Реве Герард

Тихий друг

Четвертый мужчина

Перкину Уокеру

I

— Есть такие вещи, — сказал я Рональду, — которые по каким-то причинам трудно рассказать другому человеку, но непонятно, в сущности, почему.

Рональд молчал, и изящные, будто искусно вырезанные черты его смуглого лица ничего не выдавали, но все же я знал, что пробудил его любопытство. Глядя на пейзаж, я стоял у окна.

— Я рассказывал тебе разные замечательные истории из моей богатой событиями жизни. А знаешь ли ты, что много, много лет назад…

Я чуть запнулся, сомневаясь, стоит ли продолжать, но заговорил вновь:

— Я был самым молодым участником Сопротивления. Дрался в Индии.[1] Дрался в кафе. Потом дрался на улицах. Два раза мои мозги тестировали психологи: во второй раз аппарат просто сломался, потому что у меня оказался слишком высокий коэффициент, чтобы его измерить — и я претерпел много, много страданий. Любовных в том числе. Различные и заграничные любови были в моей жизни, Рональд. А также трагичные. Ты понимаешь, о чем я?

— Ты просто трахался со всеми подряд, вот и все, — серьезно ответил Рональд.

— Я ни о чем не жалею, — торжественно произнес я. Но вот чего я никогда никому не рассказывал: знаешь ли ты, что много лет назад у меня была столь же страстная, сколь и непродолжительная связь с женщиной, молодой вдовой?

— А с кем у тебя связи не было? — ответил Рональд намеренно небрежным тоном, который в действительности выдавал ревностный интерес.

— Хочешь, чтобы я об этом рассказал? Или не нужно рассказывать? Тогда эта тайна уйдет со мной в могилу.

— Дело твое, — якобы безразлично ответил Рональд, а потом чуть быстрее, чем следовало бы, добавил: — Хотя нет, рассказывай.

И я пустился излагать историю, о которой столько лет молчал и которую не доверил бумаге. Почему? Почему я никогда не записал этот рассказ? Потому что он слишком странен? Может быть. Он, — как, впрочем, и все правдивые истории, — слегка невероятен и неправдоподобен. Или потому что он не так возвышен? Тоже может быть: эта история делает мне мало чести. Да, я выгляжу здесь некрасиво, я покажусь вам не с лучшей стороны.

И все же: не думаю, что неправдоподобность произошедшего или стыд за свое поведение столько лет вынуждали меня молчать об этом эпизоде. Нет: есть какая-то тайна — в той же мере наполненный смыслом, сколь и ужасающий нуминозум — во всем, что случилось, и это, вкупе с почти суеверным страхом, удерживало меня от попыток довериться бумаге.

Между тем я — старый и больной человек: к чему мне бояться кривотолков? И потом: все это произошло ** лет назад, женщина, с которой связана эта история, вскоре после описываемых событий вышла замуж за канадского бизнесмена и теперь, если не ошибаюсь, опять овдовела, живет где-то в Италии. Что случилось с Германом забыл его фамилию после того несчастия, и жив ли он вообще, я понятия не имею; он, должно быть, тоже постарел с тех пор — это все, что мне известно, А парикмахерская с магазинчиком бижутерии давно закрыты. Кстати, весь тот жилой район снесли, чтобы освободить место для «уютного», современного, «модного» крытого торгового центра. Нет, я никому и ничему не причиню вреда, если обнародую свою правду. Кажется, это было в конце мая 196* года, в пятницу после обеда. В большом городе А. — где я живу — я сел в поезд, направляющийся в южно-нидерландский портовый городок В.: вечером я должен был читать отрывки из моих работ в одном культурном клубе — естественно, с «дискуссией после выступления».

Меня это, как всегда, пугало. Я сидел в купе возле окна и посматривал то наружу, на бурное цветение природы, проскальзывающее мимо — потому что было уже, считай, лето, — то опять в лежащую на коленях большую папку с отрывками из текстов и подготовленным вступлением: мне нужно было добиться наилучшего результата.

Я, в сущности, без особой охоты ездил на чтения. Все это странно устроено: люди приходят в зал, чтобы услышать, как писатель читает собственные произведения, хотя могут купить его книгу в любом магазине и прочитать дома сами, не выходя под дождь. Мало кто из писателей умеет читать хорошо, так, чтобы слушатель что-нибудь понял и осознал. Ну, ладно: я-то всегда старался изо всех сил, но, в основном, поэты пищат или бормочут себе под нос.

Сомнений в добрых намерениях нет: такое «культурное» сообщество работает исключительно на благо, и без лекций писателю просто придется воровать все подряд, чтобы заплатить за квартиру. И эта управленческая верхушка — милые люди, уважаемые люди, с которыми приходится сидеть после выступления в кафе-ресторане «Золотой Лев», или «Корона», или «Ворота», так что и на последний поезд наверняка не успеваешь. А потом в гостинице вдруг наваливаются одиночество, бессонница и кислое бормотушное опьянение — ведь выпил слишком много, потому что бесплатно, даром. Отель чистый и обычно самый лучший в городке, но в комнате всегда пахнет именно гостиничным номером с бумажными стенами-ширмами, сквозь которые слышны чьи-то разговоры, смех, отрыжки и кашель из места пониже спины. И никто, нет, правда, никто не виноват…

Я перелистал еще раз все, что лежало у меня на коленях, одобрил последовательность текстов и захлопнул папку. Людей было немного, ведь ехал я не в час пик, когда поезд битком набит школьниками и трудящимися. Ехать предстояло еще больше часа и без пересадки. Меня клонило в сон. В вагоне никто не разговаривал, и тишину нарушал только стук колес.

Я задремал и видел сон. Ритмичное постукивание колес сменилось на глубокий звук гонга, который зловещим образом что-то предвещал: так в фильмах этот звук предваряет приближение опасности или беды. Я поднялся по лестнице. Вышел в длинный коридор, конец которого терялся в полумраке. Где я? В гостинице, скорее всего… никого не видно, но медленный, предупреждающий стук нарастал и приближался… Я должен был поскорее убраться, но куда?..

Одни из пассажиров вышел в туалет, открыв и закрыв раздвижную дверь, ведущую в тамбур, и я со стоном проснулся. Ну да, всего лишь сон, судя по всему, мне не хотелось проводить предстоящую ночь в гостинице, это уж точно…

II

Выступление в южно-нидерландском портовом городке В. прошло примерно так, как я ожидал. До начала я поужинал в ресторане с несколькими членами сообщества; как обычно, по их приглашению. Не знаю, практикуется ли такое теперь. Это, конечно, приятно, но есть и минусы: за столом пьешь больше, чем необходимо, и на «дискуссию после выступления» пороху уже не хватает: шутки, которыми обычно обмениваются за столом, повторяются, удовольствия в этом мало, а все сомнения и размышления потом нехотя выносятся на публику.

И все же мое выступление увенчалось скромным успехом. В большом, строгом — fin de siecle[2] — салоне сообщества, полном зеленого плюша и позолоты, обнаружилась значительная явка: я насчитал сто сорок человек, помещение было большей частью заполнено. В основном, это были люди «зрелого» возраста, то есть мои ровесники или чуть старше, и, по всей видимости, элита города. («Блаженны пастор, доктор и судья, И мне по сердцу тройственность сия».)[3]

Аудитория, состоящая из людей зрелых лет, внимает очень вежливо, но «контакта с залом» достичь трудно, и порой только после выступления по различным замечаниям удается определить, как в действительности оценено предложенное.

Я окинул взглядом ряды, чтобы выбрать слушателя, которого легче всего будет рассмешить, но публика показалась мне очень серьезной — расшевелить их явно будет непросто. Как я уже отмечал, отсутствие молодежи бросалось в глаза. Хотя нет: слева, в конце четвертого ряда, сидела дама в темно-красном платье, которая — по крайней мере, издалека — казалась явно моложе меня. Я посмотрел на нее, и наши глаза встретились. И — но я мог это и нафантазировать — она чуть заметно улыбнулась и сразу же отвела взгляд. Насколько я мог определить с моего места — частично ее заслоняли сидящие впереди люди, — это была красивая женщина с откровенным и доброжелательным лицом. Я почувствовал, что лучше всего направить всю так называемую душевность на нее.

Как оказалось, я не ошибся: в ответ на первую же попытку добиться отклика зала, именно ее глаза, встретившись с моими, заблестели, и она действительно первой непринужденно засмеялась, втянув все окружение в нужный настрой. Я обрел уверенность и перестал кривляться, потому что получил столь желанную и необходимую выступающему власть над залом.

— А ты хорошая девочка, — пробормотал я довольно.

Судя по всему, дама была в одиночестве; во всяком случае, не поддерживала разговор с сидевшим рядом мужчиной, гораздо старше ее.

В перерыве я разгуливал по залу, пожимал руки и разрешил преподнести мне за счет правления бокал освежающего. И, стоя с ним в руке и разговаривая с председателем, я увидел, что дама с четвертого ряда, оказавшаяся неподалеку, посмотрела на меня и направилась к нам. Отчего-то ее приближение заставило мое сердце биться быстрее.

Дама подошла к нам, я отвесил легкий и вежливый поклон, а председатель, к моему удивлению, запросто приобнял ее за плечи:

— Это наш казначей. Вернее, казначейша. Можно сказать, она вас оплачивает: именно от нее вы получите свои кровненькие.

— Ты меня, значит, оплачиваешь, — пробормотал я себе под нос.

Я не мог понять, почему эти слова меня так возбуждают. Я протянул руку для знакомства, и она пожала ее в ответ:

— Кристина, — сказала она.

Эта манера представляться — в такой строгой компании и одним только именем — удивила меня, и я почувствовал легкую дрожь.

Она была, как я уже упоминал, в темно-красном, довольно изящно очерчивающем фигуру платье из тафты или хлопка очень хорошего качества, в бордовых туфлях на шпильках с позолоченными застежками. Светлые волосы до плеч, казалось, лежали небрежно, но на самом деле были тщательно уложены. Пока мы вот так, втроем, молча стояли, мне было не по себе, хотя в то же время я был уверен, что ее присутствие мне приятно.

Она была почти моего роста и на диво хорошо сложена. Ее кожа, несмотря на возраст — я прикинул, что ей максимум лет тридцать, даже, на верное, меньше, — казалась очень молодой, почти детской; очаровательная сдержанность в одежде не приуменьшала ее привлекательности, а, скорее, усиливала: то, что она выставляла напоказ, «стоило того», но вырез на спине был довольно скромным, платье — не слишком коротким, и плечи не полностью оголены: их прикрывало подобие рукавов.

— Кеес! — закричал кто-то.

Председатель извинился и ускакал: кажется, его позвали что-то уладить. Мы с дамой остались одни.

— Где вы остановились? — спросила она. — Или сегодня уезжаете обратно?

У нее был приятный голос, певучий, но без надрыва.

— Ну да, я…

— Вы писали, что не нужно бронировать для вас комнату в отеле.

Была это назойливость или просто дружелюбная забота? Она стояла рядом, и я смотрел на простенькую золотую цепочку на шее. Ее декольте было таким же скромным, как и вырез на спине, и даже речи не было о том, чтобы у нее сиськи вываливались, как это теперь принято: в лучшем случае, можно было разглядеть полсантиметра цезуры. То, чего видно не было, обрисовывалось недвусмысленно и четко и (если, конечно, форма эта не создавалась благодаря умело смоделированному бюстгальтеру), у нее должна быть очень красивая грудь, худенькая и остренькая, похожая на сильно вытянутые половинки лимончика, супротив силе земного притяжения торчащие вперед.

Странная мысль пришла мне в голову: я, к примеру, не возражал бы, если б она была моей сестрой… У меня никогда не было сестренки… Ну да, сестренки…

Я даже поймал себя на мысли, что был бы не против с ней в одной комнате… Так, ты что это опять? Давай без всей этой ерунды, Герард…

Я почувствовал потребность, более того, примечательную свободу говорить с ней открыто и даже попробовать несколько шокировать ее.

— Я терпеть не могу отели, — начал я. — Отели годятся только для самоубийств, что там еще делать?

Она улыбнулась. У нее был изящный, мягкий рот.

— В отелях самый высокий процент самоубийств, — продолжал я сознанием дела, — и что остается? Читать в постели Библию? Можно еще, конечно, подрочить.

Сказано было грубо, но этой так называемой солдафонщиной я, видимо, ее не испугал.

— Как хотите… — ответила она так, будто все это было самым обычным делом и никаких проблем не представляло. — Можете переночевать у меня.

Я, мерзкий старикашка за тридцать — что это я говорю, мне вот-вот стукнет сорок, — почувствовал, что краснею:

— Вот как?.. Я могу переночевать у тебя? — пробормотал я беззвучно; я только что попытался сострить, но она мне этого не спустила. Или… или она была так наивна и проста, что имела в виду исключительно то, что сказала? Да, всякое бывает, конечно…

Я вновь слегка поклонился:

— Очень мило с вашей стороны сделать мне такое предложение. Но… не побеспокою ли я вас?

Она беспечно улыбнулась и покачала головой. На ее лице были написаны благожелательность и щедрость, но совершенно невозможно было понять, что именно она думает.

— Нет, нет, вовсе нет, — заверила она меня. — Места полно.

— Скажу честно, — ответил я «Кристине», для меня это был бы лучший вариант. Это, конечно, не первое мое выступление, но все равно под конец устаешь.

«Что за херня», — подумал я, но добавил:

— Раз не придется спешить, я смогу больше времени уделить вопросам.

Перерыв закончился, все стали рассаживаться по местам.

Продолжая выступление, я чувствовал себя гораздо увереннее, чем до перерыва, но приходилось тщательно следить, чтобы определенные мысли меня не отвлекали. Мысли эти метались из стороны в сторону, из одной крайности в другую: она ведь именно это и только это имела в виду, эта «Кристина», не правда ли? Или то, о чем я, само собой, подумал, даже не пришло ей в голову, и потому она в совершенной невинности употребила эти двусмысленные слова? Да, может и так, конечно, все может быть… — раздумывал я насмешливо. Или… или она имела в виду именно то, что имел в виду я, только, как говорится, неосознанно?.. Может и так, правда?..

Что она за человек? Я подумал о ее должности в сообществе и как по-компанейски обнял ее председатель. Что бы это последнее значило? Неужели любой может обходиться с ней так вальяжно, как ему хочется? А может, этот братский или отцовский жест как раз исключал всякую возможность подобного отношения? Между тем, на ней лежит ответственность за деньги сообщества — значит, она из приличных. Стало быть, достойная домохозяйка, с детьми и мужем, который дожидается ее дома? Кто знает…

Я постоянно искал ее глазами. Связаны ли мы уже общей тайной? Но она каждый раз отвечала мне прямым, дружеским, иногда немного нежным и веселым взглядом; я ей нравился, это ясно, но окончательного ответа я в ее глазах не находил. Может, я просто забивал себе голову чепухой. Как бы то ни было: мне есть где переночевать сегодня.

После ответа на вопросы слушателей — я реагировал на них необычайно бодро, не чувствуя ни тени усталости или скуки, которые обычно охватывают меня в конце выступления, — собрание окончилось, и вместе с членами правления мы сидели в маленькой комнате сообщества. И «Кристина» тоже пошла с нами, но села — случайно или нет? — не рядом со мной, а через пару стульев.

И вдруг, когда выступление окончилось, я опять почувствовал себя неуверенно. Я пил — что-то крепкое, и это не очень умно, если ты алкоголик, но мне хотелось расслабиться, — и чувствовал, скорее, уныние, чем бодрость. Нет, я, как всегда, на ложном пути: лучше было поискать отель.

Будто угадав предмет моих размышлений, председатель спросил, поеду ли я тем же вечером обратно.

— Так ведь поздно, — сообщил другой член правления.

— Нет, я останусь в городе, — сказал я и заметил (это было унизительно), что, как школьник, сомневаюсь, рассказывать ли, где я останусь на ночь. С ума сойти!

Я же взрослый человек!

— Он переночует у меня, — встряла «Кристина». Может, я и сочиняю, но мне послышался вызов в ее голосе.

Все замолчали. Что означает эта тишина? Неужели каждого заезжего трубадура, выступившего в клубе, Кристина брала к себе домой с намерениями, о которых в приличном обществе не говорят? И я, по существу, мальчик неопытный, провинциальный, чуждый этому миру и вообще не местный, оказался в руках «падшей женщины»? Вполне возможно, — подумал я, опустошая третий бокал тоника с порядочной порцией алкоголя, — но тогда, по меньшей мере, в моей жизни хоть что-то произойдет, ведь так редко со мной что-нибудь случается, хотя в своих книгах я всех уверяю в обратном…

— Вот и прекрасно, — сказал председатель. — Тогда все хорошо устроилось.

Он хотел всего лишь показать, что у него гора с плеч свалилась, но именно нарочито спонтанный тон выдал распутные мысли, копошащиеся в его тщательно причесанной голове.

Но чего беспокоиться? Ведь приятная, очаровательная, привлекательная молодая женщина нашла меня интересным, а в мире, где «моя мама умерла, и никто, никто меня больше не любит», это все-таки воодушевляющая мысль. Что это была за женщина, такая вот непосредственная в изъявлении чувств Кристина, и что она думает обо мне, мы еще увидим.

«Мы, — подумал я нагло, быстро пьянея, потому что пил на голодный желудок. — Ты чего? Жизнь прекрасна».

III

Вскоре собрание закончилось, и все разошлись. С несвойственной мне сдержанностью я, поблагодарив, отказался от четвертой порции спиртного и вместо нее уговорил половину сэндвича с яичницей и две чашки кофе. В гардеробе, с такой же непривычной для меня вежливостью, я подал Кристине ее бежевый, тонкий, как паутина, плащ, от которого повеяло дорогими иноземными цветами — запах, придавший моим мыслям небывалую смелость. Нет, я должен держать себя в руках: куда мы поедем, в какую квартиру, в какую обстановку попадем? Все еще может повернуться совсем иначе, чем я предполагаю.

Мы сели в машину Кристины — насколько я мог определить, у нее была довольно новая модель приличной, дорогой марки, хотя уже забыл, какой именно — и поехали через спящий город. Если не ошибаюсь, городок был разделен несколькими высокими дюнами на две части, и для того, чтобы попасть из одного района в другой, нужно было спуститься через дюны в порт, а оттуда опять подняться. Кристина жила не в той части города, где заседало сообщество, поэтому мы поехали вниз к широкой, асфальтированной набережной, возле которой от дуновений слабого морского бриза сонно покачивались небольшие баркасы и рыбачьи лодки. Луна только взошла и светила ясно и чисто, что в наших краях непривычно. Кристина ехала медленно, осторожничая, потому что по дороге из темноты то и дело выплывали якорные канаты или штабеля ящиков, которые становились заметны лишь в самый последний момент.

Романтика ночного порта может очаровать каждого.

— Выйти из гавани… Отдать швартовые, поднять якорь… и никогда не возвращаться, — сказал я на удачу, тихим, но почти клятвенным голосом.

— Да, Герард… если б это было возможно, — Кристина взглянула на меня и улыбнулась.

Вот так: она уже зовет меня по имени. Но что тогда «невозможно»? Что нам мешает? Экзотический аромат, исходящий от плаща Кристины, наполнил всю машину. Если она сейчас затормозит, чтобы мы могли вдвоем слушать плеск волн и смотреть на огни в порту, все сомнения и неясности исчезнут. Но нет: она прибавила газу и продолжала путь к населенному миру в другой части города.

Мы остановились, кажется, на приличной, мелкобуржуазной улочке у большого, одиноко стоящего дома. Нет, вообще-то домов было три: один большой, квадратный, в стиле fin de siecle, а два здания пониже с правой стороны примыкали к основному, и вместо окон в них были витрины. На том, который стоял сразу за большим, вывеска сообщала: Бижутерия — орнаментальное искусство «Сфинкс», а на втором висело: Дамская парикмахерская «Модерн». Буквы на витринах были выполнены в одинаковом стиле, так что, скорее всего, у фирм был один хозяин. А этот громадный оборудованный под жилье квадратный ящик, в который мы вошли — имел ли он что-то общее с фирмами? Фасады всех трех зданий явно не так давно отреставрированы — в одинаковом мертвенном «современном» стиле, так что, всего вероятней, это принадлежит одному человеку. Снимала ли «моя» Кристина — примечательно: я уже думал о ней как о своей собственности — здесь комнату или она была управляющей, да что я говорю, владелицей всей недвижимой Троицы? В последнем случае она наверняка очень приличная женщина, из хорошего сословия, и нет ничего зазорного в том, что я принял ее приглашение. Может быть, раздумывал я, все это было когда-то собственностью одной семьи, с прислугой, живущей в маленьких помещениях. Постоянный персонал в нынешнее время обходится слишком дорого, поэтому Кристина переделала эти здания в магазины и сдала внаем.

Мысль о том, что она может оказаться хорошо обеспеченной женщиной, меня возбудила: она богата, но притом, естественно, «ужасно одинока»: так уж это обычно бывает, и она наверняка «жаждет» любви.

Кристина открыла большую дверь, подделку под Луи Филиппа, и мы вошли. В отделанном плиткой, очень чистом вестибюле я помог Кристине раздеться и повесил плащ: исходящий от него неизвестный цветочный запах, который мог быть или шикарным и дорогим, или очень вульгарным — рожденный в бедности, я никогда не научусь этого определять, — подхлестнул мое воображение, и между ног я ощутил, что действительно являюсь мужчиной.

А когда мы зашли в большую, современно меблированную комнату, что-то подсказало мне — но на чем основывалось это предположение? — что, кроме нас, в доме никого нет. Я почувствовал, как во мне поднимается странное желание. Мне захотелось сейчас же схватить Кристину — нет, не нежно поцеловать или приласкать, а с дикой силой вывернуть ей руку за спину или положить ее на колено, обнажить снизу и хорошенько ей надавать — и спросить потом: «Ты чего вообще хотела? Что ты думала? Думала, все пройдет так просто? Ты не знала, что все стоит денег — очень больших денег?» Я с трудом подавил одолевавшие меня мысли и осмотрелся, пока Кристина зажигала лампы в разных углах большого помещения. Я вдруг понял, что в этой комнате я вряд ли смог бы сотворить что-нибудь подобное или на что-то решиться; я подошел к огромным дверям из двойного стекла, за которыми лежал сад — даже в темноте можно было различить дорожки из гравия, деревья и кусты.

— А сад большой? — с интересом спросил я. — Можно посмотреть?

Кристина кивнула.

— Почти все время слышно море, — сообщила она. «Чтобы поставить сцену, тут даже режиссер не нужен», — внезапно подумал я, лихорадочно сглотнув. Я открыл двери. Кристина подошла и стала рядом.

— О, тут можно спуститься в сад, — констатировал я. Вниз вели — как обычно в таких домах — широкие деревянные ступени.

— Какой прелестный аромат, — я ступил на гравий и приглашающе взглянул на Кристину, — Ты часто здесь сидишь?

Кристина тоже вышла наружу.

— Какая луна, — констатировал я. — Его отсюда хорошо видно.

«Луна — женского рода», — подумал я тут же, но Кристина это, по-моему, переживет без труда. Подойдет ли она ко мне? Да, подошла. Я стоял между двумя кустами, с этого места хорошо было видно луну, висящую прямо над крышей беседки или сарайчика в глубине сада. Луна была почти полной и ее свет лился сплошным золотым потоком — редкое зрелище в наших краях. Ее окружала изящная, тонкая опаловая вуаль, выделяющаяся на фоне безоблачного звездного неба.

Мы стояли под раскидистыми ветвями дерева или большого кустарника — «Какое вы дерево? Или вы кустарник? Тогда откройте книгу на 13-й странице»-с огромными жемчужно-белыми цветами. Я не мог определить, откуда исходит благоухание: от этих цветов или же плащ поделился своим запахом с Кристиной. Бывают прекрасные цветы без запаха, а бывают и невзрачные, но распространяющие небесный аромат, так что лучше не гадать впустую.

— Луна — наша мать, — сказал я мягко, но настойчиво, — это ведь всем должно быть ясно?.. Она защищает нас… Охраняет нас…

— Да? Ты так считаешь, Герард? — тихо откликнулась Кристина.

А думал я совсем не о том. Неужели в доме действительно никого? Или существует, например, какой-нибудь «муж в командировке»? Тогда невеселая складывалась ситуация, учитывая мои желания, потому что я не одобрял — и тогда, и теперь — разрушение семейного счастья ради мимолетного и грешного блаженства.

Я прислушался. И вправду: в порывах легкого ветерка можно было различить какой-то гул — доносящиеся издалека звуки прибоя.

Нет, здесь, в саду, я не накажу Кристину, как только что представлял это в комнате: соседи могут услышать… Но ведь пару пощечин я могу себе позволить?..

Я притянул ее к себе и, прямо как в кино, обнял и поцеловал, медленно проникая языком все глубже и глубже. Играл ли я комедию? Возможно, но и жизнеутверждающий запах ее слегка напряженного и все же мягкого тела, прижавшегося ко мне, и откровенная покорность теплого, жадного рта возбуждали мое желание. Вначале осторожно, а потом все больше отдаваясь жажде любопытства, я принялся мять ее и в самом деле очаровательные сисечки, которые скоро, да скоро… смогу кусать и рвать…

— Ты очень милая, — сказал я тихо.

Одновременно мы поняли, что сцена длилась достаточно долго, чтобы возникла уверенность, каким образом мы проведем ночь, и пошли обратно в дом, при этом я одной рукой нежно мял и гладил ее шейку. Мечта палача, эта шейка, — не смог не отметить я.

И все же, несмотря на мое страстное и мужественное выступление, Кристина, должно быть, еще несколько смущалась, потому что когда мы, закрыв двери в сад, вошли в гостиную, в комнате вновь возникла знакомая атмосфера застенчивости, хотя и не столь явно, как прежде.

— Что будешь пить? — спросила Кристина: кажется, больше из желания прервать неловкую паузу.

Она открыла дверцу бара, в котором обнаружился неплохой ассортимент. Сидя напротив, на большом диване, я смотрел на ее бедра и шею, которая время от времени обнажалась, когда при движении красивые и пышные волосы разделялись на два крыла. Настойчивые мысли о жестокой пытке, которой я мог подвергнуть ее беззащитное тело, все еще крутились в голове, но и разум подал признаки жизни: Кристина была не просто глупой шлюхой или секс-машиной: она могла «давать настоящее тепло», как я это возвышенно сформулировал, да-да.

— Светлого виски, если у тебя есть, — ответил я. — И побольше льда.

Где-то снаружи или наверху в доме вдруг прозвучали три или четыре глухих удара, будто кто-то хлопал дверью. Я испуганно выпрямился в кресле. Может, внезапно проснулся мстительный муж?

— Это на другой стороне, — сообщила Кристина. — Там стоит дом на продажу. Маклер показывает его клиентам и часто забывает закрыть балконные двери. Я позвоню ему завтра.

Тревожный, пугающий звук положил конец моим размышлениям и ночным мечтаниям, спустил меня с небес на землю. А на этой земле не стоило в развратных фантазиях или грезах представлять себе какую-нибудь трагическую любовь — лучше всего со мной в качестве объекта любви и Кристиной в роли невинной мученицы, героини трагедии — или некое событие космического масштаба. Нет, близится ночь, а я сижу в большом, пустом доме вместе с привлекательной молодой женщиной, которая явно ко мне неравнодушна. Все остальное я себе наколдовал, и мысли, от которых и вправду восстал мой жезл — мечты о власти, собственности, богатстве, унижении и жестокости — остаются на счету моего горячего воображения. Может, надо опять взяться за режиссуру и сыграть, например, такую сцену: потянуть Кристину на диван и обнажить с дикой страстью, чтобы трещали молнии и отскакивали пуговки?

— Я все-таки немного устал, — сообщил я, обхватив ладонями большой, широкий бокал с виски и побалтывая, так что позвякивал лед.

Кристина — тоже с бокалом, в котором был светло-желтый напиток (кажется, херес) — подошла и села рядом, сохранив между нами расстояние не шире ладони.

Космический рок? Нет. Однако то, что мы оказались здесь вместе, не подчинялось нашей воле, скорее — это была сила, которой мы не управляли. Я почувствовал, что настраиваюсь на сентиментальный лад.

— Я подумал… — начал я и умолк ненадолго. — Может, проведем эту ночь вместе?

— Хорошо, Герард, — просто ответила Кристина.

Вот видите, я считаю, что решил проблему вежливо и культурно, как светский мужчина, который многое повидал, но еще в состоянии объективно оценить уровень своих страстей; более того, я дал Кристине возможность сохранить лицо. А завтра посмотрим, что тут да как.

Но вдруг, после всех порывов сентиментальности и смирения, меня охватило чувство стыдливого сострадания. Я смотрел на Кристину и уже не задавался вопросом, что она за женщина; нет, я думал о том, что я за мужчина. «Жаль, — сказал я сам себе, — потому что ты действительно неплохая девочка. Ты думаешь, что привела в дом мужчину, а он просто педик: кот в мешке».

IV

Мы стали готовиться ко сну. Я предпочел бы без околичностей завалиться в кровать, но в таком большом, современно оборудованном доме, в такой роскоши и комфорте человек просто обязан принять перед сном ванну. Спальня и примыкающая к ней ванная находились на втором этаже в другой части дома. Улица словно вымерла, а всеобъемлющую тишину в доме не нарушали даже звуки наших шагов — повсюду лежали толстые ковры. Спальня была обставлена новой мебелью в стиле Людовика XV с очень широкой двуспальной кроватью. И все-таки: есть здесь — или был — мужчина? Несмотря на тщательные поиски, в ванной я не обнаружил никаких следов — ни принадлежностей для бритья, ни лосьона или чего-нибудь в этом роде, — указывающих на то, что мужчина тут мог проживать или гостить.

Была восхитительная знойная летняя ночь, и после ванны, ожидая Кристину, я лежал голый на левой стороне кровати. Кристина не торопилась, и мне стоило определенных усилий не уснуть. Я уже соскальзывал в сон, когда она появилась в тонкой и почти прозрачной ночной рубашке цвета морской волны.

— Золотце, сними это пальто, — приказал я мягко.

Кристина, подойдя к кровати, скинула с плеч одеяние и, полностью обнаженная, остановилась передо мной.

— А ты красива, — сказал я нежно, чуть ли не укоряя, — у тебя… все… в тебе есть что-то… — и я вдруг засомневался.

— Что? — с любопытством спросила Кристина.

Ну, ладно, к черту осторожность:

— В тебе есть что-то… Ты похожа на очень красивого мальчика.

Вот, фраза вылетела, и в ней была доля правды.

— Ты считаешь? — польщенно спросила Кристина. Мое замечание делало ее красоту еще более универсальной, вот в чем дело — и мои слова не вызвали у нее никаких подозрений.

— Давай, не тяни, мой милый звереныш, — сказал я мягко, но решительно. — Иди ко мне.

Она легла рядом, и я овладел ею.

Моей относительной неопытности и неизбалованности — недостатки, которые в любовной игре обычно видны по слишком поспешной смене действий — она, казалось, не замечала и, судя по упоению, в которое я ее привел, не считала себя ни в чем обделенной.

После соития я снова отправился под душ. Нет, нельзя сказать, что все прошло превосходно, хотя неизвестно, что об этом думает Кристина. Мне казалось, что она, скорее, покорена, нежели разочарована моей юношеской неумелостью: как иначе можно объяснить нарастающий поток нежности и любовные стоны?

Но пока довольно: я лег на другую половину кровати.

— Я бы всю ночь с тебя не слезал, — нагло заявил я, когда она, в свою очередь сходив под душ, вернулась из ванной — на этот раз голая. — Но ночь очень жаркая, да и поспать не мешало бы.

Да, она была красива, но я мог воспринимать ее красоту только с эстетической точки зрения и без всяких задних мыслей. Даже поцелуй перед сном показался мне данью вежливости.

Кристина выключила лампу над изголовьем кровати и, судя по всему, сразу уснула.

И хотя изначально я чувствовал себя уставшим, два похода в душ, возбуждение от совокупления и, может быть, предшествующая выпивка, — Кристина щедро плеснула виски, не обратив внимания на мою просьбу, — придали мне бодрости, и теперь я сомневался, что смогу заснуть быстро.

В комнате было очень темно: окна полностью закрывали тяжелые коричневые шторы, и это очень на меня давило. Я встал, пробрался к окну и, стараясь не шуметь, приоткрыл шторы. Внизу, в невероятно чистых лунных лучах виднелся сад, и отблески этого света падали теперь в комнату, освещая ее достаточно для того, чтобы различать все вокруг. Я вернулся в постель. Кристина лежала лицом ко мне, и я стал изучать ее, спящую, вблизи, стараясь, чтобы она не почувствовала моего дыхания. Что вообще произошло, и что я здесь делаю?

В мире случаются странные вещи. Я был другим, чем все, но и внутри этого «другого» я был совсем другим. Ведь несмотря на то, что наклонности направляют мою жажду любви и настоящую страсть только в сторону мальчиков или мужчин, я никогда не чувствовал к женщинам — как, к сожалению, многие из моих «эмоциональных собратьев» — презрения, ненависти или страха. Напротив: мне удавалось — как прежде, так и теперь, когда я пишу эти строки — выстроить с женщинами более открытые отношения, чем с мужчинами; в общем, с женщиной мне проще, чем с мужчиной, заговорить о вечных вопросах жизни; дружеские отношения с ними всегда глубже и долговременней; и я уверен, что женщины лучше понимают и больше ценят мои книги.

Я продолжал изучать лицо Кристины — она, видимо, уже крепко спала — будто оно заключало в себе ключ к разгадке. Ее рот с жадными, чувственными, пухлыми губами вполне мог сойти за мальчишеский; а также веки и ресницы; по поводу носа я несколько сомневался, и те же сомнения возникли, когда я изучал ее спящую шейку; а вот брови, подбородок, волосы на висках, возле ушей, да и сами уши, были, несомненно, женскими, а не мужскими или мальчишескими. Так что, как бы мила и красива она ни была, вероятности, что я действительно смогу ее возжелать или полюбить, не существует. Я чувствовал какую-то мучительную несправедливость в том, что, хочу этого или нет, но должен покориться и оставить ее на волю темной судьбы. Судьбы, да; или нет, другими словами: Бога. Значит, эта была божья несправедливость? То есть: эта несправедливость исходила напрямую и в согласии с Его собственной, божественной и свободной Волей? Грешно допускать подобные мысли, но и обойти их нет никакой возможности. А с возникновением этого вопроса все остальные теряют смысл: неважно, кто такая Кристина, была ли она владелицей, домоправительницей или дочкой богатых родителей, которые сейчас отдыхают в Вогезах; приплюсуйте к этому вопрос о том, был ли в игре какой-нибудь мужчина, кроме меня. Бог его знает, но я на самом деле не играл здесь роли мужчины: я был для нее, как уже сказано, котом в мешке. А кем я был по отношению к самому себе? Котом не в своей тарелке, если уж я не готов придать этому космический характер.

Да, ребятки, теперь пора бы и поспать… Восхитительная тишина, удобная кровать, но, несмотря на это, я не чувствовал отрадного томления, которое обычно предшествует здоровому сну. Что же не так? Слишком жарко? Откинув одеяло, я лежал теперь под одной простыней. Было не душно, нет, через открытую форточку с едва уловимым шелестом в комнату проникал ночной ветерок.

Роскошь, тишина, покой; никто от меня ничего не требует, ни в чем не обвиняет; на другой половине кровати лежит милая девочка; неизвестно, что там происходит у нее в голове, но не может быть, чтобы она задумала какую-нибудь пакость по отношению ко мне. Ее общественное положение оставалось для меня загадкой, и я не знал, кому принадлежит все это первосортное имущество, но разве я ответственен за свое незнание? Да уж, действительно, предмет для размышлений можно найти всегда… Разве я не могу чувствовать себя здесь свободно? Ведь я в безопасности?..

Безопасность… слово само выскочило… Откуда появилось это ощущение — Бог его знает — но я не чувствовал себя в безопасности… Что же не так, что не в порядке?..

Бом-бом, бом… бом… Я встрепенулся. Ах, да, это в том дурацком доме на другой стороне хлопает открытая балконная дверь… Я вздохнул. Спать надо, ребятки… А не лежать и сходить с ума…

Понемногу я погружался в сон. Я еще успел подумать, что не стоило бы спать на спине и надо повернуться на бок, но уже не мог пошевельнуться. Я, наконец, уснул.

Бом… бом… бом… бом… Где я?.. Дома? Нет… В каком-то здании… Что я здесь делаю?.. Поднимаюсь по лестнице… Да, кажется, это гостиница… Но что-то здесь неладно… А теперь я вышел в коридор, очень длинный коридор… Что это все-таки за стук?..

Я стоял в начале длинного коридора, конец которого терялся вдалеке; за спиной, будто следуя за мной по лестнице, раздавался монотонный стук, ритмичный, с одинаковыми промежутками, похожий на глубокий звук гонга… Звук поднимался, приближался ко мне… Куда мне деться?..

Собрав все свое мужество, я отважился оглянуться… На лестнице появилась фигура, от нее и исходил звук, этот стук… От ужаса я не мог пошевелиться. Фигура плыла по коридору в мою сторону, а стук внезапно прекратился. На расстоянии нескольких шагов фигура остановилась. И тут, задержав дыхание, я увидел, что в ней нет ничего ужасного: это был худющий, старый мужчина в приличном, черном как смоль костюме и элегантной белой рубашке… Управляющий отелем?.. Мужчина выудил из кармана пиджака что-то вроде палочки или трубочки, которую он, может быть, не специально, направил на меня… Я вдруг смотрел прямо в отверстие этой трубочки, как в… в дуло… в дуло чего?..

Нет, слава Богу, ложная тревога: это был не револьвер, а пустой конец ключа, просто-напросто большого старомодного ключа… Мужчина отвернулся, подошел к двери и вставил ключ в замок… да, только дверь была необычная, совсем не дверь гостиничного номера… Скорее — старого шкафа или изящного антикварного гардероба… Черная дверь четко выделялась на фоне светло-серой стены коридора, а на ней самой была прямоугольная панель, выступающая посередине и украшенная позолоченным орнаментом…

Мужчина повернул ключ и чуть приоткрыл дверь, почему-то наружу, а не внутрь, что все-таки довольно странно для отеля… И тут, придерживая дверь, он обернулся и посмотрел мне прямо в глаза… Мне захотелось кричать, но почему?.. Взгляд старика совсем не был угрожающим, — скорее, печальным и безнадежным, как и у каждого неудачника, подрабатывающего на старости лет в отеле… Нет, ничего страшного… Вот, он даже подмигнул мне… Но почему он теперь все время держит один глаз закрытым?..

Он открыл вялый, серый рот, и оттуда раздался звук: такого жуткого звука я в жизни не слышал… в то же время, нет… в то же время это был просто потухший, старческий голос… Он… Боже правый… он пел, но было ли это похоже… на пение?..

«Тирли-тирли-тири…

Кто у нас номер четыре?..»

И вот тогда я заорал… Я резко выпрямился, весь в поту, и в ужасе огляделся. Нет, слава Богу: я просто лежал в кровати, в спальне… Ничего страшного, я не один…

Неужели я кричал вслух? Сердце безумно билось в груди. Это был просто сон… Но как может сон, в котором, в сущности, ничего пугающего не случилось, превратиться в такой кошмар?.. Старик пропел что-то вроде песенки или считалочки, что-то в этом роде, вот и все…

Но настроение у меня было подавленное, хотя я лежал в постели и был в полной безопасности…

Кристина даже не пошевелилась и, кажется, спала сном праведницы. Ее-то нечего бояться? Нечего… или?.. Или — как ни абсурдна эта мысль — она каким-то образом связана с этим кошмаром?.. Да ладно… Может, притворяясь спящей, она навела на меня сон?.. Да, может быть, если она — ведьма или вампир… Все бывает, на свете чего только нет… Чего только нет… Нет, она не вампир, решил я, потому что клыки у нее самые обыкновенные и во время любовной игры она не впилась мне в горло, чтобы попить кровушки… Даже жаль, что она этого не сделала… Может, она ведьма?.. Почему бы и нет… Дьявол может прикинуться и милой девочкой… Ведьма… Да, но в этом случае… она бы… она должна… сознаться… я должен вырвать у нее признание под пытками, как положено… Она будет голой… Да, совсем голой, я подвешу ее за запястья, к прелестным ножкам привяжу тяжелый груз, чтобы… хлыстом… терзать ее так долго, хлестать… тоже… да, точно, и там тоже… по ее, по ее —

Я быстро перелег на другую половину кровати и стащил одеяло с обнаженного тела Кристины… Если она сейчас оттолкнет меня, откажет… это станет ее смертью… это будет доказательством того, что она лежит в магическом трансе, что она ведьма… тогда мои пальцы сомкнутся на ее шее…

Кристина отдалась мне, проснувшись или нет, но улыбаясь и, казалось, не без восторга…

V

Когда я проснулся, комната была залита светом. Другая половина кровати пустовала. Внизу в доме раздавались голоса. Я что, «проспал»? Слово не очень-то подходило к ситуации, потому что я сегодня никуда не собирался: «Утро субботы — забудь про заботы». Было без четверти девять. Кто разговаривал внизу? Представители законной власти, которые пришли арестовать меня или допросить, каким образом я оказался в постели с женщиной, не будучи на ней женат? Кто знает…

Я встал и бесшумно приоткрыл дверь в коридор.

— …и окна, пожалуйста. А наверху сегодня ничего делать не надо, — услышал я голос Кристины. — Спальню уберете в следующий раз.

Прекрасно: мое присутствие, стало быть, скрывали… От кого? От служанки, домоправительницы или работницы: в любом случае, от кого-то, выполняющего домашнюю работу… так или иначе, Кристина была хозяйкой…

Внизу зазвонил телефон. Кристина подняла трубку:

— Да, конечно, да, замечательно. В половину десятого… Ну, через час или чуть больше.

Неужели она доктор или дантист? Завести романчик с женщиной, которая одновременно будет твоим врачом, сможет осматривать и ощупывать тебя, совать свой носик в любое отверстие, — это, вообще-то, возбуждает: «Ты мне впрыснешь витаминчик Ц, а я тебе — белый витаминчик Г». И платить не надо: все по безналичному расчету. Мысли эти — о комфорте, удобстве, или, проще говоря, «благонадежности» и, прежде всего, о том, что все это не будет стоить мне ни копейки — приподняли, хоть и в скромных переделах, мою мужественность, утром обычно висящую тряпочкой. Но вот кто-то поднимается по лестнице: я, стараясь не шуметь, поспешил обратно в кроватку, лег, укрылся простыней и сделал вид, что только-только проснулся.

Кристина вошла, одетая в светло-голубое, длинное японское кимоно, расписанное серебряными драконами, грифонами или ликами богов и предсказателей. Ведь это просто сказка, нет? Знаете что? Я останусь здесь, помяните мои слова. В конце концов, мне нужно иметь возможность где-то спокойно писать, вот и все — а потом?..

— Привет, мой миленький, красивый, пушистый зайчик, — заявил я веселеньким, но в то же время еще сонливым голосом.

— Ты хорошо спал? — спросила она заботливо.

— Восхитительно, золотце. Я провел совершенно чудесную ночь. — Нет, надо осторожней…

— Хочешь позавтракать в постели? Я быстренько приготовлю.

Нет, что-то в этом было, хотите верьте, хотите нет: она ходила неглиже, в кимоно, но лицо и прическа были в полном порядке. И вообще, что за женщина: завтрак в постель…

— Больше всего я хотел бы тебя, золотце. Знаешь, я готов наброситься на тебя сию секунду…

Да, точно: я должен остаться тут, в этом доме, каким-то образом зацепиться здесь корнями… Если это на пользу дела, то я могу вести себя очень скромно, покорно подчиняясь, восхвалять ее, мою повелительницу, и лежать у ее ног, а между тем… Я быстренько накинул одеяло поверх простыни, чтобы прикрыть образовывающуюся «палатку».

— Кофе? Хорошо? И яичницу? Яичницу с ветчиной?

— Ты просто золото, но неужели я этого заслуживаю? Да, яичница с ветчиной, какая прелесть. Разве я стою того, чтобы так любить меня и нежить? Да, сделай побольше кофе. Крепкого, черного кофе. О, восхитительно.

Она ушла, улыбаясь и, кажется, витая в облаках… Невероятно…

Я вновь слегка задремал к тому времени, как она вернулась: с подносом, на котором стояла большая тарелка с яичницей, ветчиной и сухариками, большая чашка черного кофе и аккуратно свернутая салфетка, перехваченная серебряным кольцом. Нет, инициалов Г. Р. на кольце не было, и это единственное, чего не хватало для полноты картины…

— Есть еще, если что. И кофе много, — заверила она, — но в кухне, в духовке, чтобы не остывал.

— Что за роскошь. Ты меня балуешь, — каркал я, усаживаясь, чтобы она могла поставить поднос мне на колени: я поцеловал ее прямо в губы. — Меня редко баловали, знаешь ли. Мои родители умерли, когда я был совсем маленький. Моего единственного братика продали в рабство в Марокко, а меня отправили к старому дяде, который все время кашлял…

Совершенно мифологическая хренотень, но Кристина была явно тронута: что за чуткое сердечко, такое встречается только у женщин, не правда ли?..

— Давай ешь. Я скоро вернусь.

Я как раз закончил завтракать, когда она вошла и поставила рядом с кроватью мою дорожную сумку.

— Так, хватит валяться, — сказал я виновато, поставил поднос на пол, поднялся, стал вынимать из сумки чистую одежду и раскладывать ее на кровати.

— Рубашка… трусики… носочки… — приговаривал я как малолетний дебил. — Ах, ну что поделаешь, все, конечно, не очень приличное. Большей частью — обноски. Но зато все чистое, все, в этом я вас уверяю. Я всегда слежу за чистотой тела и вещей.

Кристина — в легко узнаваемой битве между любопытством и тактичностью — не удержалась и искоса взглянула на мои шмотки.

— У тебя действительно плохо с одеждой, Герард? — спросила она.

И тут же, чтобы я не истолковал это как намек на мое финансовое неблагополучие, добавила:

— Мужчинам трудно подобрать себе одежду… Посмотрим… — заключила она неопределенно.

Я пошел мыться.

— Тебе нужны рубашки? — крикнула Кристина, пока я вертелся в угловой душевой, как раз за дверью в ванной, — если, конечно, тебе подойдет размер… мне кажется, подойдет… Они лежат в шкафу, — добавила она, смягчая, насколько это возможно, унизительный характер предложения.

— Я никогда ни от чего не отказываюсь, — пробормотал я себе под нос, — если вдруг начнется война, не успеешь оглянуться, как без рубашек останешься.

И крикнул, перекрывая порыкивания душа:

— Очень мило с твоей стороны. Да, конечно, золотце. Но ты не должна раздавать все налево и направо.

Я слышал, как она открывала ящики комода. Вот и ладненько: начали с пары рубашек, а закончим яхтой, хоть я немного боюсь воды, но ведь об этом я рассказывать не буду…

Выходя из душа, я надел собственную чистую одежду, но Кристина уже разложила на кровати не сколько белых, идеально выглаженных рубашек. Они, скажем, были сделаны не на заказ в Париже у какого-нибудь знаменитого пидора, но все же невооруженным глазом было видно, что рубашки куплены в дорогом магазине, пошиты из тонкого, мягкого хлопка, украшенного переплетающимися полосками и орнаментом.

— Примерь-ка.

Я на всякий случай вытянул шею так, что она стала похожа на птичью, и втянул адамово яблоко, но даже без этих предосторожностей первая же рубашка сидела на мне как влитая. Но чьи это рубашки или чьи это были рубашки? Нет, дают — бери, а свой любопытный рот держи на замке…

А вот теперь я погрузился в размышления. Такие вещи дарят обычно в последний момент, на прощание… Если бы Кристина хотела, чтобы я остался и время от времени навещал ее норочку, то не стала бы дарить теперь эти рубашки, не правда ли?.. Кто знает, может, мне нашлось бы здесь теплое местечко, но не в том случае, если я буду приставать к ней с этим сейчас…

— Тебе очень идет, — сказала Кристина убежденно, — совершенно в твоем стиле.

У меня есть стиль? Ну, наверное, есть, иначе бы мне не дарили ношеные рубашки…

Я вновь задумался. Не то чтобы я чувствовал опасность, напряжение или давление, но все было совершенно чуждым: если я останусь здесь жить, если попытаюсь здесь творить, то это будет происходить в совершенно чужом мире, где мне даже словом не с кем будет перекинуться, неважно на какую тему… Но, подумалось мне, если я смогу выдержать подобное существование, то сразу попаду, как говорится, «на все готовенькое»: разве приличные граждане, которые встают вовремя и, как полагается, отправляются на работу, не предпочтительней нашего народца — психопатов, неудачников, бездельников и паразитов, которые называют себя людьми искусства и, затмевая свет моих глаз, не дают развиться той крохе таланта, что я получил от Бога… А она — Кристина — будет каждый день вытирать пыль с моего письменного стола или наймет кого-нибудь для этой работы, но никогда не поступит как мой собрат по перу Травка-Вязкая-Муравка — писатель, чьи книги полны любви к ближним, который может стибрить у меня несколько страниц рукописи или случайно перевернуть чернильницу на стопку бумаги, спешно обыскивая комнату, как только я выйду отлить… Она не поймет ни слова из того, что я напишу, но и не будет прикидываться, что понимает… Она — дитя природы, простое, нежное животное, как это называется: ничего кроме тепла и крови… Мамочка, моложе меня на десять лет, с которой можно даром… Я понятия не имел, чем занималась Кристина и как она зарабатывала на жизнь, но выглядело все заманчиво, просто прекрасно…

— О чем думаешь? — спросила Кристина нежно.

— О разных прелестях. Все прекрасно, — уверил я, широко улыбаясь и обнимая ее.

Может, я сочиняю, но мне показалось, что изящная девичья фигурка была напряжена, выдавая некоторую сдержанность или даже недоверие ко мне. Да, недоверие, которое здесь было, в общем-то, нелишним. Дитя природы, конечно, она-дитя природы и не страдает бессонницей, размышляя о влияниях молодого Бетховена на ранние скульптурные работы Данте, но она и не дура… Рано или поздно она поймет, что я за тип… потому что рано или поздно мой интерес к ее теплой, глубокой, но не широкой и украшенной светленькой вышивкой любовной дырочке ослабнет и тогда, да… Тогда мне не стоит, наверное, приводить домой мальчиков, вообще особ мужского пола, и пытаться затащить их в постель… Хотя, подумал я, хотя… Некоторые женщины и в таких случаях «все понимают» и даже поощряют; больше всего на свете им хочется заиметь пидора, который спит с другими мальчиками и мужчинами. Это «клиника», и причины такого поведения следует искать в раннем детстве, можете спросить у доктора Всепонимай, который ведет колонку вопросов и ответов в еженедельнике «Мыльный пузырь»… А Кристина? «Раннее детство» у нее наверняка не было неопытным, но она казалась мне все же слишком здоровой, чтобы подозревать ее в «клинике». Можно кое-что опробовать, но это требует определенного такта, терпения и выдержки: выбрать из ассортимента стыдливых красавчиков такого, который «в общем-то, совсем не такой» или думает, что он «не такой», привести его сюда и постараться устроить так, чтобы он почувствовал больший интерес к Кристине, а не ко мне… Да, точно: так и сделаем. — Мы пошли вниз, в гостиную. Снаружи, на лестнице, ведущей в сад, женщина неопределенного возраста мыла окна. Было как-то неспокойно, скоро должен был прийти тот, с кем Кристина разговаривала по телефону… Внутренний голос опять завел песенку, что надо быстрей уходить, если я хочу потом получить возможность вернуться. Уходить, всем видом показывая, что «ужасно хочется» вернуться как можно скорее, вот так нужно действовать…

— Ты, наверное, хочешь еще кофе?

