ДЕТСТВО ЛЁВЫ

Моей маме,

Тамаре Матвеевне Минаевой,

посвящается…

«ЗА ВСЁ В ТРЕВОГЕ…» МНЕ БЛИЗКА ЭТА ЁМКАЯ ФОРМУЛА ДЕТСТВА, РАСТВОРЁННАЯ В КНИГЕ БОРИСА МИНАЕВА С НЕНАВЯЗЧИВОСТЬЮ САМОЙ ДОСТОВЕРНОСТИ.

Виктор Ерофеев

ХОРОШИХ ЛЮДЕЙ ОЧЕНЬ МАЛО. ЕСЛИ, НАПРИМЕР, СУДИТЬ ПО ТЕЛЕВИЗОРУ, ТАКИХ ЛЮДЕЙ ВООБЩЕ НЕТ. БОРИС МИНАЕВ, — ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ПИСАТЕЛЬ, ДРУЖБОЙ С КОТОРЫМ Я ГОРЖУСЬ ВОТ УЖЕ ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА, — СМОТРИТ НА МИР ГЛАЗАМИ ХОРОШЕГО ЧЕЛОВЕКА. КАК ОН СОХРАНИЛ ТАКОЙ ВЗГЛЯД — ЗАГАДКА.

Андрей Максимов,

драматург, ведущий программы «Ночной полёт»

ЛЮБЛЮ БОРИСА МИНАЕВА, ЛУЧШЕГО СОВРЕМЕННОГО ПРОЗАИКА ИЗ ДО СИХ ПОР НЕНАПЕЧАТАННЫХ, ДА И ВООБЩЕ ЛУЧШЕГО. ЕГО РАССКАЗЫ — ЭТО СЕРЬЁЗНАЯ ПРОЗА, ПОСЛЕ ЗНАКОМСТВА С КОТОРОЙ ЛЮБОЙ РЕБЁНОК НАЧНЁТ ПОНИМАТЬ, ЧТО ТАКОЕ ИСКУССТВО СЛОВА.

Ольга Корф,

директор московского Дома детской книги

Я ЗНАЮ ЕГО ДАВНО. ОЧЕНЬ ДАВНО. ОН ВСЕГДА КУДА-ТО УБЕГАЛ, КУДА-ТО ПРЯТАЛСЯ, СКОЛЬКО СЕБЯ ПОМНЮ. СЕЙЧАС ВОТ СПРЯТАЛСЯ В ЭТУ КНИЖКУ. НАДЕЮСЬ, ВСЕ МЫ ПОЛУЧИМ ОТ ЭТОГО СВОЁ УДОВОЛЬСТВИЕ.

Валентин Юмашев

ТРОГАТЕЛЬНО ТИХИЙ ЧЕЛОВЕК БОРЯ МИНАЕВ РАБОТАЕТ ПИСАТЕЛЕМ. НА ЗАТОПТАННОМ ПРОСТРАНСТВЕ ТЕМ, МНОГОКРАТНО ИЗУРОДОВАННЫХ ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ, СЛОВ, ПРОТЁРТЫХ ЕЮ ДО ДЫР. НО СТОИТ ПОГРУЗИТЬСЯ В ПРОЗРАЧНУЮ РЕЧКУ ЕГО ДЕТСКИХ ВОСПОМИНАНИЙ, В ЕГО ПРОСТЕНЬКУЮ ИНТОНАЦИЮ, ТРОГАЮЩУЮ ТЕБЯ ИЗНУТРИ ЗА РЕБРА (ТАКОЙ БОЛЬШЕ НЕТ НИ У КОГО, БЫЛА У ГАЙДАРА, А СЕЙЧАС НЕТ), НАЧИНАЕШЬ ВДРУГ ПЛАКАТЬ И СМЕЯТЬСЯ, ОТ ОПРОКИНУВШЕГОСЯ НА ТЕБЯ МИРА, КОТОРЫЙ, КАК ТЫ ДУМАЛ, УЦЕЛЕЛ ЛИШЬ В ТЕБЕ. ОТ МИРА, КОТОРЫЙ ИСТАЯЛ, ОСТАВИВ НЕЖНЫЕ ЦАРАПИНЫ НА СЕРДЦЕ.

Владимир Чернов,

главный редактор журнала «Огонёк»

КАЖЕТСЯ, НОРМАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ РЕБЁНКА — ЭТО КОГДА ОН ХОЧЕТ ВЫРАСТИ. СТАТЬ БОЛЬШИМ. ГЕРОЙ БОРИСА МИНАЕВА НЕ ХОЧЕТ ВЫРАСТИ. ОН ХОЧЕТ СТАТЬ МАЛЕНЬКИМ. НЕ ПРОСТО ОСТАТЬСЯ РЕБЁНКОМ, НО «СТАТЬ ЕЩЁ МЕНЬШЕ». МЕНЬШЕ МУХИ. ТО ЕСТЬ КАК БЫ ВООБЩЕ ИСЧЕЗНУТЬ. ЭТО ИНТЕРЕСНОЕ САМООЩУЩЕНИЕ У СУЩЕСТВА, ПОЯВИВШЕГОСЯ НА СВЕТ, КОГДА УЖЕ С ДЕСЯТОК МИРНЫХ ЛЕТ МИНУЛО ПОСЛЕ ПОБЕДЫ В БОЛЬШОЙ ВОЙНЕ, КОТОРАЯ, КАК ВЕРИЛОСЬ, БЫЛА ПОСЛЕДНЕЙ, И ВПЕРЕДИ ПРОСТИРАЛИСЬ СВЕТЛЫЕ ДАЛИ, ОТКРЫВАЛИСЬ ВСЕ ПУТИ. ЕСЛИ ЖЕ БЕЗ ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО НАРКОЗА, ТО ПРОСТО НОРМАЛЬНЫЙ БЫЛ МАЛЬЧИК, «С ОБЫЧНОЙ ВНЕШНОСТЬЮ, ДОВОЛЬНО СНОСНОЙ СУДЬБОЙ И ДОСТАТОЧНО ОПРЕДЕЛЁННЫМ БУДУЩИМ». С ЖИВЫМИ РОДИТЕЛЯМИ, ДОБАВЛЮ Я, ЧТО ТОЖЕ НЕ ВСЕМ ПОКОЛЕНИЯМ ДАВАЛОСЬ ДО НЕГО. А В ГЛУБИНЕ — МУЧАЕТСЯ СОВСЕМ ДРУГОЙ: «ИЗДЁРГАННЫЙ, ПОТЕРЯВШИЙ ВЕРУ В ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕК», КОТОРОМУ ВПОРУ «ЕСТЬ ЗЕМЛЮ» ИЛИ ПРЕВРАТИТЬСЯ В ПЫЛИНКУ. ПОЧЕМУ? ПОТОМУ ЛИ, ЧТО ДЕТСКИЕ ИГРЫ В НОРМАЛЬНОМ МОСКОВСКОМ ДВОРЕ БЫЛИ ПРОПИТАНЫ, КАК ЯДОМ, ЖЕСТОКОСТЬЮ И НАСИЛИЕМ? ИЛИ ЗАПРЕДЕЛЬНЫМ СОЗНАНИЕМ БОРИС МИНАЕВ ПОЧУВСТВОВАЛ, ЧТО ЖИЗНЬ СТРАШНА, ЧТО ПОДСТУПАЮТ «МЯТЕЖИ И КАЗНИ», ЧТО «СВЕТЛАЯ ПОЛОСА» — ВСЕГО ТОЛЬКО ПОЛОСА?

Лев Аннинский

ДАЛЁКОЕ-БЛИЗКОЕ

В детстве меня называли Мамин Хвостик. Это обидное прозвище возникло неслучайно. Я действительно мог ходить с мамой куда угодно, стоять в любой очереди, скучать в парикмахерской и химчистке, лишь бы быть рядом с ней.

Очень мне нравилась моя мама.

Нравилось главным образом то, что рядом с ней я переставал бояться. Ничего мне было не страшно. А вот как только мама куда-нибудь отходила — пробить чек в кассе, или в парикмахерское кресло, я начинал ужасно беспокоиться — вдруг она куда-нибудь пропадёт?

Но она не пропадала — возвращалась всегда вовремя.

Это чудесное мамино свойство очень сильно меня поражало. Иногда, если мы просто шли по улице, я забегал немножко вперёд и смотрел на маму издали: как она идёт. Шла она тоже очень красиво, постукивая каблучками. И несла легко самую тяжёлую сумку. И всегда улыбалась мне издали.

Если мама уставала и ложилась отдохнуть, я тоже забирался рядом с ней. Но долго лежать просто так не мог. Скоро начинал ворочаться, вздыхать. И тогда мама спрашивала меня сонным голосом:

— Ну, чего елозишь?

А я отвечал:

— Ничего. Расскажи чего-нибудь.

Мама вздыхала, думала.

— Ну, что тебе рассказать? — говорила она. — Жил-был волшебник… Построил он однажды дворец. И думает: кого бы в нём поселить?

Я начинал ещё больше елозить, только от удовольствия.

— Ну-ка, тихо! — говорила мама.

— Ну вот, построил он дворец и думает: дай-ка я в нём поселю самого послушного мальчика, который кашу хорошо ест, маме помогает и долго играет один.

…Постепенно становилось темно. Мне очень хотелось, чтобы мама подольше не зажигала свет. Так было лучше — лежать в темноте и слушать сказку.

— Да, — говорила мама. — Искал-искал он такого мальчика, но никак найти не мог. И тогда…

Мама задумывалась.

Я тихонько подталкивал её в бок.

— Чего толкаешься? — недовольно говорила она. — Я сказку вспоминаю… Знаешь что, давай я тебе лучше стихи почитаю.

— Давай, — тихо соглашался я. Мама редко рассказывала сказки до конца. Обычно они у неё кончались в самом начале. А я привык к этому и не обижался.

— Значит, так, — говорила мама, — слушай:

Как ныне сбирается вещий Олег,

Отмстить неразумным хазарам,

Их села и нивы за буйный набег,

Обрек он мечам и пожарам…

— Тебе всё понятно? — интересовалась мама.

— Понятно, — говорил я. — Дальше рассказывай.

— Ну вот, — говорила она. — А дальше встречает он одного волшебника и тот ему говорит: ты, князь, умрёшь от коня своего.

— Как это — от коня? — не понимал я.

— Ну вот, так вот — от коня! — сердилась мама. — Непонятные слова понимаешь, а простые нет! Ладно, давай я тебе спою…

И она начинала петь.

Там вдали за рекой загорались огни…

В небе ясном заря догорала…

Сотня юных бойцов

Из будёновских войск

На разведку в поля поскакала…

Я слушал песню, затаив дыхание. Лучше всего у мамы получались песни. Она пела их спокойно, не то чтобы уж очень громко, но звучно. Я хорошо представлял себе сотню юных будёновцев, и вещего Олега в командирской тужурке впереди, и злого волшебника, который целился в него из винтовки с оптическим прицелом, и много разного, а потом ещё вороного конька, который склонял гриву не то над Олегом, не то над самым юным, очень красивым красноармейцем…

— Господи, ночь уже, а отца всё нет! — говорила мама, вставала и включала люстру.

Далёкий мир исчезал. Я зажмуривал глаза от яркого света. Но и в близком мире мне жилось рядом с мамой совсем неплохо. Я бежал следом за ней на кухню. Тут было очень интересно. Текла из крана шумная вода, мама резала капусту, крошила хлеб и размачивала его в воде, делала сразу котлеты и щи, крутила мясорубку и слушала радио.

— Мам: а что вкуснее, щи или борщ? — спрашивал я.

— Отстань, — говорила она.

А я был счастлив. Я мог вечно сидеть вот здесь, слушать последние известия, смотреть в окошко и глядеть, как мама работает.

— Мама: а спой ещё, — просил я.

Мне очень хотелось, чтобы далёкий и близкий мир как-нибудь совместился. И мама не ругала меня, она опять начинала петь!

Дунай, Дунай, поди узнай,

Где чей подарок…

— красиво выводила она.

…Но больше всего я любил спрашивать маму о чём-нибудь.

Мама всё объясняла подробно и толково, не то что папа. Папа на все вопросы отвечал одинаково.

Спросишь его, например: «Пап, что такое инфляция?» А он отвечает: «Так, ерунда всякая». Или — почему люди вокруг винного магазина всегда стоят? А он: «Так, ерундой занимаются».

А мама нет, её объяснения запоминались надолго. В общем-то, навсегда. Она объясняла, куда идёт трамвай — к стадиону юных пионеров, почему магазин называется «Овощи-фрукты», а в нём ни картошки, ни лука, и фрукты одни сушёные — потому что не завезли пока, скоро будут, сколько стоит самолет — один миллион рублей, и из чего делается мороженое — из замороженного молока и сахара, и почему надо стричь ногти — некрасиво…

Близкие предметы от её ответов как будто раздвигались вширь, помещались друг в друге и начинали жить, как добрые соседи, ничуть не противореча.

Больше всего я любил её спрашивать, как они с папой поженились.

— Прислали нас на практику к нему в цех, — рассказывала мама, — мне одна пожилая женщина и говорит: эх, девушки, и чего вы смотрите, а мимо вас какой мужчина ходит: молодой, серьёзный, красивый…

— И что? — спрашивал я, затаив дыхание.

— И всё, — смеялась мама. — Познакомились. Стали встречаться.

Мама вдруг краснела и отсылала меня с кухни. Не мешай, говорила мама, — скоро отец придёт, а я ещё ничего не приготовила.

Я послушно шёл, садился на стул и начинал ждать папу.

Во время ожидания я закрывал глаза и думал: завтра вечером мы пойдём с мамой в магазин. Потом придём, она устанет и ляжет на диван. А я лягу рядом и скажу…

— Мама, — попрошу я, — расскажи что-нибудь!

— Ну что рассказать, — вздохнёт она. — Жил-был зайчик. И была у этого зайчика мама…

Тут приходил папа.

…Вот так мы и жили.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КАРТА МИРА

Какой была эта карта?

… Огромной, в полстены. Или даже во всю стену. Ведь и стена-то была небольшая. В крохотной комнатке. Угловой. С единственным окошком. У всех в нашей квартире окна выходили во двор или на шумную Метростроевскую, а у старика Иосифа — окно упиралось в глухую кирпичную стену.

Больше того, у этой комнаты не было даже отдельного входа. Для того, чтобы в неё попасть, надо было пройти сквозь другую комнату. В ней жил сосед и дальний родственник старика Иосифа Давид Моисеевич.

Он говорил обычно скучным голосом:

— А… вы к нему, — и отворачивался.

Иногда мы заставали Давида Моисеевича за странным занятием: он сидел на краю большой высокой кровати в белой майке, и согнув руку в локте, слегка поигрывал бицепсом. Он даже не смотрел в нашу сторону.

«Давид Моисеевич делает зарядку», — говорил потом папа, и они с мамой прямо лопались от смеха.

Впрочем, Давида Моисеевича беспокоили очень редко. К старику Иосифу никто никогда не ходил. Только мои мама и папа. И то по делу.

— Иосиф Израилевич… — смущённо начинала мама. — До третьего! Рубликов двадцать!..

— Одну секундочку! — весело отвечал он и отворачивался, чтобы мама не видела, сколько у него осталось.

В эти минуты, когда он, сутулясь, стоял к маме спиной в протёртом сером пиджаке, медленно отсчитывая трёхрублевки, она, наверное, пристально смотрела на политическую карту мира. Больше в этой комнате смотреть было не на что.

…Иногда мама и папа убегали в кино, оставив меня со стариком Иосифом. Он безропотно соглашался, а я… Я почему-то не плакал и не сопротивлялся. Наверное, мне было интересно в его комнате.

Я забирался на диван, за окном становилось темно. Старик щёлкал выключателем и уходил с чайником на большую кухню. Лампочка бросала резкий ослепительный свет — абажура не было, его заменяла пожелтевшая от времени газета. В углы комнаты падали от газеты чёрные кромешные тени. Повсюду — по углам, на столе и на диване, — пачками лежали старые газеты.

Кирпичная стена почти целиком загораживала окно, но если положить голову на подоконник, можно было разглядеть в самом нижнем углу, как по освещённой улице ходят люди и иногда проезжают троллейбусы.

Потом Иосиф входил в комнату с раскалённым чайником, он осторожно нёс его за ручку, аккуратно обмотанную тряпицей, ставил на старые газеты, наливал кипятку в большую жестяную кружку и сам размешивал ложечкой два кусочка сахара.

Все это он делал бережно и молча.

Мне надоедали эти приготовления, и я забирался с ногами на диван, поближе к карте.

Оттуда я смотрел на лицо старика Иосифа. Под вечер на нём отчётливо проступала жёсткая щетина. Я знал, что она больно колется, и если старик Иосиф хотел меня поцеловать, то вырывался что есть силы.

— Иосиф! — говорил я требовательно. — Расскажи!

Он смеялся и откладывал газету. Его тень падала на Австралию, Японию и Аляску, задевая часть Индии.

— Вот это Китай, — говорил старик Иосиф. — У нас сейчас с Китаем очень напряжённые отношения.

Я делал три шага по дивану, чтобы дойти до Китая и посмотреть поближе. Китай был большой и жёлтый. Я не спрашивал ничего. Просто следил внимательно за крючковатым пальцем, скользившим по карте — бережно и медленно.

— Вот Арабские Эмираты. Английский протекторат. О!.. Но это неинтересно для маленьких мальчиков! — говорил он и наклонялся, чтобы поцеловать меня.

Я вырывался и кричал:

— Нет! Ещё!

— Нет, это неинтересно для маленьких мальчиков, — вздыхал старик Иосиф и отходил от карты, и его тень уходила вместе с ним, а карта вновь становилась под безжизненным светом лампочки немой и непонятной.

Старик Иосиф не знал сказок. Ни одной. Это его очень расстраивало. Всю жизнь он читал только газеты.

Тогда я назначал Иосифа злым волшебником и громоздил из трёх диванных подушек крепость, за которой прятался и бормотал заклинания.

Он смущённо смеялся и кашлял.

— Тише, — говорил он жалобно. — Не кричи так! Давид Моисеевич уже лёг, у него же режим, неужели же ты не понимаешь?

Я представлял себе, как Давид Моисеевич, в кальсонах и майке, лежит на высокой железной кровати и любовно ощупывает свой бицепс.

Мне становилось противно. И ещё было обидно за старика Иосифа, что он живёт, задвинутый Давидом Моисеевичем в самый дальний угол нашей громадной квартиры. Я начинал отчаянно прыгать на диване. Диван визжал, подушки сползали на пол, и Иосиф подбирал их, громко шепча:

— Ну что ты! Ну я тебя умоляю!

…Утром он уходил покупать свежий кефир, а потом до вечера отправлялся в библиотеку, читать газеты.

…А мой папа с утра делал зарядку. Он раздевался до пояса, и, привязав к ремню двухпудовую чёрную гирю, выпрямлялся и нагибался. Шея у него становилась ужасно красная и он шумно сопел. Я испуганно смотрел на ремень — неужели не оборвётся? Но ремень не обрывался, только становился после упражнений каким-то очень мягким и дряблым.

Потом папа обливался холодной водой под умывальником. Он фыркал и снова шумно сопел, а мама подносила ему полотенце. «Папа делает настоящую зарядку, — думал я. — Не то что Давид Моисеевич».

Папа вытирался и спрашивал меня:

— Ну ты как вчера? Опять лекцию слушал?

Они с мамой начинали весело смеяться. Однажды я спросил их, почему они смеются над стариком Иосифом.

— Потому что он чудак, — просто ответила мама. — Но человек хороший.

Потом мы переехали в отдельную двухкомнатную квартиру на Пресне. Больше папа и мама ни у кого не просили денег до получки. Да и не у кого было. Соседи в новом доме к нам заходили редко.

… А когда мне было лет десять, мы с мамой шли по Кузнецкому мосту и забежали в маленький магазинчик, где мама хотела купить географический атлас, роскошную толстую книгу. С отдельными картами всех стран и континентов. Но я настоял на политической карте мира. Правда, она была совсем не такая, как у старика Иосифа — меньше раза в два, и кроме того, бумага была тонкая и непрочная.

Дома я повесил её над своей кроватью.

Вечером, когда пора было ложиться спать, я встал на кровати и осмотрел карту. Теперь я был длинный и свободно мог достать Северный полюс. Меня поразило, что это была совсем другая карта. Страны были совсем другого цвета. Да и названия, которые я помнил очень смутно, были тоже другие.

Немного испугавшись, я позвал папу и спросил его о причине этого несовпадения. Он ответил, что у Иосифа была очень старая карта, а в мире с тех пор многое изменилось. Нет больше ни эмиратов, ни протекторатов, сплошные свободные страны.

Папа долго подшучивал надо мной после этого разговора. Он говорил, что когда я вырасту, то буду таким же одиноким чудаком, как старик Иосиф.

Позже я узнал, как он умер. Дом на Метростроевской, где мы жили, стали выселять. Всем дали отдельные квартиры. Но старик привык жить с соседями. И не выдержав перемен, вскоре скончался.

Когда я узнал, что он умер, я ничего не сказал. Я почти забыл старика. Его щетину. Его сладкий обжигающий чай в жестяной кружке. Его голую лампочку. Запах старости и неуюта в его угловой комнатке. Его давно нестиранный костюм и жёлтые газеты в углах.

И даже глаза старика Иосифа я забыл тоже.

…Только карту я запомнил хорошо. Не знаю, почему.

ЗУБНАЯ БОЛЬ

Очень рано у меня начали болеть зубы. Они шатались, ныли, но не выпадали, а новые, коренные, никак не хотели вылезать, пробиваться на свет.

И тогда мама повела меня в детскую поликлинику.

Мы вошли в длинный гулкий коридор со светящимися картинками на стенах: «Чесотка — невидимый враг», «Дизентерия», «Режим для дошкольника».

Мне тут сразу очень не понравилось. Дети вокруг тихонько хныкали, или сидели смирные как мыши. А из-за закрытых дверей раздавался мощный, полновесный рёв. Только один карапуз в матроске, который ничего не боялся, храбро топал по коридору и сам себе командовал: «Нале-во!», «Стой, раз-два!». Но остановиться никак не мог, всё маршировал взад-вперёд.

Я сидел в потёртом кресле у дверей зубного кабинета и просто умирал от страха. За дверью противно визжала машинка, стучало железо, и главное — кто-то глухо и равномерно мычал:

— М-м-м-м!

Потом дверь открылась и из кабинета вышла здоровенная тётя, с очень довольным видом придерживая густо накрашенную щёку.

— Будь здорова, Клавочка! — приветливо сказала ей маленькая тщедушная врачиха в белом халате и обернувшись ко мне, сухо добавила: — Заходи, мальчик!

Мы с мамой медленно поднялись со стульев.

— А вы, мамаша, посидите, — сказала врачиха и привычным жестом подтолкнула меня в плечо.

Я в последний раз оглянулся на маму. Она слабо улыбнулась и сказала:

— Не бойся. Видишь, какая тётя весёлая вышла?

Я вошёл в кабинет.

— Залезай, — сказала врачиха деловито.

Я сполз на самое дно этого бездонного кресла, обитого коричневой кожей.

— Ноги клади, — скомандовала врачиха и подошла совсем близко.

Я положил ноги на подставку и закрыл глаза.

— Глаза можешь не закрывать, — усмехнулась врачиха. — Рот лучше открой.

И едва я чуть-чуть приоткрыл рот, как она тут же впилась холодной острой железкой в самое больное место.

— Уй-уй-уй! — мычал я, вцепившись во врачихину руку и дёргая головой.

Она вынула железку, раздражённо бросила её в лоток и крикнула:

— Лена! Какие у нас есть игрушки?

Из другой комнаты, тяжело ступая, вышла большая пожилая женщина, неся в руках задрипанного резинового зайца. Заяц жрал морковку. Белая краска давно облупилась, и зубы у него теперь стали зелёные.

— Видишь? — фальшиво улыбнулась врачиха и показала пальчиком на зайца, спрятав в другой руке за спиной новую железку. — Сейчас потрогаем тебе зубик и будешь ходить как зайчик, грызть морковку. Или хочешь с гнилыми зубками ходить, как старичок? А?

Пожилая Лена сунула мне зайца, погладила по голове и пошла назад, шаркая домашними тапочками.

Врачиха быстро наступила мне коленкой на лодыжки и открыла рот сухими пальцами. Я сжался от ужаса.

И вдруг скользкий заяц в моих руках жалобно пискнул.

Врачиха вынула железку от неожиданности, а я, благодарно посмотрев на зелёное чудовище, быстро буркнул:

— Не хочу зайца!

— Лена! — с отвращением крикнула врачиха, в сердцах швырнув в лоток инструмент. — Принеси этого… Буратину!

Появился Буратино, так же медленно, под шарканье домашних тапочек, но и он был ничем не лучше. Пластмассовый нос у него был целый, но опять же подвели зубы — вместо ослепительной доброй улыбки получился какой-то страшный оскал.

— Не надо! — заорал я, вцепившись в безжалостную врачихину руку.

Женщина вытерла пот со лба и попыталась успокоиться.

— Ну что мне тебя, связать, что ли? — жалобно спросила она. — Чем больше орешь, тем больше страха. Потерпел бы чуток, давно бы уж домой пошёл. А то смотри — у нас есть такая распорка, мы её вставим в рот, ты и пикнуть не сможешь. Правда, Лена? — крикнула она в другую комнату.

— Конечно, правда, — глухо пробасила оттуда Лена.

Слова были мягкие, но голос тщедушной врачихи звучал твёрдо. Её маленькое скуластое лицо и продолговатые глаза с большими веками заворожили меня. Я опять закрыл глаза, а проклятая железка ковырялась там, в том глубоком неведомом месте, откуда начиналась боль.

— Ну вот видишь, — весело шептала мне врачиха, почти не больно, почти не больно, почти не бо…

Тут снова стало больно, я опять сжал в руках резинового зайца, он опять отвратительно пискнул.

— Лена! — заорала врачиха. — Убери зайца!

Но было поздно. Я захлопнул рот и решил его больше не открывать. Мне надоело это издевательство.

— Ты что? — испуганно спросила врачиха, увидев какую-то перемену на моём лице. — Не хочешь рот открывать?

Я молча кивнул.

— Так! — разозлилась она и закричала, повернувшись к двери: «Мамаша! Войдите!»

Тут же в кабинет влетела мама.

— Что случилось? — испуганно спросила она.

— Я не могу тратить столько времени на вашего мальчика! — звонко произнесла врачиха, приняв величественную позу. — Или он сейчас же отроет рот или я отправляю вас на наркоз!

Мама подошла ко мне.

— Послушай, — тихо прошептала она, — чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы я сошла в могилу?

Я медленно, не открывая рта, покачал головой.

— Сгорела со стыда?

Я опять покачал головой.

— А если бы ты был партизаном? — спросила мама. — Что же, ты бы сразу во всём признался, не выдержав пыток?

Но я снова отрицательно покачал головой, начисто отвергая такие нелепые предположения.

— Хорошо, — угрожающе сказала она. — Сейчас мы уйдём отсюда. И пойдём в милицию оформлять документы. Такой сын мне не нужен.

Я заплакал. Страх перед оформлением неведомых документов оказался сильнее страха перед врачихой и бормашиной. Сложившись вместе, оба этих страха вызвали тёплую волну слёз, она шла из горла, с равномерными истошными всхлипами.

— Ну вы уж совсем, мамаша, — недовольно сказала врачиха. — Так тоже нельзя.

— Лена! — закричала врачиха, и пожилая Лена снова зашаркала ко мне.

— Ты чего расхныкался? — спросила она. — Скажи, чего хочешь, мамка тебе то и купит.

… Я никогда не забуду этот момент. Голоса женщин кружились, перекликались, и я уже ничего не понимая, не соображая — сказал навстречу мелькнувшему впереди светлому лучу:

— ХОЧУ ЗАЙЦА! ДРУГОГО ЗАЙЦА!

Ладони мои разжались и несчастный зелёный зверь покатился на пол.

— Хорошо, — сказала мама. — Я куплю его тебе сегодня.

И быстро вышла.

…Мне быстро вынули зуб.

На улице дул прохладный осенний ветерок, но было солнечно.

Мы зашли в большой универмаг и мама, вытряхнув из кошелька почти все деньги, купила мягкого большого зайца с чёрными блестящими пуговками глаз, и нежно-розовыми атласными вкладышами в серых мохнатых ушах.

Я прижал его к лицу и так шёл до самого дома.

…С тех пор я много раз бывал у зубных врачей. Наверное, у них у всех есть какая-то телепатическая связь, потому что каждый врач обязательно смотрит на меня с подозрением и говорит, чтобы я вёл себя нормально, не вздыхал и не вздрагивал. Теперь мне некому купить зайца.

Но странное дело, когда мне приходится терпеть боль, не зубную, а всякую, я всегда жду его. Жду, хотя и знаю, что надежда напрасна.

Ты слышишь, заяц?

ПЛЮШЕВАЯ ВОЙНА

Зайца назвали Стёпкой. Он вечно косил куда-то в сторону чёрным пластмассовым глазом, как будто хотел сказать: «А где морковка?»

Совсем другой характер был у трёх медведей, которые появились вскоре за ним. Одного принесли гости, другого я выбрал в магазине сам, третий… уже не помню, откуда он взялся.

Медведи были совершенно разные и представляли собой настоящую семью. Суровый облезлый Миша с твёрдой головой, набитой опилками, был высоколоб и слегка сплюснут, зато в его глазах различалось вполне осмысленное внимательное выражение. Глаза большой чёрной Машки прятались в густой шерсти, к ней было приятно привалиться головой, а потом задремать, уткнувшись в тёплое пыльное пузо. Маленький Мишуня выглядел немножко несчастным и испуганным, я всегда жалел его и сажал на самое лучшее место.

Мама была не очень довольна таким количеством мягких игрушек.

— Пылища-то какая! — сокрушалась она, вытряхивая на балконе медведей и зайца. Звери стукались друг о друга головой, а Миша издавал низкий, хрипловатый звук — у-у-у — так он всегда выражался, если его переворачивали.

Потом появился слон Яша. Если смотреть на Яшу сбоку, было видно, как он улыбается счастливой глуповатой улыбкой. Мама сдалась. Она связала Яше кофту, а облезлому Мише сшила трусы. Но самое главное было ещё впереди. В магазине мама присмотрела для меня двух роскошных экзотических зверей: огромную мохнатую обезьяну и высокого нежного жирафа.

Звери были дорогие, и мама предложила взять одного: на выбор.

Выбрать я не мог.

И обезьяна, и жираф просто убивали меня своим великолепием. Их яркий заграничный мех плохо представлялся мне рядом с пыльной свалявшейся шерстью моих зверюшек.

— Ну, выбрал? — восторженно прошептала мама и подтолкнула меня ближе к прилавку, где целая куча детей тоже не могла отвести глаз от этих красавцев, галдела и показывала на них пальцами.

— Выбрал, — тихо сказал я. — Кошку.

Рыжую кошачью голову с торчащими во все стороны усами из рыболовной лески я еле разглядел между жирафом и обезьяной.

Мама была поражена. Мы вышли на улицу и встали возле дверей магазина, чтобы выяснить отношения.

Маме страшно понравились жираф и обезьяна. Она твёрдо решила купить одного из них, чтобы поставить игрушку на видном месте. А может, ей самой очень хотелось потрогать её, помять, поиграть немножко.

…Но самое главное: маме хотелось, чтобы я обрадовался, забил в ладоши, закричал от удовольствия.

И вдруг я выбрал кошку.

«Зачем тебе эта кошка? — горячо говорила мама. — У неё и лапы не гнутся. А обезьяна может и ходить, и стоять, и сидеть!»

Из-за этой кошки мы потом не разговаривали целый день.

Потом появилась и собака, тоже с негнущимися лапами. Потом — ещё один, четвёртый медведь.

Я упрямо отказывался от машин, солдатиков и пистолетов в пользу своего «зоопарка».

Это расстраивало маму. Ей казалось, что я понемногу превращаюсь в девчонку. Но нет, она ошибалась.

…Укрывшись в крепости из подушек, держал оборону медвежий батальон. Истекая плюшевой кровью, кинжальным огнем отражали они атаки врага.

За спинкой кресла в засаде прятались слон и заяц. Они минировали железные дороги, брали пленных. Короче, это была настоящая плюшевая война.

Все стреляли. И шли в атаку.

Помню, как жёсткие контрразведчики Кот и Пёс пытали старого командира Мишу. Они избивали его своими жёсткими негнущимися лапами, и я с восторгом следил, как с деревянным стуком бьётся он своей опилочной головой в полированную ручку дивана, как жалобно и коротко стонет:

— У-у-у-у!

Больше всего мне нравилось разговаривать за всех сразу.

— Шагом марш! Вперёд! Слушать мою команду! Стрелять одиночными! Подпустить ближе! Ура! — орал я, сидя на диване, и тормоша несчастных зверей.

После каждого сражения я устраивал им ещё и разнос. Причём иногда с показательным расстрелом.

— Товарищи! — говорил я строгим голосом. — Так дальше дело не пойдёт. Опять всё не по плану, не по порядку. Где дисциплина?

Звери молчали, преданно глядя на меня.

Эти минуты были самыми лучшими. Они больше не ползали, не стреляли, не кричали истошными голосами. Я целовал их в холодные пластмассовые носы, прижимался щеками и шептал: «Мои дорогие, хорошие, любимые».

Потом я дремал на диване, убаюканный духотой и усталостью — властолюбивый и жестокий тиран. А звери лежали рядом, всё так же внимательно открыв глаза.

Но вскоре всё это кончилось.

Не выдержала потрясений голова облезлого медведя, оторвалась и полетела на пол со стуком, потом засыпала опилками всю комнату и мама, чихая, убрала безголового подальше. «Потом починим», успокаивающе сказала она.

Оставленный в наблюдательной пункте на абажуре настольной лампы, подгорел и расползся клочками серой ваты маленький слон Яков.

Вымок под ливнем и потерял весь свой лихой вид рыжий кот с негнущимися лапами и усами из лески.

Зверей запихали на антресоли. Когда никого не было дома, я подставлял стул и пытался достать их оттуда. На антресолях пахло старой одеждой, чем-то незнакомым и далёким, как прежняя жизнь. Звери были закинуты в самый дальний угол, задвинуты тяжёлыми чемоданами, и достать их оттуда я не мог. Я стоял на стуле, приподнявшись на цыпочки и смотрел в темноту.

Потом я спускался со стула и задумывался.

Зачем я заставлял их проливать кровь? Почему не играл с ними в больницу, путешествие или школу? Почему не поженил их?

…Но несмотря на всё это, они любили меня. Просто любили, как умеют любить все звери.

Такое у них было плюшевое мужество: любить, даже если тебе очень плохо.

ЖИВАЯ РЫБА

Как-то раз я пошёл мыть руки, включил свет и ахнул.

— Мама, кто это? — заорал я диким голосом.

В нашей ванной плавала огромная рыбина. Она беззвучно открывала рот, как будто хотела сказать: «Привет! А вот и я!»

В ванную вошла мама. Она вытерла мокрые ладони о передник и напряжённым голосом сказала:

— Это сом.

Я подошёл ближе. Сом не плавал. Он устало стоял на одном месте и жалобно выпучивал глаза. Длинные усы бессильно свисали вниз.

— Он у нас будет жить? — спросил я.

Мама как-то странно пожала плечами и снова пошла на кухню.

— Все покупали, и я купила! — крикнула она оттуда. — Знаешь, какая очередь была!

(Сом шевельнул плавниками и отвернулся. Ему было стыдно, что он попал сюда, в нашу малюсенькую ванну. Но ничего поделать с этим было нельзя).

— Мама! — закричал я и бросился на кухню. — Пусть он живёт! Мы не будем его есть, правда?

— Послушай, — сказала мама. — В хлорной воде он даже до вечера не протянет. Его надо скорей оглушить, чтобы не мучился.

— Оглушить? — не поверил я. И оглянулся — чем же у нас можно оглушить такого огромного сома?

Мама показала на старый столовый нож с массивной железной рукояткой. Нож, покоробленный и помятый, одиноко лежал на белом кухонном столе.

Я вернулся в ванную и подпустил сому холодной водички. Он благодарно шевельнул усами, а потом выпучил глаза ещё больше — видно, вода и вправду была хлорная.

— Мам, а зубы у него есть? — спросил я громко. Мама опять вошла в ванную и оценивающе взглянула на сома. Видно, этот вопрос её тоже интересовал.

— Вообще не должно быть, — сомневающимся голосом сказала она. — Знаешь, ты лучше иди. Погуляй. Я тут лучше одна. А то будешь тут меня нервировать. А я и так нервная, без тебя.

Я отправился надевать ботинки. Но шнурки что-то никак не хотели зашнуровываться. В ванной послышалось какое-то подозрительное бултыхание.

Я бросился туда. Ой! Оказывается, я забыл выключить воду. Сом всплыл почти до самого края, и с надеждой глядел на меня.

Он оживился. Мотнув плавниками, он проплыл туда-обратно поперек ванны. Это не стоило ему больших усилий — сом просто повернулся вокруг хвоста. В зеленоватой воде сверкнуло светло-серое брюхо.

— Мама! — крикнул я. — А он не выпрыгнет?

Раскачавшись от движений могучего тела, вода приятно плескалась через край, мне на ботинки. Прямо море какое-то. Или река Волга.

Теперь сом был совсем близко, я даже хотел потрогать его, но в этот момент вошла мама. В руке у неё был нож. Лицо у мамы было очень испуганное.

— Уйди, пожалуйста, — тихо попросила она. Я прижался к стенке и молча помотал головой.

Мама медленно перехватила нож — она хотела стукнуть сома рукояткой. Поджав губы, она вгляделась в сома, зажмурилась и ударила.

— Ой! — взвизгнула мама. Совсем как девочка.

Раздался глухой стук. Я подошёл к ванной и с остановившемся сердцем посмотрел вниз. Наш старый нож мирно лежал на дне, а сом всё также часто открывал и закрывал рот.

— Господи! — сердито воскликнула мама и пхнула меня в плечо. — Да, уйди же ты наконец. Совсем меня занервировал!

Мама отчаянно сунула руку в воду и тут же выдернула её обратно — видно, сом коснулся маминой руки своим боком.

— Ну как же я его достану-то, а? — плачущим голосом сказала она.

— Может, папу подождём? — с надеждой спросил я.

— Папа-папа! — рассердилась она. — Твой папа даже паука раздавить боится, не то что сома потрошить! Ну-ка, доставай нож! Доставай, тебе говорят…

Я зажмурился и быстро сунул руку в воду. Нащупал помятую рукоять. В этот момент моей руки коснулось что-то скользкое, живое и страшное. Я выхватил нож из ванной и с недоверием осмотрел руку. Рука была мокрая, с неё капала вода. Но никаких следов зверских укусов и даже царапин не наблюдалось.

Мокрой ладонью мама провела по лицу. В ванной стало душно. Она с отчаянием смотрела на сома. Я заметил, что рука у неё дрожит. «Зачем она только его купила?» — с невыразимой тоской подумал я. Во мне боролись две жалости — к сому и к маме. В конце концов, жить сому всё равно осталось недолго. Я решительно схватил нож и слабо тыкнул рыбу меж выпученных глаз.

Сом вздрогнул.

— Ну-ка, дай я попробую, — тихо сказала мама. Она стукнула посильнее — брызги полетели в лицо, я зажмурился. Сом снова крупно вздрогнул и отплыл подальше. Оттуда он посмотрел на нас тяжёлым багровым взглядом.

Никогда ещё мы с мамой не занимались таким отвратительным делом.

— Мама, пусть он сначала умрёт, — попросил я.

— Ты что, не чувствуешь, как воняет! — закричала мама. — Ты хочешь, чтоб мы все здесь задохнулись? Тебе что, сома не жалко?

Мне как раз было жалко сома. От такой двойной несправедливости я чуть не заплакал.

— Мама, пусть он сам!

С тёмным, как туча, лицом мама вывела меня за локоть из ванной.

— Сиди здесь, понятно? — крикнула она.

Сидеть одному было ещё страшнее. В голове возникали жуткие картины: сом вцепился в мамину руку и тянет её на дно.

Из ванной я услышал какой-то плеск, новое мамино «ой!», крупное бултыханье — и рванулся обратно.

Оказывается, она просто спустила воду.

…Через некоторое время сом лежал на дне, отчаянно вздымал жабры и бил хвостом. Мама взяла в руки какую-то газету и накрыла ею сома. Он по-прежнему сильно трепыхался.

Я стукнул головой маму в бок и закричал:

— Отпусти его немедленно, я тебе приказываю!

Согнув спину и тяжело дыша, мама держала сома. Закрыв глаза, она тихо проговорила:

— Лёвочка, я прошу тебя, не мешай мне, ну что же делать, раз я его купила, в другой раз не буду, я же тебе сказала, пойди погуляй, а ты не захотел, уйди к себе, я очень тебя прошу…

Шумно вздохнув, мама подняла сома на вытянутых руках. Он разбрызгивал крупные пахучие капли.

Как приклеенный, я поплёлся за мамой в кухню.

Она плюхнула сома на стол и отчаянно оглянулась. Он шевелился, подползая ближе к краю.

— Держи хвост! — сдавленно крикнула она. — Я нож возьму!

Я уцепился за сомий хвост и закрыл глаза. Дыхание перехватило, в животе что-то мелко дрожало. Бац! — и движения хвоста стали тише, спокойней. Бац! — и сом в последний раз шлёпнул им об стол. Мне показалось, что сом быстро начал высыхать.

Я в последний раз посмотрел в вытаращенные сомьи глаза и медленно пошёл из кухни. Руки мои пахли сомом. Комната пахла сомом. Весь мир пах сомом.

Сквозь слёзы я шепнул сам себе:

— Папа любит жареную рыбу.

Через некоторое время я снова зашёл на кухню. Сома уже не было. Мама открыла форточку настежь и в кухне гулял холодный осенний воздух.

Зашипела сковородка.

Я быстро выскочил во двор.

Над крышами плыли большие низкие облака. Мне показалось, что по небу плывут серые сомы.

…Они плывут, плывут туда, где нет хлорной воды, а люди едят только мороженое, клубнику и тульские пряники по двенадцать копеек.

ЭРА ТЕЛЕВИДЕНИЯ

Телевизор назывался «Старт».

Папа и мама купили его, когда мы переехали на новую квартиру. Наверное, он появился не сразу, потому что я помню, как мы ходили к кому-то в гости, смотрели передачу на экране с водяной линзой. Изображение было слегка выпуклым, как в аквариуме, а звук шёл из чёрного матерчатого динамика с пластмассовыми перегородками.

Так что я уже знал, как это прекрасно — телевизор.

…Папа долго возился, включая его в сеть и втыкая антенну. Мы с мамой с восторгом смотрели на тёмный экран. Наконец, экран вспыхнул и наши лица осветились, как мне теперь кажется, каким-то чуть печальным голубым сиянием.

Увы, показывали только таблицы настройки изображения.

— Вечером посмотрим! — объявила мама и щёлкнула выключателем.

…Вечером телевизор удавалось посмотреть мало — меня отправляли спать, и я, с тяжёлым чувством тоски и обиды, засыпая, слушал, как продолжается передача.

А днём телевизор был в полном моём распоряжении. Я садился и изучал таблицы, старясь разгадать тайну сочетания цифр.

Однажды мама застала меня за этим занятием.

— Ты что делаешь! — возмутилась она и положила ладонь на телевизор. — Ой, как нагрелся!

Вечером она пожаловалась на меня папе.

— Лампы сгорят! — коротко объяснил мне папа.

Мама коротко вздохнула и сказала:

— Причём тут лампы! Это же вредно для глаз!

— И для глаз вредно, — спокойно подтвердил папа, шумно размешивая ложечкой сахар.

Короче, я продолжал смотреть таблицы. Однако начальники телевидения скоро догадались, что кое-кто смотрит эфир днём.

Появились утренние передачи. Конечно, они были поскучнее вечерних. Но гораздо веселее таблиц!

…Помню я, разумеется, и первые появления на экране Хрюши и Степашки, и первые увиденные мной по телевизору мультфильмы, и футбол, и фильмы про войну, и КВН.

Помню смутно, поскольку был ещё всё-таки маленьким. И всё же помню, что по телевизору тогда показывали очень хорошие фильмы, спектакли, и даже «Кабачок 13 стульев», хоть там и пели чужими голосами, производил впечатление. Хорошо помню, что тогда по телевизору любили много и радостно улыбаться. Эта привычка осталась у телевидения до сих пор.

Читатель должен извинить меня, что я отвлекся — уж очень хочется снова стать маленьким и до обалдения смотреть таблицы.

Вся штука была в том, что многие передачи шли прямо в эфир. Тогда я вообще не знал, что существует запись.

…Однажды днём я включил телевизор и увидел двух довольно известных артистов, вот только не помню, каких. То ли это была передача об актёрском мастерстве, то ли о культуре общения. Я сидел и занимался каким-то своим делом, по-моему, намазывал чёрный хлеб горчицей. Очень я любил в то время бутерброды с горчицей.

И вдруг один артист, предположим, Евстигнеев, сказал другому:

— Ну, давайте попробуем, как это может быть в жизни.

— Давайте, — сказал другой, предположим, Папанов.

Они оба встали с кресел и ушли куда-то прочь. Через некоторое время камера неохотно повернулась в их сторону. И я опять увидел этих предположим — Евстигнеева и предположим — Папанова.

— Ну, значит так, — сказал Евстигнеев, — я вам расскажу какой-нибудь случай из моей жизни, так сказать, анекдот. А вы со мной, ну что ли, поспорите.

— Давайте, — с воодушевлением согласился Папанов.

— Значит, так, — задумался Евстигнеев, — прошлым летом я на Клязьме вытащил сома.

— Кого? — изумился Папанов.

— Сома, — сказал Евстигнеев, — а чему, собственно, вы так удивляетесь?

Возникла небольшая пауза.

— Да я тыщу раз был на Клязьме! — захохотал Папанов. — Нет там никаких сомов!

— Ну, знаете, — сухо оборвал его Евстигнеев, — это не разговор. И вообще, так у нас ничего не получится. Мы с вами в эфире, между прочим.

Папанов нервно обернулся в мою сторону.

