несколько сотен метров, вираж — и прямо перед лобовым стеклом выросла целая улица двух-трехэтажных домов городского типа, в которую я въезжал. Альтернативным направлением было только движение назад. Я вздохнул, поняв, что объехать город не удалось.

Город выглядел так, как будто я оказался в нем не в девятом часу вечера, а после полуночи. Ни одной живой души я не видел на улице. Если на шоссе мне еще изредка попадались попутные или встречные машины, то здесь мой автомобиль катился по мостовой в гордом одиночестве. Однажды дорогу мне стремительно перебежал небольшой зверь; собака или кошка — я не успел рассмотреть. В окошках, однако, кое-где горел свет, что возвращало городу вид обитаемого и некоторое подобие уюта.

Несмотря на свои нерадужные ожидания, я вскоре оказался на перекрестке под табличкой, четко указывавшей направление пути: налево — Краснодар. Я удивился: по моим понятиям, Краснодар находился справа, но решил, что указатель сообщает кратчайший путь до той самой объездной дороги, которая изображена в атласе, и свернул налево. Через некоторое время дома начали редеть, уступили место глухим заборам каких-то складов или предприятий, а потом я увидел впереди степной простор. И кустарники по обочине. Шоссе плавно изгибалось, но никакие развилки пока не появлялись в поле зрения.

…Она любила простор и природу. Замкнутых пространств не боялась, но городу, если была возможность, предпочитала деревню и скучала по размашистым пейзажам своей родины среди камерных европейских видов. Вообще-то живописные холмы и перелески Англии она одобряла, ей нравились аккуратные сельские домики, увитые зеленью, окруженные пышно цветущими палисадниками. Но по-настоящему довольной, освобожденной она становилась среди суровых и нелюдимых вересковых пустошей, когда нам удавалось выбраться на выходные в Шотландию.

«У вас в Европах, — иногда говорила она, чем страшно меня задевала: я тут же бросался объяснять, что Англия за морем и к Европе имеет косвенное отношение, — у вас в Европах слишком много народу на единицу площади. В какую глушь ни заберись, куда ни глянь, обязательно увидишь несколько населенных пунктов. Никакой перспективы. Просто… просто глаза начинают задыхаться!»

Вот я и вспомнил ее голос! Глуховатый, теплый, уютно-домашний, как потертый бархат…

Однако в Лондоне жена прижилась легко. Ей очень нравилось, что город сохранил свой старинный облик, и при этом не подавляет обилием древнего камня, что в нем так много зелени: парков, скверов, цветов.

Когда у меня выдавались хотя бы два свободных часа, она тащила меня гулять в какой-нибудь парк, независимо от погоды: заставляла дышать «хоть чуть-чуть более свежим, чем на проезжей части, воздухом». От усталости я порой упирался, но потом бывал ей благодарен: прогулка отлично развеивает утомление!..

Очередной дорожный указатель неожиданно вспыхнул в дальнем свете фар. В первую минуту я не поверил своим глазам и перечитал надпись снова. Ничего не изменилось. «Г. Славянск-на-Кубани», — гласила надпись!

Снова въезжаю под темные своды густых древесных крон, едва подсвеченных красноватым заревом, и, преодолев сплошную стену высокого кустарника, перекрывающего вид на город, оказываюсь на плохо освещенной улице. Моя хваленая зрительная память отказалась служить мне надежным инструментом в темноте, и я не был уверен, еду ли по той же самой улице, что в первый раз, или по другой.

Открывшийся вскоре моему взору перекресток развеял сомнения: я находился в том же самом месте, что и прошлый раз. Я готов был поверить, что где-то проскочил важный поворот или развилку, однако делать еще один приличный крюк, не имея ясной перспективы, не захотел. Решил ехать прямо, через центр города: где-то там, в центре, моя дорога пересечется с искомым шоссе.

Чем дальше я ехал, тем больше этажей обретали многоквартирные дома, тем плотнее они смыкали свой строй.

Я заметил темную фигуру, торопливо шагавшую по тротуару впереди. Хотел было окликнуть прохожего, чтобы спросить совета, но тот свернул в узкую боковую улочку, и я не стал за ним гнаться.

На стенах домов, в районе верхних этажей, лежали слабые красноватые блики. На миг их поглотил белый дневной свет. Прямо над головой в очередной раз сухо треснуло небо. Я притормозил и закрыл все окна, кроме одного, чтобы не было сквозняка. Не представляю, имеет ли это действие какой-либо смысл для предотвращения встречи с молнией, когда находишься внутри металлической коробки.

Улица, ровная, как стрела, влекла меня вперед, но ни одна мало-мальски выдающаяся среди узеньких деревенского вида переулочков магистраль не пересекала мой путь.

Вскоре город опять принялся заканчиваться, превратившись сначала в большую деревню, а потом полностью сойдя на нет. Улица, по которой я ехал, между тем потеряла свое асфальтовое покрытие. Под колеса норовила броситься огромная — во всю ширину дороги — неизведанной глубины лужа. Дальше чернело заросшее чем-то высоким поле. Тупик. Я развернул автомобиль и медленно, почти крадучись, покатил обратно.

В третий раз я пересек границу города.

История повторялась. Только теперь уже я оказался в роли заблудившегося среди трех сосен путника. В душу вползало колючее, едкое отчаяние, в котором смешались и досада на собственную тупость, и тягостное удивление, и необъяснимый страх. Но насмешливый голосок существа, которое сидит внутри и, никогда не поддаваясь чувствам, вечно оценивает твои поступки и мысли, ехидно комментировал: «Теперь понимаешь, что происходило с твоей женой и каково ей было потеряться ни с того ни с сего? Разве ты не думал тогда с досадой, что только с ней могла приключиться такая история — благодаря ее феноменальному неумению ориентироваться в пространстве?»

…Ее первой реакцией на любое неприятное, травмирующее событие был смех. Она смеялась над собой даже сквозь слезы боли и страха. Если она болела, я мог совершенно точно определить, когда ей становилось особенно плохо: она начинала сыпать отменными остротами. Тоска, печаль, горе — та же реакция: смех всех оттенков — от нервного хихиканья до хохота на грани истерики, но никогда — за гранью. Она умела владеть собой. Ее глаза цвета хаки — вот я и вспомнил ее глаза! — они часто улыбались, тепло и приветливо.

В начале нашего знакомства я все старался понять, отличается ли ее светлая и красивая улыбка, обращенная ко мне, от тех, что она в изобилии раздаривает другим людям — и мужчинам, и женщинам. Очень расстраивался и пугался, когда она вдруг приходила на нашу встречу серьезной, потому что мне казалось, что она печальна, не в духе, что ей попросту скучно в моем обществе. Я не сразу научился понимать, что это — высшая степень ее доверия к человеку — когда она позволяет увидеть свое истинное лицо — ту серьезную, задумчивую девочку, которой в глубине души она оставалась до сих пор.

Я узнал ее и другой. Нежной и пылкой, порывистой, смелой. Бесконечно женственной.

И наконец, я научился различать во взгляде все оттенки ее богатой натуры. Они так легко и естественно соединились в теплом, неброском сиянии любви!

Надеюсь, в качестве работника незримой вселенской фабрики, производящей тонкую материю любви, я не уступал своей жене по нормам выработки и качеству изготовляемой продукции…

Воспоминания об утраченном, казалось бы, должны были окончательно выбить меня из колеи, но я, напротив, радовался им и впервые с того момента, как понял, что заблудился, дышал полной грудью. Вновь обретенные воспоминания о жене оказались такими легкими и светлыми, что само собой верилось: все теперь наладится, теперь нам гораздо легче встретиться, чем не встретиться.

Автомобиль едва полз по дороге из-за бесконечных выбоин на проезжей части, которую только условно можно было назвать асфальтированной. Погруженный в размышления, я незаметно для себя вновь подъехал к тому заветному перекрестку, от которого оба раза начинался мой путь по городу. Я свернул в боковой проезд, остановился и вышел из машины. Автомобиль, как всегда, немелодично квакнул, запираясь.

Улица, на которой я оказался, имела сельский и малообжитой вид. Преобладали одноэтажные частные дома. Фонари здесь если и попадались, то горели с пятого на десятый тусклым красноватым светом. Местные жители, как видно, отходили ко сну очень рано, так как в соседних домах не светилось ни одно окно. Палисадники вокруг домов были окружены заборами — где грубо сколоченными из широких досок, где аккуратненько собранными из штакетника. За заборами — высокие неопрятного вида растения, как бурьян.

Я прогулялся по перекрестку, внимательно исследовал неверный указатель в надежде найти еще какие-то надписи или обнаружить, что прежде он был подвешен по-другому. Наконец я остановился посреди рокового пересечения дорог, бессмысленно уставившись в темную даль.

Нужно было возвращаться к машине, садиться за руль и продолжать путь. Но я не двигался с места. Неодолимая тяжесть навалилась на меня, ноги налились свинцом. Эта темная, неопрятная улица так напомнила мои собственные сны!

Жена, исчезая из моей жизни, докладывала мне по мобильной связи, что идет по какой-то бесконечно длинной улице, где фонари светят так тускло, что не разобрать надписей на табличках, прикрепленных к стенам домов. От тягостного воспоминания об этом телефонном разговоре снова, как тогда, болью стиснуло сердце… Потом я долго искал жену и постепенно забывал ее. Потом забыл о ее существовании совсем. Однако темная улица с черными палисадниками и глубокими выбоинами на мостовой часто снилась мне в неприятных тревожных снах.

Мне не хотелось уходить. Хотелось остаться здесь, стоять неподвижно и неподвижным взглядом смотреть вперед, вдаль.

Мой разум протестовал против того, чтобы задерживаться на этой неприветливой темной улице, в инфернальном городке Славянск-на-Кубани. Здесь нечего делать, и следует продолжить свой путь. Я должен торопиться. Жена ждет меня. Что с ней будет, если я ее не найду?!

Я сделал шаг в сторону, другой. Еще немного — и перспективу перекроет темный угол трехэтажного здания.

Я совершенно ясно почувствовал, что, даже если уйду, мое сердце навсегда останется здесь, на неприветливой, разбитой улице моих страшных снов. Нет ему, моему сердцу, ничего роднее и дороже этой чужой и страшной длинной извилистой улицы.

Вдали, там, где противоположный конец улицы растворялся в темноте, из ночного мрака проступила крошечная светлая фигурка.

Сердце полетело в пустоту. Я зашатался, теряя опору.

Я хотел пойти вперед, навстречу, но боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть видение.

* * *

Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на дорогу, по которой крошечная фигурка торопливо шла ему навстречу. Он совсем перестал дышать.

Как ни торопилась фигурка, она приближалась очень медленно, постепенно обретая очертания, пропорции, цвет.

Серебристая, как будто светящаяся, стройная женщина сбивчиво шагала по пустой бесконечно длинной ночной улице. Тусклые фонари горели через три на четвертый; за кустами у обочин, за растениями палисадников караулила густая темнота, и стены домов чернели, сливаясь с беззвездным небом, и ни одно окно не светилось. Багровое зарево гигантского факела за его спиной слабо отдавалось в коньках крыш.

Женщина не глядела по сторонам и под ноги — только вперед. Она то и дело спотыкалась на огромных выбоинах.

В ее неровном, сбивчивом шаге он, наконец, сумел различить особенности походки.

Мучительно долгий ее переход от одного горящего фонаря до другого — и он увидел черты лица и отблеск багрового пламени в ее глазах, устремленных вверх, далеко за его спину.

Его губы, повинуясь привычке, сложились в то имя, которого он не помнил, но в легких не хватило воздуха ни на звук, ни на самый слабый хрип.

* * *

— А у меня с автобусом так неудачно вышло, — как ни в чем не бывало, весело рассказывала она. — Хотела попасть в Краснодар, а добралась вот, видишь, только до Славянска.

— Попадать совсем не туда, куда тебе нужно, на ночь глядя — это, как я заметил, одна из самых стойких твоих привычек… — вставил я.

Она робко улыбнулась:

— Точно! Откуда… ты знаешь?

Я вздохнул и пожал плечами.

— Что-то случилось на дороге. Автобусы вообще ходят очень редко, а мы еще ждали на остановке лишних часа три. Пришел краснодарский — мы все, наконец, счастливые и довольные, загрузились в него. Вдруг водитель сообщает: по техническим причинам маршрут изменен, машина пойдет только до Славянска.

— Какие странные технические причины: полмаршрута можно проехать, а больше — ни-ни.

— Не знаю, он при мне несколько раз ломался и чинился в дороге. Короче говоря, большая часть пассажиров с матом и причитаниями автобус покинула. А я из упрямства решила остаться. Мало ли еще какие трудности будут. Надо продвигаться к цели, а не от нее.

— Где же ты собиралась ночевать?! — Этот вопрос пока волновал меня гораздо больше, чем другой: какова была цель ее перемещений в пространстве.

— Мне попутчики рассказали, как найти общежитие, чтобы заночевать. Вот я и шла, искала. Сдуру отказалась — мне одна бабушка, тоже пассажирка, предлагала: «Иди, дочка, у меня переночуешь». Впрочем, что ни делается, все к лучшему: зато я вас… тебя встретила.

Минуту назад она приветствовала меня словами:

— Господи! Неужели это вы?! Как хорошо! А что вы тут делаете?

Меня поразило эти «вы». Моя ли это Александра, если она меня едва узнает?!

Я сделал шаг ей навстречу, но расстояние между нами все равно оставалось слишком большим, чтобы я мог к ней прикоснуться.

— Разве ты… вы не помните, — сказал я, едва сдерживая дрожь в голосе, — что мы давно перешли на «ты»?

— Давно? Да-да, мы вообще давно не виделись. Извините. То есть извини. А… ты меня тоже не сразу узнал?

— Конечно не сразу — в такой тьме!

— Я очень испугалась, когда увидела, что на перекрестке мужчина стоит: ночь, я одна-одинешенька. Решила так: если он двинется мне навстречу, сразу побегу. Потом в дом какой-нибудь попрошусь, чтоб приютили. Хорошо, что ты не ушел, подождал меня.

— Как же я мог тебя не подождать, Аля?

Я снова попробовал преодолеть разделявшее нас расстояние, и вновь мой шаг вперед оказался шагом в сторону. Сильный порыв ветра распахнул ворот ветровки, который она придерживала ладонью. Какая-то ткань светилась живым, огненным оттенком, окутывая шею. Такой знакомый цвет! Конец шарфа выскользнул из-под куртки и полетел по ветру. Она принялась его укрощать. Справилась. Смущенно глянула на меня. С тем же порывом ветра развеялись мои сомнения.

Я смотрел на Александру, внимательно слушал ее. Мне стало спокойнее. В двух шагах передо мной весело улыбалась и с трудом припоминала меня как давнего случайного знакомого моя настоящая суженая, та единственная, которую я искал.

Она еще ни разу не назвала меня по имени. Она не помнила моего настоящего имени и стеснялась произнести ту дурацкую кличку, которую знала в самом начале нашего знакомства.

В первый же раз я случайно оказался у нее дома, в небольшой компании ее коллег — ученых-психофизиологов. Она и я смотрели друг на друга с симпатией — тем дело и ограничилось. Ухаживать за ней я стал не сразу: я был совершенно уверен, что у этой симпатичной, умной и приветливой молодой женщины есть муж или постоянный партнер. Моей уверенности нисколько не мешал испорченный кран в ванной комнате: мало ли, занят человек или куда-то надолго уехал. Мне знаком голодный, напряженный взгляд одиноких женщин. А ее защитного цвета глаза были безмятежны.

Лишь пару месяцев спустя, в начале осени, я узнал от общего знакомого, что нет у Александры Рябининой ни мужа, ни друга, и поспешил встретиться с ней вновь. А в ноябре мы уже поженились.

Много позже она однажды решилась признаться мне, что ее больно ранило мое исчезновение после первой встречи: я ведь не скрывал, как она мне понравилась, — а после взял да и пропал!

Вот теперь она и смотрела на меня с радостью, обидой и робкой надеждой — именно так, как смотрела в начале нашей второй встречи.

Случайные капли будущего ливня падали на нас, пока еще не угрожая промочить до нитки.

Я сказал, что в Славянске по делу, и спросил, зачем Александра так стремилась в Краснодар. Та ответила, что это целая история, она потом расскажет, если мне будет интересно.

— Я хотела обязательно успеть туда съездить пораньше, а то Гоша грозился на днях везти нас всех дальше на Кавказ.

— Гоша?

— Георгий — муж подруги. Мы приехали только сегодня утром. Остановились далековато от пляжа. Сразу побежали купаться. Все вещи сложили в один рюкзак, который нес Гоша. Когда вернулись с пляжа, ребята повалились спать — сутки ведь ехали без отдыха, а я решила, не откладывая, рвануть в Краснодар.

Я слушал молча: в горле застрял комок.

Друзьям она написала записку, чтобы не волновались. И, только усевшись в автобус, обнаружила, что забыла вынуть из общей сумки кошелек и мобильный телефон!

— Пришлось ехать налегке. Кое-какие деньги завалялись в кармане брюк. Хватило на автобусный билет. Еще остался полтинник с мелочью.

«Полтинник»! Я немедленно взял след:

— Но оставшиеся деньги ты бы потратила на ночевку в общежитии! Как собиралась ехать дальше, до Краснодара и обратно?

— В крайнем случае автостопом. Но, я думаю, мне бы хватило: здесь такие низкие цены!

— Автостопом? Ты путешествуешь по России с одной пятидесятирублевкой в кармане? Не может быть!

«Ну, покажи мне этот полтинник!» — хотел я крикнуть.

— Хочешь, покажу?!

Я замер: как легко она прочитала мою мысль! И вспомнил: так бывало часто между нами.

— Ну, покажи.

Она проворно вывернула наружу оба кармана ветровки, достав оттуда металлическую мелочь. Затем распахнула курточку и, извиваясь, принялась выворачивать карманы слишком тесных джинсов. Как же она хороша! У меня перехватило дыхание. Я опять спонтанно сделал шаг вперед, однако не приблизился к ней ни на дюйм.

— Вот, видишь?

В руке она держала несколько крупных монет, похоже, пятаки, и пятидесятирублевую бумажку. Вывернутые карманы смешно трепыхались на ветру.

— Убедился?

— Кстати! — воскликнул я как можно естественнее, — не убирай пока свое сокровище. Дай мне на нее посмотреть поближе.

— На что?

— На купюру эту пятидесятирублевую.

— Зачем?

Ее тон едва уловимо изменился. Откуда это вдруг возникшее сопротивление?

— Покажу тебе фокус. Я его недавно освоил.

Любимая женщина смотрела на меня с подозрением.

— Ну нет. Ты ее порвешь на мелкие кусочки и скажешь, что фокус не удался, а она у меня последняя.

Я вздрогнул: она опять прочла мою мысль!

Настаивать дальше не имело смысла. Я чувствовал, как нарастает в ней сопротивление.

— Ладно! — сказал я, постаравшись добавить в интонацию легкого лукавства и загадочности и демонстративно сделав совсем коротенький шажок назад. — Пойдем к машине: дождь начинается.

Интересно, сможет ли она сесть в мою машину, хотя бы на заднее сиденье?

— Пойдем.

Она сделала шаг мне навстречу — получилось вбок. Расстояние между нами не сократилось. Она все еще держала в руках деньги. Осознав это, она приостановилась, чтобы рассовать их по карманам. Задумалась, глядя на синюю бумажку. Взглянула на меня.