Кристина повела меня в большую кухню — в ней был оборудован «современный» столовый уголок, а из окна, как и из гостиной, открывался вид на сад. Я задумчиво уставился на жемчужные соцветия иноземного любовного древа, под которым так внезапно пышным цветом зацвело наше романтическое счастье.

— Как повсюду тихо, какой простор, — заговорил я мечтательно, — а мне нужно обратно — работа и долг зовут меня — но именно здесь я мог бы работать, писать. Да, я просто так и скажу: я очень хотел бы вернуться сюда.

— Почему бы нет, Герард? — сказала Кристина. — Мне нужно ненадолго… пойдем со мной.

Из прихожей мы прошли в длинный коридор с множеством дверей и, в конце концов, вышли в парикмахерскую. Какая-то девушка или молодая женщина, возраст которой трудно было определить, потому что и лицо ее, и шея были покрыты толстым слоем крема для искусственного загара, занималась клиенткой — женщина средних лет сидела под колпаком с маской из чего-то белого, похожего на мел. Я подошел ближе и представился девушке.

— Адриенна.

Нет, девушка не была страшненькой, но и красивой ее назвать было трудно, она вряд ли могла соперничать с Кристиной в отношении флирта или любовных шансов. А Кристина включила колпак или обогреватель — что-то нужно было подогреть. По ее манере двигаться я и раньше предполагал, а теперь окончательно уверился в том, что она — хозяйка всего этого и, кажется, единственная владелица.

— А ты стрижешь только женщин? — спросил я.

— Ну, если сюда зайдет мужчина, а у меня есть время… Конечно, я постригу его, почему бы и нет?.. — ответила Кристина весело и деловито, меня это даже восхитило. — Но мужчины сюда редко заходят.

Я чуть не сказал, что это зависит от того, что за мужчины ходят мимо, но сдержался.

— Здесь таких больше, чем вы думаете, — зазвучало вдруг из-под колпака, хотя его никто не спрашивал: это заговорило покрытое мелом лицо женщины средних лет. — Больше, чем вы думаете.

Может, она имела в виду, что есть такой тип мужчин, которые для того, чтобы побороть в себе стыдливость, с удовольствием стригутся в дамском салоне среди всех этих баб, делают себе маникюр и красят ногти, — да что я говорю, даже хотят накраситься, наложить макияж. Представляете! Я, на самом деле, никогда не знал этого райского соблазна, который — в то время, когда все это происходило — описывали только в немецких пособиях, зато я всегда стремился к экономии: и кто при этом меня подстрижет, женщина или мужчина, мне все равно, лишь бы как можно дешевле, желательно бесплатно, и как можно короче, чтобы хоть два-три месяца не ходить в парикмахерскую. Может, у Кристины есть свободная минутка? Я отдавал себе отчет в том, что прошу ее не только из бережливости, тут и другие мотивы играют роль: например, женщина с меловым лицом наверняка посмотрит искоса, а у нас с Кристиной произойдет совсем иной телесный контакт, чем сегодня ночью-вероятно, она привыкнет ко мне и не сможет больше без меня жить. Мои размышления были основаны на собственном одностороннем опыте: я просто обожал играть волосами какого-нибудь мальчика или расчесывать его, для меня это было таинством зависимости и восхищения.

— А как ты считаешь, Кристина, мои волосы трудно уложить, а? Мне всегда так говорят, — заныл я.

Женщина с белой маской пришла в полубоевую готовность и, слегка повернув голову вместе с колпаком, держала меня под прицелом наполовину покрытых белыми пластырями глаз с набрякшими веками. Девушка с искусственным загаром что-то деятельно мыла в раковине.

— Трудно уложить?.. — я увидел, как Кристина скользнула по мне довольным взглядом: от макушки до затылка, а потом, явно оценивая, и по всей фигуре. Дать знать, нет, просто нагло втереть им — и женщине под колпаком, и старательной, осторожной, милой, но не рожденной для счастья или приключений подсобнице, — что у нас с ней интим цветет вовсю — этого Кристина не погнушается…

— А ты могла бы подстричь мужчину? — продолжал я ныть. — Меня, например?..

— Садись, Герард, — сказала Кристина, несколькими движениями подготавливая кресло и устраивая меня в нем.

Женщина под белой маской подавила испуганный вздох. Слишком загорелая парикмахерша метнула быстрый взгляд, но, видимо, уже смирившись с тем, что все интересное в жизни происходит без нее, опять принялась за работу.

Сидеть в кресле, полностью отдавшись рукам Кристины, ее профессиональным движениям — это повергло меня в мечтательное возбуждение. В безнравственных фотожурнальчиках, подрывающих семейные устои и природную стыдливость, которые тогда — но раньше вообще все было лучше, чем сейчас — конфисковывались полицией, самое неслыханное совершалось именно в таком кресле; при этом парикмахерша обычно обнажала промежность какого-нибудь не обладавшего должным воображением командировочного и удовлетворяла его образом, не поддающимся описанию. Да, я тоже чувствовал теперь удовлетворение, но не только при мысли о мерзких книжечках, — которые были чистым богохульством, потому что отрицали, что человек создан по Его образу и подобию — этому удовлетворению потворствовало сознание лживости моих действий. Я играл роль крутого мужика, который вдруг решил поиздеваться над дамочками в салоне, но это не было шуткой или игрой: позволять женщинам баловать себя как маленького мальчика: подстригать, ласкать, мыть и одевать; слушать сладкий, бесконечный женский щебет ни о чем, пить его, точно нектар, — вот была сокровенная правда моих страстей; втайне я также надеялся, что Кристина накрасит мне губы красивой красной помадой, изящно оттенит веки и уложит мои волосы в нежную причесочку с челочкой, хотя они для этого слишком кучерявые… Да, потом я опять войду в мужскую роль и отшлепаю ее, потому что она осмелилась сместить меня с трона и унизить мое мужское начало…

Что бы то ни было, но с этой горючей смесью пора заканчивать. И мысль, что я смогу осесть тут, в этом доме, и попытаться что-то хорошее из этого выжать, любовную историю, что-нибудь такое, или написать в здешнем саду «великое» стихотворение, пока Кристина готовит мне чай с печеньем, — все это бред, конечно. Мне нужно идти дальше, возвращаться в жестокую свою реальность и самому бороться за существование.

Но в то же время я ничего не мог поделать с тем, что от умелых ласк Кристины, сопровождающих мытье, и от того, как она пропускала пряди волос между пальцев, особенно когда притрагивалась к шее и ушам, мое дыхание учащалось.

— У тебя благословенные руки, — болтал я без умолку, — я совсем не удивился бы, если б оказалось, что ты можешь лечить прикосновением.

Кристина восхищенно засмеялась:

— А все это существует, знаешь, Герард?

Женщина в белой маске, которая сидела теперь через два кресла от нас и проходила в данный момент какую-то процедуру под руками помощницы, вновь вмешалась в наш диалог. Она говорила очень аккуратно, когда-то научилась читать и писать, но выступление, в котором она с завидной простотой свалила в одну кучу телепатию, предсказание будущего, гипноз и магию, было лишь очередным явным доказательством, что, по большому счету, человечество делится надвое: на тех, кто все отрицает, и тех, кто все проглатывает. Я оставил дамам продолжение дискуссии, Кристина начала рассказывать историю о письме и сне, в ходе которой она хотела что-то доказать, но не сумела.

— А какую ты хочешь прическу? — спросила она чуть позже.

Она стояла рядом, наклонившись ко мне.

— На твой вкус, золотце, — ответил я и быстро провел тыльной стороной ладони по ее груди.

Вообще-то, она могла бы дать мне сеанс массажа, подумалось мне, повсюду, включая massage de luxe. Да… так все-таки обосноваться здесь?.. Я уже совсем запутался.

VI

Управившись с моими волосами, Кристина всем сердцем отдалась работе. Помассировала мне лицо горячими полотенцами и уложила волосы, хоть и не с челочкой, но что-то детское в этом было: я стал похож на невинного британского бойскаута или молодого рекрута. Вполне возможно, что, работая, Кристина руководствовалась исключительно эстетическими критериями, оставляя без внимания особенности личности и характера клиента, но если, подстригая меня, она хотела отразить мою внутреннюю сущность, то чудесным образом преуспела, и только слепой не увидел бы этого в зеркале: я не мужчина, нет, я на всю жизнь останусь испуганным маленьким мальчиком, которому необходима опека. И сейчас это проявилось вновь, потому что я стоял у кресла, чувствуя себя в одной из ситуаций, выходу из которых не учат в школе: поборов собственную жадность, предложить ей деньги или нет? Или она воспримет это как полное отсутствие такта и оскорбление?

— Потрясающе. Просто великолепно, — сказал я, с восхищением оглядывая свое чуть оттененное и потому еще более красивое отражение, и осторожно продолжил: — Это же произведение искусства. Как тебя отблагодарить? Такое не купить ни за какие деньги.

— Ах, так я еще должна отдать тебе деньги, — вспомнила вдруг Кристина, — чуть не забыла.

Женщина в кресле вытянула шею, горя желанием получить разъяснение последней фразы, и даже парикмахерша, полностью исключенная из круга нашей сладкой тайны, оглянулась.

То, что Кристина вдруг вспомнила о деньгах, о том, что она, бухгалтер сообщества, должна расплатиться со мной, означало, по-моему, момент прощания:

— Ты не знаешь, во сколько уходит ближайший поезд? Мне бы добраться домой к вечеру.

Будто кто меня ждал…

Мы вернулись в дом, где Кристина сняла и повесила свое кимоно на вешалке в прихожей. Оказалось, она была не в изношенной домашней одежде или ночной рубашке, а в красивом, хорошо выглаженном светло-голубом костюме-двойке, под пиджаком — опрятная блузка кремового цвета. Нет уж, неряхой ее не назовешь, и если она когда-нибудь будет одевать меня в таком же духе, то я точно не зря стараюсь. Да: стать ее куклой, которую она будет раздевать и одевать, ее, ее… Испугавшись, я тут же выкинул из головы итальянское слово, готовое всплыть в памяти.

Выбрав нужный ключ из связки, которую она всюду носила с собой — еще одно доказательство, что именно она была хозяйкой, — Кристина открыла дверь расположенной в передней части дома маленькой продолговатой комнаты — наверное, бывшей гостевой или, если заглянуть еще дальше в прошлое, комнатой гувернантки. Теперь же ее явно использовали для обсуждения разных деловых проблем: тут стоял огромный шкаф с непрозрачными стеклянными дверцами; посреди комнаты — круглый стол с металлическими ножками, который окружали металлические же кресла, покрытые рубчатым плисом; круглая хрустальная пепельница и серебряная зажигалка «Queen Anne» на столе. Напротив открытого шкафа из металла, набитого конторскими папками, стояло металлическое или алюминиевое бюро-цилиндр, крышка которого была закрыта, а перед ним — кресло.

Настал момент оплаты по счетам, у меня даже появилось ощущение, что слова «оплата по счетам» я должен воспринимать в более широком смысле: теперь мы должны были подвести сумму вечера и ночи, проведенных вместе. И в то же время принять решение, увидимся ли мы когда-нибудь. Мысль о том, что она могла сейчас запросто отделаться от меня, какие бы доводы я ни приводил, задела мою мужскую гордость, и кровь ударила мне в голову. «Привести к себе домой бедного поэта, затащить его в постель, так, во временное пользование, для удовлетворения мимолетного желания, — думал я, — и все?..» Сыграть, что ли, безнадежного поклонника или ненасытное, грубое животное, зовущееся мужчиной? Я уже возбудился, да, частично из-за настойчивого самовнушения: мы были за закрытыми дверьми, в маленькой, безличной, отдаленной комнатке, и наглости у меня хватило бы. Схватить ее прямо сейчас… прижать к столу… тоненькую, плиссированную юбочку, ее… ну неважно… скажем, стянуть юбочку и «взять» ее, так это, кажется, называется?.. Интересно, заорет она, устроит сцену?.. Нет, наверное, нет, улица слишком близко… да и не так легко вывести ее из равновесия: она уже много повидала на своем веку… Сколько мужчин, сколько мальчиков перебывали, как я, в ее постели, ни за что, ни про что, будто это само собой разумеется?.. Если бы я хоть что-то знал о ней, но я не знал ничего, абсолютно ничего… Не знал ее прошлого, жизни, юности, казалось, даже фамилии у нее нет… Да, Ондердайк[4] или что-то в этом роде, я слышал, как она говорила в трубку, да: валяться у насыпи, под кустами с мальчиками, с любым мужиком за просто так, душными летними вечерами, шлюха…

Ну что, «мотор» или нет?.. Я слишком долго колебался, Кристина уже подошла к бюро, повернула ключ, подняла крышку и вытащила темно-синюю резиновую панель, на которой лежали какие-то бумаги. В этот момент в прихожей зазвонил телефон. Кристина поспешно вышла, оставив дверь приоткрытой.

Я подошел к письменному столу. Все ящички и дверцы были аккуратно закрыты; на виду, кроме тех бумаг, ничего не лежало. Это были две четвертушки листа, исписанные чернилами, согнутые пополам, но слегка приоткрывшиеся. Рядом с ними лежал конверт, на котором сверху тем же почерком был выведен адрес: Госпоже К. Овердайк… Как мне показалось, почтовая марка была иностранная, но я не смог определить, откуда именно послано письмо. Я наклонился, расправил листочки и прислушался.

— В пятницу вечером… или в субботу утром, — услышал я голос Кристины, — если будет много народу… не знаю, когда освобожусь, сколько будет клиентов, я имею в виду в пятницу вечером… да…

…Я подсчитал, что — когда разговор закончится — у меня будет достаточно времени, чтобы принять непринужденную позу где-нибудь на безопасном расстоянии от стола.

Что же там, в письме?.. Дюссельдорф, 19 мая 19** Любимая Кристина, прочитал я. Я задрожал, но старался прислушиваться к тому, что происходило за дверью:

— Если ты, например, в пятницу вечером… Если мы договоримся, что ты еще ненадолго…

Я передвинул первую страничку чуть наверх, чтобы посмотреть, что стоит в конце. Подпись гласила:… твой любимый Герман. Какой идиот называет самого себя «любимым», но, может, он такой любовничек, мчится, закусив удила…

Я прислушался:

— …Да, я записываю… Золотце, я же могу найти…

Я хотел передвинуть верхнюю страничку еще дальше, чтобы прочитать предпоследние строки, которые, дыша любовной страстью, могли открыть мне все, но случайно переместил оба листка одновременно и увидел уголок фотографии. Кристина все еще говорила по телефону, и я решился их отодвинуть. Под письмом лежала фотокарточка с закругленными углами, казалось, отпечатанная на картоне… Интересно, в Нидерландах так фотографии не печатают… Но все эти размышления будто порывом ветра смело, когда я увидел изображение. Дрожь охватила мое тело. Могло ли… быть такое на свете?.. Мальчик или молодой мужчина, но что за мальчик… «Господи, помоги…» — прошептал я.

По тону Кристины я понял, что разговор приближается к концу. Я кинул последний взгляд на фотографию, расположил все примерно как было и бросился в одно из металлических кресел, спиной к письменному столу. Все мои мысли и желания по поводу Кристины выветрились из головы или, по крайней мере, я уже не придавал им такого значения. Этот мальчик… его лицо… то, как он был одет… все, все отпечаталось в моем сердце за эти несколько секунд, проведенные с ним вместе в темной комнатке; образ был выгравирован навечно… Как можно до такого додуматься, необъяснимо, но так оно и есть: эта фотография существовала всегда, она была вечной, как и сам мальчик… Только подумать… Этот мальчик — моя жизнь, или моя смерть, что по сути — одно…

Перед моим внутренним взором фотография увеличилась до размеров человека, фигура стала объемной и была неярко подсвечена… Черно-белое изображение, да, но я знал все цвета реальности.

Этот рот… волосы, спадающие на лоб… джинсовый костюм, куртка нараспашку, обычная белая рубашка, две пуговки сверху расстегнуты, пряжка ремня нависает над его еще невидимым, невинным пахом… «Ты… ты… — шептал я… — даже если ты станешь моей смертью…» Нет и еще раз нет: я не сошел с ума… Есть вещи…

Решено. Я увижу его вживую, даже если это будет один смертный или бессмертный миг, что ведь тоже одно… Даже если мне придется сутками ждать его на продуваемых насквозь вокзалах… сторожить в подъездах…

Нет ни адреса, ни имени, ни… Дурак, что ж я не посмотрел обратный адрес в письме, зубрил бы его теперь наизусть, или там ничего не было написано?.. Ну, тогда на конверте… дурак, да, дурак… Дюссельдорф и то, как мальчик выглядит — вот все, что я знаю… Искать его там… Это, конечно, не деревня, но я нашел бы, если бы действительно захотел… мне поможет Провидение или сама судьба поведет меня…

«Но ведь Кристина должна знать, где он живет», — придя я себя, подумал я вдруг. А это значило, что я смогу — нет, не сегодня и не завтра, но когда-нибудь — узнать его имя и адрес. Она вправе выгнать меня теперь, но я могу вернуться в любой день и час, попросить ее поговорить наедине и сказать:

— Слушай, быстро — его имя и адрес, давай, в темпе, это вопрос жизни и смерти… Нет, это не то, что ты думаешь, я ничего плохого этому мальчику не сделаю. Жизни и смерти, да… но не его жизни и смерти, а твоей, золотце, сама увидишь, если не дашь мне его адрес…

Она, конечно, подумает, что я ревную, куда там… Ревную? Кстати, да, но не тебя к нему, как ты думаешь… шлюха, ты и вправду так думаешь?.. Нет, не тебя…

Кристина закончила разговаривать и, войдя, сразу направилась к бюро. За спиной я слышал тихий шелест бумаги. Точно: она прятала письмо с конвертом… Неужели она подозревает, что я видел фотографию?.. Я ведь все сложил аккуратно, как было…

Кристина села за стол, выдвинула и закрыла ящик, а потом стала, бормоча, подсчитывать.

— Билеты за проезд… были включены в цену?.. Да… нет… Ладно, приплюсую… Поезд… Обед…

Она округлила подсчитанную сумму до приличного гонорара, и я, приподнявшись и наблюдая за ее работой, увидел, как она открыла шкатулку с деньгами, отсчитала нужное количество банкнот и положила их передо мной на край стола. Обычно меня очень возбуждает, когда мне дают деньги, да и самый их вид, но в этот раз, стоя рядом с ней, вдыхая нежный запах ее духов и глядя на склоненную шейку, я думал совсем о другом. Да, она все расскажет, по-хорошему или нет… Письма она от меня прячет, ага… «Если ты когда-нибудь причинишь этому мальчику боль, — думал я, — если ты когда-нибудь осмелишься его опечалить…» Мне пришла в голову мысль, что я уже боготворю этого мальчика с фотографии и хочу защитить, а если Кристина не подчинится ему в мгновение ока, я сам раздену ее и отдам ему, голую и беззащитную; я с испугом подумал, что почти люблю ее лишь за то, что он ее хочет… Это плохо?.. Стоя сзади, я обнял ее, положил ладони на сисечки и пару раз нежно куснул ее в шею.

— Мне бы так хотелось остаться с тобой, зайчонок, — прошептал я, — но я вернусь. Может, на следующих выходных? Хорошо, золотце?..

Меня возбуждал собственный умоляющий тон, показательная зависимость и подчинение… ради одной цели, ради главной цел и… святой цели… Во всей мировой истории не было еще такого упрямого и неистового поклонника, каким я стану для нее… Я приду обратно, сюда… о да…

— Ты знаешь, если очень нужно, я даже, наверное, смогу оставлять тебя в покое на пару часов подряд, — уверил я ее шаловливым тоном.

Я положил голову ей на плечо и осторожно водил губами по шее и подбородку.

— На выходных меня не будет в городе. Может быть, я уеду еще в пятницу вечером, — ответила она.

Я выпрямился, взял деньги со стола и положил их в карман.

— По существу, конечно, я получил слишком много денег за то, что рассказывал всякую ерунду, — сказал я, чтобы нарушить странную, необъяснимую тишину, возникшую между нами.

«Хотя, — подумал я, но не произнес вслух, так как боялся зайти слишком далеко, — после самого выступления мне пришлось поработать в поте лица».

— Я не знаю, — как-то беспомощно сказала Кристина.

Казалось, ей трудно выбрать между двумя возможностями хорошо провести время, которые не совмещались, или она жалела о том, что должна уехать в следующие выходные и думала, не перенести ли ради меня назначенную встречу. Хотела она меня удержать или просто боялась, что потеряет, если мы долго не увидимся, или же это плод моего высокомерного воображения? Или что-то еще?

И тут мне пришла, может, преждевременная и в любом случае безосновательная мысль: тот, кто звонил сейчас Кристине и кому она говорила «золотце», и «любимый Герман» из Дюссельдорфа — не один и тот же человек?., и тот, к кому она ехала на следующих выходных?.. Нет, с чего бы?.. Я, безо всяких причин, дал этой мысли набрать полный ход, так же, как и мечтам о мальчике с фотографии… Кто сказал, что это портрет автора письма?.. И связано ли письмо с фотографией? Вполне возможно, что она лежала в письменном столе, а потом случайно завалилась под письмо… Да, но на таких рассуждениях далеко не уедешь… И узнать больше будет непросто…

— Ты поедешь на машине? — глупый вопрос.

— Нет, на поезде, — отстранено пробормотала Кристина.

Она, наверное, раздумывает, как совместить оба удовольствия или, по меньшей мере, одного хочет получить, а другого при этом не упустить с крючка.

Интересно, сколько у нее любовников на данный момент?..

Мы вернулись в гостиную, где с недвусмысленным видом стоял мой скромный багаж, обогащенный дорогими, приличными рубашками, которые я так снисходительно принял.

И уже не в первый раз за свою жизнь я вдруг почувствовал прикосновение нереального, прикосновение пустоты. Мне показалось, что в этом доме ничего не изменится, если среди мебели не будет ни единой души. Здесь нет, например, ни одной книги, ни одной завалящей книжки — да, может быть, если бы я принялся исследовать помещение миллиметр за миллиметром, то за коробкой с настольной игрой нашел бы случайно завалившийся приключенческий или дамский романчик, но это самое большее, на что можно рассчитывать… И с Кристиной мы не обменялись ни одним словом, в буквальном смысле ни одним словом, которое хоть что-либо значило… Не думал, что такое бывает… Да и, — если забыть о вечном вопросе, существую ли я, — существует ли она? Или меня сейчас вдруг перекинет назад во времени и я окажусь в последнем поезде, по дороге домой после лекции для сообщества, а пребывание у Кристины («ночь на Венериной горе»)[5] окажется сном? И разве не смешны и не абсурдны все мои фантазии: что этот дом, Кристина, ее глупая переписка и смешная тайная личная жизнь, которую она, возможно, ведет, имеют какую-то решающую связь с моей судьбой, с моей жизнью? Нет, в эту пустоту мне возвращаться нельзя…

— Я хотела тебя кое о чем попросить… — начала Кристина. — но тебе совсем не обязательно это делать если не хочешь.

Что такое? Мне можно поехать с ней?

— Все, что пожелаешь, золотце, — с жаром ответил я.

— Тебе ведь нравится работать в тишине?

И тут она предложила мне нечто вовсе неожиданное и в некоторой степени унизительное, однако как ни парадоксально это звучит, идея хорошо подходила к мыслям о здешней пустоте: не мог бы я присмотреть за домом на выходные, пока ее не будет? Я мог бы приехать в пятницу после обеда и побыть с ней немного перед отъездом… И она оплатит проезд, если я не против… На улице в последнее время болтается много шпаны, часто случаются кражи со взломом… А у нее в парикмахерской — дорогая мебель и аппаратура да еще магазин бижутерии, там, конечно, есть сигнализация, но если кто-то заберется в дом изнутри, проникнуть туда легче легкого… Я мог бы включать и выключать то там, то здесь свет, будто в доме полно народу…

Да, это унизительно: неужели я хорош только для этого… Я засомневался и стал искать возможность вежливо отказать. Вариантов море, но мне вдруг пришло в голову, что невероятно важно ответить сейчас согласием… (Глупость, конечно, редкостная, вся эта ерунда — только потеря времени, но что здесь такого необычного? Кто так не попадался: увидеть что-нибудь, вроде бы заказать, потом все-таки передумать; и есть еще возможность отказаться, но не решаешься и всю жизнь мучаешься, проклинаешь, но не выбрасываешь эту вещь, потому что «она стоила таких денег»? Или прийти в магазин, где, стало быть, собирался купить именно такой вот коврик, какой лежит у тебя перед дверью, точно такой, «что я купил у вас в прошлую пятницу» — будто продавец помнит каждого покупателя в лицо — и купить, но все-таки немножко другой, дрожа от ярости и сожаления, потому что золотисто-коричневые коврики «больше не производят» и, да-да, попросить продавца упаковать этот идиотский полосатый коврик, который еще и обошелся дороже… Правду я пишу или нет? И я еще промолчу о жутко дорогом и, как выясняется позже, совершенно бесполезном коврике, который вы покупаете у человека, постучавшегося в дверь; он упрашивает вас «только никому не говорить», потому что продает вам по цене ниже дозволенной… Естественно, вы никому не расскажете: вы его свернете и спрячете, но какой-нибудь шутник наверняка найдет его и прокаркает весело: «А откуда у тебя эта дурацкая тряпка?» Разве не все люди — братья? Не знаю, но что касается того, о чем я сейчас пишу, все; я обнимаю вас и хотел бы утешить, братья и сестры, в единой печали… А вы не поехали бы присматривать за пустым домом Кристины?.. И не пытайтесь врать ни себе, ни мне…)

VII

Таким вот образом, ровно неделю спустя, примерно в то же время я вновь оказался в поезде, направляющемся в южно-нидерландский портовый городок В. (Справедливости ради обязан упомянуть, что Кристина предложила приехать за мной и отвезти на машине, но я отказался: если она только увидит конуру, в которой я живу…)

Кроме смены белья, я взял с собой ручку, бумагу и чернила в совершенно невероятном, но для меня обычном количестве: целую упаковку бумаги формата А4, охапку перьевых ручек, три подставки под них же, две маленькие бутылочки чернил вторую я взял на случай, если разобьется первая — и еще пол-литра в большой, чтобы наполнять опустевшие чернильницы.

От вокзала я пошел пешком — Кристина объясняла, как добраться к ней на автобусе, но я забыл номер и был слишком погружен в собственные мысли, чтобы у кого-нибудь спрашивать, а просто стоять и ждать на остановке у меня не хватило бы терпения, — к ее дому, время от времени уточняя у прохожих направление. Один из них, худенький, красивый, хорошо одетый мальчик лет восемнадцати, улыбнулся мне в ответ с чуть большим энтузиазмом, чем принято, и мне показалось, что он почувствовал к моей персоне определенный, может быть, даже особенный интерес. Как и в большинстве таких случаев, я засомневался и решил, что это игра воображения. Но провести с этим мальчиком день, выходные, даже годы в бесконечном счастье — разве не заманчивей скуки, которая меня ожидала? Почему я не поговорил с ним, не назначил встречу? Среди моих знакомых таких полно: они заигрывают с потрясающей и ужасающей меня легкостью, по дороге на свидание договариваясь о встрече со случайным прохожим и тратя на это кокетство не больше усилий, чем им требуется, чтобы нагнуться и завязать шнурок. Но несмотря на ненасытный — хорошо хоть не постоянный — любовный голод, с которым я влачился по жизни, мне такие штучки давались с огромным трудом: даже когда инициатива исходила от другого, я сомневался и не верил, что незначительный разговор — попросить прикурить, разменять денег для автомата по продаже сигарет, узнать дорогу к пляжу, вокзалу или музею, — мог иметь своей целью нечто иное, чем то, что в нем буквально упоминалось. И если я все-таки решался остановиться и заговорить с незнакомым мальчиком — когда наконец решался, — земля уходила у меня из-под ног, и я знал, что его насмешливый отказ станет моей смертью, что у меня остановится сердце. (Говорят, я — распутник и проповедую «свободную» любовь — будто таковая может существовать на самом деле, — но я всегда понимал, что сексуальное деяние грешно, если ты не готов предложить партнеру любовь и дружбу; впрочем, я уже неоднократно говорил об этом. Но это в сторону, и не ломать себе голову.)

Между тем, когда я оглянулся, мальчик исчез. Жалея о своих колебаниях и трусости, я быстро пошел обратно, стараясь не срываться на бег, чтобы не привлекать внимания, и зачем-то посматривая на часы. На первом же углу, где мальчик, скорее всего, свернул, я огляделся, но его уже не было; должно быть, свернул на одну из улочек, пересекающих эту — передо мной был утопавший в садах район, где жили чистоплотные трудяги, — или зашел в один из ближних домов, прошел через палисадник и садик в кухню, как раз вовремя, чтобы помочь маме помыть посуду… «Улица Жимолости» — прочитал я; почему название улицы показалось мне таким дурацким, объяснить не могу.

Я тихонько брел дальше, пытаясь привести мысли в порядок. Что-то не сходилось: во всей ситуации было нечто нелогичное и противоречивое. Я ушел от Кристины на прошлой неделе в субботу утром. Почему она не попросила остаться на выходные? Куда-то собиралась?.. Или… Она кого-то ждала?.. Начнем с этого. А теперь она попросила пожить у нее эти выходные, но не для того, чтобы провести время вместе, а чтобы присмотреть за всей этой собственностью, пока ее не будет… С ума можно сойти: неужели для того, чтобы присмотреть за домом, действительно нужно было зазывать из другого города?.. Разве соседи не могли помочь? Или какая-нибудь нерадивая ученица (или ученик), которой нужно пересдать экзамены, не была бы рада позаниматься в доме, где никто не мешает?.. Или… не было никого… может, у нее не было никого: ни хороших соседей, ни друзей, ни знакомых… или никто не решался отпустить к ней домой своего красивенького сыночка из пятого или шестого класса гимназии, опасаясь за его невинную юность… Не славилась ли Кристина в этом богобоязненном городе рыбаков и матросов своим «легкомыслием»?..

Когда я дошел до улицы, где жила Кристина, мне показалось, что округа не производит такого внушительного впечатления, как в прошлый раз, ночью. И большой дом, и оба магазина были далеко не так колоссальны. То, что чудилось введением в великую, трагическую авантюру с молодой богатой дамочкой, при ближайшем рассмотрении превратилось в бесконечную скуку в тоскливом жилом районе.

Кристина открыла дверь. Она была рада меня видеть, да, мне показалось, что она даже облегченно вздохнула. То, что я, деревенский невежа, обычно не улавливающий чувства людей за их внешним поведением, это просек, уже о чем-то говорит. Она обняла меня на удивление непринужденно и дружелюбно и провела через прихожую. Казалось, на лице ее можно прочитать: «Наконец-то ты здесь. Теперь все будет хорошо». Между нами «что-то» было? Судя по поведению Кристины, да…

Мы сели в гостиной. Кристина хорошо выглядела. Она была в розовом платье — цвет, который ей очень шел и не полнил, — прическа и лицо тщательно ухожены. Рядом с кимоно, на том же подлокотнике, висел ее плащ.

Пока она готовила мне выпивку, по жестам и тону я понял, что, прямо как в фильме, она готовилась к объяснению, признанию, может быть, даже сердечному излиянию. Во мне проснулось любопытство, но я утратил спокойствие: чувства — это, конечно, хорошо, лишь бы не дошло до каких-нибудь вещей, на которые не знаешь как реагировать.

Кристина протянула мне бокал виски и с рюмочкой хереса в руке села на подлокотник, а не в кресло:

— Я позвонила и сказала, что приеду только завтра, — сообщила она удивительно скромно, будто эти новости могли меня разочаровать. — Я, правда, очень устала. Не хочу весь вечер сидеть в поезде. Поеду завтра утром.

Я почувствовал облегчение.

— Так ты останешься сегодня ночью со мной, еще одну последнюю ночь, ты со мной, зайчонок? — проговорил я, опускаясь в кресло, на подлокотнике которого она сидела, и, чтобы не саботировать такой хороший кадр, притягивая ее к себе на колени.

Нет, мне не нужно разыгрывать из себя олицетворение похоти: слишком рано, необходимо держать серьезную ноту. Я взял ее руку, распрямил сжатую ладонь, поцеловал и стал гладить.

— Скажи мне честно — ты влюбилась?..

Откуда только слова взялись? Банальней фразы придумать, пожалуй, невозможно, но если кто-нибудь скажет, что это не вписывалось в сцену, которую мы играли, то я уж и не знаю.

Кристина вздохнула. Даже дубль не нужен, так и сэкономим.

С ума сойти: Кристина была ко мне явно, даже наверняка неравнодушна, и это давало определенную власть над ней. Она была моей собственностью, по крайней мере, этой ночью… А ночь, смею предположить, будет из тех, когда, как это называется, все срывают маски, да-да… «Все-таки хорошо, — подумал я, — что я не заигрывал с мальчиком с „Улицы Жимолости“ и не договорился с ним, например, встретиться здесь часов в восемь вечера»…

Я поднес распрямленную ладонь Кристины к лицу:

— Заглянем в будущее, — пробормотал я, — ты правша или левша? Правша ведь?

Кристина кивнула.

— Огромная разница, — заявил я со знанием дела, — у левши нужно смотреть то, что заложено с рождения, на правой ладони, а развитие — на левой.

Я припомнил, что где-то об этом слышал. Кристина сидела тихо, как мышка.

— Очень интересная ладонь, — сказал я, водя указательным пальцем по какой-то линии, — ух ты, полна любви, это уж точно… Но не каждая из этих любовей была счастливой, это тоже видно сразу…

Описать ее характер я не мог, ведь я ничего о ней не знал…

— Нет, я слишком плохо в этом разбираюсь, — сказал я скромно.

Я хотел закончить дурацкую игру, но Кристине понравился мой фокус-покус:

— Нет, Герард, расскажи честно, что ты видишь.

Слава Богу, женщины не страдают повально отрицанием и скептицизмом, которому подвержены почти все мужчины. Так что можно и попробовать то, что я задумал. Даже если Кристина меня раскусит, что с того? Если она поймет, к чему я клоню, поймет, что если я заглядывал в ее письма, то это говорит только о безнадежной и небрезгливой ревности, и все останется в рамках приличий…

— Нет, я не умею профессионально гадать по руке, — уверил я снова и поднялся. — Если я что-нибудь вижу, то не по руке: у меня бывают видения. Иногда я вижу кое-какие вещи.

Кристина сгорала от любопытства. Чего я хотел: узнать некоторые детали, но не задавая прямых вопросов, на которые я мог получить уклончивые, отрицательные или лживые ответы.

Я сел на диван напротив нее:

— Постарайся полностью расслабиться. Попробуй не думать ни о чем — ни о чем специфическом.

Глаза Кристины загорелись, но все еще были полны недоверия и волнения: как же, в ее доме будет бесплатно выступать ясновидящий.

Я закрыл глаза.

— Я вижу… — начал я очень медленно и, так сказать, колеблясь, — вижу… вокзал… Большой вокзал… Да, большой вокзал… Сколько народу, такая толкотня… И так шумно… Это… нет, это не здесь, не в этой стране… Это заграничный вокзал… Там говорят на другом языке… Хотя некоторые слова можно понять… Вокзал… Название?.. Его все время закрывает облако дыма… Хоть умри: я ни хрена не вижу… Так, эта табличка опять исчезла… Нет… погоди-ка… Черные буквы… Я вижу только часть таблички… Первая буква… Она круглая?.. Нет, совсем не круглая… Это… это D, да, это D, D как в слове дьявол… D, D… следующая буква сверху открыта… V или U? Сверху открыта, а все равно над ней какие-то знаки, какие-то точечки…

Интересно, Кристина когда-нибудь обращала внимание на существование двух точек над некоторыми немецкими гласными: на умляут?.. Скорее всего, нет, подумалось мне…

— Нет, больше ничего не вижу, — закончил я.

Я открыл глаза и глубоко вздохнул. Кристина смотрела на меня, как зачарованная, и, казалось, это не я, а она только что была в трансе.

— Ну, что, тебе это о чем-нибудь говорит? — спросил я. — Нет, ничего не рассказывай… Я имею в виду: не давай пока подсказок… Я только хочу знать: это с чем-то связано или все это ерунда? — Или правда?..

— Можно сказать и так, — ответила Кристина хриплым, полным почтительного страха голосом.

— Больше ни о чем не спрашиваю, — продолжил я. — И ничего не рассказывай. Но если тебе интересно, то вот в чем суть: этот вокзал связан с одним человеком, правда?.. И, насколько мне известно, я им не являюсь, потому что никогда на том вокзале не был… Я хотел бы посмотреть… попытаться посмотреть… может, я смогу увидеть этого человека… Но мне нужно подержать в руках что-то принадлежавшее ему, я должен иметь перед собой: …связку ключей, локон, очки, старый кошелек, носовой платок, не имеет значения, что именно…

— А… — начала Кристина.

— Или… бумажку, на которой что-нибудь написано его почерком, неважно… — продолжил я. — Мне даже не нужно видеть его почерк, просто держать в руках…

— Письмо?.. — возбужденно предложила Кристина.

— Например… А у тебя есть?..

Кристина встала, пошла в прихожую, и я услышал, как она открывала дверь, ведущую в комнатку в передней части дома. Все, все превосходно складывалось в мозаику, но, несмотря на сладострастное покалывание — результат моего дешевого успеха, — я почувствовал, как бесполезен, бесцелен и лжив весь затеянный мною цирк.

Кристина вернулась.

— Нет, стой, где стоишь, — выкрикнул я, как только она зашла в комнату, — я не должен его видеть. Положи этот листок, или что там у тебя, куда-нибудь: между других листов бумаги или… Погоди, вот тут есть конверт…

На одном из маленьких столиков лежал большой коричневый конверт. Я протянул его:

— Держи это письмо — или что там у тебя — за спиной. Вот, положи в конверт так, чтобы я его не видел.

Кристина сделала все, как я сказал: одной рукой она держала письмо за спиной, а другой взяла конверт. Она отвернулась, а потом протянула мне конверт, положив в него то, что держала в руках.

И снова я сел напротив нее, снова закрыл глаза, беспокойными пальцами ощупывая конверт. Я прикинул, какого размера были лежащие в нем листки. Да, это должен быть тот самый конверт, что я видел на письменном столе в комнате, и, судя по толщине, оба листика — там. Из-за чуть заметного утолщения мне даже казалось, что, как и должно быть, марка на внутреннем конверте больше, чем нидерландские.

— Все зависит от того, получим ли мы раппорт, — сказал я мягко.

Я приоткрыл глаза. Кристина сидела прямо, не шевелясь, и пристально следила за мной. Слегка сжав коричневый конверт между большим и указательным пальцами, я несколько раз провел им туда-сюда… Нет, фотографии в нем не было… она припрятала ее — она настороже, эта проститутка… — Опять вокзал, — сказал я, словно извиняясь. — Эта бумага, эти строчки были отправлены оттуда, с вокзала… в другой стране… И это… мужчина. — Я не могу его разглядеть… Опять туман или дым… Но он двигается быстро, гибко, ловко… Он не стар, нет… еще молодой мужчина… моложе меня, я бы сказал, моложе, чем… — я вовремя заткнулся и открыл глаза. — У тебя нет фотографии? Нет, мне не нужно на нее смотреть: можешь всунуть в конверт… Но фотография не так абстрактна, как письмо, и тогда будет легче наладить контакт… Жаль, что у тебя нет фотографии…

— Есть, — пылко ответила Кристина и поднялась.

— Вот, положи ее сюда же, — сказал я, протягивая конверт, когда она выходила из комнаты.

Она быстро вернулась, потому что загорелась представлением и была под впечатлением, и… нет, она ничего, совершенно ничего не подозревала…

…Я продолжил сеанс. Сквозь два конверта я нащупал толстую каемку и, да, точно, круглые углы — эта фотография, наверняка, та самая фотография…

— Это точно фотография? — спросил я, так сказать, недоверчиво сверля ее взглядом. — А то некоторые, — продолжил я, улыбаясь, — дают что-нибудь другое, так, шутки ради… Но это ведь фотография?

Кристина уверенно, с достоинством кивнула. Я закрыл глаза.

— Да, теперь я вижу его, но не полностью… Он стоит за… — «столом», хотел я сказать, но мне показалось, что это рискованно, — за изгородью или стеной?.. Я хочу сказать, что не вижу его ног… Ты ведь не подсунула в конверт игральную карту, а?..

— Нет, правда, нет, Герард, — искренне уверила меня Кристина.

— Я вижу его где-то по пояс… Да, он молод… В нем что-то есть… Он многим очень нравится… Елки, он простодушный, но и такой очаровательный… и все же… и все же очень ребячливый… в душе еще совсем ребенок… — короче, мне пора было нанести главный удар. — Он любит носить простую одежду… И терпеть не может строгую, солидные костюмы…

— Ах… — выдохнула Кристина, в полном восхищении.

— И его… его имя… — запинался я дальше, — я постараюсь вызвать буквы…

С какой-то болезненной четкостью я видел перед собой его фотографию, и тут внезапно мне стало не по себе… что-то происходило, и я уже не играл, что-то происходило по-настоящему… Я задрожал… Его изображение начало растворяться в тумане цвета охры и перестало быть статическим образом, превратилось в ощутимую фигуру здесь, в комнате, это был фантом: он шевелил губами, неслышно… Боже правый!.. Я никогда не звал тебя, никогда… «Опасные игры», пискнул, угрожая, голос где-то в голове. Я дышал тяжело, сердце безумно билось. Через секунду он прикоснется ко мне… Помогите… Кристина тоже видела его или только я?.. Это был тот же мальчик, только одежда на нем была другая, удобная одежда, например, для поездки в поезде?.. Или эта одежда была как-то связана с морем?.. Он стоял на берегу или на краю пропасти?.. И рядом с ним, прямо посередине, будто перерезая его пополам, — нос корабля… Один глаз его был прикрыт… из-за солнца?.. Но откуда такой страх?.. Он чего-то хотел от меня… но это было… что-то невыносимо ужасное…

— Э-э… Чуть передохну… — я провел рукой по лицу. — Это стоит больших усилий, понимаешь, отбирает много энергии, — объяснил я.

Кристина, кажется, не заметила того, что произошло перед моим внутренним взором за последние несколько секунд.

— Но… Все верно?..

— Еще бы, — прямо ответила она.

— Мне кажется, я видел часть его имени, — сказал я, преуменьшая результаты моей экскурсии по ту сторону… но что это было, почему я решил, что поту?

Может, это звучит глупо, но мне не хотелось опять закрывать глаза… Случается и такое: люди вызывают кого-нибудь или что-нибудь из чистого духа соревнования, но ведь вызванный мог подчинить их себе?.. Ну, нет… Да, сказочки у камина, фильмы ужасов, ничего больше… И все же…

— Захватывает, — сказал я, пытаясь успокоиться и дышать ровно. — Наверное, не очень умно заниматься подобными вещами, если ты недостаточно силен и уравновешен…

— Я видела, что ты правда… ненадолго ушел… — уверила Кристина, глядя на меня с восхищением.

— Первая буква его имени должна быть Г, — решился я. — Но что с того? Уверяю тебя, любой шутник, любой шарлатан знает, с какой буквы начать, чтобы был шанс угадать… Мужское имя, которое начинается на Г?.. Ганс, Генк, Гендрик, Гельмут, Гедвиг, Галевайн, Герберт… Герберт… Герберт…

— …Герман, — коротко ответила Кристина.

— Его зовут… Герман?..

Кристина кивнула.

— Так, а теперь поди-ка сюда, — сказал я строго. — Иди-ка сюда, сядь рядом. Кто такой Герман? Рассказывай все, ничего не скрывая. Или только женщина, — да, это хорошо прозвучало, вовремя, — только женщина имеет право на ревность?..

VIII

Из-за того, что Кристина принимала меня за ясновидящего, она думала — так некоторые женщины, к примеру, думают, что тот, кто ремонтирует радио, наверняка может настроить гитару, — что я человек очень мудрый и прекрасен душой, что мне можно довериться полностью, и стала исповедоваться — ну да, как потом выяснилось, она рассказала только то, что посчитала нужным.

Я все еще хотел знать, почему и зачем я здесь, и решил по возможности только слушать, избегая вопросов, которые могли вызвать подозрение. Это требовало определенного терпения, потому что Кристина, в отличие от меня, не была «прирожденной рассказчицей». Способность «начинать с начала» у нее была развита весьма слабо: она говорила что-нибудь вроде «так вот, значит, когда Герман вышел из больницы…», не позаботившись уведомить меня о том, что он туда вообще попал; или заводила речь о некой «Хильде», которая до этого в повествовании не присутствовала, и рассказывала, что «сердце ее совсем не лежало к делу, которым они занимались», что она «никогда, ну, знаешь, никогда не выкладывалась полностью» — последнюю фразу Кристина явно где-то вычитала или кто-то вбил ей в голову, потому что это выходило за рамки ее обычного словаря; или же начинала вдруг рассказ о матери Хильды, которая своей дочери об этом «уже столько раз говорила», и так далее.

И все же жизнь Кристины проступала передо мной четче. Для начала: она не была богата, даже не «при деньгах», что меня очень разочаровало; хоть она может бесплатно меня подстригать, но бедную женщину я могу найти где угодно.

Она выучилась на парикмахера, получила диплом и работала по найму. Вышла замуж и уволилась из парикмахерской, но муж вскоре умер. Как и почему, об этом я так и не узнал, но «Йохан» — так звали мужа — «будто бы все еще жив. Странно, правда?» И так далее. Я, конечно, понятия не имел, кто научил Кристину таким образом выражать глубину своих чувств, может, она сама додумалась. (Должен заметить, что тогда я думал иначе; теперь же считаю, что неуклюжие фразы или стереотипы тоже могут быть признаком настоящих, глубоких переживаний.)

После смерти мужа Кристина опять пошла работать в парикмахерскую, потому что тот не оставил ни денег, ни другого наследства, кроме очень маленькой пенсии — жалкое подобие суммы, на которую можно было свести концы с концами. У них с подругой — с которой Кристина долгое время работала в одной парикмахерской — появился план: они решили открыть свое дело. Подругу звали, как уже упоминалось выше, Хильда. У ее родителей были деньги, и они помогли им с ипотекой и другими расходами, так что появилась возможность купить помещения и оборудовать их под собственную фирму. Прилегающий магазинчик бижутерии был идеей Хильды и не принес доходов. По словам Кристины, она сама была деловой женщиной, а Хильда — мечтательницей; хоть и не каждое слово было истинной правдой, но в основе своей мне это показалось достоверным. Под тяжестью начальных расходов, оказавшихся, по-видимому, непомерными, дело продвигалось плохо и окупалось с трудом, им не раз угрожало банкротство. Со временем интерес Хильды как к парикмахерской, так и к торговле бижутерией упал, и она сбыла магазинчик с рук — каким образом: отдала ли внаем или продала, вместе со зданием или нет, Кристина не рассказала — но и после этого дело не зацвело пышным цветом. Хильда совсем забросила работу и ушла; неизвестно, прихватила ли она при этом вложения, сделанные ее родителями, но с тех пор Кристина была единственной хозяйкой.

Я все еще считал ее дельной хорошенькой девочкой, но тот факт, что денег у нее не было вовсе, делал ее менее привлекательной в моих глазах. Гомосексуалист вообще не часто связывается с женщиной: куда ни шло, если она богата; вопрос, конечно, спорный, но, по-моему, тогда все «может быть гораздо проще». Богатый человек может позволить себе много путешествовать, «передвигаться», иметь просторное жилье; партнеры могут предоставить друг другу свободу действий и, например, принимать у себя любовника без того, чтобы акт неверности и разврата свершался на глазах у другого. Если бы такая женщина, например, занесла меня в список своих любовников и содержала, взамен требуя от меня регулярное выполнение мужских обязанностей, то я был бы совершенно не против, чтобы она содержала еще одного, тайного любовника; особенно если это не какой-нибудь мерзкий старикашка лет тридцати с лишним, а красивый, атлетически сложенный семнадцатилетний блондин только со школьной скамьи, которого я смог бы увлечь за собой в пропасть, то есть подвергнуть его воздействию своих грешных страстей, прижав к стенке так называемой ревностью, угрозами и шантажом. Я восторженно вздохнул и уплыл в мечты наяву, хотя попутно приходилось выслушивать Кристину. В ее рассказе пока не произошло ничего необычного или возбуждающего, но я ждал, балуя себя предвкушением нежного восторга: момента, когда она заговорит о «моем» таинственном, невероятном, судьбоносном «Германе», которого я так ловко описал, руководствуясь только «медиумической» пальпацией фотографии сквозь запечатанный конверт.

Между ними «что-то было»? Да, несомненно. Мысль о том, что она — предмет его страстей и желаний, вновь делала ее заманчивой для меня, а также, как говорится, идеальной приманкой в ловушке любви. Я, в сущности, отставил в сторону скептицизм и разочарование по поводу финансовой несостоятельности Кристины. Только бы мне удалось узнать как можно больше о «Германе». Он ведь должен стать моей великой Трагической Любовью?.. Он, может, еще и немец?.. Те несколько слов, что я успел прочитать в письме из большого немецкого города Дюссельдорфа, были на нидерландском, но это еще ни о чем не говорит. Это был, играл я дальше с мечтой, немецкий мальчик, конечно же, обожаемый женщинами, но на самом деле он ищет кого-нибудь вроде меня, сам того не подозревая, и как только он, в свою очередь, увидит мою фотографию или же меня во плоти, то тут же влюбится по уши. О… немецкий мальчик!.. Французские мальчики ничего собой не представляют; среди нидерландских мне редко попадались такие, чтобы стоило тратить на них время; английский мальчик мог — и это святая правда — стать утешением в долине слез; но некоторые немецкие мальчики… Если твоим возлюбленным другом становился немецкий мальчик определенного сорта со всем, что полагается в придачу — рабский, трусливый голосок и слезки, — то у тебя в кармане, считай, целый мир, и ничего больше не нужно, нет, даже врагов не нужно…

— Женщина, которая мучается одиночеством, выглядит непривлекательно, — кивнул я понимающе, но тут же добавил, поглаживая и разминая шейку Кристины, — но ты и не обязана быть одна. Такая женщина, как ты… Тебе приходится отбиваться от мужиков руками и ногами. Чтобы понять это, не обязательно быть ясновидящим.

Кристина вздохнула, польщено улыбнувшись.

— Я должен сказать, золотце, — продолжил я осторожно, — что мне вообще-то интересно, что у тебя там за… ну да, как это называется… мне интересны тайны твоего сердца, как это…

Я переждал мгновение, а потом решил забросить удочку:

— Он… это… у тебя какие-то проблемы с этим Германом? Ты не знаешь, чего хочешь от него… или нет?..

Это был, конечно, выстрел вслепую, но в наше безбожное, хоть и благополучное время, учитывая современные средства коммуникации, любая любовная история превращалась в утомительное занятие: «ведь вечно что-нибудь не так».

Кристина посмотрела на меня с удивлением. Стало быть, я опять сыграл ясновидящего, просто так и без дополнительной оплаты. Она уже приоткрыла рот, но, казалось, еще колеблется.