— Ну, хорошо, — сказал он громким шёпотом, — давайте начнём сначала. Только вы это… не увлекайтесь. На Клязьме нет и никогда не было сомов.

Евстигнеев замолчал. Он смотрел в лицо Папанова каким-то неподвижным, тяжёлым взглядом.

— Там есть сомы! — отчётливо выговаривая каждый звук, сказал он. — И я сам, вот этими руками, — он выставил вперёд свои длинные руки, — одного поймал.

— Может, вы его не поймали, а ловили? — ехидно спросил Папанов.

— Нет, я его поймал! — нервно заорал Евстигнеев и убрал руки.

— Ну, тогда извините, — сухо сказал Папанов и ушёл из кадра.

— Ну, тогда и вы извините, — сказал Евстигнеев и сел на стул.

Теперь они сидели спиной друг к другу и молчали.

— Но послушайте! — вдруг снова возмутился Папанов.

— Не хочу, — отмахнулся от него Евстигнеев, не поворачивая головы.

…И тут экран вдруг погас.

Я не поверил своим глазам, щёлкнул туда-сюда выключателем и постучал для верности сверху по крышке.

Было по-прежнему темно.

Через некоторое время на экране появился чрезвычайно спокойный диктор и сообщил, что к сожалению передача прервана по техническим причинам.

Появились мои любимые таблицы. Но я с раздражением выключил их к чёрту.

То, что я увидел, потрясло меня до глубины души. На моих глазах произошло чудовищное и вопиющее происшествие — актёры сорвали передачу!

Вечером я рассказал маме то, что видел по телевизору.

— Да, это они нарочно! — рассмеялась мама.

— А почему тогда их выключили? — закричал я в необыкновенном волнении. — Ведь их же выключили. Раз, и нет никого, понимаешь?

— А может, тебе приснилось? — ласково спросила мама. — Такого быть не может. У них там, — она кивнула на телевизор, — всё знаешь, как налажено! Лучше, чем у нас с тобой.

…Не веря себе, я подошёл к телевизору и погладил экран. Мне было очень обидно. Но мама была несомненно права. Не бывает такого. Уж где-где, а на экране жизнь текла удивительно ровно. Абсолютно спокойно.

Ведь телевизор — это машина.

— Как фамилии-то актёров? — спросила мама с надеждой.

У меня защипало в горле. Ничего я не помнил. Ничего не мог доказать.

…Но тогда… тогда почему их выключили?

Ведь если бы их не выключили, я бы всё узнал до конца. Я бы понял, шутят они или говорят серьёзно. Но их выключили. И я уже не смогу ничего узнать. И даже объяснить ничего не смогу.

Вот так.

И только теперь я понял, что же меня так поразило в той прерванной передаче. Поразило то, что жизнь, оказывается можно остановить. По техническим причинам.

…Я продолжал много смотреть телевизор. Скоро программы стали записывать заранее. Никаких накладок больше не было.

И я так и не узнал: что это была за передача, какие артисты, понарошку или всерьёз они поругались и удалось ли им помириться.

А главное — я не узнал, кто был прав. Водятся или нет в реке Клязьме сомы.

Телевидение лишило меня этой возможности.

УПРЯМСТВО

…Однажды я здорово обиделся на маму и папу. Было это так.

Мама попросила сходить меня за хлебом.

— Не хочу, — сказал я честно. — Лучше вы кто-нибудь сходите.

— Интересно, — возмутилась мама, — а чай ты пить хочешь?

— Чай хочу, — спокойно ответил я.

В это утро я весь был какой-то тяжёлый: тяжёлые были руки и ноги, голова сама собой ложилась подбородком на стол и даже ресницы хлопали неохотно.

— Ну вот что, — сказала мама твёрдо. — Быстренько переобуйся и сбегай, мы тебя ждём.

Я тяжело вздохнул и тяжёлыми шагами отправился переобуваться.

Булочная была за углом, можно сказать, во дворе. Но сегодня — вернее, в тот день — этот путь представлялся мне необычайно длинным.

…Хлопая крыльями, вылетали из чердачных окошек толстые голуби. Сверкали окна первых этажей, пуская мне в глаза крупных солнечных зайцев. Я вяло похлопал носком ботинка по краю лужи и серые брызги стали быстро таять на сухом асфальте.

Дворничиха чуть не облила меня из шланга, и я пробежал вперёд, в густую тень старого жёлтого дома на Большевистской улице, здесь у подъездов всегда пахло мышами, а на окнах торчали противные цветы в горшках — нежное утро не радовало меня, и я шёл и сочинял про себя историю, грустную и поучительную.

Вот приду я в булочную, возьму батон белого и полбуханки чёрного, а тут и окажется, что хлеб-то подорожал!

— Ещё две копейки, — скучно окажет толстая тётя с густо накрашенным лицом у кассы и нетерпеливо постучит ногтями по пластмассовому блюдечку для денег.

А денег-то у меня нет! Только две пятнашки. Буханки, понятное дело, я оставлю напротив тёти, на железном столике рядом с кассой, а тридцать копеек — в пластмассовом блюдце с выемкой, прибегу домой и крикну с порога:

— Сами идите доплачивайте за свой хлеб!

И расстроенный папа заспешит в булочную, сжимая в кулаке две копейки, а мама станет утешать меня, нальёт горячего чая и насыплет в чашку четыре полные ложки сахара.

Но денег оказалось достаточно. Тётя равнодушно бросила две копейки сдачи и я, сунув хлеб в рыжую рваную авоську, полетел назад, домой.

Я был рад, что всё кончилось хорошо и я победил упрямство и сосущую слабость в затылке и под коленками.

Но радость была преждевременной.

Мама встретила меня в прихожей, сунула в руку рубль и весело сказала:

— Знаешь, а у нас и сахара нет! — и вот тут что-то случилось.

— Не пойду, — упрямо сказал я и сел на табуретку, даже не успев толком ничего подумать.

Видеть опять тётю у кассы не хотелось.

— Что ты маячишь перед глазами, — скажет она раздражённо. — Сразу всё надо покупать, я вам тут не нанималась на счётах щёлкать…

Я так ясно услышал тётины слова, что почти сразу повторил их вслух:

— Я вам… не нанимался бегать туда-сюда, — сказал я глухо и отвернулся к стене.

— Что-что? — слабо спросила мама. И крикнула в кухню:

— Отец! Иди посмотри, что он вытворяет!

Она знала, что я боюсь, когда папа сердится. Это было с её стороны маленькое, но предательство.

— Всё равно не пойду! — закричал я и бросил авоську с хлебом на пыльную галошницу.

Мама начала медленно наливаться пунцовой краской. Она дёрнула меня за руку, втолкнула в ванную и крикнула:

— Давай умойся, остынь, а потом будем разговаривать!

И опять кто-то ошпарил меня внутри кипятком и я захлопнул дверь, шумно закрыл щеколду и громко сказал:

— Всё равно никуда не пойду! Пейте чай без сахара!

Тяжело дыша, мама ушла на кухню. Я осмотрелся, сел на край ванны и включил холодную воду.

Равнодушно блестел белый кафель. Мерно и спокойно текла вода. Я вдруг почувствовал какую-то странную радость.

Ванна показалась просторным и замечательным убежищем. Вот именно — убежищем. Заперев за собой дверь, я впервые и всерьёз убежал от родителей. Это был очень серьёзный поступок. И я начал его обдумывать.

Мне было не лень хоть десять раз сбегать в булочную. Пожалуйста, если надо.

Глухое и непонятное упрямство проснулось во мне. Оно звонко трубило в свою боевую трубу: победа! победа!

Надоело быть послушным, маленьким, бессловесным, хватит меня тыркать, хватит мне велеть и приказывать!

Вот какой великий, даже грандиозный смысл был в моём пребывании в запертой ванне. Этот смысл даже немножко испугал меня. Я выключил воду и прислушался. Наверное, немножко испугались и родители — они о чём-то тихо шептались на кухне, иногда звякая ложками. Время вдруг показалось томительно длинным. Сколько ещё его пройдёт, прежде чем они додумаются извиниться? Я закрыл глаза и сразу представил двор с плавающим по воздуху тополиным пухом, высыхающие лужи, шуршащие по асфальту конфетные обёртки. А в ванной было холодно и скучно.

Во всём этом была мучительная неразрешимость. Я не мог объяснить, что со мной. Я только знал, что дело не в том, и не в этом, а совсем, совершенно в другом! Это другое было гораздо важнее, чем мои крики, мамина обида и всё прочее! Это другое и был я сам, со своим глухим упрямством, с сосущей слабостью в затылке и под коленками, с заиканием и веснушками на носу — и это всё вместе так плохо склеивалось, соединялось, сливалось, а тут его ещё дёргали с каким-то килограммом сахарного песку и батоном хлеба.

Почему я закричал на маму, что за тяжесть в голове, почему я боюсь кассирши и сижу, как дурак, здесь?

И вдруг я понял, что убежал сюда не от родителей и не от булочной.

Я сбежал сюда от щемящего чувства тревоги. Это оно ходило за мной по пятам, с самого утра, как насморк или икота.

Это оно сделало меня злым и разбитым.

Моя тревога — это и был я. Она не могла бы кончиться, даже если бы мама и папа встали сейчас передо мной на колени, а вместо булочной предложили пойти в зоопарк.

…И мне показалось, что эта тревога всегда будет со мной. И что если взять с собой в магазин на всякий случай сто рублей, чтобы уж точно на всё хватило, она всё равно будет жечь потихоньку, как прожигает линза из сломанных очков листок бумаги — сначала жёлтое пятнышко, потом чёрное, потом дым. Ведь солнце горячее.

Тревога за всё — чтобы не погасло солнце, чтобы всё успеть. Чтобы тебя не разлюбили…

Чтобы не показаться смешным, не стать дураком, не делать никому плохо.

— Ты там живой? — с любопытством спросила мама и постучала в дверь. Я молча щёлкнул задвижкой, вышел и протянул ладонь за рублем.

— Да ладно, можешь не ходить, — удовлетворённо сказала мама и чуть-чуть подтолкнула меня к двери, несильно, необидно.

Я ещё раз посмотрел на своё убежище.

Всё так же равнодушно блестел кафель, пахло хозяйственным мылом, шумно текла вода.

— Воду-то зачем включил? — спросила мама и повернула кран.

Стало тихо.

Я снова вышел во двор и почувствовал, что жить стало легче.

Обида совсем прошла. Да и была ли она вообще?

ГОРЬКИЙ ЛУК

Когда я был маленький, о моём упрямстве ходили легенды. Нужно при этом отметить, что легенды ходили в довольно узком кругу — я, мама и папа. Тем не менее, мама много раз повторяла их, так много, что в моей голове они превратились в целый сборник легенд, наподобие подвигов Геракла.

Вот одна из них.

…Осенью я пошёл в первый класс. Мне всё сначала очень нравилось: большая светлая школа, учительница, палочки с ноликами, а самое главное — возвращение из школы домой.

Возвращаться домой из школы мне было необыкновенно приятно. В тихих пресненских переулках с полуразвалившимися деревянными домами бегали кошки, носились сухие листья, в водопроводных люках булькала подземная вода.

Народу тут никого не было. Можно было идти медленно, думать о своём или глазеть по сторонам.

Машины в переулках почти не ездили, так что жизни и здоровью ученика ровным счётом ничего не угрожало.

Однажды я в такой тихой задумчивости обошёл маленький деревянный барьерчик с жёлтыми и красными полосками, и вдруг увидел, что рядом со мной с грохотом падают кирпичи, разбиваясь на мелкие кусочки. Пока я наблюдал, как красиво и медленно тает в воздухе красная кирпичная пыль, какой-то добрый человек подбежал ко мне, сильно дёрнул за руку, и когда мы уже очутились на другой стороне переулка — крепко и громко отругал.

Зачем-то я рассказал об этом случае маме. Она охнула, схватилась за сердце. Её и раньше волновал теоретический вопрос, — не собьёт ли меня какой-нибудь грузовик нечаянно — а тут она и вовсе разнервничалась.

— Вот что, — сказала она папе. — Надо найти какую-нибудь старушку, чтобы она отводила его из школы и разогревала обед. А то того и гляди потеряем единственного сына: или кирпич на голову свалится, или дом взорвёт.

Это мама намекала на то, как я включал газовую плиту. Тут действительно были некоторые трудности: пока я вынимал спичку из коробка, пока закрывал коробок обратно и чиркал ею — проходило порядочно времени. Если включить газ заранее, получался довольно приличный пых. Если же не включать заранее, а включать, когда спичка уже зажглась, — обязательно обожжёшь пальцы. Поэтому я предпочитал съедать котлеты холодными. Так они были ещё вкуснее.

…Идею о старушке я воспринял в штыки. Да другого и быть не могло: только-только став свободным человеком, я снова попадал в рабскую зависимость!

— Не хочу я твою старушку! — кричал я на маму. А она, соответственно, на меня:

— А тебя никто не спрашивает, понятно?

…Старушка-пенсионерка нашлась довольно быстро. Это была Маруся Ивановна с первого этажа. Маме она сразу понравилась своим весёлым и добродушным характером.

— Я ему и щей наварить могу! — весело объявила Маруся Ивановна.

Щи я не любил, предпочитал борщ. Я мрачно посмотрел на Марусю Ивановну и отрицательно покачал головой.

— А оладьи? — не унималась она. Мама сказала:

— Ну что вы, зачем вам себя утруждать. Я ему всё приготовлю с вечера, а вы только разогреете.

— Можно и разогреть, — разочарованно вздохнула Маруся Ивановна.

— Ну вот и хорошо, — мама зачем-то заглянула в пустую кастрюлю. — Давайте договоримся о цене. Лёва, выйди!

— Да ладно, что договариваться, — смутилась Маруся Ивановна. — Как вы люди хорошие, то не обидите.

Мама быстро вытолкала меня из кухни, и, чуть не плача с досады, я побежал гулять.

…А назавтра маленькая, крепкая Маруся Ивановна в тёплой шерстяной кофте розового цвета уже встречала меня у школьного крыльца.

Так мама ненароком лишила меня лучших в моей жизни минут.

Мои новые товарищи разбегались из школы в глухие дворы, где растут столетние липы, где у всех покосившихся заборов легко отваливаются доски, где много ржавого, трухлявого и интересного. Лишь я один плёлся домой по любимым переулкам под присмотром Маруси Ивановны.

Я боролся с ней разными методами. Задерживался в школе, глядя тайком из окна на нервничающую няньку: в школу она заходить боялась, но и поста своего никогда не покидала. Отказывался есть, глотая слюнки при виде любимых котлет. Все эти фокусы Маруся Ивановна сносила с добродушным спокойствием старого, мудрого человека.

…Но однажды я всё же нашёл слабое место в непроницаемом характере Маруси. Она любила спорить.

Споры мы затевали самые разные: о том, какие пельмени вкуснее: горячие или холодные? Кто лучше — мужчина или женщина? Есть или нет оружие в кобуре у милиционера?..

Мы спорили и о том, какого цвета кофта у Маруси Ивановны, розовая или оранжевая, где люди честнее — в селе или в городе, с кем хуже воевать — с фашистами или американцами, что вкуснее — блины или оладьи; всего сейчас и не упомнишь…

Наши споры обычно продолжались вплоть до прихода мамы. Обычно к этому времени мы уже сидели оба красные, надутые и молчали. Ждали, что она рассудит спор.

К вечеру наши дебаты достигали высшей точки кипения.

— У папы знаешь какая зарплата? Тыща рублей! — кричал я.

— Да? — ехидно отвечала Маруся Ивановна. — А почему ж ты тогда на обед черепаховый суп не ешь?

— А потому что черепах не едят! Зачем я их буду есть?

— А вот и едят!

— А вот и не едят!

Когда в двери наконец поворачивался ключ и в квартиру входила весёлая мама, под потолком висела всегда нехорошая тишина.

Мама очень обижалась, что я спорю с Марусей Ивановной.

— Она же пожилой человек! — убеждала мама меня. — Зачем ты её из себя выводишь? Она же нам помогает, пошла навстречу…

Я понимал маму. Каждый вечер она попадала в неловкое положение, кого-то ей приходилось обижать — или меня, или Марусю Ивановну. Но тайком от меня она сердилась и на няньку.

— Ну как ребёнок, честное слово, — жаловалась она вечером папе. — Застрянет на одном месте, и хоть ты тресни. Вот скажи: какие пельмени вкуснее — холодные или горячие?

— Не знаю, — говорил папа.

— И ты туда же! — вздыхала мама. — Да согласись ты с ребёнком один раз, он и отстанет. Ему бы только дай поспорить.

С каждым днём Маруся Ивановна становилась всё мрачнее и мрачнее. Она старалась скорей накормить меня и уйти к себе на первый этаж.

— Если что нужно будет, спустишься в шестую квартиру, — сухо говорила она на прощанье.

…Я чувствовал себя победителем. Но, увы, это была преждевременная радость.

Как-то раз Маруся Ивановна достала из холодильника рыжую луковицу, налила в стеклянную баночку холодную голубоватую воду и сунула луковицу туда.

— Это зачем? — поинтересовался я.

— Прорастёт. Лучок зелёный будем есть, свежий, — стараясь сохранять спокойствие, сказала Маруся Ивановна.

Я подошёл к подоконнику, на который Маруся Ивановна водрузила банку с луковицей, и стал пристально изучать её.

Маруся Ивановна, заметно нервничая, следила за мной.

— Чего ты высматриваешь? — наконец не выдержала она. — Правильно всё.

— Нет, не правильно, — торжествующе сказал я. — Ты её наоборот посадила!

— Как это? — опешила Маруся Ивановна.

— А вот, — я вынул мокрую луковицу из банки и показал ей на беленькие волосы, с которых стекала вода. Головой вниз. Отсюда лук-то растёт!

— Ладно, — вдруг спокойно сказала Маруся Ивановна. — Может, и правда… Только ты это — унеси её в свою комнату, спрячь куда-нибудь, чтоб мать не видела. Прорастёт — с меня рубль.

— Рубль? — изумился я.

— Угу, — кивнула Маруся Ивановна. И начала разогревать борщ.

…Каждое утро я бросался к своей банке, задвинутой в угол подоконника, теребил белые отростки на голове своего Чиполлино, менял старую воду на свежую, передвигал ближе к солнцу… А на кухне у Маруси Ивановны уже через три дня из стеклянных банок победно выстрелили нежно-зелёные побеги и весело торчали на окне. Маруся Ивановна бережно отрывала по одной стрелочке, макала в соль и с аппетитным хрустом жевала.

— Ну, как, — добродушно спрашивала меня Маруся Ивановна каждый день, — не пророс ещё?

Я молча закрывался в своей комнате.

Однажды вечером в мою комнату зашла мама с тряпкой в руках. Она стала вытирать от пыли мой стол и вдруг заметила позорную банку.

— Ой! — расхохоталась она. — Мичурин! Что ж ты её головой вниз посадил?

… Я заплакал, побежал на кухню, сорвал все-все побеги с Маруси-Ивановны луковых банок и выкинул их в помойное ведро.

Больше я с Марусей Ивановной не спорил.

Но странное дело — очень скоро, вместо того, чтобы примириться со мной, Маруся Ивановна почти перестала заниматься моим воспитанием. Она разогревала обед и шла к себе на первый этаж, равнодушно дав мне необходимые наставления. Жизнь без споров была для неё пресной и скучной.

Банка с водой долго стояла на моём окне. Вода стала ржавой и зеленоватой одновременно. В ней плавали по виду довольно живые частицы. По сути дела, целые организмы. Я прислонялся лицом к её закруглённому стеклу и пытался понять — что же происходит там, в воде? Тут требовались настоящие рассуждения, убедительные доводы и даже споры. Но спорить уже было не с кем.

ИНТЕРЕСНЫЙ ЖОРА НУДЕЛЬ

Кроме нас, в нашем доме жила ещё одна «интеллигентная семья», как говорила мама. Или — «ещё одни евреи», как говорил папа.

Мама и папа никак не могли прийти к компромиссу по этому, казалось бы, незначительному вопросу.

— Ну при чём тут «евреи»? — возмущалась мама. — Жора Нудель интересный человек, кандидат наук, умница, филолог…

— Филолух, — вставлял папа.

— Сима, ну я тебя прошу! — кричала мама. — Ты мне действуешь на нервы! Давай не будем при ребёнке поднимать национальный вопрос!

— Давай не будем, — соглашался папа. — Всё равно не поднимем, он тяжёлый.

…Короче говоря, папу злило, что при встречах с соседями (то есть с нами) Нудель начинал много говорить о прочитанных книгах, делиться театральными впечатлениями, лезть в политику и вообще нести разную ахинею. Папа считал, что он не умеет нормально общаться.

— Этот Нудель как занудит! — жаловался он маме. — У меня зубы начинают болеть!

…К тому же папе было немножко стыдно, что он на своей работе так мало читает и не следит за культурой.

Итак, в субботу (или в пятницу вечером) мама просила нас с папой надеть чистые рубашки, брала тортик, и мы отправлялись этажом выше, чтобы провести там мучительные два часа.

Дело в том, что я тоже был не в восторге от этих посещений — меня почему-то сажали за детский стол с Танькой Нудель и требовали, чтобы я её развлекал. Но как я мог её развлечь, если она была на два года младше! И к тому же всё время лезла во взрослые разговоры!

— Ну проходите, проходите, — встречала нас большая и добрая тётя Лена, и, заметив мамин тортик из кулинарии, возмущённо всплескивала руками:

— Марина, ну что вы! Я же испекла печенье с цукатами!

— Я знаю, что Танечка любит тортик! — упрямо возражала мама.

— Ей тортик совершенно ни к чему! — встревал папа-Нудель. — А то станет, как её мать, жиртрестом.

Тётя Лена начинала дико хохотать и краснеть. Дядя Жора называл тётю Лену «жиртрестом» постоянно, к месту и не к месту. Папу это злило.

— И как она его терпит! — возмущался он дома, вернувшись от Нуделей. — Это же ужас какой-то: жиртрест, жиртрест! Взяла бы и врезала один раз по толстой морде. Сам-то тоже не худенький…

— Все друг друга как-нибудь называют. Я тебя — Сима. Ты меня — мамасик. Что тут плохого. Лёгкая семейная эротика.

Папа дико хохотал и хватался за голову:

— Какая эротика: называть женщину жиртрестом! И вообще мне это неприятно, когда подчёркивают физические недостатки!..

Маме быстро надоедал этот спор.

— Послушай, Сима! — тихо и внятно говорила она. — У тебя со всеми хорошие отношения. С сантехником Колей у тебя хорошие отношения, хотя он алкаш и вымогатель. С соседями слева у тебя хорошие отношения, хотя они жмоты и крохоборы. С дворничихой у тебя хорошие отношения, хотя она поднимает пыль под окнами. С любыми мужиками у тебя хорошие отношения, хотя от них разит за версту перегаром и кроме слова из трёх букв они ничего не понимают. Почему у тебя с единственным приличным человеком в нашем доме не могут быть хорошие отношения?

— Ну не знаю! — кричал папа. — Я не знаю, почему! Он чокнутый зануда и я чокнутый зануда! Ну как мы можем друг другу понравиться?

— Ты ему, между прочим, даже очень нравишься! — обиженно отрезала мама и заканчивала неприятный разговор обычным для себя способом — шла на кухню мыть посуду или переставлять кастрюли с места на место.

— Да я же не возражаю! Давай принесём им в следующий раз два тортика! Давай пригласим их к себе! Но полюбить их так же страстно, как тебя, я не могу! Прости!

— Не прощу! — упрямо говорила мама и закрывала на кухню дверь, включала радио, а потом всё-таки выбегала и говорила последнюю трагическую реплику:

— И вообще не надо передёргивать! О какой любви тут идёт речь? Речь идёт о нормальных добрососедских отношениях! Понятно?

Она убегала обратно на кухню и в квартире на некоторое время становилось тихо и скучно.

Примерно в эту эпоху дружбы с Нуделями нам поставили телефон. Мама любила по нему разговаривать. Её поначалу так увлекало это занятие — разговаривать из дома по телефону — что она ничего не замечала вокруг. Например, она не замечала меня.

— Ну, конечно, конечно, — говорила она своей подружке каким-то придушенным голосом. — Я тебе про это и говорю. Интеллигентная семья! Жена у него тоже преподаватель. Да я не знаю, чего. Русского языка, что ли. Ну, я забыла. Он кто? — филолог. Ну что значит «в каком смысле» — литература, русский язык. Диссертацию по Пушкину защитил. Ну настоящий филолог, я же тебе говорю, статьи пишет, скоро кафедру займёт, наверное. Но не в этом дело. У него вообще очень широкий круг знакомств. Вот знаешь есть такой актёр, Лев Овалов? Да нет, не писатель, а актёр… Ну ты знаешь! Он ещё рассказы Бунина по телевизору читает. Такое лицо у него интересное. Он у них бывает дома. Они друзья, одноклассники, что ли, я не поняла. Потом у него всюду связи. В МГУ связи, в театре Маяковского связи. Ну, конечно! Я и хочу подружиться! Приятные люди, не то что наши соседи с фабрики. Кубыть-мабыть. Рабочий класс! Я тебе про это и говорю. Смотреть неприятно. Нет, как мужчина он неинтересный. Такой знаешь… тюфяк. Она — хорошая, добрая женщина. Он её жиртрестом зовёт. При всех. Ну, а что? Ну, он не делает из этого проблему!

… Мама довольно часто говорила по телефону о Нуделе.

Потом у дяди Жоры Нуделя случился день рождения.

Нас пригласили. Мама волновалась — всё-таки попить по-соседски чайку — это одно, а попасть к человеку на день рождения — это знаете ли совсем другое. Как филологу, который скоро может занять кафедру, Нуделю решили подарить книгу «Под тайным надзором» о Пушкине — попался в «Букинисте» такой старый довоенный том с жёлтыми листами.

Нудель был восхищен маминым подарком.

Он ходил по комнате мимо ещё не накрытого стола и разводил руками во все стороны:

— Нет, ну вы подумайте! Я двадцать лет хожу мимо этого магазина и ни разу ничего подобного не видел. Овалов, ты видел что-нибудь подобное?

Артист Лев Овалов (кроме нас, он был единственным гостем, что сильно успокоило маму) однозначно воскликнул:

— Никогда!

— Это вообще потрясающе! — продолжал Нудель. — Сима, вы понимаете? Это же сам Модзалевский!

Папа покраснел. Может быть, он не знал, кто такой Модзалевский. А может, просто забыл.

— Жорик, кончай басить! — сказала тётя Лена. — Давай накрывать на стол.

Накрыли на стол.

Там появилась бутылка водки, три бутылки лимонада и две «Ессентуков», шпроты, салат оливье, тонко нарезанная докторская колбаса, селёдка под шубой и сырный салат с чесноком.

Все блюда, кроме разумеется, водки, были мне хорошо знакомы.

Кроме того, тётя Лена внесла огнедышащий пирог с капустой. После этого папа довольно крякнул и поднял тост за Жору.

— Жора! — сказал он. — Я желаю тебе личного счастья, здоровья и больших творческих успехов. Ты очень интересный человек, Жора, и нам повезло, что ты наш сосед! Будь здоров!

Мама с недоверием посмотрела на папу и тоже выпила.

Папа погрузился в пирог. Нудель скромно молчал, и ничего не ел. Тётя Лена поглядывала на всех присутствующих. Танька опять ущипнула меня за ногу, подло рассчитывая на то, что я не могу дать ей сдачи.

Было очевидно, что хозяин должен что-то сказать и как-то объединить гостей вокруг своей лучезарной персоны. То есть оправдать папино заявление о том, что он — действительно интересный человек. Никакие мещанские разговоры о том или о сём — тут были явно неуместны.

Другой бы отшутился на месте Нуделя, а он почему-то воспринял папины слова, как вызов. И яростно бросился в атаку.

— Лев! — обратился он к артисту Льву Овалову. — Как ты думаешь, мог ли Пушкин есть на закуску капустный пирог?

— Вполне! — однозначно воскликнул Лев Овалов. — Вполне мог! А почему бы и нет? — и он улыбнулся своей широкой актёрской улыбкой всем присутствующим.

— А я вот думаю, что не мог, — хмуро промолвил Жора.

— Интересное заявление! — с интересом воскликнул Лев Овалов. — Но на чём оно основано? На каких фактах?

— Да ни на каких! — сердито откликнулся дядя Жора. — Это просто моё убеждение! Я совершенно убежден, что Пушкин не мог есть на закуску капустный пирог!

При этом он налил себе вторую рюмку, быстро её выпил и съел второй кусок пирога.

Тётя Лена весело заметила:

— Жорик, ты увлекся!

— Пап, ты увлекся! — сердито сказала Танька.

— Простите великодушно! — сердито отпарировал Нудель и налил себе третью рюмку.

Тогда и папа с артистом Оваловым, чтобы не отставать так уж сильно, быстренько налили себе по рюмке. Мама, не зная что ей делать в такой сложной ситуации, налила себе лимонаду, а тётя Лена — «Ессентуков». Я тоже налил Таньке и себе лимонаду и приготовился слушать дальше.

— За Пушкина? — осторожно спросил папа, и Нудель молча кивнул. Вернее, я бы сказал, отчаянно тряхнул головой.

Все выпили и мама сказала:

— Знаешь, Жора (совсем недавно она начала называть соседа на «ты», а папа почему-то называл его так сразу, с первого дня знакомства), я что-то не пойму, о чём вы спорите. В чём смысл?

— А ни в чём! — упрямо отозвался Нудель. — Многим кажется, что такие мелочи не имеют значения. Но как же тогда мы будем понимать эпоху, если мы не знаем мелочей? Если мы не можем ответить даже на самые элементарные вопросы?

— Действительно… — ошарашено сказала мама.

— Пирог подавали к чаю! — громко воскликнул Юрий Нудель и уронил вилку под стол. Он долго доставал её оттуда и повторял из-под стола, как заклинание:

— К чаю! Именно к чаю! Вот именно что к чаю!

Тут тётя Лена покраснела и резко сказала:

— Знаешь, Жорочка, но сейчас в общем-то не девятнадцатый век!

Тут Георгий Нудель встал из-за стола снова с полной рюмкой в руках (когда он успел её налить, я даже не понял).

— Лена! — сказал он проникновенно. — Я ни в чём тебя не обвиняю. Ты прекрасная мать, отличная хозяйка. Кстати, давайте за это выпьем. (Он выпил). Всё вышесказанное не имеет к тебе никакого отношения. Какие могут быть претензии к такому изысканному и богатому столу? (Тут тётя Лена слегка покраснела). Но дело в другом! В этом маленьком (дядя Жора показал пальцами, насколько маленьком)… в этом маленьком вопросе, как в капле воды, отражается огромная проблема. Проблема нашего отношения к этому человеку, имя которого мне бы не хотелось упоминать здесь всуе.

— За Пушкина? — спросил папа, и выпил.

Мама посмотрела на него напряжённо.

— Лев! — вдруг обратилась она к артисту. — Я что-то не пойму. Это что — тема диссертации?

Но Лев Овалов ничего не ответил. Он сосредоточенно поедал пирог с капустой, как бы тоже пытаясь понять смысл происходящего.

…Тётя Лена увела маму на кухню, чтобы занять её каким-нибудь разговором. Все как бы решили оставить дядю Жору в покое, чтобы он слегка выдохся и перестал заводиться на научные темы.

Но тут произошли и вовсе неожиданные события.

Артист Лев Овалов спокойно дожевал свой кусочек пирога, отрезал крошечный кусочек колбаски и вдруг переместился с рюмкой в руках в глубокое кресло.

— Итак, Жорик… — весело промолвил он. — Ты утверждаешь, что Пушкин не закусывал водку капустным пирогом. Ну, а как ты думаешь, употреблял ли он селёдку под шубой?

— Что? — побагровел Нудель.

— А я вот думаю, — веско сказал Лев Овалов своим актёрским голосом, — что Пушкин гораздо ближе к нам, чем мы думаем, он гораздо ближе и проще, гораздо… прозаичней. Да, прозаичней! Не надо делать из поэта икону! — весело закончил он и радостно выпил.

Все, включая нас с Танькой, потрясённо замолчали. Все понимали, что сейчас что-то произойдёт. Как на грех, тётя Лена в этот момент была на кухне.

— Я же попросил… — тихо, но свирепо начал Нудель. — Я попросил тебя и всех присутствующих (папа непроизвольно вжал голову в плечи) не употреблять в моём доме имя этого человека всуе! Я же попросил или нет?

— Попросил-попросил! — спокойно откликнулся из кресла Овалов, не меняя позы.

— Так какого же чёрта! — заорал Нудель и швырнул рюмку на пол. Раздался страшный звон. Овалов страшно побледнел.

— Какого же чёрта ты называешь это имя всуе? Я тебя спрашиваю! Пушкин — это поэзия, а не проза! Ты меня слышишь, Овалов? Пушкин — это поэзия, запомни это раз и навсегда!

Тётя Лена и Танька бросились к нему с восклицаниями. Нудель почти рыдал.

— Прости меня, Жора! — чуть не заплакал Овалов. — Я не то имел в виду…

— Мама, мясо сгорело! — вдруг закричала Танька. Квартира наполнилась терпким тяжёлым запахом.

— Значит, второго не будет? — грустно спросил папа.

Тётя Лена развела руками и засмеялась.

Все смеялись, все утешали дядю Жору, даже папа.

— Ты интересный человек, Жора! — восклицал он. — Он очень интересный человек! — обращался он к Льву Овалову и к нашей маме. Дядя Жора снял очки и протирал их большим носовым платком, а папа хлопал его по плечу.

Потом мы пили чай, говорили о пустяках, а дядя Жора спал в соседней комнате.

Всё кончилось хорошо.

Однако мама почему-то больше не звала папу в гости к дяде Жоре. Ограничивалась тем, что брала у тёти Лены хлеб, соль или спички, и сидела с нею на кухне, долго и грустно разговаривая о чём-то своём.

Однажды я спросил папу, в чём тут дело. Ведь действительно Нудель очень интересный человек.

— Да! — захохотал папа. — Он очень интересный! Ужасно! Но в гости я к нему больше не пойду! Ну не знаю, как тебе это объяснить!

Лев Овалов вскоре уехал в Израиль. Нудель получил кафедру и приходил домой очень поздно. Танька выросла и поступила в музыкальную школу.

Я часто их видел на лестнице или во дворе и грустил о том, что наша дружба домами не состоялась. Мне тоже очень хотелось узнать, ел ли Пушкин капустный пирог на закуску, был ли знаком ему рецепт селёдки под шубой и вообще, всё-всё-всё.

…Конечно, глупо было бы считать, что в тот вечер мне не открылось что-то самое важное.

Но порой я вспоминаю людей, которые жили в то время, когда мы с Танькой ещё пили лимонад и сидели за детским столом, вспоминаю и думаю — чего-то всё-таки я тогда не узнал.

Почему, например, плакал Жора Нудель?

Ну скажите мне — почему?

ОДИН ДОМА

Иногда я оставался дома один.

Мама и папа уходили в гости к дяде Грише Кунину, папиному школьному другу. Он жил недалеко, возле Ваганьковского кладбища, там у него был зубной кабинет на дому, сын Слава и дочка Юля. Иногда меня брали туда, а иногда нет.

Примерно до наступления темноты я чувствовал себя очень хорошо, даже прекрасно. Я на полную громкость включал телевизор и смотрел всё подряд. Если передавали классическую музыку, я вставал на стул и дирижировал. Если было что-нибудь скучное, я забирался на диван и, прислонившись ногами к стене, смотрел передачу наоборот — вниз головой. Или ещё раскладывал всех своих плюшевых зверей и читал им лекцию о международном положении.

Мне даже гулять идти не хотелось. Так было хорошо дома одному. Полная свобода! Я начинал думать — вот бы здорово пожить одному целую недельку, есть на завтрак бутерброды с горчицей, не ходить ни в какую школу (только если сильно захочется), читать книжки с утра, а ближе к вечеру отправляться в кино.

Но когда небо вдруг становилось очень-очень синим, я начинал скучать. Я крутил телевизор с одной программы на другую, читал сразу три книжки, раскидывал всех зверей по углам, а потом подбирал их снова… А потом просто садился на стул и начинал ждать.

Сначала ждал я очень бодро, мне даже нравилось сидеть и ждать. Воспитывать в себе терпение и волю. «Пусть мама и папа погуляют, даже задержатся, — говорил я. — Им же надо отдохнуть перед рабочей неделей. Пусть веселятся, смеются, танцуют…».

Тут мне становилось обидно, и я начинал ожидательные мысли по новому кругу.

«Пусть мама и папа сидят там, сколько хотят, — думал я. — Раз им так нравится. Зато когда они придут домой, то увидят, что их сын Лёва не спит, не балуется, не играет со спичками, а сидит и тихо ждёт».

Но и этих мыслей тоже хватало ненадолго. Надо было опять придумывать что-то другое.

«А что, собственно, такого? — пытался я переубедить сам себя. — Ничего такого. Не я же один сижу и жду. Все сидят и ждут своих родителей. Обычное дело. Подумаешь, какой выискался, один он посидеть не может…»

Я вяло шлёпал на кухню и начинал что-нибудь есть и пить.

Надо сказать, что без мамы это превращалось в ужасно будничное, неинтересное занятие. Я выпивал стакана два сырой воды, съедал бутерброд с горчицей, и у меня сразу начинал болеть живот. Я ложился на диван и снова пытался думать.

«Ну вот, — думал я, — теперь заболит живот, потом начнутся рези, колики, потом я потеряю сознание и буду тут лежать без сознания, а они всё будут веселиться у дяди Гриши. Ну, дела…»

Я понимал, что теперь, когда за окнами стало совсем темно, уже можно начинать возмущаться маминым и папиным поведением.

«Ну, дела! — говорил я про себя возмущённо, даже злорадно. — Ну, родители! Ещё поискать таких родителей! Сын тут животом мучается, места себе не находит, волнуется, а им хоть бы что. Сидят себе, салат жуют столичный с помидорами».

Мысли были какие-то неинтересные, пустые. Они тихо и стыдливо умолкали, и я начинал слышать тишину. В тишине тоскливо тикал будильник.

«Ладно, — начинал я уже злиться всерьёз, — вот они придут, я с ними вообще разговаривать не буду! Отвернусь и буду молчать, как рыба! Пусть попрыгают: Лёвочка, мы больше никогда-никогда не уйдем к дяде Грише! Лёвочка, вот мы тебе пирожков от тёти Люды принесли! Кушайте сами ваши пирожки!».

Мысль о том, как начнут суетиться и подлизываться родители, когда придут, немножко успокаивала меня. Но опять ненадолго.

Мёртвая тишина снова властно заполняла комнату.

Я кашлял, начинал петь какую-нибудь песню, но умолкал на полуслове. От моих жалких попыток разрушить тишину она становилась всё отчётливее.

«Может, заснуть?» — с надеждой спрашивал я себя.

Торопливо я притаскивал подушку и закрывшись старым покрывалом, пытался дремать.

Тут-то и начиналось самое плохое. Я прислушивался.

Я прислушивался к каждому звуку на лестнице. Вот шаги. Вот зашумел лифт. Вот хлопнула дверь.

Не то.

Со злостью я откидывал покрывало, вскакивал и вдруг замирал. Оказывается, пока я ерундой занимался, пел песни и пытался задремать — ко мне в комнату вошёл старый знакомый, жуткий и отчаянный страх.

Страх пытался шептать мне на ухо какие-то гадкие слова: убили… зарезали… теперь сирота… один…

…Но я гнал их. Разгонял эту словесную муть, поскольку твёрдо знал, что ничего не может случиться, что родители обязательно придут, как они приходили всегда…

Мелкая трясучка противно заполняла живот, грудь, плечи, руки, ноги. Как будто что-то неизмеримо тяжёлое, целая тонна страха, давила на меня сверху.

Я смотрел на себя со стороны. Жалкое зрелище. Трус.

…Прежде всего я зажигал свет во всех комнатах. Потом включал телевизор и радио на полную громкость звука. Потом открывал входную дверь и распахивал её настежь.

Ярко горели все лампы, орало на кухне радио, из открытой двери тянул сквозняк. Я садился в прихожей и плотно сжавшись, смотрел в коридор.

Было поздно. Уже никто не ходил. Не ездил на лифте.

Если всё же раздавались какие-то шаги или хлопала дверь, я выбегал на лестницу и напряжённо вглядывался в полумрак внизу.

И снова возвращался на место.

Боль становилась нестерпимой.

Я просто не мог без мамы и папы. Не мог без них заснуть. Не мог есть и пить. Ничего не мог делать.

Делать что-нибудь одному было глупо и неестественно. Страх исчезал. Мой глупый, жалкий и детский страх. Оставалась только одна, вот эта одна-единственная мысль: жизнь остановилась. Я как мёртвый.

Подходя к окну я вглядывался в темноту. Туда, откуда они должны были прийти, мои дорогие родители.

Темнота мерцала голубоватым светом фонарей. В ней ездили редкие трамваи. Через дорогу смутно колыхалась листва в сквере.

Оттуда, из этого чужого мира, они должны были прийти.

И они приходили…

— Опять иллюминацию устроил? — спрашивала мама. Она очень расстраивалась, что я такой трус. И я расстраивался вместе с ней.

— Да я так просто… — глупо оправдывался я.

— Знаю я это «так просто»! Иди спать, полуночник! — устало говорила она.

Ещё долго они с папой о чём-то разговаривали, обсуждали, тихо хихикали.

А я блаженно улыбался, слушая их разговор в тёмной квартире, по-соседству со мной, через тонкую перегородку.

«Не буду бояться, — говорил я себе. — Ведь они же всё равно есть. Они всегда есть. И не надо бояться».

В темноте я смотрел на стул, стол, потолок. Всё имело свой смысл, всё служило жизни.

Всё возвращалось к своему прежнему значению. И это поражало меня.

…И до сих пор поражает.

СВЕТЛАЯ ПОЛОСА

Я проснулся рано. Родители ещё спали.

Я тихо встал с кровати и, стараясь не шуметь, открыл окошко. Во дворе было пусто. Асфальт блестел, наверное, утром шёл дождь. Я поглядел в окна напротив. Там тоже все спали. Мне стало холодно, и я опять нырнул под одеяло.

Но глаза не хотели закрываться. Лежать было скучно. Тогда я повернулся на бок, накрылся одеялом по самые брови и сквозь маленькую дырочку поглядел на окружающий мир.

Мир был знакомый. На письменном столе стоял старый потёртый глобус.

«Глобус-глобус, повернись ко мне Америкой, а к шкафу Африкой», — тихонько засмеялся я. Темнело стекло книжного шкафа.

Я сделал щёлочку ещё меньше. Письменный стол сразу предъявил свои исцарапанные бока. «Эх ты! — солидно пробасил он. — Не бережёшь имущество. А родители старались, покупали». «Да ладно тебе» — вздохнул я и скосил глаза ещё ниже, где из-под стола виднелось несмываемое пятно позора — там я пролил чернила.

Но на глаза мне попалось совсем другое, незнакомое. От письменного стола к двери тянулась матовая светлая полоса.

«Чего это?» — заволновался я.

По полосе ползла ленивая чёрная муха. «Эй ты, уходи!» — шёпотом крикнул я ей. Муха встрепенулась и послушно исчезла. Серебристое облачко пыли клубилось над полосой легко и весело. «Красиво, — подумал я. — Только что это всё-таки такое?»

Полоса потихоньку расширялась, становилась бледней, тянулась к моей кровати.

«Солнце», — понял я.

Я вынул голову из-под одеяла и потянулся рукой туда. Нежный розовый свет окутал ладонь. Я пошевелил пальцами, почти невидимая тень от руки скользнула в солнечном блике. Полоса сделала яркой и выпуклой каждую трещинку на паркете. «Ух ты, — подумал я. — Прямо лунная поверхность».

Я прищурил глаза и, сделавшись крошечным, спрыгнул с кровати.

Жить крошечным было интересно. Я прошёл через всю светлую полосу огромное расстояние до книжного шкафа. По пути на меня напал вражеский самолет-муха. Но я храбро крикнул: «Прочь, козявка!»

«Надо стать ещё меньше», — подумал я и закрыл глаза.

Я шёл и пел свою любимую песню: «Махнём не глядя, как на фронте говорят…» Светлая солнечная полоса заполнила собою всё пространство, весь мир. Идти было легко. Никого вокруг не было. Только свет, тепло, всё моё тело стало нежно-розовым, просвечивающим.

«Я — свет», — подумал я и вдруг повернулся и открыл глаза.

Это продребезжал на улице трамвай.

Передо мной белел потолок. На нём я увидел знакомые трещинки и привычно прикрыл левый глаз. Трещины сразу стали Лицом. Лицо смотрело на меня всякий раз, когда я засыпал. Чем больше темнело в комнате, тем страшнее оно становилось, зрачки наливались сумрачной тяжестью, а на щеках проступали мрачные шрамы. Лицо никогда не давало мне вовремя заснуть. Я лежал в темноте и боялся.

Сейчас Лицо было бледным и несчастным.

«Ну, чего ты? — недовольно спросил я. — Чего случилось?»

«Твои папа и мама умрут», — печально сказало Лицо.

Я отчаянно повернулся на бок и снова натянул одеяло. Приник к дырочке. Но светлой полосы уже не было. Был просто паркет с трещинами и пятнами. И лежали под самым носом мои старые тапочки.

«Нет, — подумал я. — Это будет нескоро, когда и сам я буду стариком. Мне будет лет пятьдесят. Всё будет другим — и земля, и небо. Все желания людей будут исполняться. Никакой смерти не будет».

Я снова повернулся на спину. «Ну что, съел? — сказал я Лицу. — Не будет никакой смерти!»

«А светлая полоса исчезла, — сказало Лицо. — Нет её. Была и растворилась. Высохла, как лужа. Вот так и жизнь. Сейчас она есть. Мама встанет и будет жарить яичницу. Папа откроет балкон и начнёт, пыхтя, поднимать гирю. По радио будет передача „С добрым утром!“. Но это только светлая полоса. И она кончится. Эх ты, малыш-голыш!»

На секунду показалось, что всё это правда. Глаза стали влажными, и через всю щеку потекла тёплая слеза. Лицо стало уродливым, жалким и расплылось в бессмысленные линии.

«Ну вот и тебя и не стало», — подумал я.

Теперь я был совсем один.