— Виктор!

Ура! Она назвала меня по имени!

— А какой фокус?

Я искренно засмеялся. Сработало! Однако если я снова попрошу передать мне купюру, сопротивление вернется. Я изучил фольклор на тему неразменной монеты. Есть… есть единственный естественный способ хотя бы ненадолго заполучить ее в руки: надо что-нибудь продать!

— Сейчас покажу, он короткий. Для начала давай свою бумажку, а я дам тебе за нее в залог фунт стерлингов. Идет?

— Идет! — азартно воскликнула Александра.

Я наугад достал из кармана бумажку, глянул — действительно попался фунт. Чистая случайность: намеренно я не потащил бы с собой за море такую мелочь.

Правой рукой я подал ей фунт, левую придержал в кармане: пусть она первая протянет мне искомую купюру. Ей пришлось немного наклониться вперед, чтобы взять фунт. Она автоматически сделала шаг ко мне, снова промахнувшись вбок.

— Держи!

Теперь обе ее руки были протянуты ко мне, и обе моих — к ней. Непереносимо хотелось схватить белые ладони, притянуть ее к себе. Но наши пальцы не соприкоснулись.

Быстро, пока не передумала, я принял у нее пятидесятирублевку.

Я едва не взвыл! Как будто сильный разряд тока продернулся по всей руке — от кончиков пальцев до плеча. Пальцы на мгновение непроизвольно разжались.

Александра тихонько ойкнула и отдернула руку: видно, ей тоже досталась искра электрического разряда.

Трепыхнувшаяся в моих пальцах бумажка исчезла. Я быстро сжал ладонь в кулак, взглянул на жену. Та смотрела на меня в спокойном ожидании: она не заметила исчезновения купюры.

— Загляни в карманы и скажи мне, что там есть, — уверенно распорядился я, почти не сомневаясь в том, что произойдет дальше.

Аля улыбнулась, передернула плечом — от этого знакомого жеста по моему телу прокатилась горячая волна! — и сунула руку в карман джинсов.

— Вот твой фунт. Как ты это сделал?!

— Еще раз! — воскликнул я, не давая ей опомниться.

Александра энергично кивнула.

Начал накрапывать дождь — она, заинтригованная, увлеченная, сбитая мною с толку, не замечала. Как я любил, как я всегда ценил в ней эту порывистую страстность, эту готовность к веселым авантюрам! Только для меня в данном случае происходившее совсем не было легкой, беззаботной игрой.

На этот раз я обменял ее купюру на стофунтовую бумажку: пусть у нее останется, если что.

Я приготовился к удару током, но не ожидал, что он окажется в десять раз сильнее, чем предыдущий. Рука на несколько секунд отнялась. Когда я сжал кулак, в нем снова оказалась пустота.

Жена слабо пискнула, потерла пальцы.

— Как ты больно стреляешься! Что это ты такой наэлектризованный?

— Прости. Это из-за грозы. Весь воздух пропитан электричеством.

Я помахал перед Александрой пустой ладонью, демонстрируя отсутствие в ней полтинника.

Она не стала ждать моей команды, самостоятельно заглянула в карман.

— Есть!

— Еще!

— Нет. Хватит экспериментов! Колись, как ты это делаешь.

В висках застучало. Я очень не хотел говорить ей правду, еще не сознавая почему.

— Ты телевизор смотришь, радио слушаешь?

— Естественно. Я всегда новости смотрю, — сказала Александра нежно и со значением.

Когда мы только начинали встречаться, я был корреспондентом, работал для телевизионных новостей.

— Ты слышала что-нибудь о проблеме «неразменной купюры»?

— Очень много… — произнесла она медленно, в ее голосе послышалась настороженность.

— Это не выдумка. Неразменная купюра в самом деле существует. И она находится в твоих руках.

Ее лицо быстро и страшно менялось. Как будто я ударил ее. Мне казалось, я вижу даже в полутьме, как она бледнеет. Стремительно сменяли друг друга растерянность, паника и, наконец, ярость. Сказать, что любимая смотрела на меня со злостью, с ненавистью — было бы неверно. Смертельная, не знающая преград ярость затравленного зверя потоками изливалась на меня из ее глаз, от ее сжатых губ.

— Так наша встреча не случайна. Ты искал меня. И вот для чего, — сказала она ровно, не повышая голоса. — Ты — журналист, — произнесла она с предельной гадливостью, — тебе нужна сенсация.

У меня перехватило дыхание: какой естественный, единственно возможный вывод, если учесть, сколько и что именно она знает на данный момент обо мне и о ситуации в целом.

Я даже не сразу осознал, что она перешла на английский — как будто желала подчеркнуть, что не намерена принимать от меня и такую малость, как общение на более удобном для нее языке.

Я решил отвечать тоже по-английски, чтобы ей не противоречить.

— Аля, любимая, — сказал я громко и торопливо, пока она еще слушала, — все не так! Я приехал за тобой, я искал тебя, как безумный. Эта чертова купюра мешала нам встретиться и до сих пор мешает сойтись. Ты видишь, что мы не можем подойти друг к другу ближе, чем на два шага?!

— Я не желаю подходить к тебе ближе, — отрезала любимая с прежней яростью.

— Мне не нужен этот полтинник. Я прошу тебя только об одном: порви его! Уничтожь его немедленно! Тогда посмотришь: все встанет на свои места.

— Прекрати паясничать! Забери то, за чем пришел. А я посмотрю, с какой скоростью ты после этого вновь исчезнешь из моей жизни.

Я чувствовал всю остроту ее страдания. Я понял, что есть только один способ помочь — взять у нее опасные деньги.

Купюру она не протянула — швырнула.

Не медля ни секунды, я подхватил падавшую бумажку.

На этот раз удар оказался не таким уж и сильным. Но пришелся он прямо в сердце. Я держал купюру только бешеной злостью. Мне было действительно наплевать на состояние и сохранность моего тела; мне было безразлично, сдохну я в следующее мгновение или проживу еще несколько. Главное, чтобы даже мертвая рука продолжала железной хваткой сжимать проклятые деньги.

Через несколько мгновений чернота перед глазами рассосалась. Я еще не мог вздохнуть, но сумел разглядеть свой трофей.

Я чуть снова не выронил бумажку. В моей руке трепыхался, судорожно зажатый, один фунт стерлингов.

Я с трудом развернул кисть — и на обратной стороне купюры прочел начертанные крупным готическим шрифтом слова: «Самое дорогое, ч…» Продолжение фразы закрывали мои пальцы, но я его помнил: «…что у меня есть».

Яркая вспышка молнии сверкнула над головой. И такое же яркое, четкое вспыхнуло воспоминание: узенькая, уютная лондонская улочка, моросящий дождь, моя машина наискосок посреди дороги, тревожно моргающая желтыми огнями, я растерянно оглядываюсь, стоя на тротуаре, и в руке у меня холодный, мокрый брелок в виде фунта стерлингов с готической надписью.

Кол, воткнутый в сердце, стал стремительно истончаться, таять. В отдалении затихали долгие раскаты грома.

— Ну и что долженствует символизировать вся эта пантомима? Напряженную внутреннюю борьбу?

В голосе жены уже не было прежней ярости, хотя она старалась изобразить сарказм. Мое поведение не укладывалось в рамки выстроенной ею версии. Она не понимала, что со мной происходит. В душу закралась обида: неужели она не видела, что мне действительно больно?! Я чуть Богу душу не отдал ради нашего общего с ней блага! Неужели она способна чувствовать только собственную боль?

Молча, не глядя на жену, я занялся своим трофеем, вымещая на нем и злость, и остаточное напряжение, и разочарование.

Прежде всего, я попытался порвать его. Оказалось, что бумага закатана в пластик, пальцы скользили по ламинату. Попробовал разломать ламинат — силы не хватило. Я медленно, с напряжением выгибал его, пробовал разбить рывком. Материал все время упруго разгибался, больно ударяя по пальцам. Я злился все сильнее и упорно повторял попытки.

В какой-то момент я повернул голову вбок и увидел женщину в темной одежде, медленно, старческой походкой приближавшуюся к перекрестку, на котором мы стояли. Мелькнуло удивление: в непогоду, в столь поздний час. Но мне было не до нее.

— Давай, я тебе помогу, — услышал я родной голос с осторожно-примирительной интонацией.

Злость и обида отлетели в небытие.

Крепко ухватившись обеими руками за один конец ламинированной купюры, я протянул второй жене.

Она взяла тоже обеими руками.

Я хотел было предложить скрутить вещицу в разные стороны — взять на излом. В это время я услышал звук медленных, шаркающих шагов, далеко разносившийся во влажном предгрозовом воздухе. Обернулся, вспомнив про пожилую женщину, и узнал ее!

— Вы хотите получить эту вещь назад, леди? — крикнул я по-английски.

— Не только вещь, — спокойно ответила та, — но и плату за ее использование.

— Какая плата вам нужна?

Старуха остановилась и смотрела на нас молча, пристально, как бы прикидывая, что с нас можно взять.

Вдруг жена вскрикнула:

— Нет! — и зашептала мне: — Виктор, не соглашайся ни в коем случае! Она отберет детей!

Детей? Я тупо уставился на Александру. Каких детей?! Хотя… Мы так давно потеряли друг друга… Почему она не могла родить детей… от кого-нибудь? Нет, постойте… Как это «давно»? Всего год. Года достаточно. Или она имеет в виду детей, которые могут родиться у нас?

Старуха смотрела на меня с усмешкой, и я понял, что Александра угадала верно.

Чьи бы там ни были дети, я не отдам их во власть морока.

— Крути! Вправо, как можно сильнее! — крикнул я жене и сам резко повернул по часовой стрелке свою часть купюры.

Ламинат треснул, вслед за ним порвалась и бумажка. Я выхватил у жены кусочек, остававшийся у нее в руках, и принялся рвать бумажку на мелкие клочки. Собственные руки я видел то смутно, то отчетливо, они как будто мелькали рваными кадрами плохонького любительского кино. Я не сознавал, что освещение меняется от беспрерывно сверкающих молний. Шум, стоявший в ушах, я также не идентифицировал как гром. Наконец я вовсе перестал видеть что-либо вокруг: все очертания расплывались и текли перед глазами. Лишь после этого я осознал, что проливной дождь заливает мне глаза, ледяные струи лупят по лицу, шее, а одежда холодным компрессом прилипла к телу.

Я подбросил вверх бумажную крошку. Она последний раз сверкнула, разлетаясь в свете очередной вспышки. Потом стихия взяла тайм-аут: гром и молнии прекратились, дождь внезапно притих.

Я услышал около самого уха интеллигентный спокойный голос:

— Стыдно, молодые люди! Испортили ценную вещь, к тому же чужую!

Я обернулся. Пожилая леди по-прежнему стояла в отдалении от нас, просто влажный воздух хорошо проводил звук.

— На что вы надеялись? — продолжала она. — Ведь ночь совсем коротка!

Как будто в подтверждение ее непонятных слов, небо треснуло новым громовым ударом прямо над нашей головой.

Старуха развернулась и медленно, с достоинством неся седую голову, зашагала прочь.

Я посмотрел на жену. Та завороженно глядела вслед моей собеседнице.

Я сделал шаг по направлению к Александре. Второй шаг — и я уже держал ее в объятиях!

— Жена!

Она вздрогнула. Я плотнее прижал ее к себе — и она, наконец, подалась, обвила руками мою спину, притискиваясь ко мне — дрожащая, горячая — сквозь мокрую одежду. Я сразу почувствовал, как сильно соскучилось по ней мое тело.

— Любимая!

Супруга, не вынимая носа из моей рубашки и не разжимая объятий, гнусаво и глухо проговорила:

— Витя, сколько времени?

Движение ее плотно прижатых к моему плечу губ, горячее дыхание.

Не отпуская ее, я вывернул руку и посмотрел на запястье.

— Четверть до десяти.

— Боже, когда ты научишься правильно называть время? — пробормотала она расслабленно, а в следующий миг отстранилась от меня. — Нам надо спешить. После четырех начнет светать. Она сказала: ночь коротка.

— Куда спешить?

— Ты на машине?

— Да.

— Где она?

— Там, за углом.

— Пойдем, я по дороге тебе объясню.

Я торопливо зашагал рядом с ней, ловя себя на том, что теперь уже я безоговорочно доверяюсь ее пониманию ситуации.

— Я должна найти детей до того, как закончится ночь, до рассвета. Иначе не видать мне их никогда.

Я хотел было пошутить, что до четырех ночи мы безо всякой спешки успеем позаботиться минимум об одном ребенке, но вовремя прикусил язык: просто не мог так сразу освоиться с мыслью, что Александра — мать, в голове не укладывалось, что я так много пропустил из ее жизни. Ревность почему-то не просыпалась. То ли я был слишком ошеломлен, то ли радость встречи перекрывала все остальные эмоции. Хотя… Просто я чувствовал, как она мне рада, как остро она во мне нуждается, как она… хочет быть со мной.

* * *

Мы ввалились в салон автомобиля, сбрасывая с плеч и стряхивая на улицу мокрые снаружи и изнутри ветровки: ливень легко преодолел их непромокаемый защитный слой, забравшись за шиворот и в рукава.

Я завел мотор и включил обогреватель. У Александры зуб на зуб не попадал, а я, как ни странно, еще не успел замерзнуть. Скорее наоборот: наша встреча так меня взбудоражила, что впору было бы еще постоять под дождем — остыть.

Мне не терпелось узнать хоть что-нибудь об Александриных детях, но из гордости и упрямства я решил ее не торопить. Спросил коротко:

— Я правильно понимаю, что мы едем в Краснодар?

— Да, дорогой … Давай как раньше: по-английски, я соскучилась по языку. Я сейчас все тебе объясню. Сейчас…

Она напряженно о чем-то думала, но я не мог оставить ее в покое.

— Я дороги не знаю.

— Ты о чем?

— Я не знаю, куда нужно ехать, чтобы попасть на дорогу, ведущую в Краснодар.

— Ты не знаешь?! Ха! Вот мы с тобой и поменялись ролями. — Ею владело лихорадочное веселье. — А я знаю!

— Ну и?..

— Поезжай туда, откуда я пришла. Доберемся до автобусного парка, а там я как раз видела развязку со всеми указателями.

Я тронул машину с места.

Александра вдруг расхохоталась. Я вопросительно посмотрел на нее. Она, не в силах остановиться, махнула мне рукой:

— Езжай! Не обращай… вни… мания.

Я послушался, хотя поглядывал на нее с возраставшей тревогой. Она продолжала заливаться смехом. Я уже собрался остановить машину и вмешаться, когда она, наконец, преодолевая последние судорожные спазмы, заговорила:

— Ты — мой муж. А я — твоя жена. Я все это время была замужем! И я об этом не догадывалась!! Хорошо.

Она стала серьезной.

— Витя, как хорошо, что мы с тобой муж и жена! Ты меня любил, помнишь? А сейчас?

— Если бы не любил, взял бы деньги, — буркнул я, припомнив ей недавние подозрения. И тут же не удержался — улыбнулся.

— Я тебя очень ждала. Я искала тебя. Я искала тебя в каждом прохожем, в каждом первом, втором, десятом встречном. Не подумай… я не имею в виду, что… я просто всматривалась в других мужчин и думала, что, может быть, в каком-нибудь паршивеньком, плюгавеньком, робком неудачнике притаился ты.

Она рассказывала, как школьница, — торопливо, взахлеб, не выбирая слова, а бесконечно уточняя сказанное. Говорила о том, что давно продумано и прочувствовано, но никогда не произносилось вслух.

— Почему же обязательно в паршивеньком и плюгавеньком?

— Я думала, я не люблю людей. Что надо быть очень внимательной и доброжелательной. Я так боялась, что пропущу тебя, не узнаю. А оказалось, что ты — это ты. Такой, какой есть. Единственный и неповторимый. Ты — это ты, а другие — другие.

— Глубоко, — откомментировал я, чтоб не молчать.

Я слишком хорошо понимал, о чем она говорит. Со мной во время нашей разлуки происходило то же самое.

Тем временем мы подъехали к широкой, плохо освещенной площади, часть которой была заставлена автобусами. Мы сразу нашли указатель и прочитали его вместе, чтобы не ошибиться. Выбраться на нужную трассу не составило труда.

— Витюш! Объясни мне, пожалуйста, кое-что.

— Что тебе объяснить? — спросил я с легким упреком: не пора ли уже и мне услышать кое-какие объяснения?

Жена поняла намек:

— Не переживай: сейчас расскажу тебе о детях. Ничего особенного. Только скажи: как я поняла, эта купюра обладала некими весьма необычными свойствами?

Я кивнул.

— Мне всегда хватало денег на самое необходимое. Но мы не могли с тобой встретиться… Я забыла тебя. А ты помнил обо мне все это время? Ведь помнил, если искал?!

— Нет, — неохотно сознался я.

— Ах вот оно что! — сказала жена чужим голосом — отстраненным, глухим, далеким. И замолчала, ушла в себя. Как будто все поняла. А я?! Мне опять ничего не хотят объяснить?! Придется потеребить супругу!

— Странно, Аль. Купюра была у тебя, а мне тоже память отшибло. Почему?

— Потому что весь мир стал другим.

Холодок пробежал у меня по спине. Жена говорила о чем-то, что казалось ей очевидным. А мне… мне, возможно, тоже было понятно, но осмыслить это — значило прыгнуть в бездну. Я пока чувствовал себя не готовым к прыжку. В нашей совместной истории зияли сплошные провалы. Но сейчас мы были на островке счастья, и я боялся разбить его неосторожным вопросом.

Однако жена моя, похоже, ничего не боялась!

— Только я вот чего не понимаю: где, когда, каким образом ко мне попал этот неразменный пятак? И откуда взялась англичанка, его хозяйка? Ты с ней вроде как знаком?

Я коротко рассказал историю появления в моем кармане уничтоженного ныне сокровища и его поисков.

— Виктор, что ей от нас нужно?! — Голос жены звучал напряженно.

— Я тоже об этом думаю.

— Ты знал ее раньше?

— Нет.

— Может, забыл?

Нигде я не видел прежде эту старуху. Уверен. Я не сумел бы забыть, даже сильно того желая, холодный взгляд, который, казалось, стремился вдавить мои глаза в глубь черепа. Она добилась своего: темный взгляд словно впечатался в мозг. От воспоминания мороз пополз по спине. Если она захочет, она разрушит и отнимет все, что мне дорого. Усилием воли я сдержал поднимавшийся изнутри панический страх. Вот, живая, теплая, абсолютно реальная любимая женщина сидит рядом, и если только…

Совершенно внезапно, без перехода, страх сменился веселой яростью.

Не выйдет, леди! Эта карта уже разыграна вами и бита! Я давно потерял все, что было по-настоящему дорого мне в этой жизни. Потерял Альку — казалось, безвозвратно. А теперь она снова рядом…

— Чему ты смеешься? — услышал в ее голосе улыбку и понял, что обуявший меня приступ веселья немного успокоил жену.

— Да в общем-то ничего смешного. — …Я слишком боялся. Каждый день и каждую минуту помнил о том, что могу лишиться стабильности, удачи, того хрупкого счастья, которое досталось мне случайно. И был уязвим! Помолчал, прислушиваясь к себе. — Это прошло. Я разучился бояться. Все в наших руках.