— Ты можешь рассказывать все, как есть, — подбодрил ее я, — мы ведь взрослые люди, правда?

«Так сказать», добавил я про себя.

Я надеялся, что между нами возникнет некая противоестественная, но и «возвышенная», доверительная связь: я буду играть роль благородного любовника, интересы которого заключаются только в счастье возлюбленной и ни в чем ином.

— Я не знаю, в чем дело, — прибавил я. — Ты ведь просто потрясающая, я не могу удержаться, чтобы не лапать тебя постоянно… но… в то же время мне и вправду жаль, что ты не приходишься мне сестричкой, очень красивой сексуальной сестричкой, которую я любил бы до безумия…

Вот так оно и было, и мне пришлось притормозить и дать слово Кристине: теперь-то я услышу все, что нужно, если она не оттолкнет меня сразу же после этих слов.

Я не ошибся. Кристина стала рассказывать, а я позаботился, чтобы атмосфера сохранялась интимная, но не слишком чувственная, и устроил все так: мы сидели на большом диване, я в углу, она рядом, но ей не приходилось смотреть на меня во время исповеди, в то время как я мог притянуть ее к себе и обнять, если страсти накалялись.

«Герман» уже несколько лет был ее поклонником. Еще до замужества он выражал свои симпатии, но, в конце концов, она вышла замуж не за него, а за другого, теперь уже умершего, мужчину. А до замужества между ними «что-то было»? И… может быть, даже после свадьбы, тайком?.. Нет, мне нужно быть осторожнее и не проболтаться невзначай о том, что разыгрывается в моем воспаленном ревистском воображении и от чего твердеет мой писюнчик. Я взял себя в руки и слушал, исполняя роль отца, брата или доктора, которому можно рассказать все, а вопросы задавал, в сущности, исключительно в форме краткого пересказа того, что Кристина только что поведала.

Герман ее хотел, она была ему нужна. Но что препятствовало? В его адрес еще не было сказано ни одного неблагосклонного слова, но в ее голосе сквозило сомнение и сдержанность. Какая она все же зануда. Но мне она все расскажет…

— А он хорошо зарабатывает, этот мальчик? Он ведь не бездельничает? — спросил я с налетом благонравия в голосе.

С мальчиками, которые знать не знали, что такое зарабатывать себе на хлеб, или с бродягами и всякого рода художниками, у меня редко что складывалось.

Нет, в этом плане все было в порядке: Герман прошел путь от подмастерья до независимого электрика и водопроводчика, он был владельцем довольно большой фирмы в Дюссельдорфе, которая вовсю процветала и постоянно расширялась. А в чем тогда проблема? Потому что проблема была, подумал я, и скорее всего, в самой любви. Он ее желал, давно хотел на ней жениться, он — трудяга с собственным, процветающим делом. И при взгляде на его фото можно просто упасть в обморок от восхищения: по крайней мере, я чуть не упал… Стало быть, если где-то скрывалась проблема, то в характере или сексуальном темпераменте, может, он не удовлетворял ее… как мужчина, в постели… Заодно я решил задарма помечтать дальше: не был ли он, наш Герман, «мой» Герман… может, как и я, «котом в мешке», да таким же «котом» в таком же «мешке»?.. Но тогда… кто знает… мы с Германом действительно созданы друг для друга, он и вправду — моя жизнь, моя судьба, и, когда я увидел его снимок, предчувствие меня не обмануло…

— Можно взглянуть на фотографию?

Мне даже не понадобилось уговаривать Кристину, она сразу же достала конверт.

— И на его почерк, — добавил я тут же.

Кристина, видимо, уже слепо мне доверяя и, несомненно надеясь услышать спасительный диагноз, протянула мне и фотографию, и письмо. Почерку него был твердый, хотя и несколько угловатый, но рука точно не тряслась. Просмотрев письмо, я положил его на столик рядом с диваном, чтобы не возникло подозрений, что я незаметно, не спросясь, хочу прочитать, и стал вновь рассматривать снимок. Боже, воззри же с неба: …что за мальчик, что за мужчина, что за неприрученный, страстный зверь…

— Я сказал бы, что в нем бурлит желание, — произнес я тоном ценителя, не исключающим, однако, заботливости по отношению к Кристине. — Он такой… такой?..

— Он… такой дикий, — призналась Кристина.

— Он… ведь не бьет тебя? — в моем голосе прорезалось беспокойство.

Я крепко обнял ее.

— Никто не имеет права бить тебя, золотце мое.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь делал больно моему зайчонку.

Нет, никто не имел права бить ее, причинять ей боль, никто, кроме… него… Германа… «моего» Германа… Сердце молотом стучало у меня в груди.

Я поглаживал и ласкал Кристину всюду, где, казалось, он мог притронуться или ударить, мой милый немыслимый немецкий — потому что он немец — обожаемый дикий зверь…

Кристина заметила мое возбуждение.

— Мне… мне очень приятно, что ты так заботишься обо мне, — пролепетала она.

Она чувствовала ко мне безоговорочное доверие и теперь, казалось, не утаит даже самые интимные подробности того, что между ними происходит.

Он хочет, чтобы она закрыла парикмахерскую, вышла за него замуж и переехала в Дюссельдорф. Она расхваливала его на все лады, она знала его «о, так давно»… в общем, ничего, кроме положительных и любвеобильных отзывов, но я чувствовал, что мы приближаемся к настоящему предмету разговора, который еще был под замком ее мнительности и сдержанности. Как мне показалось, она не была влюблена — ей не хватало речевой виртуозности, чтобы выразить свои чувства в абстрактных терминах — и не была им покорена. Я, становясь постепенно все более нескромным, но, все еще скрывая лихорадочное любопытство под маской заботливости, спросил: как он ласкает ее, нежен ли он, нравится ли ей его тело и все, что они делают в постели…

— Ты сказала, он дикий? Необузданный мужчина — разве это не возбуждает?

Да, действительно необузданный, да, но с ним, с Германом, все случалось «на раз-два», как только они оказывались в постели, сообщила Кристина с сожалением.

— Да, конечно, — кивнул я понимающе, — мальчик просто сходит по тебе с ума.

И в этом вся проблема, в первом скором любовном залпе? Разве он не мог «потом еще раз» и «протянуть это дело»? Нет, он засыпал сразу же, после первого раза… Бедная, вожделеющая Кристина: я думал о том, что в давние времена дамы частенько посещали евнухов, поклонников мужской любви — которым, кстати, с женщинами требовалось приличное время для разгона, в течение которого они прокручивали в голове собственное кино, — те явно были полезны, что касается самого спаривания…

А он никогда не нежничал с ней по-другому… может, гладил руками… или лизал где-нибудь… там? Нет, он вообще довольно старомоден и не особенно сообразителен…

И при всем этом он мог быть невыносимо трудным человеком… когда напивался, например… Она его временами даже боялась… Он вообще-то хотел приехать на выходные сюда, а не ее приглашать к себе… Между прочим, он взял неделю отпуска вдобавок к этим выходным и собирался провести все это время с ней… Но он так часто и так много пил, а потом запросто вваливался в салон… Он производил очень плохое впечатление, Герард… Потому она устроила все так, чтобы поехать к нему… А там уже посмотрит, что делать дальше…

Она, стало быть, собралась ехать к нему, потому что не хотела, чтобы он был здесь… Хреново… Как я тогда с ним встречусь?

— Дай-ка мне фотографию.

Кристина протянула мне снимок. Я мог бы взять и сам, но решил, что подать фотографию должна она. Точно так же она отдаст мне и его самого, а не только изображение…

Нет, на фотографии я не видел и следа всех тех проблем, о которых рассказывала Кристина. Если хотите знать мое мнение, то это просто чемпион, главный приз в любовной лотерее… Нет, даже больше: сейчас вновь, так же сильно, как и в первый раз — когда я подглядывал за его изображением, лежащим на столике — меня охватило чувство неизбежности, уверенности, что этот мальчик был моей судьбой… как бы пафосно и романтично это ни звучало… что моя жизнь в его руках, не меньше… Я должен его увидеть, должен с ним встретиться… Но это возможно только при условии, что Кристина отдастся ему телом и душою… и привезет его сюда, да, если она… почему бы и нет… послезавтра привезет его сюда, возьмет его с собой, для меня… через нее к нему…

— Видишь что-нибудь? — спросила Кристина, видимо, надеясь на очередной оккультный подвиг.

— Я не удивился бы, если бы оказалось, что он… ревнует тебя… — осторожно произнес я.

Если так, сыграет ли это мне на руку или, скорее, напротив? Нужно ли будет скрывать нашу близость с Кристиной или как раз нет?..

Прежде чем я смог додумать эту мысль, вновь произошло нечто совершенно неконтролируемое, как в тот раз, когда я ощупывал конверт, во время комедии — так называемого транса. Из фотографии поднялся и встал перед моими глазами непрошеный, но и нерушимый образ, совсем другой, ни к чему не примыкающий и необъяснимый, зловещий и почти угрожающий: он стоял в полумраке, но тем четче выделялся в охряном сиянии; в той же позе, но иначе одет, он стоял на набережной, на самом краю берега и, будто перерезая его пополам, — нос корабля, и опять — прищурившись… Может, это были последствия того, о чем я так интенсивно, но бессознательно мечтал — уплыть с ним куда-нибудь, как в тех разговорах, которыми я задаром обольщал Кристину, когда она притормозила в ночной гавани?

— Ревнует… Ну, ты даешь, Герард, — сказала Кристина голосом, полным восхищения к моим способностям. — Да таких ревнивых я вообще не встречала!

Звук ее голоса испугал меня, я вздрогнул, и непонятный образ растворился.

Наша задушевная беседа постепенно превращалась в чудесный, нежный заговор. Я должен помочь ей, дать хороший совет, и все уладится… Пусть она не думает обо мне, пусть следует голосу сердца, да-да… Единственное, что от нее требуется, если она действительно хочет моей помощи, — устроить так, чтобы я мог увидеть этого мальчика, например, для того, чтобы «психометрически» подсчитать его «кривую счастья»… Она просто должна подарить ему те несколько дней, которые он так хотел провести у нее… В крайнем случае, пусть она привезет его послезавтра вечером, почему бы и нет?.. И у нас с ней ничего не было, совершенно ничего: вот как нужно будет сыграть… Я просто приехал сюда, чтобы насладиться тишиной, немного поработать, погулять по пустому пляжу, если повезет с погодой… И одновременно присмотреть за домом… Кристина стала слегка возбуждаться от всех этих планов…

Мы еще немного посидели, выпили, болтая при этом «без умолку». Время от времени, когда в салон заходил какой-нибудь поздний клиент, Кристина оставляла меня одного, но тут же возвращалась, как воркующий голубок в гнездышко. Она приготовила поесть, «ничего особенного», «никаких проблем», «просто перекусить»… Мы даже сходили в кино и посмотрели Dial М for Murder[6] Хичкока.

В промежутке между рекламным роликом и фильмом на Кристину снизошло лирическое настроение.

— С ума сойти, — сообщила она, — у меня такое впечатление, что мы знакомы с детства. Удивительно, правда?

Да уж…

В самые напряженные моменты фильма я ласкал ее, а она находила меня озорником и очаровашкой. Она осталась довольна вечером, хотя, мне показалось, упустила самую существенную деталь фильма. Но этот мужчина, муж — она сразу поняла, что он плохой… Нет, признался я сам себе, человек не может уследить за всем на свете… А Хичкок частенько играл как раз на каком-нибудь маленьком факте, как тот ключ, что не подходил к замку…

Мы с Кристиной стали Братиком и Сестричкой, но, несмотря на это, Братик был вовсе не прочь «заняться кое-чем» с Сестричкой… ради высокой цели, как вы понимаете…

В полумраке, в ленивой роскоши постели, лицо Кристины иногда казалось невыносимо похожим на лицо «моего» Германа, если бы тот чуть отрастил волосы, ведь они у него такие же светлые… И ее рот, да, посмотрите, рот тоже… И как она будет принадлежать ему, так он будет принадлежать мне, через нее… Я протолкнул, дрожа от вожделения, свою штуковину в любовную пещерку, которая приняла в себя и услужила его жалу, его клинку страсти… Да, от нее и через нее к нему… «От Марии к Иисусу…», подумал я в полном восхищении.

— В первую очередь думай о счастье, хорошо?.. — прошептал я в заячье ушко Кристины.

Она удовлетворенно улыбнулась. Разве не так? Она привезет его для меня… его… мою судьбу, мою жизнь, мою…

«Приди, Сладкая Смерть», мелькнули слова какого-то гимна у меня в голове перед тем, как я провалился в сон.

IX

Проснувшись на следующее утро, я сразу ощутил разницу по сравнению с прошлым визитом: как и неделю назад, вновь было субботнее утро, но в гораздо меньшей степени «беззаботное». Я чувствовал себя очень неуютно из-за тяжкого, почти удушающего осознания, как нереально и неестественно все происходящее вокруг. Мы с Кристиной сговорились, выстроили целый план, это можно назвать даже увлекательным, лукавым сговором или довольно извращенным замыслом, но, как ни крути, «что-то было не так»: какая женщина могла на такое пойти? Только та, которой один мужчина превосходно заменяет другого и так же мало значит, как его предшественник, размышлял я с необычной для меня самого критической проницательностью.

Кристина тоже явно была не в настроении потчевать меня свежим белым хлебушком, как на прошлой неделе. Я только что принял ванну и — весь из себя молодой бог — одевался, но не заметил никакого сладостного почтения к моему телу и всей моей личности.

Кристина сама сняла с кровати белье, сменила простыни, которые — на взгляд простого деревенского вьюноши — вовсе не нуждались в стирке. Я стоял полуодетый и смотрел, и никак не мог решить, должен ли я ей помочь, в то время как в голове вертелась навязчивая мысль — но я всегда и все, любую мысль довожу до крайности, — что я каждую минуту мог «получить по башке». Нет, я наверняка преувеличивал, но Кристина казалась очень напряженной и озабоченной. Может, торопилась: она еще успевала на экспресс до Дюссельдорфа, но времени оставалось немного.

И тут выяснилось, почему она сменила простыни на двуспальной кровати: я должен был провести предстоящую ночь не в большой спальне, а в маленькой комнатке в задней части дома рядом, на том же этаже — опрятной, длинной, узенькой комнатке с дверью на лестничный пролет и тем же видом на сад. Оказалось, что это даже не гостевая комната, а обычная спальня Кристины, когда она одна в доме: наверное, она чувствовала себя менее одиноко в простой, односпальной койке без пустующего места рядом, чем в огромных супружеских покоях с двуспальной кроватью. В той маленькой комнатке была раковина с туалетным столиком, у изголовья — тумбочка с мраморной столешницей, на которой стояла фотография в черной бархатной рамке: портрет мужчины в аккуратной рубашке, с аккуратно завязанным галстуком, безупречно зачесанными назад волосами и на редкость невыразительным овальным лицом. Ему могло быть 27 или 39 лет, он мог быть поверенным в делах торговой фирмы, привратником, работником музея, кондуктором в поезде или вторым заместителем директора в магазине, торгующем коврами: было в нем нечто абсолютно безличное, внешность его могла вызывать крайние чувства — или отталкивать, или сильно привлекать, потому что от него не исходило ничего индивидуального. Но кем бы он ни был, его, скорее, не было — об этом свидетельствовала чуть более широкая, чем обычно, черная бархатная окантовка. Это, наверное, тот самый «Йохан», о котором Кристина так нежно говорила, что ее до сих пор не оставляет чувство, «будто он еще здесь». Мне подумалось, что я не смогу спать в этой комнате и что «у меня не встанет» во время любовного соло, если за мной все время будет наблюдать эта глупая рожа с тумбочки: нет, я спрячу его в ящик… «Он-то мертв, а я еще нет и пока не собираюсь умирать», подумал я, не осознавая, впрочем, причины столь агрессивного отвращения к невинно почившему. Между тем я стоял и таращился на фотографию, изобразив почтение: сцепив руки за спиной и надев на лицо вытянутую, бессловесную, но полную сочувствия маску.

Ничего особенного в ситуации нет: Кристина вернется завтра с «Германом», и комната должна быть девственно чистой с нетронутой двуспальной кроватью, куда не ступала нога человека; здесь он сможет целую ночь тушить огонь своего дикого возбуждения о ее плоть, в ее содрогающемся, корчащемся от наслаждения теле, как знать… Я сам задрожал от наслаждения, представляя все это и смакуя, но в тоже время подумал, что я сволочь и подлец… Кто все это устроил?.. Нет, не великая, трагическая судьба обрушила это на их головы, а я, самая отсталая деревенщина в Западной Европе…

Я чуть не заржал в голос, но сдержался из уважения к снимку дорогого покойника. Кстати, чего не хватало на черной рамочке, так это небольшой окантовки сверху, окруженной пластиковыми фиалочками и гравировкой ДА, ТЫ УМЕР, НО НЕ ДЛЯ МЕНЯ. Пусть все подохнут, Кристина в первую очередь, и я тоже, но особенно этот невероятный «Герман», который кончал с Кристиной «на раз-два», но от которого я заводился, может, просто придумал сам себе, но заводился, идиот, так что позволил спрятать себя в комнатке, как прислугу, как какого-нибудь швейцара или лакея… Разве можно было опуститься до такого… Перерезать ему горло или надвое расколоть голову топором, да, вот что мне нужно сделать вместо того, чтобы завтра вечером, как это называется — да так и называется: лежать и дрочить, прислушиваясь к звукам, издаваемым двумя телами; дурацкие вскрики и всякие причмокивания… Пидор я или нет, какая разница, я ведь все еще могу вести себя как мужчина?..

— Приятная, душевная комнатка, — сказал я. — Кажется, я смогу здесь хорошо поработать. И стол достаточно большой. Можно пока переставить все эти баночки?

Да, конечно, но я могу работать в любом месте в доме, где только захочу…

Мы наскоро выпили кофе на кухне, съели несколько бутербродиков, и Кристина дала мне некоторые указания: записывать, кто звонил; никого не впускать; никому не отдавать деньги или товары; есть и пить, сколько влезет и чего душа пожелает — в кладовке всего предостаточно…

В гостиной Кристина прихватила еще пару вещей, и, наконец, она была готова: в руках изящная темно-коричневая кожаная дорожная сумка и очаровательный темно-красный чемоданчик.

На столике, на том же месте, где я оставил его прошлым вечером, лежало письмо Германа.

— Ах, спрячь это письмо, что там в нем — не мое дело. — Пояснил я тактично и небрежно добавил: — Но фотографию… я хотел бы спокойно… созерцать… — Кристина тут же впилась в меня глазами, и пришлось объясниться: — Может, я смогу увидеть вас через фотографию и… помочь тебе там… Если, конечно, я смогу до тебя дотянуться… во время транса… — поставил я под сомнение собственные способности.

Она собиралась поехать на вокзал на машине и оставить ее там на парковке. Бог его знает из каких извращенных побуждений, но я настоял, что поеду с ней и посажу ее на поезд. Обратно я и пешком дойду…

На вокзал мы чуть ли не мчались, потому что времени оставалось все меньше и меньше; по дороге через дамбу-неизбежный, обусловленный расположением городка объезд — вниз и вдоль порта и вновь наверх, в другую часть города, где находился вокзал. По спуску Кристина съезжала резко, но сумела вовремя остановить машину, хоть тормоза и завизжали.

— Очень опасный перекресток, — сообщила она, будто я какой-то дебил и сам ни за что не догадался бы.

— Да. Эта набережная — настоящая панорама для влюбленных, — я сделал вид, что неправильно ее понял, — Полна соблазнов ночью, только представь: море, лодки, мигающие маяки…

Для полноты картины я погладил бедро Кристины.

— Нет, я не о том, — ответила она весело, — машины здесь часто съезжают вниз слишком быстро.

Оставшиеся минут пять я скоротал у окна вагона, а потом поезд отъехал прочь вместе с Кристиной, двинулся навстречу судьбе, в неизвестность…

Было десять часов утра. Еще как минимум два полных дня и целую ночь я должен за каким-то хреном сидеть в совершенно неинтересном доме… Как я мог на такое решиться?.. И все же меня еще хватило на нежную болтовню с Кристиной у открытого окна купе и на заботливые фразы типа: «Будь осторожней зайчонок, хорошо? И если что-нибудь случится, сразу же звони, ладно?» Что касается меня, он, то есть Герман, мог съесть этого зайчика живьем, потом прийти linea rectum[7] ко мне и признаться, упав в мои объятья… И что за ерунда: «позвони мне сразу»?.. Будто я что-то мог сделать… Да, может быть, беспроволочно, силой предвидения, «созерцая»…

На перроне я сел на лавочку, чтобы хорошенько поразмыслить, хотя и не лелеял надежды, что каким-то образом смогу выкарабкаться. Нет: все было не так. Я задумался: почему в моей жизни все выглядит так искусственно и надуманно, ведь в каком-нибудь рассказе, фильме или полицейском отчете это было бы вполне приемлемым? Любовным романом, например, трагическим или нет, неважно, это назвать нельзя. Я был с женщиной, которая совершенно меня не интересовала; более того, я не интересовал ее. Я отправил эту женщину к мужчине, который, скорее всего, от нее без ума и в которого я, кажется, трагическим и непоправимым образом влюбился по фотографии; и посоветовал этой женщине привезти его с собой обратно… И если возникнет какая-либо уверенность в том, что и этот мужчина, и я, что мы оба совершенно не заинтересованы в этой женщине, ни в одной женщине, а только друг в друге, я имею в виду, что я чувствую что-то к Герману, а Герман ко мне… Но он так ее обожает… Это ведь все вилами по воде?.. Какой из голливудских королей мог придумать такое и использовать как материал для фильма?.. Даже для непонятной, «экспериментальной» итальянской картины, показываемой на закрытом, культурном ночном просмотре лиги, ровно в полночь с аплодисментами после, — даже для такого основная идея была слишком уж запутанной…

На мой взгляд, одна из самых важных фигур в жизни — квадрат, по крайней мере, прямоугольник, то есть четыре угла. А в нашем случае кто находится по углам? В одном углу: Кристина. В другом: я. В третьем: Герман. Но кто или что — в четвертом? Никто и ничто… Вот видите, потому все не так… А в середине квадрата, по всей вероятности — Смерть, но она всегда посреди любого квадрата, в этом нет ничего особенного. Но что такое квадрат с одним пустым углом? Бред…

Я пошел обратно. Ключ от дома был у меня в кармане, если, конечно, он не окажется ключом от шкафа или угольного сарая…

Дорога казалась знакомой, даже не пришлось никого спрашивать. Погода была прекрасная, в такой день хорошо пройтись на пляж, туда идти всего полчаса, но у меня нет с собой ничего, чтобы постелить, ни полотенца, ни плавок, и нечего почитать.

Мне нужно пережить здесь целых два дня. Как — это уже отдельный вопрос, решение которого не представлялось сейчас возможным, хотя потом окажется, что дни эти пролетели в одну минуту.

Эй… это ведь Улица Жимолости… Любопытно, что до этого я даже не обращал внимания на таблички с названиями, а эту вдруг прочитал. Где-то поблизости я видел вчера мальчика, который ускользнул от меня, торопясь помочь маме с мытьем посуды. А не находится ли он прямо сейчас, в этот момент, в одном из ближних домов? И его улыбка, и его красивая наглая рожица выражали явный интерес ко мне. Разве не может случиться так, что он сидит в потемках в комнате, выходящей окнами в запущенный садик, и мечтает, думает обо мне, желает меня так же, как я его, а в этот миг нас разделяют всего несколько сотен, а, может, всего-то десяток метров?.. Так же, как, например, на толстой звезде, что по чьей-то воле светит прямо над моей головой в ночном бесконечном небе, может быть, живет «как раз такой мальчик», как я, и мы никогда не встретимся, даже с помощью современных средств передвижения и так далее?.. Разве не мог он быть здесь всего несколько минут назад, решив — из-за надежды, казавшейся ему самому глупой и бесполезной, — выйти на улицу только потому, что я мог случайно пройти мимо, «на всякий случай»?.. А вот если я миную эту улицу, не появится ли он из-за угла через минуту, как раз в тот момент, когда я сверну?

Все дома были одинаковые, с садиками; если он и жил где-то в округе, то находился сейчас в одном из двадцати-тридцати домов… Если он не вышел куда-нибудь: на пляж, например… Может, нужно было пойти туда прямо с вокзала? Но вполне возможно, что он и не живет здесь, а просто случайно проходил вчера, зашел к тете, чтобы починить розетку для стиральной машины.

Я поплелся дальше, обратно к дому Кристины, перед которым долго стоял, смотрел и думал: там произошло слишком много всего, к чему я не имел совершенно никакого отношения: радость и горе с почившим ныне Йоханом, который «все еще будто бы здесь»; ее борьба за существование на пару с «Хильдой» и без нее; и природный разврат, которому Кристина предавалась, может и не во время замужества, с-ну да-«моим» Германом… Да, правда, ключ подошел, и я проник в жилище, которое по контрасту с летней жарой казалось угрюмым гротом.

Сначала я еще раз осмотрел комнату, которая служила местом ночного отдыха и, возможно, могла быть использована как «студия» для создания мировых шедевров. Нет, здесь я не напишу ни строчки… Я взял безвременно ушедшего в черной бархатной окантовке и засунул в ящик тумбочки. На туалетном столике возле раковины стояли батареи бутылочек с одеколоном, мазей и «питательных» кремов для лица, которые меня, к какому бы «типу» мужчин я ни относился, не интересовали. Несколько широких полок над кроватью закрывала зеленая шторка. Я приподнял ее край: какие-то коробки, туфли, разная ерунда…

Я спустился в гостиную, перенес туда бумагу, чернила и ручки и попробовал придумать первую строку великого стихотворения. Несмотря на вдохновляющий вид из окна, ничего не выходило. Писать — разве не «куча работы», как спросила меня однажды та женщина, как ее звали, ну, теперь она все равно в богадельне… Вот уж точно; то же относится, кстати, и к самой жизни. Как там выразился поэт Х.Г.Х.[8] — который писал не такие уж чувствительные стихи, — когда он благодарил всех за поздравления по поводу своего столетнего юбилея или же восьмидесятипятилетия музицирования на поэтической лире, что-то в этом роде: «Это генеральная репетиция пьесы, но до премьеры дело так никогда и не доходит». Великолепно, даже если это не он придумал.

Я попросту сел на первый попавшийся стул, положил на колени прямоугольный кусок картона, который уже годами таскаю с собой, на него — лист бумаги, и обмакнул перо в чернильницу. Вот я, субботним утром — Нет, это ерунда… Но был ли у меня замысел, стоящий усилий доверить его бумаге? Происходило ли со мной что-то интересное и для других? Какое-то приключение, которое сможет увлечь читателя?.. Случалось ли в моей жизни то, что можно назвать приключением?

Да, между тем передо мной лежала фотография «моего» Германа. Я взял ее в руки и уставился на изображение. Как так случилось, невозможно объяснить, но, как и в первый раз, я увидел в нем все… саму жизнь… жизнь и смерть…

Если верить голосу разума, подобные мысли просто абсурдны… Попалась на глаза фотография, может, в газете или журнале, или просто увидел мальчика, который стоял на углу или проходил мимо, и тебя всего перевернуло изнутри — все это, на самом деле, не так уж необычно. Но привязывать к фотографии драму космических масштабов, пытаться выстроить все действия так, чтобы выудить встречу с изображенным на снимке человеком, добиваться его любой ценой — это клиника…

Что бы такое написать… О нем?.. О том, кого я никогда в жизни не видел и, скорее всего, не увижу? — Мне вдруг показалось совершенно невероятным, что я смогу когда-нибудь увидеть его наяву. Даже если и так, что с того?..

Взгляд Германа с фотографии, «моего» Германа, как я, дурачась, продолжал его про себя называть, мешал нормальному течению моих мыслей: по соседству с этим снимком я ни строчки не напишу…

Я отнес его наверх и положил на тумбочку; может, он утешит меня как-нибудь в похотливом одиночестве ночи…

Я посидел, или лучше сказать, повисел на своем стуле несколько минут, отказался от попыток работать и пошел на кухню — искать съестное. Желания отведать что-нибудь с пылу, с жару у меня не было, так что я съел несколько сырых сосисок, положив их между двумя кусками хлеба. Еда была почти безвкусной, удовольствия я не получил, хотя и желания съесть что-либо еще больше не было. Изо рта у меня, наверное, теперь несло падалью, так что я яростно почистил зубы и, следуя совету моего дантиста, соскреб налет с языка.

Утро шло к концу. Мне показалось, что в доме холодно, хотя термометр показывал нормальную комнатную температуру. Все, кто не вынужден сидеть дома, должны в такую великолепную погоду находиться на улице, на берегу моря или в поле. Только я… Может, тот мальчик с Улицы Жимолости за это время уже несколько раз — так сказать, дыша свежим воздухом, — прошел мимо того места, где мы виделись с ним те несколько минут. И, может, он пройдет там еще самый последний раз одновременно со мной, если я соберусь и выйду все-таки за дверь… Но тогда мне точно нужно набраться смелости и заговорить с ним…

Выпивки здесь было достаточно и ассортимент хороший. Разные сорта хереса, но это для дам… Всякие аперитивы для слюнтяев… Джин?.. Нет, это опасно… Тогда виски… Двойную порцию?.. Ну, скажем, маленькую двойную…

Жар бесшабашности, разлившийся по телу сразу же после возлияния, на несколько мгновений убедил меня, что это должна быть первая и последняя порция, хотя на самом деле было уже понятно: прежде чем день закатится своим естественным ходом, я, в состоянии пьяного ожесточения, буду мучаться угрызениями совести с последующей общей подавленностью, которая закончится паническим страхом одиночества…

Но теперь — на улицу… Что взять с собой? Какую-нибудь дерюжку для пляжа, на всякий случай? Только не огромное свернутое полотенце с плавками, спрятанными в нем, так я буду выглядеть полным кретином… Хорошо, пусть полотенце, но обернутое какой-нибудь авоськой… У меня, кстати, не было с собой плавок, вот глупо… Но на мне были трусики без ширинки, которые прилично выглядели, они вполне подойдут.

Я отправился в путь и только несколько минут спустя додумался, что нужно было взять с собой выпивку: в кафе за то же количество платишь раз в шесть больше, нет, бог его знает, во сколько раз больше, если учесть, что выпивка из бара Кристины не стоила мне ни копейки?

Когда я подошел к Улице Жимолости, хмель от порции двойного виски уже улетучился. Мальчика не было и следа… Я прошел целый ряд улочек, лежащих вокруг этого воображаемого магического, уже почти священного места встречи, но не нашел его, хотя, подхлестываемый алкогольными парами, с завидной смелостью останавливался возле каждого дома и быстро заглядывал внутрь. Нет, в такую чудесную погоду он наверняка не сидел дома, если только не лежал больной в постели, совсем горячечный от печали, что не смог меня найти…

Иногда прохожие бросали на меня задумчивые взгляды, справедливо, в общем-то, потому что во мне бушевал не существующий ни в одном другом человеке, о животных промолчу, все понимающий огонь… Если бы, кто-нибудь спросил, кого я ищу, я смог бы в точности его описать, будто он и сейчас стоит передо мной в тонком, серым в белую клетку свитерке с открытым воротом, а под ним — белая или светло-бежевая майка со стоячим воротничком; темно-синие матросские бархатные брюки обтягивают сильную, честную, мужскую, но совершенно невинную попку… И он был обут не в какие-нибудь кеды, сандали, или наглые заношенные лыжные ботинки, но в обычные, без украшений черные туфли — признак того, что мальчик он бедный, но очень аккуратный и приличный…

Может он на пляже? Я знал, что увижу там разных мальчиков, и это представляет явную опасность для моей больной, на волосок от того чтобы не разлететься в прах, души, но я все же пошел дальше через центр городка к пляжу.

Ах… вот и кинотеатр, где мы с Кристиной вчера вечером так беззаботно провели время. В половине четвертого сеансов еще не было, но в большом, открытом холле со стеклянными витринами, несколько человек изучали стенды с рецензиями и фотографиями, дабы составить представление о картине. В самом дальнем, темном, потому что искусственный свет ее не был включен, углу, я заметил юношескую фигурку. Боже ж ты мой, ведь это же… Нет, фигурой похож, но это не мальчик с Улицы Жимолости. Может, девочка, худенькая девочка в брюках, которые в ту пору, отбросив природный стыд, начали нагло носить девушки и женщины?.. Я заинтересовался, а тот факт, что молоденькая фигурка издалека напоминала разыскиваемого, но, вероятно, навеки упущенного мальчика, заставил биться мое сердце быстрей; все это, как всегда, означало что-то еще, кроме того, что это было именно то, что было, оно значило что-то еще…

Ленивым шагом, якобы рассматривая фотографии, я подошел поближе. Нет, это был мальчик, хотя для мальчика у него слишком уж ухоженные и, учитывая моду, слишком длинные, что даже смело, волнистые светло-русые волосы, которые очень красивой волной, без колтунов, спадали на плечи. Или все-таки девочка?..

По моим расчетам, ей или ему было лет девятнадцать, двадцать; только подойдя поближе, я увидел, что и фигурой он не сильно похож на мальчика с Улицы Жимолости. Да-да, это был мальчик, но особенного типа; он вызывал во мне одновременно и нежность, и грубость, и смешанную с презрением жажду обладания. Он был в тонкой шелковой, бежевой в серую полоску рубашке и темно-синих брюках — эта цветовая комбинация и объясняла ошибочное впечатление, и вполне понятно, что я на несколько секунд принял его за моего потерянного милашку. Брюки — явно не дешевый ширпотреб: напротив, еще дорогие в то время, первые так называемые брюки «с заниженной талией», ремень которых не опоясывал талию, а покоился на тазовых косточках, причем мужское достоинство и бедра были сильно обтянуты, а штанины от колен чуть суживались и опять немного расширялись книзу, спадая на хорошо начищенные черные лаковые туфли. Он — потому что это явно был мальчик — указательным пальцем правой руки водил по афише под стеклом, и я заметил, что он носит кольца. Я украдкой еще раз окинул взглядом его смутное отражение в пыльном стекле: красивое, худенькое личико, на лоб спадают непослушные локоны.

Я подошел и встал рядом. От него пахло духами. Может, он еще и накрашен? Освещение было слишком плохое, чтобы можно было сказать с уверенностью, но я видел, что кожа вокруг его маленького девичьего ушка, край щеки и шея — матовые, бархатные, как у школьника.

— Dial М for…[9] — пробормотал я довольно громко. Мальчик посмотрел на меня. Кто бы он ни был и как бы таких не называли, но он был красив: мечтательное лицо и большие, по-детски сияющие светло-голубые глаза.

— It’s quite a good film, — сказал я, якобы советуя. — It’s British. A British film.[10]

— О… что… что вы говорите… — растерянно ответил мальчик.

У него был высокий, но, несмотря на это, приятный голос.

— Извините, — исправил я мнимую ошибку, — я почему-то подумал: вот мальчик из Англии.

— Ты так подумал? Почему?

Он решил, что я достаточно молод, чтобы говорить мне «ты», и это уже был явный плюс. Да-да, как я и рассчитывал, он падок на комплименты, но я тут же почувствовал усталость: все пройдет легко и банально, по шаблону, который, скорее всего, заранее можно угадать.

— Нидерландские мальчики не решаются так красиво одеваться, — трезво ответил я, скорее, констатируя факт, чем объясняя.

Мальчик промолчал, но его смазливая мордашка выдала, что он чувствовал себя польщенным. Теперь ему наверняка хотелось бы услышать, что не только его одежда, но и он сам «безумно красив». Ну ничего, подождет: а то уж чересчур.

— А фильм интересный? Ты его уже видел?

— Да, очень интересный. Очень захватывающий.

Я с облегчением подумал, что следующий сеанс только через несколько часов. Если бы фильм начинался через несколько минут, мне пришлось бы нырнуть с мальчиком в волшебную башню грез, нащупывать и нашептывать в темноте и, самое большее, теребить друг другу «разную ерунду» под одеждой вместо того, чтобы без обиняков на мху, в дюнах или на скрипучей кровати в комнатке…

— Пойдем ко мне? — нагло спросил я, потому что мне совершенно не хотелось проводить осторожные предварительные маневры, хотя, для верности, я все же решил использовать один из приемчиков.

Мальчик сомневался. Я, видимо, казался ему — но любому своему впечатлению, даже имеющему основания, я не доверял полностью — интересным, но из-за моих авансов, остающихся всегда смесью лицемерного безразличия и страсти, ему трудно было создать обо мне четкое мнение: учитывая нарочито небрежный наряд — джинсы и рубашка цвета хаки, — кто я такой: просто прикольный мальчик — ну да, «мальчик»? — какой-нибудь придурок или переодетый вор-карманник? Чтобы успокоить его, я решил вести себя как можно более пошлым и неоригинальным образом.

— Мое первое впечатление, — начал я, но такой книжный язык мог перепугать нормального человека до смерти. — Нет, — пояснил я, — я увидел тебя и сразу подумал: вот мальчик из Англии. Только ступил на берег, — подумал я. Ну да, что еще я мог подумать? Что он не понимает язык, что он в чужом городе… Кто угодно может обвести его вокруг пальца… Ему могут втюхать стакан пива по двойной цене…

Мной — хоть я сам этого и не желал, но и не смог противиться овладела какая-то заботливая нежность при мысли о том, что простодушному молоденькому англичанину, который так далеко от мамы — например, морскому бойскауту с британским флажком на рюкзаке — могут причинить зло, обмануть, даже обокрасть, если я не возьму его под свою защиту. Мне пришлось сдерживаться, чтобы на глазах у меня не выступили слезы, и мое самоуверенное лицо не превратилось в хнычущую пидорскую рожу. — Вот я подумал: спрошу, не хочет ли он зайти ко мне в гости что-нибудь выпить.

Мальчик, как мне показалось, почувствовал себя гораздо спокойнее и, улыбнулся — неуверенно и осторожно, но все же облегченно. В любом случае, недоразумений могли быть еще тьма: он мог подумать, что я и вправду приличный мужик, без задних мыслей, простой самаритянин, солдатская матушка… И только из-за кружки пива, на халяву, не удовольствия для, а развлечения ради, тащиться на другой конец города ему, может быть, и не захочется…

— И еще я, конечно, подумал — закончил я — что за таким мальчиком, поклонники должны бегать толпами.

И я нахально ухмыльнулся. Вот так, яснее некуда, или он уловит смысл этого завуалированного комплимента?

Что бы вы думали, да, сработало, и теперь все должно пойти как по маслу, но, как и любой представитель человеческой расы, добившийся желаемого, сразу же вопрошает, доволен ли он тем, что получил, так и я задумался: что именно, кроме уверенности в неизбежности Смерти и, в лучшем случае, «неизвестности относительно решающего часа»,[11] я получил, и какой в этом смысл, если я стою на пороге бесконечной и непостижимой ночи?

Но он, стало быть, пошел со мной.

— Меня зовут Герард.

— Лауренс.

Это ведь сигареты дорогой марки? И, если я не ошибаюсь, так звали одного святого, мученика, которого поджарили вживую… Всё, значит, рассеялось в дым…

По дороге мне пришлось лезть из кожи вон, чтобы «Лауренс» не заскучал и не передумал вступать со мной в более тесный контакт. К счастью, он иногда тоже ронял несколько слов:

— Ты живешь здесь, в городе?

— Не постоянно. По работе мне часто приходится бывать в А.

— У тебя здесь комната?

— Нет, целый дом.

Только бы он не спросил, чем я занимаюсь… Я сменил тему разговора и сумел удержать его в русле ни к чему не обязывающих высказываний о фильме, фотографии из которого он так внимательно рассматривал. Я старался ограничиться общими словами и не углубляться в теорию драмы, не говоря о том, чтобы начать что-либо доказывать, короче: всячески избегал подозрений в наличии интеллекта.

— А там поют?

Поют ли в хичкоковском Dial М For Murder? Не обратил внимания, но, кажется, нет. «Лауренс» же «просто с ума сходил» по фильмам, в которых много поют.

Мы подошли к Улице Жимолости. Мной овладело странное чувство. Не то чтобы мне хотелось «обоих сразу»: да, конечно, учитывая мою нечеловеческую жадность — обычно я обозначаю ее эвфемизмом «большое сердце» да, разумеется, хотел бы «иметь все сразу», но совершенно не представлял себе, что делать, если встречу сейчас моего «одинокого», дрейфующего в море «безутешной печали» Мальчика, возжелавшего меня столь же лихорадочно и который так любит свою маму. Остановиться, отвести его в сторону и сказать:

— Да, знал бы заранее, что встречу тебя снова, я, конечно, не брал бы с собой этого надушенного гомика… Ты простишь меня?.. Он, разумеется, весь твой, если хочешь овладеть им: я для тебя —

Но — в этот раз к моему облегчению — его опять нигде не было видно. «Лауренс» безостановочно болтал о пении и музыке. Он пел в любительской оперетте… Ах, если бы я только мог заставить его петь и плясать в руках моего безымянного «Мальчика с Улицы Жимолости», под этим телом сильного всадника… Кстати, подходящее название для великого романа…

Мы зашли в дом Кристины, который явно произвел впечатление на Лауренса. Живу ли я здесь совсем один?.. Нет, вместе с сестрой, которая, впрочем, «ничего не имела против», но об этом позже…

А кто хозяин?.. Он не спросил так, напрямик, но прощупал границы дозволенного, осторожно обходя предмет обсуждения. Я отмахнулся от тривиальных материальных забот и хлопот:

— Вообще-то все это нужно продать…

— Продать? — взвизгнул Лауренс, от неожиданности повышая и без того тонкий голос.

— Все продать, — отсутствующе повторил я, будто размышляя над другими, гораздо более важными вещами. — Все продать, деньги отдать беднякам и пойти за Ним…

— …Пойти… что ты имеешь…

— Пойти за Ним. За Тем, кто рек: Я есмь Путь, Правда и Жизнь, — продолжил я трезвым тоном, будто речь шла о том, чтобы перевести деньги на сберегательный счет.

— Я его не знаю.

— Тот, кто знает Его, должен Его любить.

Мы немного выпили, и я начал ласкать его. Очарование в комбинации с презрением было для меня лучшим афродизиаком, но я и не презирал «Лауренса», он мне даже нравился. Без всяческих проволочек он пошел со мной наверх; в маленькой комнатке его внимание, в первую очередь, привлек туалетный столик, который, казалось, заставил его забыть о своих любовных обязанностях. Если бы я не раздел его и нежно, но настойчиво не отправил в постель, то он на остаток дня приклеился бы к столику с косметикой, и я не смог бы оттащить его оттуда. Пока он, кокетливо, но еще не блядовито, чуть заметно покачивал холмиками эфеба, склонив девичью, обрамленную локонами голову на руки, а ладони сложив под подбородком, ему на глаза, должно быть, попалась фотография Германа, лежащая на низкой тумбочке возле кровати.

— Это… твой друг?.. — спросил он, так сказать, осторожно и ненавязчиво, но, несомненно, наслаждаясь мыслью, что является причиной супружеской неверности.

— Да. Как он тебе? — Спросил я гордо, тем временем раздеваясь.

— Ты живешь с ним вместе?

Вот ведь любопытная Варвара, подумал я, и еще ему нравится, чтобы дело подкреплялось словом, я без этого тоже не могу обойтись; кстати, не всем это в удовольствие. Обычно во время любовного соития мальчик предпочитает спокойно курить, или прихлебывать из бокала, или слушать какую-нибудь «ужасно прикольную» пластинку с «потрясающими» композициями, но разговоры под запретом…

— Сейчас я все тебе расскажу, милый, — заверил я его. Лежа сверху, я вошел в него как можно медленней и без особой грубости, я не чувствовал к нему ни какого презрения, а скорее, настоящую нежность. Какое милое податливое тельце, какой у него волшебный и все же свежий запах… Если есть такой мальчик, то никаких девочек не нужно… И какая прелестная шевелюра, такая ухоженная и смотрится очень гармонично… Такие мальчика никогда не лысеют, а первые десять-пятнадцать лет и не стареют… Поживем увидим… А дома наверняка все время вытирают пыль и убирают, устраивают постирушки и готовят «просто обалденно»… В саду или на балконе сервируют чай на плетеном столике со скатертью в цветочек, закрепленной зажимами, чтобы ветер не сдул. Этот еще и поет хорошо… Да, придется, конечно, посещать каждое выступление его группы, но разве это-так уж тяжело?.. Интересно, чем он занимается, где работает? Дамским парикмахером? Нет, тогда он непременно сказал бы что-нибудь о парикмахерской по соседству. В том, что он так легко и без оговорок пошел со мной, я его не упрекал и не искал в этом какого-то блядства, наоборот, очень мило с его стороны…

— Тебе больно?

— Нет-нет.

— Ты что-то хотел знать, золотце? — я ненадолго перестал двигаться, чтобы приласкать его и поцеловать.

Я взял фотографию Германа и показал ему. «Лауренс» смотрел на него с восхищением и даже, кажется, возбуждался. Ну, это ему не помешает…

— А ему нравится… все, что ты делаешь?

Нет, в Лауренсе действительно было что-то от извращенного авантюриста, наслаждающегося запретными плодами. Ну да, ничто человеческое…

— Понимаешь, в чем дело, — сказал я, играя его волосами и вновь приостановив любовный процесс. — Мы с сестричкой — «брат и сестра», хотел сказать я, но это было бы изрядной глупостью, — мы близнецы. Мы всегда очень друг друга любили, с самого детства, всегда. И в постели, понимаешь, Лауренс?

Да, он понял, и его это возбудило, потому что он даже сладострастно метнулся своей дырочкой вверх.

— И мы договорились, — продолжил я, — что если у нее появится мальчик, то этот мальчик должен будет любить меня тоже; а если у меня будет друг, то он должен и ее… желать… И он… то есть, мой друг, — подчеркнул я, держа фотографию Германа прямо перед его лицом, — в то же время муж Кристины. Так зовут мою сестру. А он, Герман — его зовут Герман — ее муж, но к тому же он… моя жена…

Лауренс приоткрыл рот от такого сказочного сладострастия и гармонии, умещающихся в одном флаконе и под одной крышей. Я провел пальцем по этим приоткрытым, красивым, полным губам отчасти из нежности, отчасти из любопытства: я хотел знать, пользуется ли он помадой, потому что у меня возникли определенные планы в связи с одним ритуалом…

— Но если ты… с другим мальчиком?.. — снова спросил Лауренс.

Вот упрямец, ему наверняка нужно услышать, что наша возня — тайная и под запретом… Это ему даром не пройдет…

— Я всегда и обо всем рассказываю Герману, — сообщил я, — у нас нет друг от друга секретов. Да, он, конечно, иногда ревнует: он мужчина.

Неожиданно я несколько раз с бешеной силой двинулся во втором ротике Лауренса, чтобы наказать его за вопрос, прозвучавший из первого. Ему не было больно: он только блаженно вздохнул…

— Но если он найдет нас здесь вместе, то не будет злиться на меня, нет, — уверил я. — Ну да, он, может, решит отшлепать тебя… Но я думаю, что он просто сразу же… возьмет тебя…

Я не стал объясняться дальше, потому что боялся, что мой ревизм выходит далеко за пределы мировосприятия Лауренса. Отшлепал бы «мой» Герман «Лауренса»?.. Или «взял бы его сразу же»?.. Да, Герман положил бы Лауренса животом себе на колени, приспустив с него брючки, и потом… или он просто воткнул бы горящую сигарету «Лауренс», если оставаться ближе к корням, в лисью норочку Лауренса, пока я держал бы половинки его красивой попки широко открытыми?..

Я почувствовал, что оргазм на подходе.

— Целуй его! — задыхаясь, крикнул я. — Давай! Поцелуй его портрет!..

Лауренс повиновался, и чудо свершилось. Из соображений человечности я хотел еще слегка приласкать его мальчишеское достоинство, но в этом не было надобности, ему это было не принципиально… Ему интересно только сзади… Ну, мне же проще…

Он уже почти не интересовал меня больше, но все еще нравился мне, милый мальчик.

Чтобы высвободиться из него, мне пришлось встать на колени, при этом я задел плечом нижнюю полку настенного шкафчика, и оттуда, прямо на спину Лауренса, упало что-то тяжелое. Книга? Нет, синий, в твердом переплете годовой или юбилейный номер «Coiffure»,[12] датированный 196*, изданный Объединением Парикмахеров…

— Все благое приходит свыше, — вяло заметил я.

Я выпрямился на дрожащем, пружинистом матрасе, чтобы положить это прелестное издание на место, и отодвинул зеленую шторку. Да, здесь должна была стоять эта идиотская штука, на самом верху… Шкафчик был довольно глубоким, и место на полке, где, скорее всего, прямо, стояла эта книга, было не совсем пустым: пространство позади занимала матово-черная коробка или ящик, на котором… Эге, а что это за трубочка?.. На черной коробке, круглым отверстием ко мне, лежал предмет, который я сперва принял за тонкую железную трубочку, и только взяв его в руки, понял, что это старомодный ключ, ключ от старого шкафа или рундука… Или же, нет: ощупав поверхность коробки, я обнаружил спереди отверстие, видимо, именно к этой замочной скважине должен подойти ключ… Что в этом сундучке: девичий дневник Кристины или альбомы с поэзией?.. Скоро узнаем… Кстати, ключ этот я где-то видел…

Где?.. В том фильме?.. Нет, в фильме был английский ключ… Тогда где?.. Ну, неважно…

Я разрешил Лауренсу пойти вместе со мной в ванную и принять душ. Я провел его через большую спальню, вид которой наполнил его небывалым восхищением. Какие просторы… Кто здесь спит?

— Два человека, не видишь, что ли? — сказал я строго, мне показалось, что слишком уж он, видимо, заинтересовался мелочным грехом супротив Святого Духа, втроем.

Да, если бы когда-нибудь так и случилось… Если Кристина не будет ныть и если Герман станет моим братом в любви, если, если, если… да тогда, тогда мы с Германом как-нибудь будем пытать. Лауренса на этой большой двухместной кровати, часами напролет, до вечера, не торопясь, может, целые выходные. Под душем я гладил мокрые, отзывчивые бедра Лауренса и действительно почувствовал, что опять возбуждаюсь… Но, скорее всего, я никогда с ним больше не встречусь, а из всех моих мечтаний в этой жизни вряд ли что-либо осуществится…

Неужели придется, провести остаток дня с Лауренсом? Невозможно придумать чем заняться, если только я не буду седлать его каждые полчаса, потому что говорить с ним… о чем?.. И все равно он — очень милый мальчик, настоящий мяконький, милый, нежный звереныш. Может, все-таки, такому как я, стоит жениться на таком вот Лауренсе… со всей его домовитостью?..