«Надо разбудить маму и папу, — подумал я. — И прекратить всю эту ерунду».

И вдруг страшная мысль пришла ко мне: а если они УЖЕ умерли?

Стало трудно дышать.

Вдруг к нам ночью залез вор и зарезал маму и папу? Или они отравились?

Страх заключался именно в чудовищной нелепости этой идеи.

Я медленно встал и босиком подошёл к закрытой двери. Там было тихо…

Я вошёл к ним в комнату.

Мама, закрывшись полной смуглой рукой, лежала доверчиво щекой на одеяле. Папа, как всегда, накрыл голову подушкой и отвернулся к стене.

По кровати шла светлая полоса. Я прислушался. Родители не дышали.

— Мама! — слабо крикнул я.

Мама тяжело поднялась и села на кровати. Сонным движением запахнула кружева на груди.

— Ты чего кричишь? — низким недовольным голосом спросила она. — Сколько времени?

Я не знал, сколько времени. У меня ужасно стучало сердце. Мне стало стыдно, что я разбудил маму. И холодно — ведь я стоял босиком.

Я перелез через мамины ноги, юркнул в самую середину жаркой светлой полосы и крикнул в ухо отцу:

— Вставай, сонная тетеря!

— Грубиян! — сказал отец и натянул глубже подушку. Теперь оттуда виднелся только кончик носа.

— Ну, чего приполз? — сказала мама и упала на спину. — Иди умывайся.

Между ними было тепло. Прямо по животу ползла светлая полоса.

— Не пойду! — отчаянно сказал я и изо всех сил запрыгал на мягком, пружинистом диване.

— Иди! — строго приказал отец из-под подушки. — После завтрака в тир пойдём.

Я вскочил и заорал:

— Ура! В тир идём!

Мама и папа, как всегда, дружно рассмеялись.

— Француз! — сказала мама и сладко потянулась.

Это они смеялись над тем, как я выговариваю букву «р». Но мне было необидно. Я бегал по квартире и, картавя, кричал «ура». Пробегая через светлую полосу, я чувствовал нежное прикосновение к коже и вздрагивал от печального, полузабытого воспоминания.

…Когда мы пили чай, я, волнуясь, спросил их:

— Мама, папа, вы когда-нибудь умрёте?

Они замерли.

— Умрём, — улыбнулся папа своими золотыми зубами. — А ты нас хоть похоронишь?

— Лёва, все умирают, — торопливо заговорила мама, — это закон природы, только это будет очень нескоро, не надо бояться, миленький, видишь, какие мы молодые, здоровые?

— Вижу, — ответил я.

В кухне пахло жареными котлетами, орало радио, на столе лежали хлебные крошки и лужица разлитого чая.

— Так похоронишь или нет? Меня? — упрямо спросил папа. Он прищурился, и его взгляд стал жёстким.

Я сглотнул комок слёз.

— Сима, перестань! — крикнула мать. — Не пугай ребёнка, ты же видишь!

Отец погладил меня по голове.

— Я пошутил, — сказал он. — Никто не умрёт. Лет через двадцать врачи что-нибудь придумают против смерти.

Но взгляд у него был такой же прямой и жёсткий. Он словно бы задавал мне всё тот же страшный, нелепый вопрос.

— Похороню, — прошептал я и положил руки в светлую горячую полосу.

…Через десять лет мне пришлось выполнить своё обещание. Я хоронил отца рядом с его матерью, моей бабкой, на Востряковском кладбище. Отец болел и умирал мучительной смертью.

Был хороший день. Сквозь листву пробивались лучи света. Много лучей. Меня успокоили, и я перестал плакать. Посмотрел на светлую полосу.

И всё вспомнил.

ТОСТ

Девятого мая мы ждали гостей.

Мама постелила на стол белую скатерть. На скатерти стояли красивые чистые белые тарелки, стеклянные бокалы, бутылки. Мне хотелось, чтобы гости подольше не приходили, и тарелки оставались такими же белыми, чистыми. Праздничными.

Я бегал вокруг стола, мешал маме, то и дело поправляя вилки и ножи, чтобы они ровнее лежали.

— Ох, ушёл бы ты куда-нибудь! — вздохнула мама. — Пойди, погуляй. Или книжку почитай.

Я послушно побрёл в свою комнату и взобрался на подоконник. Во дворе было тихо, пусто. Солнце начинало садиться на крышу шестнадцатого дома. Дальше начиналась улица Заморенова, круто бегущая вниз, с дребезжащими трамваями, а потом площадь Восстания. А на нашем Трёхгорном валу был сквер. В одном его конце был памятник Ленину, а в другом недавно поставили рабочего с булыжником. Глазницы у этой скульптуры были пустые, и я её немного боялся.

Гости всё никак не приходили.

— Сима! — крикнула мама отцу. — Может, позвонить им, а? Шестой час уже!

…И тут, наконец, они пришли.

Мне захотелось сразу броситься в прихожую. Но я взял себя в руки и продолжал смотреть в окно, хотя ничего там интересного не было.

Вот пусть гости поздороваются, расцелуются с мамой и папой, снимут ботинки, если надо, войдут в комнату и спросят:

— А где наследник-то?

Они всегда так спрашивают. Все гости. И тогда я и выйду. Спокойно и неторопливо.

…В этот момент в комнату неслышно вошёл дядя Шурик.

— Ого-го-го! — закричал он, и от испуга у меня заколотилось сердце. От испуга я чуть не шлёпнулся с подоконника. Но совсем не обиделся. Ведь праздник начался!

Когда все сели за стол, мама вдруг спросила меня:

— Эй, а ты хоть знаешь, что за праздник-то?

Я быстро прожевал и крикнул:

— Девятое мая!

— Что вы пристали к ребёнку? — возмутился дядя Юзя из Харькова. — Всё он прекрасно знает, не хуже вас! — и он возмущённо сунул в рот кусочек селёдки.

Папа как всегда молчал и только внимательно смотрел на меня. Но я действительно знал! Сколько уже фильмов я посмотрел про войну по телевизору! Как я ненавидел фашистов — высокомерных, подлых, с вечным стеклом в глазу, и вечно говорящих по-русски с противным акцентом!

— Ну, хорошо, — сказала мама. — Давайте за победу.

Выпил и я. Я очень любил лимонад, и всегда пил его, причмокивая. Но в этот раз я даже не обратил на лимонад внимания. Так, отхлебнул немножко, и всё. Мне очень нравился этот день — тихий и торжественный. Также тихо и торжественно стояли тарелки на белой скатерти, когда гости ещё не пришли. И во дворе сегодня было также тихо. И на улице.

Мама не выдержала тишины, негромко включила телевизор. Там седой генерал что-то говорил про наших славных танкистов и артиллеристов, лётчиков и моряков. Я сразу запомнил его слова. Гости зашумели, заговорили, как обычно за столом, а я думал.

…И когда стало совсем шумно, вдруг сказал:

— Мам, а можно я скажу?

— Что скажешь? — удивилась мама.

— Тост.

Дядя Юзя засмеялся и громко закричал:

— Дайте сказать тост! Ну что вы в самом деле! Мужчина ты или нет? — обратился дядя Юзя ко мне. Но я уже не смотрел на него. Я ни на кого не смотрел. Я набрал воздуха и крикнул:

— За наших славных артиллеристов, одержавших победу в Великой Отечественной войне! Ура!

— Ура! — тихонечко закричал дядя Шурик, весёлый и молодой сын дяди Юзи. Все засмеялись и немножко выпили.

— Молодец! — смачно крикнул дядя Юзя и снова положил в рот кусочек селёдки.

— Молодец-огурец! — промолвила мама и посмотрела на папу. Папа улыбался, уставившись в тарелку.

И тогда я крикнул опять:

— За наших славных танкистов, одержавших победу в Великой Отечественной войне! Ура!

Ничего другого я придумать пока не мог. Но все опять дружно засмеялись и даже захлопали в ладоши. Только мама не смеялась. Она грустно смотрела на меня. А когда все выпили, тихо сказала:

— За нашего дядю Лёшу.

И выпила одна. Дядя Лёша был мамин брат, он жил в Горьком. Папа звал его «дядя Лёша об одной ноге». Он приезжал к нам редко, ему ведь трудно было ездить. Ногу он потерял на войне.

— А за интендантов? — весело крикнул дядя Юзя. Он на войне был интендантом. «Обеспечивал войска всем необходимым», — сказал мне папа, когда я спросил его, что это значит.

Но я уже никого не слушал. Щёки у меня горели. Мне было страшно весело! Я так любил этот праздник! И этих людей! Мне так нравился мой длинный и красивый тост!

— За наших… за наших… — запнулся я.

— Ура! — тихонечко закричал дядя Шурик, и все опять засмеялись. С каким-то облегчением.

Но я вспомнил! Вспомнил, за кого ещё надо выпить!

— За наших славных лётчиков, одержавших победу в Великой Отечественной войне! Ура! — крикнул я и выпил лимонад залпом.

… Но почему-то никто уже не смеялся. Все грустно смотрели в тарелки и жевали. Стучали вилки.

Папа вышел из-за стола, взял меня под мышки и вынес в маленькую комнату.

Я ничего не понял.

— За что, пап? — тихо спросил я.

— Подумай, — сказал папа и закрыл за собой дверь.

А за дверью дядя Юзя говорил громким шёпотом:

— Ну, что вы, ей-богу! Маленький мальчик, решил всем поднять настроение. Ну и правильно, ну и хорошо. Погрустить мы и так успеем.

…Я уткнулся носом в подушку. Вдруг я всё понял, мне стало стыдно. Я шумно вздохнул и закрыл глаза. Мне сразу стали сниться разноцветные звёзды салюта и белые тарелки. Дядя Юзя из Харькова высоко поднимал в синее небо вилку с наколотым кусочком селёдки и говорил: «За наших славных моряков, одержавших победу…»

Проснулся я от пения.

Сначала пела мама.

— Синенький скромный платочек, — старательно выводила она. А гости подхватывали:

— Па-адал с опушенных плеч!

— Ты говорила! — не пел, а кричал дядя Шурик, а мама перекрывала его своим грудным голосом:

— Ты обещала!

И опять все хором:

— Синий платочек сберечь!

Вместе со всеми я шёпотом повторял знакомые, родные, любимые слова этой песни:

— За них! Родных! Желанных, далёких таких! Строчит пулемётчик! За синий платочек! Что падал с плечей дорогих!

ДЯДИНЫ ПОГОНЫ

К нам в гости опять приехал дядя Матвей, мамин брат.

Пока он обнимался с мамой, раскладывая вещи, я всё ходил вокруг и заглядывал ему в лицо, стараясь угадать — что будет, куда дядя Матвей позовёт меня и что подарит.

Но он только подмигивал и ничего не говорил.

От волнения я начал глубоко и часто дышать.

…Вообще с дядей Матвеем у меня были связаны самые разные воспоминания. И хорошие, и плохие. Хорошие — потому что дядя Матвей был шумный, весёлый человек. Плохие — потому что любил «подначивать», а я этого не любил, даже боялся.

— Не обращай внимания. Улыбайся и молчи, — учила меня мама. Но у меня никак не получалось выполнить её совет.

…В тот вечер я принёс дяде Матвею шахматную доску и погромыхал перед его носом.

— Ага! — весело крикнул он. — Заматовать хочешь дядьку?

Я молча положил доску на диван и стал доставать фигуры. Папа одобрительно смотрел сбоку. Дядя Матвей придвинул к краю доски большой живот и гулко прокашлялся.

…Каждая партия кончалась неожиданно быстро. Дядя Матвей ловко переставлял фигуры и они легко и весело окружали моего короля-тугодума. После каждой партии дядя Матвей одинаковым голосом спрашивал меня:

— Ещё? Заматовать хочешь дядьку? Ух ты какой!..

Вдруг я почувствовал набухающий в горле плотный ком. Стало душно.

Я вышел на кухню и заплакал. Мама сказала дяде Матвею — я услышал её громкий шёпот:

— Связался с ребёнком, шахматист! Проиграй хоть одну!

И дядя Матвей крикнул уже другим — недовольным и виноватым голосом:

— Эй, гроссмейстер, иди отыгрывайся!

Я помотал головой, хотя никто этого не видел. Нет. Хватит.

…Это было давно. А теперь я сидел в большой комнате и ждал. Теперь лето. Может, мы пойдём на футбол. Может, в зоопарк.

А если дядя опять начнёт подначивать? Главное — не поддаваться. Улыбаться и молчать.

Дядя вышел из кухни, вытер рот большим платком и полез в чемодан. Я даже вспотел от волнения.

Вдруг у него в руках оказался маленький бумажный сверток. Главное, подумал я быстро, не расстраиваться. Может, ерунда какая-то.

Он стоял и хитро разглядывал меня маленькими весёлыми глазками.

— Хочешь в армии служить? — спросил он неожиданно. Из кухни вышла мама и, улыбаясь, прислонилась к дверям.

Я молчал. И тоже старался улыбнуться.

— Не хочешь? — притворно удивился дядя Матвей. — Инженером хочешь? Как папка? Жаль…

Он стал медленно разворачивать сверток. Меня сорвало с дивана, и я прижался к круглому животу дяди Матвея.

— Спасибо! — крикнул я. — Спасибо большое! Очень большое!

Быстро наступил вечер. Я сидел у себя в комнате и рассматривал дядины погоны.

Это были настоящие офицерские погоны с тремя маленькими звёздочками.

Зашла мама и велела ложиться спать. Я сунул погоны под подушку и стал медленно снимать рубашку. Взрослые о чём-то разговаривали. Я решил прислушаться, как всегда, но не мог, хотелось скорей лечь и нащупать рукой холодные колючие звёздочки.

— Ну что, Матвей, слышно? Не будет с Америкой войны? — спросила мама тихо.

— Не будет, не будет, — так же тихо, как будто бы сонно и даже равнодушно ответил дядя Матвей.

— Чуть что, соседки бегут крупу покупать. Не знаешь, что и думать, — вздохнула мама.

«Причём тут крупа?» — недовольно подумал я и закрыл глаза.

…Все!

Кончена прошлая жизнь!

Кончены игры!

Дядя Матвей прав — я стану офицером. Когда вырасту. Когда вырасту… Что-то тупое и безнадёжное было в этих словах. Нет! Я стану офицером не когда-нибудь, а сейчас.

Я сел на постели и одними губами произнёс:

— Клянусь быть настоящим офицером!

И снова бухнулся на подушку.

…Вот я иду по улице. Никто не знает, что этот мальчик — офицер невидимого фронта. Что он точно выполняет приказы невидимого командования.

…Проехала иностранная машина. На секунду обернулся водитель в чёрных очках. Гад! Думает, если в очках, я ни о чём не догадываюсь.

Иду дальше. Пусть проедет хоть сто иностранных машин. Голыми руками меня не возьмёшь. Я здесь все дворы знаю.

Слежка за врагом. Вот этот, в шляпе. Эх, прижать бы тебе браунинг к пузу, спросить спокойно: «Служил у фрицев?» Но нельзя. Мирное время.

А вот из этого окна, если установить пулемёт, вся улица будет простреливаться. Попробуйте, подойдите!

Странная фантазия овладела мной. Вдали тонко и тревожно запела труба. Часто и глубоко дыша, я глядел в одну чёрную, мёртвую точку пространства.

…Наутро я встал поздно, разбитый и усталый. И сразу крикнул маме:

— Ма, где моя военная рубашка?

— Может, умоешься сначала? — язвительно спросила она.

Я зашёл в ванную и включил воду, постоял просто так, глядя в зеркало.

«Ничего не будет. Я всё придумал», — отчётливо подумал я.

Во рту стало кисло от этой мысли.

— Ты нашла рубашку? — спросил я, выйдя из ванной.

— Да, что с тобой сегодня! — она грохнула на плиту сковородку. — Все его ждут, сидят голодные, а у него одни рубашки на уме.

В голосе мамы была какая-то растерянность.

— На! — она порылась в шкафу и кинула оттуда мою старую зелёную рубашку. Я закрыл за собой дверь, лихорадочно переоделся и приложил погоны к плечам. Погоны были велики. Непоправимо, немыслимо велики.

— Мама! — заорал я.

Она испуганно вбежала в комнату.

— Что с тобой? — крикнула мама.

— Пришей! Пожалуйста! Погоны! — медленно и чётко выговаривая слова, произнёс я. Видно, было в моём голосе что-то военное. Мама сразу послушалась. Она села на кровать и пятью грубыми стежками прикрепила погоны.

— На, носи! — сказала она. Погоны косо свисали, как крылышки дохлой курицы.

Я упрямо натянул рубашку и посмотрелся в зеркало.

— А ты обрежь, — тихо сказал кто-то. Я обернулся. На пороге стоял дядя Матвей и улыбался.

Картон оказался плотный, грубый, ножницам он не поддавался. На пальцах сразу выступили ярко-красные рубцы. Зажмуриваясь от боли, пыхтя и нажимая изо всех сил, я резал погоны.

Раз! И лопнула первая блестящая нитка. Раз! И лопнула вторая. Под расползающейся материей выступил серый рыхлый картон. Одна за другой рвались нитки. Обрезки картона выпирали из-под рваного материала.

В доме стоял горький, противный запах яичницы. На кухне громко орало радио.

Я с наслаждением докромсал погоны и пошёл на кухню.

Там стоял дядя Матвей в парадной майорской форме.

— Я в парк Горького иду! — весело сказал он. — На чёртовом колесе катался?

Я сунул обрезки в помойное ведро и посмотрел ему в глаза.

А потом постарался улыбнуться. Как учила меня мама.

В ГОСТИ К ТЁТЕ РОЗЕ

…Ночью к нам иногда приходил дядя Юра.

Сначала он несколько секунд стоял в прихожей. И только после этого говорил своё всегда одинаковое:

— Сима дома?

(Ни здрасьте, ни вообще, — частенько сердилась мама. — Сима дома? Сима дома? А меня как будто тут нет).

И когда папа наконец появлялся, дядя Юра говорил ему с большим глубоким чувством:

— Привет, Сима!

Папа здоровался с ним обязательно за руку, и дядя Юра тогда наконец расслаблялся и говорил довольно весело: «Привет всем братцам кроликам!»

— Ну привет, привет… — ворчливо отвечала ему моя мама. — Есть будешь?..

Дядя Юра кивал и шёл мыть руки. А мама вздыхала и шла на кухню.

Дело в том, что дядя Юра был полностью несчастным человеком. Милиция не разрешала ему жить дома с тётей Розой. Это была какая-то глупость, которую я никак не мог понять.

— Мама, — говорил я частенько. — Ведь дядю Юру уже освободили из лагеря?

— Да, освободили, — кивала мама. И тут же она начинала совершенно непроизвольно хихикать и отворачиваться, чтобы скрыть свой глупый неуместный смех. Дело в том, что я не знал, что такое лагерь, и когда родители в первый раз сказали мне: «дядя Юра пришёл из лагеря», я деловито переспросил:

— Из пионерского?

Эта история настолько нравилась моей маме, что она рассказывала её всем кому ни попадя, и даже по нескольку раз.

При этом она делала вид, что забывала, кому она её уже рассказывала, а кому нет, и начинала рассказывать по новой, настолько ей нравилась эта история. Например, тёте Розе она рассказывала её раз шесть, и тётя Роза давно уже даже не улыбалась, а только сидела тихо и смотрела куда-нибудь в окно, когда мама вновь начинала её веселить этой историей.

Не то, чтобы мама моя была таким нечутким человеком. В данном случае всё было гораздо сложнее.

Теперь я дорасскажу, почему дядя Юра ночевал у нас, а не у тёти Розы.

В Москве после лагеря ему было жить нельзя. В Подмосковье можно, а в Москве нет. Но поскольку дядя Юра очень любил тётю Розу, мою двоюродную сестру Лариску и вообще хотел хоть немного побыть дома после «пионерского лагеря», то иногда приезжал к ним и даже оставался на пару дней.

Но вот ночевать дома он не мог. Милиция, как предупредили дядю Юру хорошие знакомые, запросто могла нагрянуть ночью и проверить, не ночует ли дома такой-то вот гражданин. И тогда дяде Юре опять грозили крупные неприятности… Ну, например, его могли выслать обратно из Подмосковья. В другую область.

Всего этого мама объяснить мне, конечно, никак не могла.

— Мама, — пытался понять я. — Ну почему, почему если он может их видеть, он не может у них ночевать?

— Ну вот не может, и всё! — сердилась мама. — Ты вообще уже должен спать в это время, понял?

…Да, дядя Юра действительно старался приходить к нам уже после того, как я лягу спать. Так просила мама.

Но если это ему удавалось, было ещё гораздо хуже. Я почему-то каждую ночь обязательно вставал во сне и шёл в туалет, и хотя мама прибегала ко всяким всем известным маминым уловкам, чтобы я этого не делал (кто их вдруг не знает или забыл, пусть спросит у своей мамы) — вставал я обязательно, как робот. При этом я шёл мимо кухни, где на раскладушке спал дядя Юра. Шёл практически во сне. Не просыпаясь. И в этот момент иногда раздавался чрезвычайно густой и сложный звук — храп дяди Юры, смешанный с гудением холодильника.

У холодильников, если кто не знает, ток переменный. В связи с этим холодильники, особенно старые, очень любят помолчать-помолчать, а потом вдруг как заговорить!.. Делают они это совершенно как люди, только не простые люди, а сумасшедшие (иногда даже как буйно помешанные). Когда холодильник начинает говорить после непродолжительного молчания (за время которого все, впрочем, привыкают к тишине, потому что к хорошему привыкаешь быстро) — он сначала трясётся, потом заикается и плюётся, а потом сразу берёт истеричную высокую ноту. И только после этого успокаивается и начинает ровно гудеть о чём-то своём.

Так вот, если наш холодильник совпадал по фазе с дяди Юриным храпом — я мог испугаться по-настоящему. Даже, я думаю, для взрослого человека, идущего ночью в туалет, это было бы немножко неожиданно. А для меня, который и не знал, что ночью кто-то пришёл и спит на кухне — это было неожиданно вдвойне. Или втройне. Или вчетверне. Короче, я начинал иногда непроизвольно реветь и орать, а иногда спотыкаться и биться головой о двери. В лучшем случае я просто долго не мог обратно заснуть и лежал в темноте, слушая сложные звуки с кухни. А утром прилежно жаловался маме, поскольку привык ей на всё жаловаться. И она тут же надолго расстраивалась.

…Однако постепенно мы все друг к другу привыкли.

Дядя Юра привык к нашему холодильнику и даже стал меньше храпеть. Я привык, что у нас кто-то спит чужой и к тому, что дяди-Юрины ноги торчат из кухни в коридор.

Папа привык, что вечером в дверь могут неожиданно позвонить и ответить на вопрос: «Кто там?» — «Сима, открой, это я». Мама — к тому, что дяде Юре надо готовить отдельный ужин.

Дяде Юре оставалось до полного освобождения совсем немного — пять месяцев, три, два, один… В общем, совсем чуть-чуть. Как принято говорить, он уже задышал полной грудью. Почти. Во сне он, наверное, улыбался — если не храпел. Наступил март. Весна. Становилось тепло и тревожно. И на душе. И на улице.

…Дядя Юра в благодарность за всё хорошее подарил мне первый в жизни аквариум. Он страшно любил аквариумы. Дома у него было, как я потом узнал, штук двадцать аквариумов. Светлые, тёплые, с ракушками и гротами. Дядя Юра вообще был мастер золотые руки. На этом он и погорел.

Примерно так родители и объясняли мне причины дяди-Юриного попадания в «пионерский лагерь».

— Дядя Юра — мастер золотые руки. На этом он и погорел, — сказал как-то раз папа.

— Ну и кроме того, он попал под дурное влияние нехороших людей, — ответила мама. — А так-то в принципе он человек очень хороший. Но только дурак.

…Я в это время находился в соседней комнате.

Тут папа, как я теперь думаю, покраснел и стал стучать пальцами себе по лбу. Как бы проверяя, на месте ли его лоб. Это был папин обычный жест.

— Ну что ты стучишь? Что ты стучишь? — возмутилась мама. — Он прекрасно всё понимает. Если ты думаешь, что он чего-то не понимает, это твоё глубочайшее заблуждение.

— Может, он и всё понимает, — рассердился тогда папа, — только всё равно дядя Юра никакой не дурак. Он несчастный человек. И это тебе прекрасно известно.

— Несчастная прежде всего твоя сестра Роза! — сказала мама тоже в сердцах. — Вот она действительно несчастная. Живёт между небом и землей. Несчастная Лариска, потому что должна врать в школе, где её отец. И я несчастная, потому что живу тут как на иголках… То ли милиция с облавой придёт, то ли соседи с проверкой.

Наступила тишина.

— Так… — сказал папа тихо. — И что дальше?

— Ну ты же знаешь, что я совершенно не против! — громко сказала мама. — Я совершенно не против. Но только причём тут несчастный человек? Не надо было кормить свою овчарку ананасами, и не было бы несчастья.

— Что? — сказал я. — Какими ещё ананасами?

— Лёва, ты что, подслушиваешь? — наивно спросил папа.

— Конечно, подслушиваю. Вы же и хотите, чтобы я подслушивал, — сказал я из другой комнаты.

— Нет, мы не хотим, чтобы ты подслушивал, — скандально сказала мама. — Подслушивать нехорошо. Но раз уж ты всё подслушал, будь добр выйди к нам и разговаривай с нами, а не со стенкой.

— Да пусть уж лучше со стенкой… — устало сказал папа.

— Сима! — сказала мама, как любила выражаться тётя Роза, «на повышенных тонах». — Я не понимаю! Ну в чём дело? Я Юру очень люблю. Он хороший мужик. Он погорел ни за что. Я делаю всё что в моих силах.

— А от тебя ничего и не требуется. Только держать язык за зубами.

— Да? — опять сказала мама на повышенных тонах. — А кормить его ужином не требуется? А врать соседям от меня не требуется? А вытирать сопли этому балбесу, который стукается каждый раз лбом, когда Юра храпит? Тоже не требуется? Ты же знаешь, как он храпит. Или ты не знаешь, как он храпит?

— Мама, — сказал я, наконец выйдя из своей комнаты. — Понизь тоны. Я больше не боюсь, когда дядя Юра храпит. Только я не понимаю, на чём он погорел. Его что, бензином облили?

Опять наступила тяжёлая тишина.

— Лёва! — вздохнув, сказал папа. — Как хорошо, что ты есть!

— Лёва, — сказала мама. — Это фигуральное выражение. Просто дядя Юра попал в компанию нехороших людей. И его посадили. С ними заодно. Хотя он был почти не виноват.

— А зачем он тогда кормил ананасами свою овчарку? — спросил я упрямо.

— О боже! — застонал папа. — Ну что за бред!

— Никакой не бред, — опять обиделась мама. — Я сама видела. Берёт ананас недоеденный, и кидает этой своей… Лайме, что ли? Или Сайме… Я уж не помню. Давно это было.

— Да… — тихо и задумчиво сказал папа. — Пять лет прошло, как одна копеечка. Только всё равно ты что-то путаешь. Никогда он не кормил собаку ананасами. Собака просто не ест ананасов.

— Ну как же не ест? Всё она прекрасно ест — и колбасу, и фрукты, и пироги. Ты что не помнишь?

Тут родители грустно замолчали. Видно, они вспоминали то счастливое время, когда жили на Кропоткинской и были совсем-совсем молодые. А у тёти Розы всё было хорошо. Даже очень. Только я-то всего этого не знал!

Поэтому я тоже возмутился и потребовал, чтобы мне наконец объяснили про собак и ананасы.

— У них был дом полная чаша! — с чувством сказала мама. — Понимаешь?

— В каком смысле? — не понял я.

— Ну это такое выражение. Это значит, что у них всё было.

— Ну что всё?

— Ну что-что! — начала сердиться мама. — Собака большая. Радиоприёмник немецкий Телефункен. Часы золотые. У Розы шуба чернобурая. Пришлось потом продать.

— Шубу ей подарил отец, — сухо добавил папа.

— Ну тогда ты рассказывай! — наконец, не выдержав, сказала мама и ушла как всегда на кухню, и там начала стучать тарелками и громко ворчать.

И папа начал долго и скучно мне объяснять что-то про какой-то завод, на котором сначала был один директор, потом другой директор, потом начались проверки, и выяснилось, что главный технолог организовал бригаду, которая работала сверхурочно и делала дополнительную продукцию, а потом выяснилось, что эти часы нигде не учитывались и их продавали налево…

В общем, я ничего не понял и пошёл на кухню к маме.

— Мама! — сказал я. — Ну скажи честно, он был виноват?

Мама помолчала и тихо сказала:

— Ну конечно виноват… Взрослый мужик, должен был понимать, чем это всё кончится. Но знаешь, сажать на пять лет — за золотые руки… Это… Это только у нас может быть. Ну штраф. Ну самое большее год условно. Но пять лет… Какой кошмар!

И мама вдруг начала всхлипывать.

… Так я узнал про несчастье дяди Юры, которое от меня так долго и старательно скрывали.

Насколько я понимаю, дядя Юра в молодости просто любил деньги. По большому счёту, это не недостаток. Но… он немного поспешил родиться. С такими руками и такой прирождённой любовью к хорошей жизни ему надо было родиться гораздо позже. Однако в то время, о котором идёт речь, я ещё не мог осознать дяди-Юрину жизнь в грядущей исторической перспективе.

В то время, о котором идёт речь, я твёрдо сказал себе, что сделаю всё для того, чтобы милиция не проникла в наш дом, в наш двор, на нашу улицу и не напала на след дяди Юры.

Пусть дядя Юра по мнению милиции преступник — но по мнению нашей семьи дядя Юра просто хороший человек и мастер золотые руки. И я немедленно приступил к выполнению своего плана.

Тут может возникнуть вопрос: а почему я решил именно охранять дядю Юру? Может быть, лучше было бы решить что-то другое? Может, лучше было бы просто больше любить и сильнее уважать дядю Юру? Вежливо здороваться, приносить ему тарелку и чашку, развлекать его разговором? Без всякой, так сказать, отсебятины?

Но посмотрел бы я на вас, будь вы тогда на моём месте! Настала пора описать внешность дяди Юры! А это, между прочим, непростая задача. И не случайно я так долго откладывал её в течение всего этого рассказа.

Мама называла дядю Юру просто:

— Цыган.

Папа мрачно шутил, что «пионерский лагерь» дяди Юры был в каких-то необычных местах, потому что на Севере так загореть нельзя, только на юге.

Короче, дядя Юра был почти весь чёрный. Только волосы на висках седые.

Глаза у него были чёрные. Кожа тёмная, смуглая. Волосы… Ну, короче, он был совсем тёмен лицом. Кроме того, кожа у человека, побывавшего в лагере, приобретает совершенно иной оттенок, чем у москвича. На ней появляется обветреность и здоровый румянец. По такому лицу сразу видно, что человек побывал в разных переделках и знает почём фунт лиха.

Когда дядя Юра улыбался, зубы у него на тёмном лице блестели как у негра.

Кроме того, у дяди Юры был скрипучий голос. Букву «р» он выговаривал также как я. И имел несколько неприятных привычек. Например, мою маму он называл так:

— Мариночка, душечка…

Она обижалась и иногда даже плакала.

Кроме того, дядя Юра носил очки и снимая их, слегка протирал об нашу занавеску. Это тоже не нравилось моей маме. Сняв очки, он смотрел на окружающий мир подслеповатым, но при этом очень колючим взглядом.

И наконец, дядя Юра постоянно дарил папе ножи.

Это были совершенно замечательные ножи-самоделки — длинные, острые, блестящие, красивой формы и с отличными наборными ручками. Не ножи, а сказка. Но мама их боялась. Она говорила, что боится резать этой сказкой мясо и капусту, потому что таким ножом можно отхватить сразу пол-пальца. А если я схвачу такой нож — добавляла она про меня — то отхвачу сразу всю ладонь. Или руку по локоть.

Кроме того, логично заключала мама, если дядя Юра опасается наших соседей, им эти ножи показывать нельзя. Соответственно ими нельзя пользоваться. Потому что соседи имеют обыкновение приходить за солью в самое неподходящее время. Так что мама убрала все до единого дяди-Юрины ножи в стенной шкафчик. А ножей было три-четыре, или даже пять.

Дядя Юра пока никак по-другому моего папу отблагодарить не мог. Мне, как я уже сказал, он подарил аквариум. А папе ножи. Но поскольку ножи были убраны в стенной шкафчик, каждый раз при его появлении происходила такая сцена — мама начинала резать хлеб или овощи на салат, и дядя Юра спрашивал:

— Марин, а где мой нож?

Мама краснела, равнодушно пожимала плечами и бросала через плечо:

— Да не помню… Здесь где-то.

Дядя Юра обиженно надувался и замолкал.

Наконец папе это надоело и он переложил ножи обратно в кухонный стол. В первый же вечер мама порезала палец — как сказал папа, нарочно.

Мама кричала на него сквозь слёзы:

— Ну, конечно, нарочно! Конечно! Тебе твой шурин дороже моего пальца! А уж твоя сестра тебе дороже жены в тыщу раз! Или даже в миллион!

На что папа молчал и молча злился.

…С аквариумом тоже ничего не вышло. Рыбки, за которыми мы с мамой долго и нудно ездили на Арбат в зоомагазин, на следующий день сдохли. При этом мы с мамой переливали воду, уставили всю квартиру баночками, рассыпали по полу половину рыбьего корма, жалели рыб изо всех сил и в конце этого следующего дня мама так устала, что легла на диван и лежала до самого вчера, пока не пришёл папа.

Папа молча выслушал наш рассказ и поставил пустой круглый аквариум на шкаф.

— Ничего страшного, — сказал он. — Не всем это дано. Любить природу тоже надо уметь.

Короче говоря, дядя Юра был непростым человеком. С его огромным ростом, скрипучим голосом и густыми, как проволока, волосами, с его осторожными ночными визитами — он как-то плохо вписывался в нашу малюсенькую квартирку. Поэтому, хотя жалость и любовь к дяде Юре была для меня святым и непреложным чувством, я решил любить его не в открытых, а в закрытых формах. Чтобы он об этом не знал. А знал один я.

…Стоял ли я во дворе, смотрел ли из окна, шёл ли из школы — глаза мои теперь были зоркими, а движения осторожными. Не идут ли за дядей Юрой? Не крадутся ли милиционеры за мной по пятам?

Даже когда мои друзья начинали играть в футбол, я иногда покидал их и садился на деревянный столик, краем глаза наблюдая за всеми входящими и выходящими.

И надо же было так случиться, что однажды я действительно увидел милиционера в фуражке и плаще, который входил в наш подъезд! А дядя Юра как раз был у нас в гостях!

Я помчался домой и с порога крикнул:

— В доме милиция!

Дядя Юра отшатнулся и сразу бросился к окну.

— Машины во дворе нет! Это не за мной! — крикнул он. — Может, участковый?

В тот раз я впервые увидел как он побледнел. Лицо сразу стало нормального цвета.

Зачем-то дядя Юра полез на балкон и папа с большим трудом уговорил его не прыгать с шестого этажа.

— Сима, ну всё! Ну всё! Прости меня, Сима! Прости меня, Марина! — отчаянно шептал дядя Юра. Потом он одел ботинки и исчез.

Было уже темно.

— Куда же он пойдёт? — отчаянно спросила мама. — Ведь к Розе ему нельзя…

— Ну, один раз переночует на вокзале, — сказал я, не без оснований чувствуя себя причастным ко всей этой истории. — Это гораздо лучше. Безопаснее.

— По-моему, — тихо сказал папа, — на вокзале его точно заметут.

— Не кричи на ребёнка! Причём тут ребёнок! — тихо закричала мама. — Иди лучше догони его. И ты иди! — подтолкнула она меня в плечо довольно сильно. — У тебя глаза лучше.

…Так поздно я ещё никогда не выходил из дома.

Светила луна, отдаленно шумели трамваи, в лужах отражались московские бледные фонари.

Папа бежал, тяжело дыша, по направлению к улице Заморенова.

Потом он понял, что мы бежим не туда. И повернул к скверу.

— Папа, он точно здесь! Он точно здесь! — шептал я.

Тёмные фигуры шастали по скверу туда-сюда. Я чувствовал, что папу трясло. И сам затрясся вместе с ним. Удивительно, но дядя Юра не поехал в своё Подмосковье на ночь глядя, не спрятался в подвале, не сделал чего-нибудь ещё такого же безумного. Он сидел в сквере на лавочке, закрыв лицо руками.

Папа подошёл к нему, сел и положил ему руку на голову.

— Ладно, Юра. Кончай! — сказал он. — Не обижайся на ребёнка. Ну, увидел милиционера. Он же маленький.

— Сима, — сказал дядя Юра каким-то незнакомым, высоким голосом. — Сима, мне осталась неделя!

— Я знаю, — ответил папа.

Так кончилась наша семейная тайна.

Но история про дядю Юру и тетю Розу на этом не кончилась. Через год, как раз в апреле, когда у дяди Юры наконец всё устроилось и с работой, и вообще — нас всей семьёй пригласили на дяди Юрин день рождения.

У порога нас встретил собачий лай. Этот лай отдаленно напоминал мне мяуканье.

— Ой, не наступите! — весело кричала тётя Роза. — Не наступите, а то он потом обидится и будет весь вечер лаять, покоя не даст.

Карликовая китайская собака, с уморительно злым носом, крошечными глазами пуговками и яростно открытой пастью перекочевала на огромные руки дяди Юры. Дядя Юра ласково прижал её к своей груди и сказал:

— Ну вот, знакомьтесь. Наша новая собака. Лайма.

Ананасов на столе не было ни одного. Но сколько же было салатов!

В общем, я ел, ел, ел эти салаты и никак не мог остановиться.

— Ну как из голодного края, — неодобрительно смотрели в мою сторону родители.

— Да отстаньте вы! — хохотала тётя Роза. — Пусть ребёнок наконец поест.

Наконец я наелся. Но ходить я уже не мог. Меня отнесли в Ларискину комнату и положили на маленький диванчик. Вся комната от пола до потолка была заставлена аквариумами. По моей просьбе в комнате выключили свет и я увидел фантастическую картину: стаи диких меченосцев, пузатых золотых рыбок, серебристых гуппий кружились почти что вокруг меня в невероятном танце.

Неожиданно в комнату вошёл дядя Юра и сел рядом.

— Ну как, нравится? — как всегда усмехаясь сквозь колючий взгляд спросил он своим скрипучим голосом.

— Ага, — сказал я.

— Рыбы хорошие. И не врут, — грустно добавил дядя Юра. — Ну ты на меня не обижаешься?

— За что? — спросил я.

Дядя Юра долго и тяжело молчал, а потом закурил.

— Так… — наконец проронил он. — Вдруг обижаешься. Ну пока, — и он прикрыл за собой дверь.

Гульба в большой комнате между тем приобрела какой-то невероятный характер. Там танцевали под пластинку, кричали, пели — всё одновременно, и по-моему били посуду…

— Марин, только пожалуйста больше не рассказывай мне свою историю про пионерский лагерь, я тебя прошу! — хохоча кричала тётя Роза.

— Не буду! — кричала мама сквозь шум. — Давай лучше споём!

— Хасбулат удалой! — кричала тётя Роза.

После непродолжительного молчания гости запели…

Мне надоело сидеть с рыбками и я вышел к гостям. Петь-то я тоже любил….

Сняв пиджак и засучив рукава, с красными щеками сидел мой папа. Он пел, обнимая одной рукой маму, а другой дядю Юру:

— Ты уж стар, ты уж сед

Бедна сакля твоя!..

…Долго и поздно ехали мы обратно. Автобус трясся и волочился по московским улицам.

Меня так замучила эта езда, что я сплоховал и по дороге к дому, когда оставалось уже чуть-чуть, стошнил всё угощение.

А мама отбивалась от папы, который лез к ней, не замечая, что происходит с его любимым сыном:

— Марин, обними меня! Ну я тебя прошу!

Мне было стыдно и за себя, и за папу, и потом, уже дома, лёжа на кровати я бил кулаком в стену и шептал:

— Ну, папка! Ну, папка!

Своего отца я видел пьяным в тот вечер первый раз в жизни.

Наутро мама сказала нам:

— Слабы вы, мужики, у меня! Так гулять, как дядя Юра, это надо другое здоровье.

И мы с папой смущённо посмотрели друг на друга…

Кстати, именно в этот день соседка с первого этажа Маруся Ивановна, которая когда-то была у меня нянькой и с которой я спорил, как сажать лук в банку — головой вниз или головой вверх — сказала мне как бы между прочим во дворе:

— Ну что, ваш досрочно-условно освобожденный-то? Устроился или нет?

И я спокойно ей ответил:

— Да вы что, Маруся Ивановна! У него же руки золотые! Он вообще нигде не пропадёт!

…Так что вы не думайте, что соседи в нашем дворе про дядю Юру ничего не знали. Знали ещё как. Но молчали.

— Другое время, что ты хочешь, — сказал папа маме однажды по этому поводу.

И был прав.

С тех пор мы довольно часто ездили в гости к тёте Розе. А также к дяде Юре, Лариске и их собаке Лайме.

ДОМ КУЛЬТУРЫ ПАВЛИКА МОРОЗОВА

Мама очень хотела, чтобы я ходил в дом культуры Павлика Морозова.

Ей нравилось само место — старинный особняк с колоннами. Чисто, светло. И красиво. На белых дверях тяжёлые ручки под бронзу. Мама чуть-чуть приоткрывала эти огромные, в два человеческих роста двери — чтобы образовалась маленькая щёлочка. Мы стояли в коридоре и смотрели на то, что происходит внутри.

Больше всего маме понравился хор.

— Ну давай, давай, — подтолкнула она меня в плечо.

Я сделал шаг…

— Ты куда? — спросила меня женщина в чёрном платье сухо, но не строго.

Тут вышла мама.

— Понимаете, — произнесла она с выражением, мечтательно глядя куда-то под своды высокого потолка, — вы нас ради Бога извините, мы опоздали к набору в этом году, ребёнок болел…

— А у нас набора в этом году не было, — просто сказала женщина в чёрном платье.

— Да? — растерялась мама.

Хор тихо зашушукался, переминаясь с ноги на ногу.

Женщине надоело разговаривать.

— Ну иди сюда, — сказала она. — Встань.

Хор потеснился, давая место на узкой скамеечке. Во втором ряду стояли в основном девочки. Мальчиков было раз-два и обчёлся. Горящие щёки, чёлки, косы, кружева и шёлковые банты плотно окружали меня. Было трудно дышать, но я всё-таки дышал. Отсюда, из хора, мир казался гораздо более осмысленным. Там, где-то внизу, переговаривались мама и женщина в чёрном платье. В окно ласково тянулись ветки дерева.

— Ну ладно… Отдых окончен! — недовольным звонким голосом сказала женщина. — С того же места… Си-си, фа-а-а!..

Она взмахнула рукой, и я оказался в центре звука. Как будто меня посадили в рояль. Ощущение было страшное и великолепное. Я попробовал открыть рот (просто так, за компанию) и тут же вспотел.

Моего собственного голоса почти не было слышно, а то, что удавалось расслышать в оглушающем звоне и радужных блестках — меня совсем не устраивало. Это был голос безнадёжно больного, зачем-то попавшего в рай. На бал ангелов. Девчонки успевали петь и коситься смешливыми узкими глазами.

Мама напряжённо смотрела то на меня, то на женщину в чёрном.

Она подняла руку, и рояль мгновенно умолк. Как будто уши чем-то внезапно заткнули.

— Ты, это… — просто сказала женщина. — Ты песню какую-нибудь знаешь?

— По долинам и по взгорьям, — тихо сказал я.

Женщина попыталась сдержать улыбку.

— А вот эту: «солнечный круг, небо вокруг»?

Ну кто же не знает этой песни? Я заулыбался, закивал и женщина вновь подняла тонкие руки над своей красивой головой.

«Солнечный крут, небо вокруг, это рисунок мальчишки», — пел я вместе со всеми.

Но что-то было опять не так.

Хор смолк. Женщина в чёрном лишь слегка сжала сухую ладонь — и наступила отчётливая, ясная, музыкальная тишина.

— А теперь один, — сказала женщина, и тихонько запела сама, помогая мне взять первую ноту:

— Солнечный… Ну, давай!

Я запел, но быстро остановился.

— Да… — сказала женщина в чёрном, обращаясь как бы сама к себе. — Ну иди пока к маме.

И вышла в коридор вместе со мной.

В коридоре было немножко темно. Мамины глаза блестели от волнения.

— Ну вы знаете, — просто сказала женщина, — данных у него я не вижу пока. Совсем.

— Бесперспективный? — с вызовом спросила мама.

— Ну что я могу сделать? — развела руками женщина. — Нет слуха. Попробуйте в сольфеджио. Возможно, там выявится внутренний слух. Так бывает. Или в оркестр народных инструментов. Там есть группа ударных. Трещотки, ложки. Пусть пока развивает чувство ритма.

— Ну, спасибо, — вздохнула мама. — Извините, что отняли у вас время.

— Да что вы, — улыбнулась женщина. И вдруг погладила меня по голове. Мягко так. Нежно.

— Тут много кружков, — сказала она и закрыла за собой дверь.

Кружков действительно было много. После музыки мы с мамой решили, что я хочу рисовать. Но кружка рисования не было, была только изостудия.

Это была настоящая изостудия. Человек десять довольно взрослых людей в абсолютной тишине рисовали чайник. Возле чайника на старом потрескавшемся столике лежала сморщенная груша. От вида этой груши мне даже во рту стало противно.

— Ну давай, садись, — сказал руководитель изостудии, задумчивый и медленный человек в старой вязаной кофте. Он дал мне цветные карандаши и большой лист ватмана. И ушёл. Я долго не мог понять, что нужно делать. Напряжённая обстановка действовала угнетающе. Видимо, задумчивый в вязаной кофте просто забыл объяснить мне задание. Все рисовали какие-то тени, штрихи. Зеркала. Тучи. Горы. Правда, на некоторых рисунках я всё-таки узнавал скучную полудохлую грушу.

…Видимо, задание было на самом деле такое: нарисовать чайник, чтобы его никто не мог узнать. Для этого художники использовали только простые карандаши и ещё какой-то чёрный уголь. Мрачные закопченные сосуды на белых ватманских листах увлекали меня в какие-то дебри фантазий.