— Ты уверен?

— Мы же встретились!

— А дети?

Опять какие-то неведомые дети! Я с упреком покосился на нее.

Жена молча протянула руку, погладила меня по щеке, царапаясь о прораставшую щетину.

— Сколько времени ты в дороге?

— С утра. За рулем с одиннадцати… На ногах с пяти, — добавил я, чтобы оправдаться за щетину.

— Останови, давай поменяемся.

— Что?

— Я сяду за руль.

— Ты не умеешь… не умела водить!

— Я давно вожу.

Давно? Господи, ничего не понимаю!.. Ночь, ливень. Ты и с этим справишься, моя родная, моя незнакомка?

— Нет-нет! Я совсем не чувствую усталости. Спасибо.

Она отстегнула ремень безопасности, прижалась к моему плечу, поцеловала.

— Все-все, теперь моя очередь. Итак, слушай, откуда взялись дети…

Ее история, как она и обещала, оказалась простой и короткой.

Александре часто снились дети. Не то чтобы она дни и ночи напролет мечтала о материнстве или уделяла очень уж много внимания снам. Просто заметила, что регулярно видит во сне одну и ту же парочку: мальчика — постарше и девочку — помладше. Она то играла с ними, то учила, то воспитывала, то защищала и утешала. Сны доставляли ей огромное удовольствие. Просыпаясь, она еще чувствовала тепло и сладкий запах малышей.

Несколько дней назад в телевизионных новостях прошел сюжет о детском доме в Краснодаре, показали его новых воспитанников — брата и сестру. У этих ребятишек была особенно пронзительная история. Они родились и росли в благополучной семье. В прошлом году их мать попалась под руку какому-то случайному ночному убийце. Отец то ли стремительно спился и умер от горя, то ли оказался тем самым убийцей. Распространенный способ подачи информации: чтобы никто не понял ничего, но мороз по коже продрал всех! Корреспондент надеялся, что зрители захотят помочь детскому дому или усыновить кого-нибудь из детей, поэтому сообщил телефон учреждения.

Жена моя толком сюжет не смотрела: не могла ни на минуту отвернуться от плиты. Уже в конце репортажа обернулась и мельком увидела пару кадров с участием брата и сестры. Ей показалось, что дети, промелькнувшие на экране, похожи на ее подопечных из снов. Она решила обязательно проверить это и во что бы то ни стало найти способ взять их к себе. По пути на юг она убедила себя, что дети — те самые.

Когда хозяйка «неразменной купюры» потребовала плату за эксплуатацию своего сокровища, жена испугалась, что дети окажутся «не теми», что она не встретит своих маленьких друзей из снов.

Рассказывая, она искоса все время поглядывала на меня: не посмеюсь ли я над ней. Но ее тоска по детям была слишком понятна мне. Я не стал признаваться ей в этом, чтобы не расстраивать: у нас с ней с детьми пока как-то не сложилось. Заметив мою задумчивую серьезность, она спросила:

— Я приняла решение одна, потому что тебя не было рядом. Но теперь скажи мне, как бы ты отнесся к появлению в доме сразу двоих чужих детей?

У меня опять, как в первые минуты встречи с женой, сжало горло: я так ясно представил себе дом — наш с ней дом, — наполненный детскими голосами. Я быстро закивал головой, потом наконец сумел произнести:

— Да. Я тоже хочу этого.

— Надеюсь, они окажутся теми самыми, моими, — прошептала Александра.

Я не очень понял, какое имеет значение, те или не те, если мы сумеем найти с ребятишками общий язык. Однако я вспомнил прощальный взгляд старухи и поверил: жене почему-то необходимо встретиться именно с этими детьми. А значит, и мне.

Мокрая дорога послушно стелилась под колеса. Я держал печку включенной, чтобы жена обсохла; в салоне разливалось ровное мягкое тепло. Несмотря на влажную одежду, будь я один, предпочел бы, конечно, холод и открытое настежь окно: почти двенадцать часов за рулем! Но к счастью, теперь я был не один. Ливень давно превратился в скромненький, моросящий дождик. Только молнии продолжали не переставая бить в отдалении: то впереди, то сбоку мы видели на горизонте их ослепительные зигзаги.

Жена, неудобно перегнувшись через ремень безопасности, который я запретил ей отстегивать, прижалась к моему плечу, тихонько терлась о него виском, осторожно поглаживала горячей ладонью мою руку. Я не мог ответить ей прикосновением: темень, мокрый асфальт. Да и не хотел: и без того все труднее становилось сдерживаться. Если бы не спешка!

Я искоса взглянул на жену. Как же ей объяснить, чтобы не звучало скабрезно?

— Аленька, сокровище мое! Я очень тебя люблю и страшно по тебе соскучился. Но… не пойми меня неправильно, но, может быть, ты не будешь прикасаться ко мне сейчас? Потому что это… несколько отвлекает меня от вождения.

Я не отрываясь смотрел на дорогу: участок пошел тяжелый, со множеством выбоин. Я лишь чувствовал, как руки жены на моем плече вздрогнули, замерли. Потом с облегчением и сожалением одновременно ощутил на их месте пустоту и холод.

Александра молчала. Не обиделась? Я вновь искоса глянул в ее сторону.

Жена свернулась калачиком на своем сиденье. Мирно и немного лукаво улыбаясь, она смотрела на меня.

В тот момент, когда я уже вновь отвернулся, она заговорила:

— Спасибо, дорогой. Мне приятно! Я еще ни разу не слышала от тебя такого страстного и откровенного признания. Извини, — добавила покаянно, без иронии, — я не подумала о тебе. Разучилась, должно быть. Видишь, какой стала черствой?

— Перестань.

— Это правда, — сказала она со вздохом. — Ты просто не знаешь.

— Расскажи мне, — попросил я. — Расскажи, как жила все это время.

— Я расскажу. А ты — о себе, хорошо?

* * *

Путь до Краснодара мы преодолели без сюрпризов и совсем незаметно — в оживленной беседе о наших прошлых — одиноких! — жизнях. В этих рассказах и расспросах горечь густо примешивалась к радости: мы устали считать, сколько раз имели шанс встретиться и не использовали его. Моя жизнь была более однообразной, и мне удавалось держаться в процессе повествования той простой мысли, что наша разлука длилась всего год. Поэтому я рассказывал довольно стройно. Александра же все время путалась, сбивалась. Годы одиночества казались ей куда более реальными, чем несколько лет нашего с ней супружества.

Уже через каких-нибудь минут пятьдесят, боясь верить удаче и сбрасывая скорость до положенных пределов, я вел автомобиль под огромным щитом с надписью: «Добро пожаловать в КРАСНОДАР!»

Половина одиннадцатого вечера — не самое удачное время для того, чтобы в незнакомом городе искать незнакомую же улицу, даже имея карту. Но нам опять повезло. Мы довольно быстро оказались в центре города, где еще била ключом жизнь. Один из поздних прохожих, у которого мы спросили дорогу, обещал выполнить для нас работу лоцмана: он, мол, живет как раз неподалеку от детского дома. Он был немного подшофе, пару раз сбился с пути, но в конечном итоге вывел нас прямо к дверям приюта.

С колотящимся от волнения сердцем, обнимая за плечи дрожащую как в лихорадке жену, я стоял перед наглухо закрытой дверью заветного приюта.

— Ну, Господи, благослови! — выдохнула жена и нажала кнопку звонка. — Виктор, прячься в машине! А то увидят меня с мужчиной, испугаются и не захотят впустить.

— Вот так грабители и террористы обманывают добрых людей, — пробормотал я, залезая в салон.

Дверь открылась. В освещенном проеме показалась сначала мужская фигура — охранник. Александра что-то тихо ему объясняла; потом на крыльцо вышла женщина. Голоса зазвучали более отчетливо.

— Ах, это вы? Миленькая моя, как же так получилось-то?! Детишек-то забрали уже. А вы и не знали? Звонили вы мне, помню. Мне бы тогда номер ваш записать, я бы вас предупредила, чтоб не ехали зря.

Все, полоса везения оборвалась! Я понял, что из машины можно вылезать: конспирация не требуется.

— А-а-а, так вы с мужем приехали… Ну, все веселее, чем одной. Забрали детишек…

— Давно забрали? — спросил я.

— Не так давно. Уж вечером. Да. Бабушка нашлась. Вот ведь радость! Мыкались-мыкались, а теперь по-барски жить будут. В Англию она их повезла. Поди, уж улетели: она тут билетами размахивала в Лондон, все объясняла, что, мол, опаздываем, сегодня летим. И визы у нее уже готовы; все документы перед начальницей разложила… Они заранее договорились. Я-то не знала! Марь Пална говорит, эта бабушка приходила не однажды…

Описать внешность «бабушки» нянечка толком не сумела. «Обычная старушка!»

— А откуда тут можно в Англию улететь? — удивилась жена.

— Из Ростова. Наш аэропорт — нет, наш — внутренний только. В Ростове — там международный. Там в этот Лондон, почитай, каждый час самолеты летают. Может, два часа, не знаю… У меня там зять работает, грузчиком; дочка там у него живет…

Прежде чем распрощаться с работницей приюта, я подробно расспросил ее о бумагах, которые были предъявлены директрисе. Женщина из любопытства сунула в них нос и смогла довольно подробно описать. Описание внушало мне доверие: да, по этим бумагам детей должны были беспрепятственно пропустить и через российскую границу, и через британскую. Причем наша помощница успела заметить свежую дату на авиабилетах.

Выбираясь на М-4, мы обсуждали сложившуюся ситуацию и наши шансы. Оба не сомневались, что детей надо догонять.

— Знаешь, дорогой, у меня не выходит из головы, что малыши фактически из-за нас пострадали. Если бы ты не захотел меня найти, а я не стремилась во что бы то ни стало взглянуть на них, они оставались бы спокойно спать в своих тепленьких кроватках под присмотром симпатичной доброй нянечки. А их разбудили, вытащили в ночь, в дождь, куда-то повезли. Как ты думаешь, она не причинит им зла?

— А вдруг детей забрала настоящая, родная бабушка? Просто совпадение, понимаешь?

— Хорошо, если так. Я хочу, чтобы им было хорошо! Мне б только успеть взглянуть на них одним глазком! Убедиться.

— Если с этими не получится, мы можем поискать других ребятишек, к которым потянется твоя душа. Хочешь, моя родная?

— Ну да. Да… А вдруг с ними плохо обращаются? Что с ними могут сделать? Простудят, напугают, может, их не кормят? Или продадут куда-нибудь в рабство.

— О господи, что ты говоришь?

— Если сегодня мы не сумеем их догнать, я буду искать дальше. Виктор, ты — со мной?

— Разумеется. Будем искать столько, сколько понадобится. Ты права, дорогая: мы ведь уже вмешались в их судьбу. Они нам не чужие.

— В принципе, у нас еще есть шанс. Во-первых, вылет могут задержать из-за грозы.

— Грозовой фронт уже проходит, а нам еще ехать минимум три часа.

— Во-вторых, мы полетим на запад. От солнца. Это немножечко оттянет момент рассвета.

— Не обольщайся. До Лондона лететь больше трех часов. И не на запад, а на северо-запад. Мы не сможем оказаться на месте до рассвета. Да и потом придется искать, расспрашивать людей… Другой вопрос, что иного варианта у нас нет.

Больше мы не обсуждали скоростей и маршрутов движения воздушных судов: все равно нам дорога — вслед за детьми, надо же выручать их, если они в беде. Дети на пути в Лондон? Значит, и нам туда.

Жена напряженно молчала, непрерывно теребя пальцами шарф. Я старался снова развлечь ее расспросами и рассказами о прошлом. Разговор то и дело обрывался.

— Аленька, скажи мне одну вещь!

Я наконец решился задать вопрос, занозой сидевший в мозгу с того самого момента, когда я ясно осознал, что жена, как прежде, совершенно свободно говорит со мной по-английски.

— Любую! Что, дорогой?

— Когда ты звонила мне, а потом… присылала телеграммы… когда…

Я с трудом подбирал слова, потому что вспоминать те страшные дни и недели было по-прежнему неприятно, и давать им имя, тем более произносить его вслух не хотелось совсем.

— Я поняла. Продолжай, — помогла мне жена.

— Ты делала ошибки. Особенно в письменном тексте. Грубые ошибки. Почему?

Она довольно долго молчала.

— Ты помнишь, как плохо я говорила и безобразно писала, когда только приехала в Англию?

— Помню, у тебя были определенные проблемы с языком. И что же? Все когда-нибудь начинается, но потом…

— Виктор, постой!.. Когда я посылала тебе телеграммы… Я писала тебе…

Ее голос стал глухим и таким тихим, что среди дорожного шума я, лишь затаив дыхание, различал слова.

— Когда я писала тебе, я была совсем не той, кем ты думаешь. И не тогда.

Я содрогнулся. Поспешил бросить мостик через пучину безумия, из которой прозвучал ее голос:

— О чем ты? Кем ты была?

— Собой. Но давно… Ладно, попробую. Тебе приходилось видеть страшный сон, будто ты еще ребенок и должен сдать экзамен в школе, а материала не знаешь и вязнешь от ужаса в непонятных текстах и формулах?

— Да.

— А приходилось тебе, просыпаясь после этого противного сна в безопасности, взрослым, мудрым и сильным, вдруг понимать, что то была твоя реальная жизнь, а вот теперь-то только и начался сон, и что пора просыпаться и учить уроки, иначе ты все-таки не сдашь экзамен?

Я молчал, ожидая продолжения. Но его не последовало.

— Виктор, прошу тебя, — наконец холодно сказала жена, — о чем угодно меня спрашивай. Только не об этом. Там нет информации. Там нет смысла. Там только боль и страх. Я не хочу говорить об этом.

— Хорошо. Извини, — ответил я сухо, немного раздосадованный ее отчужденностью.

— Потом, попозже, в другой обстановке, — примирительно добавила жена.

— Конечно.

Разговор больше не клеился. Я думал о ране, которая оставалась в душе жены — столь болезненной, что лучше не прикасаться. Я пытался осмыслить, через что же пришлось пройти жене в то время, когда самого об этом постепенно охватывало забытье. Я понял одно: она сама не в состоянии что-либо объяснить. И не надо! В эту бездну, из которой мы чудом выбрались, ни ей, ни мне заглядывать вновь не следует.

* * *

Дорога требовала порой полного сосредоточения. Сквозь темень и моросящий дождь по мокрому асфальту тянулся тощий, но не иссякающий поток попутных и встречных машин.

Краснодарский край — край рек. Трасса то и дело взмывала мостами над пологими оврагами, в которых темнела вода ручьев и речек. Въезд на мост — это летишь вниз по склону высокого, хотя и довольно плоского холма, а впереди, глубоко внизу, белеет узенькая полоска моста с непрочными на вид бетонными балясинками ограждения, раструбом расходящимися в стороны, чтобы принять в себя заметно более широкую полосу шоссе. И неизбежно сбрасываешь скорость, теряя драгоценные секунды.

Полотно во многих местах ремонтировали, горлышко трассы сужалось порой так сильно, что туда с трудом могла бы протиснуться одна фура. Даже грозовой ночью у этих горлышек иной раз собирались машины, ждавшие своей очереди разъехаться.

Из-за каждого такого промедления я нервничал, зло размышляя над вопросом, что в конечном счете выгоднее: нестись по скоростной трассе, то и дело притормаживая до нескольких миль в час, или петлять в лабиринте соединительных дорог, в этих краях на удивление благоустроенных, широких и пустых.

Радовали только посты автоинспекции: никто из дежурных не выходил под дождь, чтобы проверить соблюдение скоростных ограничений.

Указатель «Объезд» перед очередным ремонтируемым участком трассы меня даже обрадовал: не придется вновь ползти через бутылочное горлышко. Я бодро скатился на объездную дорожку, покрытую плотным гравием.

— Посмотри! — воскликнула жена. — Грузовик, который за нами ехал, проскочил прямо.

Я увидел удалявшиеся на приличной скорости красные огоньки. Дальше спорный участок основной трассы пропал из виду за высокими кустарниками, поскольку я продолжал ехать вперед.

— Не заметил знака.

— Вряд ли. Наверняка старый знак снять забыли. Местные об этом знают и чешут прямо, а приезжие лохи, вроде нас с тобой, делают крюк, вместо того чтобы воспользоваться отличным, свеженьким, с иголочки шоссе.

Тут только у меня возникло подозрение, что нага бесполезный объезд добром не кончится. Я заколебался, не сдать ли назад, затормозил. Но буквально в нескольких метрах впереди увидел симпатичную, поблескивавшую мокрым асфальтом дорожку, в которую впадала наша грунтовка и которая очевидным образом вела прямо к основной трассе. Оставалось только на эту дорожку выехать.

Как раз в том месте, где гравий заканчивался, уступая место асфальтовому покрытию, раскинулась широкая лужа. Лужу я аккуратно объехал, зацепив лишь ее край. При этом автомобиль чуть заметно накренился: как я и опасался, лужа была довольно глубока. Теперь моя машина оказалась у самой кромки асфальтированной дорожки. Я вывернул руль, чтобы перебраться с обочины на полотно.

Я продолжал с прежним усилием давить на педаль газа, но машина перестала двигаться вперед. Притопил педаль сильнее — и характерный визжащий звук проворачивающихся колес разъяснил мне суть происходящего.

Я сделал несколько грамотных — не единожды приходилось застревать в бездорожье! — рывков вперед и назад, почти выскочил из западни, но в последний момент колеса стали зарываться вновь, и я прекратил бесполезные попытки, чтобы не утопить машину еще глубже. Вышел осматривать снаружи, изучать масштабы бедствия.

Самое досадное, что колеса автомобиля купались в черноземной жиже в нескольких дюймах от твердого асфальтового покрытия!

С протяжным стоном я нырнул в багажник и убедился, что Стив не возил с собой никакого подобия лопаты или хотя бы совка: у каменистых горных трасс — своя специфика. Вот колодки под все четыре колеса у него были.

Чавкая кроссовками по жидкой грязи, я добрался до кустарников, плотной стеной росших вдоль дороги. С размаху схватился за ветку и вскрикнул.

— Что с тобой случилось?! — подала голос жена, тоже вылезшая из машины под дождь.

— Колючки. Кусты колючие — звери просто! Ветви толстые, резать их нечем. Если только ломать.

Я прикинул, чем бы обмотать руку. Такие колючки прохватят даже сквозь несколько слоев ткани. Вытерпеть можно. Но сколько времени займет этот пасторальный сбор хвороста?

— Давай сходим за помощью? — предложила жена.

Эту идею — самую приятную из всех — я временно также отверг. Движение на трассе сейчас весьма скудное. Поход за помощью; ожидание на обочине, кто остановится; объяснения проблемы; уговоры — время, время, время. Кому захочется съезжать с трассы на неведомую дорожку, где один автомобиль уже застрял, или выходить в такой дождь из машины, чтобы осмотреть место происшествия? Даже за вознаграждение?!

Я на практике знал еще один способ. Только ни разу не пользовался им в одиночку. Втроем — однажды привелось.

Я, естественно, решил начать с передних, ведущих, колес, хотя на одном переднем машина все равно не выскочит. Кое-как отгреб найденным в багажнике обрезком металлического листа и ладонями мягкий грунт от каждого колеса. Жену попросил пока постоять рядом, в машину не садиться.