Но, к счастью, ему нужно было идти: вечером, сегодня вечером, их группа давала представление, да еще и в большом городе Р., в настоящем зале. После обеда им предстояло отрепетировать несколько трудных моментов, потом, перед началом спектакля, они поужинают вместе, прямо на сцене, куда им доставят еду, так здорово… правда, невероятно здорово…

Много ли гомику нужно?.. Но если народу нравится, что в этом плохого?.. Пусть бы все пидоры были как он, вместо того, чтобы строить из себя настоящих мужиков… Ну да, психиатрам тоже надо с чего-то кормиться…

Что они играют? «Веселую Вдову»… Да, на нидерландском…

На большом листе почтовой бумаги я записал свои координаты в большом городе А. Кто знает… Мое имя не произвело на него впечатления, но я никогда и не пел в микрофон…

Прощание в холле, который все еще был полон мечтами и удивительными играми разума, что зародились тут больше недели назад, причинило мне даже некоторую боль, будто я уже успел привязаться к этому блондинчику-принцу, созданному исключительно для любви, пения, музыки и красивой одежки…

Нет, в ответ я ни имени его, ни адреса не получил… Было ли это результатом небрежности, забывчивости, которая свойственна некоторым примитивным людям, уверенным, что если они что-то знают, то и другой наверняка тоже в курсе?.. Или его отпугнул наколдованный мной и с лихвой приправленный инцестом треугольник вкупе с приказанием поцеловать фотографию «моего» Германа?.. Не все настолько же испорченные, как я, это уж точно… «Лауренса» я больше никогда не увижу.

X

Если разобраться, то все вернулось на круги своя: все было, как несколько часов тому назад, будто вообще ничего и не произошло. Вновь я был один в пустом, покинутом доме, где, да-да, еще в течение полутора суток буду «предоставлен самому себе», чтобы «работать», но по преимуществу я буду сидеть и смотреть на улицу, что-нибудь потягивая. Так и вышло, в своей жизни я еще часто и долго буду пялиться в окно.

Или все-таки выйти на пляж, приняв еще чуток? И по дороге единственный раз, самый последний и самый безнадежный раз, прогуляться в округе Улицы Жимолости? Кстати, хоть и непонятно, почему, в имени этой улицы чувствовалось какое-то напряжение, мне обязательно нужно будет увековечить его, назвав так рассказ или стихотворение, пока кто-нибудь другой не украл его у меня с языка: Мальчик с Улицы Жимолости… Его, не себя самого, а его, и только его, которого я никогда больше не увижу и не встречу, нужно обессмертить и «восславить в вечной песне»…[13]

Ну что, выйти все-таки опять на улицу? Или нет?.. В любом случае, я принял «последнюю» двойную порцию виски и вновь погрузился в размышления. Я был эдаким искателем, как это обычно называют… Но, если призадуматься, что здесь можно найти?.. Я постоянно искал подоплеку там, где ее не было вовсе, там, где вообще ничего нельзя найти… Что искал я, например, здесь? Здесь, в этом доме, неужели я вправду думал, что… Нет, в этом доме я наверняка никогда ничего не найду… Ах, да: в комнате наверху, на полке, за прелестным руководством для парикмахеров еще стояла та коробка… Почему она была спрятана?.. Нет, там наверняка не было ничего особенного, кроме сколь «игривых», столь и никчемных украшений из железа и стекла, которые в поисках «современного творчества» купила эта, как ее, подруга и временный компаньон Кристины — Хильда… Или, может, там деньги?.. Да ладно… Ага, может, немецкие марки, обесцененные инфляцией…

Почему меня это так заинтересовало? Ну, да, все же посмотрю одним глазком… Я поплелся наверх.

Комнатка еще была наполнена «восхитительным» душком беззаботно чирикающего блондинистого любовничка-звереныша Лауренса, которого я больше никогда не буду держать в своих страждущих, безмерно жаждущих, одиноких, страждущих и так далее, руках, и которого я никогда не увижу… Ships That Pass In The Night…[14] От этого роскошного клише, пришедшего на ум благодаря алкоголю, мои глаза увлажнились.

Зачем я же пришел наверх?.. Ах, да, коробка…

Я снял с полки праздничный выпуск парикмахерской радости, который стоял прямо перед коробкой, вытащил ее вместе с ключом и поставил на кровать… Да, этот ключи… у меня связаны с ним какие-то — нет странно, но неприятные — воспоминания… Да и с коробкой… с коробкой тоже… Я, кажется, видел ее раньше, но где? Я ведь раньше никогда не был в той комнатке и никогда не видел этот шкафчик…

В длину коробка была в два раза больше, чем в ширину, и сверху очень походила на гроб (но это всего лишь игра-воображения, моих вечно безрадостных мыслей), как его изображали на средневековых гравюрах: четыре стенки расширяются книзу, а над ними плоская крышка, которая, в сущности, меньше, чем дно.

Она была сделана, думается, три четверти века назад, из дерева покрашенного тусклой черной краской. Края крышки были украшены изящным орнаментом из позолоты, которая почти не выцвела. Ho… я ведь уже где-то видел эту коробку?

— Бум!

Я застыл от ужаса. Где-то сильно хлопнула дверь, и прозвучал слабый, но отчетливый удар. Кто это?..

A, черт возьми: это та дурацкая балконная дверь в пустом доме на другой стороне улицы, — видимо, ее все еще нет закрыли. С тех пор как я приехал, погода, была тихая, но сейчас, наверное, опять поднялся ветер. Действительно: солнце еще светило, но небо затягивали тучи.

Я перевел дыхание. Нет, негоже шарить в чужом доме… Но честное слово: я не собирался ничего тырить. Тогда что же я искал? В любом случае эту коробку нужное наконец —

Но ведь это? Я вновь застыл. Постепенно во мне поднималось воспоминание. Мне почудилось нечто очень неприятное, некое предвестие несчастья, даже угроза… Да, я вспомнил… Это был… если я, по крайней мере, не свожу сам себя с ума или не сплю наяву… Этот ключ… разве не его держал тот человек из отеля, серьезный худой мужчина из моего сна в первую ночь, проведенную в этом доме; он держал его в руках и направлял на меня… да, круглым отверстием ко мне, так что казалось: это ствол пистолета?.. Разве нет?.. И… этот гробик… его крышка… это ведь в точности миниатюра той двери во сне, которую старик приоткрыл: дверь той комнаты… в темном коридоре?..

Нет, ребята, спокойно… не притягивать ничего за уши, как последняя истеричка… Я попытался отмахнуться от воспоминания или сделать его как можно более неопределенным, убеждая себя, например, что мне никогда не снились ни ключ, ни эта крышка гроба, что я все это выдумал задним числом, подхлестываемый собственным же полубезумным и помутившимся от алкоголя рассудком… Да, может, так оно и было…

Но, в любом случае, судя по весу коробки, она не пустая… Там что-то лежало… Открыть ее здесь?.. Нет, не в этой маленькой, тесной конурке, которая сама по себе напоминает гроб… Нет, внизу…

Я взял гробик под мышку и отнес вниз, поставил его на большой стол в гостиной и потом, сам не знаю почему, опасливо огляделся. Да что опять такое? Ведь в доме никого, кроме меня, нет? Двери и окна закрыты? Что это за мания преследования, от которой мое сердце бешено стучит, будто я воришка?..

Я опустошил бокал и тут же одним глотком употребил еще одну «маленькую». Потом сел за большой стол, дрожащей рукой повернул ключ в замке и открыл шкатулку. Ан нет, ни денег, ни «игривых» драгоценностей… Ничего, кроме бумаг, всякая деловая ерунда… Почему же нужно прятать это в тайнике, в гробике?..

Я сначала стал рыться в бумагах, но потом мне пришла в голову простая мысль: вытащить из гробика все содержимое. Я взял в руки всю стопку, отодвинул пустой гробик и начал, словно чиновник в бюро, прорабатывать эту кипу бумаг. Гарантийные свидетельства… разрешение на основание небольшой фирмы и его продление… диплом… призовая грамота от профсоюза… руководства по эксплуатации центрального отопления… нагревателя… пачка счетов от штукатуров, водопроводчиков, электриков… инструкции по использованию разных электрических аппаратов… И все это в такой красивой коробке…

Пачка бумаги постепенно таяла. Почему Кристина, в то время как в комнате внизу у нее было что-то вроде конторки, положила эту безличную ерунду в такую внушительную старинную коробку и поставила чуть ли не в тайник, все еще оставалось загадкой.

Нет, ничего интересного… Есть еще три больших коричневых официальных конверта, в которых наверняка лежат счета и расценки каких-нибудь поставщиков. Я, скучая, взял вначале самый меньший из них и вытряхнул содержимое на стол. Нет, не счета…: листки блокнотика, исписанные чернилами… Неужели Кристина в бытность свою маленькой девочкой пробовала заняться поэзией, пыталась написать великое стихотворение о цветочках и певчих птичках?.. О-ля-ля: вместе с исписанными листками на стол выпало несколько открыток и фотографий… Ну-ка, посмотрим…

Исписанные листочки, а также открытки — сельские пейзажи, деревеньки вроде Эпе, Нунспеет, ʼт Харде и так далее — были на имя Кристины, испещренные светло-синими чернилами и одним и тем же безграмотным почерком: Любимая Кристя… Самая любимая Кристя… Любимая Кристина… Я решил написать тебе потому что мы сидим в доме потому что погода очень плохая. Да, в доме, в поезде, или в машине погода всегда гораздо лучше, чем снаружи…

Я рассортировал фотографии на столе: любительские снимки с несколько закруглившимися краями, но все же довольно приличного качества. Это были групповые фотографии военных, и один снимок молодого солдата. Смотри-ка, он же был на групповых снимках… Кажется, очень милый мальчик… Что это я: он немного похож на меня… Может, это братик Кристины или кто он ей?.. Сердце мое, успокоившееся во время обработки бессмысленных счетов, снова забилось быстрее.

Я пробежал глазами текст, написанный хорошим, но трогательно наивным почерком. <…> страстно тоскую по тебе… В воскресенье мы наверняка увидимся… Далее довольно однообразные отчеты о еде, маневрах, гриппе в казарме, причем в каждом письме упоминается точная или еще не на все сто процентов установленная дата увольнения… Какое одиночество… И постоянное страстное желание увидеть ее… Нет, это не братик, нет… Одинокий молодой солдат любил Кристину и имел, скорее всего… с ней… Дыхание мое участилось.

Ни в одном письме не было ни слова о семье… Неужели у него уже не было матери, неужели он был сиротой?… Каждое увольнение, возвращаясь домой, он, это золотце, ужасно хотел помогать маме с посудой, но у него не было больше ни дома, ни матери: его мать умерла, и никто его не любил. И потому он искал нежности, ласки и спокойствия в объятиях Кристины в простодушии своем не осознавая, что она — ведьма, которая по ночам, кроме белого любовного сока из его сильного, но все еще очень невинного мальчишеского достоинства, высасывала его душу… С ума сойти: это что за ерунда? Кристина… ведьма?.. Потому что она спала с мальчиком, если ей, этого хотелось?.. Я просто ревную, больше ничего…

Он пытался расписываться под каждым листочком настоящей, нечитабельной подписью это золотко… Но вот здесь, под этим письмецом?.. Действительно, там стояло: любящий тебя Герард… Так вот почему, он так на меня похож, этот герой, отважный боец, который отдал свою жизнь за наше достояние — свободу…

Это все? Конверты она выбросила… Нет, есть еще один, на печати можно разобрать, что он отправлен почти семь лет назад… Г-же Кр. Халслаг… Вот как ее звали в девичестве… И другой адрес, но в том же городе «Халслаг», «Барышне»… О, наверняка, она спала с ним, не будучи замужем…

Есть в том последнем адресованном конверте что-то еще или нет?.. Да, вырезка из газеты, уже слегка пожелтевшая. Олденбрук, Понедельник. Не очень-то точная дата… Во время маневров… Ай, беда какая… роковой несчастный случай… тяжелое ранение… в состоянии, внушающем опасения… а девятнадцатилетний рядовой Г. Вердонк погиб на месте… Вердонк. Вердонк… Я быстренько просмотрел подписанные открытки. Да, точно, на одной из них стояло: рядовой Г. Вердонк, личный номер… Ах, он мертв… он умер, миленький… Я почувствовал вдруг, как под брюками напрягается мое любовное орудие. Кому смерть — горе, а у кого член вырастает втрое…

Все эти любовные страдания я отодвинул на край стола и торопливо вытряхнул содержимое следующего конверта. Опять письма, всего несколько, но листы большего размера, исписаны сильным почерком, черными чернилами, а одно из них даже отпечатано на машинке… Любимая Кристина… Ну, естественно… Это купить, то купить, а вот это пока не надо… Верно, домовитый тип, ага… Может, он собирался обустроить с Кристиной любовное гнездышко?..

В конверте что-то застряло… Вот: большая свадебная фотография… А вместе со снимком тут же выпала огромная газетная вырезка Объявление в толстой, черной рамке: Единственное и всеобщее публичное извещение… С искренним прискорбием сообщаем, что нас внезапно покинул… наш любимый, заботливый муж… От имени: К. Овердайк-Халслаг… Гроб с телом покойного установлен… Когда?.. Два года назад, нет, чуть больше трех лет… Все там будем…

Я стал рассматривать свадебную фотографию. Оба они были наряженные: Кристина рядом с приятным молодым человеком чуть старше ее, лицо его, еще довольно детское, но очень строгое, обрамляли темно-русые вьющиеся волосы. Даже симпатичный мальчик, хотя это, конечно, уже неактуально: теперь он, самое большее, красивый скелет… Но если хорошенько присмотреться… разве он не похож на меня?.. Да, нет, погоди-ка… Ах, конечно: это он самый, во плоти — не в прямом смысле, естественно — мужчина с фотографии в черной бархатной рамке наверху: не больше и не меньше — наш «Йохан», Йохан Овердайк, чье имя, правда ведь, Кристина носила до сих пор и о ком говорила, что «он будто бы и не умирал»… Да, верно сказано — будто бы, потому как между тем он, сломя голову, ринулся к Господу…

Я пристально посмотрел на свадебную фотографию: нет, тот снимок, наверху на тумбочке, — несомненно, его портрет, но не отдает ему должного. Не швейцар и не работник музея: в этот знаменательный день его жизни, на свадебной фотографии он выглядел очень симпатичным мальчиком… А иначе, кстати, и быть не могло, если он, да, и он тоже, немного похож на меня… Это ведь он, я не ошибаюсь?.. Да, это Йохан, смотри-ка, в объявлении: Йохан… Йохан Людовикус Овердайк… в возрасте тридцати трех лет… Боги забирают своих любимцев молодыми… Так, значит, она была его официальной вдовой… «Веселая вдова», невольно вспомнилось мне… По телу пробежала дрожь… но отчего?..

Теперь оставался только один конверт. Я торопливо отодвинул в сторону свежий урожай потерь и смертей, непочтительно смешивая его с предыдущей коллекцией военного траура, и скорее выхватил, чем вынул содержимое последнего конверта.

Давай, вперед: вновь вместе с фотографиями на стол беспорядочно посыпались письма, написанные слишком изящным и оттого нечитабельным почерком: большие толстые листы, некоторые покоились в необычно тяжелых, чуть ли не роскошных конвертах… Моя самая любимая Кристина… Ну да, смело вперед… Вновь особа мужского пола… А время, число?.. Ага, где-то между двумя предыдущими… И фотографии: эй, а этот мальчик самый симпатичный, как минимум такой же симпатичный, как тот досрочно отправленный в вечное увольнение солдатик, только чуть более мужественный… Классная прическа, а что за рот, блин, ну и дела… Само озорство… Но… я свихнулся, что ли?.. Нет, и не уговаривайте меня, ведь он тоже… он тоже чем-то похож на меня… Четыре года тому назад, чуть больше… А где жил этот любовный звереныш, этот необузданный всадник Кристины?.. Ведь он ее наверняка?..

Я механически опустошил один из необычных тяжелых конвертов и только потом увидел, что это был траурный конверт, в котором лежало толстое, сдвоенное письмо с сообщением о смерти. Неужели?.. Внезапно нас покинул искренне любимый нами муж, то да се… бом-бом… бом-бом… Геррит Маринус Эберхард Люндертс, в возрасте двадцати восьми лет… Целый ряд имен… Сверху: К. Люндертс-Халслаг… «Люндертс»… Да, письма были подписаны тем же именем…

Вот так вот… Что-то мне все это стало казаться странным. Три покойника, так бывает, может, ничего особенного… На свете столько людей умирает… Кто их считает?.. Никто… Но почему эти трое спрятаны, погребены в ящичек, который… все же так сильно похож на совсем другой ящик… И этот ящичек задвинут как можно дальше, так после убийства тело прячут в подпол или замуровывают в стену… И все трое ушли внезапно, совершенно неожиданно или вследствие рокового несчастного случая… Если все в порядке, зачем прятать-то…

А что тогда не в порядке?.. Все трое немного похожи на меня… что в этом плохого?.. Или это значит, что… может быть?..

Внезапно мне в голову пришла мысль, казалось, объясняющая все сразу, и от которой у меня совсем недавно стыла кровь, я пытался отмахнуться от этой ерунды:.. Не игра воображения… мне действительно снился тот сон… А во сне: …эта дверь, увеличенная крышка гроба… это была не настоящая дверь, а действительно крышка… А тот худощавый, старый мужчина в черном… Если до кого-то еще не дошло, кто это был, тому явно глаза застило. И я… сейчас… здесь… с этой коробкой, этим гробиком, гробом перед глазами, с открытой крышкой… прям как во сне, когда дверь открылась наружу, ко мне… Догадайся с трех раз…

Мой разум почти вывел заключение, но чувством я предугадал все это еще раньше, оно опережало мои мысли… Я встал, пошатываясь… Бежать… Бросить все и бежать… пока еще есть возможность…

Нет, удержал я себя каким-то сверхчеловеческим усилием: не оставлять ничего на столе, потому что тогда бед не оберешься… Нужно положить все на место, как было… Держи себя в руках… Сначала каждого из них в свою папочку, в свой саркофаг… Потом всех троих обратно в их ящичек, в их гроб, и на замок, до Страшного Суда… Только тогда мне удастся убежать… Спокойствие… Я же не бздун какой-нибудь?.. Я, один из самых молодых участников Сопротивления против бесчеловечного немецкого оккупанта?.. Я, который страдал и боролся в нашей Индии под знаменем Ее Величества?.. «Товарищи!.. Держать строй!..»

Между тем меня уже нешуточно трясло, пока я, будто первый раз в жизни омывая покойника, с болезненной точностью укладывал весь этот архив смертей обратно, в том же порядке, в каком его нашел… Да, правда, я еще опрокинул рюмашку… Ничего дурного тут нет…

Но теперь все, все обратно в гробик… Их в свой гроб, или гробик, а мне — за дверь, прочь из этого гостеприимного дома… Нет, я не суеверен, но она показалась мне каким-то оптовым потребителем… Или все же… ведьма?.. Может, двух последних, которые совершенно неожиданно и внезапно к нашему искреннему сожалению… может, она их отравила, чтоб долго не мучиться?.. Или заколдовала… Или измельченного стекла в еду —

Сначала закрыть коробку, и обратно наверх, на полку… Нет, сначала пропустить еще пару добрых глотков, не ной: ветеран имеет право…

Опля, вверх по лестнице… Гробик обратно в шкаф… Нет, погоди-ка: ты, ты тоже отправишься в коробку… подобное притягивает подобное… Я взял с тумбочки фотографию «моего» Германа, или «ее» Германа, или Бог знает чьего Германа, повернул ключ в замке гробика и — гопля — туда ему и дорога, больше он не выберется и не будет преследовать меня привидением… Так, обратно на полку… Закрыть парикмахерским сборником… вот так… А теперь быстренько упаковаться… И убираться…

Оставить, наверное, записку?.. Зачем? Да, надо:… оставить ничего не говорящее, не возбуждающее подозрений сочиненьице, а то вдруг она помчится на своей метле по моим следам… Вот видишь, чернила, ручка и бумага пригодились… Ars Longa, Vita Brevis…[15]

Милая Кристина… Какое сегодня число?.. Лучше поставить завтрашнюю дату, так получится, что я присматривал за домом хотя бы одну ночь… Срочно позвонили… очень сильно болен… должен ехать обратно…

Поставить на записку пепельницу, чтобы ее не сдуло сквозняком… Все взял?.. Еще быстренько наверх… Нет, не в маленькую комнатку… Ванная… Ага, мои принадлежности для бритья…

Сумку распирало, но мне не хотелось вытаскивать и перекладывать все аккуратно; лишь бы молния закрылась…

Вот так, я уже снаружи… Погода портилась… Я бы даже сказал, что скоро пойдет дождь… Неудивительно… Ключ в почтовый ящик, и быстрее, быстрее…

Куда так спешить?.. Послушайте, гражданин, если я спешу, это мое дело…

Я старался взять себя в руки и идти прогулочным шагом, но время от времени срывался на бег. Вдобавок я еще и заблудился… Спрашивая дорогу к вокзалу, я пытался не заикаться, не выдавать себя…

Никого у кассы, слава Богу… Теперь бегом… Семнадцать часов двадцать две минуты… Вот и все… Перрон ia… Поезд еще стоит… Двери закрыты… Поворачивайся же, дурацкая ручка… Я влетел внутрь и, распластавшись на полу в тамбуре, укатил вместе с поездом…

XI

— Что скажешь? — слегка напрашиваясь на комплимент, спросил я Рональда, который все это время слушал внимательно и «заинтересованно». — Это рассказ? Ты бы назвал это рассказом?

— Ну, эта дверь в отеле, сон про ключ… и то, что ты потом нашел точно такой же ключ, и коробка с крышкой, похожей на ту самую дверь… Это не случайно, такого не бывает…

— О, на свете полно людей, которые назовут это совпадением.

Я довел рассказ почти до самого конца, до моего отъезда — сломя голову — из дома Кристины. Случившееся впоследствии, я отложил — вначале хотел спросить Рональда, стоит ли записывать то, что он уже услышал, потому что сомневался, получится ли из этого история…

— По-моему, — сказал Рональд, — это было просто предупреждение. Тебя предупредили во сне, ведь это ясно, как божий день?..

— Возможно, — в довершение всего я наслаждался, растягивая удовольствие. — Ты, цветочек, родившийся и выросший в Нашей Индии с ее гуна-гунами,[16] ты, например, видишь эту связь, конечно, сразу.

Лицо Рональда — довольно смуглое и загадочно моложавое — еще больше потемнело. Он был на треть или на четверть яванец, и я обожал дразнить его смешанным происхождением, хотя сам же завидовал сухощавой бронзовой красоте, все еще мальчишеской и неотразимой. Каким бы великолепием не одарил Бог человека, тот все равно будет хотеть чего-нибудь другого; вот и Рональд заливал, что в нем нет ни капли индийской крови, просто родственники с материнской стороны, белые гугеноты с Мадагаскара, видимо, слишком много и часто загорали… Я выводил его из себя, называя при всех «черномазочкой», а то, что самым моим сокровенным желанием было заботиться о нем и ему прислуживать, тщательно скрывал: если этим прохвостам дать палец, они тебе руку откусят… Он — Рональд — милый, красивый, умный, чуткий, заботливый, верный, и мне нужно было еще несколько лет назад сделать верный выбор, тогда он, скорее всего, еще ответил бы «да» на мое предложение руки и сердца… Теперь уже поздно: My dancing days are over…[17]

— To есть, ты считаешь, это был вещий сон, содержащий предупреждение?..

— Ты читаешь письма из того гробика, и ты видишь, что эта женщина…

— Изнашивает одного мужика за другим.

— Изнашивает?.. Но они и жили недолго.

— Да, не очень прочные экземпляры. Но, может быть, это совпадение.

— Ты говорил, что больше никогда с ней не встречался, да? И больше никогда ничего о ней не слышал?

— Нет, я больше никогда не встречался с ней, не видел ее. И я больше никогда не ездил в тот город. Но, но… потом были еще кое-какие новости, это да… — я наслаждался и медлил с финалом.

— Она написала тебе?

— Позвонила.

— Когда?

— Два дня спустя.

— Так… и что же она рассказала?.. Чем все закончилось?.. С тем Германом?..

— Ну… несколько иначе… — я не мог больше нагнетать напряжение, и пришлось выложить все остальное.

— Она звонит мне, — я говорил коротко, сдерживая чувства, насколько это было возможно: — И чего же хочет случай?.. Герман приехал вместе с ней…

— Поездом… вместе с ней, стало быть, обратно… из, э-э…

— Из большого города Дюссельдорфа. Да. Они приезжают, она, значит, снова дома и привезла его с собой, этого Германа… Он хорошенько принял на грудь — да, в этом я не уверен, но думаю, так и было — и решил пойти купаться на море или в бассейн, не знаю, там недалеко от пляжа был еще крытый бассейн, — тут я заметил, что как завзятый пустослов, зацепился за совершенно ничего не значащую деталь, — он взял машину Кристины и уехал…

— Он уехал… — повторил Рональд, чуть дыша.

— Да, Герман уехал купаться. Ты ведь помнишь, что там есть дорога вниз, к порту?..

— Да, нужно ведь объезжать дюны, так?

— Он ехал вниз… слишком быстро… на бешеной скорости он скатился вниз… Его занесло… Он потерял управление… И заехал… на край пристани… на полном ходу… лобовой удар… прямо в нос корабля…

— …корабля?

— Да, это было единственное известное столкновение машины и корабля в Западной Европе…

— И… он?..

— Ему снесло полголовы… он потерял один глаз… Больница, кислород… без сознания… Когда он пришел в себя, глаз ему уже удалили…

— Но он потом выздоровел?

— Ну, — сказал я извиняющимся тоном, — наверное… Я больше никогда ничего ни о ней, ни о нем не слышал. И у меня не было особенного желания звонить…

— Но это все точно?

— Неужели после моего рассказа у тебя сложилось впечатление, что Кристина могла такое выдумать?..

— Нет, — сказал Рональд задумчиво, — я так не считаю… Но… э… он потерял один глаз, да?..

Я кивнул:

— Да. А нос корабля, — продолжил я медленно, подчеркивая каждое слово, — прошел — в точности — посередине — места — для — пассажира… Знаешь, что сказала Кристина? — я ядовито усмехнулся. — Она сказала по телефону: «Я ведь могла случайно сидеть с ним рядом».

— Хороша шуточка, — пробормотал Рональд тихонько. Он встал и прошел к окну, по-моему, он явно был взволнован.

— Там, рядом с ним мог, конечно же, сидеть и кто-нибудь еще, — мои слова были уже, в принципе, лишними. — Но об этом ты, наверное, и сам догадался.

Рональд повернулся к окну спиной, потом подошел и опять сел напротив меня.

— В твоем воображении тот нафантазированный образ, который возникал, когда ты смотрел на фотографию Германа, он ведь все время прищуривал один глаз?.. И он стоял перед носом корабля…

— Ты очень внимательно слушал, черномазочка.

— А тот старик во сне, в коридоре, он ведь тоже подмигивал тебе?.. В отеле?..

— Значит, ты считаешь, рассказ получится?

— Ну… если ты все хорошо упакуешь, по порядку и ничего не упустишь… тогда… тогда ведь сразу видно, что все связано: …сон… ключ… коробка… — Рональд прикрыл глаза, будто хотел хорошенько сконцентрироваться и разложить все по полочкам. — То есть ты никогда туда не возвращался? И никогда больше не встречался с Кристиной? Или с Германом? С «твоим» Германом, — добавил он, явно насмехаясь.

— Нет, никогда.

— И ты, так сказать, был от него без ума?

— Слушай, Рон, — защищался я, — ты ведь не сегодня родился? Смотри: мальчик с отнявшейся рукой, или хроменький мальчик, или мальчик, у которого нога чуть тоньше или чуть короче другой, или чуть приволакивающий ногу, это потрясающе, если только мальчик очень красивый и милый, и к тому же очень послушный; такого мальчика даже не нужно приковывать или привязывать во время пыток, потому что он и сопротивляться не может… Такого мальчика я смог бы наказывать и пытать сам, так сказать, без твоей помощи… Но дымка привлекательности рассеивается, если у мальчика нет половины головы, да еще только один глаз, разве нет?.. Такого я могу найти где угодно… Я прав или я не прав?..

— Герард, в один прекрасный день ты умрешь в полном одиночестве.

— Кто знает. Но знаешь ли ты, с кем я потом еще встречался?

— Догадываюсь, — колко ответил Рональд, — Наверняка с тем любителем оперетт?.. да, да…

— Точно. Он до сих пор заходит в гости.

— Я никогда не встречал его у тебя, — Рональд, как и я, знал, что я лгу, но в его голосе все-таки слышалась тень сомнения. — Тогда как его зовут? Где он живет?

Я был готов к этому вопросу:

— У него красивая фамилия. Итальянская. Витали. Лауренс Витали. Если бы меня не звали Герардом Реве, я назвался бы Лауренсом Витали. Поэтому он так хорошо поет. С далекого Юга, но все же волосы его белые, как лен, а сам он — что сливочки. И все еще милый и отзывчивый. Морская улица, 28. Можешь сходить проверить. Морская, 28. Возле табачной лавки. Туда я могу позвонить, если что-то срочное…

— Ты врешь. Я никогда не встречал его у тебя.

— Раньше, смотри, раньше… когда-то я не обращал особого внимания на то, кто и с кем у меня дома знакомится… Но теперь я знаю, что — из-за свойственной вашей расе врожденной жестокой ревности — ты сразу же задразнишь этого писаного красавца, светленького, милого, бледненького мальчика…

Рональд вскочил и топнул ногой. Его прекрасные бронзовые щеки затряслись:

— Я что-нибудь тут разобью!..

— Ну не злись. Я люблю тебя, я боготворю тебя, ты же знаешь…

— Хватит!..

— Ну, хорошо, извини. Я не хочу дразнить тебя, и все равно дразню. Это болезнь, отклонение. Просто болезнь. У каждого свои тараканы в голове. Один ревнует, другой — нет. А я болен… Я — психический урод… Я совершенно искалеченный человек…

— Герард, если ты еще раз…

— Это последний раз, когда я дразнил тебя. Но о чем это я… Получится из этого рассказ?.. В определенном смысле здесь есть некий сюжет, но в то же самое время и какая-то пустота, если можно так выразиться… Будто в середине — пустота… Чего-то не хватает… body, так сказать… В конце концов, в середине ничего не происходит… Мне снится сон… Замечательно… Во сне, в отеле или где там еще я вижу этого жуткого мужика с ключом и дверь; это старое, худое чудовище, которое что-то напевает или бормочет, чтобы меня поддразнить или напугать… Да, Лауренс, кстати, тоже пел, но это еще не значит, что у нас есть либретто, мюзикл или рассказ… Хорошо… А потом я нахожу точно такой же, но настоящий ключ и коробку с крышкой, очень похожей на ту дверь… А потом я роюсь в бумагах, да… Вот и вся история… В общем-то, не так уж много…

— Да… — сказал Рональд задумчиво, — но тот мужик в отеле, во сне, он пел что-то… И ты не помнишь, что он пел?..

— Этот чудак, смерть в черном, там, в коридоре… Он точно что-то пел… Что-то пел, я помню наверняка… И я уверен, что тогда, во сне, я его понял… Это были слова, это очевидно… Но хоть убей… Что-то вроде дразнилки… детского стишка… что-то в этом роде… считалочка… совершенно дурацкая… Может, потому я и не запомнил… Забыл.

— Я уверен, что это как-то связано со всем остальным, — сказал Рональд.

— Все может быть, — скептически ответил я. — Но я забыл… А если пытаешься вспомнить насильно, все равно никогда не получается. Я что-то слышал во сне, и тогда я понял, о чем речь, в этом я уверен… Но я забыл… Может, когда-нибудь еще вспомню… И запишу… Если все-таки решу сделать из этого рассказ…

(1981)

пер. С. Захаровой

Шестой год

(фрагмент)

Тайна, опечатанная, невыразимая. Неизмеримая. Это безмолвие. Жертвоприношение. Эти глубины. Беззащитный. Эта Ночь. Такими и никакими иными словами должна начаться сия книга, к написанию которой я, в глубочайшем своем изгойстве, решил приступить сегодня, 25 марта 1968 года, и которая, коль скоро я завершу ее, будет посвящена и освящена Той, что всё знает и все понимает.

Я хотел бы обладать мужеством, чтобы записать всё, что совершил, всё то, что составляло кошмар моей жизни, дабы отступилась мгла — я погружен во мрак и пребываю в нем, и Тьма окружает меня: всё есть Ночь, в коей догорает свеча.

О трех первых годах жизни у меня ни осталось ни единого воспоминания: ни звука, ни образа, ничего живого-лишь пустота. Примерно два последовавших за ними года оставили мне лишь отдаленные голоса, расплывчатые краски, туманные облака, возможно, дождь. Только с началом шестого года всплывают обрывки событий, уже исполненные угрозы, но не связуемые во что-либо вразумительное: жалобное бормотание, дни, канувшие в сумрак, упреки, свет заплаканных фонарей, страх перед тем, что должно случиться. Ничто из этого шестого года, на веки вечные оставшееся слишком тусклым, когда-либо прояснится, и все же я знаю, что примерно тогда произошло то неизвестное, предназначенное сделаться корнем, якорем и ключом моей разоренной жизни.

С того момента, когда я осознал, что существую и умею любить, возлюбил я лица и тела Мальчиков. Должен был существовать Он, единственный, — сильнее меня, божественный и Беспощадный, тот, кто подозревал бы о моем поклонении и столь поощрял бы мои чувства, что я открылся бы ему, и он, узнав о них, высмеял бы меня, избил и глубоко унизил. Его искал я с тех пор и буду искать по всем городам и весям, пока дышу, пока живу: его, Безжалостного, вогнавшего мою любовь в лихорадку, чтобы растоптать ее, — Неуловимого, Вечно Ускользающего. (Господи, не оставь меня милостью Своей). Конец вступления.

(Всякий рассказ имеет продолжение — за которым вновь и вновь, бесконечно цепляясь друг за друга, следуют бесчисленные финалы, — а также предысторию, коей должны предшествовать бесконечные цепи прелюдий. С того дня, как я начал писать, это осознание переполняло меня ужасом и часто ввергало в оцепенение: осознание того, что ни один рассказ, написанный или изустно поведанный сыном человеческим, никогда не будет ничем иным, нежели окровавленным обрубком дождевого червя или обломком столпа на пышной и уродливой могиле — сверху умышленно отбитого, снизу лишь на несколько дециметров вкопанного в землю: окаменелый кокон, из которого уже ничто не вылупится. Замечательную историю, которая сейчас будет доверена перу, я предварю всего лишь одной, последней прелюдией, а по окончании воспоследует единственный финал, и на сем я остановлюсь, ибо, сколь скоро бы ни приступил я к изложению и сколь поздно ни выбрал бы заключение, ничем иным, нежели куском червя или обломком колонны моя история никогда не станет, и надо с чего-то начинать и чем-то заканчивать, чтобы привести ее к завершению.)

История эта, в сущности, началась субботним вечером 29 мая 1966 года: мне предстояло в соседнем городке *** читать лекцию для некоего юношеского центра или молодежной базы, которую, дабы не делать никого праздным предметом пересудов, я назову измененным, но столько банальным именем «Пристань»; последний к этому пролог начинается воскресным вечером, четырьмя неделями раньше, когда трое молодых людей — невзрачная девушка, столь же неприглядный юноша, — оба примерно одного роста, — и юноша повыше, худощавый, на первый взгляд, возможно, и не красавчик, однако в высшей степени милый и симпатичный — явились ко мне домой, чтобы передать приглашение с базы.

Впустив их в гостиную, где высокий худощавый мальчик уселся на стул возле печки, двое других — на диван у буфета, а сам я — напротив них, на сколоченную из старых ящиков койку без спинки, я попытался перебороть усталость, которая, несмотря на то, что время было чуть за полдень, уже овладела мной: усталость от вида местности под глухим небом цвета глины; от деревьев по берегам почти выметенных, бессмысленных хуторов на бессмысленном горизонте; и от предстоявшей беседы, в которой я совершенно искренне попытаюсь понять, что вдохновляет этих троих и движет ими и, со своей стороны, попробую что-то объяснить — мой собственный нереальный голос уж очень отчетливо жужжит в ушах — и всё тщетно.

Сначала было молчание, которое я нарушил вопросом, чего бы они хотели выпить. Оба мальчика, к некоторому моему удивлению, предпочли выдержанную можжевеловку, девочка — вермут, от которого с первого же глотка зашлась сильным кашлем.

Я начал потихоньку, с красного, и поднял бокал, намереваясь произнести некий тост, но ничего особенного мне в голову не пришло.

— Плодородие, друзья мои, — изрек я, — и славный урожай, если погода благоприятствует.

Некрасивый мальчик заговорил, и шуршащим, нечистой настройки голосом сделал какое-то замечание насчет совершенной уединенности моего жилища. Я согласился с ним, однако при этом почти не глядел на него, — но на другого юношу, — когда я проходил мимо него к буфету, от его короткой черной куртки на меня пахнуло бесспорно священным, головокружительным запахом, который всякий красивый мальчик приносит с собой, входя с мороза в теплую комнату (никто во веки вечные не будет в силах описать его, но он пробуждает дрожь и на мгновение прерывает дыхание). Теперь я мог убедиться, что мальчик действительно был восхитителен: очень темные, и все же светлые, гладкие волосы, спереди чуть взлохмаченные, придавали ему нечто беззащитное; серые глаза, пусть и не большие и задумчивые, тем не менее были посажены достаточно глубоко, чтобы сообщить лицу некую застенчивость, а крупный рот, хотя и печальный и спокойный, был еще детским. Я даже легко простил ему двуцветный, чересчур длинный вязаный шерстяной шарф в красно-черную или красно-белую клетку. Он заговорил, отчетливо двигая кадыком, форма которого вызвала бы у меня раздражение, принадлежи он кому-то другому, но у этого мальчика я его безусловно одобрил и мечтательно впивал темный голос, которым он с наитрогательнейшей искренностью изрекал чудовищные банальности.

— Определенно, в довольно обширных группах юношества растет интерес к вашей работе, и прежде всего к вам, как к личности.

Ах ты золотко. Неужто правда? Кто знает, может и да.

— Я со всей серьезностью подхожу к моей работе, — смиренно отвечал я.

(Теперь, когда уже два с половиной года спустя я пишу всё это темными днями, прислушиваясь к отдаленным туманным сиренам за окном и рассматривая в рекламных проспектах одежды пажеподобных школьников лет двенадцати-тринадцати, лихорадочно мастерящих машинки из конструктора или модели самолетов, покуда их, привязанных к скамье, не станут подвергать длительному наказанию ремнем и тростью, я по-прежнему отчетливо вижу перед собой его лицо, и все столь же часто, терзая свою Сокровенную Плоть, — в ночи, в утренних сумерках или смертельно бледном безмолвии полудня, — это в его славу, и для него желаю я бесчисленных, беззащитно униженных и плененных им конструкторных мальчиков).

Разговор не завязывался, и все же я жаждал, чтобы они еще долгие часы оставались у меня, и Бог знает какие подыскивал для этого слова, как вдруг неприглядный мальчик приступил к деловой стороне визита. Гонорар, которым они располагали для меня, был минимальным, если вообще существовал, и все же я принял их приглашение и записал дату.

— Вы всегда один здесь? — спросила девочка.

— Частенько, — ответил я.

— Ну, кто-нибудь иногда заходит?

— Нет, почти никогда. — «Слава Богу», чуть не добавил я, но в последний момент сдержался, остановив взгляд на стройном мальчике.

— Тебе-то можно всегда, — почти беззвучно прошептал я. Как же его зовут? (Они представились привычной скороговоркой, но я не запомнил ни единого слога.) Засмотревшись на его правое ушко, верхний край которого чуть прикрывали пряди на висках, я решил, что его зовут Андре. Да, он придет, один, в самоубийственный час воскресного дня, ровно в три, одетый в столь узкие, чуть преувеличенно модные брюки светло-синего черничного бархата, что я буду хлестать его, пока он не заплачет, дабы потом пасть пред ним на колени и купить ему настоящую паровую машинку.

Внезапно я по их движениям и взглядам уловил, что они собираются уходить.

— Совершенно не обязательно трогаться прямо сейчас, — торопливо сказал я. — Еще по глоточку.

Однако мне пришлось наполнить стаканы только мальчикам, поскольку девочка, лишь наполовину осушив свой, больше не хотела, и притом заметила, что «нужно все-таки за временем следить».

— Мы ведь ужасно мило сидим, не правда ли? — начал было я, но они проявляли явное нетерпение, и через несколько минут все трое уже вышли в садик перед домом. Я проводил их по аллейке до ворот. Справа, на краю деревни, напротив дома поэта Нико В. стоял автомобиль; он стартовал и медленно двинулся в нашу сторону. Теперь спешка получила объяснение: тот, кто привез их сюда на машине, все это время ждал.

— Это твой старик-отец? — спросил я некрасивого мальчика. За рулем сидел неприметный мужчина, лет, на мой взгляд, пятидесяти.

— Нет, Сюзанны.

— И вовсе он никакой не старик, — вспылила «Сюзанна».

Машина остановилась, и они уселись. Окно «вовсе не старика» было закрыто, так что я не мог пожать ему руку и лишь обменялся кивком. Мальчики устроились на заднем сиденье, «Андре» справа, совершенно скрытый от меня некрасивым мальчиком. В течение нескольких секунд я раздумывал, не пробежаться ли мне за машиной, чтобы еще раз хорошенько разглядеть его лицо, но было слишком поздно: машина, русский или восточногерманский двухцилиндровый автомобиль, с виду какой-то золотушный из-за щербатого, до блеклости изъеденного красного пластика, исчезла в трескучих клубах вонючего дыма.

Вернувшись в дом, я обнаружил, что божественный запах, еще несколько минут назад принесший мне упоительную отраду, совершенно улетучился. Я попытался отыскать бокал, из которого пил мой Принц, но обе рюмки-близнецы стояли на подоконнике у двери: там мальчики приткнули их, второпях допивая на ходу. Я мог бы приникнуть лицом к любому из этих бокалов, оба наполнить вином и, павши на колени, осушить поочередно, но так и не узнать, которого из них касались губы «Андре». Однако в отношении воронковидного бокала, из которого пила девочка, не было ни малейших сомнений, это был ее и только ее бокал, и все еще наполовину полный. Носовым платком я осторожно протер край и перелил содержимое в бутылку с вермутом.

Что было мне делать со всем этим? Вновь мне явилась неотвязная мысль: я должен совершить паломничество. Но куда, к каким святыням? Не та была погода, чтобы без особой нужды отправляться в далекое странствие. Кроме того, таращась в окно, я осознал, что, куда бы и как далеко бы ни отправлялся человек, Великая Болезнь, на буфере, на подножке или в багажной сетке, как неразлучный спутник, и т. д.

В саду Хрюшка Панда,[18] как раз вышедшая из передней на улицу, задумчиво подобралась к изгороди, вскочила на нее и застыла там в созерцательной позе. Справа, за пределами моего поля зрения, раздался скрежет, словно кто-то пристраивал велосипед к стене сарая. Панда, обернувшись, обратила свой взор в сторону звука. Мимо не спеша проходил мальчик. Это был Мышка, Иоханнес К., тринадцати-четырнадцатилетний предмет моего тайного обожания, сын крестьянина, обладавшего витражным шкафом, набитым книгами и, кстати, много читавшего.

Мышка приметил Панду, замедлил шаги и остановился у изгороди. Я отчетливо видел его лицо с острыми чертами, вытянутое, как мордочка, с крупным носом и дерзко выступающим сильным ртом, из-за которого я и наградил его этим прозвищем. Сын зажиточного крестьянина, он все же по обыкновению был в затрапезном старье: ветхая, рваная ветровка нараспашку, застиранная добела голубая рабочая рубаха и заношенные, местами вылинявшие черные хлопчатобумажные штаны, прямо под коленками исчезавшие в высоких сапогах. Я отступил назад и чуть отодвинул занавеску, почти незаметно, так что хорошо мог видеть Мышку, но для него оставался невидим. Низкое, едва заметное над крышами солнце отбрасывало слабую тень на его пах и отчетливо обрисовывало бедра. Я принялся возбуждать свою Плоть и, задыхаясь, вызывал в памяти запах его ясно-светлых, по моде почти девически длинных волос, которые он то и дело отбрасывал от лица. Отчего он остановился?

Мышка несколько раз осторожно огляделся — словно и оглядываться он должен был незаметно — и, сделав пару шагов вперед, стащил Панду с изгороди, взял зверька на руки и чуть потискал, сильно прижимая к себе, а затем вновь торопливо усадил на изгородь. Когда он повернулся, чтобы уйти, я увидел, как в приглушенном клочьями облаков солнечном свете под натянувшимися в шагу штанами явственно обозначились две пушистых округлости его по-животному гибкого тела.

— Милый зверь, тварь моя, — задыхаясь, прошептал я. — Я отдам тебя Андре, милый. Ты принадлежишь Андре; я буду держать тебя, покуда он хлещет тебя, потому что ты такой милый. Я буду бить тебя у него на глазах, потому что он хочет этого, маленький взиматель наказаний. Ты будешь кричать, ты будешь извиваться и выть, пока ты…

Мышка, неторопливо сворачивая налево, глянул на Панду, чуть коснулся ее шерсти кончиками пальцев и исчез в переулке за углом. Я уселся на скамейке у окна и попробовал поразмыслить спокойно. Вместе с усталостью навалилась еще и неохватная печаль, и я ощутил смутный, однако глубокий страх, в котором, на моей памяти, еще никому не признавался: возникающую порой сумрачную веру в то, что всё произошло из Боли; что в то время, когда еще не было ничего, Боль уже существовала; что не было ничего, не возникшего из Боли и, что когда всё исчезнет, останется Боль, навсегда, навеки. То, о чем я думал, не было игрой, нет, так могло быть в действительности. В лондонском госпитале, где я работал за десять лет до того, мне пришлось ухаживать за человеком, лишившимся ноги при Дюнкерке и с тех пор претерпевавшего чудовищные, непрерывные боли в той самой потерянной ноге, все шестнадцать лет подряд, и ни один врач не смог исцелить его, и как-то в один мирный полдень он спросил меня, не потому ли отняли ему ногу, что он незадолго до битвы был в отпуске за линией фронта и совершил плотский грех, изменив жене с одной французской шлюшкой. Мелочь по сравнению с судовым поваром или тем корабельным пекарем из отделения ебсиклепсиков, который в течение двадцати лет погрязал в депрессии, все сильнее проникаясь виной за страдания мира; в войну он решил, что воздушная бомбардировка обрушилась на Англию по его вине, и во время ночных налетов на Лондон, с криком мечась по обезлюдевшим, затемненным улицам, рвался на бомбардируемые участки, дабы от предназначенного ему снаряда обрести смерть, которую искал, как драгоценное сокровище, и всегда бежавшую его. И теперь, неизбежно, я вновь задумался о Великом Художнике, который не мог работать, но должен был — и посему все-таки работал; придя в поле, где написал свое последнее полотно, он распахнул куртку и выстрелил себе в грудь из пистолета, но промахнулся, и вновь застегнул ее и потащился назад, в деревню, и сперва был уложен на бильярдный стол в кафе, а затем в собственную постель в собственном доме, где его застал в живых спешно вытребованный брат, услыхавший последние слова: «Печаль будет длиться вечно».

(1969–1982)

пер. О. Гришиной

Тихий друг

Марии, Посреднице Благодати

Виму Б.

I

В ноябре 1981 года от Рождества Христова писатель Джордж Сперман несколько дней пребывал в родном городе Амстердаме, где не жил уже лет десять, потому что перебрался заграницу.

Он остановился в квартире уехавшего в отпуск друга и заодно присматривал за имуществом и комнатными растениями. Квартира находилась недалеко от дома, где он прожил много лет, в том же блядском районе старого города. Его угнетали возвращение в прошлое и воспоминания о прежних временах.

Когда началась эта история, Сперман находился в вышеупомянутом жилище; им овладели мрачные мысли. Он и не подозревал, что в тот день случится нечто необычайное.

Вечерело. Сперман раздумывал, стоит ли прогуляться и зайти к кому-нибудь в гости. Может, позвонить сначала? Он терпеть не мог телефоны: стоит позвонить, и наверняка ничего не выйдет, или приходится встречаться гораздо позже или вообще на следующий день, и вот так все планы рушились. Нет, он решил пойти без предварительного звонка.

Уже начало темнеть, когда на остановку «Склад „Пчелиный Улей“» подошел трамвай № 25, следовавший от Центрального вокзала. Сперман уже сел в трамвай, но автоматические двери еще были открыты, когда мальчик, стоявший на остановке спросил:

— Извините, этот трамвай идет до отеля «Окура»?

Сперман не знал наверняка.

— Это может быть и четверка, — ответил он. — Спросите у водителя.

Он показал на трамвай № 4, стоявший сразу за тем, в который он сел. Мальчик тут же бросился к кабине водителя трамвая № 4, выслушал ответ, побежал обратно и успел запрыгнуть в вагон:

— Нет, все-таки этот.

Мальчик сел недалеко от Спермана, как раз наискосок, так что Сперман мог рассмотреть фигуру и лицо. Тут и случилось необычайное: мальчик по-чему-то показался Сперману знакомым. Откуда он мог его знать?

Это был худой, длинноногий мальчик или, скорее, молодой человек, потому что ему было, вероятно, чуть за тридцать. Судя по одежде, мальчик был не из богатеньких и ехал в отель «Окура» не в качестве постояльца. Нет, он работает там, подумал Сперман, — состоит в ночном легионе уборщиков и посудомоек: зарплата плюс, может быть, питание («объедки с царского стола», пробормотал Сперман), но ни малейших шансов сделать карьеру.

Внешность мальчика, походка и голос уже слегка возбуждали Спермана, но мысль о рабском нищенском труде породила сильное желание обладать этим телом.

У парня было худое, хитрое лицо терпеливого зверя, сильно выступающие скулы и рот, по мнению Спермана, «умоляющий о любви», с большими пухлыми губами. Нельзя сказать, что парень выглядел неопрятно, просто чуть неухожено: никто за ним не приглядывает, подумал Сперман, и он редко смотрится в зеркало. У него были непослушные светлые волосы, чистые, но взъерошенные, спадающие на лоб.

Он был в полосатом светло-сером пиджаке, поношенном, но из дорогого магазина: постоялец отеля оставил, подумал Сперман, или подарил за услуги — не будем уточнять, какие. Еще на нем были слишком широкие брюки цвета хаки и старые кеды.

Сперман заметил на одной руке — исцарапанной и огрубевшей из-за постоянного использования сильных моющих средств — три дешевых кольца со стекляшками. Парень поглядывал — у него были глубоко посаженные серые глаза — то на свои руки, то за окно, на прискорбную вечернюю активность большого города под моросящим дождем.

Освещение в вагоне было тусклым, но Сперман с удивлением заметил, что, несмотря на грубые руки, ногти у мальчика красивые и гладкие и явно отливают жемчужным блеском. Спермана это удивило, но очевидное, лежавшее, как на ладони, объяснение не пришло ему в голову.

Но почему бы, подумал Сперман, не подойти к мальчику и не позвать с собой, чтобы тот стал его слугой в чужеземных краях? Он получал бы зарплату — не слишком высокую, конечно, но все же настоящую, — бесплатную еду, да еще и вещи Спермана, которые тот больше не носил.

Он бы сперва сильно баловал мальчика, превратив его в эдакого лентяя, а потом поймал бы на краже якобы случайно забытых на столе денег и наказал, хорошенько избив, чтобы затем удовлетворить свою мужскую страсть со все еще всхлипывающим мальчиком. (Сперман придумал, что из-за плохого мыла и недостатка витаминов у мальчика на спине и бедрах были прыщи, которые тот покорно позволил бы выдавить.) Мальчик был беден и, по мнению Спермана, уже потому заслуживал регулярной взбучки. Может, он еще и сирота вдобавок, и тогда придется наказывать с удвоенной жестокостью — например, отхлестать обнаженного его собственным ремнем: Сперман поймал себя на мысли, что уже испытывал к мальчику определенную симпатию, это наверняка.