Я представлял себе чёрный закопченный чайник, который висит над костром, на суковатой палке. Вокруг сидят партизаны. Партизаны молчат. Сегодня у них был трудный день. Они минировали мосты, заваливали дороги спиленными деревьями, сбивали самолеты, уничтожали технику и живую силу немецко-фашистских захватчиков. Теперь партизаны пьют чай из чайника и слушают сводку Совинформбюро.

Чайник моего соседа почему-то больше походил на индейский. Я живо представил себе чёрный индейский чайник, который висит над костром на суковатой палке. Кругом горы, возможно, Аппалачи. В воздухе стрекочут цикады. Индейцы сидят молча. Сегодня у них был трудный день. Они пасли мустангов, охотились за косулями, строили вигвамы. Теперь индейцы пьют чай из чайника и молчат. Только вой волка доносится откуда-то издалека.

У одной девочки чайник напоминал какую-то древнегреческую, или даже, возможно, этрусскую вазу. Я представил себе быстренько древних греков или этрусков. Они сидят вокруг костра. Женщины пляшут ритуальные танцы. Этруски пьют вино из своей чаши, очень напоминающей чайник. Где-то далеко на них идут походом древние греки во главе с Александром Македонским. Вот войско Александра Македонского делает привал. Воины сидят вокруг костра, и греют чай: на суковатой палке висит их любимый боевой чайник. К ним подходит Александр Македонский.

— Здорово, ребята! — весело приветствует он своих воинов.

…Я так устал от этих мыслительных дебрей, что неожиданно ничего не нарисовал.

Ко мне подошёл задумчивый человек в вязаной кофте.

— Может, тебе простые карандаши дать? — с интересом осведомился он.

— Нет, спасибо, — сказал я устало. — А у вас есть какое-нибудь другое задание?

Вязаная кофта посмотрел на меня задумчиво и повёл в другую комнату. Там сидели дети разного возраста и чего-то лепили.

— Вот, смотри, — взял меня за рукав Вязаная кофта и придвинул носом к чему-то такому, чего я сразу не понял, даже не смог охватить взглядом. — Мы делаем панораму боев 1905 года. Если хочешь, можешь принять участие.

Я просто ахнул.

— Слушайте! — закричал я громко. — А что это такое?

— Это панорама боев 1905 года, — сердито повторил Вязаная кофта. Он сел за своё место и начал вырезать что-то из бумаги. — У нас все ведут тихо, — после некоторой паузы сказал он и покраснел, замолчав.

Но я понял, что он хотел сказать. Он хотел сказать, чтобы я тоже вёл тихо. Он пропустил слово «себя». Все ведут СЕБЯ тихо. Поэтому я резко представил, как вести тихо. Тихо вести, как подлодку в нейтральных водах. Она идёт в утреннем тумане. Капитан ведёт её тихо. Только чайки носятся, вылавливая жирную глупую селёдку из густой сизой волны.

— Я хочу сделать пушку! — громким шёпотом сказал я.

— Пожалуйста! — громким шёпотом ответил Вязаная кофта.

Я взял пластилин и полчаса лепил пушку. Пушка была совершенно уродливая и она никуда не годилась. Ну куда она могла годиться среди всего этого разнообразия!

Если вы никогда не видели игрушечной панорамы, вы ничего не поймёте. На огромном столе, размером, видимо, в мою комнату (я не знаю, откуда берутся вообще такие столы), настоящие дома были охвачены настоящим огнем, вдоль настоящих заборов бежали настоящие солдаты, догоняя настоящих рабочих, настоящие лошади вставали на дыбы и настоящие бабы в платках шумно обсуждали что-то у настоящих деревьев.

Это был какой-то разгул настоящести.

Один дом был разворочен снарядом настолько натурально, что я рассматривал его, вероятно, минут пять. Пламя изображали осколки ёлочных украшений — они бордово блестели среди отломанных стен. Сами стены были когда-то в прошлом обычными спичками, но их раскрасили так ловко, что при сощуривании одного глаза они ужасно смахивали на толстые просмоленные брёвна.

Из чего были рабочие, я понять не смог: то ли из крашеного пластилина, то ли из хлебного мякиша… Чтобы скорей выяснить это, я протянул руку.

— Нельзя! — задушенным шёпотом крикнул Вязаная кофта. Все оглянулись. — Не трогай руками, будь добр, — уже мягче попросил он.

Я уж не знаю, что там ему сказала мама, и как она его уговорила, но было видно, что Вязаной кофте очень не хотелось со мной возиться, а больше всего он боялся, что я начну трогать панораму боёв руками. Походив ещё несколько минут вокруг меня, он шумно вздохнул и сказал:

— Знаешь, что? Нарисуй-ка, мой друг, чего тебе хочется.

— Чего? — прямо спросил я его.

— Ну… вот это, — и он показал рукой на панораму боев.

Я взялся за дело и через полчаса рисунок был готов. Вязаная кофта долго и задумчиво его рассматривал, пытаясь понять, кто здесь красные дружинники и где лошади. Видно, ничего подобного он никогда в руках не держал.

— Ну что ж… — сказал он. — Похвально. А теперь посмотри, как работают другие, — и отложил мой листок в стопку с работами.

Я с сожалением проводил глазами мой первый профессиональный рисунок. Ещё никогда мне не доводилось с таким удовольствием рисовать таким количеством остро отточенных карандашей на таком большом листе.

Но я послушно дождался того момента, когда ученики начали сдавать Вязаной кофте свои нарисованные с натуры чайники.

Чайники тоже меня поразили. Были чайники раскоряченные, пузатые, домовитые, а были — хрупкие и нежные, были — гладкие и блестящие, а были — матовые, упругие, все как будто составленные из шарниров. Причём чайник-то ведь был один и тот же, нарисованный с одного ракурса и примерно одинаково! Что же касается груши, то чёрно-белая, острая и ребристая, она выглядела на рисунках так аппетитно, что я с некоторым сомнением посмотрел на её прототип.

Между тем, Вязаная кофта уже взял обратно со столика свой невзрачный чайник, налил воду, поставил на плитку и начал резать хлеб для бутерброда. Искусство уступило место жизни.

Я вышел в коридор и сказал маме, что и сюда ходить, пожалуй, не буду. Она молча всплеснула руками.

Так продолжалось ещё несколько вечеров. Мама водила меня в Дом культуры Павлика Морозова, как на работу. Она всем говорила, что я пропустил набор из-за болезни, что было сущей правдой — в августе я заболел очень длинной и противной ангиной, которая отпустила меня только в октябре.

То, что давно кончились ноябрьские праздники и на улицах лежал снег, маму не смущало. Она твердила, что хоть где-то, хоть в каком-нибудь кружке должны меня взять! Она очень убедительно разговаривала с педагогами, и все были с ней согласны, все были страшно вежливы и улыбались, но я с каждым разом острее чувствовал грустную пустоту этих хождений.

Дело было в том, что вновь принятые в сентябре дети за два месяца успевали быстренько чему-то научиться и абсолютно слиться с остальными. Может быть, они ничем особенным от меня и не отличались, но они уже всех знали, делали правильные движения, принимали правильное выражение лица, словом, растворялись в атмосфере кружка… Я же никак не хотел растворяться, ни к чему прилаживаться.

Походив пару раз по длинным коридорам с ковровой дорожкой — я вдруг ощутил в себе острое нежелание что-то уметь и к чему-то стремиться. Нет, мне здесь нравилось, даже очень! Я даже и не предполагал, что на свете существуют такие прекрасные светлые и чистые дома культуры.

Но из какого-то чувства противоречия я решил, что раз уж так вышло, и я не со всеми — стараться и лезть из кожи вон под насмешливыми взглядами остальных я ни за что не буду.

…Если бы в Доме культуры был один кружок, то мама просто силой заставила бы меня в него ходить. Но их было столько, что она ходила и ходила со мной по коридорам, как загипнотизированная.

Фразу руководительницы хора, что «тут кружков много», мама теперь вспоминала к месту и не к месту. Взбираясь по высоким лестницам, держа в одной руке зимнее пальто, а в другой меня — она тихо чертыхалась, но упрямо шла от одной огромной белой двери к другой.

Первое, что я увидал в авиамодельном кружке — была до боли знакомая спина Колупаева. Мама страшно обрадовалась, даже вся засветилась от радости (Андрюша тебе поможет, он же твой друг, вы же не разлей вода) — и мне пришлось битый час доказывать ей, что дворовая дружба тут ни при чём, и что в одном кружке с Колупайским будет не легче, а тяжелее, что с Колупаевым можно только играть, бегать, сидеть в беседке или на земле, или на крыше — но выносить его приставания ЗДЕСЬ будет невозможно! Тем более, что мне совершенно не хотелось ничего привинчивать или выпиливать.

…В некоторые двери я заходить наотрез отказывался.

Например, увидев мальчиков в обтягивающих трико, которые наравне с девочками делали какие-то па перед зеркалом у балетного станка — я попятился и с ужасом закрыл лицо руками.

Так мы прошли кружок английского языка, кружок бальных танцев, зоологический, астрономический…

— Ну всё, — в один прекрасный вечер сказала мама, которой осточертели эти бесплодные хождения. — Или сейчас или никогда.

— Мама, — сказал я. — Можно, я сам?..

— Ты? — изумилась мама. — Ты сам?

— Да. Сам. Честное слово.

Мама изумилась и не поверила. Однако у неё не было другого выхода.

— А как я тебя найду? — недоверчиво сказала она.

— Посиди здесь. Почитай книжку. Через полчаса я к тебе выйду.

Она пожала плечами, в очередной раз сняла зимнее пальто и уселась штудировать очередной химический талмуд.

Последние полчаса своей неудавшейся творческой биографии я решил провести так, чтобы не мучить себя и других.

Я просто слонялся по коридорам и рассматривал всё подряд.

…Странное, признаюсь вам, дорогие читатели, испытал я чувство!

Пожалуй, можно сказать и так — это было чувство, с которым я тогда встретился и уж больше никогда не расставался в течение всей своей жизни!

Вокруг меня бегали какие-то глупые накрашенные девицы из театрального кружка в пышных платьях до пят и в оцарапанных лакированных туфельках. Проносились полуголые взрослые девушки из кружка бального танца, украшенные чёрными мушками и конскими хвостами. Пятилетних детей, одетых в настоящие фрачные пары и концертные платьица, со скрипочками и флейтами в руках, вели на сцену возбуждённые, дрожащие от волнения родители. На чердаке, среди сломанных кресел и шкафов, пили портвейн, закусывали колбасой и пели песни под гитару члены клуба интернациональной дружбы. Это они отмечали день юного героя-антифашиста. Раскрасневшуюся девочку в чёрном свитере страстно целовал в углу какой-то мальчик в чёрном свитере. Я сразу догадался, что эти двое как раз и будут изображать героев-антифашистов на сцене.

Пел хор, играл рояль, пианино и скрипки репетировали трио, глухо топали в такт участники ансамбля народного танца, орали из-за дверей концертмейстеры и хореографы, в кружке английского языка нестройными голосами разучивали старинную шотландскую песню.

Я слонялся по коридорам с блаженной улыбкой и думал про то, что мне нравится всё это вместе и совершенно неинтересно всё это по отдельности.

Я всему сочувствовал, со всеми радовался, всех любил — но не хотел входить ни в какую, абсолютно ни в какую дверь! Это было как на чужой ёлке, когда тебе до слёз нравятся все дети, но уходя, ты ловишь себя на том, что никто из них к тебе не подошёл, а подружиться сам ты попросту постеснялся.

Наконец я добрёл до абсолютно тихой мемориальной комнаты Павлика Морозова. Здесь было совсем уж чисто и светло, нестерпимо ярко горела люстра, а перед портретом стояла стеклянная банка с цветами и скучал на карауле высокий парень в белой рубашке. Он погрозил мне кулаком, но не решился сойти со своего места, пока я обходил комнату кругом.

Комната была пуста. В ней было только высокое полукруглое окно, портрет, банка с цветами и часовой. О Павлике Морозове я не знал в ту пору почти ничего. И дома, и в школе как-то стеснялись рассказывать о деталях его подвига, хотя чего тут стесняться — бывают такие отцы, на которых хочешь не хочешь, а побежишь докладывать.

Поэтому Павлик был для меня просто пионером-героем, которого убили враги.

Тихая смерть ребёнка очень соответствовала моему лирическому настрою. Я посмотрел-посмотрел на портрет и вдруг заплакал.

Парень на посту, удивлённо хлопая глазами, смотрел на меня.

— Ты чего, дурак, что ли? — пробасил он, видимо, пытаясь меня успокоить.

Я махнул на него рукой и снова выбежал в коридор.

Здесь меня и нашла мама, приближавшаяся ко мне быстрыми взволнованными шагами.

— Пойдём! — закричала она. — Тебя согласились взять в оркестр народных инструментов!

Видимо, мама сумела обаять руководителя оркестра прямо в холле, где он, высокий и застенчивый, раздевался в гардеробе для сотрудников. Навела на него сердобольная нянечка, с которой мама успела за эти мучительные вечера крепко подружиться.

— Василий Васильевич, вот он, — тащила она меня за собой, пока мы спускались в подвал. — Ничего не хочет, всех стесняется. Дайте ему какой-нибудь инструмент.

— Пожалуйста! — сказала Василий Васильевич и выдал мне четыре деревянные ложки.

— Ой, а мандолину нельзя? — расстроилась мама.

— Милочка! — обиженным скрипучим голосом громко сказал Василий Васильевич. — Мы же готовимся к районному смотру, репетируем программу! Всему своё время! Или вы не хотите?

— Хотим! — испуганно закричала мама.

— Теперь так, — деловито сказал Василий Васильевич. — Занятия три раза в неделю, в семь вечера. Трудно, я понимаю, но… Домашние задания готовить обязательно! — он недоверчиво посмотрел на меня.

— Вот смотри! — он взял в сухую огромную ладонь две ложки и пробарабанил по колену чёткий ритм.

— Давай.

Ложки в руке не помещались. Я пробарабанил ритм по столу.

— Да нет же, нет! — вдруг тонко и страшно закричал Василий Васильевич. — Это не тот ритм! Слушай внимательно!

…Теперь-то я понимаю, что согласись я работать у Василия Васильевича на ложках, быть мне через годик-другой в местном вокально-инструментальном ансамбле вторым или даже первым ударником. А там, глядишь… и жизнь сложилась бы иначе! Да что теперь говорить!

Я со вздохом взял ложки и стал поглядывать на остальных. Более или менее мне понравилась басовая балалайка в два моих роста, но на ней играла толстая важная девочка.

Мама смотрела на низкие сводчатые потолки. В подвале было очень жарко.

Она взяла меня за руку и вдруг пошла к выходу.

— Извините, — сказала она уже от дверей.

Василий Васильевич не удивился и не попрощался.

На прощание нянечка нам сказала:

— А ещё Дворец пионеров есть. Тут рядышком, вон возле парка. Там эти… горнисты, барабанщики. Туристический, говорят, хороший.

Мама сказала «спасибо», и мы пошли сквозь сугробы домой. Что ей не понравилось в оркестре народных инструментов — я так и не понял.

Позади нас горел всеми огнями великий Дом культуры Павлика Морозова.

Я оглядывался и смотрел на него — старинный особняк с колоннами. Я обещал себе, что когда-нибудь туда вернусь.

Но так и не вернулся.

СТАКАН ВОДЫ

…Помню, как мама впервые посадила меня под домашний арест.

Я был совершенно потрясён этим событием.

Хотя казалось бы, что такого — посидеть дома? В родных, так сказать, стенах?

Многие дети сидят под домашним арестом и ничего ведь, не умирают. Даже больше того, вообще никуда идти не хотят. А зачем, спрашивается? Дома у них телевизор, видео, компьютер, музыкальный центр и даже может быть игровая приставка «Сега».

Ну, а мы — даже представить себе не могли день без гулянья. Как это? Не выйти во двор? Не походить по родным лужам? Стыдясь самого себя, из-за занавески наблюдать, как люди чертят классики, разбивают битой горку пятаков или не дай бог затевают слона?

…Да ведь и никакой бытовой техники у наших родителей пока ещё не имелось.

Телевизор и то был чёрно-белый. А так ещё мог быть приёмник трёхпрограммный. Магнитофон «Маяк». Утюг, может быть, электрический на шнуре. Проигрыватель «Юность» с пластинками.

Для полноценного отдыха, прямо скажем, маловато. Да и появились эти вещи как-то неожиданно. Родители ещё не успели к ним привыкнуть. Трогать их руками практически не разрешали.

Приходилось сидеть дома и ничего не трогать руками. По телевизору днём показывали таблицы для настройки изображения.

Поэтому порой мы изобретали довольно странные способы проводить время.

Итак, мама ушла на работу и оставила меня под домашним арестом. От этого я немедленно почувствовал себя опять маленьким. Когда из дому выходить нельзя, а дома делать совершенно нечего.

…Я лёг на диван и стал представлять, как бывало прежде, разные чудеса на обоях, сощурив изо всех сил один глаз. От такого усиленного сощуривания, как известно, узоры на обоях должны расплываться и превращаться в дурацкие лица, фигурки животных, дворцы и пистолеты. Но они не хотели превращаться и только обиженно мигали в ответ.

Тогда я решил поправить своё здоровье и пошёл на кухню. Намазав кусок чёрного хлеба толстым слоем горчицы, посыпав его перцем и солью и налив стакан холодной воды, я с вожделением съел свой любимый фирменный бутерброд (секрет которого открыл ещё, кажется, во втором классе) и залил его обжигающий и в то же время чудесный вкус холодной водой из под крана.

Затем я опять лёг на диван и стал прислушиваться к своему животу. Живот удовлетворённо бурчал и булькал. Горчица и перец, как всем известно, вызывают весёлое покалывание в мозгах. Теперь мне стало окончательно ясно, что я — это действительно я, но только вот одиночество какое-то не моё. Раньше оно было сладким, тёплым и уютным. Теперь меня окружало холодноватое и круглое одиночество совершенно без углов и пещер. Но ничего — подумал я — нет худа без добра. Это даже интересно — попробовать сделать так же, как раньше.

…Для начала я решил попринимать позы, которые казались мне прежде верхом блаженства. Например, я залез головой под диван и стал дышать в темноте. Потом просто лёг на пол лицом вниз. Потом встал на диван головой, а ноги задрал на стену.

Но ничего не помогало. Квартира была по-прежнему как не моя, нахохлившаяся и чужая. Действие первого бутерброда таким образом прошло и я решил попробовать действие второго. Оно, как всем известно, всегда значительно меньше первого. Неокрепший детский организм довольно восприимчив к действию горчицы и перца, но быстро привыкает к нему. Я взял больше горчицы, больше перца и соли, но меньше хлеба и стал есть. Взгляд мой упал на приготовленный заранее стакан холодной воды из-под крана. И тут я всё понял.

Я понял, чего мне не хватало в моём домашнем аресте. Я включил на полную громкость радиоточку, которая передавал оперу Мусоргского «Хованщина» и запрыгал от радости.

…Стакан воды!

Пустив на кухне из крана небольшую тоненькую струйку и быстро дожевав второй бутерброд — я открыл дверь на балкон и вышел в прохладное свежее пространство. Всё было просто прекрасно. Шумел далёкий трамвай. По улице скучно шли какие-то люди. Крыши домов расплывались в мареве жаркого дня. Чего здесь не хватало — это как раз меня. И воды.

Выплеснув первый стакан, я внимательно проследил за его прозрачным полётом. Одного стакана явно было недостаточно.

Я быстро перешёл на литровую банку.

С банкой дело пошло гораздо лучше. Вода летела до земли так долго, что успевала рассыпаться на десятки или даже сотни красиво блестевших капель.

Наконец мне надоело бегать на кухню, и я решил принести на балкон целое ведро.

Из ведра немного пролилось на пол, но это было ничего, я бросил сверху грязную тряпку, как иногда делала мама, когда проливала что-то на кухне, и вытер трудовой пот со лба.

Воду я выливал по следующей системе.

Если по улице шёл прохожий, я просто выплескивал банку и вновь садился на корточки, чтобы меня не было видно. Куда летит вода и попала ли она в цель, я уже узнать не мог из-за конспирации. Если прохожий при этом начинал вопить, сидеть надо было долго, минут пять. Или хотя бы три.

Правда, балкон наш находился не над самым тротуаром, а так, в некотором отдалении… Между домом и тротуаром ещё была полоска земли с кустиками. Так что попасть на асфальт можно было только как следует пристрелявшись.

Но вскоре я пристрелялся.

Для этого мне потребовался ковшик с длинной ручкой. С помощью этого неплохого рычага удавалось попасть водой даже на проезжую часть.

Одно было плохо — приходилось бегать с ведром. Сначала я наливал по полведра, потом перешёл на целое. Грязная тряпка уже плохо закрывала лужу на полу. Луж вообще становилось всё больше. Но это как раз было хорошо. Хорошо было быть мокрым, грязным, наполненным водой. Солнце поднималось всё выше над городом. Оно светило своими пыльными лучами прямо в мои глаза.

Вода струилась вокруг. Вся квартира окончательно превратилась в водный мир. Казалось, что вскоре здесь запрыгают лягушки и заскачут жуки-плавунцы. Хлюпанье тряпки, грохот вёдер, звон наливаемой воды, противный звук скользкой руки о мокрое стекло — эти звуки наполняли моё сердце.

Я настолько разошёлся, что решил налить полную ванну воды, полные тазы и кастрюли, чтобы не бегать туда-сюда. Вся посуда теперь стояла на полу. Вода журчала изо всех кранов. А я кричал сверху обалдевшим прохожим:

— Что? Жарко! А вот я вам!..

Наконец я решил поливать прохожих из шланга. Почему-то мне показалось, что шланг у папы есть. Я вынул всё из-под ванны — папину старую гирю, какие-то тазики и грязные коробочки, потом начал рыскать по прихожей и по кухне, но шланг всё никак не находился. Тогда я стал кричать из другого окна Колупаеву, который шлялся во дворе без дела и видимо поджидал меня:

— Колупаев! У тебя шланг есть?

— Что?

— Шланг есть?

— Что?

— Дед Пихто! Шланг у тебя есть длинный резиновый? Глухая тетеря!

— Сам ты шланг! — обиделся Колупаев.

…И в этот момент в дверь позвонили.

Несколько секунд, а может и минут, я стоял как громом поражённый. Никто не мог прийти в это время. Кроме, конечно, разбойников и убийц.

Но это были не разбойники и не убийцы.

На пороге стояла мама с испуганным лицом и соседка тётя Валя.

— Лёва, что случилось? — быстро спросила мама.

— Ну я же говорила! — радостно сказала соседка.

Как я потом узнал, маму с работы вызвала по телефону именно она, тётя Валя.

— А я, понимаешь, Марин, слышу, воду кто-то льёт, — радостно хохоча, приговаривала тётя Валя, пока мама с хмурым видом следователя по особо важным делам осматривала место происшествия.

— Так! — грозно сказала мама, осмотрев комнату.

— И льёт, и льёт, — продолжала тётя Валя. — Я думаю, чего это ты… может, стирку устроила? Или купаешь своего? Потом думаю, нет, не может быть, я же видела, как ты на работу уходила… А он главное дело льёт, льёт… Я из ванной-то слышу! Ну, нахалёнок! — радостно говорила тётя Валя, с видом победителя усевшись в кресло.

— Так! — сказала мама, осмотрев кухню.

— Потом ещё слышу, прям какой-то налёт! Ну точно налёт! Кастрюли на кухне падают, вёдра гремят… И всё больше, больше… Не иначе, думаю, парень твой хулиганит… Выглянула — точно, льёт! С балкона! Ну, нахалёнок! — тётя Валя совсем развеселилась и начала мелко и заливисто хихикать.

— Ты зачем это сделал? — тихо спросила мама.

— Не знаю! — так же тихо ответил я.

— А я знаю! Ты осёл! — громко и чётко сказала мама.

Тут тётя Валя как-то осеклась, перестала хихикать и начала меня испуганно увещевать.

— Ты, Лёва, уже не маленький, — ласково говорила она, с испугом поглядывая на маму. — Ты уже должен понимать. А если бы ты на милиционера попал? Или на старенького дедушку?

— Знаешь что, Валь, — решительно сказала мама. — Ты иди. Спасибо тебе за всё. Спасла нашу квартиру от потопа.

— Да что, я ничего. Ремонт недавно был, я и подумала: вдруг зальёт… — каким-то ослабевшим голосом сказала тётя Валя. — Я просто так. На всякий случай.

Видно, тётя Валя серьёзно опасалась за мою жизнь и не решалась уйти сразу.

— Ну вот, — грустно сказала она. — Такой концерт вот получился по заявкам радиослушателей.

…Когда она ушла, несколько секунд мы с мамой стояли в тишине.

— Лёва! — сказала мама, разрубая воздух ладонью. — Будь добр! Объясни мне пожалуйста. Чётко и ясно. Что означает. Твоё поведение.

Я пожал плечами.

— И это всё? — леденящим душу голосом спросила мама.

— Мама, — убедительно сказал я, даже сам поразившись про себя своей убедительности. — Ну как я могу объяснить тебе то, что объяснить в принципе невозможно?

— А вот будь добр! — заорала мама. — Вот уж постарайся пожалуйста объяснить!

— Ты взрослый человек! — кричала мама. — Отвечай за свои поступки! Или хотя бы возьми тряпку и немедленно вытри пол!

Я стал ползать по полу, хлюпая носом.

Мама вдруг присела на корточки, взяла меня за подбородок и подняла моё лицо к свету.

— Лёва, — сказала она. — Я ещё раз спрашиваю: ну что с тобой происходит? Одно безобразие за другим. У меня же сердце не каменное. Звонит соседка. Мне было плохо, честное слово. Меня валокордином отпаивали. Я мчусь к тебе через весь город. Я пять лет жизни потеряла, наверное, за этот час. А тут какая-то ерунда. Льёт воду из окна, как в шесть лет. Или вчера… Два часа бегала искала по всей Красной Пресне. Думала, тебя цыгане украли.

Мама смотрела на меня внимательно и напряжённо.

Наверное, она думала, что я понемногу начинаю осознавать всю тяжесть совершенного мною проступка. И проникаюсь горьким чувством ответственности за содеянное.

Мне хотелось сказать, что мне уже не шесть лет, что я прекрасно пониманию разницу между баловством и нормальным поведением, что я не играл и не валял дурака, а изучал свойства льющейся воды и другие её чудесные качества, что возможно после этого дня я стану биологом, химиком, моряком, механиком фонтанов или фокусником, но ничего этого я сказать не успел.

Потому что мама не выдержав моего молчания задумчиво произнесла:

— Уж лучше бы ты во дворе что ли погулял…

— Но ты же сама сказала, что я под домашним арестом! — чуть ли не закричал я.

Мама покраснела. Вернее сказать, залилась краской.

Трудно сказать, что бы случилось в следующую секунду.

Но тут снова раздался звонок в дверь.

— Так! — сказала мама. — Это за тобой милиция пришла. Но учти, я тебя на поруки не возьму…

Ни жив ни мёртв я открыл дверь.

На пороге стоял улыбающийся дядя Юзя из Харькова, со своим маленьким чемоданчиком командировочного.

— Ура! — сказал он. — А вот и я! А где же крики восторга? И почему вы такие мокрые от слёз? И почему взрослые дома в такое неурочное время?

Мама неожиданно всхлипнула. Видимо появление дяди Юзи из Харькова стало последним завершающим ударом по её нервной системе.

— Мариночка, деточка, ты что? — ласково расстроился дядя Юзя. — Какие проблемы? Трубу прорвало? Сейчас починим!

— Вот его прорвало… — всхлипывая, мама ткнула пальцем в меня. — Вот его надо починить…

Дядя Юзя задумался и после недолгой паузы свирепо произнёс:

— Ну что ж! Надо значит надо!

…И когда мама рассказала ему обо всех моих прегрешениях, он снял плащ, повесил беретку, и начал распаковывать чемодан:

— Марина! — спокойно говорил дядя Юзя, бережно вынимая из чемодана электробритву «Харьков», одеколон «Тройной», кисточку для взбивания пены и запасной станок с коробочкой бритв «Балтика» на случай, если электричество отключат и побриться будет нельзя. Было такое ощущение, что дядя Юзя приехал к нам исключительно бриться или кого-нибудь брить.

— Марина! Ты драматизируешь ситуацию! Да, я понимаю, лить воду с балкона это свинство. Но это свинство лишь для взрослого человека, которому надо делать уроки. Для растущего организма, которому не надо делать уроки, это практически алес нормалес. Может, он решил изучать свойства воды? Может, он у тебя станет химиком? Биологом? Или на худой конец фокусником? Откуда ты знаешь?

— Он станет балбесом! — отрезала мама. — А почему ты не предупредил меня, что приезжаешь?

— Я предупредил! — удивился дядя Юзя.

— Ты прислал телеграмму, что приедешь девятнадцатого.

— Нет, девятого!

— Ну тогда я ничего не понимаю!

— Это ошибка на почте! — разволновался дядя Юзя. — Я выведу этих мерзавцев на чистую воду!

— Не надо! — испуганно сказала мама. — Никакой чистой воды! На десять дней раньше, какая разница? Значит, я очень удачно примчалась с работы. Сейчас будем крутить котлеты.

— А мясо есть? — обрадовался дядя Юзя.

— Ну конечно! — засмеялась мама. — Я только сейчас купила! — и виновато посмотрела в мою сторону.

Это значит, что по дороге домой она всё-таки зашла в магазин! Значит, не так уж быстро она мчалась, чтобы спасать от меня человечество и соседей… Но я, конечно же, ничего не сказал маме на этот счёт.

…Вечером после ужина мы пили чай вчетвером — папа, мама, я и дядя Юзя.

— Послушайте! — горячился дядя Юзя. — Пока я здесь, можно устроить культурную программу для вашего недоросля! Ему нужны новые впечатления! Сходим в театр, в консерваторию… Вы-то сами давно были в консерватории?

— Прошлой зимой, — виновато сказала мама.

— Или нет… — задумался дядя Юзя. — Сейчас лето, сезон заканчивается. Мы сходим в бассейн «Москва». Раз уж его так тянет к воде…

— Да никуда его не тянет, — грустно сказал папа. — Просто не знает, куда себя деть. Каникулы, а мы на работе.

— И дружки такие же, — вставила мама. — У них нет в жизни общего дела. Одна ерунда на уме…

— Ах так! — завопил дядя Юзя. — Нет общего дела? Ну так это проще пареной репы! Общее дело мы быстренько организуем!

И тут наступила запоминающаяся минута. Мы трое — и мама, и папа, и я — посмотрели на дядю Юзю с недоверчивым интересом.

Но он спокойно выдержал наш взгляд.

— Будьте спокойненьки! — поднял он вверх ладонь. — Общее дело мы организуем вашему парню в два счёта!!!

ДЯДЯ ЮЗЯ

Дядя Юзя приезжал к нам из Харькова два или три раза в год. Вроде бы в какое-то министерство. Вроде бы по каким-то жутко склочным делам. Но для нас, как он говорил, «родных и близких покойного», это не имело никакого значения. Ибо нам в дни своих посещений он старался доставить максимум удовольствия!

Удовольствие это состояло в том, что дядя Юзя покупал билеты в театр, причём в любой — «какой попадётся под руку» — и вёл туда родителей «через не могу». Вообще придётся мне в этом рассказе всё время ставить множество слов в кавычки, которые обозначают — как известно всем и каждому по правилам русского языка — прямую речь. Потому что передавать некоторые слова, мысли и чувства, бурно выражаемые дядей Юзей в дни его посещений, можно исключительно его собственными словами. Если передавать их обычными словами, будет совсем не то впечатление.

Итак, дядя Юзя брал маму и папу «за ручки», вёл в концерт или в театр, откуда они возвращались неизменно очень оживлённые. Если спектакль был «так себе, без божества без вдохновенья», или «не дай Бог с претензиями» — они все втроём долго веселились над дурацкими ужимками актёров. Если же спектакль паче чаяния оказывался «силой» или даже «шедевром», тут уж дядя Юзя по-настоящему праздновал свою победу над мещанством.

— Вот вы! — говорил он вдохновенно, откупоривая бутылочку вина, которую покупал по дороге. — Знаете кто вы? Вы городские мещане прошлого века! Слобода! Где же ваше высшее образование? Где тяга к культуре? Где творческие замыслы?

— И помыслы, — грустно добавлял папа.

— Про помыслы я уж и не говорю! — парировал дядя Юзя. — Максимум, на что вы способны — это отправить ребёнка в зоопарк. Или дать ему в воскресенье рубль на кино, чтобы самим поспать подольше. Ну скажите, для того ли мы проливали кровь на фронтах Великой Отечественной войны?

— Не для того… — сокрушённо качал головой папа и, крякая, выпивал залпом свой стакан красного вина.

Мама аккуратно пригубливала и скромно возражала:

— Юзь, кончай. Ну мы не такие большие театралы, как ты, ну кто же спорит…

— А вино? — патетически восклицал дядя Юзя, указуя перстом на папу. — Ты видела, как он пьёт красное грузинское вино? Ну вот скажи, разве так пьют красное грузинское вино?

— Отстань от Симы! — весело кричала мама. — Лучше скажи, мы будем с тобой крутить котлеты?

— А к кому пристань? — парировал дядя Юзя. — Что котлеты? Котлеты это мещанство… Кроме того, нельзя делать котлеты без яйца. Это уже не котлеты, а сосиски, если они без яйца! Не может интеллигенция жарить котлеты без яйца!

— Нет, может! — хохотала мама. — А куда мы пойдём в следующий раз?

— Ох, не знаю, не знаю, достойны ли вы следующего раза… — улыбался дядя Юзя, наливая в стакан красное грузинское вино и выпивал его нарочито медленными глотками, причмокивая как наездник на лошади.

С котлетами была у мамы с дядей Юзей какая-то загадочная история, смысла которой я до конца не понимал. На каком-то то ли дне рождения, то ли другом празднике они — мама и дядя Юзя — спорили о том, можно ли жарить котлеты без яйца. Причём дядя Юзя настаивал, что нельзя, а мама — что можно.

Я прекрасно помню этот то ли день рождения, то ли ещё что-то. Дядя Юзя так страшно хохотал, когда мама в очередной раз сказала ему, что умеет жарить прекрасные котлеты без яйца, что все гости волей не волей прекратили свои весёлые разговоры и повернулись к спорящим.

— Котлета без яйца — это всё равно что в некотором роде мужчина без яйца.

Когда дядя Юзя изрёк эту свою знаменитую фразу, мама вспыхнула и пошла на кухню. Стул при этом от резкого движения упал, дядя Юзя произнёс вторую знаменитую фразу, принадлежащую, правда, Гоголю: «Александр Македонский великий человек, но зачем же стулья ломать?» — после чего папа покрутил пальцем у виска и помчался на кухню успокаивать маму. Я поплёлся за папой, а через некоторое время туда явился и сам дядя Юзя.

— Ребята! — сказал он. — Ругаться неинтеллигентно. Ну что мы сидим, пьём, едим, спорим? Это всё надоело. Давайте Маринка пожарит нам котлеты без яйца, а я — котлеты с яйцом. Причём я обязуюсь съесть не больше трёх.

Мама как-то через силу засмеялась, и немедленно надела фартук.

Брошенные гости курили и танцевали, ничуть не страдая от того, что их бросили. Некоторые из гостей время от времени заглядывали в кухню, на которой царила такая степень веселья, от которой становилось плохо и дурно.

Во-первых, на кухне царил неимоверный чад. На двух сковородках жарилось жуткое количество котлет. Дядя Юзя снял свою неизменную белую рубашку и жарил свои котлеты с яйцом прямо в майке. Мама так хохотала над его шуточками, что наше с папой жюри сделало дяде Юзе замечание, которое он тут же обозвал «сто первым китайским предупреждением».

«Котлеты — это сказка, это радость для всего дома», — говорил он тогда, запустив свои маленькие сухие руки в огромную миску с фаршем. «Разве можно чего-то недоложить в радость и счастье?» — говорил он патетически. «Разве можно пожалеть для счастья и радости хоть один ингредиент?». «Скажи, Сима, — говорил он папе, — пожалеешь ли ты для своих близких, для их счастья хоть один самый ничтожный ингредиент?». «Нет, не пожалею, говорил папа». «Ну вот видишь, — отвечал ему дядя Юзя. — А тут не просто ингредиент, тут целое яйцо».

«Знаешь что, Юзька, — говорила мама, весёлыми шлепками формируя маленькие толстенькие котлетки. — Когда слишком много ингредиентов, это уже не счастье. Это какой-то суп».

«А суп — это и есть счастье. Немножко того, немножко сего, — смеясь отвечал дядя Юзя. — Немножко перца. Немножко соли. И много-много воды…».

Мама беспрерывно хохотала. Я что-то никак не мог уловить причину такого бурного веселья.

Потом наконец уловил.

Дядя Юзя непрерывно, к месту и не к месту называл её «моя примадонна».

«Моя примадонна, вы забыли, мне кажется, посолить ваше произведение»…

Несмотря на то, что мама устроила дяде Юзе настоящее пекло (ее расчёт, кстати, был в том, что она продемонстрирует свой быстрый способ котлетожарения, которым она владела в совершенстве, а дядя Юзя будет долго возиться, потом начнёт торопиться и всё испортит) — так вот, несмотря на пекло, и дым, и чад, и необыкновенно быстрые темпы («это не котлеты, а мясная коллективизация»), которыми шло приготовление харьковских фирменных котлет — все они удались на славу, и с яйцами и без яиц. Гости, которые уже совершенно изнемогая следили за этой битвой гигантов, просто завопили от восторга, когда увидели два блюда свежих котлет, которые пахли не то что на всю квартиру, а на весь дом, «и на весь Краснопресненский район», как сказал дядя Юзя.

«Слабонервных прошу покинуть помещение», — сказал он, начиная поедать свои же собственные котлеты.

…На следующий день после моей истории с водой дядя Юзя почему-то никуда с утра не пошёл. Он долго брился, и смотрел на меня искоса.

— Скажи мне, кудесник… — сказал он вдруг довольно скрипучим голосом. — Что у тебя сегодня в повестке дня?

— Что-что? — удивился я.

— Ну вот как ты например собираешься строить свой день? — немножко рассердился дядя Юзя. — Ты даже простых вопросов не понимаешь, совсем одичал в своём дворе! Я надеюсь, ты не собирался заниматься английским, или изучать этикет, или международное положение?

— Да нет, не собирался, — растерялся я.

— Ну вот. А чем ты собирался заниматься?

— Гулять.

— Ну вот и прекрасно! Вот и покажи мне, будь добр, где именно происходит твоё гуляние! — сказал дядя Юзя и выдернул электробритву «Харьков» из розетки. А потом начал поливать себя одеколоном.

…Одеколона дядя Юзя вообще никогда не жалел. В дни его приездов в нашей квартире всегда стоял чёткий устойчивый запах.

«Запах в мужчине — это главное. Чувствуете?», — говорил дядя Юзя, и мы с мамой это прекрасно чувствовали — мама постоянно открывала форточки, даже в плохую погоду, чтобы как-то перешибить «благородный аромат „Тройного“».

…Мы вышли во двор и остановились. Я не знал, что нужно делать дальше, а дядя Юзя загадочно молчал.

— Так и будем стоять? — наконец спросил он меня. — Давай показывай! Что тут? А что тут? И где наконец люди в этой дикой пустыне, хотел бы я знать?

Мы ходили по двору, как полководец Кутузов с начальником штаба — медленными важными кругами.

— Вот тут мы играем в футбол… — сообщил я дяде Юзе.

— Где? — не понял он.

— Ну как где… Вот здесь, — и я показал рукой прямо под ноги, на асфальт, по которому проходили наши медленные важные ноги.

— Где? — закричал дядя Юзя, выпучив глаза. — Я не понимаю!

Я окончательно растерялся… Мне даже показалось, что дядя Юзя немножко сошёл с ума.

— Ну вот здесь… — слабо пролепетал я. — На пятачке…

— Боже мой… — застонал дядя Юзя. — На пятачке… Кошмар! И это говорит мне сын главного инженера крупнейшего в стране текстильного производства! Что это? Какой это век? Какая это страна? Где я нахожусь, ты не знаешь?

— Ты находишься в нашем дворе, дядя Юзя! — твёрдо сказал я.

— Да?! — ещё громче вскричал он. — А я думаю, что нахожусь в средневековье… нет! в пещерном веке! за миллион лет до нашей эры! где люди жарят мясо на углях костра! И умываются раз в год!..

Чувство обиды за свой родной двор закипело во мне со страшной силой.

— При чём тут умываются? — глухо сказал я, глядя в сторону. — Все у нас умываются нормально. И не жарят мясо на углях. Ты сам знаешь, что у нас жарят всё только на сковородках.

Дядя Юзя чуть заметно улыбнулся.

— Ах вот как? Тогда скажи мне, кудесник, где же ваше футбольное поле? Я уже не говорю о детской площадке!.. О каком-либо подобии беседки!.. О гимнастических снарядах!.. Об элементарной песочнице!.. Но где хотя бы границы футбольного поля, о котором ты так изящно тут распространялся? «Мы играем в футбол»… А если мяч вышел за пределы поля? Что нужно делать в таких случаях?

— Выбросить из-за головы… — сказал я, не понимая, к чему клонит дядя Юзя.

— Ха-ха-ха! — скрипуче засмеялся дядя Юзя. — Да не выбросить, а ввести мяч броском из-за головы обоих рук, при этом не отрывая пяток от земли… Да ты вообще знаешь, как играют в футбол? — вдруг засомневался он.

— Дядя Юзя, ну что ты меня мучаешь? — укоризненно сказал я. — У нас нет футбольного поля. Мы играем прямо здесь.

— А ворота? — не сдавался дядя Юзя. — Неужели вы используете наш послевоенный метод — ставите два кирпича, или, ещё того лучше, — два школьных портфеля?

— Да, — признался я.

— Какой ужас! — схватился за голову дядя Юзя. — Но ведь с тех пор, как кончилась война, прошло уже много лет! Десятки лет! За это время наша сборная успела стать чемпионом Европы, выиграть Олимпиаду в Мельбурне… Лев Яшин стал лучшим вратарем всех времён и народов! Игорь Нетто женился на актрисе Театра на Малой Бронной Ольге Яковлевой — впрочем, это к делу не относится… Как же так? Почему вы не добьётесь строительства в вашем дворе современной оборудованной спортплощадки?

Повисла неловкая пауза.

— Ну что ты молчишь? — вдруг по-настоящему расстроился дядя Юзя. — Ты что, не понимаешь? Человек — сам кузнец своего счастья! Неужели тебе никто этого не говорил? Ты должен заставить отца обратиться в ваш ЖЭК, поднять на ноги общественность, написать письмо в райком… Это же элементарно! Если бы я здесь жил, у вас была бы спортплощадка через месяц!

Я вдруг представил себе, как дядя Юзя заставляет вечером моего папу идти в ЖЭК. Как наседает на него со словами: «Сима, ты же главный инженер крупнейшего в стране текстильного производства!».

«Неужели это и есть общее дело?» — с грустью подумал я.

Дядя Юзя, как это обычно водится, с лёгкостью угадал мои мысли.

— Да! Да! Да! — воскликнул он. — Это и есть твоё общее дело! Ты должен поднять всех на ноги, я ещё раз тебе повторяю! Ты должен сплотить вокруг себя всё то лучшее, что ещё живёт и дышит на этой… территории, — обвёл он наш двор широким движением руки. — Ты должен стать вдохновителем и организатором… Ты меня понял? — патетически закончил дядя Юзя.

— Я понял, дядя Юзя, — послушно сказал я. — Пошли домой, пожалуйста.

— Нет, я вижу, что ты не понял! — сказал дядя Юзя. — Поэтому сейчас, прямо вот на этом самом месте, я дам тебе может быть главный урок в твоей жизни. Слушай и запоминай! Это будет для тебя поважнее всякой школы.

Дядя Юзя стал оглядываться в поисках подходящего объекта для своего показательного урока.

— Послушайте! — громко обратился он к спешащему мимо человеку. — Остановитесь на секундочку!

Я в ужасе замер.

Мужчина чуть не споткнулся от неожиданности.

— А в чём дело? — недовольно сказал он.

— Нет, ничего, — неожиданно мягко сказал дядя Юзя. — Просто я хотел узнать ваше мнение. Как вы находите: в этом дворе дети могут нормально расти и развиваться?

— Что? — грозно пробасил мужчина, надвигаясь на дядю Юзю могучей грудью.

Но дядя Юзя был абсолютно хладнокровен.

— Я вас спрашиваю, — повысил он голос, — в этом дворе есть условия для хоть какого-нибудь воспитания подрастающего поколения? Вы-то сами где живёте?

— Я? Вон в том дворе… — мужчина показал рукой и уставился на дядю Юзю во все глаза.

— У вас там детская площадка есть? — строго спросил дядя Юзя.

— Вроде есть… — мужчина неуверенно оглянулся и стал быстро покрываться потом.

— Вот вы здесь часто ходите, как я смотрю, — вкрадчиво сказал дядя Юзя. — Я сужу просто по вашей походке. Ходите на работу или в магазин. А вам не приходило в голову обратить внимание на этих пацанов, которые у вас под ногами гоняют в футбол на асфальте, рискуя покалечиться? Вы не обращали внимания, в каких условиях проходит их детство? Вы сами кто по профессии?

Мужчина кашлянул и вдруг побежал прочь от дяди Юзи, часто оглядываясь.

— Сумасшедший какой-то, — пожал плечами дядя Юзя. — Ну ладно, я вижу, тут действительно не с кем разговаривать. Пошли в ЖЭК. Ты дорогу знаешь?

— Нет! — закричал я.

— Что «нет»? — удивился дядя Юзя. — Что значит «нет»?

Трудно передать словами чувства, которые охватили меня в эту минуту. Именно здесь, на асфальте нашего двора, при ярком свете летнего утра, я вдруг впервые обнаружил, что дядя Юзя уже сильно немолодой, и даже можно сказать потрёпанный жизнью человек. Седой хохолок на его лысоватой голове смешно трепыхался от ветра. Он стоял в плаще-болонье, который страшно шуршал. Стоял и смотрел на меня пронзительным жёлтым взглядом.