Присел, подсунул ладони под корпус. Начал подниматься. В юности я занимался разными видами спорта — тяжелой атлетикой меньше других — и не тренировался с тех давних времен. Но технику поднятия тяжестей я усвоил хорошо и помню отчетливо…

Руки уже выдергивались из плечевых суставов, перед глазами плясали красные искры, а глыба, лежавшая на моих ладонях, только-только начала подаваться. Я почувствовал, как колеса оторвались от земли, и внезапно стало легче. Чавкнула, выпуская свою жертву, земляная жижа. Поворот на несколько градусов. Правое колесо полностью зависло над асфальтом. Мы одновременно почти бросили машину, освобождая руки от чудовищной тяжести.

Я осмотрел результат нашего рывка и очень обрадовался: колесо прочно, с запасом стояло на твердом покрытии. Теперь проделать все то же самое с задними колесами — и на двух машина вытянет, выскочит из грязевой ловушки.

Со стороны сухого участка жена открыла заднюю дверь и боком плюхнулась на сиденье, обессиленно опустила руки. Я отдышался, стараясь пыхтеть потише, чтобы она не заметила, и так же боком сел на переднее кресло. Потом обратился к жене, добавив в голос легкой насмешки:

— Объявляю тебе благодарность за героические усилия по спасению нашего транспортного средства.

И добавил строго — так строго, как никогда в жизни с ней не разговаривал:

— Больше так не делай, поняла? Этого не требуется!

Она повернула ко мне голову. В темноте я не мог различить выражение ее лица.

— Тебе тяжело. Почему я не могу немного помочь? Я рвусь вперед и тороплю тебя, и не хочу, чтоб ты надорвался из-за моей прихоти.

Раньше у нее этого не было. В каждом слове сквозили настойчивость и сила.

«Прихоть». Нет. Я тоже изменился за этот год. Я просто-напросто чувствовал, что ехать нужно обязательно, и доверял своему чувству. Ждать нельзя!

Но она была права в другом: сил на то, чтобы поднять машину, у меня не хватало, мне отчаянно требовалась ее помощь.

Я поднялся с насиженного места, подошел к жене, сел перед ней на корточки.

— Если прихоть, то наша общая. Я тоже очень хочу найти этих ребят, и как можно скорее!

Ее руки неподвижно лежали на коленях — прямо перед моим лицом. Слишком широкие ладони. Я помнил их другими: узкими, изящными, с длинными тонкими пальцами. Всего за один год? Нет, этого не может быть! Тяжелая работа: посуда, тяжести, обработка земли. Нам не почудилось. Все, что мы помним о нашем втором прошлом — том, где мы почти не знали друг друга, — было. Мы попали в разлом, в щель между двумя равно возможными реальностями. Выскочив из одной, мы еще не вернулись в другую, лучшую, где мы были мужем и женой и несколько лет не знали горя.

Мы вернемся — и я не позволю ей больше таскать тяжести.

Я наклонился и поцеловал ее коленку, обтянутую джинсами. Джинсы пахли сырой тканью и землей; и сквозь эти сильные запахи просачивался едва различимый, знакомый, забытый аромат ее тела. Я сжал зубы, резко вскочил на ноги.

Бросил ей приказным тоном:

— Выйди из машины и не приближайся!

Не глядя, послушалась она или нет, наклонился и снова протянул руки к изгвазданному грязью днищу автомобиля. Вздохнул поглубже. Мне показалось, что аромат ее тела вновь вошел в мои ноздри вместе с запахом сырой земли. Теперь пора.

Я выпрямлялся размеренно и уверенно и почти не почувствовал тяжести. Только последнее усилие, когда нужно было развернуть на несколько градусов вправо уже поднятый автомобиль, далось мне с трудом. Потом аккуратно, не торопясь, я опустил колесо на асфальт.

Судя по всему, даже не задохнулся, поскольку в следующий момент совершенно спокойно сказал, отыскав глазами жену:

— Ну вот, сейчас поедем.

Ее тихий, уютный голос — как будто мы дома:

— Какой ты у меня! Все можешь!

Я плюхнулся на сиденье, выставил ладони под дождь, смывая с них землю. Потом завел мотор. Мне хотелось поскорее вывести машину на твердое дорожное покрытие — убедиться, что все усилия не пропали даром. Щелкнул выключателем ближнего света. Дальнего.

Вначале даже не понял, почему я по-прежнему толком не вижу дороги.

Щелкнул тумблером еще несколько раз — свет не загорался!

Шут с ним! Надо сначала выбраться из ямы. Я включил первую передачу. Не ожидал, что все получится так легко. В следующую минуту машина уже всеми четырьмя колесами стояла на асфальте. Фары по-прежнему не загорались.

Я еще раньше приметил, что запасливый Стивен держал в багажнике в довольно солидной коробке с запчастями переноску. На ощупь отыскав лампу, я включил ее в прикуриватель и подвесил на открытой крышке капота. Заглянул в доверчиво распахнутое передо мной нутро автомобиля.

Я в очередной раз пожалел о том, что Стив пользовался «девяткой»: совсем не разбираюсь в машинах российского производства.

Тупо любовался внутренностями своего металлического «серого волка», беспорядочно трогая какие-то шланги и провода, и безуспешно пытался догадаться, с чего начать.

У меня гуманитарное образование и вполне гуманитарные мозги. С техникой я в общем-то на «вы». Но по мере необходимости учусь в ней разбираться. Так, пока жил несколько лет в России, я научился самостоятельно чинить сантехнику и устранять многие неполадки бытовых электроприборов.

В автомобилях я кое-что смыслил прежде. Еще со студенческих лет, когда завел себе подержанную калошу и в целях экономии денег старался ремонтировать ее самостоятельно. В молодости, пока работал корреспондентом в газетах, ездил по всему миру. Без автомобиля нельзя, а чинить его где-нибудь в африканской глубинке некому. Так что навык приходилось поддерживать.

Однако позже подрастерял привычку самостоятельно нырять под капот. Даже в России ездил на автомобилях европейского производства. Причем компания всегда предоставляла мне возможность брать хорошие и новые, с гарантией, которой, как правило, не приходилось пользоваться. Дома и вовсе жизнь без забот: чуть что — в сервис.

Короче говоря, в современных автомобилях, тем более российских, я не смыслю ровным счетом ничего.

Дождь, продолжавший моросить, мелкими каплями покрывал требуху машины. В темноте без фар ехать можно. Только очень медленно. И недалеко.

Хлопнула дверь. Жена подошла ко мне, обхватила сзади за плечо, заглянула внутрь капота.

— Можно переноской светить. Выставить ее в окно рукой и так ехать.

«Что ж, это тоже выход», — подумал я, но вслух сказать не успел.

— А ты сопротивления проверил? Может, погорело? — деловито осведомилась Александра.

— Нет, не проверил. Где они находятся?

— Вот же распределительный щиток. Или как он там называется? Дай, я посмотрю, я умею. А ты подержи что-нибудь сверху, чтобы дождь туда не капал. Я точно не знаю, но, по-моему, влага для них вредна.

— Еще как!

Сняв куртку, я поднял ее на вытянутых руках над небольшой черной коробочкой в углу капота.

Жена ловко вскрыла коробочку, принялась перебирать сопротивления одно за другим.

— Вот, — воскликнула она с торжеством, — я же говорила, совсем черное! У тебя запасные есть?

Хороший вопрос! Захватив переноску, мы отправились рыться в багажнике.

Запасная, почти не начатая упаковка с сопротивлениями в конце концов нашлась в салоне, в бардачке. Александра заменила сгоревшую деталь, обжала металлические лапки, державшие ее.

Ловко, проворно двигались тонкие пальцы. Она подняла руку — ногти на просвет стали розовыми, а пальцы — золотыми. Повернула кисть, жестикулируя, что-то мне объясняя, — подушечки пальцев, ладони испачканы грязью, машинным маслом.

— Сейчас проверим!

Она метнулась к двери, дотянулась до нужного тумблера.

Подфарники, ближний свет, дальний — все работало!

— Я тоже кое-что умею! — весело сказала она, передавая мне штекер от ненужной больше переносной лампы.

Я задержал ее руку в своей. Осторожно перевернув, поцеловал чумазую ладонь. Жена пальцами легонько провела по моим губам.

— Ты забудешь, с какой стороны в автомобиле находится двигатель, — тихо пообещал я, подчинившись внезапному патетическому порыву.

— Я не хочу забывать, — ответила она тоже тихо и весело, но твердо, — это может пригодиться в жизни. Скажи честно, разве я была когда-нибудь белоручкой?

Уступая новой для меня интонации, я спросил неуверенно:

— Может, пора начинать?

И тут же — будто косой подкосило! — я шлепнулся на колени. Слой воды на асфальте с чавканьем раздался в стороны и вновь сомкнулся вокруг моих ног, но ноги в мокрых насквозь джинсах не почувствовали перемены ни во влажности, ни в температуре окружающей среды.

Я схватил обе ее руки.

— Ты помнишь, какие у тебя ладошки были? Узенькие-узенькие, как у девочки, пальчики нежные, тоненькие — тронуть страшно!

Осторожно, будто и вправду они были ломкими, как соломинки, я целовал пальцы жены. Мокрую, но теплую ладонь. Запястье.

Узкий пояс джинсов, врезавшийся в ее тело, поднимался и опускался в такт ее дыханию прямо перед моим лицом.

— Мне пенял, а сам что делаешь? — сквозь зубы сказала Александра, подаваясь вперед, еще ближе ко мне. — Ну что ты делаешь? Я ведь тоже… давно тебя… не видела!

Поздно было останавливаться. То есть… Я, разумеется, остановился бы, если бы любимая не хотела продолжать…

Развернув мое левое запястье, жена вгляделась в фосфоресцирующие стрелки часов.

— Без четверти час. Ну ничего, ничего. Я и забыла, как… как ты… как с тобой хорошо, — прошептала она еле слышно.

— Забыла? — пробормотал я с шутливым возмущением.

Хотел сказать: «А я вот помнил!» — но промолчал, потому что пришлось бы добавить: «Я других с тобой сравнивал, они не выдерживали сравнения».

Благодарно поцеловал жену и поднялся, приводя себя в порядок: следовало скорее ехать дальше!

* * *

Мы катили на север. Ехать очень уж быстро я не решался, потому что дождь вновь толстыми струями хлестал в лобовое стекло, машина зарывалась чуть не до половины колеса в глубокие лужи, плыла, точно катер, и ее мотало из стороны в сторону «штормовой» волной.

Печка опять работала на полную мощность. На расстоянии вытянутой руки от меня тускло белели в темноте салона голые коленки жены, поскольку она не стала снова надевать насквозь мокрые брюки, только обмотала вокруг бедер мою куртку, сухую с внутренней стороны. Она свернулась калачиком на сиденье, и единственное; чего мне не хватало в тот момент, — это деления на шкале обогревателя: мне хотелось поскорее организовать в салоне тропическую жару, чтобы жена, не дай бог, не простудилась.

— Знаешь, ты выбрал такой подходящий момент, — пробормотала она мечтательно. — Сегодня такой день… может кое-что интересное получиться.

Я догадался, как только она заговорила. Искоса бросил взгляд в ее сторону. Она не смотрела ни на меня, ни на дорогу — как будто вслушивалась в себя. На губах бродила нежная, тоже внутрь себя адресованная улыбка. Я мог уже не сомневаться, что ее предчувствие сбудется.

— Я — за! — сказал просто. — Буду очень рад.

Собственные слова показались мне знакомыми, как будто я уже произносил их прежде. Потом мне стало чудиться, что и ее реплика когда-то звучала. Я слышал, как тот же любимый голос мягко, доверчиво, чуть иронично произносит: «Знаешь, сегодня очень подходящий момент, может кое-что получиться…» Я видел рисунок обоев на стене и цвет постельного белья. Я чувствовал кожей тонкий шелк ее кокетливой ночнушки, завалившейся куда-то мне под бок.

До сих пор не знаю, действительно ли в тот момент молния ударила совсем близко от автомобиля, или ослепительная вспышка, сопровождавшаяся треском и грохотом, поразила только мой собственный мозг.

Я вспомнил!

Больше для меня в прошедшем не оставалось белых пятен и загадок. Из разлома между реальностями я вернулся в ту, что была прежде нашим с ней общим счастливым домом. Вспомнив, понял, что делаю сейчас, куда еду так неторопливо сквозь разверзшиеся хляби небесные.

От осознания жесткого смысла происходящего в первый момент захотелось сбежать. Хотелось остановиться, выйти из машины под дождь, глотнуть свежего воздуха, немного пройтись пешком, чтобы спокойно подумать. Но я не мог позволить себе останавливаться. В аэропорту чужого города меня ждали мои родные дети — наши с Джей родные Катюшка и Пит, и всего каких-нибудь три часа темноты оставались в моем распоряжении, чтобы найти их и забрать.

На жену старался не смотреть. Я не знал, как признаться ей, как повиниться. Волны чудовищного стыда накатывали на меня снова и снова. Как я мог оставить их без помощи? Как мог забыть?!

Мы с женой прожили вместе почти семь лет, и за все это время между нами произошла только одна настоящая размолвка. Зато какая! Она показалась мне тогда настоящей катастрофой.

Мы к тому времени больше года были вместе и ждали первого ребенка. Александра чувствовала себя отлично, врачи не находили ни малейших отклонений. Нам оставалось только радоваться и ждать — с удовольствием и нетерпением. Я, естественно, работал с утра до ночи, но выходные полностью посвящал жене. Мы ездили за город, гуляли по Лондону. Может, беда в том, что у нее не было в Англии друзей, никого не было, кроме меня. Да Гарри еще. Гарри часто к нам заходил, развлекал Альку, чтоб она не скучала.

Я предлагал ей вызвать маму, но она решительно отказалась. Сказала: для мамы переезд станет слишком большим потрясением, она не сможет приспособиться к жизни в чужой стране. Да еще в доме, где она не хозяйка. Разумеется, жена общалась с матерью и по телефону, а большей частью — по Интернету. Только вот беда, больше почти ни у кого из ее друзей в Москве Интернета еще не было, а письма… письма — дело долгое и голод общения не утоляют.

Наверное, свою роковую роль сыграла моя излишняя любовь к собственной профессии. Я решил, что лучшим развлечением для жены станут новости из России. Подключил ей через спутниковую связь все российские телеканалы, выписал несколько газет, журналов. Она вначале отнекивалась, говорила, что новостями вовсе не интересуется, кроме тех, которые слышит в моем изложении, что о самых главных событиях в России я все равно рассказываю ей сам. Потом втянулась. Из газет стала что-то вырезать, раскладывать по конвертикам…

Вскоре жена стала проявлять непонятное беспокойство. Она нервничала, раздражалась по пустякам; я ловил на себе ее непривычный — холодный, изучающий — взгляд. Потом она стала задавать вопросы. На разные лады, но на одну и ту же тему: зачем ты на мне женился? Я вначале искренно объяснял: «Не зачем, а почему: потому что люблю тебя!» Потом отшучивался. Потом она спросила: «А если бы у нас не получилось детей, ты бы согласился жить со мной дальше?» Я бросился ее уговаривать, что все получится и дети обязательно будут; она почему-то расстроилась еще больше. Я испугался, поехал к ее врачу вытряхивать информацию. Все в порядке, был уверенный ответ, никаких поводов для беспокойства: беременность протекает нормально.

На мое счастье, Александра не умеет долго держать переживания и мысли в себе, обязательно все выложит, поделится. Однажды она попросила меня прочитать несколько заметок, вырезанных ею из газет. Попросила сказать, что я об этом думаю. Мне хватило одной, чтобы понять, но я послушно пробежал глазами все. Жена выжидательно глядела на меня. «Подлецы!» — в сердцах бросил я, отдавая газетные вырезки. «Кто?» — напряженно спросила жена.

Если бы я сразу понял, как много зависит от моего ответа, я не стал бы настаивать на объективной оценке. Но привычка подвела. «Либо те, кто это делает, либо те, кто пишет, передергивая и искажая факты», — сказал я, сделав последний шаг к расколу.

В заметках рассказывалось о горькой участи русских женщин, которые выходят замуж за иностранцев и рожают им детей. Потом коварный европеец отбирает у женщины отпрыска, пользуясь тем, что тот автоматически, по праву рождения является гражданином его страны. Вся могучая Фемида страны-захватчицы помогает ему. Несчастная мать остается настолько ни при чем, что даже видеться со своим ребенком не может.

Она выслушала внимательно мои рассуждения о достоверности газетных публикаций, а также телевизионных передач, которые тоже, я уверен, поднимали эту тему. Выслушала и ничего не сказала.

Подозрения жены очень сильно меня обидели. Я подумал, что они возможны, только если совсем не любишь человека и совершенно его не чувствуешь.

Холодно предложил отправиться к нотариусу и составить бумагу, в которой я пообещаю всячески содействовать получению нашим будущим ребенком российского гражданства и еще что-нибудь в этом духе — что она пожелает.

Она повисла у меня на шее, умоляя простить ее, утверждая, что любит меня, и уговаривая еще немножко потерпеть ее глупые прихоти. На неделе у меня свободного времени не было, мы договорились, что сходим к нотариусу в субботу.

Вечер того дня впервые за несколько недель прошел у нас тихо-мирно, в полном согласии. Так же пролетели еще несколько вечеров. Жена, казалось, совершенно успокоилась. В пятницу утром она с особенной нежностью провожала меня на работу, и я было решил, что вопрос о походе к нотариусу отпал.

Вернулся в пустой дом. Меня ждало довольно пространное послание, в котором жена снова просила простить ее и понять, объясняла, что в юридических тонкостях не разбирается и, какую бы бумагу я ни написал, ее это не успокоит. Писала, что я слишком дорог ей, чтобы терзать меня подозрениями, что ей слишком дороги наши отношения, чтобы подвергать их опасности…

Короче говоря, она уехала в Россию, собираясь родить там, а потом вернуться ко мне в Лондон.

С этим письмом я отправился к врачу. Рассказал, что творилось в доме за последнее время. Доктор мои опасения подтвердил: острое невротическое расстройство, если не психоз, на почве естественных для любой беременной женщины страхов и коммуникативной изоляции, проще говоря, одиночества. А еще — на почве излишнего доверия к средствам массовой информации, добавил я, мысленно поблагодарив — горячо и с выражением — своих российских коллег.

Мне оставалось только пенять на собственную слепоту и недальновидность, но рана в душе, нанесенная бегством жены, не затягивалась. В размышлениях о происшедшем я упорно возвращался к одной и той же мысли: если она поверила им, а не мне — значит, не любила! Постепенно я привык к этой мысли. Она никуда не делась, просто перестала вызывать такую острую боль, как в начале. Тем более что мы с женой переписывались или созванивались каждый день, и теперь все ее обращения наполнились прежней нежностью.

Однако бежали недели, и чем дальше, тем сильнее я тосковал по общению с еще не появившимся на свет сыном. Пока жена находилась рядом, я привык чувствовать ребенка внутри ее тела, я хотел наблюдать, как он растет и развивается. Но я не мог себе позволить оставить работу и уехать в Россию на три месяца, на два, даже на один!