Все эти размышления увлекли его, но оставалась еще одна мысль: не знаком ли он с этим мальчиком?.. Но откуда, с каких пор?., может, когда-то, бог весть, в далеком прошлом между ними что-то было? Но его-то мальчик не узнал… «Это время, — подумал Сперман. — С годами меняешься и явно не в лучшую сторону». Что такое старость, Сперман еще не знал, но уже достиг возраста, когда хвастаться больше нечем.

Тут Сперман увидел вырисовывающийся сквозь тонкую завесу дождя бетонный шкаф отеля «Окура» и махнул мальчику. Тот кивнул и встал.

— Еще раз спасибо, — вежливо поблагодарил он.

На следующей остановке он вышел, достал сигарету английской дорогой марки из пачки в десять штук, прикурил и исчез.

Сперман тут же пожалел, что вечно не может решиться, пока не станет слишком поздно. Чтобы еще раз увидеть мальчика, ему придется дни напролет караулить возле отеля, если тот действительно там служил, а не заехал случайно, например, чтобы безуспешно попытаться устроиться на работу. А если он сделает запрос в администрацию отеля, они позвонят в полицию или психушку. Но, может быть, этот момент узнавания был заблуждением, и на самом деле они никогда не встречались прежде. И вполне может быть — Сперман зарычал от ярости при этой мысли — мальчик даже не был поклонником мужской любви.

Сперман решил вернуться к своим планам, но вдруг понял, что совершенно забыл куда и к кому собирался.

— Смешно, — пробормотал он.

Только подумать, что он вдруг столкнется в трамвае с кем-то, и тот спросит, куда он едет! «Видел в трамвае Спермана, так он даже не знал, куда едет». С ума ведь сойти. Ну, слава богу, вспомнил. И вовремя, потому что на следующей надо было выходить.

Сперман подошел к дому и позвонил. Квартира была на втором этаже, но электрический звонок звучал пронзительно и четко. Никто не открывал, и с каким-то безнадежным упрямством он позвонил еще два раза. И вот: дверь подъезда с силой распахнулась, громко ударившись в стену коридора.

— Их нет дома! — заорал сверху высокий женский голос. — Перестаньте трезвонить, весь дом трясется!

— Да, звук сильный, — пробормотал Сперман. — Простите, что я — совершенно неосознанно — причинил вам столько неудобств, — запрокинув голову, прокричал он как можно громче и закрыл дверь.

— Опухоль тебе за сердцем, чтобы доктор подольше искал, — прорычал Сперман сквозь зубы.

Вот так придешь к кому-то с самыми лучшими намерениями, а тебя облают почем зря! (Сперману нравилось время от времени строить сомнительные логические цепочки: ведь отсутствующий приятель со второго этажа не орал на него.)

И куда теперь? Обратно на трамвай? Нет, несмотря на морось, он решил хотя бы часть дороги пройти пешком. Трамваи обгоняли его, а он все шел. Ему не хотелось ехать на трамвае. Бог знает что за мальчик может там сидеть: одного трамвая с одним мальчиком за вечер ему хватило.

А вот чего ему хотелось — и как ему в голову пришла такая мысль, неизвестно — так это добрую порцию жареной рыбы. Но было уже полшестого, и магазины закрылись.

— Жареная рыба, — произнес он вдруг так громко, что испугался собственного голоса.

Ну да, точно: вот она, связь с прошлым, если, конечно, это был он, тот самый мальчик из прошлого: жареная рыба…

«Слушай, — сказал Сперман себе, — давай без предчувствий или метафизики, или как это там называется, будем размышлять эмпирически и математически». Сколько лет тому мальчику из трамвая? Тридцать два, тридцать три — ладно, тридцать четыре, какое совпадение, прям как Спасителю в год мученической смерти. И если так, то-с временной точки зрения-он вполне мог быть тем мальчиком из прошлого, которому было лет шестнадцать, семнадцать…

«Это он», — подумал Сперман. В доказательстве не хватало одного звена: мальчик не узнал его, Спермана, но разве это удивительно, после стольких лет? Эти ресницы, прищур, голос, кольца… Да, и ногти, точно: эти блестящие отполированные ногти… Неужели остается место сомнению?

Надо было заняться им, сейчас, да и тогда, упрекал себя Сперман, надо было пойти за ним. Он был одинок, о так одинок, этот мальчик, и неизвестно, что у него была за квартира, если он где-то и жил постоянно? Какой-нибудь угол, два на два метра, раковина в коридоре, не больше… Он ведь мог пожить у него, Спермана, в заграничном поместье… Временно? Нет, навсегда… Он стал старше, но тело осталось тем же, прежним, стало даже более несчастным и рабским, еще более предопределенным к рабству и подчинению… «Он признается мне во всем, что натворил за прошедшие годы, — решил Сперман. — Я покажу ему, что такое боль».

Сперман почувствовал такую печаль от утраты, что у него закружилась голова и чуть не затошнило, но он заставил себя вспомнить это неизменившееся, по-прежнему вожделенное тело в злотворной чарующей наготе: рабская шея и плечи, спина с несколькими прыщиками, а там, внизу, боязливая и все еще юная удвоенная штрафная площадка или как там это называется, бледное любовное седло, готовое к путешествию в страну любви… «Поэт есть поэт, — подумал Сперман, — тут уж ничего не поделаешь. Но боль заставит его признаться во всем, во всем… Нам некуда торопиться».

Разве Сперман не был немного странен?

— Высокочтимые господа, — пробормотал Сперман, — я человек плохой и грешный, живу на свете исключительно по милости Божьей, но этот мальчик мне действительно не безразличен. Я ведь не мучаю мальчиков, к которым равнодушен? Это грех, да, но не смертельный. Можете сами поискать в каких-нибудь книжках.

У Спермана пропали всяческие сомнения: это был именно тот мальчик, и Сперман даже вспомнил, как его звали: Марсель… Какая, кстати, наглость: нищий, почти наверняка сирота, а туда же: Марсель…

II

Еще несколько дней, а потом по дороге в свое пустующее заграничное поместье Сперман никак не мог отделаться от мысли о встрече в амстердамском трамвае и думал о связанных с ней делах давно минувших дней и странном стечении обстоятельств. Вспомнив другие события того же периода, Сперман смог точно определить, в каком году это произошло.

Да, все это случилось чуть больше двадцати лет назад. Шел 1962 год, и Сперман жил тогда в «трагическом одиночестве и вопиющей бедности» — как он это теперь торжественно именовал, — в одной норе на четвертом этаже в центре Амстердама, на Аудерзайтс Ахтербюрхвал.

Туда-то он и пригласил однажды вечером поэта или писателя, то есть ни того, ни другого, а просто барда из Гронинга или Фрисландии, которому Сперман — Господи, помоги — по доброте душевной предложил переночевать.

От бездуховного трепа этого барда у Спермана все сильней чесалась голова. Выпивки было мало, но Сперман разлил по стаканам то, что было, надеясь, что в опьянении и забытьи чесотка уймется. Но чесалось все сильнее. Выставить барда за дверь Сперман уже не мог. Отчаявшись, он решил прогуляться с бардом по городу. Денег у Спермана не было, но, к счастью, бард заплатил за пару кружек.

Но сколько ни шатайся по кабакам, рано или поздно нужно возвращаться домой. Кроме этой чесотки, Спермана беспокоила ужасная мысль, что бард может оказаться приверженцем мужской любви и высказать определенные желания, а Сперману не хотелось к нему даже прикасаться.

Недалеко от дома Спермана, по дороге обратно на Стоофстеех,[19] где восседала 74-летняя проститутка (продажная женщина), у которой дела все еще шли неплохо, бард-филолог изложил Сперману суть своей просьбы. Его знакомый гомосексуал-альбинос играл на баяне (аккордеоне), но не мог заработать на жизнь одними концертами. Не согласился бы Сперман посодействовать, чтобы альбиноса записали в очередь на субсидию Министерства культуры? У Спермана ведь столько хороших связей вообще, и в чиновничьей среде в частности?

— Я посмотрю, что можно сделать, — кротко заверил его Сперман, глядя на один из светящихся уличных фонарей, которые висели на натянутых между домами проводах: ночной ветер раскачивал их, и они будто говорили то «да», то «нет» — все зависело от того, во что тебе хочется верить. «Какая мука эта жизнь, — подумал он, — какой несовместимый с жизнью кошмар моя — моя — жизнь. За что? Что я сделал?»

Они дошли примерно до середины улицы и, освещаемые сбоку фиолетовыми лучами из вышеупомянутой конторы проститутки, находились как раз под средним уличным фонарем, когда из-за угла появился мальчик или молодой человек и зашагал им навстречу.

Сперман и до этого чуть запыхался во время праздного шатания по прокуренным, душным распивочным, но сейчас у него просто перехватило дыхание: это прозвучит банально, но легкая поступь юноши околдовала его. Сперману показалось что мальчик в коротком плаще цвета хаки и черных или темно-синих матросских брюках олицетворял совершенную мужскую наготу.

Юное лицо-на первый взгляд, мальчику было лет семнадцать или восемнадцать — обрамляли прямые волосы, и казалось, что мальчик сошел с флорентийского портрета эпохи Возрождения (для писателя Сперман неплохо разбирался в изобразительном искусстве), но, приблизившись и попав под более яркий свет, он стал походить, скорее, на персонажа гравюры какого-нибудь вдохновленного социализмом художника конца века, маскирующего жадную педерастию сочувствием к судьбе молодого рабочего. «Да, ужасно, как бесстыдный капитализм эксплуатирует милых мальчиков», мрачно подумал Сперман.

Подойдя вплотную, мальчик бесстыдно и отважно взглянул Сперману прямо в глаза. «Что это значит?» — вот и все, что Сперман успел подумать. Мальчик прошел мимо. Услыхав легкий шелест не слишком туго затянутого пояса на плаще, Сперман задрожал.

Он не смог удержаться и обернулся. И надо же: сделав несколько шагов, мальчик тоже остановился и оглянулся.

— Агнец Божий, спаси меня, — пробормотал Сперман.

И что теперь? Господи, да что он, связанный по рукам и ногам северонидерландским бардом, мог сделать? Он не мог позвать мальчика с собой. Было уже поздновато. Им придется ложиться спать, а дома только два спальных места, к тому же в одной комнате. И представить только, что этот бард потянет к милому принцу бородавчатые ручонки!..

Немедля договориться о встрече, но как?.. Сперман лихорадочно рылся в карманах слишком, в сущности, молодежной американской военной курточки. Только какие-то веревочки и бумажные катышки. Хорошо бы найти адресованный ему конверт или хотя бы огрызок карандаша, чтобы, быстро разгладив клочок бумаги, записать свое имя и адрес. Нет, ничего… Что за слепую неудачу опять подкинула ему жизнь…

Секундочку… Вдруг у него в руках оказалась почти несмятая бумажка — банковская квитанция, с указанным на ней состоянием счета: 23,66 гульденов. С этим нищенским клочком бумаги он подошел к мальчику. Времени на реверансы не было.

— Если захочешь зайти… — проговорил он, тяжело дыша. — Не сегодня вечером… Завтра… Или потом… Я почти всегда дома… Мое имя есть в телефонном справочнике… если захочешь позвонить… Вот здесь мое имя… И адрес… Я живу совсем недалеко отсюда… За углом…

Мальчик взял бумажку. Увидев его издалека и потом, когда он проходил мимо, Сперман чувствовал прикосновение к совершенству, но сейчас, когда мальчик стоял перед ним и вновь смотрел на него, Сперман яснее ясного осознал, как смехотворна и пуста его собственная жизнь. Он знал мальчика, хотя они никогда не встречались: это был принц из его снов, из детства, полного лишений: принц, которому он отваживался отдать свое сердце только во тьме, в одинокой постели; сказочный принц с цветных картинок книги, хранимой в шкафу с игрушками, за дверцей с треснутым витражом; следопыт с обнаженным торсом, который, согнувшись, разглядывает царапину на коленке — с картинки волшебного фонаря…

У мальчика было красивое, правильное и честное лицо. Судя по губам, он еще очень молод: может быть, и семнадцати лет. Ему, казалось, неведом стыд, он лишь несколько удивился прозаическому, даже вульгарному способу, которым Сперман пытался завязать знакомство.

— О. Да. Спасибо, — равнодушно произнес он.

Только услыхав его голос, Сперман — помимо почитания и обожания — испытал плотское, вопиющее желание.

Когда мальчик сунул бумажку в карман плаща и отступил на шаг, Сперман услышал позвякивание. Он что, нес за пазухой мешок с крадеными драгоценностями? Нет, решил Сперман, тогда бы он не остановился, а быстро пошел дальше.

Бесстрашный взгляд из-под слегка вьющейся, русой челки, спадающей на лоб, казалось, дразнил, и Сперман представил себе мальчика голым: на какую-то долю секунды одежды стали прозрачными, и Сперман ясно увидел его бестрепетный, выпирающий, смуглый уд.

— Сегодня никак не получится. В другой раз, — нагло повторил Сперман, будто мальчик наверняка пошел бы с ним, если бы Сперману было удобно.

На самом деле, Сперман был практически уверен, что мальчик никогда не постучится в его дверь и даже не остановится, если встретится с ним на улице.

— Хорошо, — спокойно ответил мальчик. — Увидимся. Приятного вечера. До встречи.

Это «приятного вечера» звенело у Спермана в голове, когда он вновь присоединился к своему проклятому, но живехонькому попутчику.

— Кто это был? — вдобавок спросил тот.

— Да… так… брат сестры, — ответил Сперман.

Слова, звуки… Главное, говорить: какая на хрен разница, что. Бард, казалось, был удовлетворен ответом и не заметил бессмыслицы.

Вскоре они вернулись домой, ну да, домой… Разве где-то на этом свете у него был дом?..

В такое время пора ложиться спать, но, несмотря на усталость, Сперман был бодр, а его мысли как-то мучительно ясны. Выпить, что ли? Пожалуй, только вот нечего…

— Выпить хочешь? — спросил Сперман, лицемерно шаря в пустых шкафах.

Да, бард «выпил бы еще по рюмочке».

— Деньги кончились, — озабоченно сообщил Сперман, — а то я купил бы в кафе за углом. У них там дороже, чем в магазине, но ненамного. Торговать не имеют права, но мне бутылку продадут, они меня знают.

Бард тут же извлек из кармана деньги. Сперман успел в кафе как раз перед закрытием и принес оттуда бутылку можжевеловой водки, которую ему продали, осторожничая и осматриваясь, завернув в газету и сунув в пакетик.

Прикладываясь к бутылке, бард без умолку болтал, а Сперман слушал, осознавая и понимая все — если вообще было что понимать, — но ему совершенно не удавалось скрыть отсутствие интереса. Он понял, что уже далеко за полночь, и что он слишком пьян, чтобы возражать барду и тем самым напроситься на неизбежную ссору. Поэтому он ограничился кивками и задумчивым хмыканьем. На самом деле его мысли были далеко, он думал о недавней встрече с волшебным принцем на Стоофстеех. Переулок стал символом темного унылого прохода, которым и была жизнь. То, что мальчик явился Сперману в лиловом свете порочного промысла семидесятичетырехлетней бляди, у которой (Сперман не знал наверняка) не было то ли ступни, то ли всей ноги, — парадоксальным образом доказывало его невинность и чистоту: что бы мальчик ни делал, грех не касался его и, конечно, не мог в него проникнуть. Или Сперман идеализировал свое видение? Однако, он, к примеру, понимал, что никогда не сможет вставить барду мозги, но что это доказывало? А вот эта встреча в переулке случилась неспроста, что-то в ней было. Рано говорить о доказательстве бытия Божьего — ни к чему заходить так далеко на первых порах, — но это явно был знак, вот что.

После четвертой или пятой рюмки женевера Сперману уже едва удавалось сдержать слезы: он ведь даже не знал, как зовут мальчика, значит, никогда не сможет, угождая одной рукой своей одинокой страсти, назвать его золотым, безгрешным именем. Тот, кто знал секретный код переулка, мог бы, пораскинув мозгами, расшифровать имя на основе нескольких слов, произнесенных мальчиком при встрече, но ему, Сперману, имя не откроется.

— Назови же мне имя, — произнес он вслух.

— Имя? Какая разница? — прокаркал бард в ответ. — Чернь падка на красивые имена.

Он как раз рассказывал, что пишет или собирается написать — что для него было, скорее всего, равнозначно-литературное произведение, в котором изобразит «все совсем иначе», с «другой точки зрения». Поэтому он называл это не «книгой», а «проектом».

— И каждый персонаж рассказывает свою историю о случившемся.

— Ну конечно, — поддакнул Сперман.

Не было никакого смысла что-то доказывать. Если не умеешь писать, всегда можно прибегнуть к раздробленности: рассказ в этом случае, может быть, и становится бессмысленным, непонятным и неудобоваримым, но отсутствие порядка и единства видения делает тебя неуязвимым для критики, которая естественно не может высказаться по поводу смысла рассказа или авторского видения по причине их отсутствия.

А если не умеешь рисовать, закончил мысль Сперман, то просто берешь и малюешь полотно полтора метра в высоту и двадцать два в длину, чтобы наверняка разругаться с директором музея и тем самым доказать, что ты — гений, изнасилованный тупыми бюргерами. (Истинно паразитическое, загодя субсидированное искусство-террор более позднего периода — вроде связанных корабельных мачт весом в тонну, продавливающих музейный пол, или «концерта для оркестра и восемнадцати роялей», — тогда еще не изобрели.)

— Умереть, — негромко, но все же вслух произнес Сперман. — Он должен умереть.

— Ты слишком часто говоришь о смерти, Джордж, — справедливо заметил бард. — С чем мы имеем дело — единственно, с чем мы имеем дело — это жизнь. Потому что это она и есть.

— Совершенно верно, — признал Сперман, — Один умирает молодым, другому дарована долгая жизнь. И кто знает, почему.

Бард выглядел очень нездоровым и неаппетитным, но вполне мог прожить до ста лет. Времени по горло, чтобы закончить свой новаторский прозаический проект, в котором «каждый персонаж рассказывает свою историю о случившемся». Сперман даже не думал вставать у него на пути. Нет, он не посмеет, да и кто посмеет, но в голосе барда слышалась горькая ненависть: ему мешали, ставили палки в колеса, он «нигде не находил понимания». Скорее всего, он вычитал в какой-нибудь Эн Ци Кло Педии, что большим художникам обычно не везло: или с женой, которая не хотела мириться с пьянством, или с публикой, которая не хотела их читать, или с поставщиками, настолько наглыми и бесчеловечными, что они требовали оплатить заказ; а порой не везло и с влиятельными чиновниками, которые могли посчитать наготу скандальной, а книгу — аморальной. У барда тоже были — или ему хотелось так думать — какие-то сложности с бюрократией, которую он, уже порядком запьянев, вместо инстанции временами называл дистанцией.

Но как такое могло быть? Сперман считал, что, создав литературное произведение, единственная проблема — это найти издателя, который услышал бы в этом мелодию: по одной из статей Конституции разрешение на то, чтобы открыть миру свои мысли или чувства при помощи печатного станка, не требуется — если все в соответствии с Законом, что само по себе разумно.

Между тем, Сперман был уверен, что еще ни слова из этой бардовской книги не было на бумаге. Чего он тогда хочет? И вдруг Сперман понял: была какая-то связь с тем альбиносом-гомосексуалом, который играл на баяне (аккордеоне) и которому по ходатайству Спермана Министерство Культуры должно было выделить субсидию. Бард, конечно, хлопотал за альбиноса, да, но, по мнению Спермана, половина добычи или даже большая ее часть предназначалась самому барду: вот оно что! Барду, который пишет книгу, еще можно отказать, но вот альбиносу, сочиняющему музыку — вряд ли: его было жалко, пусть хоть потому, что он — диковина, значит, можно без зазрения совести сказать министру: берегите то немногое, что у вас есть. Сперман с удовольствием вручил бы половину субсидии альбиносу, но отдавать другую половину барду — увольте. Что за грязное надувательство: использовать факт, что кто-то родился без пигмента в коже, с белыми волосами и красными глазами: это ведь чистый расизм! Он, Сперман, действительно займется этим делом, вот увидите, но плясать под бардовскую дудку не будет: завтра же он отправит письмо в Министерство Культуры, в котором полностью раскроет замысел, с точностью до миллиметра! А почему бы, кстати, Сперману самому не запросить субсидию? Он бы отдал ее альбиносу.

— Как зовут альбиноса? Который играет на баяне? — осторожно спросил Сперман. — Может, я его знаю.

Бард громко рыгнул в ответ. Бутылка опустела уже на две трети, и если Сперман еще хранил некую душевную ясность, то бард вдруг прекратил свою злобную агитацию и осоловел.

Пора было на боковую, и Сперман показал барду его кровать, которая, как и было сказано выше, находилась в той же комнате, где они сидели и разговаривали.

С трудом бард переместился на свое ложе и начал раздеваться. Спермана раздражало в нем совершенно все, но он не удержался и стал его разглядывать.

На барде была обычная, скучная одежда — чистая, но все же Сперману казалось, что каждая нитка пропитана чем-то мерзким: не удивительно, что от барда повсюду распространялась чесотка. С отвращением и страхом Сперман смотрел на только что показавшуюся кошмарную полосатую рубашку с длинноватыми рукавами и не смог отвести глаз когда бард обнажил торс и появилась шкура мертвой ощипанной птицы. Или Сперман преувеличивал? Он перевел дыхание, когда бард — к счастью, не снимая бежевые хлопковые трусы с перламутровыми пуговками — забрался под одеяло. Как раз перед этим Сперман показал, где туалет — на случай, если «приспичит» ночью. Лишь бы он потом на пьяную голову не забрался к нему в постель — Сперман решил забаррикадировать проход к своей кровати скамейкой и креслом.

А что делать с печкой? Комната обогревалась буржуйкой, огонь в ней почти потух. Печь следовало время от времени полностью вычищать, а Сперман слишком давно этого не делал. Было довольно прохладно, и он мог, конечно, почистить печку и развести огонь снова, но пока они будут спать, за огнем следить будет некому, и в комнате станет невыносимо жарко, так жарко, что бард может проснуться и решиться на какие-нибудь действия. Сперман ограничился приготовлениями к утру — положил перед буржуйкой старые газеты и щепки.

Бард уснул, но не храпел. По логике вещей от него должно было плохо пахнуть, но Сперман ничего не чувствовал — видимо, потому, что алкоголь притупил нюх.

Голова чесаться перестала. Благотворная и столь же зловещая ночная тишина объяла его, и никто не мешал покойно уснуть, но он все еще чувствовал себя слишком бодро и мыслил ясно. Он подумал, что надо попытаться привести в порядок мысли, блуждающие в голове.

Сперман выключил верхний свет, оставив лишь металлическую настенную лампу, взял бутылку, стакан и, поставив их рядом на пол, сел у окна. Снаружи, далеко внизу он видел черную поверхность канала с бесчисленными впадинками, возникающими от бесшумной мороси, которая началась, видимо, после того, как они вернулись домой. Вода в канале двигалась, быстро мчалась меж берегов из-за так называемого ночного водоспуска, унося с собой бутылки, ветки, пластик и другие неразличимые издалека предметы. Все течет, мудро вывел Сперман. Когда же и его подхватит? Вода — это уже само по себе страшно, неужели будет идти такой же беззвучный дождь?..

Но тот мальчик… молодой принц со Стоофстеех в золотых, шуршащих одеждах… может, он сейчас бродит под дождем?.. Или, не желая того, а лишь чтобы оказаться под крышей, он пошел с каким-нибудь мерзким, скверным мужиком, который сейчас… прикасается к нему, раздевает и трогает… Господи Боже мой… Нет, это был не бард, удостоверился Сперман, метнув взгляд на раскладушку. Но нужно учитывать все; скажем, и то, что бард мог, не надевая ботинки, тихонько сойти по лестнице, быстренько обуться внизу и помчаться на Стоофстеех, где по злой шутке судьбы золотой мальчик его мечты, с уже вымокшей головой, случайно пройдет второй раз и позволит барду утащить себя в отель. Это будет вопиющей несправедливостью, потому что Сперман любил мальчика, а барду тот был безразличен и нужен лишь для удовлетворения грязных помыслов.

В конце концов, Спермана осенило. Он спрятал ботинки барда в ящик с углем и поставил его в самый дальний и неприметный угол. Потом он, как и собирался, забаррикадировал проход к своей кровати и лег.

III

Проснувшись на следующее утро с первыми лучами солнца, Сперман тут же почувствовал некую угрозу.

— Новый день, полный надежд и ожиданий, — пробормотал он, но сразу понял, в чем дело: бард не ушел, он все еще находился в квартире.

«А все-таки он уедет, вот увидишь», — подумал Сперман, выбрался из-под одеяла и стал растапливать камин. Бард к тому времени тоже проснулся и, недовольно бормоча, стал одеваться, потому что, по его словам, должен был успеть на какой-то поезд в Лееуарден или Гронинген. Он оглядывался вокруг, будто что-то искал. Когда Сперман решил положить в камин угля, то — как раз вовремя — обнаружил в ящике ботинки барда и поставил их перед ним.

— По ночам звери обычно спят, — объяснил Сперман, так как бард наблюдал за тем, как он выуживает ботинки из ящика с углем, — но лучше убирать вещи с виду, когда ложишься.

Он сам с трудом понимал, что говорит, так сильно у него стучало в голове с похмелья.

— Не волнуйся насчет поезда, — продолжал он, — ты на него точно успеешь.

И все же Сперман не смог подавить в себе эту странную склонность усложнять, а не упрощать ход вещей:

_ Ты можешь остаться подольше, — заверил он барда охрипшим после попойки голосом, — я схожу за хлебом и пожарю яичницу.

Он не знал, что будет, если тот согласится. Но нет, барду обязательно нужно было успеть именно на тот поезд, потому что после обеда в учебном центре на севере страны пройдет «формообразующее собрание», на котором без него никак не обойтись.

И оба, не умывшись и не побрившись, пешком отправились на центральный вокзал. Сперман задумался, зачем он, собственно, пошел провожать барда. Может быть, сказал он себе, если бард пойдет один, то просто прогуляется, чтобы потом вернуться и позвонить в дверь. «А если я ушел, то дома никого нет, и открыть некому», продолжал Сперман разговор сам с собой. Он был доволен прозорливостью своих логических построений, это давало ему чувство безопасности, так что, несмотря на похмелье, по дороге на вокзал он делал всякие остроумные замечания. «Бард уедет и больше никогда не вернется, — думал он. — А если вернется, я его отравлю. Яд достать легко».

У барда, казалось, похмелья не было. Он продолжил разговор на ту же тему, жалуясь, как и вчера.

К тому же он напомнил о судьбе гомосексуала-альбиноса, играющего на баяне (аккордеоне).

— Я всегда сначала делаю черновик, — объяснил Сперман, — и внимательно перечитываю. Но не позже завтрашнего дня я отправлю письмо министру. И, знаешь, мне пришла в голову хорошая мысль, — добавил он, зевая от скуки и с трудом скрывая в голосе ненависть. — Расскажи об этом сегодня на собрании. Тогда мы, так сказать, примемся за дело с двух сторон. С двойной силой, так сказать.

Поезд, на который нужно было успеть барду, уже стоял на перроне, и они пришли более чем вовремя. Спермана вдруг охватило дикое желание жить. «Он уедет, — подумал Сперман. — Будет ужасно, если этого не случится. Но, может быть, жизнь не так жестока».

— Не пропадай! — уговаривал он барда, прощаясь. — Надеюсь, увидимся еще?

— Да, надо поддерживать связь, — заверил его бард, растворяясь в толпе пассажиров.

Вернувшись домой, Сперман почувствовал в комнате сильную вонь: если вдыхать ее долго, перестаешь замечать. Он проветрил комнату и порядочно ее выстудил, но огонь в камине занялся хорошо, а как только он закрыл окно, воздух быстро нагрелся.

Сперман помылся и побрился, убрал в комнате, приготовил бумагу и ручку и сел за письменный стол. Был ли прошедший вечер хорошим материалом для рассказа? Бард — это всего половина истории, потому что он еще жив. Мальчик со Стоофстеех, взявший из рук Спермана банковскую промокашку с адресом, — тоже половина, потому что неизвестно, увидятся ли они еще раз.

— Время покажет, — пробормотал он мрачно.

Нет, рассказа тут никак не получалось, потому что из двух полурассказов целого не смастеришь.

«Пойду-ка сначала хорошенько просрусь, — решил Сперман. — Это уж я заслужил».

IV

Сперман решил сварить кофе, налил в кофеварку горячей воды, а кофе положить забыл — и только тут понял, что еще не совсем проснулся.

— И что теперь станет с миром? — произнес он вслух.

Варианта было три: пить, не пить или — лучше всего — начать новую жизнь, вознамерившись как можно больше работать. Последний вариант показался Сперману самым безопасным для общества и здоровья нации.

Карьеру писателя — если в случае Спермана вообще можно было говорить о карьере, — Сперман сделал на том, что убивал время на размышления, разглядывания, питие, и в итоге сочинял не рассказ или роман, а в лучшем случае письмо, в котором живым и пространным языком объяснял, почему его литературные труды развиваются медленно и как изменить мир к лучшему. За рассказ или роман можно было получить денег, пусть немного, но кое-что, а вот на письмо лишь уходило время и деньги за почтовую марку.

И это одиночество в придачу! В моменты трезвости Сперман осознавал, что сочинительство писем было столь же безнадежной, сколь и бесцельной попыткой контакта. «Это крик о любви, вот что», — уверял он себя.

Занимаясь искусством, можно — если чуточку повезет — завоевать признание, уважение, симпатию и щедрость богатых дам, в то время как сочинение писем превращает в объект насмешек, и любой готов тебя пнуть. «Может быть, я — изгой? — допрашивал сам себя Сперман. — Но как тогда получилось, что мое имя стоит в Эн Ци Кло Педии?» Его имя и вправду было в энциклопедии, пусть даже с пояснением всего в несколько строчек.

Если пить, то ничего не напишешь, это точно, и Сперман, как это часто бывало, сам себе запретил пить несколько суток.

Однако уже на следующий день, когда после обеда вроде бы стало солнечней и потеплело, дневной свет освещал все вокруг, но мир почему-то казался еще более безрадостным, чем обычно, Сперман не выдержал и сломался. Винная лавка была недалеко, и Сперман даже не потрудился закрыть дверь на своем этаже и не взял ключи, потому что дверь подъезда все равно всегда стояла приоткрытой, чтобы поставщики и клиенты мастерской по производству ремней, находившейся на втором этаже, могли зайти.

Он пошел в винную лавку на Аудеркеркспляйн за литром самого дешевого выдержанного женевера, но, взойдя на мост на Аудерзайдс Ахтербюрхвал, заметил одного мальчика: сперва тот шел навстречу, потом остановился недалеко от Спермана, чтобы изучить листок, который держал в руке. Вроде бы красивый мальчик, но было в нем нечто своеобразное, необычное, хотя с первого взгляда определить, что именно, Сперман не мог. Мальчик показался ему знакомым, но это могла быть игра воображения.

Но ведь это не…? Сперман слегка вздрогнул. Бумажка у мальчика в руках была того же формата, что и банковская с позавчерашнего вечера, и он по бумажке сверял номера домов…

Сперман находился вне поля зрения мальчика и потому мог спокойно его разглядывать. У мальчика были прелестные глаза и ресницы, а какие губы — изящной формы и глубокого влажного красного цвета! Но что это за круглые штуки у него на запястьях?..

Да-да: это должен быть мальчик со Стоофстеех, теперь Сперман был уверен. Бумажка была действительно той банковской квитанцией, но разве дневной свет мог так изменить мальчика, которого Сперман впервые увидел ночью, при свете фонарей? На какое-то мгновение он даже допустил такую неправдоподобную мысль, что мальчик со Стоофстеех передал бумажку другому — дружку или братику, похожему на девочку.

Он увидел, что взгляд мальчика остановился на номере его, Спермана, дома. И тогда он решил, что пора действовать и подошел к мальчику.

— Это ты, кажется, — сказал он, стараясь говорить как обычно, но голос у него немного дрожал.

— Да, я вижу, — ответил мальчик, в свою очередь таким вот эллиптическим манером давая Сперману понять, что узнал его.

Голос у мальчика был почти такой же, каким Сперман запомнил со времен на Стоофстеех, однако в этот раз Сперман расслышал в нем некую стеснительную или нежную нотку, которая свидетельствовала о желании отдаться или подчиниться. Это новое и незнакомое в голосе на мгновение погрузило Спермана в пучину страсти, но он сразу же собрался: следует быть осторожным.

Между тем Сперман разглядывал мальчика вблизи. Тот был похож на мальчика со Стоофстеех, только казался теперь худощавей и моложе. Было тепло почти жарко, и мальчик был одет легко: белая майка, а поверх нее — ярко-красная хлопковая рубашка с распахнутым воротом. И еще тонкие, с тщательно отглаженными стрелками брюки цвета хаки. Штанины были коротковаты, и Сперман видел голые щиколотки: мальчик был в сандалиях на босу ногу. На правой щиколотке было несколько металлических колец. Тут Сперман взглянул на его руки: на одном только правом запястье мальчик носил три браслета.

У него были прекрасные, густые, темно-русые волосы, слегка вьющиеся на затылке. В левом ухе висела длинная сережка с красным камешком.

Лицо мальчика было удивительно, по-детски моложавым, и безусловную, почти девичью красоту подчеркивал матовый мягкий цвет лица. У Спермана появилось подозрение: может, он… накрашен? И эти губы, пусть даже слегка, подведены помадой?

«Почему в жизни все так бесконечно сложно, — спросил себя Сперман, — во всяком случае, не так просто, как хотелось бы?» Это был тот же позавчерашний мальчик, но он был совсем другой, совсем не принц его мечты, которого Сперман короновал в своих воспоминаниях. «В следующий раз хорошенько рассматривай товар, прежде чем делать заказ», — подумал он.

В мечтах он полностью отождествлял мальчика, которого несколько минут видел на Стоофстеех, со своим идеалом, но идеал, будучи таковым, никогда не найдет воплощения в человеческом теле. Идеальный Мальчик, Золотой Мальчик, Лучший в Мире Мальчик (и т. д.) Спермана обладал слишком уж многими положительными качествами, которые мифически могли соединиться в одном смертном, но генетически — нет: храбрый, суровый блондин, наверняка из очень северного, германского племени (хотя временами Сперман допускал примесь заморской крови, например, малайской), но, несмотря на свою крутизну и отвагу, очень стеснительный и нежный, и, конечно, души не чаял в маме. Он был честен, невинен и храбр, — таким в комиксах изображают плененного и связанного мальчика с длинноватым каре и разорванной на груди рубашкой, которому лесные разбойники угрожают пытками. Воплощенная невинность, готовность пожертвовать собой и нежность — вплоть до каких-то девичьих черт, но это девичье с лихвой компенсировалось неимоверным Удом, размеров которого этот целомудренный зайчик даже немного стыдился!

Ну, а одет он был… Конечно, видавшая виды солдатская форма подошла бы ему, но единственный наряд, который смотрелся на нем достойно и передавал его двойственную природу человекобога, — это, по мнению Спермана, форма следопыта, точнее римско-католических морских разведчиков. Порой лишь Бог и римско-католические разведчики являлись для Спермана единственной правдой на земле. Видимо, двойственная природа формы морских разведчиков повлияла на мистическое видение: почти развратные короткие штанишки и украшенная многими кисточками блядская курточка.

(Уже много лет подряд Спермана волей-неволей тянуло к римско-католической вере. И если когда-то он обратится в эту веру, станет ее последователем, то любовь к форме католических морских разведчиков наверняка сыграет в этом не последнюю роль.)

Нет: в эту встречу, буквально за несколько минут, Сперману пришлось признать, что мальчик нисколько не похож на его, Спермана, Мирового Принца и Героя его Мечты, за исключением того, что он, несомненно, обожает свою мамочку.

Да, он был красив, но выглядел так странно! Сперман не припоминал, чтобы ему встречались такого рода мальчики. А тут он вынул другую руку из кармана, обнажив запястье, и Сперман увидел, что на этой руке у него было тоже несколько браслетов и, по меньшей мере, четыре кольца… А ногти… Сперман не был уверен, но ему показалось, что и ногти накрашены, хотя, может, блестели сами по себе. А на пальцах ног?.. Сперман осторожно бросил внимательный взгляд вниз: да, и ногти на голых пальчиках его ног предавали себя серо-голубым блеском, так что и они, должно быть, накрашены…

И все же… Он выглядел странно, но ведь не отталкивающе? Он такой еще ребенок и, кто знает, может, очень ласковый… Сперман попытался представить его без украшений и макияжа, а вслед, конечно, и без одежды. «Ты имеешь в виду, голым» — поправил он себя. Он будет милым, беззащитным, преданным братом в любви, разве нет?.. Сперман старался не поддаваться этому опьянению чувственной нежности: может, мальчик — просто бесхарактерная уличная шлюшка? Сперман очень плохо разбирался в людях. Вообще-то, он был чуждым миру, довольно подозрительным человеком, который чаще воздерживался или отказывался от любви, чем принимал ее, и все из-за сомнений.

Между тем, пора принять решение. Во всем смятении и опьянении Сперман знал одно: он позовет мальчика к себе, наверх.

Зачем он вышел? Ах, да, купить бутылку женевера. И что теперь? Взять мальчика с собой в винную лавку? Правда, в магазине, где частенько и с удовольствием сплетничают, Сперману будет стыдно за то, как мальчик выглядит. Попросить подождать у входа? Это будет еще подозрительней.

— Да, вот здесь я живу, — сказал он очень деловым тоном. — Зайдешь?

Они подошли к двери, но она оказалась закрытой: кто-то захлопнул. Сперман машинально пошарил в карманах. Ну да, точно: ключи остались дома. Он вспотел.

В доме, кроме него, жильцов не было, и единственная надежда была на мастерскую на первом этаже. Хозяин, который за компанию с двумя швеями пытался выжить посреди непонятных, пахнущих пыльным теплом машин, был замечательнейшим парнем, но боялся всего на свете: воров, отчуждения собственности, взлома, незнакомых посетителей, газетчиков, но пуще всего — пожара. Удивительно, подумал Сперман, что при этом он держит дверь приоткрытой, но ведь в каждом человеке кроются противоречия.

Если Сперман позвонит ему, придется выслушать хриплый, крадущий время бессмысленный монолог, но он понимал, что другого выхода нет. Он позвонил в мастерскую, и дверь открылась.

— Иди вперед, — прошептал он мальчику, — на самый верх, пока лестница не кончится.

— Спасибо большое, господин Стапперс, — прокричал Сперман, увидев на лестничной площадке хозяина, рано поседевшего от забот и страхов. — Вот же дурень — забыл ключи. Слава богу, вы дома.

Мальчик шел впереди и проворно дошагал до второго этажа. Сперман следовал за ним, а на сердце у него становилось тяжело — к добру ли задуманное им?

— Этот человек с вами? — поинтересовался господин Стапперс, когда Сперман тоже дошел до второго этажа, а мальчик, судя по шлепающим сандалиям, был уже у квартиры Спермана.

— Да, все в порядке, — ответил Сперман, запинаясь и краснея.

Что за вздор: разве он сам себе не хозяин?

— Я просто так спросил, — извинился господин Стапперс.

Неужели он все понял?

— Чего только не услышишь в наше время.

— Это точно, — поддакнул Сперман, — стоит только газету открыть…

«Да, — подумал он, — и что еще тут скажешь?»

— Хорошо, конечно, быть в курсе событий, — продолжал он, с отвращением слыша собственные слова, — но, знаете, я иногда предпочитаю газет не читать, а то такие сумасшедшие вещи вокруг происходят.

Сперман слышал, как наверху в доме раздавалось тихое ритмичное поскрипывание — мальчик нетерпеливо переступал со ступеньки на ступеньку. Или он выбивал чечетку?

— Я хотел вас кое о чем спросить, — начал господин Стапперс.

О чем? Попросить не приводить больше домой разукрашенных мальчиков?

— Конечно, господин Стапперс, — с готовностью ответил Сперман.

— Когда вы выходите, я имею в виду, уходите из дома, — начал господин Стапперс умоляющим и заклинающим тоном, — вы все выключаете?

— Я никогда об этом не забываю, — отозвался Сперман.

«Мне сильно повезет, — подумал Сперман, — если этот разговор когда-нибудь кончится».

— Уходя, всегда проверяю, выключен ли газ. Если в кухню светит солнце, пламя не всегда заметишь.

— Электрический рефлектор — это так опасно, — дополнил господин Стапперс свою молитву.

— Я всегда все выключаю, — поклялся Сперман, — и проверяю, перекрыт ли основной кран. А если уезжаю на некоторое время, то выключаю все из розеток. В старом доме никогда не угадаешь.

Господин Стапперс, казалось, несколько успокоился: его страх перед всем возможным, перед всем, что могло случиться, не прошел, но ненадолго утих.

— Хорошая погода, не правда ли? — сказал он примирительно.

— Да, удивительно тепло, — признал Сперман. — Почти не нужно топить.

Воспользовавшись паузой, он попрощался и поспешил наверх.

V

Неизвестно, что за странные звуки слышал Сперман: поднявшись на свой этаж, он увидел, что мальчик вовсе не выбивает чечетку, а спокойно ждет у двери, прислонившись плечом к стене. Вполне возможно, подумал Сперман, что он перенял эту позу из фильма про праздношатающуюся молодежь. Даже если мальчик и не стремился произвести впечатление, все равно эта поза ему великолепно подходила. Безотрадный дневной свет, падающий сквозь стеклянный купол над лестничной площадкой, придавал картине зловещую роскошь. Нет, убедился Сперман: мальчишка задумал что-то скверное, и ничем хорошим это не кончится. Но не мог же он теперь сказать, что у него возникло плохое предчувствие и что «в общих интересах лучше распрощаться». Страсть и жадность кипели в сердце Спермана, но в игру вмешивалось кое-что еще, хотя это, скорее всего, ничего не изменит. Разве он уже не влюбился в мальчика? Судьба проложила их путь, и возврата не было.

— Мог бы и зайти, — небрежно сказал Сперман. — У меня не заперто.

Он открыл дверь, пропустил мальчика вперед и предложил присесть. И теперь, стоя перед ним, Сперман вдруг почувствовал себя неуверенно и смутился. Обнять мальчика, приласкать? Мальчик спокойно разглядывал комнату: к счастью, здесь было, по мнению Спермана, чисто и убрано.

Сперман подумал о том, каким окажется мальчиков запах, когда они познакомятся ближе. Он знал: если мальчик пахнет прогретым солнцем брезентом, кедром, сеном или кожей, то ласкам Спермана не будет границ, и мальчика, настроенного, скорее всего, на получасовой ни к чему не обязывающий перепих, это просто-напросто отпугнет. Но, может, у него будет совсем другой запах.

Сперман все еще не знал, с чего начать. Он вдруг понял, что, несмотря на внешнюю самоуверенность, всегда был скромным и неуклюжим в любви. Нужно выиграть время.

— Подождешь несколько минут? — начал он. — Схожу куплю чего-нибудь выпить. Я как раз собирался в магазин. Ты никуда не спешишь? Я мигом.

Он решил, что неплохо все-таки купить бутылочку женевера и спокойно поразмышлять по дороге.

Мальчик едва заметно кивнул:

— Хорошо.

Или ему это было не по душе?

— Ну, так я быстро. Немного освежиться никогда не помешает, — подытожил Сперман, изобразив, как поднимают и опустошают стакан.

Спускаясь по лестнице, Сперман подумал: «В чем, собственно, смысл жизни?» Да, а ключи-то он опять забыл…

Вздохнув, Сперман вернулся наверх, на лестничную площадку, зашел в квартиру и только собирался открыть дверь комнаты, как засомневался. Может, постучать? Если он вот так неожиданно вернется через несколько минут, покажется, будто он хотел поймать мальчика с поличным. Но ведь это его квартира? Ну да, конечно…

Сперман решил пойти на компромисс: постучать и тут же войти. Но что за бред все эти размышления — стучать в дверь или нет?

Сперман громко постучал и сразу же вошел:

— Опять ключи забыл, — сказал он, сделав вид, что запыхался.

Мальчик уже не сидел, а стоял возле стула и, как только Сперман зашел, повернулся к окну. Зачем он встал? Может, как раз собирался обыскать квартиру? Сперман, не желая выдавать своих подозрений, поспешил взять ключи со стола. Прежде чем выйти из комнаты, он еще раз окинул мальчика взглядом. Дневной свет подсвечивал силуэт с чуть склоненной головой — будто, поднявшись, он собирался выглянуть в окно, — и Сперман почувствовал полную беспомощность перед судьбой: мальчик вошел в его жизнь, и теперь Сперман испугался, что, снова оставшись один, мальчик тут же уйдет. Этого случиться не должно. Или будет лучше, если он уйдет?..

В трусливой спешке спускаясь по лестнице, Сперман представлял, как мальчик, наклонившись, осторожно выдвигает ящики стола и роется в них. Что если Сперман, вернувшись, застанет его в такой позе? Может, мальчик копается в ящике стола лишь затем, чтобы его поймали на месте преступления и выпороли? Сперман тихонько застонал и сглотнул слюнки. Может, мальчик будет не против, если Сперман обхватит его за талию, перекинет через колено и выпорет на известный манер, как маленького?.. Торопясь в винную лавку, — где ему, слава богу, не пришлось стоять в очереди — Сперман собрал всю свою волю, чтобы следить за уличным движением.

По дороге обратно, дойдя до моста, он пристально оглядел обе стороны канала. Мальчика видно не было, и это почти наверняка означало, что он еще в квартире.

В этот раз Сперман зашел без стука. Нет, мальчика не было. Он все-таки ушел. Выбежать на улицу и прочесать окрестности, убедить его вернуться? Нет, может, так оно и лучше…

Сперман, вздохнув, поставил бутылку на пол, сделал еще пару шагов и встал у окна. Что там видно снаружи? Видно было мост, но вряд ли мальчик появится на нем снова, считывая адрес с бумажки. Как мелко это все…

Но почему мальчик взял ноги в руки? «Я слишком много пизжу», — подумал Сперман. Или мальчик прихватил что-нибудь без спросу и сбежал? Но что тут красть? Деньги — кроме мелких монет — Сперман носил с собой; разве что несколько исписанных страниц показались мальчику достаточно ценными, чтобы прикарманить. «Да пусть берут, что хотят. И меня в придачу, — мелькнула горькая мысль, — но кому я нужен?»

Однако ему пришлось признаться в том, что он с удовольствием застал бы мальчика на месте преступления, чтобы затем — исключительно по доброте душевной — схватить и перегнуть через колено. «Ради его же блага», — пробормотал Сперман. Никто не услышал бы, как мальчик плачет и просит пощады.

Но мальчик почему-то ушел, покинул его. «Мама умерла, и никто меня больше не любит, — повторял Сперман про себя, — я так одинок, у меня совсем нет друзей».

И что теперь делать? Он пожалел, что купил выпивку. Сильные люди покупают алкоголь и даже не открывают бутылку, но Сперман был слаб. Да, можно попробовать быть сильным — без капли алкоголя в крови написать великое стихотворение обо всем на свете: эта песнь обойдет всю землю, ее звуки до слез растрогают всех мальчиков, и они потянутся к нему.

Вдруг Сперман услышал не то попискивание, не то поскрипывание. Это он сам? Он повернулся, прошел по комнате и огляделся.

— Ну пожалуйста, — прошептал он.

На кровати, в стороне от окна, вытянувшись и склонив голову на руки, лежал мальчик. Ступни его свисали с кровати, и с левой ноги упал сандалий.

Это открытие сперва обрадовало Спермана, а потом в голове стали роиться мысли: а кто ему разрешил лечь на кровать? Или у него вдруг живот заболел? Ну нет: он пришел сюда именно для того, чтобы лечь в постель, неужели непонятно?

— Я подумал, ты удалился, — сказал Сперман, подойдя к кровати.

Удалился, ага: в который раз Сперман поймал себя на мысли, что никогда не говорит простым языком, а выбирает слишком книжные фразы, которые все только усложняют. Ведь все было проще простого?

Под весом мальчика матрас почти не проседал, отчего изгибы спины и бедер были четче. Может, отшлепать его? Сперман едва сдержался. Он присел на край кровати и стал осторожно поглаживать слегка волнистые, длинные волосы мальчика. Коснувшись шеи, он заметил, что его рука слегка дрожит. Что-то было не так, что-то выпадало из привычного арсенала опыта. Внешне этот ритуал был скучнейшей банальностью, и все это походило на неисчислимые, уже известные прежние истории. Но по существу все было по-другому и олицетворяло нечто цельное: мальчик пришел в его жизнь, чтобы стать ее частью, и Сперман не знал, к добру это или нужно приложить усилия, чтобы изменить ход судьбы. Или мальчик всегда, со времен сотворения мира принадлежал ему, или все это был безобразный грех, обрекающий на погибель. Спермана не отпускала настойчивая мысль, что он, подобно безжалостному и ловкому хищнику, должен зажать в зубах шею мальчика и прокусить.

— Звереныш, — прошептал он. — Звереныш.

Под ласками Спермана мальчик лежал неподвижно, не противился, но и не помогал. Сперман повернул его на бок и стал расстегивать рубашку, а потом и брюки. Мальчик смотрел на Спермана широко распахнутыми глазами с длинными ресницами, его губы чуть приоткрылись. Сперману показалось, что его дыхание участилось.

Увидев слегка приоткрытый рот и девственно белые, поблескивающие зубы школьника, Сперман страсть как захотел целоваться до бесконечности. Но чутье подсказывало ему, что не нужно пока слишком откровенной нежности, лучше ограничиться тем, чего требовал инстинкт размножения. Несколькими резкими движениями он стянул с мальчика брюки и обхватил любовное орудие. Неслыханные его размеры привели Спермана в ужас и восторг. Может, мальчик потому красится и обвешивается украшениями: чтобы скрыть крутизну и мужество? А может быть, он тайное божество?

Сперману не удалось сразу приступить к рутинным ритмичным манипуляциям, и, ложась рядом с мальчиком, он сперва провел кончиками пальцев по дрожащему от его прикосновений члену — снизу вверх.

— Тебе… нравится?.. — прошептал он. — Правда?..

«Опять говорю всякую ерунду!»

Только теперь он почувствовал запах мальчика. Он не пах нагретым брезентом, сеном, кожей или хвоей. От него исходил слабый аромат мальчишеского пота, теплой ткани и мыла, но все это перекрывал сильный запах, который Сперман уловил и раньше: чего-то жаренного на жиру или в масле. Однако этот тяжелый запах не казался Сперману несвежим или неприятным, скорее, напоминал о чем-то привычном, домашнем.

— Тебе приятно?.. Да?.. — спросил Сперман, прижимаясь пахом к попке мальчика. — Теплый зверь, звереныш, — прошептал он почти беззвучно.

— Можешь делать со мной, что хочешь, — ответил мальчик с хрипотцой, и все сомнения Спермана исчезли.

VI

Обнажая мальчика, Сперман думал только о том, чтобы не разорвать одежду, чтобы пуговицы не отскакивали, а упрямая молния брюк самым глупым образом не поломалась. Сперман отдавал себе отчет в том, что им руководила не только страсть: раздев мальчика, он мог быть уверен, что тот вдруг не передумает, не встанет и не уйдет.