— Пожалуйста, не надо, дядя Юзя, — мягко сказал я. — Ну его, этот ЖЭК. Всё равно они ничего не сделают.

— Это верно, — вдруг вздохнул он и неожиданно послушно поплёлся за мной к нашему подъезду.

И тут я думаю самое время сказать о нём ещё несколько слов.

Если говорить честно, наш дядя Юзя вообще-то был немножечко старомоден, хотя тщательно это скрывал.

Например, папа ни разу ему не сказал о том, что не очень любит ходить в театр, больше предпочитает кино. Хотя они с мамой часто говорили об этом.

Изящный жёлтый чемоданчик, с которым дядя Юзя посещал Москву, тоже был в некотором роде обломком прежней роскоши. В то время, о котором идёт речь, командировочные люди стали предпочитать портфели.

А дядя Юзя своим чемоданчиком гордился.

— Он же трофейный! Немецкий! — говорил дядя Юзя, хлопая чемоданчик по кожаным чешуйчатым бокам. — Ему же износу не будет ещё сто лет!

Дядя Юзя вообще любил ездить. Полжизни он провёл в командировках. Профессия его называлась на мой слух странно — снабженец. «Во время войны обеспечивал фронт всем необходимым», — скромно говорил о себе дядя Юзя.

Когда у них с мамой случались ссоры, она уходила на кухню и бурчала себе под нос, что одни мерзли во время войны в окопах, а другие обеспечивали их всем необходимым. Но в глаза говорить это дяде Юзе она конечно не решалась.

Любовь к поездам, к вокзальным буфетам, к гостиницам, к «Тройному» одеколону, к парикмахерским, к свежим газетам, к рыбным консервам, к чистому прохладному утру, когда поезд подходит к перрону нового города — всё это отличало дядю Юзю от всех известных мне людей.

Он нёс свой чемоданчик сквозь целую страну, абсолютно уверенный в своей нужности и необходимости, в том, что рано или поздно всем всё объяснит и докажет. И даже расскажет, как нужно жить…

В том, как дядя Юзя тщательно гладил свои брюки, как галантно кланялся, приглашая на танец мою маму — было что-то довоенное. (Так я по крайней мере тогда думал).

Шарф дядя Юзя носил «под цвет». В карман пиджака клал «платочек треугольничком». В общем, одевался тщательно. Хотя вокруг него была уже другая эпоха. Эпоха свитеров, бород и джинсов.

К моим родителям дядя Юзя относился как к младшим. Ведь они поженились в то время, когда у него уже были взрослые дети. И точно, сын дяди Юзи Шурик был почти ровесником моего папы. Шурик тоже иногда приезжал, привозил от тёти Гали как правило воблу, которую называл «тарань». В отличие от своего папы Шурик не приглашал нас в театры, иногда не приходил ночевать, заставляя маму волноваться, часто бывал небрит и помят. Брюки носил неглаженные. Рубашку на животе забывал застегивать. Но характер у него был тоже весёлый. Выпив пива и закусив воблой, он усаживал моего папу напротив себя и говорил:

— Сима, давай споём!

И сам затягивал, отбивая такт рукой:

— Вы слышите, грохочет барабан! Солдат, прощайся с ней, прощайся с ней! Уходит взвод в туман, туман, туман… А прошлое ясней, ясней, ясней!

Мы поднялись пешком на шестой этаж — ехать на лифте дядя Юзя почему-то не захотел — вошли в квартиру… Я не знал, что будет дальше, какие меры воспитания ещё придумал дядя Юзя. Но он вдруг достал свой жёлтый чемоданчик и молча стал складывать туда бритвенные принадлежности.

— Ты что? — изумился я. — Уже уезжаешь? А мама разве знает?

— Ага, — кивнул он. — Уезжаю. Мама не знает. Так уж получилось. Очень короткая командировка. На один день. Не хотел говорить твоим… Я же обещал их сводить в театр.

Дядя Юзя был таким грустным, что я сам чуть не заплакал.

— А ты не можешь остаться? — тихо сказал я.

— Нет, — коротко сказал дядя Юзя и пошёл к двери. Потом присел на дорожку и сказал мне напоследок. — Не расстраивайся. Всё будет хорошо.

…Совершенно не помню, как произошла моя последняя встреча с дядей Юзей. Сегодня весь наш харьковский клан живёт в Израиле. Там они, наверное, осваивают местное производство, сельское хозяйство и жилищно-коммунальный сектор.

Адреса их у меня теперь нет. И у мамы тоже.

А жаль. Благодаря дяде Юзе и его взрослым сыновьям я понял простую вещь — человек живёт не только во времени. Но и в пространстве. Вернее, должен жить. Где-то должны быть «родные и близкие покойного», которым можно позвонить и к которым можно приехать с жёлтым командировочным чемоданчиком. Где-то должно быть твоё продолжение. Похожее и непохожее.

Ну ладно, буду зато сам распространяться вширь и вдаль. У меня ведь тоже есть дети. И брат. Так что всё ещё впереди.

Надо ли говорить о том, что как только дядя Юзя уехал, его идея сразу получила неожиданное воплощение? Через маму к нашим соседкам, от соседок к другим соседкам, короче, дня через два ко мне подошли Колупаев с Суреном и сказали:

— Ты чего, Лёва? Решил стадион без нас строить? Смотри, потом не обижайся…

Я совершенно остолбенел. Так дядя Юзя доказал мне силу произнесённого Слова. В эту силу я, признаться, совершенно не верил. А зря. Ибо от одного его Слова произошли такие последствия, какие я даже и представить себе не мог.

Но это всё будет происходить уже в другом рассказе.

А этот, про дядю Юзю, уже кончился.

ДЕРЕВО

Я стоял у дерева и бросал в него ножички. То есть ножичек у меня был один. Это так называлось — бросать ножички. Дерево было одно и я был один. Никто не вышел гулять. В такую жару. Все сидели дома и пили холодный компот.

«Ну конечно, — думал я, — как играть, так все бегут, а тренироваться никого нет. Тренироваться же надо». И я тренировался. Были тогда такие фильмы, где очень точно бросают ножички. Просто чудеса какие-то — бамс, и нет человека. Дерево стояло и смотрело мне в глаза. Но я этого не замечал. Передо мной был враг.

…Ножик у меня был плохой. Кухонный. С деревянной ручкой. Я выпросил его у мамы.

Это было бы странно, но только не для нас с мамой. Просить пришлось три дня, начиная с четверга. Мама плакала, стучала меня книжкой по голове, жаловалась папе, но я просил и просил. Я хотел научиться бросать. Стрелять же учиться нельзя. А ножички бросать можно. Это уже настоящая тренировка. Я просил перед сном, наутро, после школы и перед обедом. Папа молчал. Он знал, что если будет молчать, то, возможно, они меня победят. Как только он открывал рот, чтобы сказать что-нибудь за или против моего желания, тут же у них там всё нарушалось. Мама кричала на папу: «Помолчи, пожалуйста!»…

Я трындел три дня, что мне нужно всего полчаса, что тренировка это важное дело. Что я пока не хожу ни в какую в секцию и должен вообще ну хоть как-то тренироваться. На третий день мама завыла волком (волчицей) и стала выкидывать ножи из шкафчика.

— Этот? Этот? Этот? — кричала она драматическим голосом. Я молчал.

Папа выбрал самый лёгкий, самый не острый, самодельный — маленький с деревянной ручкой и с сомнением посмотрел на меня.

— А если не попадешь? — строго спросил он.

— Отстань! — крикнул я и начал зашнуровывать ботинки.

Это целое дело — плохо зашнуруешь, потом будешь мучаться в самый неподходящий момент.

Первый раз я бросил ножичек и чуть не заплакал.

— Дали! — чуть не плакал я. — Тоже мне дали. Тоже мне добренькие. Дали! Разрешили! Сами бросайте таким барахлом…

Но идти назад просить другой ножичек не было никаких сил. Мама смотрела из окна во двор, как я стою и бросаю. Мысли у неё были такие: ну вот, все смотрят — у Марины парень вырос, стал бандитом. Стащил из дома нож. Тренируется убивать людей. Какой стыд!

А нож у меня никак не втыкался, ещё больше стыд. Бандит-бандит, а руки не из того места растут. Мама была пунцовая уже наверное. От двойного стыда.

Я бросал и бросал. Дереву было уже наверное лет сто. Или восемьдесят. Или шестьдесят. Дерево было тополь. У него на жёлтых высохших листьях вечно болтались какие-то прошлогодние серёжки. А в июне из него летел пух. Все чихали. Я чихал. Словом, тупое было дерево. Большое. Толстое. Сердитое. Я бросал в него ножички с чувством, с толком, с расстановкой. Я просто считал, что дерево уже вообще-то неживое. Ну вот у нас перед домом были разные палисадники. Там вот росли совершенно живые растения, всякие побеги и злаки. То какие-то ромашки жёлтые в полтора метра, то трава. То саженцы. Саженцы были ещё совсем тощие. На них пробивались редкие листочки. Они были кривоватые и тянулись к солнцу, когда оно было. Сразу видно, что саженцы живые.

Если бы я был друг природы, я бы их поливал. Но я был во дворе только жильцом, и саженцы поливал дворник из шланга. А это дерево никто не поливал. Скорее это уже был просто какой-то пень огромной величины.

Я злился на дерево, потому что ножичек у меня никак не втыкался.

Я подошёл погладил кору. Кора была тёплая. Я отрезал кусочек и разжевал.

Вернуться домой? Кинуть лениво ножичек на стол: да ну, не втыкается. Но папа! Папа начнёт свои шутки… И мне опять захочется его убить. А убить его у меня рука не поднимется.

Ножички вообще-то делают из гвоздей-гигантов. Есть такие гвозди-гиганты. Их кладут под трамвай. Трамвай едет со своим страшным шумом по рельсам — потом вжик: на дне рельса лежит нож. Длинный, узкий, тяжёлый. Он переворачивается в воздухе один раз. И впивается в дерево.

Трамваи ходят прямо по улице, на которой мы живём. Пойти найти на стройке ржавый гвоздь… Пойти вырвать ржавый гвоздь из старого бревна. Шатать, шатать, как зуб, и он выйдет из чёрного трухлявого дерева, с трудом, с неохотой. Конечно, он ржавый, но это снаружи. Внутри он ещё железо. Толстое большое железо.

Я представляю себе старый ржавый гвоздь и зажмуриваюсь. По виску течёт пот. Солнце. Май. Полдень. Мама устала смотреть из окна. Мама больше не смотрит. Я свободен.

Дождаться, пока нет машин…

Выйти на середину.

Наклониться.

Ощупать ложбинку. Почувствовать, как дрожит старый рельс.

Где-то там, внизу, на Шмитовском начал идти трамвай.

Он ещё только идёт, а тут уже всё гудит.

…Хлоп!

Что это? Ножичек воткнулся! Пока я думал и машинально его бросал, он взял воткнулся, гад. Не гад, а молодец. Ничего, что рукоятка лёгкая, что лезвие кривое, что сточился от мяса и рыбы, и картошки, и редиски, и хлеба… Он мой настоящий любимый ножичек. Он врезался, вонзился, впился, вошёл, въехал, вогнался, по самую аж по рукоятку, наверное…

Ну и тут во двор — естественно — вышел Колупай. Я его и заметить-то не успел, до того меня солнце ослепило.

— Ножички бросаешь? — заорал он метров наверное за тридцать. Я вздрогнул.

— Попадаешь? — орал Колупай, неумолимо приближаясь ко мне строевым шагом морского пехотинца.

Я пригласил Колупая полюбоваться, как засел в дереве мой несравненный ножичек с деревянной фирменной рукояткой.

— Где? — тупо спросил Колупай.

— Да вот же… — начал я и осекся.

Мой кривой кухонный предмет валялся в пыли. Значит, ничего он не впился, а так, слегка зацепился за кору. А потом ветер дунул и он блюмк и лежит.

— Этот, что ли? — Колупай ковырнул ножичек носком ботинка.

— Рукоятка лёгкая, раз! Лезвие кривое — два! Неострый — три! — и Колупай с трёх шагов (гад) вонзил свой клинок в ствол.

Вот у него был какой надо! Да ещё свежий, незатупленный…

— Вынь, — Колупай посмеиваясь кивнул на свой ножичек.

Рукоятки у таких ножей ведь нет. Уцепиться не за что. Я тянул его тянул — еле вытянул.

— Понял, как надо?

…Колупай отошёл на те же десять шагов и начал кидать свой ножичек в тополиную шкуру.

Тополь тупо вздрагивал от каждого удара. С него даже начали облетать прошлогодние серёжки.

Бамс. Бамс. Бамс.

— Учись, студент, пока я жив, — лениво сказал Колупай. И дал мне попробовать. Вот чем надо тренироваться!

Я взялся за трамвайный ножичек с опаской и восхищением. Сильная, конечно, вещь. Длинная узкая рыба. Маленькое хищное острие. Вес хороший. Чёрная гранёная сталь.

Я кинул. Колупаевский ножичек лениво воткнулся, подумал и рухнул вниз.

— Не умеешь… Смотри.

Он поднял его с земли, подбросил на ладони и с разворота изящно, несильно и точно послал в самую серединку ствола.

Да, взмах нужен. Привычка. Глазомер. Ощутить в ладони. Привыкнуть. Ну чему я могу научиться за один раз? Только так… Попробовать. Почувствовать.

Я кинул и промахнулся. Вздрогнул и застонал старый деревянный забор, который стоял прямо за деревом. Это было совсем ужасно. Тополь был в три — наших с Колупаем — обхвата. Промахнуться было трудно. Колупаевский ножик валялся возле забора и обиженно сверкал, замызганный пылью.

— Ты че, дурак? Не умеешь — не берись! Колупай легко замахнулся и всадил свой ножичек тополю прямо между двумя складками коры.

И опять солнце вышло из-за облачка. И обожгло. И тут вдруг со мной случился какой-то удар.

Я представил себе как мы, я и Колупаев, всаживаем ножички в старого больного человека. А он молчит. Терпит.

Я взял у Колупая его чёрный трамвайный ножичек и забросил на крышу трансформаторной будки. Оттуда достать его будет трудно. Даже мячи оттуда не возвращаются. Не то что ножички.

Колупаев сгреб меня в охапку и отвёл за угол.

— Двадцать пять матросских щелбанов, — деловито сообщил он мне. — Будешь орать, прибавлю штрафных.

Руки у Колупаева большие. Как у его отца, шофера. Оттяжка великая. Каждый щелбан как лёгкий нокаут. А ты молчи. Всё плывет перед глазами. А ты молчи, друг природы. Лоб болит страшно, слёзы хлещут сами без спроса, а ты молчи.

— Зачем ты это сделал? — спросил меня Колупаев, когда закончил свою страшную месть. — Ты больной? У тебя папа больной? Может, ты ещё хочешь?

— Он здесь стоял, — я обвёл руками наш двор. — Когда ещё ничего здесь не стояло. Здесь, может, коровы паслись. Здесь, может, огороды были с картошкой. А он уже стоял. Может, он ровесник Трехгорной мануфактуры. Может, он ровесник футбольного клуба «Спартак». Может…

Тут я прекратил свою речь, потому что вдруг понял, что Колупаев совершенно меня не слышит. Он смотрит на тополь.

Во взгляде Колупаева было неподдельное чувство. Восторга. Восхищения. И любви. Он совершенно забыл о своём ножике. Но от этого для меня не последовало ничего хорошего.

Мысль о том, что тополь — народное достояние нашего двора, совершенно потрясла Колупаева.

— Ты гад, гад! — кричал он. — Я тебе ещё матросских надаю! Это ты придумал тренироваться…

Он бежал за мной и махал руками. Но я почему-то его не боялся.

Я шёл домой, размышляя о том, что на тополь надо повесить табличку. Типа «охраняется государством».

Но табличку в тот раз мы так и не повесили. А зря.

Очень зря.

ШМЕЛИ И ПЧЁЛЫ

Городская природа — непонятная вещь. Особенно в Москве. Едешь, едешь там по какой-нибудь улице: пыль, гарь, дышать нечем.

Потом вышел из машины — пустырь. На пустыре лужа. В луже кузнечики — стрекозы — пиявки… Трава по пояс. Дальше вообще поле. Ящерицы, мыши. Змеи. Ходить страшно по земле. Полно живых существ. А вы говорите Москва.

Вот и наш двор отличался не только тем, что в нём рос почти столетний тополь.

Были в деревне? Там у каждого дома палисадники за заборчиком. Цветочки, подсолнухи, кусты смородины, левкои, астры, ну я там не знаю что ещё. Кто во что горазд. Какая бабушка покруче, у той вообще дикий виноград.

Так вот, в нашем дворе бабушки стали разводить под окнами такие же палисадники. Воздух им нужен душистый-ароматный. А что у людей аллергия на цветение луговых трав — это ладно. Это ничего.

Но об аллергии мы, конечно, пока не думали. Пока Колупая шмель не укусил. У Колупая вмиг пол-лица стало большим и красным — вот это аллергия называется. Он ревёт, мама его бежит, чтобы мазать Колупая совершенно бесполезной зелёнкой, моя мама что-то кричит ей из окна — типа, мол, надо пописать ему на лицо, верное народное средство. Я стою и думаю: а откуда тут вообще эти шмели, эти пчёлы, эти осы? Почему я всё время слышу это угрожающее жужжание?

И мы с Хромым поползли туда внутрь.

Все палисадники вокруг дома были уже обтянуты с некоторых пор такой гнусненькой тоненькой проволочкой. И прикручены к таким колышкам, к таким дощечкам, от которых ещё и занозить можно руку, если хочешь, а то и ногу.

Но мы влезли с Хромым. Решили посмотреть.

Расползлись в разные стороны, и я его из вида потерял. Ну это же надо! Я и не знал, какое тут творится дело. Джунгли! Просто джунгли. Хромой, шепчу, ты где, а его и след простыл, не видно, не слышно, я один и только жучки, муравьи ползают по мне, какие-то бабочки лицо щекочут, червяков каких-то давлю коленями…

Но главное — пчёлы, шмели и трутни. На каждом цветке! По две! По три! Налетели в наш двор, собирают себе пыльцу… Ну хорошо, ладно пчёлы, хотя укус пчелы тоже бывает смертельным. Но от неё всё-таки, как известно, мёд. Но над ними же всякие другие жужжат — тёмные, мохнатые, жуткие…

Еле Хромого дождался, весь переполненный чувствами.

— Хромой! Это ужас! Это кошмар! Это же опасно для людей нашего двора! Эти твари везде! Их надо… Их надо истреблять! Надо уменьшить поголовье шмелей и пчёл!

— Ага! — кивает Хромой. — Только я их боюсь…

— Тихо! Я всё придумал. Защита: мажем лицо одеколоном. У меня дома никого нет, одеколона сколько хочешь. Нападение. Берём спичечный коробок…

— Ты что? — испугался Хромой. — Совсем, что ли? И так жарко, а ты огнём…

— Тихо! Ты не понял! Ты не дослушал! Это безопасная технология. Вообще никаких спичек. Спички из коробка выбрасываем. У меня дома никого нет, спичечных коробков сколько хочешь, и пустых, и полных. Берём спичечный коробок без спичек, подползаем сзади, открываем, накрываем, медленно, осторожно, потом — хлоп! И он наш!

— Кто?

— Трутень! Или шмель! Если пчела — тоже ничего… Только учти, они злее.

— А как они хоть отличаются? — плаксиво спрашивает Хромой.

— Никак. Пчела меньше. От неё мёд. А трутни и шмели гады. Они Колупая чуть до смерти не закусали.

— А нас? — плаксиво спрашивает Хромой.

— А у нас защита, дура! Мы же одеколоном намажемся. И у нас преимущество — мы сзади. Хлоп и всё.

…Ну, короче, уговорил Хромого. Сбегал домой. Взял одеколон с ваткой. Спички. И очки тёмные.

Прибежал назад. А Хромой сидит. Не просто сидит. Решительно сидит. Решился.

— Ну, ладно, отловили, — говорит Хромой. — Вот взяли, отловили сто шмелей. Или двести. Что потом? Я их домой не понесу.

— Да не надо домой! Мы им другой дом устроим. Как в зоопарке. Запустим им пчёлок. Пусть размножаются.

Тут я точно угадал. Не любит Хромой, когда о размножении речь идёт, стесняется. Покраснел. Пожал плечами.

— Ну и где твой дом? — спрашивает.

Пришлось опять мчаться, опять через ступеньки перепрыгивать, ключом дверь открывать, на кухне всё вверх дном переворачивать — ну я-то знаю, что есть, есть у мамы пустые банки, точно есть!

И наконец, нашёл. На балконе. Глянул вниз — Хромой смотрит. Руку козырьком ко лбу приставил.

…Никогда я ещё так не дрожал от нетерпения. Взял ещё на всякий случай мамины старые чулки, может, маски делать придётся. Если они нас заметят.

— Вот их дом! — говорю.

И предъявляю Хромому чистенькую новенькую литровую баночку, только вчера соленые огурцы съели, мама утром помыла, ещё вода высохнуть не успела. Он плечами пожал, молча взял чёрные очки, мамин чулок, спичечную коробку, вытряхнул спички прямо на асфальт и без всяких слов, ни спасибо, ни досвидания, полез под проволоку…

Кое-как я его отправил на задание, а сам сижу думаю — в маске идти или без маски. Только надумал без маски — Хромой назад уже ползёт, красный такой. Но довольный!

— Смотри, охотник! — говорит и даёт мне спичечную коробку. А в ней слышно, что кто-то возится. Я приготовил банку, аккуратно коробочку приоткрыл, чтобы щель была маленькая, и только трутень вылез — я его банкой хлоп. И накрыл. Накрыл и помчался под проволоку. Поохотиться.

…Очень уж густые оказались эти цветочные джунгли. Это если сверху смотреть, они кажутся неприглядные — болтаются какие-то бледные бутончики на тоненьких ножках. А на самом деле… Голова вообще от сладкого воздуха кружится. Я же ещё одеколоном намазался. А тут и так воздух от цветов наодеколоненный. Вокруг всё зелёное-зелёное. И солнце просвечивает. Лучами. Я перевернулся, лёг на спину и чуть не заснул. Только чувствую, что-то мне мешает — это в заднем кармане три коробки торчат. Чуть я их не раздавил, балбес. Ну ладно, охота не ждёт.

Надо сказать, боялся я этих шмелей. Оказалось, зря трусил — очень глупые они. И занятные. Так стараются! Так лезут на эти цветки! Висят в воздухе, ужасно озабоченные. Им же надо разглядеть, кто в каком цветке сидит, куда можно, куда нельзя, где пыльцы больше… Мохнатые такие, даже погладить хочется.

Но я их не гладил, я их ловил. Ловил, конечно, больших. Шмелей. Вряд ли это были большие пчёлы. У пчелы вид трудовой. А у шмеля просто красивый.

Наловил штук десять. Научился не открывать широко коробку, чтобы пойманный шмель не вылетал. Чуть-чуть открывал. И в каждой коробке у меня уже штуки по три-четыре сидело.

Потом я устал, выскочил в траву, а здесь уже Хромой. Смотрит на своего единственного шмеля.

— Смотри, Лёва, он боится.

— Кто боится? Ничего он не боится. Он осматривается.

Шмель у Хромого какой-то ненормальный попался, действительно. Бегает по кругу. Пробежки совершает.

Мои совсем не так себя повели.

Вернее, они по-разному себя повели. Одни лежат и всё. Другие через них перелезают. Третьи кусают первых и вторых. Четвёртые пытаются ползти по стеклу. И падают.

— Где твой? — спрашиваю Хромого.

— Вон. Вон он… Он самый большой.

— Кто самый большой? Вон самый большой! Смотри, сейчас они подерутся.

И верно, подрались. Только плохо как-то. Неинтересно. Блям, блям лапкой. Потом упали оба и не дышат.

— Им воздух нужен, — говорит Хромой.

И в глазах у него такая железная грусть. Не просто грусть, а железная. Есть у него такое выражение лица. Очень я это выражение не люблю.

Но я молчу. Я прижался к банке. Боже, что же творится в этой банке! Шмели сворачиваются клубочком, потом разворачиваются. Умирают. Оживают. Ползут. Лезут. Взлетают. Падают. Выпускают жидкость. Топчут друг друга. Едят эту жидкость.

— Это не дом, а тюрьма, — говорит Хромой.

— Ну и ладно! Не хочешь ловить? Не лови! — кричу я, сбиваю ногой банку и…

И тут происходит вещь, которая со мной бывает. Необъяснимое желание. С вами тоже наверно бывает это необъяснимое желание.

И вот, повинуясь желанию, я первым движением сбиваю банку, а вторым… наступаю на всю эту кучку.

Потом мы садимся с Хромым на корточки. Зажимаем носы. Какой запах! Какой жуткий запах! Вот как пахнет тюрьма! Слизь, слизь, растоптанные крылья, лапки.

— Хорошо хоть, мы шмелей ловили, — тихо говорит Хромой.

— А я не знаю. Я не знаю, как отличить пчелу от шмеля, — повинуясь необъяснимому желанию быть честным и сильным в признании своих ошибок, говорю я.

И тут Хромой начинает меня бить.

Он бьёт меня кулаком по затылку, по спине. А я молчу. Я не отвечаю. Сначала. А потом начинаю бить его. И у него начинает идти кровь из носа.

И тут идёт моя мама. Возвращается с работы.

— Боже! — кричит она ещё издалека. — Почему от тебя так воняет одеколоном? Где ты взял одеколон? Боже, откуда моя банка! Она же мне нужна! Ты что, выходил на балкон? Боже, зачем ты схватил мои старые чулки? Что вы с ними делали, я не понимаю? Боже, почему ты ударил Женю? Ты что, с ума сошёл? Боже, зачем ты взял все наши спички и бросил их на асфальт? Да что происходит, в конце концов, кто-нибудь может мне объяснить?

И тут мама садится на корточки, вдыхает этот страшный запах, смотрит на размазанных моим ботинком шмелей и пчёл, и всё-всё сразу понимает.

— Какой же ты негодяй, — говорит она. — Пойдём домой.

…А потом ещё приходила Женькина мама, и шепталась о чём-то с моей мамой в прихожей. Мама ходила бледная и на меня вообще не смотрела. Если я к ней подходил, она просто говорила: «Уйди от меня вон».

Вечером я лежал и плакал.

А потом стал вспоминать эти проклятые сладкие зелёные цветочные джунгли. Вспоминал, вспоминал и заснул.

Шёл четвёртый день школьных каникул.

ЧУЖОЙ ДВОР И РАЙСКИЙ САД

Сразу за столетним тополем начинался чужой двор, куда я почти никогда не ходил.

Чужих дворов было разумеется вокруг много. Но именно этот чужой двор — служил наглядным примером того, как повезло мне в жизни, какое счастье выпало вообще всем нам жить в нашем дворе с новыми домами, с нашим весёлым многолюдьем, с нашими вечными новосельями.

Чужой двор был тих и мрачен.

Всегда здесь была другая погода, другое настроение и чёрные голуби из Санькиной голубятни жадно пожирали огромное хлебное месиво, которое им бросали здешние больные на всю голову старушки.

От вида этого хлебного месива пополам с водой и кашей меня всегда чуть ли не тошнило. «И как они здесь живут! — привычно изумлялся я. — Пусть здесь квартиры хорошие, зато жизнь плохая».

Здесь жили из знакомых ребят только Вовик с Дёмочкой, которые обычно сидели дома у Дёмочки и вершили свои запутанные дела.

Чёрные голуби жрали свою вечную баланду, и брезгливо миновав их урчащую стаю, мы с Колупаевым направились к нужной нам точке.

— Сюда! — дёрнул меня за рукав Колупаев и повлёк в какой-то дальний угол. Потом он присел на корточки и воровски оглянулся.

Я тоже присел на корточки и воровски оглянулся.

…Вид на чужой двор отсюда, с корточек, многое объяснял. Во-первых, он объяснял — почему здесь такая вечно сырая земля. Она была до того сырая даже летом, что я иногда думал про себя: «Что ли писают они всё время?»

Сырость же шла оказывается оттого, что здесь, в чужом дворе было очень темно, солнце даже не могло упасть, если только в сильную полдневную жару — а так нет. Двор-то ведь был страшно узкий. С улицы его загораживал серый дом. С другой стороны его ограничивала моя любимая тёмно-зелёная стена (о которой смотри рассказик «Зелёная стена»).

К стене неровной крышей прилеплялась Санькина Голубятня. Санькой все звали лохматого старого дяденьку, который жил в том же подъезде, что и Вовик с Дёмочкой, маленького, тихого и с какой-то «волчьей» губой. Синяя верхняя губа висела как-то отдельно от Санькиного лица, но совершенно его не портила. «Санька» иногда заходил в наш двор разговаривать с бабульками, при этом держался важно, на нас не обращал никакого внимания, длинно сплёвывал себе под ноги и жаловался на дороговизну хлеба и крупы.

Голубятников вообще было много. Голуби летали над Красной Пресней чёрными и белыми стаями, гомонили на чердаках, купали свои жирные тела в лужах, обсиживали наш любимый столик, который после этого надо было мыть тряпкой.

Я к голубям относился вообще равнодушно. К голубятникам тоже. Как и вся старая Пресня, они были вымирающим племенем. На пустырях здесь рыли огромные котлованы для новых домов. Огромная кувалда долбила шахты для строительных свай. Там, где раньше зеленели палисаднички, теперь клубилась пыль от грузовиков. Для голубей настала тяжёлая эпоха. Им было негде жить. Их пугали новые звуки. Их поголовье непрерывно уменьшалось.

Тем не менее здесь, в чужом дворе, Санькина Голубятня была ещё жива. Да и как ей тут было не сохраниться!

Двор был настолько тёмный, сырой и прохладный, что зеленовато-буроватая стена как будто даже обросла мхом. По углам двора свирепо высилась крапива. Словом, тут был спокойный полумрак и мёртвая тишина. За углом примостился двухэтажный дом-развалюшка, в котором уже давно никто не жил и который бог его знает какой год стоял под снос.

…Эти дома под снос вообще были сущим бедствием нашего района.

Вся деревянная Пресня быстро разрушалась на наших глазах. На месте снесённых домов, заборов и сарайчиков лежали груды мусора. И когда мы с Колупаем шли из школы домой, мы обязательно играли здесь в пряталки, натыкаясь то на выброшенную кровать с ржавыми пружинами, то на матрац, то на газовую плиту, то на дохлую кошку……Однажды мы с Колупаем нашли там почти мёртвого дяденьку, который лежал синий и замёрзший, но когда мы стали его трогать палкой, он обиделся и полез на нас с кулаками. Мама ужасно боялась моих рассказов об этих занимательных находках, она вообще вся дрожала, когда ходила мимо пресненских пустырей — и я постепенно прекратил все эти рассказы.

— Понимаешь, — шептала мама ночью папе, — он там может куда-нибудь попасть, в какую-нибудь я не знаю яму, там ходит столько всяких людей, какие-то нищие, чего-то ищут, я прямо не знаю… Я боюсь — вдруг что-нибудь случится.

— Не бойся, — коротко отвечал папа на всю эту мамину тираду и тут же, мгновенно, засыпал.

Все это я слышал из своей комнаты, поскольку уши у меня были как локаторы.

…Честно говоря, была ещё причина, по которой я почти никогда сюда не ходил, в этот чужой двор. Дело в том, что Вовик и Дёмочка часто пугали нас с Колупаем рассказами о пытках.

Пытки, по их мнению, происходили в старом двухэтажном полуразваленном доме, который когда-то принадлежал купцу Безумнову. Естественно, в доме раньше были всякие разные клады с серебряными и золотыми монетами, которые правда уже все давно нашли; находили также и скелеты замурованных в стену подвала ещё до революции людей, поскольку сам-то купец был маньяком, и с него собственно и началась эта печальная традиция пыток в этом доме.

— И вот, — говорил Вовик скучным голосом, — идёшь себе вечером часиков в девять, а уже темно так, прям не знаю почему так темно…

— Ну да, — подхватывал Дёмочка, — прям даже удивление какое-то охватывает: вчера на фиг было ещё светло в это время, а тут хоть глаз выколи…

— И вот иду, на фиг, ничего не видно, — продолжал Вовик скучным голосом, — вдруг вижу какие-то парни выходят из дома, ну из безумновского. Ну из этого, вот про который я говорю…

— Ну давай рассказывай, что ты заладил — из этого дома, из этого дома! — не выдерживал Колупай и начинал ходить.

— Ты не ходи на фиг, ты слушай… И вот выходят парни из этого дома, я раз в сторонку, а в руках у них такая сумочка… Да…

— Что «да»? Что «да»? — кричал Колупай, весь белый от нехороших предчувствий.

— Ну что… Потом наутро находят там мужика… всего исполосованного.

— Чего? — глотал ртом воздух Колупай и начинал хвататься за сердце и за голову одновременно. — Чего исполосо…

— Исполосованного! Пытки на фиг в этом доме происходят всё время! — подытоживал Вовик важно и говорил тихо и скучно:

— Ну что, Дёмочка, пойдём?

— Пойдём, Вовик…

И они уходили, нарочно оставив нас в жутком беспросветном недоумении.

Я не верил их рассказам, а Колупаев с его диким воображением верил.

— Всё-таки я не понимаю, как же вы там живёте? — удивлялся он.

— Привыкли, — пожимал плечами Дёмочка.

— Привыкли на фиг… — подтверждал Вовик.

Вовик помимо всего прочего подводил под истории о пытках строгую научную базу.

— Ну почему на фиг этот дом по-твоему не сносят? — горячился он. — Ну его давно бы снесли. Его уже пять лет как поставили на снос. Всех выселили на фиг. А он всё стоит. Стоит и стоит…

— Ну и что? — не понимал я.

— А то! Его эти не дают сносить… Они его держат для пыток.

— Какие эти?

— А то ты сам не знаешь! — удивлялся Дёмочка. — Какие-какие… С белыми глазами!

— Пошёл ты знаешь куда… — не выдерживал такого наглого вранья Колупай. — Сам ты с белыми глазами.

— Я-то пойду… Я пойду… — скучным и нехорошим голосом говорил Вовик, а Дёмочка смотрел на него неотрывно выпучившись, как умел смотреть в нашем дворе только он, — только и ты сходи. Вот часиков девять-десять когда настанет, ты приходи, спрячься там и жди…

— И приду! — орал Колупай.

— И приходи, — спокойно соглашался Вовик.

Так они могли разговаривать довольно долго. Вовик кстати, в отличие от Дёмочки, был человеком плотного телосложения, поэтому их научные с Колупаевым споры довольно часто приводили к чёрт знает каким сложным последствиям и непростым выводам.

— А кровь знаешь она какая? — загадочно говорил Дёмочка.

— Ну какая?

— Она густеет быстро! И вот такие бурые сгустки остаются. И они потом ни фига не проходят. Хоть ты воду лей, хоть что. Вот можешь сходить туда и посмотреть…

— Сам сходи, — мрачно говорил Колупай, и было видно, что он готов физически больно ударить (как он сам говорил) хилого Дёмочку за одно лишь предложение лично убедиться в существовании сгустков.

— Я не могу, — печально отвечал Дёмочка. — Я как увижу сразу в обморок падаю. У меня вестибулярная система слабая.

— Кстати, кровь она сама другую кровь тянет, — важно добавлял Вовочка. — Вот честно.

— Да пошли вы! — всё-таки окончательно не выдерживал Колупаев. И они шли. Большой Вовик и маленький Дёмочка. Ещё издали было видно, что друг без друга они не смогут прожить и дня. Иногда мне казалось, что между Вовиком и Дёмочкой существует какая-то электрическая связь, только без проводов. По воздуху. Вот Вовик что-то рассказывает, возможно даже какую-нибудь ерунду, какой-нибудь анекдот, а Дёмочка тотчас начинает дёргаться, вихляться, изображая лицом то, что рассказывает Вовик. Отключи одного и тут же выключится другой.

Единственным человеком, который не поддавался на рассказы о пытках, был хромой Женька. Он задавал Вовику и Дёмочке совершенно порой дурацкие вопросы.

— А почему тогда их милиция не окружает? — наивно спрашивал он. — Давно бы взяла и окружила?

— Ну ты что, дурак! — выходил из себя Вовик. — Они ночью пытают! У них банда…

— Ну и что? — продолжал тупо удивляться Женька. — Всё равно. Есть собаки розыскные. У нас вон Мосгаза поймали, он сколько людей угрохал, а его всё равно…

Тут надо заметить, что уже тогда (как и сейчас) Москва была полна слухами об убийцах-маньяках, человеках в красной куртке, в синей куртке, в чёрной куртке и в других куртках, которые приходят из темноты, чтобы навсегда забрать с собой несчастную жертву. Пошли все эти истории после поимки первого знаменитого маньяка — так называемого Мосгаза, который под видом проверки газовых труб заходил в квартиры доверчивых женщин.

Дёмочка и так и этак пытался намекать Хромому, что всё тут не так просто с этими пытками, что Мосгаз по сравнению с ними — это просто квартирный пень, в то время как тут речь идёт о совсем других материях. Но Хромой упирался, не понимал, и Дёмочке (или Вовику) приходилось наконец договаривать до конца:

— Да ты что, не понимаешь, что ли? Это же упыри! Это же на фиг не простые садисты! Их милиция поймать не может!

— Ах, упыри! — вежливо улыбался Хромой. — Так бы сразу и сказали. Я-то думал.

— Ну чего ты ржешь? Чего ты ржешь? — кричал Вовик. — Вот поймают они тебя, тогда посмеешься. Они же как люди! С именем, с фамилией. Живут, работают. У них дети есть. А ночью находят пьяного, отводят туда и пытают. Понял?

— Упырей нет, — трезво отвечал Женька и смотрел немигающе.

…И хотя эти его слова всегда казались мне чрезвычайно убедительными, я понемногу стал всматриваться в прохожих, в их лица, в цвет кожи, в очертания глаз и рук… Почему-то больше всего меня пугало, что пыточник-упырь может оказаться обыкновенным человеком с такой же кожей, как у меня, в обычном костюме, с носовым платком и перочинным ножиком. Мысль о ножике совершенно выводила из равновесия, я стал вскрикивать по ночам, и мама, узнав причину, крепко поговорила с Вовиком и Дёмочкой, после чего они от нас отстали, но привычка не ходить в их двор закрепилась намертво. Можно сказать — навсегда.

…Узкий и длинный чужой двор упирался в яблоневый сад, куда в прежние годы, как рассказывали Вовик с Дёмочкой, вся округа «лазила за яблоками». Дом в саду, как и безумновский, пару лет стоял под снос, но потом там сделали общежитие маляров-штукатуров.

Сейчас мы с Колупаем сидели как раз возле забора, тщетно пытаясь разглядеть, нет ли дыры в этой фигурной ограде, не бегает ли за забором собака, и не дадут ли по шее маляры-штукатуры, если мы через неё всё-таки перелезем.

— Давай не перелезать? — тихо предложил я.

Колупаев помолчал и сурово потряс головой, словно бы говоря без звука о том, что раз мы взяли на себя такие обязательства — надо их выполнять.

Надо чего-то ждать и к чему-то готовиться.

Но поворачивать за угол Колупаев, видимо, как и я не решался. Вдоволь наизучавшись здешних чужих луж, чужих голубятен и чужих заборов, а также и неуютных подъездов с дурацкими козырьками — я всё-таки решился посмотреть на страшный дом пыток, которым нас с Колупаевым так долго и успешно пугали.

И вот что я увидел.

Вид у дома был под стать всему двору — мрачный. Крыша провалена. В окнах были видны рухнувшие балки перекрытия. Чёрные как и положено брёвна криво смотрели из углов. Не дом, а просто какая-то камера пыток…

И вдруг… И вдруг на втором этаже, в дырке, которая когда-то была окном, я заметил странное шевеление. Холодная дрожь пробежала по моему вмиг ослабевшему телу. Уговаривая сам себя не бояться, ведь ещё светло и с другой стороны нас не видно, поскольку мы с Колупаевым засели в каких-то кустах, окружённые вдобавок зарослями крапивы, я тихо и почти не дыша поднял глаза…

Каково же было моё удивление, когда в этой самой дырке, которая когда-то была окном второго этажа, я обнаружил две головы — одна из них была головой Вовика, а другая Дёмочки.

«Может, им головы отрезали?» — подумал я и тут же отогнал от себя эту дикую мысль, поскольку головы довольно живо шевелились и поворачивались.

Я внимательно посмотрел на Колупаева. Он, оказывается, тоже смотрел в ту сторону. Глаза у него блестели. Рот был открыт. Колупаева била дрожь восторга.

Когда я это заметил, меня тоже стала бить дрожь восторга.

— Эй вы! — заорал я Вовиковой и Дёмочкиной голове. — Вы что там, кровь пьёте? В кишках ковыряетесь?

Головы исчезли и больше не появлялись.

— Ну? — спросил меня Колупаев незнакомым хриплым голосом. — Ну, что?

— Бить будешь? — тихо уточнил я, и он кивнул.

…Бить Вовика и Дёмочку я совершенно не хотел. Но и бросить Колупаева, который был весь объят вдохновением, я тоже не мог. Медленно и неохотно я побрёл за своим другом, который львиными прыжками помчался к развалившемуся крыльцу древнего строения.

— А! А! А! — кричал он, забежав в чёрное и гулкое пространство бывшего частного владения, которое ещё долгое время, после революции и смерти старенького маньяка Безумнова, как я узнал потом, служило людям плохоньким, но жильем — в нём было целых восемь квартир…

— Что? Что? Что? — кричал Колупаев, найдя вход по обваленной лестнице на второй этаж, который теперь был непроходим из-за досок, брёвен и каких-то чёрт его знает ещё откуда взявшихся деревяшек. — Что гады? Что Вовик? Что Дёмочка? Не ожидали? Где же ваши сгустки крови? Где же ваши упыри? Где же ваши пытки?

Вот примерно какие слова кричал Колупаев, давая страшных щелбанов совершенно опешившему от неожиданности Вовику и сбивая с ног могучим ударом плеча побледневшего Дёмочку.

Все грозило обернуться очень плохо, ибо в таком состоянии Колупай мог просто растерзать обоих друзей и вместо упыриных показать им наши обычные дворовые пытки, которыми мы пытали немцев, попавших в плен к партизанам, но тут вдруг Дёмочка захлопал глазами, странно улыбнулся и сказал:

— А хочешь кино посмотреть?

И вдруг я услышал впервые тишину этого дома. Такую большую и непонятную тишину.

— Что кино? Какое кино? — свирепо надвинулся на Дёмочку Колупаев, но тот церемонным жестом пригласил его к окну и мы все, разом, придвинулись к этому проёму с его оторванными рамами, ржавыми гвоздями и прилипшими навсегда к стенам обрывками старых жёлтых газет. Придвинулись и застыли как громом поражённые…

Не часто так вот происходит всё сразу — объясняются неразгаданные прежде тайны, открываются вещи, о которых ты и не подозревал, а главное — жизнь поворачивается к тебе другим боком, и ты смотришь на неё, как на нового знакомого, от которого неизвестно ещё чего ждать.

— Ой! — сказал я первым. — А что это?

— Не видишь, что ли? — осклабился Вовик.

…В саду, заросшем низкими старыми яблонями, бегали девушки. Девушки, наверное, были малярами-штукатурами, которых в те годы, как впрочем и сейчас, было невероятное в Москве количество, но тогда я об этом не думал, а просто смотрел как они хохочут, убегая от игравшей с ними большой чёрной собаки. Хохочут, поправляя рассыпавшиеся волосы, подбирая юбки, хотя нет… некоторые были и без юбок. Стояла страшная, как я уже сказал, жара — и девушки в своём саду конечно загорали.

На них светило солнце. Ветер дул на их волшебные прозрачные тела. Зелёные и кислые яблоки-дички валялись у них под ногами. Трава стелилась под их босыми ступнями. Юбки, кофточки и другие предметы туалета в красивом художественном беспорядке лежали вокруг них.

Дом был приземистый, большой, с покатой крышей и трубой. Вокруг стоял сад — удивительно-нетронутый, заросший, дикий словно лес с протоптанными тропинками от калитки к крыльцу и от крыльца к беседке. Девушки не просто бегали в саду, они его населяли как какие-нибудь двуногие звери.

Спиной я почувствовал как холоден старый безумновский дом с проваленными стенами — и слегка очнулся.

— Вот дуры, — застенчиво сказал Колупаев. — Чего они, а?

Содержание дальнейшего разговора я здесь пересказывать не могу. Вот и сейчас, спустя почти тридцать лет, пересказывать это содержание мне стыдно.

Практически каждое произнесённое Вовиком и Дёмочкой тогда слово я не мог понять — и мне, пожалуй, требовался перевод с длинными объяснениями. Но я перевода не потребовал, а просто залез на окно и спрыгнул.

…Трудно сказать, почему я не сломал ногу. Наверное, в этот день мне всё-таки везло. Долго я лежал на чужой земле чужого двора и приходил в себя. А Вовик с Дёмочкой хохотали из окна.

Так я познакомился с райским садом. И увидел чужой двор.

…Колупаев послушно шёл за мной и оглядывался. Видимо, ему сильно хотелось вернуться.

А я был страшно рад увидеть опять свой родной двор. Даже вы не представляете, как я был этому рад.

…Жизнь Вовика и Дёмочки представилась мне с этих пор по-другому. Из одного старого дома они глазели на другой старый дом. Странные люди! Пытки, девушки, упыри и маляры-штукатуры, Вовик с Дёмочкой, голуби и голубятники — всё слилось для меня тогда в один глупый и невнятный сон, который с тех пор иногда снился мне с удивительным постоянством. Я просыпался страшно рассерженный, гнусно ругая проклятый чужой двор, но вот беда — с тех пор он меня так и не оставляет. И часто-часто вижу я деревянный дом, куда меня ведут, ведут, и никак не могут привести… И девушек, живущих в этом доме. На втором этаже.

А вот упыри с носовыми платками и перочинными ножичками в снах моих теперь уже не присутствуют.

Наверное, всё это покажется вам смешным и глупым. Возможно, что вы будете правы, если просто пожмете плечами на этот мой рассказик и фыркнете равнодушно. Ну что ж…

ЗЕМЛЯ

Но далеко не всегда страстная любовь к родной земле и к родному народу, который проживает на этой земле, была у меня на высоте. Прямо скажем, иногда она была совсем не на высоте.