Чем ближе время подходило к родам, тем больше я тревожился за Александру. Я хотел быть рядом с ней, когда настанет момент! Если она позволит, я буду сидеть рядом и держать ее за руку. Если она из-за своей девичьей застенчивости не даст мне такой возможности, все равно буду рядом, в клинике. Вдруг понадобятся дополнительные деньги. Или, не дай бог, понадобится принимать какое-то важное решение. Кто его примет, кроме меня? Ее насмерть перепуганная мать? Но для того, чтобы оказаться в Москве в нужный момент, мне следовало точно рассчитать, когда взять те две недели отпуска, которые готова предоставить мне компания.

Когда я увидел жену, переступив порог ее московской квартиры, я понял, что приехал вовремя. Бледное отечное лицо, мешки под глазами, коротенький, как у заключенного, ежик волос.

Я не предупредил ее о своем приезде заранее: вдруг что-нибудь экстренное задержало бы в последний момент.

Она поднялась навстречу. Из глаз сразу покатились слезы. Я подошел — она буквально обвисла на мне, прижимаясь непривычно большим животом. Я чувствовал, даже сквозь плотную ткань ее платья и легкую — моей рубашки, как двигается наш подросший ребенок.

«Как я соскучилась! Думала, ты не приедешь! — Я едва разбирал слова сквозь истеричные рыдания. — Я боялась, что ты никогда меня не простишь! Хотела вернуться, правда! Мама подтвердит. Я здесь месяца не прожила, как сказала: поеду назад. Мне врачи запретили и перелет, и поезд… Я очень тебя люблю, жить без тебя не могу!»

Через месяц она с малышом вернулась в Англию. Он все-таки стал гражданином России.

Кстати, именно после рождения сына Александра получила у нас совершенно другое имя.

Я привез для нее еще не очень распространенную тогда в России игрушку — мобильный телефон, чтобы она могла в любой момент связаться со мной из клиники. В те несколько дней, что провела она там, мы обменивались SMS-записками по двадцати раз на дню. Первую записку она написала мне по-английски, а подписала по-русски латиницей: «Jena». Я не сразу понял, что она имеет в виду. Она тогда еще не очень уверенно ориентировалась в тонкостях использования латинского алфавита. Вместо слова «жена», которое требует сочетания букв ZH, у нее получилась какая-то нелепая «джена». Стараясь развлекать и веселить ее, я все время над этой ошибкой подтрунивал. Стал в своих посланиях в шутку обращаться к ней: «Дорогая Джена!» Потом мы оба — она в подписях, я в своих обращениях — сократили бессмысленное словечко до первой буквы.

Через некоторое время и я, и она привыкли к ее новому имени, даже наши немногочисленные близкие друзья стали обращаться к моей жене только так: Джей.

Катюшку она носила и рожала в Лондоне. Не дожидаясь очередного всплеска невроза, я сам несколько раз предлагал ей отправиться в Москву. Обещал, что приеду потом — на целый месяц, а не на две недели, как в прошлый раз. Любимая, посмотрев на меня с наигранной шутливой обидой, заявила: «Кто старое помянет, тому глаз вон».

У нее действительно было совсем другое настроение. Она освоилась в Лондоне, появились приятельницы — тоже молодые мамаши. А главное, она с утра до ночи возилась с Питом, ей некогда было скучать. Когда дочка родилась, она самоуправно ее зарегистрировала. Кэти у нас — подданная ее величества.

Всю эту нервную эпопею, связанную с рождением Пита, я после появления Кэйт благополучно забыл. По-настоящему забыл. До того ли? Работа, дети. Джей за три года не дала мне ни единого повода вспомнить старое.

И когда она пропала, когда мы отчаянно пытались встретиться, я был уверен, что только цепь нелепых и досадных случайностей препятствует этому. Потом я почувствовал роковой, мистический привкус происходящего. Я не думал об этом, только чувствовал, как опутывает мою жизнь паутина наваждения.

И только когда обнаружил, что дети бесследно пропали, я вспомнил. Я подумал: если бы жена захотела уйти от меня, в ней, скорее всего, ожили бы прежние страхи. Она попыталась бы спрятать детей, особенно дочку — гражданку Великобритании. Я посмотрел на все происходившее с момента ее исчезновения как на спланированную акцию. Именно поэтому я прекратил поиски в первые недели катастрофы, когда, возможно, еще не поздно было что-то исправить. Почти безотчетно я принял решение, что не стану препятствовать планам жены: дети в любом случае должны оставаться со своей матерью. Пусть она успокоится, уверится в своей безопасности… И тому подобное…

Одновременно я всячески уговаривал себя, что Джей не могла совершить столь гадкий поступок. Я обращался к самым лучшим воспоминаниям. Я ненавидел себя за отвратительные подозрения. Но ничего толком не предпринимал, не желая идти против ее воли.

Теперь я понимаю: сердце легко и уверенно говорило мне: «Что за ерунда?!», а отравленное сознание не сдавалось: «Кто знает?»

Проклятая мысль снова и снова назойливо вползала в голову. Тогда я предпочел забыть. Да, наверное, именно поэтому я сдался паутине наваждения.

Я забыл сначала о сыне и дочери, и мне стало легче, воспоминания о любимой жене очистились и возвысились. Долго так продолжаться не могло: наше семейное счастье было неотделимо от наших детей. Я забыл и жену. В душе еще теплился какой-то чистый и светлый образ, почти бесплотный. Потом и он пропал. Осталась только нелепая запись в ежедневнике.

От стыда я боялся даже глянуть в сторону жены. Мне казалось, она все это время — с того момента, как мы встретились, — ждет, когда же я, наконец, вспомню, хочет выяснить, насколько я плохой отец.

Я скосил на нее глаза. Джей, видимо, дремала, полулежа в кресле, далеко откинув его спинку.

Что за ерунда пришла мне в голову?! Неужели она стала бы проверять меня молчанием, когда родные дети в опасности?!

Нет, забвение бывает не только губительным, но и милосердным. Я боялся представить, что было бы с ней, как бы она себя чувствовала, если бы помнила. Какую мучительную дробь отстукивали бы в ее сердце пролетающие секунды!

Следя за дорогой и стараясь не давить слишком сильно на педаль газа, я стал просчитывать все возможные варианты дальнейшего развития событий, не исключая худшего. Существовала тысяча причин, по которым мы могли не успеть догнать их в срок. Что тогда произойдет?

Новое забвение? Теоретически возможно — если мы не выполним условия, поставленного ведьмой. Но я не мог себе такого представить. Вряд ли я споткнусь второй раз на тех же граблях. А тут достаточно помнить кому-то одному, чтобы морок развеялся.

Исчезновение детей? Мы будем знать о том, что они существовали, а больше никто во всем мире не вспомнит и не подскажет, где их искать? Очень страшно. Если так, то хорошо бы Джей осталась в неведении!

А не хочешь ли, услужливо подсказало воображение, теракт, пожар, неисправности в самолете, попадание в грозу, зону турбулентности и что там еще бывает?

Если что-то подобное случится, жена обязательно вспомнит. В этом и состоит посланное нам вдогонку проклятие! Вспомнит, когда будет уже поздно что-либо изменить.

Джей завозилась рядом, приподнимая спинку кресла. Я опять искоса взглянул на нее. Не сумел разглядеть в темноте лица. Она ни за что не простит мне молчания! Мы уже никогда не сможем быть вместе.

— Витя!

— Да?

— Я давно хотела тебе сказать… Пожалуйста, прости меня!

Я вздрогнул. Спросил осторожно, ожидая подвоха:

— За что простить?

— Я была несправедлива к тебе. Слишком долго тебе не доверяла. Боялась, что ты не такой, каким хочешь казаться, что ты хуже, чем есть.

Она говорила еле слышно, напряженно, как будто сдерживая слезы.

— Ты о чем?

Я не мог оторвать взгляда от дороги. Дождь прекратился, но тучи не разошлись. За пределами луча фар темень была — хоть глаз выколи!

— Много о чем… Да вот хотя бы с полтинником этим. Я тебя обидела. И про детей долго молчала, потому что боялась: вдруг ты не захочешь за ними ехать. И тогда еще, раньше… Ну, не важно… Ты ни разу ни словом не упрекнул меня. Все в себе держишь… Мне казалось, ты не слишком старательно меня ищешь. Думала: забудешь, найдешь другую, на том и успокоишься. Я перестала тебе звонить и писать: не хотела упрашивать, теребить… Прости!

О какой ерунде она говорит, подумал я. О каких мелочах беспокоится! Но… Ее бегство в Москву перед рождением сына… Простил ли я?.. Только что вспоминал те давние дни, и на сердце скребли кошки: чувствовал легкий холодок отчуждения между нами, лежащий где-то на дне самых глубоких ущелий души. Да, мне было очень больно от ее недоверия и тревожно: я не знал, когда и где оно вдруг прорвется вновь…

— Я ни разу по-настоящему не раскаялась. Только теперь.

Я повторил вслух то, о чем думал:

— Да, мне было очень больно. Я тебя прощаю. И ты прости мне мою скрытность, мое молчание…

Я, в отличие от Джей, просил прощения авансом и не хотел, чтобы она догадалась об этом.

— Я тебя люблю.

Я чувствовал то же самое. Но если бы только взаимная любовь в тот момент занимала мои мысли и чувства! Слишком большая тяжесть лежала на сердце.

Если я поделюсь с ней своим открытием сейчас, станет легче: не придется одному тащить груз тревоги и ответственности. Но если я скажу ей сейчас, в ситуации это ничего не изменит. Я за рулем. Я и один сделаю все возможное и невозможное, чтобы приехать вовремя и вызволить наших детей из пут наваждения. Пусть Джей отдыхает, ни о чем не беспокоясь. Кто знает, может быть, истекают последние мирные и радостные часы в ее жизни?

Я решил молчать.

Мы больше почти не разговаривали. Джей приткнулась виском к двери. То ли дремала, то ли думала о своем. Я не мог видеть, открыты или закрыты у нее глаза. Я полностью сосредоточился на дороге.

* * *

Глухая темнота по-прежнему царила и в беззвездном небе, и на пустынной в этот час земле. Как будто бы, бесшумно выскользнув из сибирской тайги и подступая к Волге, скрываясь за сплошной завесой туч, не крался к западу семимильными шагами на огромных мягких лапах рассвет — в погоне за самой короткой в году ночью.

На черном лобовом стекле, как на большом экране, снизу подсвеченном лучами фар, яркие живые картины кадрами документального кино сменяли друг друга.

Солнечный день, пыльная улица, высокий бордюр тротуара; его надо заранее заметить и аккуратно преодолеть. Обзор перекрывает большой сверток цветастой ткани с преобладанием лазоревых тонов. Внутри — в теплой кружевной глубине — самое чудесное на свете лицо со смеженными веками, с активно чмокающими пухлыми губами, с крошечной родинкой возле уха. Вот бровки недовольно сдвинулись, скривился в немом осуждении миниатюрный рот. Но глаза не открылись, напротив, зажмурились еще крепче. В следующий миг рябь недовольства улеглась, и безмятежный покой вновь разливается по лицу, окаймленному реденькой рыжей растительностью. Волосики щедро перемазаны зеленкой. Существо такое крошечное, что моя рука, прижатая к цветастой ткани, кажется несоразмерно большой и грубой.

Незаметно, плавно — не иначе компьютерная графика! — голубой конверт сменяется розовым. Огромные, бесконечно печальные дымчатые очи смотрят куда-то далеко, мимо моих застланных слезами глаз, куда-то в самую глубину моей души. Должно быть, то, что она — девочка, мой второй ребенок, моя дочка — там видит, ее устраивает. Она скупо улыбается — не мне, а своим собственным мыслям и наблюдениям — и утомленно закрывает глаза. Больно смотреть, какого труда, каких неимоверных усилий стоит этому субтильному созданию, заблудившемуся на тропинках мироздания ангелу вхождение в бренный мир…

Резкий свет встречных фар полоснул по глазам. Ослепил, урод! Я автоматически сбросил газ, зачем-то щелкнул переключателем. А ведь я тоже не заметил его вовремя и окатил яркими дальними лучами. Следовало прекратить предаваться воспоминаниям и внимательнее следить за дорогой.

Я стал размышлять, как дочке удалось приспособиться к жизни в приюте, среди совершенно чужих взрослых людей и толпы не слишком хорошо воспитанных и вряд ли настроенных церемониться друг с другом ребятишек?! Даже дома, в родной семье, окруженная любовью и заботой, она вела себя как затравленный зверек. Порой невозможно было предсказать, какое безобидное происшествие ранит ее нежное сердечко.

Дочке годика полтора. Каскад оборочек и рюшечек. Жена принципиально нарядно одевает ее каждый день: пусть, мол, привыкает быть настоящей женщиной. Худенькая мордашка будущей настоящей женщины в ореоле легких льняных завитков выражает мировую скорбь. Кто-то вошел в комнату — она, отвечая на приветствие, улыбается, будто через силу. Старший брат, развалившись на ковре, с упоением потрошит очередную игрушку. На сей раз это крупная и довольно красивая пожарная машина. Я надеялся, что сын поиграет с нею хотя бы неделю, прежде чем предастся любимому занятию — превращать технику в груду покореженных запчастей. Надежды не оправдались. Машина прожила три дня.

Дочка напряженно наблюдает, как под руками старшего брата ярко-красная машина теряет куски и форму. Брови сдвинуты, губы собрались в тонкую ниточку, глаза распахнуты и неподвижны. Никто не догадался вовремя отвлечь ее.

Судорожные всхлипы, переходящие в горькие рыдания.

— Родная, что с тобой?! Успокойся! У тебя что-нибудь болит?

— Ма-си-сля-ма… — Среди судорожных вздохов можно реконструировать фразу, произнесенную непослушным языком: «Машинка сломалась. Бедная!»

— Детка! Тебе-то что? Ты ведь в нее не играла!

— Бедная машинка! Красивая!

— Доченька, она неживая. Ей не больно.

Парень, наконец заметив неладное, отрывается от любимого дела и изучающим взглядом смотрит на сестру. На один миг мне становится не по себе: кажется, сейчас он подойдет к Кэти поближе и из любопытства примется корежить ее, как пожарную машину. Но в следующий момент его благородная физиономия — у мальчика уже сейчас аристократический прямой нос и красивый продолговатый овал лица — сморщивается, белесые брови переламываются домиком, и басовитый рев присоединяется к нежным, уже стихающим всхлипываниям сестрицы. Глянув на брата, та моментально заводится вновь.

— Вот видишь, Пит, твоя сестренка — очень нежная, очень ранимая девочка. Поэтому ты должен заботиться о ней и защищать ее. Понимаешь?

Тонкие солнечные лучи вползают в окно, светят в глаза, мешая мне видеть моих детей. Два настырных луча — по одному в каждый глаз. От них никак не отвертеться!..

На этот раз я заметил встречные фары еще издали и успел подготовиться: убрал дальний свет. Неизвестный водитель ответил любезностью на любезность. Я вновь попытался заставить себя отказаться от просмотра моего сладкого и мучительного фильма. Пристально уставился на дорогу.

Собака небольшой серой тряпочкой лежала у обочины. Ее, должно быть, сбила машина. Жена попросила меня остановить: нельзя ли помочь животному — вдруг оно еще живо.

— Понятно, в кого у нас дочь такая мать Тереза, — пошутил я, притормаживая, уверенный, что помогать уже некому.

Окрик Джей не остановил Питера, который легко справился с замком и выскочил из машины первым.

Пес был мертвее мертвого; он лежал тут, в пыли, уже не меньше суток.

— Петя, кто разрешил тебе выходить из машины?! Сядь на свое место!

Сын и ухом не повел, будто не слышал — его излюбленная манера уклоняться от родительских требований, если они ему не по душе.

Сын стоял неподвижно и завороженно смотрел на труп животного. Он не оглянулся, ни о чем не спросил: умный мальчик — сам все понял.

— Питер, надо ехать…

— Ладно, оставь его. Пусть уж разглядит, раз так получилось…

Его лицо непроницаемо, только зрачки расплылись, как две черных дыры. Он впервые видит метаморфозу смерти.

Я знал: этот тягостный, пугающий миг когда-нибудь наступит, только не ожидал, что так скоро! Мой сын стоит рядом, в двух шагах, но я не могу догадаться, что творится в его душе. О чем он думает, глядя на мертвую собаку, что чувствует? Я не понимаю. А он не собирается делиться со мной своими чувствами…

Наконец Питер молча развернулся и неспешно направился к машине, где уже сидели, мирно беседуя, его сестра и мать…

Дальше, для контраста, сценка беззаботно веселая. Царевна-несмеяна по имени Кэти заливается хохотом. Редкий кадр!

Когда Кэти смеется не из вежливости — чтобы, не дай бог, никого не обидеть, а от души, она самозабвенно мотает головой из стороны в сторону, подобно жеребенку, как будто не может поверить своей удаче: неужели наконец-то в этом мире случилось что-то по-настоящему веселое?! Ее ореховые глазки в обрамлении светлых ресниц сияют восторгом. Ямочки на щеках и подбородке делают ее фантастически, неправдоподобно похожей на мать.

Резиновая собачка с мягкой, пластичной мордой в ладони Джей строит разнообразные рожи. Жена еще и поясняет происходящее.

— Вот так у нас Петя обижается, когда ею наказывают. «За что?! А что я такого сделал?!»

Камешек в огород сына, который, надувшись, сидит в углу, наказанный за провинность, и искоса наблюдает за происходящим. Ай да собачка! Очень похоже получилось!

— Это папа сердится…

Неужели я бываю таким грозным?

— А это ревушка плачет. «Ой, бедненькая я! Ой, бедные-несчастные все вокруг!» Кто у нас ревушка?

Дочкин смех усиливается. Никогда не подозревал, что трехлетний человек способен посмеяться над самим собой!

— А так мама выглядит вечером, когда вы все ее замучили…

— Мы все? Все?! — оскорбляюсь я.

Жена поднимается с пола. Она размышляет, что бы такое шутливое мне ответить, но я не даю ей додумать. Спрашиваю, раскрыв ее ладонь с игрушкой, которая при ближайшем рассмотрении выглядит несколько потертой:

— Откуда такая прелесть?

— Мама вложила в посылку с книгами. Представляешь, в шкафу обнаружила, за ящиком с фотографиями. А я ее однажды искала-искала, да так и не нашла. Мне ее дедушка подарил на день рождения. Наверное, на пять лет. Он тоже показывал, какие рожи она может корчить, и комментировал так весело… Я спрячу, и ты ее детям не отдавай на растерзание. Это моя игрушка.

Жена улыбается и одновременно всхлипывает, в ее голосе слышны слезы. Слезы сверкают в ее глазах. Все ярче…

Нас догоняла попутная машина; свет ее фар заполнял зеркало заднего вида. Еще мгновение — и торопливый попутчик включил желтый маячок поворота.

Никуда не годится! Предаюсь сентиментальным воспоминаниям вместо того, чтобы спешить изо всех сил!

Извини, друг, по меня обгонять бесполезно. Я тороплюсь больше, чем ты. Я ожесточенно вдавил педаль газа. Автомобиль позади еще поморгал растерянно поворотником, попытался догнать меня и поставить на место, но вскоре безнадежно отстал, чтобы навсегда исчезнуть из поля зрения за очередным изгибом шоссе.

Отныне широкий черный экран передо мной транслировал только блестящую ленту дороги да однообразный пейзаж южнорусской равнины. И никаких документальных фильмов автобиографического содержания.

Ограничений скорости для меня больше не существовало.