Он взял себя в руки и аккуратно развесил одежду на стуле. И вряд ли было случайностью то, что он разложил рубашку и брюки так, что они более-менее передавали фигуру того, кому принадлежали. Ах, если бы Сперман мог оставить себе эту одежду и спрятать… Разве тогда мальчик не принадлежал бы ему навечно? Можно выменять ее, например, на что-нибудь из своего гардероба… Но они не походили друг на друга: у мальчика фигура была гораздо изящней.

Размышляя об этом, Сперман не отрывал взгляда от тонкого ремня, который все еще был вдет в петельки брюк; глядя на него и содрогаясь от наслаждения. Сперман представил акт насилия, который можно было сейчас совершить, однако заставил себя отвернуться и начал нетерпеливо раздеваться. Слава богу, огонь в печке разошелся, и в комнате было хорошо, тепло.

Тем временем мальчик снова повернулся на живот. И тут Сперман впервые увидел его со спины: беззащитным, нагим, как до этого пытался представить себе под одеждой. Он перебрал в памяти похожие картины, но не смог припомнить, чтобы когда-нибудь видел такую красоту и молодость, воплощенные в теле.

Вот так, со спины, мальчик вполне мог быть и девочкой, но это Спермана не беспокоило.

На запястьях и лодыжках у мальчика браслета по три, если не больше: рыночная алюминиевая бижутерия, крашеная или покрытая подделкой под финифть; а также полдюжины колец на пальцах: металлических или алюминиевых, с камешками из шлифованного стекла. Сперман не понимал, почему при виде этих безвкусных украшений он испытывал не отвращение, а, скорее, смешанную с сочувствием нежность, и почему время от времени поблескивающие жемчужно-золотые накрашенные ногти не отталкивали, а притягивали его. Может быть — раздумывал он, — такого сорта убранство шло мальчику: к его телу нечего было добавить, и только при помощи поддельного можно было чествовать настоящее.

Лучи вечернего света, заблудившиеся в волосах на шее мальчика, добавляли к страсти Спермана тоскливую нотку, чувство неутолимой потери или никому не ведомой печали. Ему показалось, что он никогда не овладеет этим телом, потому что не сможет достойно чтить его святость.

Мальчик — может быть, неосознанно — чуть шевельнулся, приподнял и опустил попу, и Сперману пришлось повиноваться слепой, теперь и вовсе неудержимой страсти, и он укрыл мальчика своим телом.

Вот теперь, лежа на обнаженном теле, он почувствовал совсем другой запах: не слабое веяние чего-то жареного, а только чистым мальчишеским пот, запах кедра и нагретого солнцем брезента, и это вызывало у Спермана какие-то ускользающие воспоминания о давно прошедшем: неслыханное наслаждение, безопасное и вечное счастье.

Мальчик снова, — теперь, кажется, уже нарочно дразнясь, — двинул попой вверх-вниз.

«Сам напросился», — мелькнуло у Спермана в голове, когда одним марш-броском он проник в мальчика полностью. Тот чуть приподнял голову и застонал. Он так выражает удовольствие, или Сперман сделал ему больно? Сперману нужно было знать наверняка.

— Тебе не больно? — спросил он, тяжело дыша, проводя губами по ушку мальчика. «А если нет, — подумал он, — то можно и глубже, глубже всегда можно».

В ответ мальчик застонал снова, громко и хрипло, потому что Сперман уже начал свою неудержимую скачку. Мальчику наверняка было больно, но он, видимо, не хотел подавать виду. «Держишься молодцом», — с нежностью подумал Сперман. Ему хотелось причинить мальчику боль, сделать ему как можно больнее, но в то же время совсем не хотелось ни сейчас, никогда… Да, было бы такое возможно: причинять кому-нибудь ужасную боль, но в то же время не причинять… Но такого не бывает, хотя на свете есть Бог…

Вдыхая запах теплого нежного тела, Сперман чуть было не начал шептать о том, как все было раньше, давным-давно, в вечернем свете, в гостиной у него дома… Мать, лежащая на диване с «раскалывающейся» головой… Бесконечная, шипящая, угрожающая тишина ранних вечеров… «Дом без солнца», — подумалось Сперману.

И тут он ни с того, ни с сего подумал, как все сложилось бы, встреть он тогда… не теперь, когда уже слишком поздно, а тогда… этого мальчика. И как мальчик одним таким ранним вечером в пустующем сарайчике в саду связал бы его, Спермана, и делал с ним все, что душе его угодно…

— Ты… мой господин… — прорычал Сперман и в тот же миг почувствовал, как вытек в мальчика его мужской сок.

А теперь что?.. Что дальше? Разве не должно и с мальчиком свершиться чудо? Сперман, в поисках мальчишеского уда, попытался настойчиво, но мягко повернуть мальчика на бок, но тот, сопротивляясь всем телом, оттолкнул руку, и Сперман понял, что мальчика, видимо, не интересовали такие ласки. Да, такое бывает: мальчики, которые хотят только сзади…

Но кто он такой?.. Что все это для него значит?.. Вдруг он всего лишь — скучающая бескорыстная шлюшка, даже не думающая о том, чтобы повторить, увидеться снова, продолжить отношения?..

Сердце Спермана сжалось при этой мысли, потому что с ним… все было иначе… Он понял, что удовлетворение страстного желания не погасило его чувств. Не было ни малейших признаков досады, скуки или разочарования, как часто случается после совокупления. Мальчик сразу показался ему милым, очень милым… И сейчас он находил его милым, таким милым, таким ужасно милым…

Но что все это значило? Сперман понимал, что это проявление слабости, а такая слабость может обойтись ему дорого, но не смог удержаться и со вздохом погладил мальчика по голове. Правда, ему сразу же удалось взять себя в руки: Сперман вытащил член, показал мальчику душ и туалет, пошел в кухню, стал на цыпочки и обмылся над раковиной.

VII

И вот тут, в кухне, Сперман полностью отдался трусливым сомнениям, совершенно безнадежным сомнениям, и опечалился. Что произошло на самом деле? А сам он — настоящий? В таком случае вполне возможно, что один из жильцов дома напротив видел Спермана голым, так как штор на окне не было. Сперман был стеснительным и даже слишком предупредительным в общении с соседями и не терпел сплетен или разногласий, если таковых можно было избежать. Поэтому он вернулся в комнату и быстро оделся: отчего-то ему не хотелось, чтобы мальчик, вернувшись из ванной, застал его обнаженным.

Вся его жизнь была сплошная путаница, подумал он, никакого порядка. Он решил, что если поступать по уму, надо быть строже к себе, покончить со всяким бредом и попытаться работать, то есть писать. Да, писать, но что и о чем? Если записать все, что сейчас произошло, выйдет ли из этого рассказ? Встреча с мальчиком на Стоофстеех — это ерунда, даже если разукрасить ее смехотворными дневными, вернее, вечерними грезами уже немолодого охотника за юностью. И красной нитью — присутствие барда с его «альбиносом»… Вот этот бард все портил и превращал написанное — все, от начала до конца — в нечто неудобоваримое и нечитабельное. Единственное, ну, скажем, «романтичное» в этой истории — та банковская бумажка, которую Сперман в последний момент сунул мальчику в руку, благодаря чему и нашел квартиру Спермана. Вот это уж, честное слово, великий ход, но именно потому его нельзя использовать — никто не поверит.

Размышляя, Сперман разглядывал рубашку и брюки, разложенные на стуле: своей неподвижностью они вызывали воспоминание о фигуре мальчика. Сперман прислушался: вода в душе еще шумела. Он подошел к стулу и потрогал сначала рубашку, потом брюки. Он уже хотел зарыться в одежду лицом, но тут вода перестала литься. Сперман отошел и сел за письменный стол. «Что происходит? — подумал он и попытался себя успокоить. — Ничего».

Он услышал, как открывается дверь душевой, а затем — приближающиеся шаги. Вот ведь, подумал он, я даже до сих пор не знаю, как мальчика зовут…

Сперман суетливо встал и отошел от письменного стола. Мальчик мог поинтересоваться, чем он занимается, а Сперман вечно краснел и заикался, когда ему приходилось рассказывать о своем писательстве или попытках писать.

Но кое-что давало ему настоящую надежду, через считанные секунды он увидит приближающегося по коридору мальчика совершенно обнаженным и, может быть, эта картина ему не понравится, особенно теперь, когда пыл страсти слегка потух и можно посмотреть трезвым взглядом. Да, Сперман тайком на это и надеялся: увидеть, что на самом деле мальчик был просто накрашенной одноразовой шлюшкой, маленьким смешным гомиком, который своей молодостью ненадолго вскружил Сперману голову…

Но вышло иначе. Мальчик оказался в комнате, в золотистых лучах, Сперман взглянул на него, и у него задрожали колени. О чем бы он ни думал до этого: один взгляд на это создание любому злому критику зашнурует рот. Фигура эта могла быть работой всей жизни какого-нибудь великого — любившего мальчиков или нет, неважно — скульптора. Но вообще-то дело не столько в красивом теле: у мальчика было такое милое лицо! На этом юношеском лике совершенно никаких следов избалованности, похотливости, подлости или чего-либо в этом роде. Господи, Боже мой, да какая разница, что на губах у него осталась помада? Это хороший мальчик. Это просто сама невинность…

И конечно, Сперман не мог оторвать взгляд от его паха, от беззащитного, но все же с королевским достоинством висящего члена. Для роста и возраста мальчика это был очень большой уд — Сперман, конечно, не удержался от мысленных сравнений со своим, но так и не пришел к однозначному выводу, — коронованный внизу нежным венчиком, на котором сверкали капельки воды.

Да, конечно, Сперман видел все так называемые украшения и слышал нежное позвякивание браслетов на руках и на ногах. Однако это совершенно не принижало ни образ, ни существо мальчика. Охваченный безграничной нежностью, Сперман даже подумал, что изящный, тончайший, пусть из самых дешевых бусин, поясок на бедрах или ожерелье, обрамляющее святой уд, украсили бы его еще больше…

Видение, которое показалось Сперману беспрекословным и мифическим, длилось всего мгновение. Мальчик сразу подошел к стулу и быстро оделся. И когда он, полностью одетый, стоял в комнате, Сперман пожалел, что ничего не сказал при виде его наготы, даже не подал какого-то знака, ничего…

Он понял, что должен был преклонить перед мальчиком колени, но, с другой стороны, следовать голосу сердца не всегда выгодно. Еще неизвестно, догадался ли мальчик, что Сперман — псих ненормальный, но опустись он перед мальчиком на колени, у того, наверное, мурашки побегут по телу.

И все же: нужно хоть что-то сделать. Только подумать… что с божьей помощью… он когда-то сможет охранять этого принца и заботиться о нем… Ну вот, опять, пожалуйста: Бог… Сперман считал, что любовь неотрывно связана с Богом, но попробуй заикнуться об этом, и в ответ будет многозначительное молчание, а люди станут тебя сторониться.

Молчание, да; но ведь и сейчас они молчали. Это плохо, тишину нужно как-то нарушить.

Мальчик стоял как раз между креслом и кроватью, на которой совсем недавно отдал свое золотое юное тело, и смотрел на Спермана, будто спрашивая, где ему сесть.

«Господи, — подумал Сперман, — я хочу еще раз». Если нагота мальчика вызвала у Спермана кратковременную эйфорию, возвышающую над любыми плотскими желаниями, то увидев его одетым, Сперман страстно захотел это тело вновь. Сорвать с него одежды… чтобы еще раз, и еще… Нет, не надо…

— Да, это старое кресло, — сказал Сперман, стараясь овладеть собой, и махнул рукой в сторону кресла, — но сидеть в нем удобно.

Мальчик сел, но не отводил взгляда, будто ожидая чего-то. Сперман показалось, что тот чувствовал себя не в своей тарелке.

— Выпьем по рюмочке? — предложил Сперман.

Он взял закрытую еще бутылку женевера, которая все еще стояла у входа в комнату, поставил на письменный стол и достал две рюмки.

_ Ну давай, — ответил мальчик неуверенно.

Он огляделся, будто что-то искал.

— Который… который час? — спросил он вдруг.

Да, тут Сперман понял, что часов мальчик не носил. По бедности? И не был ли этот вопрос на самом деле предлогом, чтобы уйти как можно быстрее?

— Без двадцати четыре. — Сперман быстро наполнил рюмки, чтобы выиграть время: мальчик должен будет, по крайней мере, сначала выпить свою.

А теперь надо только продолжать говорить с ним, все время говорить…

Сперман и хотел говорить с ним бесконечно, хотел рассказать ему обо всем на свете, даже о том едином, что вмещало все, и с помощью этого он открыл бы мальчику свое сердце полностью. Но он сдержался.

— Как, ты говорил, тебя зовут? — спросил он, будто мальчик уже представился. — Меня зовут Джордж.

Или он уже назвался?

— Я Марсель, — ответил мальчик.

Несколько киношное имя, показалось Сперману, но произнесенное этим ртом с этими зубками и таким вот голосом, оно прозвучало волшебно, одни только звуки опьянили Спермана.

Он протянул Марселю рюмку и приподнял свою, чтобы тут же ее опустошить. Марсель сделал глоток и поставил рюмку на письменный стол.

И вот, расхрабрившись после первого глотка, искусно избегая слишком ученых формулировок и пытливых вопросов, Сперман попытался завязать разговор.

Марсель отвечал на каждый его вопрос, но коротко, не распространяясь на затронутые Сперманом темы. Молчаливый мальчик, решил Сперман.

Сперман даже не хотел спрашивать, сколько Марселю лет. Зато он узнал, что мальчик живет в Димене, а затем — что ему пора идти, так как в четыре часа ему надо было вернуться на работу в рыбную лавку. «В лавку, торгующую жареной рыбой?» — задумался Сперман. Знает ли он достаточно, чтобы потом найти Марселя? Спросить его фамилию?.. Нет, мальчики порой начинали паниковать после таких вопросов, будто собираешься звонить их родителям…

Но Сперман прикинул, что лавка, должно быть, где-то недалеко, раз Марсель мог дойти туда к четырем часам, а все же рыбных лавок в округе некоторое количество, но не так уж много. Надо выяснить наводящими вопросами, о какой лавке идет речь.

— У тебя там много работы? — спросил он. — Вы свежую рыбу продаете?

Марсель некоторое время молча смотрел на Спермана. Неужели он подозревал, с какой целью задавались эти вопросы?

— Мы продаем много жареной рыбы, — ответил он. — И копченой, разной. И деликатесы.

Последнее слово он произнес неправильно, по-деревенски, что Спермана очень тронуло. Но Сперман не получил определенного ответа: Марсель, в сущности, не сказал, что они не продают свежую рыбу — ведь тогда это была бы одна из тех немногих лавок с разрешением на торговлю до позднего вечера, которые считаются так называемыми ночными магазинами и открываются далеко после обеда.

— Да, мне пора, — сказал Марсель, поднимаясь. — Ты любишь жареную рыбу?

Сперман ожидал какого угодно вопроса или замечания, кроме этого.

— О да. Жареная рыба — это восхитительно. Да-да, — ответил Сперман, стараясь звучать воодушевленно.

Но он действительно любил рыбу.

— Ну, посмотрим, — сказал Марсель, сделав шаг к двери.

— Ты еще не допил, — заметил Сперман.

Более идиотской фразы придумать невозможно, вдруг понял он. Оставалась минута, может быть, даже меньше, и почему бы не использовать это время для того, чтобы высказать то единственное? Пан или пропал: если он, Сперман, решится сказать «да» — недвусмысленное «да», — то ведь это и был тот первый и, скорее всего, последний шанс, что «Марсель» (даже, когда Сперман мысленно произнес это имя, у него перехватывало дыхание) тоже подумает над тем, чтобы ответить «да»?

Он подошел к мальчику:

— Слушай, ты ведь еще зайдешь? — сказал он как можно более беззаботно. — Если я дома, всегда буду рад тебя видеть.

Да, вот это и все, что он смог из себя выжать, трус и бздун…

А теперь — коснуться его на прощание… Сперман и хотел, и надеялся, что осмелится прижать мальчика к себе изо всех сил, покрыть его лицо поцелуями, растрепать ему волосы и застыть так на целую вечность… Но, во-первых, оставалось меньше минуты, а во вторых — чрезмерное проявление чувств отпугнет мальчика, потому что он такого не знал, не испытывал никогда…

— Будет здорово («прекрасно», хотел он сказать), если ты заглянешь ко мне поскорее, — голос Спермана утих к концу фразы.

И тут он обнял мальчика, взяв его за плечи, притянул к себе. Но когда дело дошло до поцелуев, он лишь коснулся щек и поцеловал в ключицу, но не в губы. Вот и все, Сперман даже не успел понять, как и почему все закончилось. Это из-за его трусости? Нет: не целуя мальчика в губы, он хотел показать, что его любовь чиста и лишена страсти и похоти. Да-да, рассказывай…

— Да, хорошо, — вежливо пробормотал Марсель с мягкой улыбкой.

Дальнейшее произошло быстро и словно в тумане: Сперман очнулся, только закрыв за мальчиком входную дверь.

Вот так он снова оказался один в своей пустой — до того пустой, что сердце щемило — комнате, где, в сущности, остались только две рюмки и бутылка женевера. Сперман хотел — может быть, в качестве последней попытки завязать контакт — допить почти полную рюмку Марселя, но даже не прикоснулся к ней. Вообще-то надо бы убрать ее, прикрыв салфеткой, до тех пор, пока он не вернется. «Пока не вернется», да-да.

Сперман не знал, как провести остаток дня. Он налил себе еще и осушил рюмку одним глотком.

Да, любовь — это не шутки. Вообще-то у Спермана всегда возникали проблемы с любовью. Она была для него чем-то необъятным, могучим. И он никогда не мог понять, что есть люди, которые в зависимости от сложившихся обстоятельств могли допустить в сердце любовь — или то, что они звали любовью — или отказаться, будто ее никогда и не было, если она начинала забирать больше, чем давать.

Сперман часто задумывался, не было ли в нем каких-то отклонений, потому что каждый раз, когда его сердце воспламенялось любовью к какому-нибудь мальчику, тут же возникало чувство ответственности и желание заботиться, и мысли о том, что пора купить приданое. Он нередко размышлял о том, какой инстинкт здесь срабатывал — мужской или женский. В общем-то, эта проблема была надуманной, потому что денег ни на приданое, ни на что другое у Спермана никогда не было. Боже мой, да что мог он предложить сказочному принцу Марселю, даже если хватит смелости попросить его руки? «И к тому же я раза в два его старше, — проговорил он про себя. — Вклад получится неравноценным — так это, кажется, называется?» Он сделал хороший глоток из вновь наполненной рюмки.

«И все же, — раздумывал Сперман в последней, безнадежной попытке подвести итог, — не так уж я стар. Я еще вполне презентабельный мужчина, выгляжу моложаво». Эти рассуждения подвели его к вовсе дерзким мыслям: чтобы содержать Марселя и покупать ему разные красивые вещички, он будет торговать собой в каких-нибудь не слишком освещенных местах, в порту или на вокзале, одетый в молодящую и, в основном, кожаную одежду. Все деньги, до последнего гроша, все, все они будут для Марселя, ради его счастья и удовольствия…

И если Марсель — из ревности или презрения — станет бить и унижать Спермана всякий раз, как тот отдаст свое тело за деньги какому-нибудь матросу или солдату, то пожалуйста, если только Марсель поймет, что все это было сделано для него и для него одного… «Преданность через измену, — растрогавшись, думал Сперман. — Есть на свете грехи, угодные Господу».

Но как ни верти, все это сплошная теория: увидит ли он Марселя еще раз, станет ли реальностью большая («трагическая», подумал Сперман) любовь к невероятному мальчику, еще совсем молоденькому школьнику, который чистил рыбу в лавке?.. Рыбак, рыбачок, рыбачишка… Мелодия знаменитой, классической песни зазвучала у Спермана в голове.

Ну, а если Марсель больше не появится, имеет ли смысл пытаться найти его? Вообще-то нет, но после некоторых раздумий Сперман решил все же попробовать. Можно поспрашивать по местным рыбным лавкам: «Не у вас ли работает мальчик по имени Марсель? Голубоватенький такой, носит браслеты и кольца. И чуть подкрашивается тоже». А попадешь в нужную лавку, так Марселя сразу же уволят, чтобы не начались пересуды. Он останется без работы и не посмеет появиться дома, ему вообще некуда будет сунуться со своей накрашенной мордочкой, кроме как пойти к нему, Сперману, разве не вернется он тогда в отчаянии к Сперману?

Да… но ведь это было очень дурно, неслыханно скверным был этот вот план, с которым он сейчас играл — ходить и расспрашивать? «Скверно? Скверно?.. — размышлял Сперман, ловко опрокидывая внутрь очередную полную рюмку. — Не такой уж я и плохой. Для плохого я рожей не вышел».

И тут он взял все еще на треть полную рюмку «Марселя» и поднес ее ко рту, чтобы выпить медленными глоточками. Вкусом содержимое не отличалось от того, что он пил из своей рюмки. А чего он ожидал? «Выпить тебя… до дна… на коленях… стоя на коленях… — подумал он. — Марсель… милый, юный, жестокий мой повелитель… О, Господи…»

Он вернется?

— Он не вернется, — прошептал Сперман, — знаешь, кто вернется? Бард, да: бард вот точно вернется. Но Марсель — нет. Никогда…

Он выпил еще рюмку, и еще, но вопрос крутился в голове. Иногда ответом было «да», а потом вновь «нет». Запросто можно свести себя сума…

Сперман решил пойти на компромисс. «Он придет еще один раз, — подвел он, — он зайдет ко мне еще один раз. И больше не придет никогда» Сперман и не подозревал, что это окажется пророчеством.

VIII

Сперман был в смятении и пытался отвлечься, придумать какое-нибудь осмысленное занятие. После ухода Марселя он до вечера бездельничал и слишком много пил. Выпивая, записывал свои мысли, хотя и знал по опыту, что на следующий день окажется, что никакой ценности они не представляют.

Наутро, досадуя и стыдясь, он все перечитал: действительно — сплошная ерунда. Если Господу угодно, он вернется: записано, например, неровным почерком и с кляксами. Слово он — не с прописной, и, учитывая, что в таких случаях Сперман практически никогда не ошибался, он означало здесь Марсель, а не Бог. Ну, тут и думать нечего, это само собой.

Другая, гораздо более пространная и многократно правленая запись представляла собой нечто вроде наброска рассказа, в котором они с Марселем убили барда, так как он оказался Антихристом; юридически их оправдали, но потом отправили в очень хорошую психиатрическую больницу, где даже разрешили жить в одной комнате, и Сперман мог спокойно писать. Приятная, но неправдоподобная и слишком легкомысленная беллетристика.

— Негоже шутить со смертью, — пробормотал Сперман.

Сперман пролистывал вчерашние пьяные записки: они становились все более дикими и странными, все чаще речь заходила о Боге и Его намерениях. С нарастающим страхом читал Сперман, боясь, что, может быть, в грешной самости допустил письменное богохульство. Оказалось, это не так, хотя некоторые тексты содержали крайне вольнодумные пассажи.

В одном абзаце утверждалось, что Марсель послан самим Господом, с тем, правда, умыслом, чтобы проверить, сможет ли Сперман полюбить мальчика, который красится и носит бижутерию. Что-то в этом есть, подумал Сперман, и решил не упускать эту мысль из виду. В любом случае, у него гора свалилась с плеч: он не написал ни одного обидного слова о Господе.

(Спермана вообще-то беспокоило собственное отношение к Богу. Порой его охватывал острый безнадежный ужас, что Бог может отринуть его.

К счастью, такой панический приступ быстро уступал место разумным мыслям, и он осознавал, что, скорее всего, проблема была надуманной, это был плод самости: кто он, в конце концов, такой, чтобы Бог обратил внимание именно на него и отринул от Своего Царствия?)

Но было бы и в самом деле неплохо приняться за работу.

— Молодым людям полезно работать, — попенял сам себе Сперман.

Он как раз трудился над одной статьей: за нее заплатят немного, но не те гроши, которые он обычно получал за литературные труды. Статья была о том, как обращаться с котами, ухаживать за ними и кормить. Напустить в текст побольше воды, но не допустить ни одной фактической ошибки — вот главное, потому что иначе поступят жалобы. Сперману нравилось рабочее название статьи, гласившее: А стоите ли вы своего кота? «Что выросло то выросло», смиренно подумал Сперман.

(У него не было домашнего животного: он скорбел об исчезновении черного кота по кличке Брат или Братик — тот бесследно пропал несколько месяцев назад, — которому он вечерами читал написанное за день, чтобы понять, что нужно переделать или улучшить: порой, словно на бис, прочитывал не слишком трудный отрывок из Библии.)

На второй день после визита Марселя, как бы он ни старался сосредоточиться на том или ином полезном занятии, волнение едва не победило Спермана. Он почти уже не решался выйти за дверь, а если уходил, то очень ненадолго и оставлял записку: Я сейчас вернусь. Джордж С. Он, не имея на то оснований, решил, что если Марсель однажды постучится и не услышит ответа, то больше никогда не зайдет.

Ко всему прочему Спермана не отпускала мысль отыскать магазин, где работал Марсель. Рискованной стороной такого предприятия было, конечно, то, что как раз во время этих поисков они с Марселем могли трагически разминуться. Значит, все же подождать?

Прошел третий день и четвертый. «Может быть, сегодня что-то произойдет? — думал Сперман. — Должно произойти». Надо было взяться за дело, хоть и непонятно, за какое. При этом он был уже близок к истощению, потому что, постоянно думая о Марселе, многократно утешал себя вручную. Это было делом привычным, но в мастурбационные фантазии с Марселем в главной роли вкралось нечто необычное. Раньше такие образы почти всегда были связаны с властью и подчинением: обычно в них фигурировал почти голый любимый мальчик, которого Сперман, в обилии снабдив питьем, едой и игрушками, запирал в клетке на неопределенный срок, позволяя выходить только по крайней надобности: любимый мальчик был, разумеется, вечно обожаемым божеством, ради счастья и удовольствия которого Сперман готов был сделать что угодно; но при этом он навечно, навсегда становился рабом и пленником Спермана. (При том Сперману, бесконечно и безнадежно влюбленному, приходилось временами раздевать мальчика и бить, потому что без этого нельзя…)

Но в нынешних рукоблудных видениях почти не было привычных мечтаний и жестокости; осталась лишь сводящая его с ума нежность, полная картин, в которых он ласкал и баловал Марселя, и не было и речи о клетке. Это он, Сперман, был пьяным от счастья рабом Марселя, а не наоборот…

«Как такое возможно?» — беспокойно размышлял Сперман. Как это он, Сперман — будучи мужчиной, не так ли? — пожелал стать рабом позвякивающего бижутерией и накрашенного мальчишки, похожего на девочку? Может, это было великой и божественной тайной, но что с того? Еще удивительней, что в миг, когда его святая влага готова была извергнуться, когда восторг переходил все границы, он не представлял Марселя голым, а только трогал его внизу, между ног, через одежду. «Все нормально, — думал Сперман, — я люблю этого мальчика. Господь и Повелитель, спаси мою душу».

Сперман понимал, что дело не сдвинется с мертвой точки, пока он не примет решение. Или выбросить мысль о Марселе из головы, изгнать и проклясть его образ, или отправиться на его поиски, от лавки к лавке, даже, если понадобится, дойти до Димена, где он вроде бы живет: вряд ли это город; скорее всего, просто большая деревня. Да, может, стоит заняться этим прямо сегодня, ближе к вечеру-скажем, между пятью и шестью часами — пройтись по магазинам и, увидев его, зайти как ни в чем не бывало, купить что-нибудь для приличия, а, расплачиваясь, незаметно для остальных сунуть ему вместе с деньгами свернутую записку с признаниями во всем, во всем…

Сперман подумал, что пусть это и будет временным решением, хотя не был уверен, решится ли исполнить задуманное, но успокоился и начал перепечатывать черновик сочинения о котах.

Только пробило четыре, как раздался звонок в дверь. Спермана этот звук пронзил, наполнил леденящим ужасом. Он поднялся, чтобы выйти в коридор, и в дверь снова позвонили — дольше, чем в первый раз. После второго звонка слабая надежда, которую Сперман лелеял несколько мгновений, исчезла: это не мог быть он, Марсель… Должно быть, какой-нибудь идиот, шутник или торопливый курьер, припарковавший машину так, что она перекрыла движение… Да и вообще Сперман жил в странном месте, на улице красных фонарей: здесь какой-нибудь пьяный турист мог наудачу позвонить в любую дверь. Но все же… А вдруг это Марсель потной ручонкой случайно нажал на кнопку дважды?..

Сперман вышел в коридор, потянул за веревочку и открыл дверь подъезда.

— Да, кто там? — крикнул он.

Вместо ответа снизу прозвучал стон, будто кто-то, страдая от сильной боли, нуждался в срочной помощи, и этот человек кем бы он ни был, — издавая нечленораздельные звуки и постанывая, очень быстро побежал по лестнице наверх.

Сперман застыл. Что делать?.. Может, сюда мчится дикарь или пьяный одержимый, которым управляет похоть, превращая в опасного зверя?

— Кто там? — прорычал Сперман как можно громче.

И опять в ответ раздался такой же слезный стон и стремительно приближающиеся громкие шаги. Забаррикадировать, что ли, дверь?..

— Да кто там, черт возьми! — прокричал Сперман в последний раз, оглядываясь на дверь квартиры.

— Я… — прозвучал из глубины приглушенный голос. — Мар… сель…

О Боже, это был он; но что же произошло?.. Несчастный случай… на него напали… сбила машина… он ранен… Боже мой… Сперман чуть было не бросился вниз по лестнице, навстречу… помочь ему… Но не успел: в тот же миг Марсель появился на площадке. Согнувшись, он мчался к двери. Сперман распахнул ее, и Марсель устремился внутрь. На нем были другие, синие брюки и тонкая серая куртка до середины бедра. В комнате, он, все еще склонившись и постанывая, расстегнул курточку. На него… напали?.. Пырнули ножом?.. Избили?..

Марсель сразу же расстегнул белую рубашку под курткой и стал что-то ощупывать… Неужели у него в груди еще торчал нож?..

Нет, под рубашкой не было крови, но виднелось что-то белое и блестящее. Марсель ухватился за край и потянул. Раздался хлюпающий звук, будто что-то отклеивалось, как обои или упаковочный скотч.

Сперман боялся даже взглянуть, но постепенно до него стало доходить, что там, у Марселя на груди. У него на шее висел шнур с разноцветными бусинками. К шнуру была привязана веревочки, а к обоим концам веревочки — по узелку, которыми крепился плоский белый пластиковый пакет, как показалось Сперману — неужели он сходит с ума? — излучающий тепло. Марсель нагнулся ниже и полностью отделил пластиковый пакет от груди.

«Ножницы, ножик, — подумал Сперман, — но пока их найдешь…» Он ухватился за веревочку, привязанную к бусам, и за петельки на пластиковом пакете и дернул изо всех сил, так что веревка прорвала пластик. Марсель положил плоский пластиковый пакет на письменный стол Спермана.

— Рыба, — пояснил он.

Сперман потянул за уголок приоткрывшегося пакета. В нем лежала огромная жареная плоская рыба, еще горячая.

С рыбы, лежащей на столе в пакете, Сперман перевел взгляд на Марселя и увидел, что у того посередине голой груди — большое круглое пылающее пятно. Сперман был не дурак, неплохо умел подмечать и анализировать, но зачастую не мог провести самую очевидную связь. Однако в этот раз ему удалось мгновенно отследить причинно-следственную цепочку: в магазине Марсель пожарил или попросил пожарить самую большую и красивую рыбу, и (может быть, с помощью соучастника) сразу после жарки положил ее в пластиковый пакет, спрятал под одежкой на голом теле, чтобы тут же поспешить: к нему… И все тайком, иначе он мог просто положить рыбу в сумку. «Он украл ради меня…» — прошептал Сперман, пытаясь овладеть собой, потому что ему на глаза наворачивались слезы.

Но по дороге жар свежеприготовленной и только что вынутой из фритюрницы рыбы проник сквозь пластиковую упаковку, и, чтобы не обнажаться на улице, Марсель побежал быстрее, а рыба на груди горела все сильнее и все безжалостней распекала его мальчишескую кожу. Вот почему он так нетерпеливо звонил…

Но надо что-то с этим делать.

— Раздевайся быстрей, милый. Быстрей. Ожог выглядит неважно, — запинался Сперман, помогая Марселю снять курточку и рубашку. — Садись. Нет, ложись.

Он мягко подтолкнул Марселя к кровати:

— Пойду поищу что-нибудь. Нужно это помазать. Когда-то Сперман слушал курс про ожоги или что-то читал об этом; в общем, он знал, что если крема для ожогов нет, то нельзя мазать ни сливочным, ни растительным маслом, ни маргарином, ни майонезом, а лучшее решение — просто промыть чистой водой из-под крана. Он нашел чистое полотенце, намочил его, свернул так, чтобы оно покрывало ожог, и положил на рану. Хорошо бы вода была соленой, подумал он, хотя в любом случае, вода — уже неплохо.

— Больно? — спросил он, присев на край кровати.

— Нет, — коротко ответил Марсель.

Да, мальчик был не из говорливых.

Надо бы, подумал Сперман, каким-то образом закрепить этот водяной компресс на груди Марселя. Где-то был целый рулон лейкопластыря, который когда-то стащил и подарил ему один армейский медбрат. Сперман нашел рулон, ножницы и стал резать и клеить, прилаживая лейкопластырь к неповрежденной коже. И хотя это занятие требовало сосредоточенности и предельной аккуратности, его беспокоили диковинные мысли. Да, оказывая первую помощь, он думал совсем о другом. Мечтал, чтобы Марсель сразу же разделся и вместе с ним в божественной наготе пошел под душ. Там ведь лилась вода, чистая, из-под крана? Смотреть, как вода, поблескивая, гладит его, как становятся мокрыми волосы на его шейке и волосы там, внизу… да, там тоже… и погладить их…

Но сейчас они играли в доктора, и мечтанья эти не ко времени… И он не мог допустить другие, очень странные мысли: Марселю было больно — хоть он и держал себя в руках и отрицал это, — однако Сперман не мог оставить без внимания бушующее в душе желание несколькими решительными движениями раздеть Марселя полностью, стянуть с него брюки, перевернуть на живот — ожог там, на груди, или нет, больно ему или нет — и потом… взять его, овладеть им, чтобы ему было больно и спереди, и сзади… больно… «Люди ничего не понимают, — думал Сперман, — ничего… кроме боли. И еще мое имя. Я должен в него проникнуть глубоко своим, своим…»

Но, обработав ожог Марселя, он застыл в ожидании. Он хотел склониться к Марселю, но боялся ненароком надавить на рану. «Милый маленький Марсель, — думал он, — останься со мной?.. Зачем тебе эта дурацкая рыбная лавка?.. Мы справимся. Наверняка. Я сделаю, что угодно… Украду ради тебя, убью ради тебя…»

Он протянул руку, чтобы погладить Марселя по щеке — как и в прошлый раз, губы его были слишком розовыми, — и приготовился сказать то, что, наконец, должен был произнести, что бы потом ни случилось…

Но до того, как Сперман открыл рот, Марсель спросил с ощутимым беспокойством:

— Который час?

Было без двадцати пяти пять.

— Боже мой, мне пора, — Марсель тут же поднялся, так что Сперман даже не успел коснуться его лица.

Да, все происходило быстро, всегда в спешке, подумал Сперман. Или это он был слишком медленный, слишком неторопливый и всегда опаздывал?..

Да, тот миг, когда Марсель пришел, Сперман запомнит навсегда: каждый звук, луч солнца, жест, слово… Но когда Марсель покинул его, все происходило, как в трансе. Сперман все слышал и видел, но, казалось, что он наблюдает со стороны, издалека, бессильно, как парализованный, вот и сейчас: Марсель сперва натянул белую рубашку поверх временной повязки, потом курточку, и вдруг они опять стоят на лестничной площадке, а Сперман даже не может вспомнить, как они туда попали.

— Возвращайся… поскорей, — запинаясь, попросил он. — Обещаешь?..

Вот и все, что он сказал, зная, непонятно откуда, что большего выговорить не в состоянии. Обнять его?.. Нет, нельзя, ожог… Или все же?..

Дверь подъезда захлопнулась, и Сперман очнулся уже за письменным столом. Он машинально приоткрыл пластиковый пакет и стал рассматривать рыбу. Это была огромная камбала, и лежала она кверху боком с темноватой корочкой, которую Сперман любил больше всего, потому что у нее всегда был приятный горьковатый привкус. Все еще не в силах связно о чем-то думать, он так же машинально пошел на кухню за вилкой.

Орудуя вилкой, он отломил кусок еще довольно теплой рыбы и сунул в рот. Признаться, она была просто великолепна, и эту порцию он съел. Но больше ни одного куска проглотить не смог.

IX

Так сколько лет назад это было? «Да, давненько, — думал Сперман, после поездки на трамвае и прогулки вернувшись в свое временное амстердамское прибежище. — Если посчитать, то лет девятнадцать назад. Больше. Можно сказать, двадцать: двадцать лет назад, так и запомнить легче».

И какой в этом всем смысл? «Марсель» никогда, никогда больше не приходил… Заболел он или умер, что произошло?.. Люди ведь не растворяются вот так, в воздухе? «Может, и растворяются, — зло подумал Сперман, — но я о таком не слыхал».

И разве не искал он Марселя, перебрав все разумные объяснения, почему тот не приходит. Неужели его поймали за руку, то есть открылась кража — ведь он несомненно украл ту рыбу — и его поперли из магазина? Может, он сдуру просто вернулся в Димен, наплел родителям, что рыбная лавка закрылась, и он оказался на улице? Но почему бы не зайти к Сперману хоть раз? Может, заходил, и даже не раз, но в то время, когда Сперман вышел на пару минут в магазин за углом. А потом просто перестал заходить…

Это был один из вариантов. Но ведь экспроприация рыбы могла пройти незамеченной, и тогда не было никаких причин не появляться. Или тот ожог был намного серьезнее, чем показалось на первый взгляд: с осложнениями, инфекцией, больницей или чем похуже, Бог его знает, чем?..

Обо всем этом думал Сперман, после кратковременного пребывания в Амстердаме собираясь обратно в свой замок в дальних землях. Он уже не был беден, как прежде, но мог путешествовать по всему миру, сколько хотел.

«Да, самое странное в том, — думал Сперман, — что когда можешь позволить себе что угодно, то удовольствия от этого уже не получаешь. Можно упиваться шампанским, объедаться крабами и рассекать на яхте, но не хочется, совершенно не хочется. Милость — вот и все, на что остается надеяться».

Что касается поисков навсегда пропавшего Марселя, то Сперман тогда не сидел на месте. «Ни один человек в Западной Европе, — думал он за рулем автомобиля по дороге на далекий юг, который порой торжественно называл „самолично выбранным местом ссылки“, — ни один человек в Западной Европе не обошел на пяточке земли за столь короткое время столько рыбных лавок».

Сперман прекрасно помнил зловещее сияние этих призывающих к обжорству заведений. Это было время, когда люди верили в зеркала: ими в таких магазинах завешивали большую часть стен: скорее всего, ради дармового моря дополнительного света. Причем зеркала были в основном бледно-розовыми или фиолетовыми, что смягчало эффект: клиенты наверняка не так пугались собственных отражений.

Но Сперману зеркала были только на руку: еще снаружи, через витрину, если она не запотела, он мог окинуть одним взглядом бесконечно размноженные отражения и увидеть всех, кто был в магазине.

Конечно, если Марселя не было видно, это еще ни чего не значило: он мог быть на кухне, в кладовке, в подсобных помещениях, или что там находилось на задворках.

Но Сперман не торопился, а каждый раз обходил магазины в разное время дня и ночи. Даже если Марсель попеременно работал то в лавке, то в подсобке, настойчивый Сперман наверняка бы его заметил.

Но как сказано выше: он больше ни разу не видел Марселя.

Так что оставался последний вопрос: тот мальчик с розовыми блестящими ноготками и дешевыми кольцами, который в трамвае спросил дорогу к отелю «Окура» — был ли это Марсель?

«В сущности, — размышлял Сперман за рулем, — есть два варианта. Это был он или это был не он. Но, по-моему, это был он, да, наверняка…»

Но разве должен был он, Сперман, почти двадцать лет спустя вновь сутками дежурить, но теперь не у рыбных лавок, а возле отеля «Окура»? И это при условии, что мальчик, увидев Спермана в трамвае, даже не узнал его?

Сперман ехал на далекий юг; солнце зачастую светило ему прямо в глаза, и даже козырек не помогал. Красное пятно, остававшееся на сетчатке, когда он отводил глаза, напоминало ему другое пятно — рану огненной формы на мальчишеской груди Марселя, тот ожог…

Он вспомнил, что ожог был необычной формы. Жареную рыбу, видимо, торопясь, засунули в пластиковый пакет неправильно, то есть — наоборот, хвостом вниз. Так что ожог был в форме безголовой рыбы и похож на лист, лист дерева с двумя круглыми долями и заостренный книзу. «Да, конечно, сердце, — подумал Сперман, — это я и так понял. Но куда только не заведет мысль… Но я не дам себе мозги запудрить… Религия — это прекрасно, но не стоит во всем искать высший смысл. Так можно продолжать до бесконечности».

Он сделал все, что от него зависело, не так ли? И рыбу съел, не за один присест, конечно, но целиком. «Для истинного любителя рыбы каждый день — Пятница, — рассуждал Сперман. — И хватит пиздеть».

Вскоре он доехал до места назначения, и повседневная жизнь — слегка одинокая, да — снова захватила его.

X

Однажды, после возвращения Спермана в заграничный дом, в расположенном неподалеку городке Б. начались военные учения. Сперман не мог их не заметить, потому что слышал эхо взрывов, а низко летавшие вертолеты сбрасывали шары на парашютах: медленно опускаясь на землю, шары эти сияли всеми цветами радуги, оставляя после себя рыжеватый дымок. «Началось? — подумал Сперман. — Давно пора».

Происходящее тянуло его как сильный магнит, и он поспешил к автомобилю, чтобы поехать и посмотреть: Сперман вдруг по-детски испугался, что опоздает и пропустит недолгое зрелище.

Приехав в городок Б., он понял, что учения еще в полном разгаре. По главной улице тянулась вереница армейских машин, изящно закамуфлированных только что срезанными ветками, а самый оживленный перекресток был забаррикадирован мешками с песком, за которыми лежали самые настоящие вооруженные солдаты.

Погода была прекрасной и теплой для этого времени года, и солдаты были в зеленой полевой форме, которая совершенно не скрывала изгибы лежащих юных тел. «Они герои, — подумал Сперман. — Они отдали свои юные жизни за нашу свободу».

Он стал считать и прикидывать в уме: не так уж их и много, даже… Он подумал, что мог бы купить на всех разных копченостей, вина, пива и даже сразу отнести коробки, в которых все будет упаковано, и предложить солдатам щедрые закуски и освежающие напитки. Это будет недешево, да, но не слишком много для человека, который, как это называл Сперман, получал приличный бюргерский доход.

Но что они скажут, эти лихие юные герои? «Убей приставучего пидора», например? С их стороны это будет нехорошо…

Якобы прогуливаясь, Сперман подошел как можно ближе, надеясь, что это не вызовет подозрений, и разглядывал молодых бойцов. У некоторых мокрая от пота форма прилипла к спине и бедрам, и для такого опытного наблюдателя, как Сперман, их нагота уже не была загадкой, а превратилась в почти осязаемую действительность.

Сперман тяжело вздохнул, замечтавшись о том, что могло бы произойти, если бы он заполучил в свои руки хоть одного из вооруженных мальчиков. У него глаза разбегались: непросто было выбрать кого-нибудь из толпы кричащих и ползущих по-пластунски бойцов. И только он готов был принять решение, как его опять охватывали сомнения. Волосы, глаза, губы, шея, плечи и солдатские взгорья — ни у одного из них все вместе не доходило до идеала, так, чтобы Сперман без колебаний предпочел его остальным.

«Но я сам виноват, — упрекнул он себя. — Они все такие милые. И вдали от родного очага».

Сколько им лет? Они все юны, но ни один из них не был призван из родительского дома пару дней или недель назад: это были не новобранцы, но мальчики, у которых за плечами немало тренировок, то есть — более-менее опытные бойцы. «Значит, им пора на фронт», — подумал Сперман.

И все же он — конечно, на безопасном расстоянии — продолжал придирчиво выискивать и, в конце концов, из всех солдат ему удалось выбрать того единственного с невинными светлыми волосами, широкими плечами и серыми чувствительными глазами, который приближался к идеалу. Это был не застенчивый восемнадцатилетний подросток, только что покинувший родительский дом; нет, ему, должно быть, двадцать три или двадцать четыре года. «Но все равно он ужасно милый, — подумал Сперман, — и очень, очень одинокий, хоть этого и не скажешь по его проказливой мордочке».

Образ этого мальчика овладел мыслями Спермана и зажил своей жизнью. У Спермана перед глазами появилась такая картина: вдали от дома и мамы мальчик невинно погиб — охваченный детским страхом смерти, приоткрыв рот, он звал мамочку, но умер в одиночестве. Представив себе это, Сперман почувствовал, что его уд увеличивается и крепнет. «Живой мальчик — это уже чудо, — подумал он. — Но умирающий — это чудо из чудес». Его обеспокоила эта мысль, и он попытался найти ей оправдание. «Я не имею в виду, что это хорошо, — бормотал он себе под нос, — но красиво и возвышенно. Это может привести к размышлениям, обращению в веру и к более ясному пониманию Бога. А в наше время это просто необходимо».

И все же это оправдание удовлетворило его не полностью, и по дороге обратно в машине он продолжал размышлять.

Разве нельзя помыслить, что, пока Сперман фантазировал, разглядывая этого милого избранного солдата, сам Бог находился рядом и видел и ощущал в точности то же самое, и когда представлял себе умирающего в одиночестве любимого и стекающую из уголка его рта кровь, Он почувствовал, что Его божественный уд креп и увеличивался?

«Нет, это не мыслимо, — думал Сперман, — это так и есть». Но что Бог при этом подумал бы? «Он подумал: „Это грешно“, — размышлял Сперман, — Он подумал: „Во Мне грешная страсть и грех. Я должен вочеловечиться и умереть“.»

Сперман кивнул. «Так все и было, — сказал он сам себе. — Так мы обрели спасение. Война все же была не зря».

При всем том он вынужден был признать, что война — это ужасное действо. «Она где-то начинается, но ведь не стоит на месте, — явилась ему мудрая мысль. — Она расширяется. Сегодня здесь, завтра — там». Военные учения — это, конечно, не военные действия, но все же Сперман был убежден, что они подчиняются одним законам.

Может быть, учения проводились по очереди в каждой деревне, подумал Сперман, и однажды деревню, где он живет, тоже захватят ради упражнений. И, может быть, каждый солдат должен будет в одиночку захватить по дому. И, может быть, — хотя вероятность была ничтожной, но была, потому что все возможно в этом божественном мире — именно мальчику из неслыханных и таких явственных мечтаний Спермана, который на самом деле не погиб, потому что Бог его уберег, именно ему будет приказано в одиночку захватить дом Спермана, и он ввалится туда со штыком.

И тогда, что скажет или прокричит его миленький?

— Мир вам, — скажет он на своем странном языке. — Будь вы даже поистине врагом, я не причинил бы вам вреда. Но я видел вас, когда вы, проходя мимо, глядели на меня. Я складываю оружие и хочу остаться с вами, навсегда. Я хочу всегда спать с вами в одной кроватке.

И с громким стуком он положит оружие на кухонный стол. И тогда, конечно, Сперману придется ответить, и от этого ответа будет зависеть все. Он скажет:

— Я ждал вас. Я ждал вас всю жизнь, как все мы ждем Единого, олицетворяющего мир. У меня есть только любовное оружие — с миром я хочу воткнуть его в вас, в любовную рану, с которой рождается каждый мальчик и которая безболезненно распахивается навстречу силе Любви. Подарите мне милость вонзить любовное орудие, мое единственное орудие в вашу глубокую рану. Чтобы сбылось Слово начертанное: «Бог будет все во всем».

Оружие они оставят или, если понадобится, продадут, сбудут с рук за пару ящиков вина, но это пусть мальчик решает сам, это его оружие.

И время от времени, тайком и только дома мальчик разрешит Сперману носить геройскую, еще пахнущую потом форму.

XI

Совпадение это было или нет, но через несколько дней в деревне, где жил Сперман, действительно проводились военные учения. Тут были солдаты из другой войсковой части, видимо, связные, которые разбивали биваки, протягивали телефонные линии, готовили еду на костре и копали выгребные ямы. «Чтобы самим научиться какать», подумал Сперман, почувствовав сильное беспокойство.

В этот раз военные учения были не столь масштабными, без камуфляжа и хорошо организованы. И солдаты не походили на бойцов, проводивших маневры в городке Б. несколько дней назад. «Такие услужливые мальчики, — думал Сперман, по дороге из дома к деревенской площади, куда он отправился якобы для того, чтобы бросить письмо в ящик. — Эдакие тихони. Но все равно герои».

На баскетбольном поле — оборудованном по решению муниципального совета, но не используемом — он увидел группу солдат: они открывали консервы или черпали из алюминиевых котелков. Все это было похоже на обычные душевные посиделки на природе. Впечатление усиливалось за счет того, что все они казались совсем молодыми, гораздо моложе тех солдат на учениях в городке Б.; скорее всего это были только что призванные новобранцы.

У каждого была простая, металлическая походная фляжка с держателем крышки. «Но где же они берут питьевую воду?» задумался Сперман. Поблизости не было ни машины, ни прицепа с цистерной.

Ах, какие же милые мальчики! Они даже не были вооружены, да и зачем — кому придет в голову причинить им вред?

Вдоль баскетбольного поля Сперман шел очень неторопливо, потом остановился и поздоровался. Солдаты очень вежливо поздоровались в ответ. «Вот, так и должно быть», подумал Сперман, но вдруг заметил, что дрожит. К чему бы это?

Когда солдат, сидевший ближе всех, поднял голову и взглянул на Спермана, тот почувствовал, как им овладевает некое воспоминание, против которого он был совершенно безоружен: он никогда не вспомнил бы об этом по доброй воле, но и остановиться теперь был не в силах…

Нет, в общем-то, не воспоминание, а дежавю, видение или как это называют. Это был тот солдат и никто иной: юный солдат из прошлого, лет сорок восемь или сорок девять назад, почти полвека тому…

Как такое могло быть? Это не мог быть он, однако это был именно он: его тело, едва созревшая юность, его взгляд, цвет волос и стриженый затылок… И он такой же хрупкий, застенчивый и все же отчаянный и одинокий… Это был он, тот солдат из прошлого…

Это был он и никто иной: тот же солдат, что сорок восемь или сорок девять лет назад вдруг подошел к Сперману на улице и пригласил в кино. Они сидели в полупустом темном зале на плюшевых стульях или даже на одном стуле — может быть, солдату не пришлось платить за маленького спутника, — и солдат притянул Спермана к себе на ко лени и обнял, и ласкал его так нежно.

Нет, солдат не делал ничего плохого, грешного или запретного; по крайней мере, Сперман такого не помнил. Все было совершенно восхитительно, просто какое-то неизъяснимое счастье. Из фильма маленький Сперман не запомнил ничего, кроме сцены, в которой некто звонит в дверь и вручает прозрачную коробку с дорогими цветами. В памяти остались только ласковые руки солдата; как он прижался щекой к щеке Спермана; запах солдатских волос и шеи; его тихий голос, шепчущий неслыханные тайны, вроде «милый», «милый мальчик», «мой милый мальчик»; и «тебе ведь нравится, да?». Слова, истинное значение которых тебе не известно, но которые даруют блаженство и кружат голову.