…Особенно когда приходилось есть эту самую землю ртом.

А что поделаешь? Такой была традиционная пытка нашего двора! Можно было конечно и не есть. Но тогда приходилось ещё тяжелее…

— Что? — возмущался Колупай. — Не будешь? Тогда я тоже не играю! Мне что, больше всех нужно?

И едва он произносил эти загадочные слова, наступала полная тишина. Все в полной тишине смотрели на меня. Потому что есть землю — отказывался как правило я. Все остальные морщась и кривясь как-то проглатывали или делали вид что проглатывали маленький какой-нибудь кусочек почвы или там песочка, засовывали в рот, потом долго и с облегчением плевались, хватались за живот, падали ничком, в общем, входили в роль.

…Я же войти в роль ну просто никак не мог.

Может поэтому Колупаев заставлял меня не просто есть землю, а есть землю под своим руководством.

— Ты, Лёва, не спеши, — говорил он ласково. — Тут спешка ни к чему. Ты её берёшь, слегка растираешь, вот так вот камешки выбрасываешь, доводишь до кондиции…

— Почему ТЫ никогда не ешь землю? А, Колупай? — тихо спрашивал я.

Колупай очень любил этот вопрос.

— Ха! — говорил он. — Ха! Я почему? Да я её знаешь как люблю, нашу землю? Я её сколько хочешь могу съесть! И на первое, и на второе…

И все вокруг начинали тихо гнусно хихикать.

— Но только зачем я её буду есть… — сурово заканчивал он. — Не я же проиграл.

И это была горькая правда. Выиграть у проклятого Колупая было просто ну никак вообще невозможно. Ни в ножички, ни в пряталки, ни в сыщика и вора. На своих могучих ногах он легко преодолевал любые препятствия, скрывался как привидение на крышах трансформаторной будки, гаража и чёрт его знает ещё где, но самое главное — никакие обстоятельства не могли сломить могучую колупаевскую волю к победе. Даже если я стартовал с большим для меня преимуществом, колупаевская воля к победе стучала в мой затылок и путала ноги.

Переорать и переспорить Колупаева в войнушке по вопросу, кто выстрелил первый, было тоже совершенно невозможно. Ничего кроме слов «Я первый понял!?» — он в этот момент не признавал и мог повторять это сто, двести, триста раз подряд, делая одновременно угрожающие телодвижения, которые конечно же приводили в трепет весь наш двор и любого человека в отдельности.

Но ладно если ты не добегал до базы или тебя положим убивали — ещё куда ни шло. А вот если ты становился пленным…

Первым делом ты сразу попадал в тюрьму — в тот самый задний проход за трансформаторной будкой, где по традиции писали и какали бродячие собаки и кошки, да и не только они. Там под охраной часового ты сидел всё томительное время до расстрела.

Но ладно расстрел!

Расстрел это ладно! Это ещё опять куда ни шло. Некоторые даже любили этот трагический момент. «Хайль Гитлер!» — истошно кричал Дёмочка и медленно не сгибаясь падал лицом вниз. Вовик же напротив распалялся до неимоверности и расстреливать его было действительно интересно.

— Расстрелять! — скупо цедил Колупай своим подчиненным и с интересом следил за Вовиком.

— Пух! — жалостливо пулькали подчиненные, со страхом глядя в ненавидящие Вовиковы глаза.

— Не попал! — скандально орал Вовик и плевал в сторону расстрельной команды.

— Так не бывает! — в свою очередь разноголосо орала расстрельная команда.

— Бывает! — веско говорил Вовик и тогда к нему зловещим шагом подходил Колупай.

— Яволь, русиш партизанен! — не своим противным голосом цедил Колупай (обычно Вовик и я играли за наших, а Дёмочка с Колупаем — за немцев).

— Яволь, русише швайне! — говорил Колупай, поигрывая хлыстиком. — Не хочешь умирать, скотина? Мы тебе поможем!

Для начала он бил Вовика хлыстиком по щекам, но не больно. Вовик багровел и начинал сопеть.

Дальше было два варианта. Либо Колупай сладострастно втыкал в большой Вовиков живот деревянный кортик, который был у него припасен непременно, либо…

Не берусь в точности описать словами то, что происходило дальше во втором варианте.

Весь двор затаив дыхание следил за этим выдающимся расстрелом. За этим шедевром актёрского мастерства. Люди приникали к окнам своих домов (если они конечно выходили у них во двор), младенцы переставали ныть у зелёной стены, где их выгуливали мамаши, собаки останавливали свой вечный бег трусцой из одного двора в другой и тихонько скулили.

Колупай выставлял свой длинный указательный палец (всего лишь!), затем отодвигал другой ладонью большой палец, то есть взводил курок и с таким вот взведенным пальцем наперевес медленно подходил к Вовику, которого держали по двое подчиненных за обе руки.

Мышцы Вовика страшно напрягались и он с усилием наклонял свою голову вниз.

— Коммунисты не сдаются! — хрипел Вовик.

— Верю! — хладнокровно парировал Колупай и приставлял свой огромный указательный палец к большой Вовиковой голове. При этом Вовик начинал конвульсивно дёргаться и хрипеть, не в силах вынести унижений и не желая покинуть эту землю без всякой борьбы.

Затем Колупай делал губами характерное ЧПОК, от которого я всегда крупно вздрагивал — и Вовик в последний раз дёргался. Но как!..

Он дёргался всем телом, всеми плечами и ногами-руками, голова его откидывалась в ужасающем движении назад, а затем бессильно повисала на шее. Вовик грузно падал на колени и страшно хрипя валился набок.

— Унести! — брезгливо цедил Колупай.

Охрана, тяжело охая и вздыхая, тащила здоровенное тело к песочнице и начинала посыпать Вовиков живот детскими лопатками.

Вовик молчал как мёртвый и охрана начинала пугаться.

— Эй, ты живой? — спрашивал его какой-нибудь самый маленький охранник, но Вовик продолжал играть свою роль мёртвого тела до такой последней крайности, что даже мне иногда становилось не по себе.

Я лично не любил весь этот драмтеатр и когда мне выпадало быть расстрелянным, просто валился без слов на землю, облегченно вздыхая.

Но вот беда! Именно я почему-то особенно часто попадался в плен. Может, меня предавал Вовик? Может, я был такой неуклюжий и тихий? Но факт есть факт — в плену я сидел настолько часто, что уже как к себе домой входил в ненавистный задний проход, и даже притащил себе туда заранее деревянный сломанный ящик из-под бутылок, чтобы было на чём сидеть.

Вообще эту игру я конечно ненавидел.

В особенности за то, что приходилось есть землю. Выкручивания кистей, стояние на коленях, хлопанье по ушам ладонями, а также изощренную пытку с поворачиванием кожи вокруг запястьев я выносил молча. Но как дело доходило до земли — начинал иногда даже маленько подхныкивать.

— Спокойно! — обращался ко мне Колупай. — Только без слёз!

Видимо, для него этот момент был важен. Мои внезапные слёзы могли всё испортить.

— Ладно, — кивал я и начинал смотреть в другую сторону.

Какой же грустной и противной представлялась в этот момент вся моя жизнь! Даже любимый двор, казалось, отодвигался от меня в какую-то призрачную даль, и где-то там вдалеке, где был нормальный тихий вечер, там жила моя мама, и медленно шёл с работы папа — где-то там жил совсем другой мальчик, типа меня, с обычной внешностью, вполне сносной судьбой и достаточно определённым будущим.

Здесь же ждал своей участи совсем другой — издёрганный, замученный, грязный от щёк до ботинок и потерявший веру в жизнь человек. Ему уже было всё равно. Только очень не хотелось есть землю.

— Послушай, — говорил Колупай тихим голосом. — Ты же можешь её не есть. Если ты совсем не можешь её есть, мы же тебя не заставляем. В таком случае мы просто выводим тебя из игры. Мы отводим тебя до подъезда и ты спокойно уходишь домой. Ужинаешь. Пьешь чай. Читаешь книжку.

— Нет! — истошно орал я.

— Хорошо! — торжественно говорил Колупай. — Начинаем.

Моё лицо медленно-медленно пригибали к земле. Все знали, что просто брать её руками и пихать в рот я не мог, потому что меня тошнило. Наконец Колупаев окончательно догибал меня до земли (выбирался рыхлый кусочек с более или менее чистой такой чёрной землицей) — и я хватал её губами, зубами, носом и кричал утробно и страшно:

— Всё!!! Ну всё, гады!

…И гады меня отпускали. Они смотрели на меня молча, как я глотаю слёзы вместе с землёю и по-моему даже не дышали от ужаса и восторга.

Я поднимался, отряхивался. Сплёвывал.

И начинал жить сначала.

ЗЕЛЁНАЯ СТЕНА

В Москве, как вы знаете, страшно любят писать на стенах. Причём не просто пишут мелом или углем. Типа «Лена» или, скажем, «Оззи Озборн». Это уже не так модно, как раньше. Хотя и сейчас, конечно, случается.

В любом уважающем себя дворе на любой уважающей себя стене по сегодняшним стандартам должно быть написано что-то очень крупное. Масляной краской. Запоминающееся. Дикое и свирепое. Скажем:

СЭМ ЭНД ВОВИК. НАС ЗНАЮТ ВСЕ.

Вообще, содержание не так уж важно. Важна форма.

…А вот в нашем дворе была огромная, и даже я бы сказал великая стена, на которой, представьте себе, никто никогда не писал. Она возвышалась безмолвно, тихо и скромно. Как развалины Древнего Рима. Правда, тихой она была только днём.

По ночам жителей двора будил непривычный звук — лязг, грохот, тупое гудение электромоторов.

«АБЖЗЦ…» — «АБЖЗЦ» — «БЛИМ» — «БЛИМ»

Раздавались также человеческие голоса, даже вроде крики, даже можно было разобрать — Петров, Петров, майнай, тебе говорю, спокойно майнай, спокойно…

И опять:

«АБЖЗЦ»

«БЛИМ»

«АБЖЗЦ»

Это работал завод.

Я иногда спрашивал о нём своего папу, но он отвечал скупо:

— Да какой завод… Так вроде… Цех…

А мама говорила:

— На нем, наверное, заключённые работают.

— Это которые в тюрьме сидят? — спокойно уточнял я.

Но мама не желала вступать в дальнейшие объяснения. Видимо, смысл завода ей тоже был не до конца ясен.

Колупай загадочно говорил:

— Там колючую проволоку наверное делают.

Мне лично было всё равно. Я относился к самому заводу крайне спокойно, потому что ночью просто спал без задних ног.

…Зато я очень любил заводскую стену, которая важно выступала в наш двор этаким странным углом. Только к нам этот угол был обращён не острием, а наоборот — пустотой, то есть образовывал нишу.

Стена была кирпичная и покрашенная при этом в густой тёмно-зелёный цвет.

— Да ладно, стена! — сердился Колупай. — Хочешь, перелезу?

— Ну перелезь, перелезь! — начинался тут галдеж. Тогда Колупай брал с земли камень и бросал на завод. Это была его любимая шутка.

— Ну вот, перелез, — угрюмо говорил он.

К стене, чтобы как-то скрасить её тёмно-зелёное суровое молчание, были прилеплены три весёленьких здания — трансформаторная, котельная и гараж. Причём если котельная была к стене впритык, то за трансформаторной обнаруживался проход, заваленный кирпичами, битым стеклом, досками, старыми кокашками, поломанными игрушками, рваными кедами, ржавыми консервными банками и такой ерундой, о которой здесь и говорить неудобно.

Кроме того! В этом самом проходе, который шутники иногда называли задним проходом, кто-то умудрился поставить неизвестно для чего железные столбы, причём с поперечинами, так что по ним можно было быстро вскарабкаться на крышу трансформаторной и там лежать на брюхе и на спине в тёплую или даже нехолодную сырую погоду.

Мне лично лежать на крыше не разрешалось. Меня уж слишком хорошо было видно из окна. И мама, хватаясь за сердце, кричала на весь двор:

— Лёва! Лёва! Лёва!

И больше ничего ей кричать не надо было, потому что и так всё всем становилось ясно.

Но в этот день — жаркий летний день одна тысяча девятьсот семидесятого года — мы с Колупаем залезли на крышу и лежали там совершенно спокойно, так как родные и близкие у нас ушли на работу, и мы остались одни в целом мире. У Колупая, правда, дома ещё оставалась баба Люда, но она была слепая, глухая, и из квартиры выходить боялась.

— Вот смотри, Колупаев, — говорил я лениво. — Между будкой и гаражом ещё стол теннисный у нас поместился. Прекрасное место. Шарик не улетает.

— Ну, — отвечал Колупай, рассматривая осколки бутылочного стекла, которых всегда почему-то полно на любой такой крыше.

— А смотри, рядом с котельной какое место шикарное. Это вообще мечта. Там природа, можно сказать. Там земля от нас отдыхает. Там загорать можно. Там малышей выгуливают.

— Ну, — говорил Колупаев, перекидывая осколочные свои снаряды через колючую проволоку на завод.

И действительно, в самом дальнем конце двора, где стена делала поворот и образовывала уютный угол, стояла котельная — собственно, не та ручная котельная, в которой сидит кочегар и поддаёт жару, бросая каменноугольный носитель энергии в железную печку прямо лопатой, всегда в майке с чёрным от сажи лицом и страшными белками глаз. Нет, в нашем дворе стояла абсолютно другая котельная — со сложно выгнутыми трубами, на концах которых болтались обрывки теплоизоляции, с кучей будильников, которые на самом деле измеряли давление, а не время, и со скучным дядей Володей, который был страшно рад, что перешёл из кочегаров в операторы водоразборного блока, ходил с тряпкой и веником, наводил в котельной какую-то безумную чистоту и нас туда не пускал. Дядя Володя боялся крыс, поскольку считал, что они вмиг сгрызут изоляцию, а новой ему конечно не дадут, труба зимой лопнет, его уволят и оставят без куска хлеба. Эту единственную свою мысль он довольно часто повторял, когда мы к нему подходили на безопасное расстояние, но как только мы пробовали подойти ещё поближе, он брал лопату, которую видимо принёс из своей старой котельной, поскольку в новой она была ему совершенно не нужна, и начинал махать ею по воздуху.

— Вон, — меланхолично повторял он при этом. — Пошли вон, хулиганы.

Поскольку дядя Володя боялся начальства и крыс, он в своей котельной никогда не выпивал и не закусывал. (Иногда, правда, приносил из дома стеклянные баночки с кашей и макаронами по-флотски, из которых ел ложкой, но потом всё уносил аккуратно с собой). Большую часть дня котельная стояла просто закрытой на ключ.

Зато вокруг котельной, непосредственно у стены, был кусок настоящей волшебной земли. Эту землю грели мощные трубы с горячей водой, которые были недалеко от земной поверхности, поэтому ещё в марте там стаивал снег и начинала расти трава. Земля у стены была мягкая и рыхлая. И почему-то всегда здесь грело солнце.

Иногда я специально выбегал во двор пораньше, чтобы побыть у этой зелёной стены. Поковыряться в свежей земле.

Не знаю, поймёте ли вы меня правильно, но эта свежая земля, когда с неё сходит снег, и она лежит вся в лужах, заваленная всяким дурацким мусором, отлежавшимся в сугробах за зиму: окурками, пачками сигарет, молочными пакетами, пробками, — …есть в этой освободившейся земле что-то притягивающее человека.

Вот меня, например, такая земля всегда притягивала. Я просто не мог ходить весной только по асфальту, я всегда брал из дома старый малышовый совок или ножик, или даже просто палку и шёл ковыряться в почве. Мама знала эту мою особенность и не выпускала во двор без резиновых калош и двух пар тёплых носков на ноге. Тогда ещё люди покупали калоши. Чёрные снаружи и красные внутри. И это правильно, потому что резиновая обувь не греет, а нерезиновая промокает. Советую вам найти на антресолях чьи-нибудь старые калоши и немедленно, как придёт весна, начать их использовать.

Так вот, земля была хороша везде, в любом кусочке нашего двора, но здесь, у стены — она была просто необыкновенная. Чёрная, блестящая, мягкая. Она легко резалась, лепилась, ковырялась, как морской песок, да что песок, она была лучше песка, она была как глина, и даже скучный дядя Володя иногда подходил ко мне, предварительно вооружившись лопатой и говорил, ковыряя лопатой эту тёплую землю:

— Глину лепишь, парень? Ну давай, лепи…

В этой чёрной весенней земле, в которую я зарывался, как крот, можно было найти всякие чудеса, вроде груды аптечных пузырьков с неизвестной жидкостью, или огромной рессорной пружины, которая одним своим ржавым величием могла отпугнуть любую маму с коляской, а надо сказать, что именно они, мамы с колясками, были главными противниками моих отношений со стеной, ибо им не нравился мой перепачканный, видите ли, вид, мои заляпанные грязью калоши, моя угрюмая сосредоточенность и мои жуткие находки.

Их дети, если они уже достигли того возраста, что могли ходить, были, разумеется, совершенно иного мнения, они лезли ко мне и требовали, чтобы я немедленно дал им и пружины, и пузырьки, и обломки кирпичей, и чёрт знает что ещё, а те, что были потрусливей, те просто стояли смотрели, как я роюсь в земле, стояли долго без движения, но если их начинали уводить от меня, они поднимали такой рёв, что из котельной вдруг выскакивал дядя Володя с лопатой наперевес, и тогда мама, подхватив ребёнка, просто быстро бежала к подъезду, отчаянно выкрикивая на ходу:

— Хоть бы тебя чёрт унёс, червяк навозный. Откуда ты только взялся на нашу голову…

Почему они считали кусок тёплой земли своей собственностью — я не мог понять. Ну да, здесь было спокойно, никто не ходил, грело солнце. Но я-то ведь тоже любил это место! Я приводил сюда друзей, показывал им зелёную стену, рассказывал о том, как я впервые обнаружил эту жемчужину нашего двора, этот целебный край, где водились муравьи, и даже, заметьте, был целый муравейник.

Однако и Хромой, и Колупай вяло ковырялись в моих пузырьках и монетках (иногда я находил, между прочим, монеты тридцатых и даже двадцатых годов), и отходили, жалостливо кивая друг другу:

— Мальчик у нас впал в детство. Куличики лепит.

А видя, как ко мне подходят малыши на кривых ножках, они совсем распоясывались и кричали мне издалека:

— Лёва! Агу! Агушеньки, Лёва! Ты не хочешь пи-пи?..

Когда теплело и появлялась первая трава, я подстилал под попу какую-нибудь картонку, ложился на свежую траву и дремал. А если было ещё не очень тепло лежать на земле, загорать можно было и на стене. Такая уж была у неё особенность — снизу она была толстая-толстая, а потом начинала постепенно утоньшаться, как настоящая крепостная стена в средневековье. Поэтому достаточно худой человек типа меня мог подходить к ней и ложиться навзничь… И она его держала. Она можно сказать дарила ему своё зелёное кирпичное тепло.

Но однажды случилась у меня из-за этой стены небольшая стычка.

Как раз разрыл я в земле кучку старых кирпичей, и тут Колупай подошёл, взял обломок кирпича, попробовал и вдруг написал на стене неприличное слово, которое я здесь писать не буду, потому что вы его и сами, конечно, видели (если не видели, потом увидите).

— Ну ты что, Колупай, — сказал я. — Зачем?

— Ненавижу эту стену, — вдруг сказал он.

У меня прямо всё оборвалось внутри.

— Ты что, — сказал я ему строго, — это же граница нашего двора. Он без неё был бы совсем проходной.

— Вот именно.

— Что вот именно?

— Да ничего! Хочу и пишу! — и Колупай показал мне своё лицо, которое выражало какую-то непонятную скуку и даже тоску.

— Здесь дети ходят.

— Хочу и пишу! — Колупай снова стал писать, уже другое слово, но тут я не выдержал и отнял у него кирпич, после чего он меня повалил и стал садиться на голову, что было самым страшным оскорблением, и я нащупал кирпич и двинул ему по руке, после чего он просто сунул кулаком под дых и я покатился по своей любимой чёрной тёплой земле и прикатился к стене.

Я лежал у стены и думал — ну почему он такой дурак?

— Ещё хочешь? — сказал Колупай то, что всегда говорят в таких случаях.

— Я всё равно сотру. Ты уйдешь и я сотру. Вечером сотру, утром сотру, днём сотру. Я не дам тебе писать на этой стене, — бормотал я, и Колупай тогда сел на корточки, заглянул в мои глаза и спросил:

— Ты что, не понимаешь? Там тюрьма, туда людей сажают.

— Откуда ты знаешь? — ответил я. — Там военный завод. Там детали делают для пистолетов Макарова.

— А кто делает? Кто? — спросил меня Колупай.

И тут я вспомнил, что когда-то давно у Колупая был отец, когда ещё он был маленький. А потом он куда-то исчез. Я хотел спросить: а что, твоего отца посадили?

Но не стал…

Просто поднялся с земли и стал стирать рукавом неприличное слово.

— Дурак, — сказал Колупай. — Зачем тебе эта граница? За каким фигом? Это просто тупая стена. Неровная. Даже мячом об неё не подолбишь.

И тут я понял, что Колупай меня действительно не понимает, а объяснить нельзя. Впервые в общем-то я понял, что есть на свете такие вещи, которые объяснить нельзя, не получается.

Колупай продолжал бросать на завод камни и прочую гадость. Я продолжал любить зелёную стену и считать её почти своей.

Так шло до того самого дня, когда мы с Колупаем лежали на крыше и впервые меня оттуда никто не гнал. Как вдруг…

Если б я не лежал на крыше, а скажем стоял, я бы с крыши наверно упал.

Через колючку лез человек. Человек был в пиджаке, старых ботинках, небритый и тихий. В кармане у него оттопыривалась четвертинка. Ну короче, это был дядя-алкаш. Сейчас говорят — бомж. А тогда бомжей не было. Были просто такие дяди, которых всё обходили за три метра.

Он аккуратно перелез через колючку и спрыгнул на нашу крышу. Потом полез вниз.

И тут у Колупая прорезался голос.

— Дядь! — подал он этот свой охрипший от удивления голос. — А там что, завод?

— А кто его знает, — сказал дядька.

— Там тюрьма? — спросил я.

— Да какая тюрьма… — засмеялся дядька. И тут же задумался. — Пацаны, у вас нет десять копеек? На метро не хватает.

Я дал ему десять копеек и спросил:

— А что там?

— А кто его знает, — пожал он плечами и спрыгнул вниз.

Мы долго молчали, а потом Колупаев решительно сказал:

— Пойдём.

— Куда? — испугался я.

— Надо туда пролезть. Ведь он пролез!

Мы спустились в задний проход и стали там разговаривать.

— Он же пролез, — почему-то шёпотом уговаривал меня Колупай. — Там есть двери, есть проходы. Обязательно есть!

— Я не могу… Я не хочу! Мне не хочется! Мне неинтересно! — отбивался я.

Но Колупаев не отпускал меня. Он вцепился в мой рукав и потащил прочь из нашего двора.

Так, в один прекрасный день, рухнула стена. Не в прямом, конечно, смысле. Оказалось, что её можно не только перебросить, но даже и перелезть.

Оказалось, что где-то она образует проход.

ПЛОХОЙ СОЛДАТ, ИЛИ ВОЕННАЯ ТАЙНА

Да, что было, то было.

Было на нашей Большевистской улице несколько действительно интересных мест.

Например, в этом рассказике я опишу будку с часовым. Стояла эта будка — у ворот серого красивого дома с большими окнами.

Дом был в шесть высоких этажей, окна с чёрными стальными решётками, а на концах решёток ещё такие золотые шишечки. Ну то есть не дом, а дворец.

Туда каждый день приходило на работу, а вечером уходило с работы много-много офицеров. И вообще не просто так офицеров, а прямо полковников, майоров, капитанов и даже генералов с лампасами. Ну, генералы не входили, их привозили на машинах. Но вообще-то они иногда и приходили. Вот идёт по улице генерал с лампасами и лицо такое довольное: нет, думает, хорошо всё-таки иногда прогуляться по Москве пешком, без машины!

Это были как будто свежевылупленные офицеры в новенькой форме, с золотистыми погонами, умными сосредоточенными лицами, в таких интересных одинаковых коричневых ботинках и с коричневыми папочками в руках. Каждый (ну почти каждый) нёс в руках коричневую папочку с документами. И солдаты за воротами были сытые, розовощёкие и спокойные. Мы их видели, если въезжала машина с генералом, когда ворота открывали и закрывали. Они там что-то белили, подкрашивали, подмазывали, носили и подметали. Было их там гораздо меньше, чем офицеров и генералов, ну — человек наверно десять.

Грузовичок приезжал туда военный — это явно с продуктами питания. Была у них там наверняка столовая, потому что шли из этого дома, при попутном ветре, всякие такие вкусные запахи типа суп-лапша и картошка жареная на сале.

Когда мы вечером выходили во двор и видели, как горят в темноте и сумраке окна серого здания, Колупаев начинал разглагольствовать.

— Ну что я вам скажу, товарищи, это у нас штаб. Для ракетного штаба маленький. Для самолетного тоже. Десантный не здесь. Ну наверное какая-то связь. Или стройбат.

— Сам ты стройбат, — обижался я за наш штаб. — Это вообще секретные войска, если хочешь знать.

— Хочу, — веселился Колупаев, — хочу знать. С чего ты взял, что здесь секретные войска? Какие секретные? Все войска в нашей стране давно известны.

— Подводные, — обижался я.

— Подводные — это ВМФ, военно-морской флот, — торжествующе гоготал Колупаев. — Ой, дурак! Ну ты дурак! Подводные!

Тут у нас начиналась лёгкая небольшая стычка, и всё как-то более или менее приходило в норму. Слова Колупаева переставали казаться мне нестерпимо обидными. Просто уж очень я любил наш двор, нашу улицу и не мог вынести любого, даже малого унижения её достоинства со стороны некоторых близких друзей.

…Вообще я любил нашу родину, нашу армию, наш народ, столицу нашей родины, Краснопресненский район столицы нашей родины, нашу Большевистскую улицу и даже этот дурацкий штаб засекреченных войск с сытыми солдатами, важными офицерами и толстыми генералами — я тоже почему-то любил, хотя совершенно ими не интересовался. Так уж я был почему-то устроен.

Как всё это началось — я не помню.

Сначала, конечно, мы просто стояли на другой стороне улицы и считали звёздочки на погонах. И наконец научились отличать майора от подполковника до такой степени, что однажды заметили одну вещь. Вот у них обеденный перерыв, дверь в будке хлопает, хлопает, хлопает… а потом наступает мёртвая тишина. Солнце. Воробьи скачут. Обед. И до такой степени становится тихо и спокойно, что часовой из будки даже показывает свой нос, а иногда даже выходит, чтобы сделать топ-топ и расправить руки на ширину плеч.

Так мы его впервые и увидели. А он нас.

У него была кобура. А в ней был пистолет. Это мы увидели с той стороны улицы. И кто-то, сейчас уже не помню кто, но не я — вдруг покраснел, напыжился и подошёл к часовому первый. Самый первый. Имя это человека должно принадлежать истории, но я его совершенно не помню. И он сказал:

— Здравствуйте!

И часовой сказал:

— Привет!

И наверно даже улыбнулся.

И тогда этот забытый герой тоже улыбнулся, опять напыжился, покраснел и сказал другие слова:

— А можно в будку?

И часовой задумался.

Он думал долго, мы даже все устали молчать (и перебрались тем временем на другую сторону улицы). И наконец он сказал:

— Ну можно.

…Так впервые мы попали в будку. И я, и Колупаев, и Женька Хромой, и другие ребята. И даже по-моему Сурен, хотя в тот момент с ним были сложные отношения.

— Только недолго, — сказал часовой, и мы оглянулись.

Нас набилось в эту будку так много вместе с часовым, что разглядеть её толком мы не смогли. Я совершенно не помню, что там было внутри, хотя вроде бы там висел какой-то рисунок с лицом бойца и какими-то буквами, но этот рисунок (плакат) от солнца совсем выгорел и я с трудом различал его курносые черты. Вроде бы там была пропускная железка на штырьке, которая вращалась туда-сюда, слегка задерживая входящих и выходящих офицеров, чтобы часовой мог по документу проверить их личность и отдать честь. И ещё там вроде были некрашеные доски на полу, стертые от сапог и ботинок. Но я ничего не помню, я помню, что будка вся была в солнце, там было душно, жарко и страшно. Страшно, потому что каждый сантиметр этой будки был совершенно непохож на то, что где-либо я когда-либо видел. И воздух в ней был другой. Военный воздух, пахнущий сапогами, гимнастеркой, мужчинами, табаком, струганным деревом и машинным маслом.

Я вообще не любил чужого, другого, не своего. А тут я просто ошалел. Мы попали не просто в другой двор, или на другую улицу. Это был как пропускник на другую планету — войдешь и всё. И тебя нет. У меня даже голова от него заболела, от этого другого воздуха.

Но тут кто-то сказал такую вещь:

— Покажите, пожалуйста, пистолет.

Голова сразу перестала болеть. Действительно! Если часовой впустил нас в будку, то почему бы ему не показать нам и свой пистолет! Как я об этом не подумал. А кто-то (тот самый неизвестный герой) — подумал.

Часовой тоже подумал и сказал:

— Хорошо.

Расстегнул кобуру и приподнял пистолет, не вынул, а именно приподнял, ровно на одну секунду. Потом задвинул обратно и аккуратно застегнул пуговку.

— Ещё, — попросил Колупай.

— Хватит.

— Ну, пожал-ста, пожал-ста, товарищ часовой, товарищ солдат, ну пожал-ста, — заныли мы хором.

— Знаете что, ребята, — лениво сказал он, — вы приходите завтра вот в это же время, только не просто так. Вы мне принесите значки, а я вам всё, что хотите, покажу. Знаете, значки такие есть — отличник боевой подготовки, разряд по парашюту или хоть по бегу, или там ГТО, мне всё равно. Вот такие значки мне нужны. Понятно?

— А если мы не найдем? — спросил Хромой.

— Тогда рубль, — просто ответил солдат, и открыл дверь.

У Колупая был значок второго разряда по бегу, а у Хромого была целая коллекция значков, в которых что-то вроде было подходящее. Сурен сказал, что принесёт рубль. У меня ничего не было. Неизвестного героя, наверное, взяли просто так, за идею. А меня, сказали, что не возьмут.

— Пошли вы… — сказал я.

Колупаев сказал, надавав мне небольных щелбанов, что моя доля — двадцать пять копеек, что бесплатно меня пускать в будку просто неприлично, и ему будет обидно, и Хромому тоже, что мы пользуемся их добротой внаглую и без зазрения совести. И со всех остальных тоже по двадцать пять.

На следующий день ничего не получилось, а потом мы ждали ещё два или три дня, когда появится этот солдат, мы ужасно извелись, нанервничались и совершенно забросили все наши дела. Наконец, он появился в тот же мёртвый обеденный час, вышел из будки, постоял на солнце, закрыв глаза и незаметно мигнул нам…

Ствол у пистолета был чёрный.

Приклад коричневый и ребристый. Потом раза два в жизни я видел пистолеты, один раз даже стрелял, но как они выглядят подробно, конечно, не мог запомнить. Но первое ощущение было странное. Я такую тщательно сделанную вещь ни разу в жизни ещё не видел. Хотя я вообще тогда мало что видел, но ни с какими машинами, шкафами, тарелками, телевизорами, одеждой, даже женскими украшениями — в общем, ни с чем — я её по тщательности сравнить не мог.

Хромой отдал сразу все свои три значка, чтобы подержать пистолет десять секунд.

— Десять, — сказали мы хором и шёпотом, пока солдат напряжённо смотрел одним глазом во двор, а другим на улицу (у него в будке было как раз два окошка). Каким образом ему удавалось смотреть разными глазами в разные стороны — загадка природы. Я до сих пор так и не понял, как он это делал.

Часовой подбросил на ладони Женькины увесистые огромные значки — и сказал:

— Хорошие значки. Кто ещё?

Колупай отдал ему свой значок по бегу второго разряда, честно заработанный на районной спартакиаде, но подержать ему пистолет солдат не дал, только вынул обойму и показал, что внутри — шесть золотых гильз с тупыми головками.

Вот это мгновение я тоже хорошо запомнил.

Гильзы. Золотые. Плотно и гладко пригнанные друг к другу. Потом солдат чем-то щёлкнул и гильзы выпали на ладонь. У меня сладко и очень больно заныло в животе. Глаза заслезились. Это было так здорово и страшно, что мне даже как-то захотелось вдруг домой, сесть в туалет и не вылезать. А с другой стороны, тут было что-то такое настоящее и ослепительно новое, настолько яркое и новое, что я мог бы, наверное, что хочешь сделать за эти гильзы.

— Дай одну, дай одну… — заныли все.

Солдат, глядя разными глазами в разные стороны, тщательно убрал гильзы в обойму, обойму в приклад и пистолет в кобуру.

— А ты? — спросил он меня.

— А он ничего, — хихикнул кто-то.

— Тогда пошёл отсюда… — и солдат выругался.

Я протянул ему свои потные двадцать копеек и пятачок.

Солдат осклабился и взял монеты у меня из рук своими жёсткими пальцами — одну за другой.

— Кто ещё? — спросил он. Все молчали.

… После этого случилась странная вещь. Он поднял ногу и носком огромного сапога легонько ткнул меня в бедро. И мы в ту же секунду очутились на улице — все пятеро или шестеро.

Было очень обидно. Но всё-таки наслаждение от того, что мы увидели, было так огромно, что никто не сказал о солдате ни одного слова. Все говорили о другом.

— Пятьдесят метров прицельного боя, — сказал Колупай не очень понятную фразу.

— А не прицельного? — спросил я.

— А не прицельного… — задумался Колупай. — Ну метров двести, скорее всего.

Потом все повернулись и стали смотреть на Сурена.

— Сурен, ты рубль принёс? — сурово спросил Колупай.

…В следующий раз пистолет держал Сурен. Это стоило ему два рубля за двенадцать секунд.

Потом мы сложились по пятьдесят копеек вместе, и держали пистолет втроём или вчетвером.

С каждым разом солдат становился всё грубее.

— Так, хватит, — сказал солдат на третий или четвёртый раз. — Мне ваши копейки… — и он опять выругался. — Воруете у мамок, щенки. Давайте так. Или значки. Или червонец (десять рублей). Мне вообще-то значки больше нужны. Вот такие, как он принёс, — он кивнул на Хромого. — Или… чтоб я вас больше не видел.

И он опять пнул сапогом, и мы вылетели наружу.

— Что я ему, украду, что ли… — плаксиво сказал Колупай.

И мы затихли. Власть оружия была так велика, что солдат не казался нам ни злобным, ни жадным. Он брал справедливую мзду за свой риск и за нестерпимое счастье обладать настоящим оружием.

Если бы кто-то из нас решился рассказать об этом родителям — солдату было бы очень плохо.

Но никто не рассказал.

У нас просто не было денег… Наверное, к нашему счастью.

Через два дня Сурен вышел во двор довольно-таки побитый и несчастный. Свои два рубля он тогда украл. Солдат оказался прав. Сурена не стали жалеть. Все стали просить Хромого обменять значки.

Коллекция Хромого была действительно велика. Тогда значки собирали многие — города-герои, спортобщества, разные страны, фестивали и так далее.

Хромой собирал вместе с отцом.

Он отказался.

Колупай так страшно хотел ещё раз подержать пистолет, что начал мучить Хромого морально и физически: он его щёлкал по голове, изображал его походку, плевал ему прямо под ноги и вообще вёл себя плохо. Хромой молчал и терпел.

Наконец кто-то где-то достал старый-старый гвардейский значок, совершенно исцарапанный и измятый. Эмаль от него отскоблилась, булавки не было, и кто-то умудрился даже слегка его изогнуть.

Мы пришли к будке и начали стоять.

Когда наступил мёртвый час, солдат вышел и сразу понял, что мы принесли не то.

Посмотрев гвардейский значок, он молча отдал его обратно. И мы поняли, что это всё.

— Вы сюда больше не ходите, — сказал он. — А то застрелю.

…Солдат, конечно, пошутил.

Я потом понял, что рядом с их штабом было общежитие телефонного техникума, там жили одни девчонки, и по ночам и вечерам эти солдаты могли с этими девчонками через забор общаться, разговаривать и, может, даже ходить в гости… Да и увольнительные в то суровое время существовали. Всякие танцы. Всякие кино. Так что наши значки были солдату действительно очень нужны. Но всё это я понял потом.

А тогда мы бежали так быстро, что всё у меня мелькало перед глазами, и когда я взлетел на шестой этаж, позвонил в дверь длинным-длинным звонком и рухнул прямо на пол в коридоре и мама спросила меня:

— Что? Что? Ну говори скорее… — ничего я не мог ей ответить. У меня стучало сердце.

А когда в пятый день каникул мы с Колупаем вышли из нашего двора, мы вдруг увидели этого солдата.

Он стоял у будки и звал нас.

Но мы к нему не подошли. Помотали головой. Нет, мол, извини. Пока. И пошли себе дальше по Большевистской.

А он остался стоять — растерянный и грустный. Поговорить, наверное, хотел.

Плохой солдат…

ФУТБОЛ

— Ну разве это называется футбол! — не раз говорил мне Сурен. — Это вообще издевательство! Ворота поставить нельзя, сплошной голый асфальт! Ходят люди — туда-сюда, туда-сюда… Слушай, Лёва, иду в атаку, отдаю тебе пас, ты заносишь ногу для кинжального удара… Бац! Прохожий. Или прохожая (женского пола). Ты попадаешь в него (в неё) мячом. Гола нет. Игры нет. Неприятность есть.

Вторая проблема — пыль. Ты меня слушаешь, Лёва? Футбол — это игра здоровых людей. Это чистый воздух. Это трава. Ну в крайнем случае грунт. Но не асфальт! Асфальт — это страшная пыль… Это кашель… Это одышка… Это растяжение связок… Это перелом ноги… Это перелом руки…

— Это печень! Это почки! Это желудок! — закричал я. — Ну хватит, Сурен! Что ты заладил одно и то же!..

— Но есть ещё третья проблема, Лёва! — сказал Сурен после некоторой паузы. — У нас совершенно не растёт мастерство!

— То есть как? — обиделся я. — У меня например очень даже растёт мастерство.

— Это тебе кажется, — снисходительно улыбнулся Сурен, — нам всем так кажется. Мы же играем на пятачке. У нас сплошная обводка. Мы топчемся на месте, как дрессированные слоны. А в футболе нужно бегать! Нужно совершать рывки… Нужно выходить на свободную позицию. Нужно делать диагональные и поперечные пасы. Представь себе, что ты рывком освободился от опекуна и вышел на свободную позицию. Каковы твои действия?

— Каковы мои действия?

— Ты подал мне знак! — торжествующе поднял палец Сурен, как он это делал всегда в минуты неподдельного волнения. — Подготовился к приёму мяча! Я отдал тебе сильный диагональный пас!.. И что дальше я вижу?

— Что дальше ты видишь?

— Что мяч улетел в огород! — Сурен заходил от волнения вокруг меня нервными шагами. — Так продолжаться не может… Лёва, мы должны найти какой-то выход.

… Никаких огородов в нашем дворе конечно никогда не бывало. Да и быть не могло. Поскольку огороды — вещь, как известно, частная. Или личная. А земля во дворе не личная, а общественная. Или государственная.

Однако палисадники у нас бывали. Кусты. Ну в крайнем случае какие-то подозрительные грядки, на которых наши старушки умудрялись высаживать петрушку или укроп. Вот их-то и имел в виду Сурен, когда произносил своё обвинительное заключение в адрес нашего мастерства, которое совершенно не росло и не думало расти. В отличие от петрушки и укропа.

Самым же страшным для футбола было то ужасное мгновение, когда мяч залетал под окна жёлтого дома с библиотекой. И приходилось к нему (мячу) пробираться. Что тут творилось! Что тут начиналось! Со страшным и ужасным стуком распахивались окна. Доносились ужасные проклятия. Даже безнадёжно больных и парализованных подвозили в эти мгновения к окнам, чтобы они могли совершить свой законный плевок в нашу сторону. Потрясая палками, авоськами и пенсионными удостоверениями на нас выходила целая армада старушек. Наконец, в жаркую погоду на нашу площадку начинали выливать воду целыми ведрами. Вроде бы мы гоняем пыль. Надо мол эту пыль прибить. А то мол дышать нечем.

Из-за воды перемешанной с пылью мяч становился облепленным грязью за десять секунд — и играть им было ужасно неприятно. Перемазанные и обозлённые мы прекращали игру, садясь возле асфальта на бордюрчик, выломанный во многих местах. И ждали пока мяч обсохнет. Ждать приходилось долго.

— Ну что мне им, стекла бить, что ли? — тоскливо говорил Колупаев.

— Должен быть какой-то выход! — горячо восклицал Сурен.

…Фамилия у Сурена была футбольная — Иштоян. В родном Ереване у Сурена остались бабушка, дедушка, куча двоюродных братьев и сестёр, а также друзья детства. Сурен регулярно уезжал к ним на каникулы. И болел поэтому за «Арарат».

Это было золотое время армянского футбола — начало 70-х годов. «Арарат» выигрывал, ну буквально у всех. О «Нефтчи» в то время даже и говорить не приходилось — они плелись в хвосте, в то время как «Арарат» был на самой что ни на есть вершине. И оттуда гордо посматривал на остальных.

Нападающий Левон Иштоян был гордостью армянского народа.

— Он тебе кто, родственник? — хмуро спрашивал Колупаев.

— Родственник! — гордо отвечал Сурен. — У отца спроси!

— Родственник не родственник, всё равно ты уже в Москве живёшь! — угрюмо говорил Колупаев. — Болей за «Спартак». Не хочешь за «Спартак» болей за «Динамо». Не хочешь за «Динамо» болей за «Торпедо». Ну в крайнем случае за ЦСКА.

— Я за «Арарат» болею, — тихо вздыхал Сурен. — Ничего не могу с собой поделать.

— А ты попробуй! — ввязывался Хромой. — Ты однажды включи телик, сосредоточься, а потом повторяй по себя: «Спартак», «Спартак», «Спартак»!..

— Но «Арарат» ведь всё равно выиграет! — горячо восклицал Сурен.

Наступала хмурая пауза. Все знали, что Колупаев во время хмурой паузы борется с собой. Ему очень хочется дать Сурену пинка. Но он борется с собой. Он признаёт его право болеть за свою команду.

— Ладно, болей, раз хочется! — говорил Колупаев, вздыхая. — Только ты со мной об этом не разговаривай. Вот с ним разговаривай, — и он кивал в мою сторону.

Вдохновлённый его рекомендацией, Сурен часто и много разговаривал со мной о футболе.

— Бразилия — это нападение, — говорил он, наставительно подняв палец. — Италия — это защита. Германия… — это быстрый переход от защиты к нападению. СССР — хорошая физическая подготовка. Особенно у украинских футболистов. Но это не главное. Главное — техника. Бразилия — это фантастическая техника. Италия — это уверенная техника и грамотная тактика. Германия — это техника, игровая дисциплина и воля к победе. СССР — это упорство.

— Вот смотри, — Сурен для наглядности ставил мяч передо мной на землю и делал замедленные шаманские движения, смысла которых я частенько не понимал. — Вот Жаирзиньо. Коронный финт — раз-раз… И защитник за спиной! Понял?

— Не понял, — говорил я искренне, хотя мне не хотелось огорчать Сурена.

— Ладно, потом поймёшь. Пеле. Фантастический приём мяча на грудь. Ты видел Пеле?

— Видел, — неуверенно говорил я.

— А ты знаешь, сколько раз Пеле может делать вот так? — Сурен довольно ловко начинал чеканить мяч, легонько подкручивая его стопой и подбрасывая коленкой попеременно.

После десятого раза мяч обычно падал.

— Ну сколько?

— Ну сто… — неуверенно отвечал я.

— Двести! Триста! Четыреста! Тысяча раз!

Сурен замолкал, затаив дыхание и, глядя на меня блестящими карими глазами, расширенными от священного ужаса. Его вера в эту цифру была так велика, что он долго не мог говорить и крутил в воздухе руками.

— Ты понимаешь? — спрашивал он меня. — Что это значит? Пеле придаёт мячу такие вращательные движения, что мяч словно прилипает к его ногам! Это король футбола… Это король королей!

После непродолжительной паузы Сурен снова переходил к нам.

— Лёва! — говорил он убедительным голосом. — Ты должен часами работать, повышая своё мастерство! Понимаешь? Часами! Иначе всё напрасно!

— Сурен, — просил я его. — Давай поиграем.

— Давай, — соглашался он неохотно.

Играл Сурен плохо. Вернее, хорошо, но мало.

В детстве мама перекормила Сурена какими-то витаминами. Теперь по суреновской комплекции ему больше подходила тяжёлая атлетика. Но он страстно любил футбол и верил, что тренировки сделают своё дело и он ещё станет защитником.

— Ты видел Капличного? А Шестернёва? А Ольшанского? Это крупные люди! Это не какие-то там… — он неопределённо крутил в воздухе руками. — Защитнику нужен вес, чтобы крепко стоять на ногах.

На ногах Сурен стоял хорошо. Обвести его было действительно довольно сложно. Только Колупаев мог корпусом оттереть Сурена, да и то только на скорости. Не на скорости они начинали глупо толкаться.

— Судья! Штрафной! — орал Сурен.

— Я тебе дам штрафной, жиртрест! — свирепел Колупаев.

Мы встречались с Суреном рано. В самый солнцепек. Чтобы тренироваться. Сначала тренировали удар. Потом Сурен бил, а я принимал на грудь. Потом Сурен накидывал, а я бил с лета. Потом Сурен отдавал пяткой, а я бил с разворота.

Железная ржавая дверь трансформаторной с нарисованным на ней красным черепом и страшными словами «Опасно для жизни» — сотрясалась от Суреновых ударов и слабо вздыхала от моих. Грохот стоял дикий. Перед глазами плыли круги. Солнце пекло наши головы. Вся рубашка у Сурена была мокрой от пота. А мама покупала ему рубашки исключительно нежных цветов. Нежный голубой цвет Суреновой рубашки от жары страшно темнел. Превращался в тёмно-синий, предгрозовой. Но Сурен уже не обращал на это никакого внимания.