* * *

Электронное табло сообщало, что ближайший рейс на Лондон, прямой, должен вылететь через полчаса, регистрация заканчивается.

Я прошел к кассе.

— Давно улетел предыдущий самолет в Лондон?

— Предыдущий? Через Франкфурт?

— Вероятно.

— Всего двадцать минут назад — в два сорок: его задержали из-за грозового фронта.

Я всей тяжестью навалился на полочку кассового окошка. Как ни доказывал жене иллюзорность оптимистических прогнозов, но сам так надеялся, что мы догоним их в аэропорту! Двадцать минут. Если бы мы по дороге не увязли в грязи и если бы не задержались еще… на те самые двадцать минут, у нас остался бы крошечный шанс успеть, попытаться задержать самолет, заявив о киднеппинге. Она успела играючи. Она ведь и в детдоме нас опередила.

— Вы что-то еще хотели спросить? Мужчина?

— Извините. Да, хотел. Следующим рейсом еще можно улететь?

— Можно, если у вас есть билет. Еще не прекращена регистрация.

— Я хотел купить билеты.

— Билетов нет.

— Мне очень важно как можно скорее оказаться в Лондоне. Вы не могли бы мне помочь?

Кассирша сообщила, что продана даже бронь. На подсадку, таким образом, надеяться тоже не приходится. Следующий рейс — в четыре часа пополудни — почти через полсуток. Вот тебе и «каждые два часа»!

Я отошел от кассы.

Когда мы были у стеклянных дверей аэропорта, Джей сказала: «Иди вперед, я тебя догоню». Теперь она торопливо подошла ко мне. Догадалась по выражению моего лица, что дела плохи.

— Улетели?

— Да.

— Когда мы сможем вылететь?

В ярком свете просторного зала аэропорта я увидел: у нее сильно распухли веки. Я-то думал, что она спокойно отдыхает, а она, похоже, много плакала! Сейчас ее глаза были сухими, но лихорадочно блестели.

Я объяснил ситуацию с отлетом.

Жена опустила голову.

— Я их даже толком не увидела! — прошептала она. — Комочки мои маленькие…

Она именно так называла наших детей. Еще немного — и память вернется к ней.

«Вот и все, — подумал я отстраненно, — спасти своих детей и защитить от горя жену я не сумел. Для нее было бы куда лучше, если бы я не нашел ее никогда. Возможно, тогда она бы…»

— Боже мой! Мистер Смит, это вы? Я вижу, у вас что-то случилось? Вы меня помните?

На этот раз графиня не пыталась говорить по-русски.

Полгода назад, стоя под объективами телекамер в Эденбридже и на память читая сотням тысяч англичан русские стихи, я не мог бы предположить, что обрадуюсь новой встрече с русской графиней. Я довольно холодно поздоровался, намереваясь избежать беседы.

— Наши дети потерялись! — вдруг пожаловалась Джей.

Немного оплывшее крупное лицо аристократки живо сложилось в гримасу глубокого сочувствия и предельного внимания.

Я принял у жены инициативу и продолжил, все еще надеясь побыстрее свернуть разговор:

— Мы случайно разминулись. Это очень сложно и долго объяснять. Так вышло, что их увез в Лондон совершенно чужой человек. Мы хотели догнать их как можно скорее, но билетов на ближайший рейс уже нет, а следующий — через тринадцать часов. Я собираюсь поговорить с…

— Так вам нужно лететь в Лондон? Ближайшим рейсом?!

— Да.

— Я могу помочь вам в этом! Боже мой, бедные детишки! Мистер Смит, у меня билет именно на этот рейс. Но, в отличие от вас, я никуда не тороплюсь!

На краткий миг я поверил, что проблема решена. Но Джей предостерегающе сжала мою руку. Действительно, нам, скорее всего, нельзя разлучаться до рассвета. Что ж, уговорить командира корабля взять на борт одного лишнего пассажира легче, чем двоих. Надежды все равно мало: международный рейс! И времени в обрез.

Графиня, очевидно, заметила наше с женой смущение.

— Вы, конечно, хотите быть вместе, так?

— Да.

— Но, деточка, — торжествующе пропела дама, — у меня тоже есть муж. И я не собираюсь с ним разлучаться!

Она здесь с мужем! Сказочное везение! Я не сомневался, что кассирша согласится перепродать нам билеты, ведь у меня хватит средств, чтобы отблагодарить ее. Но в сущности, это уже не поможет: рассвет застанет нас в пути! Мои отчаянные размышления текли своим чередом, пока я благодарил графиню, пока уверял ее, что оплачу билеты.

— С моим супругом вы тоже немножечко знакомы, мистер Смит!

Оказывается, я не заметил, как сбоку к нашей троице приблизился скромный, небольшого роста старичок. Мне было не до того, чтобы вникать в извивы судьбы, иначе я, наверное, удивился бы: супругом эксцентричной дамы оказался тот самый приятный пожилой джентльмен, который во время шоу задал мне вопрос о «неразменной купюре». Теперь мы коротко раскланялись, и только. Я едва не бегом потащил его к кассе: минута промедления кромсала в клочья остатки надежды.

Посадка уже заканчивалась, когда мы с женой только начали проходить регистрацию. Я покрылся холодным потом, вдруг сообразив, что у нее, наверное, нет с собой загранпаспорта и все усилия бесполезны. Но оказалось есть, на всякий случай — вдруг друзья захотят ехать не на Кавказ, а в Крым.

Мы долго простояли перед пустой будочкой паспортного контроля: куда-то запропастился пограничник. Долго — это, наверное, две-три минуты. Жена пока приглядывалась к моему лицу. Легонько провела мне пальцами по векам и губам.

— Ужасно выглядишь! Не надо так. Ты держись. Я не хочу потерять еще и тебя.

Я сконструировал улыбку:

— На себя посмотри. Кто из нас хуже выглядит?..

Мы вбежали в самолет последними.

Ни покупая билеты, ни проходя регистрацию, я не поинтересовался, каким классом летим. Оказалось, бизнес. Удивляться не приходилось: я помнил графиню в мехах и бриллиантах.

Мы заняли свои места: рядом, по правому борту. Я по привычке пропустил Джей к иллюминатору, хотя сейчас ей было не до созерцания красот земли и неба.

Время больше не неслось вперед захлебывающимся галопом, выровняло свой ход, потом вовсе остановилось. Я перестал думать о самом худшем. Я вообще перестал думать. Я наконец ясно осознал одно: БЕСПОЛЕЗНО. Все бесполезно! Мы опоздали. Вся суета и спешка были только способом успокоить себя, отвлечь от главного. Теперь от главного больше ничто не отвлекало.

С каждым ударом сердца, все время натыкавшегося на торчащее между ребер тупое лезвие, с каждой падающей в небытие секундой из меня уходила жизнь. Я знал, что последняя ее капля вытечет, когда над горизонтом поднимется крошечный клочок солнечного диска. А дальше… Дальше начнется, наверное, совсем другая жизнь. В которой, может быть, найдется место радости, а то и счастью. Но в которой уже не будет, не будет никогда невесомого прикосновения пальцев этой женщины к моим губам, глуховатого, бархатистого голоса, с нежностью произносящего мое имя, печальных ореховых глаз моей дочери, упрямой льняной башки сына… А может, ничего не будет вовсе…

Я молчал, потому что говорить сейчас смог бы только об одном. Не стоит ли все-таки рассказать ей? Она имеет право знать!

* * *

Когда лайнер плавно покатил по рулежке, жена взглянула на меня с острой тревогой. Напряженно улыбнулась:

— Ну, пожелаем нам удачи?

Я молча прижал ее к себе, чтобы не бросать в пространство пустых слов.

Самолет лег на правое крыло, прощаясь с Россией.

Десять километров над землей. На этой высоте мы увидим солнце гораздо раньше, чем внизу. Небо на востоке уже начинало светлеть.

— Джей! Я должен… я хочу тебе кое-что рассказать.

Я еще плотнее притиснул ее к себе. Почувствовал, как она задрожала. Вывернулась из-под моей руки, глянула в лицо измученными тревожными глазами.

— Витя! Что?! Ах, это. Я знаю.

— Знаешь?

— Да. Я все поняла тогда же. После нашего… привала. А когда ты попросил прощения за свое молчание, я поняла, что ты тоже…

Я замер.

Неожиданно жена порывисто прижалась губами к моему плечу. Отстранилась.

— Бедный! Как же ты долго держался! Спасибо. Но… Напрасно…

— По-ч-че-му же ты…

— Я не хотела тебе мешать. Если бы тогда я заговорила, то не смогла бы остановиться. Тебе только моих рыданий не хватало. Единственное, что я могла сделать для них, — это дать тебе возможность полностью сосредоточиться на вождении.

Она перестала сдерживаться, и слезы одна за другой покатились из ее глаз. Я крепко прижал ее к себе и даже не пытался успокоить.

Постепенно слезы иссякли. Обессиленные, мы молча летели рядом и глядели в бездну перед собой. Каждый — в свою.

Жена сидела вполоборота ко мне и могла видеть только иллюминаторы по левому борту. Я же смотрел в северо-восточную часть неба, по которой разливался все более сильный жемчужно-серый свет.

Внезапно она обернулась к окну, потом снова поглядела на меня.

— Ты не веришь в лучший исход?

Я отвел взгляд, закусил губу, думая, как лучше и точнее ответить. Она восприняла мою гримасу как ответ.

— Странно, — сказала задумчиво. — Я больше ничего не чувствую. Ни страха, ни паники. Ничего. Что это значит?

Она прикрыла глаза. Я попытался ослабить ворот тенниски; оказалось, он давно расшнурован. Над северо-восточным краем земли разливалось розовое зарево.

Я тоже опустил веки. Когда-то мы взялись за руки, и ее ладонь по-прежнему невесомо лежала в моей. Обе руки — ее и моя — были мокрыми от пота.

Я прислушался к внутреннему голосу, внимательно и честно. И готов был повторить вслед за женой: «Странно! Я ничего не чувствую. Ничего плохого». В сердце царило спокойствие — все та же ровная, невозмутимая розовая заря, что и в небе, по которому мы летели.

— Вот и все. Сейчас взойдет солнце.

Вздрогнув от слов жены, как от выстрела, я открыл глаза. Белая корона поднималась на востоке, разгоняя прочь розовые облака, вытравляя из самых дальних уголков неба густую ночную синеву.

Короткий визг, приближающийся топот маленьких ног, детский заливистый смех.

Мы с женой стремительно переглянулись.

Взрослый окрик. Топот детских ног в салоне эконом-класса стал удаляться.

— Пойди посмотри! — со страхом и надеждой попросила жена.

Уже готовясь вскочить и сломя голову нестись в хвостовую часть самолета, я не решался двинуться с места. Нагнулся через проход к соседу слева:

— Вы не знаете, когда по расписанию был предыдущий рейс на Лондон?

— Ой, мы ведь даже не узнали, — прошептала сзади Джей.

— Сегодня-то… — Сосед задумался. — Его задержали. А вас интересует, как по расписанию?

— Да.

— Это вчера уже. В восемнадцать тридцать. Но тот неудобный: через Франкфурт лететь, долго. Нам с вами повезло. Этот-то только раз летит. Сегодня. Делегацию шахтеров везут, места остались…

— Мы с тобой встретились после десяти, — прошептала Джей, — и бабку эту встретили…

Я вскочил и помчался назад по проходу.

В салоне эконом-класса в проходе между кресел, в самом дальнем конце, активно возились двое маленьких детей. Мальчишка держал в руках крупную яркую игрушку — есть такие смешные грушевидные мордочки, которым, будто пластилиновым, можно придать любое выражение. Игрушка уже порвалась, и теперь парень расшвыривал во все стороны мучнистую пыль из ее нутра. Пыль взлетала маленькими фонтанчиками и оседала на затертом ковре, на боковинах кресел, на одежде пассажиров, которые морщились и пытались отстраниться. Девочка, хохоча, старалась поймать маленькими ладошками фонтанчики пыли.

Я, разумеется, сразу узнал их. И все же… Я не ожидал, что целый год разлуки так сильно их изменит. Я видел собственных детей, и в то же время в них было так много пугающе нового, чужого. Пит сильно вытянулся, похудел и выглядел года на два старше своих лет. А Кэти, которая с самого рождения была у нас девочкой хрупкой, чтобы не сказать субтильной, наоборот, округлилась, стала плотненькой, но росточка осталась почти такого же, как раньше. У обоих были совершенно одинаковые, непривычно светлые волосы — должно быть, выгорели на южном солнце. Мордашки — в золотистом загаре, но сейчас оба побледнели от усталости, а может, и страху натерпелись. Они весело играли, но где же беззаботная непринужденность? У Пита на лице застыло выражение недетской, серьезной сосредоточенности, пожалуй, даже ожесточенности. Я заметил, как резко очерчены его скулы.

— Петя, сейчас же прекрати баловаться! — раздался из-за моего плеча строгий окрик жены.

Прежде они никогда не вели себя так слаженно. Будто отражались друг в друге, как в зеркале. Сын и дочь совершенно синхронно замерли, прекратив игру, и одновременно обернулись на крик. Ни удивления, ни радости. У обоих на лицах — напряжение и тревога. Не было сил смотреть на это!

Я присел на корточки и позвал:

— Кэти, маленькая, иди скорее сюда!

Дочка, глядя на меня с прежним напряжением, не двинулась с места. Она не поняла. Тогда я повторил свой призыв по-русски:

— Катюша, иди ко мне! Иди к папе!

Джей молчала, но Пит наконец медленно направился в нашу сторону. Для сестры он, похоже, теперь был единственным авторитетом, — я даже успел почувствовать укол ревности! — поскольку она робко двинулась вперед, держась за его тощей спиной.

Что-то мешало смотреть, приходилось щуриться. Я не мог оторвать взгляда от плетущейся ко мне нога за ногу дочери, но краем глаза поймал крошечную яркую вспышку в районе иллюминатора.

Самолет снова лежал на крыле, и солнце протянуло в салон свой самый первый луч!

Пит глядел исподлобья, переводя мрачный, недоверчивый взгляд с Джей на меня и обратно. Под его взглядом я чувствовал себя так неуютно, будто в самом деле не был уверен, что он — мой собственный ребенок.

От сидения на корточках затекли ноги, и я опустился на одно колено. Заметил какое-то движение там, где стояла жена: она тоже наклонялась. Все происходило в доли секунды, но запечатлелось в моей памяти, как в замедленном показе. Неожиданно Кэти вышла из-за спины брата и обняла за шею склонившуюся к ней Александру, еле слышно выдохнула: «Мама!» Та подхватила ее на руки, прижимая к себе. Джей не могла больше говорить. Она все делала молча.

Пит механически повторил вслед за сестрой: «Мама» — и робко сделал еще шаг, вплотную приблизившись к Джей. Жена, продолжая держать дочку, попыталась высвободить одну руку, чтобы обнять сына. Тогда я подхватил у нее Кэти. Взяв на руки, почувствовал, как девочка напряглась. Я не понимал, в чем дело, и тут же опустил ее на пол, чтобы не испугать до слез. Джей обнималась с сыном. А дочь стояла напротив меня, застенчиво разглядывая, как чужого. Мне опять не хватило терпения:

— Ты меня узнаешь? — спросил я.

Девочка неуверенно пожала плечиком. Мое лицо, наверное, исказила гримаса глубокого огорчения, потому что Кэти тут же сострадательно подняла бровки домиком:

— Дядя, не плачь!

— Я — твой папа, — подсказал я, уже ни на что особенно не рассчитывая. А дочка вдруг улыбнулась и с воодушевлением ответила:

— А, ну да! Папа, а ты не умрешь?

— Ну… — я растерялся, — нет, я еще поживу… долго… надеюсь.

— Долго? — неодобрительно переспросила дочь. — У меня тот папа долго жил, — сообщила она, будто речь шла о хомячке, — а потом умер…

— Петенька, поздоровайся с папой, — донесся до меня наконец прорезавшийся голос жены.

Я поднял голову. Физиономия Пита, обращенная ко мне, была по-прежнему насупленной, и мне стало не по себе: неужели и сын меня не помнит?! Ведь он старше, ведь мы так дружили, ведь я… Но в этот момент ребенок сделал тот единственный жест, который сразу все расставил по своим местам. Пит протянул мне руку для пожатия! Так уж между нами повелось с тех времен, когда он был еще совсем карапузом: мы всегда здоровались за руку. Никому другому Пит руки не подавал, уверенный, что эта привилегия принадлежит только его отцу. Я выполнил ритуал и тут же, задохнувшись от радости, подхватил его на руки. Кэти немедленно завизжала на самой противной из всех доступных ее нежному голоску нот. Я наклонился, чтобы поднять в воздух и ее, но тут самолет сильно накренился в очередном вираже. Тогда я предпочел вернуть сына на иол и взять обоих за руки.

— Так это — ваши дети? — раздался женский голос, наполненный скрежетом металла.

Стало понятно, что с тех пор, как мы с женой ворвались в салон и принялись налаживать контакт с собственными детьми, вокруг не раздалось ни единого звука человеческой речи: кроме наших голосов — только гул моторов. Публика, затаив дыхание, следила за нашим разговором.

В следующую секунду на нас обрушился шквал возмущенных голосов.

Из событий в те минуты я помню, как смешно выглядела Джей, с блаженной улыбкой на лице просившая прощения у возмущенных пассажиров, отряхивавшая их одежду и все с той же счастливой улыбкой выслушивавшая, что они думают по поводу родителей, которые не следят за своими детьми, оставляя их безо всякого присмотра. Она беспрерывно кивала головой и произносила: «Да-да, конечно!»; на щеках — ямочки, рот — до ушей. В общем, она жутко напоминала какую-нибудь добропорядочную японку.

Ко мне, наверное, тоже обращались с упреками и нелестными оценками моих родительских качеств, но я, крепко ухватив за руки обоих отпрысков, вообще ни на кого, кроме них, не реагировал.

Уже потом, в более спокойной обстановке, припомнив и собрав воедино все реплики и косвенные свидетельства людей, оказавшихся соседями наших детей в этом рейсе, мы разобрались, что их усаживала и пристегивала ремнями стюардесса. Потом они преспокойно спали. Когда рассвело — проснулись, и сообразительный Пит, разумеется, отстегнул ремни, после чего непоседливая парочка решила немного поразмяться. За этим занятием мы с матерью и застали их.

Джей о чем-то пошепталась с женщиной, сидевшей в кресле перед местами, занимаемые нашими детьми. Женщина сказала пару слов своей взрослой дочери. Обе, подхватив сумочки, отправились в салон бизнес-класса.

— Я поменялась с ними, — объяснила Джей, и мы заняли освободившиеся места. Может, и напрасно, потому что малышей все равно не спускали с рук, и теснота эконом-класса сильно сказывалась.

— Пит, а как выглядела бабушка, которая привела вас с Кэти в аэропорт?

Объяснять сыну, что такое аэропорт, не потребовалось.

Спрашивая о «бабушке», я был уверен, что знаю ответ — и не ошибся.

Среди ночи детей осторожно разбудили, тихонько одели и…

— Бабушка взяла Катьку на руки, и мы пошли в аэропорт. Быстро-быстро. Потом поехали… Потом приехали в аэропорт.

— Мальчики! — воскликнула Джей. — Стойте, а как же… Сыночек, а где же бабушка? Она что, не вошла с вами в самолет?