А куда потом пропал этот солдат? Что было дальше? Сперман ничего, совершенно ничего не мог вспомнить.

Сперман понимал, что не может, не вызывая подозрений, тупо стоять и глазеть на жующих Солдат. Нужно было или идти дальше, или что-то сделать или сказать. Но его вдруг охватило сильное сомнение: стоит ли поддаваться тому, что могло быть просто игрой возбужденного воображения? В книгах, да, напыщенных, полных фантазий книгах определенного сорта такое случалось, но Сперман всегда презрительно поглядывал на подобные сочинения.

Из-за долгих колебаний Сперману — если он не хотел навлечь на себя беду — нужно было как-то выкрутиться и что-то сказать, а сказать было нечего. «Ты ведь можешь говорить что хочешь? — услыхал он голос в голове. — Даже если тебя побьют, что с того? Трус…»

Безотчетно Сперман протянул руку и похлопал солдата по плечу. Верх неприличия, особенно в этой стране, дотрагиваться до человека, еще не заговорив с ним; это Сперман понимал.

— Если пройдете со мной, — услышал Сперман собственный голос, — я покажу, где набрать воды. Вон там мой дом, — Сперман махнул рукой, — а с той стороны, снаружи есть кран, чтобы поливать сад. Можете набрать там воды или помыться. Я покажу.

Редко бывает в жизни так, что все случается, как ты хочешь; но солдат поднялся и пошел за Сперманом к дому и садовому крану. Сперман слышал себя, беседовавшего с солдатом о маневрах и биваках, так сказать, со знанием дела; но сколько лет назад он сам отслужил? Он даже испугался того, как правильно изъясняется на чужом языке, который так никогда и не стал ему родным.

Солдат отвечал очень вежливо и очень спокойно и, кажется, ничего не заподозрил.

А Сперман, беседуя с ним, разглядывал лицо, но никак не мог одержать победу в борьбе с сомневающимся разумом. Слова из чужого языка произносил все тот же голос из прошлого, из темного кинозала, и губы, выговаривавшие слова, были те же. «Но существуют ведь понятия времени и места?» — думал Сперман. И он сегодня даже ни капли еще не пил…

— Вот, здесь вы можете набрать воду и помыться, если хотите, — сказал Сперман, вновь удивляясь тому, как спокойно течет речь.

Он открыл кран и пустил воду, будто солдат был полным дебилом.

— Спасибо, сударь, — вот и все, что тот сказал в ответ.

И Сперману оставалось только попрощаться и уйти, обогнув угол, он зашел в дом. Он побрел в гостиную, подошел к нише, днем и ночью освещенной маленькой электрической лампочкой, и посмотрел на белую фарфоровую статуэтку Матери с Младенцем.

— Да, — пробормотал он, против воли опуская очи долу, — я понимаю, что все это во благо, но зачем весь этот… этот бред?..

И, едва сдерживая слезы, он вышел из гостиной, поплелся по лестнице на чердак, высоко в доме, и бесшумно открыл окно.

Он посмотрел вниз, на вмонтированный в стену кран. Вокруг уже собрались солдаты с фляжками и ждали своей очереди, потому что солдат, что пришел со Сперманом, еще умывался под краном.

И Сперман, увидев его мокрый лоб, снова понял, что это тот самый человек…

Сперман закрыл окно, вернулся вниз, зашел в гостиную и сел в кресло напротив ниши. Он хотел подойти к Статуэтке, но это могло закончиться плачем и криками.

Вместо этого он тихо сидел и смотрел на освещенные нежным светом строчки над нишей и под нею, сложенные из коричневых пластиковых заглавных букв: такие можно купить в магазине игрушек и приклеить или привинтить на модель лодки. Mater Divinae Gratiae стояло там и: Ora Pro Nobis. Сперман знал, что в переводе с латыни это означало: Матерь Божественная Милостивая и Помолись за нас.

— Да-да, — пробормотал Сперман, — но что это даст?

Он тут же одернул себя, потому что не любил богохульничать, тем более без особой надобности. Солнце все еще светило, и он ведь мог пошутить с Нею чуток, не обижая?

— Армия сделает из тебя мужчину, — произнес он вслух. — Что скажешь? Теперь и женщин берут в армию. Ты знала?

Но все эти молитвы… За скольких Ей приходилось молиться, если задуматься, и от кого только она не выслушивала постоянно мольбы, просьбы и ебаные жалобы?.. И когда на одной стороне Земли ночь, то на другой — с которой, хоть Земля и шар, люди почему-то не скатываются — белый день, то есть молитвы не прекращаются, и Она выслушивает их все время… Кто такое выдержит?..

То ли из-за того, что он легкомысленно позволил себе расслабиться, то ли из-за той шутки, но, так сказать, новое воспоминание Спермана было про службу в армии. Очень, очень странно, что ни учения в городке Б., ни события сегодняшнего дня не напомнили ему сразу столь волнительные переживания… Видимо, по какой-то причине он держал эту живую картинку глубоко в памяти, почти позабыл обо всем на долгие годы…

Почему? Может, потому что это напоминало ему о грехе, который он отказывался признать за грех, но который рано или поздно, а в этом случае здесь, перед Ее образом и троном, не мог оставаться в тайне, ведь для Нее каждое сердце — открытая книга?

— Индию потеряли, бед себе напряли, — прошептал Сперман. — Война, с ней шутки плохи.

XII

Все время вот эти подсчеты: сколько лет назад это произошло… О, были бы у него какие-нибудь записи, чтобы уточнить… Где-то тридцать шесть, тридцать семь лет тому, ну да, что-то вроде… Одно всплывшее воспоминание казалось не похожим на другое, но разве это не просто видимость? Разве эти красочные «воспоминания», которые он наколдовывал, не заканчивались всегда одним и тем же?..

Это случилось в «нашей — как это называл Сперман — Индии», где он служил под флагом Ее Величества тогда еще старшим лейтенантом: его взвод оказался недалеко от Танджонг Морава на острове Суматра. Никаких четких приказов не было; в сущности, они находились не на линии фронта, и неуютная тишина и безделье действовали подавляюще. Порой Сперман пробовал разогнать тоску в войсках вечерними посиделками у костра и рассказами. Он устроил такой вечер раз, два, а потом «его мальчики» на это дело подсели.

— Лейтенант, а вы вечером еще почитаете вслух?

— Как я могу читать вслух, если здесь нет ни одной книжки?

— Нет, ну, почитайте без книжки, лейтенант.

— Ты имеешь в виду: рассказать что-нибудь?

— Да, лейтенант: рассказать!

— Ну, хорошо, расскажу. Пусть Гусик сядет рядом.

Военнообязанный Гусик садился на землю рядом со Сперманом и склонял белокурую голову на плечо своему лейтенанту. «Я тогда вообще ничего не боялся, — подумал Сперман. — Куда же делась моя храбрость?»

При первой же встрече «Гусик» — светловолосый, худенький, похожий на девочку звереныш — и Сперман почувствовали неодолимое притяжение, и Сперман, с непонятным ему теперь безрассудством, ночью оставлял мальчика спать у себя в палатке. Он припоминал, что, увидев мальчика и услышав его голос, он совершенно терял осторожность. И нужно учитывать, что военная дисциплина — это не шутки, нежностей там не прощают… Почему же не было страха? «Потому что сознавал, что вокруг царит смерть», понял Сперман сейчас.

Для остальных все это оставалось тайной совсем недолго, но, как ни странно, никаких дисциплинарных последствий не имело. Правда, временами солдаты запевали песенку, которую сами сочинили Солдата Гусика на самом деле звали Ганс ван Доммелен.[20] Он сейчас вспомнил эту дразнилку:

На Засоню Гусика

Лучше не глазейте:

Он всю ночь играет

На лейтенантской флейте.

Лицо мальчика в палатке, при свете керосиновой лампы, в тропической ночи…

Порой Сперману казалось, что у мальчика два лица, точнее, что за одним лицом скрывается другое. «За его лицом только лицо вечности», сказал Сперман сам себе, и еще он вспомнил, что мысль об этом почему-то была ему неприятна: несмотря на жару, его знобило.

Так чем они там занимались? «Всем понемножку», подумал Сперман. То, чего хотелось ему, Сперману, не случалось: самым заветным его желанием было, чтобы было темно, и Гусик сидел в полном обмундировании в мягком кресле, и можно было устроиться у него на коленях и нежиться в его объятьях. Но там не было кресел или чего-нибудь в этом роде, и потом Сперман был старше на год или больше, и довольно мускулистый, и потому тяжелее Гусика, так что какой из него «малыш на коленках»!

Перед сном Гусик обслуживал Спермана, зарывшись лицом тому в пах, но прежде всегда спрашивал:

— Лейтенант, а если я буду плохо себя вести, вы ведь меня отшлепаете? Да? Отшлепаете, лейтенант?

Уже тогда у Спермана в голове бродили всякие неслыханные мысли и мечтания, но чтобы прилюдно наказывать Гусика — нет, такого рода желаний еще не появлялось.

Пока Гусик — согласно словам из солдатской песенки — играл на флейте Спермана, тот гладил его пышные, светлые, девичьи локоны, шею и ушки и согласно отвечал на жадные и настойчивые вопросы:

— Да, мальчик, конечно, я тебя отшлепаю.

Недостаток был в том, что Гусик тогда прерывал любовную службу и тем же ротиком умолял Спермана рассказать подробней, где и как будет происходить наказание. Этот наивный неуч не обладал даром красивой речи и даже самые страстные любовные желания выражал с трудом. Но все сводилось к обещанию Спермана, что он перед всем взводом перегнет Гусика через колено и хорошенько надает по попке.

— Вы правда так и сделаете, лейтенант? Завтра, да?

И все будут смотреть? Завтра? Лейтенант… лейтенант… они ведь все увидят, как вы со мной расправитесь, правда ведь, а?.. Завтра?..

И как заевшая граммофонная пластинка, Сперман раз за разом подробно описывал то, о чем умолял Гусик; ротик ненадолго замолкал, а страсть, наконец, достигала пика.

Любовное орудие Спермана выстреливало не благодаря мечтаниям о пытках, а, скорее, из-за раздражающего, слишком уж нежного сочувствия, с которым он боролся, или даже довольно скрытого презрения и желания когда-нибудь избавиться от Гусика, то есть от своей привязанности к Гусику.

То, что солдат даже здесь, в палатке, обращался к Сперману на «вы», было признаком, что все это ненадолго, хоть Сперман и понимал, что «ты» столь же неуместно.

В свою очередь — не ртом, а рукой — лаская и удовлетворяя Гусика, он поневоле вновь и вновь машинально говорил о том, как он публично его отшлепает, но в это была уже самая настоящая нежность: свободной рукой Сперман с отвращением, но и с любовью, да, заботливо гладил Гусика по лицу, кончиками пальцев нащупывая под кожей очертания костей. В этом не было, в сущности, ничего особенного: лежа рядом с мальчиком или мужчиной, Сперман почти всегда наблюдал или осязал контуры его черепа. Так что никакой звоночек не зазвенел, ничего предвещающего Сперман тут не увидел.

Гусикова «кончина» случилась довольно быстро: он был единственный погибший из взвода…

Сперману тогда выпала честь написать письмо родителям, но у него ничего не получалось, и он передал задание другому. Единственный сын, Гусик, к тому же — всего один ребенок в семье… Его родители держали табачную лавку в Зейсте, Билтховене или где-то в округе… То, что он был единственным ребенком, само по себе ужасно, но за что еще и табачная лавка: у Спермана это вызывало неописуемую грусть, он пытался понять почему, но тщетно. Сперман встал и подошел к освещенной нише.

— Это все я виноват, — пробормотал он, ненадолго задержавшись взглядом на неподвижном, бледном лице Статуэтки. — Я не любил его по-настоящему. Я согрешил.

Сперман знал Писание: человек мог согрешить мыслью, словом и делом, но кроме этой троицы, был еще четвертый грех: халатность.

— Я не отшлепал его. Вот он и погиб.

Потому что так все было устроено, по мнению Спермана. Если бы он любил Гусика по-настоящему, то должен был набраться храбрости, чтобы принять любовную исповедь и причастить его, отшлепать перед всем взводом.

— Это было все, о чем он просил, — бормотал Сперман.

Разве Гусик хотел чего-то еще? Денег? Сигарет? Дополнительный паек пива или пару пользующихся большим спросом тропических сапог, в которых ноги, несмотря на жару, не разлагались? Нет, ни разу… ничего подобного Гусик никогда не просил, только лишь этого покаяния в любви к нему на глазах всего взвода…

— Почему же я его не наказал? — прошептал он. — Тогда бы он не погиб. Это все я виноват, сильно виноват, виноват больше всех. Я не отшлепал его. А Ты… Ты не могла бы его отшлепать?.. Надавай ему посильнее по его солдатской попке… Он ведь не повзрослел ни на день.

И вот сейчас, в отличие от прежних дней, похотливые мысли об обещанной, но так и не претворенной в жизнь, но теперь, может быть, еще возможной пытке Гусика — нагнувшегося, с обтянутой брюками попкой — возбудили Спермана: он расстегнул штаны и потрогал голый уд. Нередко случалось, что — время от времени, в Ее честь и у Нее на глазах — он трогал себя, стоя подле образа Ее и мечтая о мальчиках, чаще всего о таких мальчиках, которые непочтительно говорили о Ней, и потому их нужно было хорошенько наказать; и его мужская влага проливалась к подножию алтаря. И в этом не было ничего безнравственного или предосудительного, и не могло быть, если все это происходило во славу и честь Ее.

Но сейчас Сперман ощутил близость чего-то более святого, чем само это действо, и ему удалось выпустить из рук свое любовное орудие. Да, Гусик о чем только не пиздел, но никогда, ни одного непочтительного слова в Ее адрес не сказал, в этом Сперман готов был поклясться.

— Знаешь, что?.. — заговорил он, приводя в порядок одежду. — Ты… не помолишься за него?.. За Гусика?.. Понимаешь, — продолжил он, — ну за кого еще молиться?.. За того барда?.. За него не надо, он наверняка еще жив, о да, он-то еще не скоро умрет. А Марселя я недавно видел в трамвае. Ну а тот солдат снаружи, — он махнул в сторону, где на улице должен был находиться встроенный в стену кран, — с ним все будет в порядке. Ему надо быть осторожней с маленькими мальчиками, которых он водит в кино, но в остальном с ним все будет хорошо… А я?.. — здесь он засомневался и опустил глаза. — Я, конечно, в определенном смысле еще жив, это да… Но все же, понимаешь… Не могла бы Ты… помолиться… за меня? Нет, не за меня… Ну да, я хотел сказать: за нас обоих?.. Гусик мертв, а я жив, но это все моя вина, вот я про что…

Он вновь поднял голову и взглянул на Статуэтку.

— Я хотел признаться Тебе, — он старался, чтобы голос не дрожал, — эта история про Гусика, я все придумал… Хорошая история, не так ли, но ни слова правды… Короче, Ты сама знаешь… Ноги моей не было в нашей Индии. Я ни дня не служил в армии. Наверное, потому я так живо интересуюсь молодыми солдатами мужского пола. Ну да, есть вероятность, — продолжал он как можно равнодушней, — что это не мое воспоминание, а чужое, какого-нибудь невезучего тезки, что-нибудь такое. И что Гусик на самом деле существовал. Ведь это был все же чудесный звереныш… И как я уже сказал: он никогда ни слова неприличного или некрасивого о Тебе не произнес, этот Гусик… И вообще, это было нечто, знаешь: ночь, палатка, керосиновая лампа… И звуки ночной жизни, доносящиеся в темноте из тропических непроходимых джунглей. Так и стоит перед глазами. Никогда в жизни этого не забуду.

Он пристально вгляделся в лицо Статуэтки, но оно оставалось каменным.

— И что касается греха: я виновен только в четвертом грехе, а разве он относится к смертельным? Да ладно… Только халатность, ожидание, сделаю то, сделаю это, но ничего, ничего: только трусость. Хочешь кое-что услышать, Сударыня? Я мог все сказать Марселю, все, второй раз уж точно, когда он пришел с той горячей рыбой, но ведь не сказал Нет, а почему? Потому что бежал обязательств, вот почему… И потом, в трамвае: вообще-то я сразу понял, что это был он. И если все действительно было так серьезно, то я пошел бы его искать и нашел бы, пожалуй…

— Ты слушаешь? — продолжал Сперман, повысив голос и заговорив чуть быстрее. — Если уж я вчера или позавчера, или когда там и впрямь так хотел великодушно угостить солдат вином, пивом и сигаретами, то почему я этого не сделал?.. Потому что я слишком скуп, Милостивая Госпожа. И если бы угостил, то разве сказал бы тому солдату: я хочу еще раз увидеться с тобой и поговорить? Вот и нет, для этого я слишком труслив, вот в чем дело… И тот зайчик снаружи — Сперман снова махнул в сторону крана, — со всем его культурным прошлым… Ему-то я тоже мог сказать, что богат, что отдам ему все и все буду разрешать, лишь бы он остался со мной… и время от времени раздевался передо мной, а я бы только смотрел на него и иногда дотрагивался… А он ведь наверняка технарь и разбирается в электричестве, в этом я уверен. И если в доме что-нибудь сломается, все связано и где-то заземлено, это мне электрик сказал всего пару дней назад… Несчастный — это да, и дурак, к тому же — робкий и трусливый как заяц, но грешен ли я?..

Сперман почти кричал.

— Черт возьми, я хотел бы хоть раз, хоть раз в жизни действительно, по-настоящему, от души согрешить всерьез, согрешить так, чтобы пути назад не было… — он говорил все быстрее и громче, — чтобы грехи мои были «краснее крови» и чтобы только Ты, Ты могла по исправить! Я имею в виду заступиться, чтобы сделать их «белее пуха». Так ведь написано или нет?.. Почему Ты молчишь?..

И, понизив голос, он продолжал:

— Но и моей жизни еще ничего не случалось. В моей жизни совершенно ничего не произошло. И что Ты можешь сделать для меня?.. Что Ты можешь сделать для того, кто не способен пасть к Твоим ногам, так как не грешил по-настоящему?..

Он покачал головой, еле сдерживая рыдания.

— Нет, — медленно произнес он, опуская глаза. — Я не хочу обижать Тебя. Не хочу богохульствовать… Зачем?.. Я знаю, что Ты — Матерь наша, навечно… Да, я покричал чуть… Прости… Но, пожалуйста, милая Матерь, не забудь того, кому нечего, совершенно нечего рассказать тебе, не забудь того… того…

Его голос охрип, он чуть не плакал:

— Ты… Ради Христа, помолись за меня… Ну да, за меня?.. Я хотел сказать: за всех нас, и за меня заодно?.. Тебе же не трудно?.. Ты… — задыхался он, — Матерь!.. Матерь Слова… Матерь Воскрешения… Святая Матерь Господня… помолись за всех нас… за всех… всегда… всегда… Молись же за нас… Молись за нас, грешников, сейчас… сейчас и в час нашей смерти… Аминь…

(1984)

пер. С. Захаровой

В поисках

I

Одним сентябрьским субботним вечером 19** года молодой учитель географии Артур Домохозяйкин вышел из своего дома на Ораньелаан — улице, возникшей на рубеже веков, но все еще фешенебельной — в провинциальном городке X., и направился в центр. Его автомобиль стоял рядом с домом, но идти было недалеко, осенний вечер был приятным и теплым, так что Домохозяйкин предпочел прогуляться.

Он шел в известный кафе-ресторан «Принц»: там, в конференц-зале, некий профессор парапсихологии — так, кажется, называется эта наука — должен был читать лекцию под названием Паранормальные Явления и Наши Представления о Мире. Домохозяйкин не пропускал ни одной газетной заметки на эту тему — всякие отчеты об исследованиях и опытах и полемика вокруг них, — хотя иногда подумывал, что существуют лучшие способы проводить свободное время. Те же сомнения возникли по дороге на вышеупомянутую лекцию, объявление о которой он увидел в газете. Постепенно ему стало казаться, что он, без всяких на то причин, отправился на богослужение тупой секты невежественных оккультистов, среди которых такому человеку, как он, умному и образованному, просто нечего делать. Он сам не знал, зачем идет туда, и его это раздражало.

Домохозяйкин был женат, но на лекцию отправился в одиночестве, потому что Магду такие вещи совершенно не интересовали. Любопытно, что Домохозяйкин из-за этого чувствовал себя как-то неловко, будто в чем-то провинился. Он пытался выкинуть эти мысли из головы: ведь он не делал ничего тайного или запретного? Он не оставил Магду дома против ее воли, и она не возражала, что он пойдет один. Кому-то интересно одно, другому — другое. Люди ведь все разные?

И все равно Домохозяйкин пытался оправдать свой совершенно заурядный поступок. Женщины, думал он, гораздо более рассудительны и крепче стоят на земле, чем принято думать, и не слишком интересуются философскими теориями и загадками мироздания: может быть, оттого, что от природы сами они — загадка мироздания. Такая цепь размышлений поразила Домохозяйкина: откуда это взялось, он не знал, сам додумался или где-то вычитал. «Мужчина — искатель, а женщина — нет», — подумал он. Был ли он искателем? Такая постановка вопроса ему не понравилась, и он решил больше об этом не думать.

Домохозяйкин был из тех, чья жизнь не вызывает ни малейшего порицания окружающих, но сам постоянно чувствовал, будто ему чего-то недостает, хотя вряд ли мог бы сказать, чего именно.

Домохозяйкину исполнилось 32 года — он был почти на три года старше жены Магды, и в его жизни еще не случилось трагического несчастья, не было невосполнимых потерь или безутешного горя. Он ставил себе разные цели и добивался своего. С кем-то у него отношения были лучше, с кем-то — хуже, но не сказать, чтобы он приобрел врагов, мешавших жить, или попадал в унизительные конфликтные ситуации; нет, такого пока не случалось. А должно было бы?

Шагая в сторону центра по своей тихой, фешенебельной и скучной улице, Домохозяйкин, как это часто бывало, — может быть, даже чаще, чем нужно — задумался о своей жизни. Возможно, тот факт, что он добивался всего с легкостью, говорил о том, что у него не слишком высокие запросы и ожидания? Может, и так. Разве таких, как он, не пруд пруди? Да, верно, но, с другой стороны, порой его размышления и представления о жизни люди находили странными и непостижимыми, так что он решил держать их при себе. Мысли эти и представления отличались тем, что ни к чему не приводили и, казалось, были бесцельными, так что их можно было счесть попросту бесполезными. Но они все же не оставляли его, эти мысли.

Разглядывая в сгущавшихся сумерках темнеющие очертания фешенебельных домов, Домохозяйкин задумался, жив ли еще хоть кто-то из строителей, и когда именно эти дома, возведенные однажды в гордой поступи вечности, будут снесены, чтобы освободить место для уродливых новостроек, молодые и бодрые строители которых в свою очередь состарятся и умрут, а их работу тоже сравняют с землей.

Образ одного такого беззаботно насвистывающего молодого рабочего — видимо, непроизвольное воспоминание — вдруг возник перед ним, как наяву: забрызганный строительным раствором комбинезон обтягивал юное, мускулистое тело строителя. Домохозяйкин отчего-то задрожал и прикрыл глаза. «Бессмертие, что это такое?» — подумал он. Может, поиски ответа на этот вопрос и ведут его на лекцию:

Но разве на этот вопрос есть ответ?

II

Домохозяйкин пришел в кафе-ресторан «Принц» задолго до начала лекции и вдруг понял, что смущен и что ему не хотелось бы встретить тут знакомых. Он быстро сверил номер конференц-зала с тем, что был указан на грифельной доске у лестницы, и поспешил наверх. Слава богу, народу было немного.

Войдя в конференц-зал на верхнем этаже, он увидел, что собралось всего человек двадцать. Некоторые уже заняли места, другие стояли группками возле сцены и разговаривали.

Мужчина среднего возраста и с седой шевелюрой, стоявший за столиком на сцене, тут же подошел к Домохозяйкину.

— Лекция, к сожалению, отменяется, — сообщил он. — В последний момент докладчик не смог приехать. Мы не успели сообщить в газету.

— Как жаль, — машинально ответил Домохозяйкин.

— Мы известили по телефону всех, кого смогли, — продолжал оправдываться седовласый господин, — но некоторые, к сожалению, пришли зря.

— Бывает, — Домохозяйкин пожал плечами, стараясь не показать неудовольствия.

— Скорее всего, встреча будет перенесена на две недели, — продолжал господин, — если только… — он не закончил фразу, потому что вошли еще несколько человек и он поспешил сообщить им печальную весть.

Домохозяйкин был слегка удручен тем, что его планы нарушены, но и почувствовал облегчение. «Если подумать, это хороший урок, — сказал он себе, — второй раз меня сюда не заманишь».

Казалось, лучшее решение — просто отправиться домой. Еще он подумывал, не пойти ли в кино поблизости, хотя об этом он с Магдой недоговаривался. «Нет, — подумал он, — вечерний сеанс уже наверняка начался».

Он уже собрался уходить, но тут молодой человек, которого Домохозяйкин раньше не замечал, подошел к нему и уставился пытливым взглядом, почти неприлично. Домохозяйкин хотел побыстрее смыться, но молодой человек не отводил глаз, и Домохозяйкин не решался уйти, словно боясь его обидеть.

— Позвольте поинтересоваться, — быстро проговорил молодой человек — казалось, вежливым разговором он хотел исправить положение, — простите, пожалуйста… вы… здесь впервые?

Пустячный вопрос, но Домохозяйкин почувствовал некую угрозу. Юноша показался ему слишком прытким, но голос у него был приятный, и он производил впечатление воспитанного человека.

— Э… да… Я не бывал здесь прежде, — невозмутимо ответил Домохозяйкин, почувствовав, однако, что ему не по себе.

Чего хочет этот парень? Заманить его в какую-нибудь секту?

Домохозяйкин осторожно оглядел молодого человека с ног до головы. Тому было, наверное, чуть за двадцать, но, несмотря на возраст, — или это только видимость? — он казался невинным школьником с только что прорезавшимся басом. Его одежда не помогала определить возраст. Надел ли он что под руку попалось, или все было выбрано по последнему писку моды? Домохозяйкин в этом не разбирался и начинал злиться, что его занимает такой бессмысленный вопрос.

На юноше были темно-желтые, безукоризненно отглаженные брюки, почти не ношенные светло-серые туристские ботинки, белая рубашка с однотонным синим галстуком, а поверх — темно-синяя безрукавка из канвы, отороченная кожаной тесьмой. Нет, решил Домохозяйкин, это слишком уж продумано, слишком уж тщательно отобрано. Но следовало признать, что все это мальчику очень шло. К тому же он был хорошо сложен, стройный, волосы разделены на пробор и уложены, а черты лица — правильные и красивые. «Интересно, он бреется? — почему-то подумал Домохозяйкин. — Или ему это пока без надобности?»

Домохозяйкин и молодой человек обменялись лишь этой парой фраз, но тут седовласый господин отошел от дверей и встал рядом. Домохозяйкин подумал, что тот, не желая показаться невежливым, ждет подходящего момента, чтобы присоединиться к разговору. Но мальчик, увидев его, тут же к нему обратился:

— Господин Халсма, — произнес он отчетливо, может быть, даже слишком громко, и изящным жестом указал на Домохозяйкина, — этот сударь здесь впервые. То есть мы не знакомы. Я даже не знаю, как его зовут. Мы ни разу в жизни не встречались. То есть, если я сейчас…

— Послушай-ка, Хенни, — прервал его седовласый господин, — может быть, в другой раз? Простите, пожалуйста, — добавил он, повернувшись к Домохозяйкину и протягивая руку, — меня зовут Халсма.

— Очень приятно, Домохозяйкин, — пробормотал тот, неловко пожимая руку в ответ.

Что тут, черт возьми, происходит?

— Видите ли, — продолжал седовласый господин по имени Халсма, благосклонно и с нежностью поглядывая на мальчика, которого он назвал Хен-ни, — порой мы проводим эксперименты, например, телепатические, или предоставляем возможность выступить человеку с ясновидческими способностями. И наш Хенни тоже кое-что умеет. Но мы против показухи. Мы не спиритуалисты. Это уж точно.

Домохозяйкин задумался, что такого стыдного в том, чтобы быть спиритуалистом.

— Да, но у меня было видение, — оправдывался Хенни. Во время разговора Домохозяйкин не сводил глаз с лица Хенни и был поражен его красотой: у мальчика были дивные, ясные голубые глаза и профиль с чувственными, четко очерченными, может быть, слишком алчными губами. «Он наверняка хвастлив», — подумал Домохозяйкин, заметив, однако, что мальчик нравится ему все больше.

— Я хочу только сказать кое-что, — настаивал тот.

— Непрошеный телепатический сеанс может показаться верхом невежливости, — строго поставил его на место Халсма.

— Нет, я хочу предупредить этого господина, — не унимался Хенни, — господин… господин?.. — повернулся он к Домохозяйкину.

— Меня зовут Домохозяйкин, — осторожно ответил тот.

Что-то тут было не так. Нет, надо удирать отсюда под каким-нибудь предлогом, но под каким?

— Господин Домохозяйкин, — начал Хенни, — вы…

— Потише, Хенни, — осадил его Халсма. — Потише. Здесь у всех есть уши.

Хенни подошел к Домохозяйкину вплотную, понизил голос и стал говорить медленней:

— Вас обманывают, — сказал он, отчеканивая каждое слово и глядя Домохозяйкину прямо в глаза.

На его внезапно окаменевшем лице проступили капельки пота.

— Как… Что?.. Обманывают?.. — машинально переспросил Домохозяйкин.

«А кого не обманывают? — подумал он. — Детский сад какой-то».

Хенни, казалось, входил в транс. Он прикрыл глаза, голос его потерял убедительную силу, и он уже ничего не пытался доказать — скорее, просто должен был произнести то самое неизбежное и неотвратимое.

— Вас обманывают, — повторил он. — Еще не сейчас, но скоро. Уже в пути. Красный. Что-то с красным. Два, да, два. Два раза красный. Придет в красном. В красном, два раза. Придет к вам. Уже в пути.

— Так… Ну… — поддакивал Домохозяйкин, стараясь, чтобы это звучало доброжелательно.

«Один плюс один это два», — подумал он насмешливо. И кому нужна вся эта ерунда?

— Интересно. Посмотрим, — добавил он вслух из вежливости.

Господин Халсма задумчиво глядел на Хенни, но молчал. «Может быть, — подумал Домохозяйкин, — эти излияния не оправдали его надежд?» Он также поймал себя на мысли, что именно теперь, после всех этих невнятных предсказаний, которые любой дурак сочинил бы на раз, Хенни стал нравиться ему еще больше.

— Может быть, стоит это записать? — спросил Хенни у Халсмы.

— Нет, пока достаточно, — решил тот. — Всему свое время. Этот господин пришел сюда не ради эксперимента. Сначала он должен дать свое согласие. Есть правила, которых мы должны придерживаться.

Тут он повернулся к Домохозяйкину:

— Видите ли, — объяснил он, — некоторые люди занимаются этим так, наудачу. И это наносит большой вред… нашим экспериментам. И вообще вокруг много… много… — он искал подходящее слово, — шарлатанов.

«Еще бы, — подумал Домохозяйкин, — кому хочется выставлять себя идиотом».

Хенни уставился себе под ноги. На его лице уже не было экстаза. Домохозяйкин задумался, какой пост занимал здесь «Хенни», а также этот господин Халсма? Халсма был, наверное, казначеем, а «Хенни», да, что у него могла быть за должность? Может, он служил приманкой для одиноких скучающих богатых дамочек, щедрых на дотации? Тут Домохозяйкину пришла абсурдная мысль, что его тоже пытались поймать, но он ее сразу отбросил. Он потряс головой.

— Хенни не шарлатан, — с удивлением услышал он свой голос и испугался собственных слов: как он посмел назвать незнакомого человека по имени; и зачем принимать ту или иную сторону в клубе, где ему изначально нечего искать…

— Вот именно, — плаксиво поддакнул Халсма. — О, вот еще опоздавшие…

Он поспешил к двери: на пороге стояли две дамы. Домохозяйкин теперь убедился, что этот Халсма — напыщенный нытик, ему хотелось защитить от него Хенни, несмотря на это нелепое выступление. Он тут же выбросил эту мысль из головы: пора убираться отсюда, вот что.

Не успел он двинуться с места, как Хенни опять подошел к нему вплотную.

— Надеюсь, мы еще увидимся, — проговорил он быстро, бросив осторожный взгляд в сторону Халсмы, который беседовал у дверей с двумя припозднившимися дамами. — Я дам вам свой номер. Мне все же хотелось бы узнать… узнать, был ли я прав.

Он достал из внутреннего кармана визитку, взглянул на нее, вынул ручку, что-то зачеркнул, проведя две диагональные линии, перевернул визитку, написал что-то на обороте и отдал Домохозяйкину.

— Спрячьте ее, — распорядился он, вновь оглядываясь на входную дверь.

Домохозяйкин положил визитку в кармашек пиджака. Тут он увидел, что господин Халсма направляется к ним.

— Трубку поднимет или мама, или я, — быстро проговорил Хенни, — звоните в любое время. Спросите Хенни.

«Какой-то сумасшедший дом, — подумал Домохозяйкин, — хоть и в миниатюре». И все же этот Хенни ему почему-то нравился. Разве не мило с его стороны — дать визитку?.. Может, стоило тоже поделиться с ним координатами?

В эту секунду к ним присоединился Халсма, и Домохозяйкин, не мешкая, воспользовался ситуацией.

— Значит, через две недели, я правильно понял? — решительно проговорил он. — Если получится, обязательно буду.

Он пробормотал еще пару вежливых фраз и, пожав им руки, смог, наконец, уйти.

III

Выйдя из зала, Домохозяйкин вдруг почувствовал какую-то пустоту в душе. Что вообще произошло? Если поразмыслить, то, наверное, ничего. Только время потерял, вот и все. Да ладно уж: вечер еще был ранний.

По дороге домой он достал визитку, которую Хенни сунул ему столь таинственно и спешно. Перечеркнутые печатные строчки гласили: X. Аквариус, предсказатель-ясновидящий. Прошлое и будущее. Помощь в поиске пропавших без вести. Затем — адрес и номер телефона. Этот Аквариус и Хенни — одно лицо? Может быть, ведь инициалы совпадают. Но почему тогда Хенни зачеркнул печатный текст и на пустом обороте записал совершенно другой номер телефона, по которому предложил Домохозяйкину позвонить и сообщить «прав ли он»? Домохозяйкин попытался дословно вспомнить ясновидческие излияния Хенни, но ему не удалось, хотя, кажется, речь шла о красном цвете и опасности, и все это было связано с обманом и находилось «в пути», да-да… Вместо слов У Домохозяйкина в памяти возникло экстатическое и в то же время умиротворенное лицо Хенни, будто он стоял рядом, как тогда. Какое юное лицо… Домохозяйкин почему-то опять задумался, сколько Хенни лет. И вдруг понял: он напоминал ему кого-то, да… Но кого? Домохозяйкин начинал злиться, как обычно, когда не удается вспомнить то, что буквально вертится на языке. Правда, он явственно чувствовал, что в этом воспоминании есть нечто неприятное, и поэтому оставил попытки.

Нет, вся эта ерунда — вроде лекции, которой не было, — это не для нормального человека со здравым рассудком. «Выставляешь себя на посмешище, вот и все», — подумал Домохозяйкин.

Вскоре он увидит Магду, которая, даже заскучав, неохотно покидает дом. Так как хозяйство занимало немного времени, она подрабатывала на дому редактором для разных издательств. Нет, его неожиданно раннее возвращение ей не помешает; скорее всего, она работает наверху, в своем кабинетике. Это был хороший приработок, очень кстати, потому что нужно было выплатить большую часть кредита, взятого после женитьбы на покупку дома. И так как совместный доход — его зарплата учителя и хорошо оплачиваемая работа редактора — был довольно высоким, выплата займет всего несколько лет.

Они решили, что заведут детей только после того, как раздадут долги. «Да, а кто решил-то?» — подумал Домохозяйкин. Задумываясь о детях, Домохозяйкин чувствовал, что его мысли будто что-то тормозит. Не сказать, чтобы он не любил детей или что его пугала ответственность, но, казалось, он и дети — вещи несовместимые. Почему? Домохозяйкин почувствовал, что затронул вопрос, на который рано или поздно придется ответить, но как — непонятно. Когда все материальные проблемы будут решены, появится ли у него чистосердечное желание иметь детей? Тут Домохозяйкин почувствовал, как в сердце зашевелился страх или, по меньшей мере, сильная неуверенность. «Это не вечер, это полный провал», — подумал он, пытаясь отделаться от настырных бесполезных раз мышлений. Но вопросы возникали один за другим: зачем он вообще пошел на эту дурацкую лекцию? Зачем?.. Сам по себе вопрос был неважен, но тут же возникал следующий: почему ответ на вопрос о том, зачем он пошел на эту лекцию, был настолько важен, что непременно нужно было найти на него ответ?

Домохозяйкин вздохнул. Отчего эти мысли не дают ему покоя? Он ведь просто идет домой, ничего особенного не произошло?

Домохозяйкин шагал довольно быстро и, даже этого не осознав, свернул на свою улицу. Он шел по тротуару, и его обогнал автомобиль, который, проехав еще немного, стал притормаживать. Домохозяйкин не обратил на это особого внимания, просто заметил, что обычная легковушка темно-красного цвета остановилась чуть дальше, под фонарем. Когда Домохозяйкин подошел ближе, из автомобиля вышел мужчина, закрыл окно, захлопнул дверцу и направился, поглядывая на номера домов, в ту же сторону, что и Домохозяйкин.

Взглянув на незнакомца при свете фонаря, Домохозяйкин отметил, что тот довольно молод, но теперь, Домохозяйкину, шагавшему следом, показалось, что этот человек очень юн — скорее, мальчик, чем мужчина. Такой молодой, а уже получил водительские права…

Это был широкоплечий, хорошо сложенный парень с легкой, спортивной походкой. Он был в темно-розовых элегантных брюках и — по последнему писку моды — в слегка приталенном блейзере цвета бордо; все это очень ему шло. Домохозяйкину вдруг отчего-то показалось, что при ходьбе одежда молодого человека шелестела, хотя он ничего и не слышал «И профиль красивый», — решил Домохозяйкин, потому что видел его каждый раз, когда мальчик поворачивал голову, чтобы проверить номер дома; у него была хорошая аккуратная стрижка, с четкой линией вокруг уха и вдоль шеи.

На кого же он похож? Он ведь напоминал ему кого-то? «Все похожи друг на друга, — подумал Домохозяйкин, — толку-то от этого?» У него вдруг совсем испортилось настроение. Что ни говори, а вечер запорот окончательно.

Молодой человек остановился — судя по всему, обнаружил нужный адрес. Палисадники были отделены от тротуара низкими, почти одинаковыми каменными заборчиками, переходящими друг в друга. Проход преграждала калитка, а возле нее, на заборчике, висела дощечка с номером дома.

Вот тут-то и произошло нечто странное, Домохозяйкин с трудом мог поверить собственным глазам: молодой человек прошел до следующего дома, открыл калитку, бесшумно затворил ее и неторопливо направился к входной двери. Что в этом было странного? Может быть, ничего, если не знать о том, что здесь-то и жил Домохозяйкин и, получается, молодой человек шел к двери его дома.

Домохозяйкин остановился. У стены палисадника рос пышный куст, и, в случае надобности, Домохозяйкин мог укрыться от глаз молодого человека. «Это мне на руку», — почему-то подумал он.

Да, он не ошибся. Дверь, к которой направлялся молодой человек, была действительно дверью его дома… Разве он мог перепутать?

Окна в доме были темными. Ну, все правильно: Магда наверняка сидела наверху, в кабинетике, окна которого выходили в сад. Как и Домохозяйкин, Магда терпеть не могла пустых трат, так что вполне логично, что она погасила свет в других комнатах.

Молодой человек вот-вот должен был позвонить в дверь, но зачем? Это явно не газетчик и не сборщик подписей, нет: он пришел именно по этому адресу, то есть приехал на автомобиле. И если он спросит господина Домохозяйкина, что тогда? Его-то нет. Точнее, есть, и совсем рядом, одумался Домохозяйкин. Ему не хотелось бы, чтобы молодой посетитель ушел с пустыми руками: может быть, у него было какое-то важное дело. Откуда эта мысль взялась в голове, Домохозяйкин не знал. Вообще-то, если подумать хорошенько, незнакомцы никогда не приносили ему важных вестей.

Молодой человек подошел к двери, но даже не поднял руку, чтобы позвонить или постучать в дверь. Почему он не звонит? Сомнений быть не могло, потому что звонок у них был очень громкий, так что в окружавшей тишине и на таком близком расстоянии Домохозяйкин точно его услышал бы. Может быть, молодой человек сверял адрес с записанным на бумажке или в записной книжке, так, на всякий случай? Нет, он просто стоял и ждал, опустив руки вдоль тела.

А ведь любой может позвонить в дверь, не правда ли, даже если он ошибся адресом. Но молодой человек не звонил. Или он решил там поссать, побоявшись сделать это посередине улицы?

Все, что Домохозяйкин увидел до сих пор, было странно, но и в сравнение не шло с тем, что случилось в следующие несколько секунд: входная дверь неслышно отворилась; молодой человек быстро зашел внутрь; дверь закрылась беззвучно. У Домохозяйкина был очень острый слух, но он не услышал ни слова, когда дверь открылась, впустив в дом молодого человека. И нигде, даже в коридоре, не загорелся свет. Что все это значило?

IV

Пока Домохозяйкин был способен только на одно: стоять на месте и смотреть на закрытую дверь и фасад своего дома, в окнах которого не было признаков жизни. Он хотел бы все обдумать, но мысли двигались с трудом. В голове у него была путаница; он уговаривал себя, что не увидел ничего ненормального или необычного, но сам себе не верил. Разве это нормально? Нет, привидеться ему не могло. Он, конечно, устал немного, но рассудок ясный. Как мог некий незнакомец без ключа войти в бесшумно открывшуюся дверь?

Домохозяйкин начинал понимать, что произошло нечто совершенно неожиданное. Незнакомый парень, воспользовавшись его отсутствием, приехал сюда и, не позвонив в дверь, то есть по предварительной договоренности, был бесшумно впущен в дом, в котором даже не горел свет. Почему в полной темноте и беззвучно, без единого слова? Это ведь означало, что соседи не должны были услышать звонок или увидеть визитера под светом лампы в коридоре?

Если это не галлюцинация — но Домохозяйкин вообще-то галлюцинациями не страдал, — то увиденное может означать только одно.

И если это так, то с ним действительно происходило то, что и в страшном сне не приснится — о таком можно где-нибудь прочитать или увидеть в кино, то есть это может произойти с кем-то другим, но не с тобой.

И что теперь делать? В книге или фильме герой, оказавшийся в похожем положении, незамедлительно ворвался бы в дом, чтобы, мягко говоря, расставить точки над «и». Но Домохозяйкин не был героем романа или кинозвездой. «Уверенности нет, — подумал Домохозяйкин, — я могу ошибаться».

И вот здесь мысли Домохозяйкина, так сказать, «побежали на месте». То, что произошло, могло быть чем-то радикальным и очень тревожным. «Все его существование, да, все, ради чего он жил, казалось, рушится прямо у него на глазах», — продекламировал Домохозяйкин сам себе из воображаемой книги.

Если самое очевидное объяснение этой сцены с бесшумно впущенным в дом молодым человеком было единственно верным, то таило ли оно опасность и могло ли на что-нибудь повлиять?

Да, конечно, произошедшее вызывало сильное беспокойство: все это было совсем не похоже на обычные заботы. К тому же Домохозяйкина тревожило, что он вовсе не испытывал предписываемую человеческой моралью ярость, а также не чувствовал, что задета его честь или как это там называется. Разве то, что он увидел, совсем его не трогало?

Нет, конечно, Домохозяйкин был шокирован и растерян, но он не чувствовал того, что предписывала общечеловеческая мораль. Скорее, казалось, что случившееся — это упрек ему самому, и он был готов обвинить себя во всех смертных грехах. Но отчего же?..

Все так же нерешительно и, видимо, чтобы выиграть время, Домохозяйкин попытался представить себе в деталях, что происходило сейчас внутри… в его доме. Эти двое наверняка поднялись, по лестнице, в комнату в задней части здания…

Домохозяйкин тяжело вздохнул. Придется ведь войти. Но что тогда? Он с дрожью осознал, что его мысли против воли зажили своей жизнью.

Пока Домохозяйкин, как, наверное, любой нормальный человек в подобных обстоятельствах, пытался представить себе, что же творится внутри, он заметил, что представляет не обоих участников событий, а только одного — молодого человека, того мальчика…

Домохозяйкин не хотел развивать эту мысль, но волей-неволей стал думать о том, как мальчик сейчас… раздевается, сняв сперва модный бордовый блейзер, потом рубашку, следом туфли и, наконец… хорошо отглаженные брюки…

И вот — против воли и неотвратимо — в голове появился образ мальчика, обнажающегося полностью… Домохозяйкину в лицо ударила кровь, но в этом возбуждении не было и следа ненависти или отвращения, напротив — и тут Домохозяйкин совсем отчаялся — сильнейшая нежность и необычное, безграничное желание сейчас же… да, сейчас же… оказаться рядом с мальчиком, но нет, вовсе не затем, чтобы его обидеть, наоборот, чтобы его…

«Я совсем сбит с толку, — подумал Домохозяйкин, — это ненормально». Как так получилось, чья это вина? Может, это связано с той дурацкой бредовой компанией из конференц-зала, куда он, идиот, явился? Они ведь там тоже не совсем нормальные?.. А с кем поведешься, от того и наберешься, не так ли? Если они чокнутые, то, наверное, и другого свести с ума могут…

Домохозяйкин нерешительно покачал головой.

Все вдруг будто повисло в воздухе. Произошло ли на самом деле то, что он увидел? Может, это лишь его воображение, может это все наколдовано тем собранием ведьмаков? Да, он что-то видел или думал, что видел, но он, например, ничего не слышал…

Домохозяйкин боролся со смущением, голова у него шла кругом. С чего все началось… Надо начать с начала, это верный шаг… Началось все стой обогнавшей его машины, которая остановилась под фонарем, потом он увидел, как из нее вышел молодой человек, то есть тот мальчик. Смог бы он найти и опознать машину? Домохозяйкин попытался вспомнить ее приметы, но в голове было пусто. Хотя вот все-таки что-то: правда, назвать это особой приметой можно с трудом: у заднего стекла болталась какая-то светлая безделушка. Наверное, талисман или куколка, подумал Домохозяйкин; может быть, испанская танцовщица в национальном костюме, в общем, какая-то безвкусица.

Домохозяйкин повернулся и пошел к фонарю. Да, тут стояла машина, быть может, это она? А та машина тоже была темно-красная? Домохозяйкину казалось, что темно-красная. Он обогнул автомобиль и посмотрел на заднее стекло. Да, там болталось что-то светленькое. Свет от фонаря падал вдоль окна и не светил внутрь, так что Домохозяйкину пришлось подойти вплотную, чтобы рассмотреть, что же там висит. Нет, это была не танцовщица в национальном костюме: это был скелет висельника из пластика цвета слоновой кости. «Безопасность прежде всего», — насмешливо подумал Домохозяйкин. Насчет безвкусицы он не ошибся…

Теперь то, что произошло у него на глазах, стало более реальным. А он надеялся, что не станет? Домохозяйкин почувствовал, что окружающая его ныне реальность попросту ошеломляла такого обычного человека, как он, учителя географии, который многое знал о чужих народах и землях, но печально мало о жизни как таковой. Но нужно же что-то сделать!

У него с собой была ручка, но не было записной книжки. Визитка «Хенни», да, она сейчас пригодится, и Домохозяйкин вынул ее.

Он огляделся. Вокруг никого не было. Домохозяйкин быстро переписал номер машины. У него тряслись руки. Какой смысл записывать? Ведь никакого преступления не произошло? Домохозяйкин упрекнул себя в том, что ищет любой предлог, лишь бы ничего не делать.

Он пошел обратно к дому, но, не доходя, свернул на тропинку между двумя домами, выходящую на параллельную улицу за садами, то есть и за их садом тоже. Подойдя к своей калитке, он глянул вверх. В кабинете Магды горел свет. Шторы были закрыты, но в этом ничего необычного не было. Возле этой комнаты была спальня, и там свет не горел. Почему? Если эти двое встретились за тем, о чем он думал, то они должны быть там. Хотя: в кабинете Магды длинный, удобный диван…

Домохозяйкин задумался, почему он все время размышляет о деталях. Парочка была наверху или нет? Проще всего проверить: зайти и подняться наверх. Но почему через черный ход, через кухонную дверь? В этом были свои плюсы: кухня находится как раз под кабинетом Магды. Если ему удастся незаметно войти на кухню, то он услышит голоса или звуки из комнаты наверху, а потом уже решит, что делать. Если открывать парадную дверь ключом, это будет слышно, а черный ход открывался беззвучно, да и, скорее всего, в этот час дверь даже не заперта.

Домохозяйкин неслышно прошел к кухонной двери. Он повернул ручку, но дверь не открылась: она все же была на замке. Странно. Обычно ее закрывали только перед сном.

Домохозяйкин вспотел. «Что за комедия?» — подумал он и почувствовал страх, что от него отказались, навсегда исключили из мира живых…

— Господи Боже мой, — прошептал он, я ведь имею право?..

«Да, но право на что?» — промелькнуло у него в голове.

Он стал уговаривать себя, что сейчас главное — оставаться спокойным. Что-то не так, а, может, наоборот, все в порядке. Если «что-то не так», имеет ли смысл врываться в дом? Нет, скорее всего, нет, почему-то решил Домохозяйкин. У него было смутное предчувствие, что если он не станет вмешиваться в происходящее, все еще может закончиться хорошо. Хорошо? Каким образом? Откуда эта мысль?

Домохозяйкин машинально вышел из сада обратно на улицу. Тут ему кое-что пришло в голову. Где припаркован его автомобиль? Если оттуда можно наблюдать за входной дверью, рано или поздно он увидит, как мальчик уходит, и тогда будет знать наверняка, что глаза его не обманули. Ключи с собой? Дрожа, он ощупал карманы пиджака: да, все в порядке, ключи от машины есть.

Машина стояла на другой стороне, наискосок от дома, но обзор открывался хороший.

Домохозяйкин устроился на заднем сиденье, где в случае надобности мог пригнуться и скрыться от чужого взгляда. Куст закрывал вид на входную дверь, но калитка была как на ладони. И под фонарем, недалеко отсюда, он видел торец темно-красной машины, как раз с той стороны, где мальчик будет садиться за руль.

Теперь оставалось только ждать. Долго? В машине не было холодно, но Домохозяйкин дрожал. Он чувствовал себя проигравшим. Он сидел в собственной машине, и в этом было что-то неприличное. Разве это не вульгарно: шпионить за собственной женой?

— Я хочу его увидеть, — прошептал он.

Тогда он узнает наверняка, не так ли?

Как Магда опустилась до такого? Может быть, это очень необычный мальчик, перед которым никто не устоит, и к тому же милый? Ну и что? Разве это имеет какое-то значение? Или имеет?