— Лёва! — кричал он. — Ну я же тебе говорил. Возьми мяч под себя, а потом бей. Не выбрасывай ноги вперёд! Ты делаешь одну и ту же ошибку!..

Смотреть на нас наверно было весело. Толстенький неуклюжий Сурен махал руками и кричал на весь двор. Но мы встречались рано. В самый солнцепек. Когда двор ещё спал. Над нами некому было смеяться.

Вся страсть армянской огненной души, как человеческий вулкан, выплёскивалась на меня. Я словно цепенел поглощенный этой лавой. Этим страшным потоком чувств.

По ночам мне начало сниться футбольное поле. Изумрудное. Яркое. Белые-белые ворота. И Колупаев в роли судьи. Почему-то он постоянно подставлял мне подножки.

— Колупаев, ты же судья! — задыхаясь от праведного гнева, кричал я ему во сне.

— А пошёл ты! — равнодушно отвечал он и показывал красную карточку.

Но это было не главное. Главным был стадион. Стадион ревел! Стадион выбрасывал флаги! Стадион готов был разорваться от счастья и воли, которая есть только в этой игре.

Я просыпался по утрам и мечтал о футбольном поле. Но никакого поля вокруг не было и в помине.

Хотя ворота в некоторых дворах стояли. Вообще вся Пресня, все её дворы были отравлены футболом. Кое-где играли на земле. Кое-где на траве. Ворота были самоделки, деревянные, из ржавых труб, из ящиков, из проволоки, скрученной втрое. Ворота висели на деревьях, или были двумя врытыми в землю столбами.

Но нигде не было настоящего стадиона.

Везде мастерство повышалось в условиях страшной скученности, толкотни и пылеглотания.

Почти взявшись за руки, толкаясь плечами и сиротливо озираясь мы искали с Суреном настоящий стадион. Мы ходили по всей Пресне. Малыши четырёх-пяти лет отрабатывали удар у всяческих стен и заборов. Отцы семейств учили сыновей забивать пенальти. Старики свистели в судейские свистки и разнимали дерущихся в клубах пыли. Здоровые мужики в майках и тренировочных штанах носились на пустырях, страшно ругаясь.

Но нигде не было стадиона.

— Должен быть какой-то выход! — говорил Сурен. — Выхода не может не быть!

Во время наших доморощенных тренировок Сурен разговаривал сам с собой по-армянски.

— Что ты говоришь? — спрашивал его я.

— Я говорю, что ты никогда не станешь футболистом! — сверкая глазами, кричал Сурен.

— Давай поиграем! — говорил я.

— Давай! — неуверенно соглашался он.

Мы ставили по два кирпича, отмеряли между ними по восемь мелких шагов и бросали мяч вверх. После того как он в третий раз стукнется об землю, можно начинать игру.

Я подхватывал мяч и уходил в угол, к бровке или к своим воротам. Сделать это было несложно. Рыча и сверкая белками глаз Сурен медленно двигался на меня.

Через час мы уже почти не видели друг друга от пота, заливавшего лицо. Мы снимали с себя всё. Мама Сурена выносила нам большой бидон кваса или кастрюлю компота. Она подолгу стояла на площадке, уговаривая Сурена сделать перерыв. Он кричал на неё по-армянски.

При счёте 41–35 (или 29–19) в мою пользу Сурен начинал делать вид, что забыл счёт. Он жульничал по чёрному, прибавляя себе не забитые мячи. Он ставил подножки и толкался локтями. Его неукротимая воля к победе подавляла меня. К концу второго часа я начинал плохо соображать. А в Сурене просыпался зверь.

— Ты разбудил во мне зверя! — весело кричал он.

Мы играли до пятидесяти или до восьмидесяти.

Или до ста одного.

Порой из дома выходил Колупаев и молча внимательно смотрел на нашу игру.

— Может, хватит? — ласково говорил он.

Мы сопели и продолжали.

— Может, хватит? — повторял Колупаев.

Потом он забирал мяч и уходил к себе домой. Мама Сурена кричала ему из окна слова благодарности.

Мы с Суреном находили траву и валились навзничь.

Мы смотрели в небо, стонали от усталости и были счастливы. Нам не хватало стадиона. Нам казалось, что нам не хватает стадиона. Нам чудилось, что нам его не хватает.

По вечерам, когда солнце садилось за крыши, и двор накрывала благословенная тень, начиналась большая игра, я стоял в воротах, а Сурен — в защите.

…Но однажды Колупаеву кто-то сказал, что стадион в нашей округе всё-таки есть. Правда, старый. Штанги у ворот сломанные. Но поле настоящее. Иногда там даже пробивается трава. И ворота настоящие. И когда-то были трибуны.

А скоро там будет большая стройка. И поля уже не будет. Поэтому надо сходить посмотреть.

Сурен вспыхнул как маков цвет. Он часто задышал. Он повернулся ко мне и торжественно поднял руки.

— Где? Где?!!! — только и смог вымолвить он.

Оказывается стадион спрятался за строительным забором, где должны были строить полиграфический комбинат. Если перейти сквер на Трехгорном валу, сразу за ним.

На меня Сурен даже не обращал внимания. Он был уверен, что я побегу вместе с ним. И вдруг я отказался.

…Я сел прямо на мяч и задумался.

Я впервые задумался о том, что лучшего стадиона, чем этот асфальтовый пятачок, мне и не надо. Когда мы играли, окруженные окнами, домами, людьми, нас окружала какая-то защитная зона. Это было лучше, чем стадион.

Сурен махнул на меня рукой и они с Колупаевым пошли одни.

Вернулись они затемно. Колупаев тащил Сурена, повисшего у него на плече.

Сурен был бледен и еле дышал.

— Там такие лоси играют! — восторженно кричал Колупаев. — Там такое поле! Там ворота знаешь какие?

— Не знаю! — огрызнулся я.

— Ладно, Лёва, — примирительно сказал Сурен. — Я же должен был попробовать?

Ночью я никак не мог заснуть от жары и от мыслей. Я смотрел в пустую темноту двора, и распахивал пошире окно.

«Ничего», пытался я поймать неизвестно как залетевшую мысль.

Ничего, мы им ещё покажем!

То, что мне снилось в эту ночь, я помню плохо. Но наутро я сказал Сурену:

— Ты не будешь ходить на тот стадион и играть в тот футбол! Понятно?

Сурен долго молчал. Он, вероятно, думал о том, являются ли мои слова прямым оскорблением. А потом спросил с тихой яростью:

— Почему, Лёва?

— Потому что стадион мы будем строить здесь! — ответил я. — В нашем дворе!

АСФАЛЬТ

Однажды мы с Колупайским нашли страшно огромную дыру в асфальте. Вы конечно знаете, что есть в Москве такие места — или почва слабая, или кто его знает, клад рыли, или кабель прокладывали, или, может, мёртвое тело прятали — короче, земля вот так проседает, асфальт подламывается, и всё…

Не дай бог попадёт машина в такую дыру. Это вообще ведь авария может быть. Ну а человек он что — не слепой. Обойдёт в крайнем случае, и нормально. На дороге там правда сразу приедут дорожные рабочие (не сразу, так на следующий день), поставят заборчик с дорожным знаком, и начнут ждать машину со свежим асфальтом. А во дворе — может пройти и день, и три, и даже целая неделя.

Вот такую бесхозную дыру в асфальте мы и нашли в тот летний день.

— Смотри, какая дыра, Колупайский! — сказал я. — Не дыра, а дырища! Туда человек целиком может войти, если его согнуть.

— Ну-ка давай я тебя согну! — заинтересовался он.

…Но я уже сам лёг на асфальт животом и сунул голову в это чудо городской природы.

— Ты смотри что делается, Колупаев! — заорал я оттуда, не высовывая голову. Мне её даже высовывать не хотелось. — Ты только посмотри, что тут творится, Колупян проклятый!

— Ну что, что там делается? — заныл он. — Давай высовывай голову быстрее, чудила.

Колупаев тоже засунул голову, но потом сразу вынул страшно разочарованный.

— Ну и ничего нет, — раздражённо сказал он. — Только брюки испачкал. С тебя десять копеек за брюки.

— Как нет? — удивился я. — Ты посмотри получше, Колупайшвили. Там же асфальт слоями лежит. Понимаешь?

— Не-а, — честно признался он, и я начал ему объяснять.

— Ну вот. Наш асфальт положили на тот асфальт. Тот асфальт положили на другой асфальт. Другой асфальт положили на ещё вон тот асфальт.

— Ну и что?

— А то, что он оказывается, не сливается! Мы то думали, что он сливается, а он не сливается. Это как ковёр. Один на другой. Один на другой.

— Ну и что?

— А то! Что можно отковырнуть этот асфальт и посмотреть — что было, предположим, восемь лет назад.

Колупаев задумался.

— Кто ж ради этого будет старый асфальт ковырять? Ты будешь?

— Ну давай попробуем, — сказал я и снова сунул голову в асфальт. Я ещё раз внимательно осмотрелся в этой тихой прохладной дыре.

Чудовищных размеров была, надо сказать, дырища. Я спрыгнул туда ногами и сел.

— Что ты видишь, Лёва? — взволнованно спросил Колупай-ага-оглы.

— Я вижу… Так… Я вижу пять слоёв асфальта! Я вижу на дне рыхлую землю бледного коричневого цвета! Я вижу огромное количество старого бутылочного стекла! Я вижу слой сухой земли! Слой глины! Слой сухой земли! Я вижу металл! Я вижу много металла!

— Месторождение? — заинтересовался Колупаев. — Чем рыть у тебя есть, Лёва?

Я быстро сбегал домой и принёс свою старую детскую лопатку. Колупаев сидел, свесив ноги вниз, в яму.

— Слушай, — серьёзно сказал он, — если мы её расширим немного, получится хороший окоп. Окоп нам нужен. По крайней мере он нам может пригодится. Или знаешь что… Давай лучше вроем здесь столб. Вернее мачту. На мачту привесим флаг нашего двора. Флаг я придумал такой: череп и скрещённые кости. На чёрном фоне.

— Это не ты придумал, — быстро сказал я и пошёл рыть.

Я уже прямо весь дрожал от нетерпения, чтобы углубиться в почву. Но сначала я начал отламывать асфальт. Кусками. Слой за слоем. И аккуратно раскладывать.

— Что ты делаешь? — заинтересовался Колупаев моей работой.

— Это музей асфальта нашего двора. Вот первый асфальт. Видишь? Это ещё примитивный асфальт. Чёрный пополам с грязью. В нём очень много камней. Но по нему уже катали детские коляски. По нему возможно даже ездили машины. Кругом этого первого асфальта рос бурьян. Росли подсолнухи и какали козы. Но этот асфальт уже был городской. Он знал, что рано или поздно на его место положат новый. Гораздо более прочный, качественный, гладкий.

— Красивая легенда, — согласился Колупаев. — Но рыть-то ты будешь когда-нибудь? Асфальт раскладывать и я могу в новых брюках. А тебе уже всё равно.

Я мельком осмотрел рубашку. Действительно уже было всё равно. Осколки кирпича, глину, куски расколовшегося асфальта, взрытый песок, камешки и железячки я аккуратно вынимал из земли руками. Пот лил градом.

— Ну-ка, Колупайский, давай теперь ты!

— Не могу, Лёва! — сказал Колупаев ласково. — Я же тебе сказал, у меня брюки новые.

— А ты их сними!

— Это что же я в одних трусах буду? — изумился Колупаев.

— И я тоже сниму, — подсказал я ему простую мысль.

Мы сняли штаны и аккуратно положили их на кучку ломаного асфальта, вынутого мной предположительно из второго исторического слоя.

Вообще по моему мнению асфальт — это какое-то чудо. Камень, а ведёт себя как стекло. Трескается. Ломается. Разлетается на куски. Кусочками асфальта очень удобно играть в классики. Даже в футбол. На асфальте хорошо лежать. Потому что он хранит тепло. Попробуй ляг на землю полежи. Даже летом! Простудишься и всё. А на асфальте пожалуйста. Асфальт можно мыть. На асфальте очень удобно играть в футбол и другие игры с мячом. В общем, когда моя мама говорила: «Пресня — это же каменные джунгли! Это же асфальт, один асфальт!», я всегда ей отвечал:

— Ну и что? А ты бы хотела? Чтобы здесь была голая земля, мама?

Но она не отвечала и только махала на меня рукой.

…Итак, мы сняли с себя штаны и начали рыть яму вглубь с удвоенной силой. Пришёл Сурен и мрачно сказал:

— Хочешь лопату принесу? А?

— Нужна мне твоя лопата! — на выдохе сказал Колупайс, выбрасывая из ямы здоровенный кирпич.

— Кирпич нам тоже нужен, — отметил я, не прекращая ни на миг работы. — Мы из него делаем ворота в футболе. Мы можем рисовать им классики.

— Можем дать кому-нибудь по башке, — продолжил Колупайски. — Знаешь что, Сурен. Ты не стой здесь. Иди действительно за своей лопатой. А то мы на фиг роем, роем, уже мозоли нарыли, а этот стоит просто так, солнце загораживает.

И Сурен побежал. Он принёс настоящую острую прямую лопату. Его мрачное мужественное лицо выражало полную решимость занять своё место в нашей дыре. Но места здесь пока не было.

Стоило мне сделать два сильных копка, как опять заблестел металл.

— Вот! Опять! — закричал я. — Металл! Внимание! Под обломками асфальта обнаружен клад!

…Но тут нас немного отвлекли.

— Тут собака ваши штаны нашла! — сказал застенчивый женский голос. — Мальчики, вы меня слышите?

Я поднял голову и ахнул.

Вокруг нашей дыры, оказывается, собралась целая маленькая толпа: любопытные карапузы, за которыми поневоле притащились мамы с колясками, потом поодаль стояли и обсуждали нашу свежую яму две тихих испуганных старушки, мрачно смотрел на нас издалека пенсионер в белой нейлоновой рубашке с короткими рукавами и в чёрной шляпе. Но самое главное — почему-то прибежали две или три бродячих собаки, и одна из них почему-то писала на наши штаны.

— Колупаев, Колупаев, что она делает? — взволнованно закричал я.

Колупаев высунул голову, и тут же выскочил из ямы могучим прыжком в своих одних трусах, чем по-моему немного ошеломил молодых мам с колясками. Он стал страшно орать и кидаться в собаку кусками исторического асфальта.

— Мои новые брюки! С тебя за брюки рубль, Лёва, ты понял! — чуть не плакал Колупевич, но тут его голос вдруг повеселел. — Слушай, а собака меткая. Она попала только на твои. Мои сухие! Ты смотри какая умная собака!

Колупайчюс аккуратно положил свои драгоценные брюки на деревянный столик и попросил молодых мам присмотреть за ними. Мамы возмущённо загалдели. Они и так были не рады, что дети притащили их на самую жару. А тут ещё Колупай-ага-оглы со своими дурацкими приставаниями и к тому же в одних трусах! От вида этих могучих трусов одна маленькая девочка вообще заплакала и её увели.

Колупаев протянул мне мои немного потерявшие вид брюки.

— Знаешь, ты их лучше спрячь где-нибудь здесь, — ласково сказал он. — А то если их на солнце сушиться положить, все собаки начнут сюда стремиться. Они знаешь как запах чувствуют…

Я положил брюки в образовавшуюся нишу.

Их, кстати, было немало. Дыра была совершенно неравномерная, а благодаря асфальту имела ещё и массу боковых ответвлений и отверстий. Ну как бы шахт. Туда можно было засунуть руку не то что по локоть, а намного дальше. Туда ногу можно было засунуть! Но Колупаев не посоветовал нам с Суреном этого делать (Сурен всё-таки влез в дыру):

— Асфальт придавит, вытаскивай потом твою ногу… Не толкайся, Сурен.

Работа продолжалась. Гора сырой рыжей земли пополам с кирпичами была уже такой величины, что некоторые дети забирались на неё с разбега, а потом, проваливаясь по колено, прыгали вниз с радостным визгом. Мамы с колясками, уже совершенно обалдев от нашего нескончаемого трудового подвига, ушли в тень и там пили кефир. Старушки, которые продолжали живо обсуждать перспективы нашей дыры, принесли себе из дому по табуретке и теперь сидели со всеми удобствами, наблюдая как мы втроём, голые и грязные, продолжаем идти вниз, к глубинам времён. К обломкам затерянных цивилизаций.

— Слушай, Лёва, — говорил мне Колупаев громким шёпотом, чтобы не услыхали старушки на табуретках. — Давай здесь оборудуем блиндаж. Укрепим стены. Возведём крышу. Можно поставить печку-буржуйку, а трубу вывести наружу.

— Какая буржуйка, Пай Колу! Сейчас лето. Здесь наоборот можно будет отдыхать от жары. Можно здесь открыть ковбойский бар. Принести квасу. И холодильника не надо!

— Это летом здесь прохладно! — опровергал меня Пай Колу-бек. — А зимой, если развести костерок, это будет любимое убежище индейцев, воров и бандитов нашего двора. Мы здесь поставим круглосуточную охрану, а сами с тобой и Суреном будем играть в карты и ножички.

Тут я решил проверить, куда положил брюки, и попросил всех выйти на некоторое время из дыры.

Неохотно и мрачно Колупай и Сурен покинули обжитое место.

Я начал медленно осматривать плоды нашей кипучей деятельности. Плоды были просто замечательные. Неровно темнела земля, расслаиваясь на типы почвы и породы камня. Красиво и тихо сыпался мелкой струйкой песочек. Асфальт, как и положено музейному экспонату, скромно виднелся в нишах и боковых отверстиях, его можно было трогать и щупать, но предельно осторожно — иначе он мог рухнуть на ногу. Всё было просто прекрасно. Втроём с Суреном мы утоптали почву и теперь она не вязла под ступнёй, не булькала и не хлюпала противно. Это была настоящая прекрасная яма, которую можно было использовать на радость людям и в назидание потомству. Но брюк не было. Наклонившись, чтобы разглядеть какой-то боковой ход — не попали ли туда мои несчастные брючки, я вдруг снова обнаружил странный блеск металла под ногами.

— Эй! — заорал я. — Смотрите! Я вам точно говорю, здесь что-то есть.

Мой голос выдавал неподдельное волнение золотодобытчика.

Люди, давно уже бесцельно сидевшие и ходившие вокруг дыры, подошли близко, с изумлением глядя как я руками счищаю грязь с металлического слитка шириной в хорошую потолочную балку.

— Дети! — вдруг сказала одна из старушек. — А что вы здесь делаете?

Мы с Колупансоном чуть не прыснули от смеха. Ничего себе, мы тут целый час роем, а она только решила узнать. С другой стороны, её вопрос застал нас врасплох.

— Что, не видите? — сказал я сурово. — Мы нашли слиток белого металла. Ученые будут проверять его происхождение. Нас наградят почётной грамотой. И дадут денежную премию.

— Вы что, не видите, что это обычные хулиганы? — злобно сказала молодая мамаша с ребёнком на руках. Уже давно этот ребёнок стремился слезть с её рук и прямо отправиться к нам в дыру. И всё время получал за это по попе. Однако своих усилий не оставлял.

— Были бы руки свободны, — мечтательно сказала эта молодая мамаша. — Ух, я бы уши им надрала… Устроили тут!

— Граждане! — сурово произнёс я. — Неужели не понятно, что мы роем не сами, а по заданию? Здесь будет закладка памятника первопроходцам Красной Пресни. Для начала надо установить мемориальную плиту. В плите заложить капсулу. В капсуле будет лежать письмо от молодого поколения нашего двора к молодому поколению того двора, который здесь будет через пятьдесят лет. Дети ваших детей или их внуки должны достать эту капсулу и достроить памятникам первопроходцам.

Постепенно люди начали от нас отходить. Дети стали проситься домой, старушки унесли свои табуретки. Остался только пенсионер в белой рубашке и чёрной шляпе.

— Мальчик, — сказал он, — а ты уверен, что вы удачно выбрали место? Не лучше ли было поставить мемориальную плиту где-нибудь в сквере, или предположим на площади?

— Нет, — сказал я. — Именно во дворе. По крайней мере, такое у нас задание.

— Спасибо вам за всё, — сказал пенсионер и сильно успокоенный удалился.

Между тем солнце вдруг скрылось куда-то. Небо заволокло серым и противным налётом, от которого не последовало никакой прохлады, одна духота. Сильно захотелось есть и пить.

— Ну что, перекур? — сказал Колупаев. — Пойдём водички принесём. Заодно и хлеба. А то уже каторга какая-то получается, а не закладка памятника первопроходцам.

— Лёва, а действительно зачем мы её роем? — вдруг пытливо посмотрел на меня Сурен. — Какая цель нашей работы? Будет ли от неё польза?

Колупаев начал было ему объяснять про ковбойский бар, мачту для пиратского флага, окоп и блиндаж, как вдруг замолк и смущённо закашлялся. Он смотрел на меня, поражённый моим молчанием и полностью отсутствующим видом. Лицо его сквозь трудовую испарину начало медленно наливаться багровым цветом заката.

…Ну что я мог им сказать?

Ну не мог же я им сказать то, что думал на самом деле?

Что дыра прекрасна и огромна сама по себе. Что стены её уютны и прочны, асфальт надёжен, глина мягка, песок бел и сыпуч, кирпич тёмен и загадочен… Что наш труд на благо двора объединил нас, таких в сущности разных, в одном трудовом порыве. Что памятник первопроходцам Красной Пресни, которые жили во времена первых асфальтов, когда вокруг ещё цвели подсолнухи и какали козы — это не шутка, а моя заветная мечта. И что, наконец, мы с ними стояли уже по пояс в дыре, а ноги наши находились на уровне — страшно подумать — на уровне какого-нибудь тысяча девятьсот пятьдесят девятого года! Или даже ещё раньше! Голова у меня даже слегка закружилась от понимания того, на какой исторической глубине стоят мои старые сандалии, и я хрипло сказал, повинуясь неожиданной интуиции:

— Смотрите. Он опять появился. Слиток белого металла.

Колупаев издал вопль и начал руками счищать слой за слоем. Сурен острой лопатой взрыхлял почву по бокам слитка.

— А если это золото? — прошептал Колупайшвили страшным голосом.

Сурен издал радостное бульканье и сказал, что побежит за отцом и братом, иначе нам одним не справиться.

Вскоре семья Сурена во главе с мамой в тапочках и фартуке взволнованно приблизилась к нам на безопасное расстояние.

— А это не бомба, Суренчик? — гортанно сказала мама. — Москву же бомбили во время войны, я знаю. Одна бомба запросто могла не разорваться. Такие случаи были, я знаю.

— Бомба была бы ржавая, — сказал отец. — Это явно не бомба.

— А ты уверен, что это слиток? — сказал брат Сурена в чёрных очках и с сигаретой. — Слиток не может быть такой большой.

Сурен гордо стукнул лопатой о металлическую штуку, которая уже прилично высовывалась из земли, и раздался страшный звон.

— Ох! — сказала мама Сурена. — Ох мне не нравятся эти ваши дела! Что скажет милиция интересно мне знать? Вы роете московскую землю на глазах всего двора… Что скажут люди в конце концов?

Отец Сурена, ещё более мрачный, чем он сам, и очень небритый мужчина молча спрыгнул в нашу дыру и вытолкнул Колупянчика и меня одним движением короткой сильной руки.

— А чёрт его знает, — сказал он по-армянски. — Я не знаю, что это такое.

…Но мы всё почему-то поняли.

— Рыть опасно. Но и так бросать глупо. Чем чёрт не шутит, вдруг дети что-то нашли. Совершенно случайно. Так ведь бывает. А?

… Мы с Колупаевым продолжали понимать армянский язык без всякого перевода. Это даже нас немного испугало.

Серый налёт на небе опять куда-то делся и солнце начало жарить по новой.

— Иди покорми мальчишек обедом, — сказал отец Сурена. — А мы с Левоном пока разберёмся.

…— Нет! Нет! Спасибо! — разом закричали мы с Колупаевым и отец Сурена удивленно посмотрел на нас. Видимо, он решил что мы действительно знаем армянский, потому что сказал тут что-то такое, чего мы уже не поняли.

— Он говорит, идите спокойно к нам в гости. Умойтесь. Поешьте. Никуда не денется ваш слиток, если это слиток, — сказала мама Сурена.

— Кладоискателям полагается пятая часть, — сурово сказал Колупаев.

Отец Сурена захохотал.

— Хороший парень! — хохотал он. — Пятая часть!

Потом он неожиданно кончил хохотать и рассудительно сказал:

— Вот втроём и разделите эту пятую часть. А пока идите, поешьте. У нас дома очень вкусный суп приготовила мама. А мы с Левоном посторожим вашу яму…

Колупаев предусмотрительно захватил с собой Суренову лопату, чтобы они пока не вздумали без нас копать, и мы пошли обедать. Есть действительно хотелось очень сильно.

Но до обеда мы дойти не успели. Навстречу нам бежал и страшно махал руками белый человек в белом костюме и белой панамке.

— Стойте! — кричал он и махал руками. — Здесь нельзя копать. Здесь ни в коем случае нельзя копать… — задыхался он.

Увидев в руках Колупаева острую прямую лопату и двух мрачных мужчин над нашей дырой, белый человек зашатался и стал падать. Но падал он недолго. Мама Сурена его подхватила и немного встряхнула. Человек отдышался и оказался начальником ЖЭКа.

— Вы что, копали вот этим? — с ужасом спросил он, глядя на лопату.

— Ага! — гордо сказал Колу-Пай.

— Это ужасно, — тихо вздохнул начальник ЖЭКа. — Однако хорошо в таком случае, что вы живы.

Тут начала валиться набок мама Сурена, но начальник ЖЭКа тоже подхватил её и немного встряхнул. Так они обменялись любезностями. Папа Сурена мрачно смотрел издали на эту сцену.

— А вы! — накинулся на него начальник ЖЭКа. — Что вы смотрите! Как вам не стыдно! Вы что не можете отличить кабель от трубы? Ведь могла произойти авария!

— Я же тебе говорил, что это кабель, — сказал по-армянски брат Сурена.

— Отстань, Левон, — мрачно буркнул отец Сурена.

Теперь я понимал по-армянски настолько спокойно, что и сам мог бы что-нибудь сказать на этом красивом наречии.

— А почему у вас дыра уже три дня стоит? — спросил отец Сурена. — Или неделю… Это как? Хорошо?

— Интересно, как это дыра может стоять? — удивился начальник ЖЭКа.

— Ну, лежит! — пожал плечами отец Сурена.

— Я жду рабочих! — вдруг плаксиво закричал начальник ЖЭКа. — И не надо давать мне указания! Я сам знаю, что надо делать в таких случаях не хуже вашего.

— Не волнуйся, дорогой, — сказал отец Сурена (в этом месте я уже и сам не понимал, на каком языке он говорит). — Мы пришли специально, чтобы дети чего-то не натворили. Слава Богу, взрослые были дома. А если бы нас не было?

— Спасибо, — сказал начальник ЖЭКа, пожал руку отцу Сурена и они втроём быстренько закопали нашу дыру. Я смотрел на них и думал: кабель-кабель! Ну что кабель! Ну надо писать, что кабель! Есть же такие таблички: «Копать только в присутствии представителя». Где табличка? Вся наша работа пошла псу под хвост. Остался только асфальт. Груды старого асфальта. Он грустно лежал на другом асфальте, старый и никому не нужный. Я подошёл и стал его гладить по шершавой поверхности. А один самый красивый кусочек решил даже отнести домой.

И тут я заметил маму. И сразу вспомнил про штаны.

— А! А! А! — кричал я диким нечеловеческим голосом.

— Что, что, что? — в один голос спрашивали меня все. Но я ничего не мог сказать и только показывал рукой в сторону мамы.

— А-а-а-а-а!!! — вопил я на весь двор и постепенно меня стали окружать всё те же люди: Сурен, Колупаев, старушки, карапузы, пенсионер в чёрной шляпе — они кружили вокруг меня хороводы, участливо заглядывая в глаза.

— Что ты хочешь наконец! — кричал по-армянски папа Сурена.

— Я понял! — раздался голос Колупаева. — Вы зарыли его штаны!

— Что? — удивился начальник ЖЭКа. — При чём тут его штаны? Какие штаны?

— Штаны! Штаны! — отчаянно кричал Колупаев, пока моя мама неумолимо приближалась к нам.

Когда отец Сурена, его брат и начальник ЖЭКа поняли наконец в чём дело, они стали дико хохотать. Мама Сурена тоже улыбалась, и все вокруг тоже начали подхихикивать. Наступило безумное веселье. Все ржали как лошади. Даже я.

Не смеялась только моя мама. Дождавшись пока все угомонятся, она спросила:

— Простите, что здесь происходит? А ты, — сказала она мне, — будь добр, одень пожалуйста свои штаны.

Опять раздался взрыв хохота.

— Он не может! — задыхаясь пытался объяснить начальник ЖЭКа. — Он… то есть мы… мы их зарыли!

Брат Сурена начал кататься по асфальту.

— Понимаете, — сквозь смех говорил моей маме Колупаев. — Мы чтобы не испачкаться, мы рыли дыру, ну чтобы сделать блиндаж или там окоп… Ну вот, а потом пришёл начальник ЖЭКа, и сказал, что мы нашли какой-то кабель, и вот эти дяденьки зарыли дыру вместе со штанами. Вот.

После этого все вдруг замолчали и в наступившей тишине отчётливо прозвучал холодный голос моей мамы:

— Прекрасно. Я всё поняла. Теперь отройте пожалуйста эту яму обратно. Потому что без штанов я его домой не пущу.

— Что? — завопил начальник ЖЭКа. — Ни в коем случае! Об этом даже не может быть и речи! Мало того, что ваш мальчик устроил всё это безобразие, вы ещё требуете, чтобы мы опять тут копали без представителя, опять с нарушением техники безопасности, опять самовольно… А меня за это по головке между прочим не погладят! Из-за каких-то штанов я под суд идти не хочу! Имейте это в виду!

Начальник ЖЭКа снова стал весь белый, но маму это почему-то не смутило.

— А вы имейте в виду, что штаны у него одни. Может, вы ему купите новые?

— Я? — изумился начальник ЖЭКа.

— Ну а кто же? — в свою очередь изумилась моя мама. — Вы оставляете во дворе огромную дыру. В дыре, оказывается, зарыт опасный кабель. И что? И кто виноват, что дети оказались в этой дыре?

— Дети, — ехидно сказал начальник ЖЭКа, — должны во время каникул посещать кружки и спортивные секции.

— Всё хорошо, что хорошо кончается, — тревожно сказал папа Сурена и посмотрел на маму Сурена.

— У нас тоже нет вторых штанов, — сказала мама Сурена. — А эти тоже придётся стирать.

Эти слова окончательно добили мою маму.

— Ну что ж, — сказала она. — Если всем наплевать на просьбу женщины, женщина сама должна выполнить свою просьбу.

Она взяла лопату из рук Левона и начала копать землю.

— Ну что мне делать? — жалобно сказал начальник ЖЭКа. — Ну давайте я вам в конце концов действительно куплю новые брюки. Я виноват. Я признаю. Но только не откапывайте вы бога ради обратно этот кабель. Он опасен! Он может разгерметизироваться… И тогда…

— Не нужны мне ваши брюки. Мне нужны наши брюки. — отвечала мама, непреклонно роя землю. — А ты, — сказала она мне, — ответишь за эти фокусы дома по полной программе.

И тут я к стыду своему заплакал.

Должен вам заметить, что быстрые слёзы довольно часто в этом возрасте приводили меня к выходу из тупиков и самых неразрешимых ситуаций. Но во взрослом состоянии это уже никогда мне не помогало. Да и плакать я перестал. А жаль…

Увидев как я безутешно рыдаю, мама плюнула в сердцах, взяла меня за плечи и увела домой, посылая проклятья начальнику ЖЭКа. А начальник ЖЭКа, посовещавшись с отцом Сурена и с его братом Левоном, разрешил им быстренько вскрыть нашу дыру и найти штаны.

Больше того, мама Сурена их постирала, что окончательно примирило мою маму с этой замечательной армянской семьёй.

Вечером все мы пили чай у нас дома и смеялись над этой историей.

— Ну зачем? Ну скажи, зачем ты полез в эту дыру? — смеялась моя мама. — Я только одного не могу понять — зачем ты это сделал?

А я молчал.

Ну что я мог ей сказать?

ЖЁЛТЫЙ ДОМ С БИБЛИОТЕКОЙ

Были раньше в Москве такие дома со сквозными подъездами. Входишь с улицы, а выходишь со двора. Очень удобно. Сейчас правда уже совсем их не осталось. Законопатили, забили.

Ну и так далее.

Но не в подъездах счастье. Хотя — честно говоря — было даже очень удобно. Особенно для тех, кто из школы идёт. Делаешь тут же сразу два дела — попадаешь в свой двор быстрее на пять минут — и заодно смотришь, как там люди живут.

Вот и в нашем дворе был такой старый дом со сквозными подъездами.

…Стоял он тупой коробкой в начале нашей Большевистской со своими сквозными подъездами. Мама его не любила.

— Что за дом уродский! — говорила она. — И вообще эта ваша Красная Пресня, одно название, а вообще пыль, духота, гарь, один сплошной каменный мешок… Ну просто вообще! И кто живёт? Один рабочий класс, прости господи.

На что папа всегда спокойно молчал.

А я начинал с мамой ласково разговаривать.

— И ничего не каменный мешок. Вон какой сквер на Трехгорном валу огромный, в нём заблудиться можно. И Краснопресненский парк, гуляй не хочу. И революция здесь была. Даже две.

— Везде была революция, — упрямо отвечала мама.

— А здесь было две! — не сдавался я.

— Ну и что? — не сдавалась мама.

— Да ничего! — наконец обижался я и уходил в свою комнату.

— Ну вот и поговорили! — кричала мама мне вслед.

А я ужасно не любил, когда кто-нибудь обижал мою родину, мой народ, мою столицу нашей родины и Краснопресненский район столицы нашей родины со всеми его домами, улицами и переулками в особенности. Я начинал злиться, беситься и выходить из себя по страшному. Кричал, плакал и лез драться. И ничего со мной нельзя было поделать. Хоть врача вызывай.

Все в нашей семье привыкли к этой моей особенности. Например, если взрослые говорили о какой-нибудь заграничной тряпке, которую кто-то чудом достал, купил, привёз и так далее:

— Это Франция?

— Нет, Германия.

— Ну как делают, а? Ведь умеют, а? — я тут же высовывался из своей комнаты и говорил нехорошим голосом:

— Наши тоже умеют. Не надо, мама.

И все начинали смеяться.

— А тебя не спрашивают, — сквозь смех кричала мама. — Ты там сидел, и сиди!

— Я сижу, но всё слышу, — говорил я нехорошим голосом.

— У него уши как локаторы, — говорила мама громким шёпотом. — Бесполезно!

…Короче говоря, мне лично этот жёлтый дом со сквозными подъездами тоже вообще-то не совсем нравился.

— Дом барачного типа, — говорил мой папа.

И правда.

Не был похож этот угрюмый грязно-жёлтый дом ни на какой другой знакомый мне дом Красной Пресни — ни на уютные пятиэтажки серого кирпича «с хорошими квартирами» (как говорила моя мама), ни на «новые дома», что стояли на Шмитовском проезде «правильными рядами в шахматном порядке», как говорил папа, ни на сталинские громадины (по направлению к ипподрому), где по преданию жили лётчики-испытатели, ни на наши брежневские уютные крупноблочные «башни» в восемь этажей — на зависть всей Красной Пресне белые-пребелые… Ни на что он не был похож, зараза, со своими сквозными подъездами, а похож он был на кубик из детского набора, который вечером потеряли, а к утру он вырос как гриб, но всё равно я его любил, как и всё прочее на нашей улице.

Да и люди в этом доме жили необычные — по своей удивительной вредности.

Например, остановишься около дома, вдруг из подъезда выходит человек в шляпе и строго говорит:

— Не стой здесь.

— Почему? — начинаешь возмущаться.

— Здесь стоять нельзя, — отвечает человек в шляпе и главное дело сам идёт мусор выбрасывать, с ведром.

Я понимаю, он бы сам здесь стоял или на лавочке сидел, думал, воздухом дышал — нет, он идёт с ведром, а мне стоять нельзя!

Или вот такой фокус: заходишь в подъезд, чтобы выйти с другой стороны — а там вдруг палкой дверь закрыта. Причём не то что закрыта, а так закрыта, что фиг выйдешь. Ну не обратно же идти! Начинаешь дёргать, стучать, пытаться эту палку вырвать как-нибудь… Тут просто вообще начинается дурдом — выскакивает женщина обязательно с полотенцем на голове и давай страшно орать:

— Я тебе покажу! Я тебе покажу стучать! Я тебе сейчас знаешь что покажу! Пошёл отсюда, я тебе говорю! Ты слышал, что я сказала? Пошёл отсюда, я тебе говорю, мерзавец такой маленький!

Я на женщин ругаться не могу. Тем более если они бешеные, могут вообще укусить. Начинаю спокойно выяснять:

— А что такое? Почему у вас дверь закрыта?

Она начинает белеть и зеленеть:

— Что ты мне сказал? Повтори что ты мне сейчас сказал, мерзавец такой маленький! Он меня спрашивает! Ты кто такой чтобы меня спрашивать! Ты из какого дома вообще!

— Из восемнадцатого, — отвечаю спокойно.

— Ах из восемнадцатого! Я с тобой сейчас по другому поговорю! Ты у меня узнаешь, как с женщиной разговаривать! Ты у себя дома стучи! Ты у мамы на голове стучи! Ты что не видишь, что заперта дверь? Здесь нельзя больше ходить, мерзавец такой маленький, я тебе говорю…

Ну и так далее.

Вот такие люди жили в этом жёлтом кубическом доме! Такие вот были у них привычки! И главное дело: любили они запирать с одной стороны подъезд…

Почему — не знаю.

И в общем-то, странный это был дом.

Я лично считал, что наш дом, восемнадцатый по Трехгорному валу, самый конечно лучший, потому что он новый, туда поселили хороших всяких людей, из центра: нас например, с Кропоткинской переселили, а это вообще считай до Красной площади рукой подать, Кремль из окна видно; ну и прочие не хуже, вероятно, или вот простой пример: не прошло и месяца после переезда, как в нашем доме стали уже играть на пианино. Чему правда мама была не так уж рада, мол, в доме всё очень хорошо вроде бы слышно. Ничего там особенного не было так уж слышно. Только если на лестнице.

…Велико же было моё удивление, когда я услышал как и в жёлтом доме играют на пианино. Причём не гаммы или песню сурка, а просто выводят какие-то рулады. Я сначала думал, что это пластинка, а потом понял, нет, не пластинка, а наверное живёт пианист-любитель.

Потом послушал и понял, что нет, не любитель, а просто вообще пианист. Его по радио можно передавать. Такой он силы музыкант.

Вероятно, подумал я тогда, жильцы в этом доме живут очень разные. Ну вот если бы я так играл на пианино, я бы разве жил в этом жёлтом доме в коммуналке? Я бы давно уже жил в высотном доме на площади Восстания! Я бы на своей машине наверное ездил! И была бы у меня собака. Овчарка.

А на следующий день грянула новость. Мама мне вдруг сказала:

— Знаешь что дружочек, ты вместо того чтобы по улице шастать, пошёл бы лучше записался в библиотеку. В жёлтом доме открыли как раз библиотеку.

— Что? — поразился я. — В жёлтом доме? Библиотеку? Я уже давно, мама, записан в библиотеку.

— Да-да-да, — сказала мама. — Я знаю. Но ты там не берёшь никаких книг, потому что они детские. А в этой библиотеке книги разные. И взрослые, и какие хочешь вообще. Потому что эта библиотека общественная. Понял?

— Нет, не понял, — сказал я, потому что я действительно ничего не понял.

— Короче, там две бабушки такие есть, они для вас открыли библиотеку. Видят, как вы носитесь в свой футбол, захотели для вас библиотеку устроить. Сходи давай. И ребят с собой возьми…

Я вылетел во двор и начал делиться новостью. Но все её уже знали. Хромой уже пошёл заполнять формуляр. Хромой любил фантастику и про войну. И все любили фантастику и про войну. Кроме меня.

У меня насчёт книг были странные наклонности.

Я даже в общем-то не любил рассказывать во дворе о том, что я читаю. Нет, конечно, как и все другие мальчики моего возраста я любил романы Фенимора Купера, Майн Рида и Александра Беляева (фантастика с приключенческим уклоном). Например — «Чингачгук — большой змей» или «Последний из могикан» или «Вождь делавэров». Или — «Голова профессора Доуэля», «Человек, потерявший своё лицо». Или ещё хорошее было чтение «Затерянный мир» Конан-Дойла.

Однако с этими книжками была проблема. Ну их не было и всё. Глухо не было и никто не давал. Ни в библиотеке ни за какие деньги, ни так почитать. И до того я маме надоел с этими книжками, что она даже во взрослый читальный зал отвела меня на свой билет читать «Вождь делавэров».

— Вы уж извините, — сказала она библиотекарше, — он будет тихо сидеть, а если что, вы его сразу тогда гоните.

Библиотекарша улыбнулась, и я замирая от счастья открыл великое произведение Фенимора Купера, классика американской литературы, и стал его сразу читать.

Но странное дело.

То ли мне мешала происходящая вокруг меня взрослая тихая жизнь, то ли необычный свет, то ли то, что сидеть надо было прямо, ни лечь, не пройтись, ни пожевать чего-нибудь — но «Вождь» у меня совершенно не пошёл.

Кстати, это будет любопытно знать исследователям далёкого прошлого: в читальном зале в те годы было полно народу. Просто битком. В любой день, хоть в будни, хоть в выходной. И не в каком-нибудь великом читальном зале типа Исторички, Ленинки или Театральной библиотеки — а просто в рядовой районной библиотеке имени Тургенева или Гоголя. Люди писали диссертации, сочиняли статьи, повышали свой культурный уровень, решали кроссворды, листали газеты и журналы, переписывали любимые стихи в тетрадочку. Много было интересных занятий, чтобы не сидеть дома с соседями по коммунальной квартире. Да и вообще как-то все любили ходить в читальный зал — одни вспомнить молодость, другие познакомиться с девушкой, третьи глубже узнать о международном положении… И не случайно в те времена так часто устраивались встречи писателей с читателями — и не где-нибудь по месту работы, а именно здесь, в читальном зале. Это были такие большие светлые просторные помещения, с огромными окнами, в старых как правило домах… Приходили на встречу с писателем всякие разные старушки и задавали ему острые вопросы о современности. Настроение у людей здесь сразу становилось чуть торжественным и строгим, так что встречи эти проходили как правило хорошо…

Почему я об этом знаю, потому что мама у меня была химик-технолог и писала диссертацию о свойствах искусственных волокон. И чтобы написать её, иногда брала меня в библиотеку в читальный зал, подсовывала какую-то ерундовую детскую книжку и говорила, чтобы я сидел тихо. Но я долго не сидел, выходил во двор и начинал копаться в любимой мной с детства городской земле.

Ну так вот… О моих странных наклонностях.

Книжек про индейцев и хорошую фантастику никто мне не давал, а давали всякое барахло. С большим трудом у тёти Розы обнаружил Буссенара «Капитан Сорви-голова». Прочёл пять раз. А потом я однажды взял и заболел.

Ну а для того, чтобы получить как следует удовольствие от боления, как известно, надо читать толстую книжку. Причём лучше всего в постели. Лежать целый день и читать. Ничто не может сравниться с этим делом по степени получаемого удовольствия. Ну а мне-то читать было совершенно нечего! Все эти детские штучки-дрючки я уже пролетел, Том Сойер был прочитан (тоже взял у тёти Розы), и вот горестно вздохнув я отправился к родительскому книжному шкафу. Не очень-то большой это был книжный шкаф, скажу я вам, но интересный. Так уж у моего папы с тётей Розой получилось, что когда они делили дедушкину библиотеку, то решили вообще ничего не делить, чтобы не обижаться друг на друга, а просто папа возьмёт что ему хочется. Ну он и взял.

Взял он толстые-претолстые однотомники Салтыкова-Щедрина, Чехова (за что впоследствии я ему был очень благодарен), а также собрание сочинений Н. С. Сергеева-Ценского. По-моему, двенадцать томов. Или десять.

Очень быстро я вдруг понял, что процесс чтения интересен мне сам по себе. И читать можно о чём угодно. Поэтому я взял первый том «Севастопольской страды» и начал её читать. А это книга, как известно, о Крымской кампании 1853—56 гг. (проигранной, кстати, Россией объединённым войскам союзников подчистую), о Корнилове и Нахимове, о других героических адмиралах, о Севастополе и обороне Севастополя. В четырёх томах. И вот я прочёл первый том, второй, третий… И стали родители думать — уж не вундеркинд ли я? А потом я начал читать другое произведение Сергеева-Ценского — «Освобождённая Россия» — тоже в четырёх томах. И тут уже родители всерьёз забеспокоились, стали выяснять что-то насчёт спецшколы, насчёт домашнего преподавания на двух языках, сколько это стоит и легко ли найти, но тут я Сергеева-Ценского бросил читать собрание сочинений, и взял у тёти Розы роман Николая Шпанова «Поджигатели» в трёх томах (эпопея о холодной войне, страшно популярная в те годы в районных библиотеках) — и тут вообще наступил кризисный момент. Мама ходила бледная, во дворе ни с кем не здоровалась и в присутствии меня как правило молчала. Я же приходил после школы, бросал портфель и сразу садился за «Поджигателей», даже не доев суп.

Так продолжалось два или три дня, и я наконец бросил «Поджигателей»… И вся эта проблема со спецшколой и с домашним обучением как-то сама собой рассосалась ко всеобщему удовольствию (маминому, папиному и тёти Розиному, поскольку она тоже считала себя в ответе за всё).

Короче, поделиться Сергеевым-Ценским, Гоголем, Чеховым, а также Мопассаном было мне во дворе решительно неудобно, а пожалуй, что и не с кем, кроме Женьки-Хромого. Поэтому когда в жёлтом доме открыли две бабушки-общественницы свою общественную библиотеку, я тоже туда побежал за Женькой. В надежде как-то расширить круг своих познаний. И найти наконец Фенимора Купера или Майн Рида.