— Нет, она тетеньку в форме попросила за нами присмотреть.

Джей прошептала мне на ухо:

— Может быть, самолет обречен?

— Петька врет, дурак, — застенчиво прошептала Кэти. Слов нахваталась, а использовать их с правильной интонацией не научилась! — Бабушка там сидела. — Дочка махнула ладошкой за спину, в сторону единственного в салоне, не считая мест наших детей, пустого кресла. — Она на нас смотрела, смотрела. Мне было страшно так, потому что грустно очень.

— Катюха, хватит сочинять. Сочинялка ты! — покровительственно сказал сын.

— Доченька, а где же теперь бабушка? Что-то я ее не вижу!

Кэти пожала плечами.

Мы с женой переглянулись и не стали больше задавать дочери вопросов. Джей покрепче прижала ее к себе.

— Натерпелась, моя крошечка … Так как же с самолетом, Вить? Думаешь, обойдется?

— Мы теперь все вместе. И солнце взошло, — уклонился я от прямого ответа.

Говорили дети только по-русски. Английский понимали, но едва-едва.

Кэти уже вполне освоилась со мной, а Питер по-прежнему держался несколько скованно.

Я поделился с женой своим наблюдением и спросил, что думает она по этому поводу.

— Ну, во-первых, Витенька… только не обижайся! Конечно, ты возился с детьми каждую свободную минутку, но сколько у тебя их было — этих свободных минут? Дети несравнимо больше времени проводили со мной.

Я расстроенно промолчал: возразить было нечего. Заметил: она уверенно и свободно произнесла то, что могло звучать как упрек. Я почти не узнавал свою робкую и покладистую Александру. Новая женщина — смелая, гордая и решительная — нравилась мне. Отчаянно нравилась! Тем более что мягкости, нежности, внимательности в ней не убыло ничуть.

— А кроме того…

Жена подождала моей реакции.

— Что «кроме»? — подыграл я.

— Я во сне их видела почти каждую ночь. Наверное, правда встречалась там с ними.

Я не удивился. Посетовал:

— Вот так любящая жена! Что ж ты мне ни разу не приснилась?!

— А ты мне?!

Палец в рот не клади. Да, попался ты, друг ситный!

Пит пытался вклиниться в наш с Джей короткий диалог. Он даже дергал меня за рукав. Наконец содержание его речи прорвалось в мое сознание:

— Папа!

Хорошее начало: он старался избегать этого слова с самого момента нашей встречи.

— Папа, а ты умеешь строить корабли?

— Умею, из бумаги.

— Нет! — возмутился сын. — Настоящие корабли, большие! Умеешь?

— Конечно нет. Я ведь не инженер, а…

— А мой папа, тот, умеет. Умел.

Я испуганно посмотрел на жену. Что это, детская фантазия? Сон? Бред? Я даже пощупал у ребенка лоб — не горячий ли?

Джей судорожно вздохнула, и я с удивлением и страхом увидел, как ее глаза наполняются слезами.

— Пришло время узнать, что происходило с нашими детьми, пока мы решали свои проблемы, — сказала она.

Дальнейший долгий разговор, который мы вели с сыном и дочерью, не поддается описанию. Наши сбивчивые вопросы, их противоречивые и не всегда разборчивые ответы…

Они рассказывали о большом белом доме на берегу реки. И другом — поменьше, но тоже большом, деревянном, из которого ни реки, ни моря не видно, но зато, если дойти до конца улицы и повернуть за угол, то море видно, и можно купаться сколько хочешь. О красивых — белых и коричневых — кораблях, которыми море буквально кишело; разумеется, все эти корабли строил папа. Еще было завались красных-красных зеленых арбузов, в которых самыми вкусными почему-то оказывались семечки, хотя именно семечки мама не разрешала грызть — разве что совсем чуть-чуть. Долго обсуждали игрушечный поезд, который поломался от того, что на него наступил соседский мальчишка, и которого совсем не жалко, потому что из него получился отличный самолет…

Кэти устала и задремала на коленях у Джей. Пит забрался на колени ко мне, сидел очень смирно, что с ним редко случается, и я слышал, как он все менее охотно ворочает языком. Свинцовая усталость навалилась и на меня: сказались бессонные сутки, и неожиданное открытие, что наши дети теперь вроде как не совсем наши, почему-то не слишком меня запенило. Я собрался было прекратить это самое необычное на свете интервью, но тут Джей задала простой и в то же время дикий вопрос. Я встрепенулся, стиснул руки и невольно зажал сына в такой тугой замок, что он возмущенно завозился, высвобождаясь… Он ответил. Он произнес малораспространенную русскую фамилию, совершенно мне не знакомую. Он назвал имена родителей. Даже если буду умирать в глубокой старости от прогрессирующего маразма, я не забуду этих имен.

Не имею понятия о том, что я сделал в следующую секунду: вскрикнул? ударил ребенка? всего лишь изменился в лице? Факт тот, что жена успокаивающе сжала мою руку и сказала:

— Подожди.

И попросила Питера назвать нашу фамилию. Он подумал немного и назвал. Дальше Джей пыталась расспрашивать сына о нашем прежнем доме, о его игрушках и друзьях, еще о каких-то мелочах. Но долгий разговор давно утомил мальчика. Он извертелся у меня на руках, отвечал неохотно и через пень-колоду, сочинял и фантазировал. В какой-то момент жена спросила, не надеясь услышать вразумительный ответ:

— Сыночек, а бабулю ты помнишь? Твою родную бабушку, мою маму?

Пит на секунду сел смирно, скучливо вздохнул и произнес отчетливо, со взрослыми интонациями:

— Конечно, помню. Бабулю зовут Людмила Васильевна. Она живет на даче в Антоновке. А когда Christmas и Новый год, она живет в Москве. Все, хватит. «Помнишь — не помнишь?» Надоело. Отстаньте от ребенка!

И он принялся ломиться через материнские ноги и спящую сестру к окну. Кэйт проснулась и заплакала. Пит попытался вскарабкаться мне на плечи, и я едва успел удержать его, когда он уже занес ладонь над лысиной соседа спереди. А потом дети на пару устроили истерику из-за того, что родители не разрешили им «немножко побегать» по проходу. И жизнь вошла в нормальную колею.

Точнее, почти вошла. Потому что пустое кресло в глубине салона то и дело притягивало мой взгляд; потому что время от времени я повторял про себя слова жены: «Может, самолет обречен?» — и старался найти на них ответ.

Самолет плавно погрузился в воздушную яму, и меня замутило. В жизни никогда не страдал от укачивания! Только тут я понял, что не в состоянии справиться с нарастающей тревогой. Я не мог ожидать пассивно решения нашей участи.

Я поднялся, еще не соображая, что буду делать дальше. Слегка сжав плечо жены — я, мол, иду сама понимаешь куда, на минутку, не беспокойся, — медленно двинулся по проходу назад. В который раз посмотрел на пустующее кресло. Самолет — битком, ни одного лишнего билета не было. А кресло — одно-единственное — пустует. Я почему-то не решился сразу осуществить свое намерение. Все так же медленно прогулялся до туалета, умылся и постоял некоторое время с закрытыми глазами, размышляя, что именно собираюсь предпринять. В сущности, не такая уж сложная операция. И кому какое дело, кто где сидит?..

На обратном пути я еще больше замедлил шаг. Бросил взгляд на своих. Дети дремали; Джей, оберегая их покой, не обернется.

Вот я и поравнялся с пустым креслом. Сердце бешено заколотилось, пробивая себе путь сквозь глотку. Я, превозмогая желание драматическим жестом прижать руку к горлу и стараясь не замечать изумленного взгляда соседа справа, опустился на чужое место.

Кресло встретило меня враждебно. Уже знакомый болезненный разряд пронзил тело. Не настолько сильный, чтобы выбить меня из колеи! Но муторное ощущение тревоги усилилось.

Я не видел, спереди она подошла или сзади. Она стояла прямо надо мной и пристально смотрела тяжелым, холодным взглядом. Женщина была молода — не больше тридцати, и ее лицо казалось мне знакомым. Я неуверенно произнес:

— Линда?

Ее губы дрогнули в намеке на улыбку.

— Не ждал? — послышался хрипловатый шепот, от которого мороз продрал по коже.

Я последовал привычке обычной вежливости и подался вперед, чтобы подняться из кресла ей навстречу. Она быстро отступила, освобождая мне проход, но я снова упал в кресло, пораженный тем, что, наконец, заметил.

Резкие складки возле губ, длинные волосы неопределенного цвета, собранные в пучок, высокий рост… Как я ухитрился увидеть в этой женщине Линду Джемс — маленькую, худенькую, с короткой аккуратной стрижкой и без единой морщинки на молодом телегеничном лице?! Леди, которая дважды пересекала мой путь, вновь стояла передо мной — только не хватало пары-тройки морщин на лбу и щеках. Да вместо темного старушечьего плаща на ней сейчас был модный брючный костюм бежевых тонов. Женщина без возраста.

Хозяйка кресла выжидательно смотрела на меня, и я снова привстал, постаравшись не обращать внимания на головокружение и тошноту.

Я уже почти выпрямился, когда сосед справа пихнул меня в грудь пухлым локтем, расчищая себе путь к выходу. Ему это легко удалось: от неожиданного толчка я плюхнулся обратно на сиденье. Он молча и целеустремленно преодолевал мои длинные ноги, едва в них не запутавшись. Я заметил, что лицо у мужчины напряженное и отсутствующее одновременно. Он почти опрометью ринулся назад, в сторону туалетов.

— Итак… Ты собираешься освобождать чужое место?

Неспокойно она это сказала. Пыталась требовать, но словно уверена была в результате. Я решил сидеть.

— Ждешь, когда я позову бортпроводницу? — продолжила она резче.

Я уже с трудом выдерживал жесткое излучение темного взгляда, но отступать не собирался. Приготовился к длительной борьбе, однако глаза незнакомки неожиданно скользнули в сторону. В следующий момент женщина уже протискивалась мимо меня к свободному месту. Ее колени на мгновение прижались к моим, я не почувствовал тепла от прикосновения. Запах духов, ощутимый и прежде, ударил такой тяжелой волной, что я едва не задохнулся. Перед глазами проплыла грудь, обтянутая эластичной тканью светлой блузки. Вместо украшения — черный кожаный ремешок с болтающимся на нем узким металлическим колечком — как от потерянного кулона. Линда вечно носила подвески на таких ремешках.

Сквозь головы и спинки кресел я разыскал глазами жену. Я увидел только распущенные волосы, которые она, видно, устала держать подколотыми на затылке. Голова жены была склонена вперед: она то ли дремала, то ли занималась с ребенком. Вид ее распущенных по-домашнему волос подействовал на меня успокаивающе: я почувствовал себя так, будто находился в собственной уютной гостиной, среди родных, друзей и привычных вещей.

— Размечтался о мирной, беззаботной жизни? — усмехнулась моя собеседница. — Ну-ну…

Я довольно сильно вздрогнул. Холодок страха пополз к сердцу.

И тут я припомнил свою беседу с женой в дороге, на ночном шоссе — сразу после нашей встречи. Беседу о страхе. Родившаяся тогда веселая ярость вернулась ко мне, и я повторил вслух слова, которые тогда произнес про себя:

— Оставьте угрозы, леди. Эта карта уже бита. Мирную, беззаботную жизнь я однажды потерял и теперь заработал ее по праву. И я, и моя жена, и даже дети — мы все научились…

Я собирался гордо закончить: «научились справляться с трудностями», но вовремя одернул себя: не стоит зарекаться! Не со всеми же трудностями на свете мы столкнулись в этот тяжелый период.

— …Мы многому научились, — добавил я без апломба.

— Тогда расстанемся! — вдруг устало предложила моя собеседница. Ее взгляд оставался темным, недобрым, но он уже не давил, как прежде. У меня, наконец, прекратила кружиться голова: напряжение спадало. — Я тебя не держу.

Женщина оперлась ладонями о подлокотники, медленно приподнялась, недоверчиво косясь на меня. Я не двинулся с места, и она разочарованно откинулась на спинку кресла. Лицо застыло в мучительном ожидании.

— И не держал. А ты до сих пор здесь.

Молчание.

Впервые в жизни я не знал, что спросить, поскольку вопрос будет про судьбу и жизнь детей и жены, а я не представлял, как добиться правдивого и ясного ответа.

— Ты веришь в судьбу?

От неожиданности я не нашелся что сказать.

— Это была случайность. — Ее голос звучал монотонно, будто она тщательно взвешивала слова или произносила заученный текст. — Ты случайно налетел на меня, а я случайно обронила свою вещь. Это было ошибкой. Это было неправильно. Я должна была найти ее и вернуть. Ты ее уничтожил — ты должен был заплатить.

Верить ли туманным объяснениям? Я нарочито небрежно произнес, стараясь не горячиться:

— Следовало крепче держать свое опасное сокровище. Ты все еще надеешься получить какую-то плату?

— Разрешите мне занять место!

Густой мужской бас. Пассажир с соседнего кресла вернулся. Моя собеседница безропотно поднялась и стала вновь протискиваться мимо меня. Я отвел колени в сторону, а подниматься не стал: я уже догадался — пока занимаю ее место, она будет на виду и не ускользнет. Опять меня окатило удушливым запахом ее духов. Линда иногда пользовалась такими. Кожаный ремешок, грубовато и нелепо смотрящийся без подвески на фоне изящной блузки и модного костюма…

Она молча, не оборачиваясь, шагнула вперед. Я вдруг ясно увидел диспозицию: она сейчас находится между мной и моей семьей и движется вперед. Какими бы намерениями она ни руководствовалась, я не сумею оказаться рядом с женой и детьми раньше. Пассажиры в большинстве спали; сосед справа приник к иллюминатору.

Я прыгнул вперед и, почти наугад выбросив руку, ухватился за кожаный ремешок на ее шее. Другую руку я положил ей на прохладное плечо и развернул женщину к себе. Только в первое мгновение она рванулась, но больше не сопротивлялась. Со стороны это, наверное, напоминало нежную любовную игру. Она податливо согласилась, когда я молча принялся переставлять ее, спиной загораживая от нее своих. Теперь она оказалась в дюйме от своего места.

Я подтолкнул женщину вперед, надеясь отодвинуть подальше от кресла… Надавил сильнее — сопротивление возросло. Ее ноги будто вросли в пол, но она выглядела измотанной и все больше походила на ту старуху, которой представилась мне в самом начале. Взгляд снова стал тяжелым, давящим. Слишком близко от моего лица! Я опустил глаза.

Узелок на черном ремешке, который я крепко держал в руке, потертость рядом…

Все-таки у меня хорошая зрительная память! Именно этот ремешок я видел прежде на Линде! Я похолодел: она не добралась до самых близких мне людей, а мою сотрудницу некому было защитить…

— Что с Линдой?!

— Все то же, — удивленно протянула старуха. — Любит тебя, мечтает о тебе…

От неожиданности я едва не ослабил хватку.

…Я отдал Линде перевод «Чертополоха». Та долго терзала меня обсуждением. Потом я сбежал. Закрывая дверь, обернулся и встретился с ней взглядом: Линда затуманенно смотрела мне вслед, будто грезила наяву… Она просила взять ее в «Новую пятницу» кем угодно, хоть простым редактором, хоть в монтажную… Если мы оказывались рядом — за рабочим столом, в лифте, в очереди за кофе, — я с удивлением замечал, какая она неловкая: то локтем меня толкнет, то оступится и взмахнет рукой, ища во мне опору… Ради всего святого, как я ухитрялся оставаться настолько слепым?! Просто искал совсем другую…

— Девочка немножко помогала мне в надежде приворожить тебя.

Я удержался от бесполезного переспрашивания: «Линда помогала тебе?! В чем?»

— Мне нужен был доступ к тебе, — с достоинством пояснила старая леди, будто не замечая удавки на своей шее, — вот и все. Постоянный доступ. Ты должен был найти мою вещь. И заплатить.

Я вспомнил, как в начале нынешней встречи принял ее за Линду. Стало жутко. Нет, не хотел я знать, каким образом Линда обеспечивала ей доступ ко мне!..

— А ведь она могла добиться успеха, — сказала старуха почти весело. — Только испугалась, что не справится. У меня к ней особый счет! — В голосе моей собеседницы прорезалась тяжелая злость. — Меня нельзя просто взять и бросить!

Старуха явно говорила о том, что ее живо трогало.

— Линда заявила, что цена слишком высока, и полученный результат не обрадует ее. И ты будешь уже не ты, и она станет не похожа на саму себя, если заполучит тебя «колдовством»… Понадеялась, что, раз ты один, а она так близко к тебе, ваши отношения сами собой сложатся, и все мне вернула…

«Все вернула»… По ее лицу скользнула тень досады: она слишком увлеклась! И я догадался.

Только теперь я догадался, что именно до сих пор крепко сжимаю в ладони! Что связывает нас и не позволяет освободить друг друга. По направлению моего взгляда она увидела, что я понял.

— Заламинированная купюра была не брелком, а подвеской, — констатировал я ровным голосом.

Остаток уничтоженного сокровища, кусок моей собственной судьбы, который она не может выпустить из рук по доброй воле.

— Снимай ремешок! — приказал я, продолжая крепко за него держаться.

Она покорилась. Попыталась тащить через голову — не вышло: слишком узкая петля, а тут еще мой кулак, будто занявший место утраченной подвески. Тогда женщина подняла руки и принялась развязывать тугой узел на шее, под воротничком блузки. Дело шло с трудом, она морщилась от напряжения, пальцы срывались. Внезапно моя затекшая рука легко скользнула вниз. Ремешок свешивался из кулака дохлым ужом.

— Ну вот, теперь все, — сказал я устало. — Джей заблудилась и вывалилась в другую реальность благодаря «неразменной купюре». Детей автоматически протащило за ней — слишком тесная у них была связь, — но выбросило где-то по пути, ведь они в тот момент находились далеко от матери. А меня ты подцепила на крючок с помощью Линды и этого ремешка. Так?

— Думай как хочешь. Все будет примитивно, неполно и НЕ так. Только напрасно ты воображаешь, будто твоя ненаглядная жена — такая бедная, беззащитная овечка, какой кажется.

— Я знаю, что она — сильная женщина. Иначе мы бы с тобой не справились, — холодно ответил я.

Собеседница усмехнулась:

— Я свободна?

— Не задерживаю.

Я молча прошагал мимо нее. Сил почти не осталось, и я думал только об одном: скорее закончить дело. Даже не обернулся.

Вздохнул с облегчением, только когда, нажав кнопку спуска воды, услышал невыносимый вой утилизирующей системы и увидел, как, извиваясь, исчезает в сливной трубе кончик черного ремешка.

На обратном пути я увидел, что кресло моей недавней собеседницы вновь пустует.

Дети спали. Усаживаясь позади жены, я наклонился и поцеловал ее в затылок. Ее волосы, давно сухие, все еще приятно пахли дождем.

Джей тут же обернулась, заботливо изучила меня взглядом.

— Что случилось? Ты так долго не возвращался!

— Я проверял, — признался я почти честно, — все ли в порядке с самолетом.

Она не удивилась — наверное, тоже слишком сильно устала. Спросила деловито:

— Что выяснил?

— Все хорошо. Думаю, нормально долетим.

— Ну, поспи тогда.

Она дотянулась ладонью до моей щеки.