Прошло всего ничего, но ожидание в тишине стало нагонять на Домохозяйкина страх. В этой тишине казалось, что издалека доносятся бормочущие и шепчущие, едва различимые голоса.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросил один голос.

— Чего ты добиваешься? — вторил другой.

— Зачем тебе номер его машины? — хотел знать третий.

«Зачем я это затеял?» — подумал Домохозяйкин.

Но тут же поправил самого себя: он. Домохозяйкин, ничего как раз не затевал. Или?..

V

Нет, Домохозяйкин ничего не «затевал», но у него было странное ощущение, что он каким-то образом виноват в случившемся. Поэтому он волновался, не увидел ли кто-то из окна, как он садится в машину. Но даже если и так, что с того? Он ведь не нарушил закон тем, что решил подождать в машине? «Мне надо с кем-нибудь поговорить», — подумал он.

Может, тот «Хенни» из конференц-зала и мальчик, вошедший в его дом, были как-то связаны? Хенни был на кого-то похож, и Домохозяйкину показалось, что незнакомец в доме тоже напоминал ему кого-то. Но кого? «У меня не голова, а решето, ничего вспомнить не могу», — подумал он.

Время текло болезненно медленно, напряжение возрастало. Домохозяйкин до сих пор сомневался в том, что произошедшее не было плодом воображения. А машина?.. Да, но таких машин пруд пруди, да и безвкусных талисманов-подвесок тоже. А если это галлюцинация, если он ошибся, приняв чужую дверь за свою, то придется ему сидеть в машине и ждать до второго пришествия…

«А что, — задумался вдруг Домохозяйкин, — если Магда выпустила мальчика через черный ход, чтобы он мог уйти по другой улице? Но ведь он в любом случае поедет на машине», — успокоился он. Если следить за автомобилем, то неважно, через какую дверь парень выйдет.

— Он же не может ошибиться машиной, — пробормотал Домохозяйкин.

Вдруг раздался какой-то шорох. Кто-то проехал мимо? Нет, это будто внутри некто разговаривал вслух.

— Что значит, ошибиться машиной? — спросил дразнящий, неторопливый голосок.

— Кто это был? Это я сказал? — прошептал Домохозяйкин. — Я схожу с ума. Я больше не могу. Надо убираться отсюда.

Домохозяйкин попытался взять себя в руки, но все происходящее было так ново, так отличалось от того, что он испытывал и переживал прежде, и это, признаться, его сильно пугало. И он сам во всем виноват, разве нет?

Домохозяйкин был из тех людей, что жили по правилам, руководствуясь разумом и всюду замечая причинно-следственные связи. И что же стало причиной слежки за собственным домом из окна автомобиля? Домохозяйкин опять — хоть он и понимал, что притягивает факты за уши — подумал, нет ли какой-то связи между происходящим и его визитом в ту компанию сумасшедших, представляющих опасность для здоровья нации; несмотря на то, что собрание было отменено и он притащился туда зря. «Больше никогда, — подумал Домохозяйкин, — не куплюсь на этот бред, на этих дурацких предсказателей. Я ведь взрослый человек».

Твердая решимость никогда больше не ходить на подобные встречи его успокоила; лучше спокойно посидеть в машине и подождать, что будет дальше.

Вот он и ждал, откинувшись на заднем сиденье, но пассивное ожидание, будто он — приговоренный, давалось ему тяжело. Иногда казалось, что стрелка часов на приборном щетке торопится вперед, а потом — что застревает на месте. Прошло четверть часа, двадцать минут, полчаса, почти сорок минут. Тут Домохозяйкин не выдержал. Он осторожно вылез и пошел, пригнувшись и укрываясь за другими припаркованными машинами, к красному автомобилю под фонарем. А что если забраться туда, шутки ради?.. Но ведь нет ключа… «У меня бывают просто идиотские идеи», — с яростью подумал Домохозяйкин. А если серьезно: вдруг парень забыл запереть дверцу, тогда Домохозяйкин решился бы на такую затею? Нет, скорее, нет. Или… все же… все же да?.. При этой мысли в груди у Домохозяйкина заныло, будто кто-то сжал его сердце в кулаке. Да, он хотел забраться в машину, но зачем? Домохозяйкин не успел отмахнуться от следующей мысли про чужой запах в машине; как он бы там все потрогал и ощупал… Навсегда остаться в этой машине, жить в ней… «Нет, нет, — прокричал он беззвучно, — это просто потому, что я стою здесь, рядом; потому что я одинок…»

Он не мог стоять здесь вечно или ходить туда-сюда по улице. Соседи, наверное, еще ничего не заметили, но если он станет играть в часового, это будет бесплатное представление.

Домохозяйкин вернулся и сел в свою машину.

Еще через четверть часа он заметил движение за калиткой. Вот он! Домохозяйкин глубоко вздохнул и задрожал.

Это он, мальчик… Нет, ошибки быть не могло: Домохозяйкин ясно видел номер своего дома на заборчике. Его ведь еще в школе научили считать, и он знает, как выглядят цифры?.. Если он уж и в этом засомневался, значит, земля остановилась…

Мальчик открыл калитку, остановился и осторожно огляделся. На какую-то долю секунды его взгляд встретился с глазами Домохозяйкина, но тот знал, что мальчик не мог заметить его в темном салоне. У парня было худое, необычайно молодое лицо. Тихонько закрыв за собой калитку, он опять оглянулся. «Осторожничаешь, — подумал Домохозяйкин, — и правильно». Он следил за мальчиком, который быстрым шагом направился к своей машине. Да, все верно: автомобиль, припаркованный под фонарем, был его; мальчик открыл дверцу.

— А тебе идет эта курточка, — пробормотал Домохозяйкин, — тебе вообще пойдет что угодно.

Он услышал, как завелся мотор, и чуть позже машина проехала мимо, даруя ему возможность в последний раз взглянуть на красивый профиль блондина, молодое неподвижное лицо и плечи в рыжеватом свете.

— Прочь… прочь… — бормотал Домохозяйкин.

Он помотал головой.

— Нет… Я хочу, чтобы ты вернулся… Я… я тебе дам…

Он испугался собственных мыслей и вдруг почувствовал, как все это унизительно и позорно.

Что он, Домохозяйкин, за человек? Это ведь не игрушки?.. Он разное видел в жизни, но ведь это уже не шутки? Все так и есть?.. Его действительно обманывают, прямо у него на глазах?..

— Измена… — пробормотал Домохозяйкин, а потом повторил громко: — Измена!

Он вновь вспомнил мальчика — его бледное, хитрое лицо, плечи в рыжем свете… изящный бордовый пиджак… темно-красная блестящая машина-и все это были последние части головоломки, теперь он ее сложил.

— Красный! — прошептал он. — Обман… Да… Да!..

Дрожа, он припомнил вечер в конференц-зале, опять увидел перед собой потное лицо напористого Хенни в трансе, его влажный изящный рот, медленно шевелящиеся жадные губы, услышал его заклинающий голос, голос мальчика, почти школьника еще, но также голос того, кто видел и знал:

— Вас обманывают… Уже в пути… Что-то с красным… Два… Два раза красный… Придет в красном…

Домохозяйкина опять проняла дрожь, он замерз.

— Да что со мной такое? — вздохнул он. — Почему до меня все так медленно доходит?..

VI

То есть до Домохозяйкина все же что-то «дошло», но эта мысль — что есть какая-то связь между тем, что сказал ему «Хенни» в конференц-зале и только что увиденным — не принесла облегчения. Напротив: это придавало происходящему некий угрожающий, да, судьбоносный оттенок, ведь тогда и речи не может быть о случайности, нет, все предопределено… но чем или кем? Это был рок — если что-то подобное вообще существует? Судя по всему, существует, и люди с особым даром могут, значит, видеть будущее и предсказывать его. Может, и все остальное-телепатия, телепортация живых и мертвых, и все такое — тоже реальность. Вот этого он, конечно, не ожидал…

У Домохозяйкина было ощущение, что он совершил какую-то оплошность, и от этого он чувствовал себя виноватым. В чем? Виновный заслуживает наказания или штрафа, но разве это применимо к нему… в нынешней ситуации? Все из-за того, что он много лет интересовался этим дурацким детским садом под названием «парапсихология»? Нет, погоди-ка: почему «детский сад»? И ведь в таком интересе нет ничего постыдного? Значит, невиновен?

В голове у Домохозяйкина вдруг просветлело. Да, он виноват, и это чувство вины несомненно имеет отношение к произошедшему вечером. «Я не выполнял своих обязательств, — подумал Домохозяйкин. — Я плохо их исполнял. Делал не то что нужно».

Так и не решившись выйти из автомобиля, Домохозяйкин опять задумался, что же теперь делать. «Нужен четкий план», — решил он. Кто знал о том, что случилось? Пока только трое, то есть он сам, мальчик в красном и на красной машине, и тот, кто бесшумно впустил его в дом: стало быть, Магда. Интересно, в курсе ли Хенни? Мог он, к примеру, с помощью своих магических способностей все это устроить? «Тут я загнул, конечно. Но молодой человек, — думал Домохозяйкин, — был чем-то похож на Хенни». Чем же? Оба — молодые, практически юнцы, и оба — красавцы, в этом им не откажешь. «Вообще-то, они сильно похожи», — решил Домохозяйкин. И тут опять подумал, что и прежде лицо Хенни напомнило ему какого-то знакомого, и что он никак не мог понять, кого именно. И теперь, вызывая образ окаменевшего в трансе Хенни, он точно знал, что тот на кого-то похож, но на кого же? И в связи с чем? Он никак не мог припомнить имени. Может, соседский мальчик, друг детства, которого он сто лет не видел, или продавец из магазина? Кто-то из школы, где он работал?.. Из школы… Нет… Или все же? И вдруг Домохозяйкин понял: это был мальчик из класса, где Домохозяйкин преподавал, да, еще подросток, с которым было связано какое-то происшествие, нет, не в школе, а на экскурсии, на пляже… Другой бы и не придал этому случаю никакого значения, но Домохозяйкин думал иначе. Как же его звали? К счастью, мальчик уже несколько лет учился в другой школе, и Домохозяйкин его больше никогда не видел.

Домохозяйкин закрыл глаза и вздохнул. Вечерние события подействовали на него удручающе. И даже не сам факт измены, сколь его глубокий, предвещающий несчастье смысл, который был больше, много больше самого факта. И Домохозяйкин отчего-то был уверен, что этот вечер каким-то темным, тайным образом связан с тем, что произошло несколько лет назад на пляже…

Но все связано, решил Домохозяйкин, поддавшись свободному течению пантеистических мыслей. И если так, то посещение этого дурацкого несостоявшегося собрания, да и все остальное, включая тот случай на море несколько лет назад, все было связано — вот что давило на него. Поразмыслив, Домохозяйкин отбросил этот вывод как слишком надуманный, даже толком не разобравшись.

Потому что он не знал и не мог знать, что подобные объединения, занятые исследованиями парапсихологических явлений, притягивали всяких чудаков и тронутых. Эта область была объявлена табу для официальной науки, так что настоящие ученые, готовые рискнуть академической карьерой, в таких объединениях почти не встречались. Зато там было полно психопатов-пророков, лесных ёба-рей, придурков, нимфоманок, пидаров и педофилов, которые охотились на сынков одиноких вдов, ищущих утешения в спиритических сеансах с вызовом привидений. Домохозяйкин об этом ничего не знал, но, находясь в конференц-зале, несмотря на всю кажущуюся невинность и сдержанность, интуитивно почувствовал некое напряжение, вроде «ах, вот мы тебя сейчас».

— Они что-то задумали, — пробормотал он.

Но что они задумали? Этого Домохозяйкин не знал. Он не знал, что люди подобного толка всегда охотились за «тем самым» и, в сущности, все их нытье и оккультные фокусы были направлены лишь на «то самое».

Домохозяйкин выбрался из машины: хватит сидеть, пялиться и ломать себе голову. Захлопывая дверцу, он вдруг вспомнил имя того мальчика, мальчика с пляжа, с которым несколько лет назад произошел тот случай. Да, его звали Бен, или попросту Бенни: Бенни ван Флотен. Где-то он сейчас, где живет?

— Какая разница, — зло буркнул себе под нос Домохозяйкин.

И правда, какая разница? Лучше подумать о том, что произошло здесь и сейчас, разве нет? Он стоял перед домом, перед собственным домом, куда ему придется войти, открыто, не прячась, ведь это его полное право.

Но все же, пока Домохозяйкин шагал по дорожке к двери, его охватило тягостное чувство. Вообще-то он был пуглив: боялся ссоры, боялся причинить другому боль, боялся оскорблений. «Нет, я не трус, — подумал Домохозяйкин, — даже если проявляю смелость только в принципиальных случаях, когда это обусловлено моралью, которой следуют все, и которую, значит, нужно отстаивать в любых обстоятельствах».

Подойдя к входной двери, Домохозяйкин вдруг опять подумал, что теперь в его жизни есть настоящая тайна, не больше, не меньше. А у кого есть знание, у того и сила, верно? О случившемся знали только Магда, молодой человек в красном и на красной машине и он сам, Домохозяйкин. А вот и нет: была еще одна тайна, тайна, известная лишь ему одному: то, что он видел, как мальчик приехал, зашел и уехал, и записанный номер его машины — об этом никто больше не знал! Это его собственная тайна, и она дорогого стоит, даже если ему трудно объяснить почему. По какой-то причине ему казалось, что он должен хранить эту тайну, только ему известную, и не выдавать как можно дольше.

Он повернул ключ в замке осторожней обычного. «Сокровенная тайна», — подумал он, и от этой мысли по телу прокатилась волна тепла, которую он почувствовал даже в ногах.

— А теперь, — пробормотал он, — идем домой.

VII

Зайдя в коридор, Домохозяйкин задумался, закрыть ли ему дверь аккуратно и беззвучно или, как обычно, захлопнуть со щелчком. Да что такое! Неужели он должен тайком пробираться в собственное жилище? Он захлопнул дверь, замок щелкнул; этот звук было слышно на весь дом. Домохозяйкин остановился и прислушался, но повсюду было тихо.

Тут он почувствовал, что в общем-то не любит этот дом — скучный, такой же бюргерский и солидный изнутри, как и снаружи. Фасад был на южной стороне, но Домохозяйкину часто казалось, что солнце практически не проникало внутрь, а отражалось от стекла. «Дом без лучика солнца, — подумал он, — хорошее название для трагедии, но с точки зрения физики — ерунда: солнечный свет, конечно же, проходит сквозь чистое прозрачное стекло, вот и все».

Однако дом был скучный, и Домохозяйкин попытался понять, почему. Что плохого в этом доме? Ничего, но и хорошего — тоже ноль. В этом доме никогда ничего не происходило. Он был пустым, совершенно пустым, и останется пустым, сколько мебели в него не впихни.

Он включил свет и через открытую дверь бросил взгляд на кухню в конце коридора. Вот, видишь: все здесь маленькое и узкое, подогнанное под маленького человека с маленькой жизнью; нет, здесь не стоит ждать великих свершений…

Так и есть, подумал Домохозяйкин: сколь не борись и не противься судьбе, отсюда не убежишь, разве что — вынесут в узком гробу. В гробу?.. Ну да, тут он, наверное, перегнул палку.

Он зашел в кухню и огляделся. Нет, на столе не было грязных стаканов или рюмок. Побывал здесь недавно кто-то, кроме него и Магды? У Домохозяйкина был хороший нюх — многие его воспоминания были связаны именно с запахом, — но чужого духа он не почуял.

И вот, включив свет на лестнице, он пошел наверх, и ему показалось, что подниматься труднее, чем обычно. Странно, будто что-то в нем противилось, но чему? Домохозяйкин понял, что в который раз задал себе риторический вопрос: он был противен сам себе, он почти себя презирал, но почему? Из-за страха? Да, точно: ему было страшно. Но чего бояться?

Что вообще произошло? А то, что во всем мире случается ежедневно и ежечасно и бесконечно, но это было нечто настолько вульгарное и так не подходило к нему и его жизни, нечто неслыханное. Может, все, что он видел собственными глазами, — просто игра воображения? Нет, это пустые отговорки, трусливая попытка убежать от правды. И совета спросить не у кого. Потом, может быть? Но у кого? Разве у него есть друзья?..

«Мы спокойно идем наверх», — подумал он. Что за ерунда? Эта компания галлюцинирующих из конференц-зала, они-то опускались вниз, на самую глубину, и никто из них от этого не поумнел. Ни за что, ни за что он больше туда не пойдет. Или все же: …Еще разок?..

Он уже почти был наверху. Кого он там застанет?.. Ну да, глупый вопрос: Магду, разумеется. Мальчик давно ушел, скорее всего, навсегда… Или нет, не навсегда?..

Тут-то Домохозяйкиным опять овладели мысли о том, что здесь только что произошло, и его дыхание участилось. А могло ли быть так, что тут вовсе ничегошеньки не случилось, то есть ничего неприличного или задевающего его честь — как это принято называть, — и мальчик просто ушел, навсегда, чтобы никогда не вернуться?

И вдруг опять возник вопрос, тот самый вопрос, который Домохозяйкин все время пытался выбросить из головы, но который постоянно возвращался. Чего он хотел? Чтобы между ними что-то произошло или чтобы на самом деле ничего не было?.. И хотел ли он, чтобы мальчик пришел еще раз, или нет?..

— Посмотрим, посмотрим, — прошептал он.

Он был уже на площадке второго этажа и остановился перед дверью в кабинет Магды. На долю секунды он задумался, постучать или нет. Но муж с женой не должны ведь стучать перед тем, как войти в комнату? Домохозяйкин решительно открыл дверь. Света, падающего из коридора, было достаточно, чтобы тут же увидеть, что эта комната пуста. Оставалась спальня.

Домохозяйкин закрыл дверь кабинета, зачем-то пошаркал ногами и открыл дверь спальни.

Магда сидела на своей половине кровати — у них было уродливое, но удобное брачное ложе, составленное из двух односпальных кроватей — и читала книгу при свете бра.

— Ну что, детка, — бодро приветствовала она, отложив книгу, — ты сегодня рано. Интересный был вечер?

— Да нет, мне не очень понравилось, — отвечал Домохозяйкин, закрывая дверь и присаживаясь у ее ног.

В душе у него было пусто, он чувствовал себя одиноко, но не должен был этого показывать и старался болтать, как ни в чем не бывало.

— Что читаешь? — спросил он с поддельным интересом.

Он глаз не мог оторвать от зеленого халата, который Магда, чтобы согреться, надела поверх пижамы и который ему почему-то совершенно не нравился.

— Почти закончила, — проигнорировала Магда прямой вопрос. — Очень захватывающе. Правда, отличная книга.

— Как называется? — спросил Домохозяйкин. — «Игра с огнем»?

Он знал, что ступил на скользкую дорожку и не стоит затевать тут киношные диалоги: он был неглуп, но смекалка, ирония и блестящая импровизация — это не его конек.

— Да, это детектив, — призналась Магда, — «Игра с огнем» — такой тоже есть? Хорошее название.

— Нет, я так, наугад, — отвечал Домохозяйкин, презрительно усмехнувшись, а потом опять уставился на зеленый халат или кофту, которая Магде была совершенно не к лицу.

Но сейчас все вокруг казалось уродливым, бессмысленным и грязным. «Глиняные слова», подумал он, сам не понимая, к чему это. Все пошло не так, все… Разве нельзя начать заново? Выйти из спальни, спуститься по лестнице, пройти обратно к машине, а потом вернуться наверх с другим планом? С каким?

Из-под опущенных век он рассматривал лицо Магды. «Вообще-то, надо ее придушить, — вдруг подумал он. — Ну, образно говоря, конечно», — осадил он себя. Но ведь Магда всегда, на любой вопрос то ли поправляя, то ли делая замечание отвечала уклончиво.

— Книга называется A Kiss Before Dying, — сообщила Магда.

Она знала английский лучше, чем Домохозяйкин, и произношение у нее было лучше, но слишком уж правильное.

«Знаешь, что? — сказал Домохозяйкин воображаемому собеседнику. — Ничего у нее с тем мальчиком не было. Она с ним не спала. А вот Kiss Before Dying никому не помешает», — завершил он внутренний диалог, с дрожью разглядывая собственные ладони.

— Так тебе не понравилась лекция? — продолжала Магда бессмысленный разговор.

— Основной докладчик не смог приехать, — сообщил Домохозяйкин. — А в остальном, ну… Все было так себе.

— Там были ясновидящие? — допытывалась Магда. Как мог человек, считающий, что он все знает лучше всех, интересоваться ясновидящими?

— Был там один, который выдавал себя за ясновидящего — ничего особенного, — осторожно ответил Домохозяйкин. — Только время потерял.

— Заранее никогда не знаешь, — защищала его Магда. — Приготовить тебе чего-нибудь? Хочешь есть? Я могу быстренько что-нибудь сварганить.

Она с готовностью выпрямилась, чтобы встать. «Слово за слово», — подумал Домохозяйкин. — Нет, я лучше баиньки, если ты не возражаешь, — ответил он. — Дверь с черного входа закрыта? Я не посмотрел.

Магда уверила его, что дверь закрыта.

Все происходило совсем иначе, чем Домохозяйкин себе представлял. «Это я что-то скрываю, а не она подумал он. Внезапная он понял, что так и есть, и» то вызвало в нем странную злость.

Нет, Магда вовсе не против того, чтобы он лег спать. А он не возражает, если она дочитает книгу, осталось всего несколько страниц? Да, конечно, ради бога.

Домохозяйкин разделся и улегся на своей поло вине. Он лег на спину и уставился в потолок. Так он никогда не засыпал и мог еще подумать. В комнате раздавался только тихий шорох — это Магда переворачивала страницы.

Домохозяйкин не заснул, но задремал: мысли и образы стали сливаться с окружающей реальностью.

Что же с ним произошло? И вообще: разве именно с ним что-то произошло? Самое интересное, что Домохозяйкин уже и думать забыл о возможной связи между предсказанием в конференц-зале и тем, что потом разыгралось у него на глазах и у него дома. Единственное, о чем он думал — вернее, о ком, — так это о молодом человеке, который бесшумно вошел в дом, а потом так же осторожно его покинул. Но ведь мальчик ушел, а не спрятался где-нибудь в шкафу или под кроватью, ну нет же: он ведь ушел, правда?..

Домохозяйкин пытался мыслить логично и, как говорится, расставить все по своим местам, но из-за усталости это ему не очень-то удавалось. Наряду с противоречивыми мыслями в голове появлялись непрошеные образы и голоса.

— Я больше ничего не могу сделать, — сказал возникший ниоткуда человек в белом халате.

— Любопытство ко всему странному — это порок, — уверил его голос другого, невидимого собеседника.

Домохозяйкина продолжал мучить вопрос: неужели мальчик ушел навсегда? Но все очень просто: он, то есть мальчик, или вернется, или не вернется. Но что более вероятно? Домохозяйкин решил, что это зависит от того, что произошло, пока мальчик был здесь.

Домохозяйкин ясно представил себе мальчика: его легкую, решительную походку; худое, но мускулистое тело; приятное, спокойное юношеское лицо, загадочно молодое; гладкие, светлые, блестящие волосы… Интересно, он с Магдой, ну… переспал-чтобы уж выразить это по-простому — или нет? Дыхание Домохозяйкина участилось. А разве есть варианты?.. Когда женщина приглашает к себе такого мальчика с такой внешностью, и впускает его в дом тайком, то между ними происходит только одно, одно только?.. То есть: обнять его, стиснуть в объятьях — молча, потому что такую страсть словами не выразить; отвести его к любовному ложу и… раздеть его?.. «Нет, женщины не раздевают мужчин», — подумал Домохозяйкин. Или раздевают? Нет: он все сделал сам. «Он не торопится, — подумал Домохозяйкин, тяжело дыша, — она отдается ему, притягивает его к себе, и он… раз за разом…» Тут охваченный восторгом Домохозяйкин вдруг озаботился тем, где лежит одежда мальчика. Он бросил все на пол?

— Я все сверну и сложу аккуратно, — прошептал он, и член его, уже налившийся силой, встал во всей красе.

Что происходит? Разве такое бывает? Чтобы мужчина желал, возбуждался, хотел?.. Чтобы хотел увидеть, как другой мужчина…

Домохозяйкин услышал, как Магда выпрямилась и что-то положила на столик возле кровати.

Это, должно быть, та захватывающая книга, которую она дочитала. Потом стало тихо, но свет Магда не выключала. Домохозяйкин, застыв, ждал. Он почему-то почувствовал напряжение, почти страх. Он ведь ничего не натворил? Может быть, пробил час признаний, и Магда покается в том, что давно любит другого и выбирает душой и телом быть всегда с ним? «Боже, — подумал Домохозяйкин, — только бы она ничего не говорила. Не хочу». В нем вдруг поднялось совсем другое, чуждое ему чувство — скука и злость превратились в ненависть, и эта ненависть была не к себе. Или, может быть, это была ненависть к своей судьбе: к пустоте собственного существования, наполняемой другими — всегда другими. Сам он не жил: его жизнь проходила мимо. И все-таки Домохозяйкин был не из тех, что сваливают вину на других. «Надо что-то делать, да, надо», — сказал он сам себе так решительно, что сам испугался.

Между тем, ничего он не делал, а просто лежал, уставившись в потолок. Может, Магда подумает, что он спит? Почему она не выключает свет? «Я найду его, — подумал Домохозяйкин. — Мне не нужна помощь. Я найду его. Сам. Это смело, — решил он, но следующей мыслью было: — и что тогда?» Это, конечно, вопрос, на который сейчас невозможно ответить. Как поведет себя мальчик, — мысленно Домохозяйкин называл его все время мальчиком, а не молодым человеком, — встретившись с мужем? Может, он испугается и станет, например, умолять Домохозяйкина никому ничего не говорить, особенно родителям, и клясться, что «никогда больше такого не произойдет, нет, правда, никогда в жизни, поверьте, я обещаю»?..

— Трус, — прошептал Домохозяйкин, не зная, к кому это относится.

Ему вдруг привиделась следующая картина трагической, но и душевной встречи с молодым человеком, разбивающим брачные узы: лицом, значит, к лицу, и конфронтация эта должна произойти на опустевшем вокзале, как в фильме, который видел Домохозяйкин. Этот образ возбуждал его, и он, не переходя к решительным действиям, потрогал себя между ног. «Трус? — задумался он опять, — Нет, он не труслив», — размышлял он дальше, обхватывая наливающийся кровью член. Потому что все могло быть и так, что мальчик не испугается. Домохозяйкин вновь тяжело задышал, видя перед собой в пустом станционном зале смелого мальчика с наглым лицом. И вот он открывает ненасытные алые губы и произносит с легким деревенским выговором:

— Чего тебе вообще надо? Я сделаю с твоей женой, что захочу. И с тобой тоже.

— Да!.. — задыхаясь прошептал Домохозяйкин. — Говори еще… Не уходи… не уходи… произнеси это еще раз… я…

Он услышал, как Магда села в кровати, но свет так и не выключила. Из-под полуопущенных век он смотрел, как она снимает уродливый зеленый халат. На ней была еще длинная рубашка, а под нею, знал Домохозяйкин, короткие летние штанишки.

— Детка, иди ко мне, — вдруг услышал он.

VIII

После любовных утех каждый лег на свою половину кровати, и Магда, прошептав «спокойной ночи», вскоре задремала, а потом и крепко заснула. Домохозяйкину не повезло. Он лежал без сна, пялясь в окружавшее его ничто.

Половой акт вышел необычайно буйным и страстным, что Магду удивило, но совсем не испугало. Трудно было назвать ее чувственной женщиной, но физическая любовь ей нравилась. И она все еще любила Домохозяйкина: просто так, безоговорочно, как могут любить, наверное, только женщины. И о сексе она особо не задумывалась, хотя и нельзя сказать, что недооценивала этот вопрос. Говорят, женщины могут преданно любить мужчину, несмотря на то, что его тело становится все более чужим. Но с Магдой все было не так. Она принимала мужа таким, какой есть. Он казался ей хорошо сложенным мужчиной с приятной внешностью. Он был в меру обаятелен, и ее это устраивало. Потому что вокруг столько донельзя очаровательных мужчин, у которых это зачастую доходит до вульгарности. Нет, в Домохозяйкине не было ничего вульгарного, это уж точно. Магда ценила его мечтательный, даже меланхоличный взгляд на мир. В отличие от большинства мужчин, он не вел себя эгоистично; напротив, был заботлив и скромен в собственных запросах. Нет, Магда знала, что все могло быть гораздо хуже. Конечно, школьницы сходят с ума от каждого молодого, совершенного, атлетически сложенного и страстного киношного героя, но в кого он превращается, сойдя с экрана? Подруга, которая в этом немного разбирается, как-то рассказала Магде, что многие из этих господ в реальности — поклонники противоестественной любви (если по-простому — пидоры, или как пишут в научных сочинениях — урнинги), которые делают это с другими мужчинами, будто так и надо. Вот ее Домохозяйкин — его имя, Артур, казалось ей красивым, но слишком официальным — в фильмах не снимался, так что тут все в порядке.

В их первой встрече не было ничего романтичного: они познакомились не на групповом отдыхе где-нибудь в горах, а «просто», у друзей, причем Артур показался скромным, даже неуклюжим, что Магде, скорее, понравилось. Да, он был скромен, и это ему шло, но Магде и в голову не пришло бы назвать его простофилей. О безумной любви с первого взгляда не было и речи, но они довольно быстро перешли к доверительным и непринужденным отношениям. Магда где-то потом прочитала, что бывают отношения, которые развиваются без сучка и задоринки и без драматических кризисов, что совсем неплохо, и про себя она была с этим полностью согласна.

Из-за некоторых обстоятельств пожениться сразу они не могли: Магда жила с тяжело больной, несколько лет назад овдовевшей матерью, и тесная жилплощадь не располагала к созданию новой семьи. Домохозяйкин к тому времени уже несколько лет работал учителем и экономии ради снимал дом на пару с чуть более юным товарищем, который Магде почему-то совершенно не нравился. (Она уже забыла, как его звали и чем он занимался — кажется, был «проектировщиком» или что-то в этом роде.)

Вот так все и началось, с оглядкой и по-бюргерски: отношения между двумя работающими людьми, которым приходилось сильно экономить. Кроме ухода за больной матерью, Магда выполняла тогда примерно такую же работу, правда, не на дому: она занималась редактированием и документацией, за что по стандартам того времени платили неплохо. Разумеется, обоим удалось скопить немножко денег. А Домохозяйкин считал заботу о матери — несмотря на то, что это мешало женитьбе — добродетелью: женщина без чувства долга — это чудовище.

Поженились они, стало быть, не сразу, но мещанские взгляды не препятствовали интимным отношениям. Счастье их было скромным, без экстаза или исступления, но Магду это устраивало. От больной матери после смерти осталось небольшое наследство, не капитал, конечно, но хватило, чтобы внести первый взнос и купить дом в рассрочку. Родное гнездо казалось Магде слишком маленьким и мрачным. Ей хотелось пространства, настоящего пространства, вот почему она настояла на покупке нового дома. Домохозяйкин смог тогда отказаться от своего этажа в съемном жилье. А ведь именно там они с Магдой любили друг друга, конечно, при условии, что «проектировщика» или как его там, не было. «Я сыта этим по горло», — говорила временами Магда, имея в виду и родительский дом, и съемный угол Домохозяйкина. Она считала, что если Домохозяйкину дать волю, он до первого пришествия проживет в какой-нибудь конуре.

Домохозяйкин подумал, что все в их жизни было подчинено правилам и усреднено, все было бесцветным, но, может быть, в этом виновен он сам.

Но у всего должна быть солидная основа. Магда считала, что жизнь удалась — хотя вряд ли она сказала бы об этом такими пошлыми словами. Порой — даже будучи очень приземленной женщиной, Магда умела посмотреть на вещи с чужой колокольни — ей казалось, что Домохозяйкин ожидал большего и что у него были несбывшееся мечты. И что в прошлом у него был какой-то горький опыт, которым он не хотел делиться, а мудрая Магда не задавала лишних вопросов. Его мать умерла до их встречи. Были еще отец с братом, но Домохозяйкин терпеть их не мог и не общался с ними, что было дело нехитрым, так как жили они в другом городе.

Магда спала сном праведницы, а Домохозяйкин глаз не мог сомкнуть. Сколь велика была ее вера в жизнь, настолько же Домохозяйкина мучили сомнения. Казалось, все пошатнулось, он потерял уверенность в себе: кто он такой, что он такое, где он совершил ошибку, по глупости или по упущению, и что еще может дать ему жизнь или забрать у него? Близится беда?.. Да, он предчувствовал беду, но откуда?

Нужно было сразу, вернувшись домой, спросить Магду о том, что произошло у него на глазах. Но он этого не сделал. Почему? Он уже знал ответ? А потом, так и не решившись заговорить с ней об этом — из трусости, по неловкости или почему там еще, — он лег с нею в постель и воспользовался ее телом, которое только что ему изменило и принадлежало теперь кому-то другому… Другому… Домохозяйкин вздохнул вдруг так глубоко, что испугался разбудить Магду. Он подумал о «другом» и вдруг опять увидел его: как тот шел по улице, а потом обнаженным — как Домохозяйкин представлял его себе, когда тушил свою страсть в теле Магды, где любовный сок мальчика смешивался с его соком…

— Ты вернешься, — прошептал Домохозяйкин. — я знаю.

А если мальчик и вернется, то когда?.. Но откуда Домохозяйкину знать, как он мог знать об этом? О Господи…

Домохозяйкин попытался выбросить из головы колдовские образы и подумать о чем-нибудь другом. Ему это удалось, но тут же появились воспоминания о том случае на пляже несколько лет назад…

Он все еще лежал без сна, голова была ясная, и чем дальше, тем четче проступали воспоминания, но спокойней от этого не становилось.

В его жизни разыгралась настоящая драма, то, что можно назвать подлинной трагедией, но все происходило в скверных декорациях, по плохому сценарию, где героям доставались роли, которые им откровенно не по плечу. Или зря он умничает, и виной всему просто его неудовлетворенность жизнью? Нет, он, к счастью, не был интеллектуалом, но кем он в таком случае был? Вся его жизнь казалась мелочной, так сказать, приземленной, если это слово здесь подходит. «Мещанской, как сказали бы некоторые», — подумал Домохозяйкин: как раз таких «некоторых» он не любил, ведь все мы волей-неволей мещане, не так ли? У Домохозяйкина были свои взгляды на человека и окружающий мир, но он считал, что пользы от этого мало. Так о чем он думал? Ах, да, якобы столь жалкое мещанство. «Нет в нем никакой угрозы „безраздельной свободе“ или „индивидуальности“, — думал Домохозяйкин, — а вот скука… да, скука есть».

Домохозяйкин терпеть не мог некоторые мещанские обычаи, например, собираться компанией или «веселиться вместе» с коллегами. Работать, а потом с теми же людьми отдыхать и оттягиваться, хотя ничего общего нет, кроме, собственно, места работы. Домохозяйкину такой отдых был совсем не по душе.

Так в школе, где он работал, организовывались родительские собрания, в которых Домохозяйкин не видел ни малейшего смысла, и каждое из которых было очередным испытанием. Но, подумал он сейчас, довольно многое на этом свете представлялось ему «испытанием». Однако ему не казалось, что он завышает планку. Главное, чтобы его «не трогали». А что это значит? Ну, вот хотя бы: если подумать, сколько имен нужно запомнить и соотнести с нужным человеком. Разве это так сложно? Да, Домохозяйкину это всегда было трудно.

В школе обычно давали план класса с пустыми квадратиками вместо парт, где можно было записать имена учеников. Но — слышал Домохозяйкин — учитель, полностью посвятивший себя делу, спустя некоторое время знал каждого ученика по имени без шпаргалки. У Домохозяйкина так не получалось. Без такого заполненного плана на столе он был как без рук. Конечно, имена некоторых учеников он помнил. И, кстати, это скорее были мальчики, а не девочки, бог его знает почему.

Но он ведь начал с родительских собраний? Точно, но зачем? Ах, да: вдруг перед ним, например, оказывается чей-то отец, — порой и вправду отец мальчика, которого он помнит по имени. Но разве это может быть его отец: старый, опустившийся пролаза с хриплым, невнятным голосом и головой, вернее, башкой, даже отдаленно не напоминающей сына? Кто бы подумал, что человек так быстро превращается в урода.

Домохозяйкин устал, но его мысли и воспоминания были до боли отчетливы, и он все лежал и размышлял.

Помимо периодических родительских собраний было кое-что похуже: так называемые — «классные дни». Это была традиция, от которой все получали сплошное удовольствие: Домохозяйкин никогда не слышал, чтобы были недовольные. Что же в них плохого? Вышеупомянутая традиция подразумевала, что класс под руководством какого-нибудь учителя выезжал на однодневную экскурсию, на поезде или на арендованном автобусе, если цель путешествия находилась далеко от вокзала. Класс выбирал любимого преподавателя, который обычно соглашался — отказы были редки. Были и такие учителя, которых никогда не выбирали, потому что все их ненавидели. Домохозяйкин не знал, принимали ли они это близко к сердцу: ему казалось, что у некоторых учителей сердец не было вообще, но он не слишком-то углублялся в чужие души. Самого Домохозяйкина, к его искреннему изумлению, выбирали каждый год, порой в таких классах, где у него с детьми были, казалось, натянутые отношения. Значило ли это, что он был популярен? Он старался научить молодежь хоть чему-то и уделял внимание отстающим ученикам, которые были вовсе не глупы — причина была, скорее, в «проблемах дома», как это теперь называлось. Но выкладывался ли он полностью? Как все добродетельные люди, Домохозяйкин сомневался, делает ли он действительно все возможное. Он был заботлив и всегда переживал за учеников. Никогда не забывал про ничтожность и бренность усилий, и это мучило его: если молодые люди не умирали молодыми, то старели именно с этим багажом знаний. «Ты учишь их умирать», — думал он иногда, но этой мыслью ни с кем не делился. Только вот экскурсии добавляли меланхолии, и он их тяжело переносил. Почему?

Он вспомнил одну поездку несколько лет назад. Они отправились не на арендованном автобусе, а на обычном поезде. Целью стал курортный городок на море: от вокзала до пляжа было полчаса пешком. В тот день была очень хорошая погода, припомнил Домохозяйкин: тепло, солнечно и почти безветренно. Они расположились у дюны. Домохозяйкин выбрал место чуть в отдалении от остальных. Он не загорал и не плавал, даже не надел плавки, а остался в шортах, прятался от солнца и читал книгу — какую именно, сейчас уже не вспомнить. Нет, вспомнил: это была только что вышедшая книга по греческой истории, написанная так себе, но там попадались интересные пассажи о некоторых нравах — ну да, «нравах», — которые, по словам автора, в Древней Греции никого не удивляли, но, по мнению Домохозяйкина, заслуживали всеобщего порицания. Какое отношение это имело к экскурсии? Никакого, конечно, никакого.

Домохозяйкин хотел бы любить море и убеждал сам себя, что наслаждается пребыванием у воды и на пляже, но на самом деле он этого терпеть не мог. Страх — да, море внушало ему страх, а полюбить его не удавалось. Он умел плавать, хотя научился с большим трудом. Боялся воды и, может быть, вообще — необъятного. Обычно он заходил с любителями поплавать в море по щиколотку, а потом возвращался к склону дюны, напомнив им, чтобы не заплывали далеко и держались подальше от базальтовых валов. Оставшееся время он лежал на одном месте и ждал часа отъезда.

Прилив и отлив. Большинство даже не знает, отчего они возникают. Все зависит от перемещений Луны и притяжения — так написано в школьных учебниках, и так Домохозяйкин объяснял это ученикам, однако сам считал, что ничего общего с притяжением это не имеет, просто совпадение. Эту мысль он тоже мудро держал при себе. Но почему ему вспомнилась именно эта поездка, не более унылая, чем все остальные? Да, точно: вдруг он понял, почему. Как это часто с ним случалось, в воспоминании была некая угроза, потому что такого с ним никогда не происходило, и он до сих пор не знал, что об этом думать. Дело было в том мальчике, который уже давно не учился у Домохозяйкина и которого он больше никогда не видел. Мальчика звали… да, вот опять забыл, ничего, скоро вспомнится. «Это нехороший знак, что я все время забываю имена», — отчего-то подумал Домохозяйкин.

Он вспомнил, как вяло тянулся этот день на пляже. В сущности, весь день прошел в ожидании его конца. Шум моря, крики чаек, едва уловимый шепот ветерка и доносящиеся издалека тупые удары по мячу, которым, прогоняя скуку, развлекались взрослые: все это, как всегда, привело его к размышлениям о смысле жизни.

Вот тут и произошло нечто необычное. Мальчик, чьего имени он так и не мог пока вспомнить, вначале устроился далеко от него, но постепенно, поплавав или просто пройдясь, пересаживался все ближе к Домохозяйкину. Еще Домохозяйкин заметил, что тот подолгу на него смотрит. Всякий раз, поднимая глаза от книги, Домохозяйкин сталкивался взглядом с мальчиком. Домохозяйкин замечал такое и раньше, в классе, но приписывал это близорукости, хотя других признаков, что у мальчика что-то с глазами, не было. А в тот день на пляже в его взгляде читалась некая угроза или вопрос, и Домохозяйкину становилось не по себе. Он мог просто спросить «в чем дело?» или сказать с иронией: «Я случайно надел твою майку?». Но на это Домохозяйкин не решался, потому что никогда без надобности не подтрунивал над учениками и не высмеивал их прилюдно: по доброте душевной он сострадал всему живому на земле.

Между тем, мальчик-то точно ничью майку по случайности не надевал: на нем ничего не было, кроме черных плавок, выцветших от частой носки и стирки и довольно старомодных. Ну да, каждый смотрит, куда хочет, и Домохозяйкин просто продолжал читать дальше.

Но это не все. День подходил к концу, после полудня было спокойно, но к вечеру на море появился туман, небо заволокло, воздух стал горячим и густым.

Вдоль дюн, на одинаковом расстоянии друг от друга, были расположены бесплатные душевые, вода в которых текла по наземному трубопроводу и слегка нагревалась. Когда подошло время отъезда, Домохозяйкин одним из первых отправился освежиться. Он перебросил шорты через стенку душевой и включил воду, чтобы смыть пот и песок. Домохозяйкин был довольно стыдлив и радовался, что здесь он один. Как выяснилось, ненадолго: вдруг перед ним оказался мальчик, стянул с себя плавки, равнодушно швырнул их на пол, подошел к Домохозяйкину с торчащим, как копье, мальчишеским членом, прижал этот член к его животу с силой которой Домохозяйкин в нем не подозревал, и обнял его, сжал и, так сказать, наскакивая на него, стал тереться удом о живот, уткнувшись мокрой головой Домохозяйкину в шею. Хриплым голосом, вибрацию которого Домохозяйкин чувствовал аж где-то в горле он повторял два слова-Домохозяйкин долго не мог их разобрать. Это была даже не речь, а сдавленный крик: он кричал шепотом, если такое вообще возможно… И потом, потом… Домохозяйкин почувствовал как что-то стекает по его телу, не вода, а горячая медленная влага… И те слова, которые мальчик повторял, Домохозяйкин понял лишь гораздо позже, когда парень так же внезапно исчез из душевой, прихватив с собой плавки. То, что Домохозяйкин после этого сделал, он сам себе не мог объяснить: он не смыл, а машинально растер по телу ту необычную, медленную влагу, текущую по животу и ногам — непонятно зачем… При этом он вслух повторял услышанные слова, шепча, как и мальчик, словно мольбу или первые строчки забытой молитвы: «Крутой чувак… крутой чувак…»

«Ну и причем здесь вот это воспоминание об экскурсии с классом на море», — думал Домохозяйкин, все еще лежа без сна и пялясь в темноту. Разве он виноват, что мальчик повел себя так странно, как сумасшедший, да, так неприлично и непристойно? Как он вообще посмел вести себя так с человеком, не давшим ему ни малейшего повода?

«Утро вечера мудренее», — подумал он: это, конечно, затасканная фраза, но очень уж хотелось спать. Завтра будет новый день. Правду нужно искать днем, а не ночью. Вот этим он и займется. Что он там собрался искать? Что он знал? Номер того красного автомобиля. Он ведь его записал? А если знаешь номер, то можно найти владельца, не так ли?

Здесь его охватили сомнения. Ну, узнает он, кто это, и что дальше? Может, ничего и не было, то есть ничего неприличного или интимного? Такое ведь может быть? Или он сам себе морочит голову? Нет, вполне возможно, что все произошедшее здесь вечером имело исключительно целомудренный характер и ни о каком грехе речи не было…

Домохозяйкин ужасно хотел спать, но тут опять, против его воли и задаром, возник перед ним образ мальчика на пляже. Да, неприятное событие, но, Боже мой, какое отношение оно имеет к случившемуся или, вернее, тому, что могло случиться сегодняшним вечером? Домохозяйкин уже не думал о возможной связи, так как память унесла его к продолжению тех неприятных событий на пляже. Потому что в поезде мальчик сидел недалеко, то есть не рядом с Домохозяйкиным, но через проход и лицом к нему. И мальчик не сводил с него глаз. Сколько бы Домохозяйкин ни отворачивался, каждый раз, поднимая взгляд, он сталкивался с темными, будто погруженными в транс глазами мальчика, неподвижное, да, окаменевшее лицо которого не выдавало никаких чувств. Со стороны можно было сказать, что он смотрел в никуда, но Домохозяйкин считал, что это не так. Может, мальчик чуть, как говорится, «того»? Кто его знает, конечно, но всю дорогу в поезде Домохозяйкина преследовал его взгляд. Боже, Боже, что за день! И почему? За что? Воспоминание не отпускало его, и он опять думал то же, что и тогда, хотя и раньше пытался выбросить эту мысль из головы: что это он, он виноват… Но чем? Мальчик был даже не из класса Домохозяйкина! Как так получилось?

Что за бредовая мысль? Да, ну вот какая есть. Домохозяйкин задумался, сможет ли он когда-нибудь об этом горе забыть. «Горе луковое», подумалось ем.

И будто этого было мало, подумалось ему еще кое-что, сущая ерунда: он с болезненной четкостью вспомнил, во что мальчик был одет. Это был бедный мальчик, и он носил черный, наверняка с чужого плеча, рабочий комбинезон — может быть, из тех, в которых ходили худенькие морские кочегары. Комбинезон был неприталенный и немодный, но мальчику удивительно шел. Одежда была не сильно изношенная, но явно часто стиранная, так что черный блеск потускнел и посерел. И хотя комбинезон не был в обтяжку, Домохозяйкин ясно видел под ним мальчишеское тело, будто его затянули в блестящий прозрачный металл. Видеть сквозь ткань? Домохозяйкину показалось, что он сходит с ума. И на что там смотреть, под одеждой-то…

Тут он вдруг как-то мысленно споткнулся. «Со мной все в порядке, — уговаривал он себя. — Я такой же, как все. Выбросить это из головы. Это ерунда. Через пару дней все станет на свои места».

пер. С. Захаровой

«Митин Журнал» представляет книги Герарда Реве

Меланхолия

В сборник вошли произведения Герарда Реве, написанные на английском языке. Повесть «Меланхолия» вызвала недовольство министерства культуры Нидерландов. Чиновники сочли непристойной одну из сцен и отказали Реве в стипендии для заграничной поездки. В знак протеста писатель объявил о своем решении эмигрировать в Англию. Несколько лет он провел в Лондоне, работал в больнице, читал Библию и писал пьесы. В 1956 году вышла его первая английская книга — сборник рассказов «Акробат». Вскоре Реве вернулся в Амстердам. Эротический рассказ «Тюремная песнь в прозе» (1968), завершающий сборник, — последний текст, написанный Герардом Реве по-английски.

По дороге к концу

Романы в письмах Герарда Реве стали настоящей сенсацией. Никто еще из голландских писателей не решался так откровенно говорить о себе, своих страстях и тайнах. Перед выходом первой книги, «По дороге к концу» (1963) Реве публично признался в своей гомосексуальности. Второй роман в письмах, «Ближе к Тебе», сделал Реве знаменитым. За пассаж, в котором он описывает пришествие Иисуса Христа в виде серого Осла, с которым автор хотел бы совокупиться, Реве был обвинен в богохульстве, а сенатор Алгра подал на него в суд. На «Ослином процессе» Реве защищался сам, произнес блестящую речь, и все обвинения с него были сняты. Две книги, впервые публикующиеся в русском переводе, сыграли и жизни Герарда Реве решающую роль и стали подлинным событием литературы XX столетия.

Циркач

В этом романе Народный писатель Герард Реве размышляет о том, каким неслыханным грешником он рожден, делится опытом проживания в туристическом лагере, рассказывает историю плотской любви с уродливым кондитером и получения диковинных сластей, посещает гробовщика, раскрывает тайну юности, предается воспоминаниям о сношениях с братом и непростительном акте с юной пленницей, наносит визит во дворец, сообщает Королеве о смерти двух товарищей по оружию, получает из рук Ее Светлости высокую награду, но не решается поведать о непроизносимом и внезапно оказывается лицом к лицу со своим греховным прошлым.

Мать и сын

Мать — это Святая Дева Мария, а сын — сам Герард Реве. Писатель рассказывает о своем зародившемся в юности интересе к католической церкви и, в конечном итоге, о принятии крещения. По словам Реве, такой исход был неизбежен, хотя и шел вразрез с коммунистическим воспитанием и его открытой гомосексуальностью. Единственным препятствием, которое Реве пришлось преодолеть для того, чтобы быть принятым в лоно церкви, являлось его отвращение к католикам. На страницах книги Реве ищет не только духовного единения с Девой Марией, но и плотского союза с идеальным партнером — юным вокзальным носильщиком, которого он окрестил Матросом. Мечтая о новой встрече с Матросом, автор не забывает и о других «милых мальчиках».

Примечания

1

Имеются в виду военные действия 1945–1950 гг. в Индонезии. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Конец века (фр.).

3

Цитата из стихотворения «Признание в любви» нидерландского поэта Яна Гресхофа (1888–1971) в переводе Н. Мальцевой.

4

Onderdijk — буквально: «под насыпью» (нид.).

5

Из немецких преданий: если путник забредал в волшебное царство, на Венерину гору, то оставался там навсегда; а если ему и удавалось уйти оттуда, он с тех пор был сам не свой, тосковал и чувствовал, что должен вернуться туда или умереть.

6

«В случае убийства набирайте М» (англ.).

7

Через зад (лат.).

8

Хан Г. Хукстра (Han G. Hoekstra, 1906–1988) — нидерландский поэт.

9

Набирайте М… (англ.).

10

Неплохой фильм. Английский. Английский фильм (англ.).

11

Г. Реве, «Ближе к Тебе».

12

«Прическа» (фр.).

13

«Восславить в вечной песне красоту», стихотворение Германа Гортера.

14

«Корабли, уходящие в ночь»: цитата из стихотворения Г. У. Лонгфелло.

15

Искусство долговечно, а жизнь коротка (лат.).

16

Здесь: составляющее заклинания, вызывающего ненависть или любовь предмета колдовства.

17

«Моя пора танцев миновала» — из стихотворения Эдгара По «Трагическое положение» (пер. 3. Александровой).

18

Одна из кошек Реве.

19

Stoofsteeg (нид.) — Жаровенный переулок.

20

Dommelen (нид.) — дремать.

Content

Реве Герард Тихий друг

Четвертый мужчина

Шестой год

Тихий друг

В поисках

Примечания