Я встал снова, бесцеремонно подхватил с сиденья разгоряченного сном, вялого, как тряпочка, сына и устроился рядом с ней, посадив Пита к себе на колени.

* * *

Баюкая дремлющую Кэти, Александра задумчиво сказала:

— А ведь мы их не догнали бы, если б добрые люди не помогли. Ты думаешь, твоя приятельница с мужем и билетами — счастливая случайность?

Вопрос, который задала мне графиня во время рождественского шоу. Вопрос, который задал старичок — ее муж… «Добрые люди»… Люди?.. Ну, не важно…

— Сомневаюсь.

— Ну да, правильно… Скажи, ты уже почувствовал, что все закончилось?

— Закончилось! — сказал я твердо.

— И ты веришь, что все будет как раньше?

— Как раньше? Разумеется, но… я же понимаю, о чем ты. Совсем как раньше не будет. Ты помнишь, как потерялась на целый год, я тоже…

— Целый год? У меня было чувство, что я потерялась на целую жизнь!

— И даже у этих малышей теперь есть своя, отдельная от нас с тобой биография.

— Вот с этим мне особенно трудно смириться.

— Да, и мне. Но скажи, дорогая, ты хотела бы вернуться ровно на год назад? Забыть о плохом, стать прежней…

Она не колебалась ни секунды:

— Нет. У меня появилась идиосинкразия к забывчивости!

— А тебя не пугает, — попробовал подразнить ее, — что все изменилось там, на земле? Согласись, мы с тобой слабо представляем теперь, что именно ждет нас внизу.

Джей дремотно пробормотала:

— Прорвемся!

Солнце, поднявшееся уже довольно высоко в безоблачном пространстве, прямой наводкой било в иллюминатор. Я отворачивался и щурился, чтобы не ослепнуть, но шторку опускать не хотел.

Солнце уже не могло меня взбодрить. Неудержимо слипались веки. Жена тоже обессиленно привалилась к моему плечу. Настал один из тех приятных и необыкновенно трогательных моментов, когда все семейство фактически опиралось на меня: жена лежала на моем плече, сын свернулся калачиком на коленях, чувствительно упираясь головой мне в живот, дочка, совершенно разморившись под горячими лучами на коленях у матери, использовала мой локоть в качестве подушки. Я закрыл глаза…

И тут же опять открыл их.

— Джей! — позвал я шепотом, чтобы не потревожить малышей. — Послушай! Мы вернемся в неизвестность. Пусть. Но в этом новом, чудесном, замечательном, самом лучшем варианте нашей истории как мы провели весь прошедший год?!

Жена немного помолчала, потом подняла голову и села прямо. Неприятный холодок пополз по плечу.

— Журналюга хренов! Как ты достал своими каверзными вопросами, — тепло пробормотала жена. Ее расслабленные интонации подействовали на меня успокоительно. — Не было прошедшего года.

— Как?! — воскликнул я, на этот раз почти в полный голос, и испуганно притих, проверяя, не перебудил ли детей: иначе спокойного разговора не получится! — Что, совсем не было? — продолжил я тише. — Но дети подросли…

— Я имею в виду, — перебила жена, — что он не был, а будет. Мы с тобой его сейчас придумаем, — отчеканила она и вновь повалилась виском ко мне на плечо. — Ты такой молодец, что об этом позаботился: мы, наверное, должны успеть обсудить все до того, как прилетим.

Я ничего еще толком не понимал.

— Давай, — повторила жена, — обсудим в общих чертах основные события прошедшего года.

— Такими, какими они могли бы быть, если бы мы не расставались? — наконец сообразил я.

— Боюсь, что это невозможно, — задумчиво протянула Джей. — Нельзя так сильно грешить против действительности…

— Верно. Что же тогда? Мы крепко поссорились? Или…

Я подумал, что кто-то из нас мог потерять голову от неожиданной влюбленности, попытаться создать новую семью. Мне показалось неприличным произносить эту версию вслух. Но Александра как будто почувствовала: вздрогнула.

— Нет! Это уж слишком.

Мы оба погрузились в молчаливые размышления.

— Вить!

— Да?

— А ты заметил, что у Катьки диатез прошел? Кожа совсем чистая. Я ее всю осмотрела, когда водила в туалет.

Конечно, жена держала дочку на руках и водила в туалет, и все же я мог бы заметить. Ведь ее пальчики и щечки прежде не бывали совсем чистыми от мучительной сыпи.

— Мы ее лечили, — медленно, с расстановкой заговорила Джей. — На берегу Азовского моря есть удивительные лечебные грязи разных сортов… Я знаю, это так… Мне сказали, что грязи могут помочь. Я среди лета забрала детей… Потому что мама, конечно, не справилась с двумя, не могла уследить за Катькой, та объедалась ягод, от которых у нее обметывало все тело и подскакивала температура… Так что я забрала обоих — не оставлять же Петьку без моря! — и рванула в те края.

Я слушал, и в какой-то части моего сознания крепло убеждение, что именно так все и происходило на самом деле.

— Ты, наверное, в отпуск приезжал к нам ненадолго…

— Нет. Я не мог приехать. Компания вела тяжелый судебный процесс, и мое присутствие было необходимо.

— А… Понятно… За лето я успела убедиться, что Катюше стало получше, но не радикально: так не бывает! Но… Зато… Ну да, конечно! Я же там знахарку встретила, чудесную тетку! Она пожилая уже, лицо в морщинах, зато глазищи совершенно молодые: темно-серые, яркие-яркие, цепкие; добрая… Впрочем… Я ведь рассказывала тебе о ней много раз…

Я с восхищением узнал в описании жены портрет графини.

— Короче, тетушка сказала, что вылечит нас всех, если мы проживем рядом с ней до следующего лета… Я переживала: а как же ты? Но надо, значит, надо…

Я мысленно добавил, что за целую зиму так и не выкроил время навестить семью и именно по этой причине решил поменять характер своей деятельности: чтобы стать более свободным. Жена продолжала:

— Она меня многому научила… Это так и есть… Так и есть…

Вскоре объявили посадку, и вплоть до этого момента мы оживленно обсуждали события прошедшего, такого тяжелого для нас, но такого, как теперь выяснялось, плодотворного года, — года, проведенного в разлуке.

Только перед посадкой я с замиранием сердца подумал о необходимых документах.

— Джей!

— Да?

— Все было именно так?

— Да.

— В таком случае, пожалуйста, дай мне свой паспорт.

Она метнула в меня испуганный взгляд.

— Виза, дети и брак?

— Да.

Жена дрожащей рукой протянула мне книжечку в простенькой клеенчатой обложке.

Я не сразу смог вымолвить приговор. Трижды перелистал цветные страницы. Она терпеливо ждала. В беспощадном солнечном свете было видно, что в ее лице не осталось ни кровинки.

— Есть виза. Дети вписаны.

Джей кивнула:

— Ну, хорошо. Хорошо.

Я заторможенно наблюдал, как расправляется глубокая складка между ее красивых бровей. Потом догадался заглянуть в собственный паспорт; там все тоже оказалось в порядке.

Подошла бортпроводница, потребовала, чтобы мы усадили по местам детей и пристегнулись. Я забрал Пита и ушел в салон эконом-класса, где он прежде сидел с Кэти. Здесь я подумал о том, что должны быть еще отдельные бумаги на детей, но это уже казалось сущей ерундой. Кстати, после посадки они обнаружились не у Джей, а в моей спортивной сумке, с которой я ехал из Абхазии и которую чуть не забыл в машине по прибытии в аэропорт.

Мы с Питом медленно продвигались вперед в длинной очереди пассажиров, торопившихся покинуть самолет. Джей и Кэти по-прежнему сидели в креслах.

— Подождем? — предложила жена. — Не хочется соваться с детьми в эту толпу.

Я послушно сел на освободившееся позади нее место. Сына усадил рядом насильственно: ему хотелось скорее вырваться на оперативный простор.

— Витюш! Дай мне, пожалуйста, свой мобильник. Я маме хочу позвонить: что-то мне тревожно.

— А твой где? — не без лукавства спросил я, включая и протягивая ей аппарат.

— Догадайся с трех раз, — вздохнула она, набирая номер.

— Потеряла?

— Забыла.

— Новый я тебе куплю с GPS.

— Купи… Мамуля, привет!.. Мы только что приземлились… Почему? Нет, мы в Хитроу, в Лондоне… Ничего не случилось… В Москву?! А, ну да, я поняла… Нет-нет, честное слово, ничего. Просто так получилось. Мы в последний момент передумали, нам так удобнее было… Мамочка!.. Мама!.. Мама, подожди… Мама, не надо, послушай!!! Мамочка, поверь, у нас не было возможности тебя предупредить… Простое стечение обстоятельств… Я потом… Мама, я не могу сейчас долго разговаривать, я потом перезвоню тебе из дому и все объясню… Честное слово, это недоразумение… Я тебя очень люблю! Мы все… Ты поймешь, когда узнаешь…

Жена, не глядя, протянула мне телефон. Потерла лоб. Подняла на меня полные растерянности глаза.

— Мама смертельно обиделась. Она ждала, что утром мы прилетим в Москву. Пирогов напекла. Волновалась, почему долго не звоним. Говорит: как мы могли забыть о ней, не предупредить ее… Представляешь, она обозвала меня махровой эгоисткой и сказала, что от тебя-то уж она не ожидала такой… такой… бесчувственности, что ли?.. Как теперь выкручиваться?!

Я пока не очень представлял, как мы выкрутимся и оправдаемся перед бедной Людмилой Васильевной. Однако, обняв Джей за плечи, уверенно пообещал:

— Не переживай! Мы что-нибудь обязательно придумаем, сочиним еще одну правдоподобную историю.

Настало время и нашему семейству двинуться в сторону выхода.

Покинув самолет, мы вздохнули с облегчением и только теперь окончательно поверили, что кошмар прошедшей ночи, наваждение прошедшего года, мрак целой жизни, проведенной врозь, завершились.

* * *

В Хитроу нас встречал Гарри. Жена страшно удивилась, когда первая попавшаяся ей на английской земле физиономия оказалась знакомой, более того, принадлежащей нашему лучшему другу. А я смутно припомнил, что позвонил Гарри из ростовского аэропорта, когда билеты оказались у нас в руках. Звонил, потому что думал, что нам, возможно, понадобится срочно куда-то ехать и что-то предпринимать.

Гарри тут же бросился возиться со своими любимыми «племянниками». У нас так повелось с тех пор, как Пит научился выговаривать словосочетание «дядя Гарри». Гарри этот титул показался очень потешным, и он стал звать детей «племянниками». Гарри общается с ними совершенно на равных: ему в самом деле интересно то, что они говорят, в совместных играх он вообще теряет голову — будто между ними нет разницы в тридцать с лишним лет!

Джей шла рядышком, аккуратно направляя активность всех троих в социально приемлемое русло.

А я чуточку отстал. Просто торопиться было некуда. Хотелось идти медленно и любоваться этой идиллической картиной.

— Мистер Смит, женщина, идущая впереди, — это ваша жена?

Со мной поравнялся невзрачного вида молодой человек с тощей спортивной сумкой через плечо. Под моим взглядом он скромно опустил глаза, хотя на самом деле, очевидно, вовсе не смутился.

— Извините, я забыл представиться, — соврал он. Просто надеялся застать меня врасплох. — Нил Спэйд, журнал «Телехит».

Я кивнул, но промолчал.

— Разрешите задать вам несколько вопросов?

Теперь Спэйд откровенно вытащил из сумки уже включенный на запись диктофон.

— Попробуйте.

— Эта женщина впереди, вон та, с оранжевым шарфиком на шее, — ваша жена?

— Да.

— А дети, которые идут рядом с ней…

— Наши с ней дети. Сын и дочь, как видите.

Глаза репортера округлились и загорелись азартом. Он еще не верил собственной удаче! Интересно, какое дело привело его в Хитроу и успел ли Спэйд его закончить, прежде чем переключился на меня?

— А черноволосый мужчина, играющий с детьми, кем он вам доводится?

— Черноволосого мужчину зовут Гарри Келли. Ваши более опытные коллеги дадут вам исчерпывающую информацию относительно того, кто он такой и кем доводится мне и моей семье.

Мальчишка не смутился.

— Скажите, мистер Смит, вы давно женаты?

— Около семи лет.

— Это солидный срок, — прокомментировал пацан.

Я не счел нужным сдерживать усмешку.

— На чем держится ваш брак все это время? Какие отношения вас связывают с супругой?

— Джей! — позвал я.

Она обернулась, подождала нас и пошла рядом со мной.

— Тут молодой человек спрашивает, какие отношения нас с тобой связывают. Короче говоря, как ты меня терпишь все это время?

— Ну… — Жена всего на секунду задумалась. — Я не рискну сказать наверняка, что тебя со мной связывает. А я тебя люблю. Мне даже не приходится тебя терпеть. Мне с тобой как-то легко. Опять же… дети к тебе привязаны…

— Вряд ли вам со мной повезло, — сказал я Спэйду. — Если вы напишете, что чей-то брак держится целых семь лет на банальной любви и скучном взаимопонимании, читатели побьют вас камнями.

Я чувствовал себя абсолютно непринужденно, и мне было очень весело.

— Мистер Смит, а в вашей семье случались когда-либо серьезные размолвки? Может быть, вам приходилось надолго расставаться? — с надеждой спросило юное дарование.

— Расставаться?.. О да! Это очень увлекательная и поучительная история. Но весьма долгая. Если хотите ее услышать, можете прийти ко мне в офис, я назначу…

— Виктор!

Джей, успевшая отойти от нас на несколько шагов вперед, вернулась ко мне и, нимало не стесняясь репортера, зашептала мне на ухо:

— Ты с ума сошел! Это же потрясающий эксклюзивный материал! Если ты расскажешь нашу историю на сторону, твоя компания тебе этого никогда не простит. Тебя уволят без выходного пособия, и будут правы.

— Да, пожалуй, — сказал я вслух. — Но в таком случае, дорогая, тебе придется самой все это записать. У меня совершенно нет времени.

— Запишу, какие проблемы? — пожала плечами Джей.

Нил Спэйд ошарашенно переводил взгляд с нее на меня и обратно, стараясь хоть что-нибудь полезное уяснить.

— Только, — добавила жена озабоченно, — я пишу медленно. Может так случиться… Если обстоятельства изменятся и я буду сильно занята, доделывать все равно придется тебе.

Я сам толком не понял, что она имела в виду. Неужели Джей собралась искать работу?!

— Ну, посмотрим, — неопределенно пробормотал я.

Подбежал Пит.

— Родители! — Я с удовольствием отметил, что он заговорил на английском. — Дядя Гарри спрашивает: вы собрались поселиться в Хитроу или мы все-таки двинемся в столицу? — старательно воспроизвел сын возмущенную тираду своего старшего товарища.

Гарри распахнул перед Джей переднюю дверцу своего вместительного автомобиля, но она решительно воспротивилась:

— Нет-нет-нет! Мне сзади будет удобнее. У меня поясница что-то побаливает. В самолете кресла такие неудобные.

Джей усаживалась в машине сама и устраивала сына, а я стоял около автомобиля рядом с Гарри, державшим за руку Кэти. Так само собой получилось, что мы с ним оказались прямо напротив друг друга, будто собирались вести серьезный разговор. Тут Гарри и вправду заговорил.

— Ну, как у вас там все прошло? — спросил он, понизив голос, будто о чем-то глубоко личном.

Друг смотрел мне прямо в глаза каким-то странным взглядом — пронзительным, неотрывным. Я не мог отвертеться от этого взгляда, как кролик не может сопротивляться удаву, и молчал, безрезультатно пытаясь сформулировать ответ или вопрос. Я даже приоткрыл рот, но только для того, чтобы судорожно впустить в легкие воздух.

Выражение лица Гарри переменилось: он озадаченно улыбнулся, магия его пристального взгляда развеялась.

— Что молчишь? Как дела?

— А!.. Все в порядке, — выдохнул я. — Как у тебя?

— Нормально.

Мне было неловко оставлять Гарри одного, поэтому я занял переднее пассажирское сиденье вместо жены. Ее последние слова не давали мне покоя. Я обернулся и, пока друг устраивал Кэйт в специально захваченном для нее детском креслице, тихо спросил:

— Правда спина болит?

— Правда, поясница, — ответила жена, неотрывно глядя мне в глаза шальным и нежным взглядом.

— Ну, тогда… — Я задумался. — Тогда я буду набирать текст на компьютере!

— Идет!

И мы поехали домой.

— Виктор! Ты ведь, наверное, не знаешь, какие у нас тут последние новости? — спросил Гарри, ловко лавируя в плотном потоке. — Бетти Николсен объявила о своей помолвке.

Вот тут я порадовался, что оказался спиной к Джей! Мне бы вовсе не хотелось, чтобы она видела растерянное выражение моей побелевшей физиономии. И ведь ничего такого! Просто упоминания Бетт я никак не ожидал. Потом я, естественно, обрадовался.

В прошлом году Бетти пострадала от папарацци почти одновременно со мной, но по-другому. К счастью, дети теперь были при ней, но с мужем она рассталась безвозвратно.

— Вот это новость! Гарри, с кем?

— Угадай с трех раз.

Я послушно назвал подряд имена двоих известных мне в телевизионном мире холостяков. Гарри отрицательно помотал головой.

— Извини, — обнаглел я, — может, это ты, друг мой?

Гарри как-то грустно усмехнулся.

Ну да! Я иногда выпускаю из виду, что он придумал себе безответную и вечную любовь к Джей, дабы никогда не решать проблему создания собственной семьи.

— Это твой приятель Филипп!

— Что?!

— Да-да, тот самый! У них, конечно, довольно большая разница, лет пятнадцать. Но он безумно любит Бетт. Он с ней много беседовал, стараясь найти истинных виновников той истории. Она его не отвергала, хотя, может, и не слишком ему верила. Как только ему удалось оправдаться… ну, ты понимаешь… он признался Бетт в своих чувствах. Бетт… она, по-моему, просто устала быть нелюбимой. Она сейчас так расцвела!

— Здорово! — сказал я и после раздумья осторожно добавил: — Послушай, а как… как Джемс? Справляется?

— Какой? А-а… Новый ведущий вечерних новостей? Линард? Перспективный парень, далеко пойдет.

«Я имел в виду нашу Линду», — хотел поправить я, но предпочел прикусить язык, потому что и так было ясно: не знает Гарри никакой Линды Джемс.

Я расспрашивал Гарри о новостях, делах и слухах, подобно пожилому деревенскому сплетнику. Я старался не смотреть, по каким улицам мы едем. Я решил: пусть будет так. Только когда машина остановится и я выйду, чтобы распахнуть перед женой дверь, я узнаю, в какой именно дом — старый, или новый, или какой-нибудь третий — приведу свою семью.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Я знал: ты ждешь,

Я слышал звук твоих шагов по мостовой,

Но не мог встретиться с тобой,

Моя любимая…

«Лили Марлен»

2

Они появятся синекрылыми птицами

Над белыми скалами Дувра

Завтра — только всматривайся и жди.

«Белые скалы Дувра»

Content

Юлия Аксенова
Морок

Первая повесть РАЗВИЛКА

Интерлюдия

Вторая повесть ДРУГАЯ ИСТОРИЯ

Интерлюдия

Третья повесть САМЫЙ ДОЛГИЙ ДЕНЬ

Примечания