Исследователям далёкого прошлого наверняка будет интересно узнать, что хоть библиотека у двух бабушек-общественниц была и не государственная, а всё равно на неё через ЖЭК полагались какие-то там средства, то есть деньги. И хотя, я думаю, начальник ЖЭКа долго плевался и отбивался от этих двух безумных старушек, пришлось ему всё-таки раскошелиться и, представьте себе, отремонтировать подвал, завезти книжные стеллажи (откуда он их взял, интересно было бы спросить теперь, через тридцать лет), покрасить дверь и выделить некую сумму наличных денег на приобретение наглядной агитации.

Поэтому когда мы в первых рядах пришли с Хромым в этот отреставрированный для приёмов населения подвал, который просто весь блестел и пах свежей краской, здесь нас встретили как дорогих гостей, записали в книжечку и пригласили самим пройти в зал выбрать то, что нам больше нравится.

Отмечу, что старушек звали Анна Степановна и Юлия Моисеевна, обе белые как лунь, но совершенно бодрые и похожи были как родные сёстры из-за необычайно малого роста и живого блеска в глазах.

Женька-Хромой быстро выбрал себе что-то про войну, а я начал медленно ходить между пахнущих свежей весенней помойкой стеллажей и искать книгу по душе.

«Вот так, — думал я, — в других дворах разве есть библиотеки? Да нету ни фига. Что там вообще может быть? Жалко только, что не в нашем доме библиотека, а так вообще здорово. И старушки молодцы, Анна Степановна и Юлия Моисеевна». Тут я заметил, что как-то ничего интересного мне на полках не попадается, и повернул обратно.

— А скажите, — набравшись смелости, спросил я Анну Степановну, которая как раз в этот момент разговаривала с каким-то пожилым человеком в очках, — нет ли в вашей общественной библиотеке книг таких писателей — Фенимор Купер или Майн Рид?

Повисла пауза.

— Видишь ли, мальчик, — улыбнулась мне Анна Степановна, — таких книг у нас нет. У нас библиотека общественная, жильцы нашего дома отдали, кто что может. В основном пожилые люди отдали свои библиотеки личные. А таких новых книг, недавно выпущенных, у нас нет. Так что извини. Поищи ещё…

И я пошёл искать.

Плохого я был мнения о жильцах этого дома, думал я, продолжая бесцельно кружить между стеллажей. А ведь они молодцы. Они не пожалели для нас, молодого поколения, своего труда, своих сил. И своих между прочим книг. Наверняка Анна Степановна и Юлия Моисеевна свои книжки тоже отдали. Но только подтверждается моя мысль, что дом этот старый и люди в нём живут очень давно. Принесли всякое старье, прости господи. Ну вот кто будет это читать?

И я стал раздражённо ворошить поэтическую полку, где стояли Асеев, Мартынов, Антокольский, Багрицкий и другие великие советские поэты.

Тут ко мне подошла Юлия Моисеевна.

— Мальчик, — сказала она, — скажи мне, а ты читал «Три толстяка» Юрия Олеши?

И тут в моей голове что-то сверкнуло.

— Скажите… — загадочно ответил я вопросом на вопрос. — А у вас есть романы?

— Романы? — встрепенулась Юлия Моисеевна. — Русских писателей? Или советских?

— Ну, может и русских, — уклончиво ответил я.

— Пойдём, — радостно сказала Юлия Моисеевна. И отвела меня в укромный уголок, где стояла целая полка романов русских писателей, ужасно истрепанных, переклеенных, зашитых суровой ниткой. И среди них особенно выделялась своей толщиной «Анна Каренина» Льва Николаевича Толстого.

— А вот я это возьму, — торжественно сказал я и показал пальцем прямо на «Анну Каренину».

Тут Юлия Моисеевна немного всполошилась:

— А ты уверен, мальчик, что эта книга тебе подходит? А ты не думаешь, что эта книга скорее предназначена взрослым, нежели детям? А как ты считаешь, твоя мама одобрит твой выбор? — семенила она вокруг меня, пока я решительно вытаскивал книгу, примеривал её на вес, проверял, все ли целы страницы, и шёл записывать её в свой формуляр…

Анна Степановна, слыша весь этот разговор из-за своей тумбочки, молча, не говоря ни слова, записала «Анну Каренину» на моё имя и протянула мне книгу.

Женька, который ждал меня на улице, чтобы поинтересоваться моим выбором и в целом обменяться животрепещущими впечатлениями, как-то странно посмотрел и тоже молча побежал к себе домой.

Но самое главное было дома.

Когда мама увидела «Анну Каренину», её наконец прорвало. Всё, что она хотела мне сказать по поводу Сергеева-Ценского и «Поджигателей» — пришлось на долю бедного Льва Николаевича Толстого.

— Ты меня замучил с этими книжками! — кричала она самым настоящим криком. — Ну почему ты выбрал этот роман! Детям нельзя читать этот роман! Там недетский сюжет!

— Ну и что?

— Да ничего! Ничего! Просто это смешно! Это очень смешно и глупо — в твоём возрасте читать «Анну Каренину»! Я её прочла, когда мне было восемнадцать лет!

— Ну и что?

— Нет, ничего! Раз ты такой умный, раз ты такой вундеркинд, что будешь читать такие сложные вещи, то будь добр и в остальном веди себя как взрослый! Если ты ещё хоть раз разбросаешь свои вещи по комнате, или принесёшь из школы хоть одну двойку, или опять будешь гонять весь день по улице с этими хулиганами, я не знаю… Я не знаю что я с тобой сделаю! — заканчивала мама свою свирепую тираду с пылающим лицом.

— Ну и что? — глухо повторял я потупившись, и мама наконец сдалась.

— Читай, — сунула она книгу мне в руки и вышла из комнаты.

«Все счастливые семьи счастливы одинаково…», — начал читать я первую фразу и задумался. Ничего не одинаково. Вот наша семья, разумеется, счастливая. Но как же много в ней всяких непростых и даже тяжёлых моментов и переживаний! Вот, например, я — за каким фигом действительно я выбрал этот роман, хотя мог бы в крайнем случае вообще ничего не выбирать, ограничиться осмотром подвала. Видно, такой уж я хвастун и цинципер, если лезу всем показывать свои умственные способности. Это же нехорошо. А с другой стороны — ну что я могу поделать, если мне хочется прочесть что-нибудь такое необычное, жуткое и захватывающее? А его всё нет и нет…

Не помню, как долго я пытался одолеть несчастную «Анну Каренину». С одной стороны, она была гораздо лучше Сергеева-Ценского и Шпанова. А с другой хуже. Мама была права. Читать эту книгу было как-то неловко, неудобно и даже стыдно. Я читал её с конца и с середины, пропуская любовные объяснения, страдания Анны и останавливаясь на некоторых описаниях или разговорах. Мне было жалко Сережу, и старого глупого мужа Анны тоже было жалко, жалко было и ту лошадь, которую загнал Вронский, но вообще всё это дело резко мне не понравилось. Общее ощущение было таким, что не по Карениной, а по мне проехал какой-то поезд, тяжёлый и могучий, и унёсся вдаль, оглашая поля и леса протяжными гудками.

Я читал Толстого и день, и второй, и третий, а на четвёртый забросил его куда-то, спрятал, заложил, и решил, что больше в эту общественную библиотеку не пойду. Встречаться с Юлией Моисеевной и публично вступать с ней в объяснения по поводу прочитанного я не мог физически.

Меж тем мама ныла и стенала, чтобы я сдал книгу обратно в библиотеку, что срок хранения от силы две недели, что ей перед старушками неудобно, что она каждый день ходит по двору и встречается с ними, и они спрашивают, как я там, когда приду, что ничего страшного в конце концов нет, что нехорошо так поступать со старыми людьми, что я в конце концов просто негодяй, если так могу обращаться с библиотечной книгой, что её давно бы читал какой-нибудь другой нормальный человек, а не такая свинья, как я, ну и так далее, и так далее… но пойти туда всё-таки я никак не мог. Наконец, мама сама отнесла книгу, обидевшись уже до последней степени, а я продолжал избегать жёлтый дом с его старушками и странными людьми, от которых теперь у меня были ещё и свои дурацкие неприятности с мамой.

Библиотека между тем исправно существовала, в неё стали ходить люди из дальних даже дворов, некоторые приносили тоже свои книги, старушки цвели, Женька прочитал уже чёрт знает сколько томов, про войну и фантастику (с уклоном в приключения), а у меня настроение при виде жёлтого кубического дома почему-то сразу резко портилось.

Так продолжалось довольно долго.

Однако постепенно неудача с «Анной Карениной» забылась, и я стал иногда захаживать в библиотеку вместе с Женькой, хотя по-прежнему ничего там для себя не находил, как вдруг однажды меня во время этого посещения пронзила здравая и простая мысль. (Не имеющая, правда, к чтению и самообразованию никакого отношения). Но в тот момент она показалась мне ужасно важной.

— Женька! — сказал я. — Но теперь-то они просто обязаны открыть подъезд с нашей стороны…

— Точно! — обрадовался Женька. — А то я обхожу-обхожу, а ноги, между прочим, свои, не казённые.

В словах Женьки была особая правда, потому что из-за своего дефекта ступни ходил он медленно и тратил на это сил довольно много. Когда до меня дошло это обстоятельство, я просто воспылал праведным гневом и обратился к Анне Степановне (скоро я понял, что в тандеме двух общественниц она играла ведущую роль) с настоящей речью, в которой живописал Женькин недуг, его страстную любовь к чтению, потом в целом очертил те невероятные трудности, с которыми сталкиваются постоянные посетители библиотеки, особенно маленькие дети, когда идёт дождь, снег, дует ветер: книги и журналы мокнут, сыреют, портятся, их вырывает из рук порывом урагана, и в конце концов всё это небезопасно для здоровья, тогда как именно лишняя пара минут (секунд тридцать я накинул, учитывая больную Женькину ногу), эти целые две минуты могут в критический момент сыграть в этих вопросах важнейшую роль!..

— Не знаю… — растерянно сказала Анна Степановна. — Не знаю, что и сказать. Это ведь распоряжение домуправа (так по старинке она называла начальника ЖЭКа). И я не в силах его отменить. Но в то же время я наверно попробую.

Понимая, что встал на глубоко верный путь, я начал работать в этом направлении. Я просил каждого приходящего в библиотеку похлопотать по данному вопросу. Наконец я соорудил целую делегацию среднего и младшего школьного возраста, которая молча встала и сопела посреди подвала до тех пор, пока Анна Степановна ещё раз, более решительно не пообещала похлопотать.

…И вот долгожданный миг наконец настал!

Пришёл начальник ЖЭКа и одним ему ведомым способом убрал зловредную палку (выяснилось к тому же, что дверь ещё и закрыта на замок), затем обернулся к Анне Степановне и довольно едко, хотя и приглушенно, сказал:

— Но учтите!

— Читатели просят… — развела руками Анна Степановна.

— Я вас предупредил! — сухо сказал начальник ЖЭКа и ушёл.

Это был роковой момент. Общественная библиотека, поначалу снискавшая лавры и широкое признание, мгновенно стала для вредной части жильцов (описанной мною выше) просто врагом номер один. Но отступать было некуда, непреклонная Анна Степановна не могла в отношениях с властью так просто менять туда-сюда свои решения, и тяжело вздыхая, несла свой крест. Ей говорились в лицо порой очень неприятные вещи, а уж за глаза просто называли старой дурой, а то и похлеще.

Но почему?

Почему жильцы дома так не хотели, чтобы их подъезды были сквозными? Почему считали, что люди, проходящие сквозь подъезд, угрожают их безопасности? До сих пор мой ум бьётся над этой загадкой. Так или иначе, но борьба началась, и последствия её были чрезвычайны. Жильцы первых этажей стали обманывать посетителей, говоря им ещё у подъезда, что сегодня библиотека не работает. Стали распространять абсурдные слухи про Анну Степановну, утверждая что половину книг она украла. И наконец, стали звонить и писать в ЖЭК, райком партии, а также другие высокие инстанции с настоятельной просьбой немедленно закрыть библиотеку, которая распространяет по подъезду антисанитарию (крысы грызут книги), чуждое влияние на умы подрастающего поколения, ну и прочую гадость по мелочи — хлопают двери, гуляют сквозняки, бродят неизвестные подозрительные личности, скорее всего воры и тунеядцы, под видом посетителей библиотеки.

Затем выяснилось самое страшное — на ступеньках, ведущих в подвал, которые оказались как бы ничейной зоной, потому что жильцы теперь считали эту территорию чужой, не своей, а библиотекарши не могли дежурить там целыми вечерами — стали и впрямь собираться алкоголики, которые внаглую стояли и распивали спиртные напитки, отвечая всем приходящим и уходящим, что пришли в библиотеку, и не знают ли приходящие и уходящие, когда её наконец откроют. При этом алкоголики страшно веселились, а жильцы мрачно торжествовали свою правоту.

Анна Степановна, видя у дверей библиотеки такие удивительные картины, занемогла, стала часто отсутствовать, и кончилось вся эта поднятая мною история настолько ужасно, что я и сейчас, по прошествии стольких лет, не могу писать о ней спокойно: одним глухим осенним вечером какие-то негодяи вышибли дверь библиотеки, устроили там безобразие, и библиотека сгорела.

Приезжала пожарная команда.

Начальник ЖЭКа, говорят, ходил лично объясняться с Анной Степановной и укоризненно втолковывал ей, что из-за её упрямства не только придётся закрыть библиотеку, но ещё и ремонтировать подвал снова, чего он, начальник ЖЭКа, уж никак от неё, Анны Степановны, не ожидал…

Говорят, что после всего этого Анна Степановна разболелась всерьёз, отправилась на полгода в больницу, и библиотека закрылась навсегда.

…Честно говоря, только встав взрослым, я в этой истории кое-что понял и сопоставил. Возможно, что-то я плохо помню. Возможно, моя борьба за то, чтобы открыли вторую дверь в подъезде не так уж прямо связана с пожаром, и вообще происходила в другое время. Но что-то осталось в памяти. Какое-то странное чувство горечи и вины.

Став взрослым, я снова попробовал читать «Анну Каренину».

«Все счастливые семьи счастливы одинаково…» — прочитал я с детства знакомые слова.

И тут же вспомнил подъезд, в который забегал с улицы. А выходил со двора.

Да, нет теперь таких подъездов.

А жаль. Очень жаль!

КОРИДОРНАЯ СИСТЕМА

Откровенно говоря, мы с Колупаевым совершенно по-разному смотрели на окружающий нас мир.

Иногда это бесило меня настолько, что я говорил своему верному другу:

— Не будь ты такой здоровой дубиной, Колупаев, я бы тебя убил. Понял?

Он довольно смеялся, а потом начинал выворачивать мне пальцы, больно щипать за шею, откручивать уши и вообще вести себя по-свински.

…По-моему, это совершенно не мешало нашей дружбе. Точно так же не мешало ей то, что мой папа был главным инженером, а его папа — то ли рабочим, то ли мастером. У нас были одинаковые игрушки, одинаковая одежда и вообще всё довольно одинаковое, кроме роста и веса. Дружбе мешало только одно — наша разница во взглядах на наше время.

Не буду от вас скрывать, что я относился к окружающему миру с восторгом и вдохновением. Иногда это вдохновение доходило даже до какой-то крайней степени помешательства.

— Послушай, Колупаев! — говорил я. — Разуй глаза! Посмотри, какое сейчас время!

— Ну какое? — спрашивал Колупаев угрюмо.

— Сейчас отличное время, если хочешь знать! — горячился я. — Родился бы ты лет на двадцать раньше, знаешь, какое бы было время?

— Ну какое, какое? — наседал Колупаев.

— Вот тогда бы ты узнал, какое! — орал я. — Тогда бы ты сам всё понял, без посторонней помощи!

— Да не нужна мне твоя помощь, — отвечал Колупаев разумно. — Я и сам всё вижу.

— Что ты видишь? Ну что ты видишь? Может, у тебя бревно в глазу и ты видишь только это бревно?

— Сам бревно, — коротко отвечал Колупаев и прекращал на время дискуссию.

Иногда моё отчаяние во время этих споров доходило до того, что перед моим внутренним взором вдруг начинали плыть какие-то цветные круги и бешеные галлюцинации. То я видел Марата Казея, своего любимого пионера-героя с автоматом ППШ на распахнутой груди. Я видел, как Марата Казея берут в плен гестаповцы и начинают его пытать — больно щипать, откручивать уши, выворачивать пальцы… Дальше они начинали с ним делать что-то такое, чего я уже не мог выдержать и закрывал наглухо свой внутренний взор. То я вдруг видел Юрия Гагарина на корабле «Восток» — корабль, почему-то прозрачный, мягко летел над поверхностью голубого земного шара, овеваемый всеми земными ветрами, а под ним плескался океан и на суше жили простые мирные люди.

На самом-то деле я видел перед собой не Гагарина и не Казея, а время. Это оно, время, слегка покачиваясь, текло перед моим внутренним взором. Плотное, блестящее, как вода в невесомости, оно переливалось сотнями деталей, подобно рыбьей чешуе. И в этом плавном замедленном движении была удивительная свобода и в то же время постепенная закономерность: время становилось лучше!

Не заметить этого было нельзя!

Но Колупаев этого в упор не замечал.

Что составляло содержание нашего времени? Концерты, Олимпиады, чемпионаты мира и Европы по футболу, кинофестивали, встречи на высшем уровне, полёты в космос… Но это так, если по газетам.

Если не по газетам, тоже неплохо — то открывали рядом, практически на нашей улице новый магазин тканей, то маму посылали в командировку в ГДР, то папе давали путевку в Крым, а он, между прочим, даже отказывался!..

Однако факты были, в общем-то, ни при чем. Если сам человек не чувствует, не понимает, не ценит, в какое время он живёт — факты ему ровным счётом ничего не докажут. Ведь и для меня главными были не факты, а чувства.

Достаточно было пройти по улице вечером, вдохнуть горячий воздух Москвы, чтобы поймать эти чувства. Чувства времени. У меня даже голова начинала кружиться от этих чувств, когда вдохнёшь несколько раз подряд.

На улице меня окружали мужчины в белых нейлоновых рубашках, женщины в лёгких красивых туфлях, киноафиши с новыми фильмами, киоски с квасом и газировкой, трамваи чешского производства, красивые башенные краны, продавцы яблок и укропа, малыши в колясках, а по праздничным дням — милиционеры в белых парадных кителях…

Даже машины (кроме грузовиков) были чисто вымыты и блестели.

Мир вокруг динамично развивался и радостно гудел.

Однако Колупаев умудрялся смотреть на мир по-другому. С какой-то другой, совершенно дикой для меня точки зрения.

Больше того, он то и дело заводил разговор на эту неприятную для меня тему. Ему доставляло большое удовольствие мучить меня своим идиотизмом.

— Ну, космос, космос. На палец намотать твой космос, Лёва! Что я, космонавтом, что ли, буду? Не буду, на фиг, им курить нельзя.

— Дурак, — бледнел я. — Они же для тебя стараются, погоду узнают, чудила.

— Пусть узнают! Мне всё равно какая погода. Дождь — я в беседку спрячусь! Снег — в хоккей играть буду. На палец намотать твою погоду! Опять же ты говоришь — квартиры. А мать говорит, в коммуналке было лучше жить.

— А телевизор? — бледнел я.

— На палец намотать телевизор тоже! — бубнил Колупаев упрямо. — Без телевизора проживу. Там один Лёлик Брежнев. И новости дня. А фильм в кино посмотрю.

— Ну ты чего, совсем, что ли? — выходил я из себя, до того он выворачивал мне душу своей дремучей дикостью.

— Да не в том дело, Лёва! — презрительно плевался Колупаев. — Ты меня слушай! Не в том дело, что телевизор, космос, квартира! Мне не надо твоё время! Я сам время! Я хочу, чтобы у меня что-то было, а не у времени!

И замолкал надолго, шумно сопя и переживая.

— Балда ты! — говорил я ласково и нежно, поглаживая Колупаева по широкому плечу. — Если у времени ничего не будет, у тебя тоже ничего не будет!

— Неправда! — говорил Колупаев глухо. — Неправда, понял?

Тут наступал момент и мне умолкнуть и задуматься.

Разрешить наш спор, короче говоря, никак не удавалось, пока однажды мы не оказались в одном странном месте.

Произошло это вот каким образом.

Если Колупаеву надоедало сидеть с нами во дворе, то он заставлял нас гулять по переулкам. Мы были как бы его почётным караулом.

— Да никто вас не тронет! — насмешливо говорил он.

Охваченные противоречивым чувством — страхом и любопытством — мы неохотно покидали родной пятачок. В тот раз с нами пошли Сурен и хромой Женька.

Старая деревянная Пресня, откровенно говоря, нам уже поднадоела.

Конечно, в этих маленьких деревянных домиках было что-то загадочное — но Колупаев в два счёта умудрялся разрушить всю загадочность одним грубым прикосновением.

— Вот, товарищи, обратите внимание! — говорил он гнусавым голосом экскурсовода. — Перед вами здание девятнадцатого века. Памятник истории всё такое. Построен купцом Брюхо-Сухо. В тыща восемьсот не помню каком году в этом доме наклал кучу поэт Пушкин.

В жару у калиток по-деревенски сидели бабушки.

— Ну чего, бабка, живёшь ещё? — орал Колупаев.

— Живу, сынок! — отвечала бабка, пытаясь получше разглядеть Колупаева из-под руки.

Мы смеялись неизвестно чему. Маленькие деревянные переулки спускались круто к фабричной набережной. Там работал мой отец, и туда мне идти не хотелось — скучно, глухие корпуса, маленькие окошки.

Мы лежали на пустырях, ковырялись палочками в золе кострищ, пытаясь угадать оставленную печёную картошку, собирали железные пробки от бутылок. Это были наши монеты.

Среди деревянных домиков и пустырей стоял дом, которого мы все почему-то боялись. На его глухой огромной стене с двумя «ложными» окошками был выложен год: 1936-й.

Когда-то кирпич был жёлтым или красным, но дом давно не красили, не ремонтировали, он закоптился и стал почти чёрным, вернее, просто грязным. Поэтому и год был виден с трудом.

Его восемь высоких этажей казались гигантскими среди дореволюционных избушек и деревенских садиков.

— Слабо зайти? — вдруг сказал Колупаев.

…Огромная дверь лязгнула пружиной и мы оказались в темноте.

— Ну вот, — сказал Колупаев значительно. — А теперь я вам кое-что покажу.

Он распахнул ближнюю дверь и вдруг мы увидели то, чего я никогда не забуду. Перед нами была не лестничная клетка, не парадный подъезд и не привычный для меня заставленный барахлом предбанник с четырьмя дверями отдельных квартир.

Вдаль уходил гигантский, невероятный коридор, по бокам которого сплошняком, одна за другой, торчали двери.

— Коридорная система, Лёва! — сказал Колупаев, обращаясь именно ко мне. — Вот тебе время, Лёва! Смотри! Вот видишь, какое время?

Он толкнул меня в спину и неожиданно захлопнул за мной дверь.

Сначала я очень испугался. Потом глаза привыкли, и я разглядел этот фантастический коридор лучше. В принципе, это был ничей коридор. В конце него была, очевидно, громадная кухня. Но в то же время нельзя было назвать это место квартирой. Скорее, это была улица без названия.

По коридору ехал малец на трёхколесном велосипеде, шла женщина с мокрой головой, обмотанной полотенцем, ковыляла бабка с двумя луковицами в руках — но никто мне не удивлялся, никто не спрашивал, кто я и откуда, что, собственно, и поразило меня больше всего.

Опрометью я бросился вон.

Колупаев хохотал, сидя на подоконнике между четвёртым этажом и чердаком.

Сурен и хромой Женька смотрели из высокого окна вниз и молчали.

— Они говорят… — хохотал Колупаев. — Они говорят… ой, не могу… они говорят, что это дом для туберкулезников.

— Чего смеешься, — невозмутимо сказал Женька, по-прежнему глядя в окно. — Мне бабка говорила, есть такие дома для туберкулезников, кто в тюрьме сидел, они все такие. Вышел из тюрьмы, тебя в такой дом прописывают.

— Да я сам в таком доме жил! — обозлился Колупаев. — Нет там туберкулезников.

— Правда, что ли? — изумился Сурен.

— Эх вы, салаги, — Колупаев спрыгнул с подоконника и стал плеваться. Он плевался себе под ноги, длинно и смачно. Меня всегда от этого немного тошнило.

— Есть дома генеральские, — разумно говорил Женька, не отрывая взгляд от окна, — а есть для туберкулезников. Какая разница?

Все помолчали, не зная, что на это сказать.

— А ещё есть второе метро, — вдруг заговорил Женька немножко тише.

— Которое для Сталина вырыли? — делано-равнодушно переспросил Колупаев.

— Сам ты для Сталина. Его ещё для Ленина рыть начали, но не успели. Потом прекратили, а потом, когда война началась, вырыли, но только все думают, что его вырыли так, — Женька длинно провёл рукой вдоль окна, — а его вырыли так…

И он показал рукой у себя над головой, а потом резко опустил её вниз, к полу.

— Шахту, что ли? — изумленно спросил Колупаев.

— Ну вроде того. И на каждом этаже целый город.

— А это кто тебе говорил? — насмешливо переспросил Колупаев. — Тоже бабка?

— Нет, отец. Он там работал. Там магазины, буфеты шикарные, стадион есть. Там всё не так вообще, как здесь, — мечтательно пробубнил Женька и вновь уставился в окно.

Я думал, что Колупаев начнёт яростно спорить, но он отчего-то спорить не стал. Он задумался и вдруг таким же тихим голосом сказал:

— А говорят, от атомной бомбы не умирают. Если за стенкой спрячешься, ещё долго жить будешь. Говорят, только кожа на руках синяя становится. И пупырышки такие, типа звёздочек.

— А у Берии, когда его арестовали, целый склад золота нашли, — опять загробно-тихим голосом сказал Женька. Я вспомнил, кто в моей жизни ещё говорил таким голосом: моя бабка, когда приезжала из деревни. Она всегда рассказывала мне перед сном всякие ужасы.

Теперь была моя очередь, но я не знал, что сказать.

— Хватит, а? — жалобно попросил я. — Кому нужны эти ваши сказки?

— Какие же это сказки? — спокойно возразил Женька. — Это не сказки. Это ты нам сказки рассказываешь: про наше время, про космос, про квартиры. А мы тебе правду говорим, как оно есть. Вот почему у Берии много золота было? Потому что он нас американцам хотел продать. Он сначала сделал так, что мы бомбу украли у американцев, секрет ядерного сгорания. А потом Сталин умер, а американцы ему миллион долларов предложили. За весь Советский Союз. Он уже успел половину взять в золоте и драгоценностях. Но ему Жуков не дал этого сделать. А потом Хрущёв Жукова посадил. Под домашний арест. Его даже в туалет водили с солдатом, боялись, что убежит. И однажды Жуков говорит этому солдату: что ж ты делаешь, что ж ты мне посрать не даёшь, чудила? И солдат его пустил одного. А Жуков посидел, подумал, и не убежал. Куда ему бежать, не к американцам же?

— А ещё вот есть такой способ стать умным, — продолжал Женька. — Нужно каждый вечер молитву одну про себя читать: Господи, спаси меня и сохрани, дай мне ума и избавь меня от врага дьявольского, чтобы он меня не смутил и в землю не опустил мои мысли.

— А у нас в Ереване, — подхватил Сурен, — был такой дедушка Арам. Он говорил, что можно прожить до ста пятидесяти лет, если хочешь. Только нужно каждый день купаться и не делать злое.

— Да пошли вы, — вдруг сказал Колупаев и резко распахнул окно. Оно, как оказалось, не было закрыто на задвижку.

Нам по щекам и по глазам ударил летний ветер, закричали птицы, облака оглянулись на нас и вся наша Пресня, вся Москва открыла своё лицо.

— Вот она, столица, — сказал Колупаев, сладко вздохнув. — Сверху-то красивая. А внутри?

Угрюмый дом за нашими спинами вдруг замолчал и перестал глухо греметь кастрюлями и отдаленно переливаться женскими голосами. Было совершенно тихо.

И я всё понял про время.

КИНОТЕАТР «КРАСНАЯ ПРЕСНЯ»

Папа давал мне по воскресеньям целый рубль.

Он оставлял его на кухне, на белом столе, а я брал этот рубль и уходил на детский сеанс, когда родители ещё крепко спали.

…Билет на детский сеанс стоил десять копеек.

Оставалось ещё целых девяносто.

Это были какие-то дикие, сумасшедшие деньги. Я тут же начинал их копить.

Копил деньги я, как правило, только в уме. Я прикидывал, что если каждое воскресенье откладывать ну хотя бы по шестьдесят копеек, то уже к концу месяца накопится целая трёшница. Её слабый болотно-зелёный цвет приводил меня в такой трепет, что, воображая трёшницу, я замирал от страха.

— Слушай, — взволнованно говорил Колупаев, глядя на мой рубль, — если у тебя отец такой добрый, ты давай копи… Копи давай, а там посмотрим! Может, новый мяч купим… И вообще.

Особенно я любил, когда отец оставлял на столе железный рубль. Это была огромная тяжёлая монета, совсем не такая, как сейчас. Наверное, ему не хотелось носить в кошельке или в кармане эту тяжесть, и он с лёгким сердцем с ним расставался. Железный рубль я нагревал в кулаке до такой степени, что он становился почти живым. Профиль Ленина, крупно и размашисто выбитый на лицевой стороне монеты — тоже мне нравился.

— Ильич! — уважительно восклицал Колупаев, глядя на профиль.

Хорош был также и железный полтинник, оттягивавший карман не хуже рубля.

Что касается бумажного, красивого, как рисунки Мавриной к русским народным сказкам, с синими водяными знаками и словами «один рубль» на пятнадцати языках народов СССР — то как раз этот нормальный рубль я не любил. Он был какой-то слишком лёгкий, и я страшно боялся его потерять.

— Ну хочешь, я понесу? — благородно предлагал мне Колупаев. Я отказывался. Плотная денежная бумага от моих рук становилось липкой.

Что же касается идеи накопить приличную сумму денег — она всё время отодвигалась куда-то вдаль. В чём тут было дело — я так до сих пор толком и не пойму. Внушительные двадцатикопеечные монеты, строгие пятиалтынные — пятнадцать копеек, медная мелочь, крошечные зловредные копейки — все они как-то несуразно болтались по моим карманам, потеряв свой счёт и вес. Колупаев гораздо лучше меня помнил все наши расходы.

— Подожди! — говорил он и вдруг останавливался как вкопанный. — Вот мы с тобой воду пили в буфете. Забыл?..

— Забыл! — обреченно говорил я.

— А ещё ты мне денег на табак добавил! Забыл?

— Забыл!

— А ещё мы на трамвае заплатили! Тоже забыл?

— Да ничего я не забыл!

— Ну тогда всё правильно!

…Однако порой отец неожиданно требовал финансового отчёта.

— Сдачу принёс? — небрежно спрашивал он меня, когда я приходил домой как раз к их позднему с мамой завтраку.

Я обреченно разворачивал ладонь, и он так же небрежно кидал взгляд на разрозненные деньги, которые сиротливо лежали на ней.

— Сходи-ка давай за хлебом! — вздохнув, коротко бросал отец.

Если сдачи не хватало даже на хлеб, в разговор иногда вмешивалась и мама.

— Ну вот послушай, — говорила она. — Ну вот ты взял у отца деньги. Он тебе зачем-то даёт целый рубль, но это его дело. Ну вот ты взял эти деньги, что ты с ними сделал? Отвечай.

— Я ходил в кино, — тихо говорил я. — Мы ходили в «Баррикады», там билет стоит пятнадцать копеек.

— Так, — удовлетворённо кивала мама. — Что дальше?

— Я заплатил за Колупаева, — ещё тише говорил я, — ему забыли дать деньги.

— Так! — ещё громче кивала мама. — Забыли. Очень хорошо. Что дальше?

— Мы ехали на трамвае.

— Так!

— Мы пили воду!

— Так! Сколько всего получается?

Я долго считал.

— Сорок четыре копейки…

— А у тебя?

Я опять разжимал ладонь…

— Марина, ну перестань, — ласково говорил папа, медленно забрасывая в рот кусочек яичницы. — Всё нормально. Я ему дал рубль. Пусть учится тратить сам. Пусть учится планировать свою жизнь.

— Вот именно! — вспыхивала мама. — Пусть учится, а не только тратит! На! — она добавляла мне на хлеб копеек десять-пятнадцать, я с облегчением летел в булочную и покупал белый, чёрный и рижский, если был (как правило, не было)… Воскресные деньги кончались. Я с облегчением вздыхал, ощупывая в кармане какой-нибудь последний пятак.

Да, деньги уносились как ветер, как дым. Но это был сладкий дым и волшебный ветер.

Если же деньги у меня оставались — я страдал. Я не знал, куда их деть, где их спрятать. Перекладывал с места на место. Я боялся, что они провалятся в какую-нибудь карманную дырку и упадут навсегда за подкладку, поэтому лихорадочно и часто щупал край своей куртки.

Отец подарил мне свой старый маленький кошелёк, куда влезал только рубль, сложенный вдвое, но — я решительно отказывался носить его с собой. Наконец, раз уж деньги всё равно лежали на видном месте, я затевал с ними игру в «футбол» или в «рыцарей» на трельяже, на чёрном стекле — и в результате мама находила разбросанные монеты на полу, что приводило её уже в совершеннейшую ярость.

— Я когда в институте училась, иногда всю неделю одну картошку ела! — угрожающе говорила она. — А ты деньги по полу разбрасываешь? Негодяй!

И захлопывала за собой дверь на кухню. В следующее воскресенье мне оставляли на столе сорок, тридцать, а то и всего лишь двадцать копеек — это папа уступал маминым требованиям.

Увы, но поделать с собой я ничего не мог. Деньги разлетались в разные стороны, как какие-то вольные птицы, сами по себе.

…Но и отец ничего не мог поделать с этой своей странной привычкой. По воскресеньям — если обстоятельства складывались удачно — я опять находил на кухне вечный отцовский рубль. Бумажный, но чаще — железный. С Лениным.

Все вышесказанное является только предисловием к моему основному рассказу. Сам же рассказ — как это видно из названия — будет о нашем местном кинотеатре «Красная Пресня».

Это было здание грязно-жёлтого цвета с покатой крышей. В маленьком тесном фойе не было практически никаких удовольствий, кроме стакана сладкого лимонада у угрюмой буфетчицы, да и то пил я этот стакан всего один раз на вечернем сеансе, куда почему-то попал вместе с родителями.

По сравнению с вкусно пахнущими горками пирожных и бутербродов в ДК имени Ленина или с набором конфет и леденцов в «Баррикадах», по сравнению с баром, блистающим бутылками шампанского, вина и коньяка, с «живым» оркестром в «России» или «Художественном» (стареющая певица в концертном бархатном платье, джазовые трубы, аккордеон и ударные) — этот наш «местный» кинотеатр мог считаться просто откровенной забегаловкой.

Неуютный, холодный зал с огромными, как в конюшне, дверями, до потолка, причём открывались они прямо на улицу, и через них входили и выходили время от время какие-то странные тёмные личности — этот всегда полутёмный зал со сквозняками тоже ничего хорошего не предвещал.

И тем не менее, мы ОЧЕНЬ любили этот кинотеатр.

…Любили за то, что в нём, как правило, крутили старые третьеразрядные фильмы, затёртые проекционными аппаратами до слёз, до треска, до сплошных бегущих сверху вниз пятен. Но что это были за фильмы!

Только здесь на чудовищной афише художник кинотеатра никогда не считал зазорным нарисовать дикую морду лошади, бандитскую ухмылку из-под шляпы и расплывающийся от дождя кольт в почему-то шестипалой руке.

…Только здесь, в «Красной Пресне», на утренних сеансах могли крутить подряд — друг за другом! — фильмы про индейцев немецкой студии «Дефа» (с культуристом Гойко Митичем) или вдруг какой-нибудь случайно попавший в наш кинопрокат «Стадион Уэмбли»: абсолютно молчаливый, загадочный британский детектив с молчаливыми — опять же — сценами любви, во время которых зал погружался в тихое восторженное шипение, прерывание свистом.

Только здесь мы могли посмотреть то, на что в других местах нас просто не пускали — занудные и страшные японские саги о каратистах (типа «Семь самураев» или «Гений дзю-до»), великую «Золотую пулю» (здесь я смотрел её раза три), да ещё какую-нибудь итальянскую муру с бесконечными поцелуйчиками и раздеваниями. Родись я лет на десять раньше — много ещё хорошего мог бы показать мне этот мрачный, любимый и родной кинотеатр «Красная Пресня», но… Но наступала другая эпоха, и советский ширпотреб, которого становилось всё больше и больше — вытеснял с экрана настоящее старое кино.

Расположен был кинотеатр «Красная Пресня» на Мантулинской улице. Сейчас это страшно модное место: международная гостиница, Экспоцентр, эстакада, а раньше улица была совсем пустая, тихая, и всех достопримечательностей — только и было что старый Краснопресненский парк культуры и отдыха… да ещё этот маленький кинотеатр.

В соседстве с парком как раз и было его единственное преимущество. Возле огромных старых дверей клубились стайки подростков, собирались большие разношёрстные компании, стояли мужики с пивом. На пятачке возле касс, перед малой афишей, происходило планирование жизни, а это, как я узнал впоследствии, есть важнейшая составная часть нашего существования…

Но это — по воскресеньям, в хорошую погоду.

А хмурыми буднями сюда забредали также школьники и школьницы, чтобы отсидеть положенные полтора часа на киносеансе, а потом долго гулять, или даже кататься на лодке, есть мороженое, обниматься, громко хохотать и вообще жить в своё удовольствие.

Были здесь и мамы с колясками, и пенсионеры с палочками, и собаководы с собаками, и просто всякий разный сброд.

Парк собирал под свои кроны любителей праздности.

И эта счастливая праздность отбрасывала ласковую тень на соседнее мрачно-жёлтое здание с грязной афишей на боку.

Однажды пошли мы смотреть в «Красную Пресню» что-то наше, знакомое, любимое — то ли «Золотую пулю», то ли «Верная рука — друг индейцев», а то ли вообще что-то такое невообразимое, неожиданно выплывшее из глубин кинобудки, забытое там киномехаником с незапамятных времён — с удивительным названием типа «Скупой платит дважды». Фильм был, как я помню, не просто хороший, а даже замечательный. Великий был фильм. Хотя и не помню какой.

Мы с Колупаевым вышли из огромных дверей кинотеатра, переполненные разными чувствами. Мы просто не знали куда их девать.

Колупаев часто и глубоко дышал.

— Нет, а как он этого! Как он этого! — бессвязно восклицал мой дорогой друг, размахивая в воздухе могучими ладонями. — Раз! Раз!

Вдруг он остановился, переменился в лице и строго сказал:

— Знаешь что, Лёва, ты, конечно, ничего такого не думай, но я, наверно, в Америку скоро уеду.

— Как это? — испугался я.

— Ну вот вырасту и уеду.

— А…

— Ничего не «а…» — скоро уеду, это точно.

— А почему?

— Почему? — Колупаев задумался ещё глубже. — Надоело мне здесь всё. Помнишь, как он ему говорит: «Я вас ненавижу…»? Ну вот и я их всех ненавижу. Хочу дышать полной грудью, короче.

Я внимательно посмотрел в лицо своего любимого друга (сам он после столь откровенной тирады предпочел скромно отвернуться). О, как я его понимал!

— Давай вместе, а? — тихо сказал я.

— Давай… — с сомнением прошептал Колупаев.

Мы стояли, обнявшись, как два брата. Лёгкий волнующий ветерок обдувал наши разгоряченные лица. В этот момент чья-то могучая рука легла на моё плечо.

— Парень, дай двадцать копеек! — донёсся суровый мужской голос откуда-то сверху.

Я поднял голову…

И, как пишут иногда в таких случаях, подо мной разверзлись хляби земные. Вернее, я резко ощутил под ногами эти самые хляби — лучше и не скажешь — потому что колени мои отчего-то мелко задрожали и ватные ноги напрочь отказывались держать ослабевшее тело.

…Какой-то взрослый человек, в белой нейлоновой рубашке, сурово фокусировал на мне нетрезвый взгляд.

Негнущимися пальцами я вынул из кармана двугривенный и передал ему монету, как индульгенцию от всех своих прошлых и будущих грехов.

— Иди, парень! — сурово приказал нейлоновый мужчина и присоединился к своим товарищам, которые лениво и всё же с некоторой опаской смотрели по сторонам. — Иди, не обижайся…

«Где Колупаев?» — вертелось в моей голове отчаянное восклицание. «Может, его убили?». Колупаев, однако, стоял совсем недалеко, на другой стороне улицы, и отчаянно махал мне руками, делая какие-то знаки. Как выяснилось позднее, он предупреждал меня о том, что надо скорее убегать — но, увы, я не понял его жестов.

Наоборот — я решил, что опасность уже миновала. Ничего более страшного, чем грабеж среди бела дня, произойти со мной уже не могло. И тут я вдруг увидел парня лет пятнадцати, который быстро шёл мне наперерез. Я оглянулся — вокруг было опять-таки полно народа, все оживлённо о чём-то беседовали, и было совершенно очевидно, что все планировали свою жизнь.

— Че, парень, деньги отняли?

Он стоял передо мной, ласково и по свойски улыбаясь.

…И вместо того, чтобы подтвердить, ну хотя бы кивнуть, или просто промолчать — я кисло усмехнулся, вынул из кармана свои последние тридцать копеек (два раза по пятнадцать) и показал их сочувствующему мне доброму человеку. Мол, всё в порядке. Не волнуйтесь, спасибо. У меня всё хорошо. Я ценю вашу заботу. Я тронут вашим участием. Но не стоит об этом — не так уж всё плохо. Вот ещё тридцать копеек. Так что всё нормально. Я пошёл…

Он протянул ладонь, продолжая улыбаться, и только тогда… я всё понял.

— Не дам! — отчаянно захрипел я.

Он ничуть не изменился в лице, только высоко поднял красивые брови.

— А если по яйцам?..

Потом он быстро разжал мои пальцы, крепко перехватив другой рукой кисть, взял деньги — и легко, не оглядываясь, убежал к своим.

…Я стоял на трамвайной остановке и… нет, я не плакал. Просто мне было холодно и противно, как бывает, когда внезапно заболеешь гриппом.

Колупаев пытался как мог утешать меня.

— Лёва! — говорил Колупаев тихо и убедительно. — Это же такое место! Это гиблое место! Гнилое! Здесь нормальные пацаны вообще не гуляют. Здесь одни шелепихинские, твари, понимаешь…

— Шелепихинские, — страстно шептал мне в ухо Колупаев, — они же не люди. Для них человеческая жизнь — копейка. Они же нас ненавидят, пресненских пацанов! Они, твари, людей похищают! И буквы «ПП» на спине вырезают. «ПП» — значит «Помни Пресню». В это кино если хочешь знать — вообще ходить нельзя! Я сюда, между прочим, вообще в последний раз хожу!

— Ну и не ходи! А я буду… — вдруг упрямо и твёрдо сказал я Колупаеву каким-то сухим голосом.

Он удивленно посмотрел на меня и без слов сел на трамвай.

Ещё никогда в жизни мы не ссорились.

Дело же было в том, что я совершенно не представлял себе, что скажу папе. Ну и, разумеется, маме.

Если бы у меня оставалась ну хоть какая-то мелочь, можно было бы в конце концов что-то наврать, что-то придумать — ну, скажем, что фильм был двухсерийный, билеты почему-то дорогие, как на взрослый сеанс, ну, пришлось заплатить за Колупаева, и так далее…

Это была почти правда, которую говорить всегда намного легче.

Но говорить родителям настоящую правду — мне почему-то совсем не хотелось.

Нет, с одной стороны это было бы так прекрасно — пожаловаться, облегчить душу, ярко и полновесно описать это зверское нападение, эту подлую выходку, а в конце добавить:

— Я, кстати, знаю. Это шелепихинские. Они на спине вырезают два «П»: «Помни Пресню»… Мне ребята говорили.

И папа сразу побежит в милицию, а на место происшествия пришлют розыскную собаку. Ну или хотя бы одного милиционера с пистолетом. Он будет ходить по парку и спрашивать меня скупо:

— Этот? Этот?

А я буду отрицательно качать головой.

А потом вдруг мы встретим «этого» (не в нейлоновой рубашке, а того, красивого и подлого), и милиционер спросит меня:

— Этот?

Я посмотрю ему прямо в глаза и скажу тихо:

— Нет, не этот…

И пройду мимо.

Вот с такими интересными мыслями и богатыми переживаниями я дошёл непосредственно до своего подъезда и вдруг понял, что ничего родителям рассказывать не буду. Потому что в таком случае они уже никогда меня с Колупаевым, а тем более одного, не отпустят.

У меня оставалось буквально несколько секунд, я всё осознал, всё представил себе хорошо и ясно (как всегда всё хорошо и ясно представляет себе человек, у которого осталось несколько секунд), нажал на звонок, а потом крикнул почти с порога:

— Пап, а я за хлебом не пойду!

— Почему это? — опешила мама.

— Я деньги потерял. Целый рубль. Сразу.

Я выпалил эти слова на одном дыхании, и мне мгновенно стало легче.

Не буду повторять всё то, что было мне высказано тогда. Родительский консилиум продолжался около часа. Мама была смертельно возмущена. Папа молчал и внимательно смотрел на меня. Он, видимо, чувствовал, что здесь что-то не так. Перехожу сразу к принятым мерам и сделанным выводам.

Я лишался карманных денег на два следующих воскресенья. Отныне рубль навсегда превращался в пятьдесят копеек, и с этим расточительством (мама в этот момент гневно взглянула на папу), будет навсегда покончено. Отныне я научусь считать деньги и буду давать во всех своих тратах полный отчёт. Если же только это повторится (мама гневно взглянула на меня) — о всяких там развлечениях можно будет забыть до конца учебного года, а там будем смотреть на годовые оценки.

…В следующее воскресенье, рано утром, я встал в прохладных свежих сумерках и прокрался на кухню.

Железный рубль по-прежнему лежал на столе.

Не веря своим глазам, я взял его в руку и приложил к щеке.

Этот был тот самый юбилейный рубль с Лениным. Я даже грешным делом подумал, что папа, наверное, нашёл целый клад этих рублей. Или не клад, а просто чемоданчик с рублями. Прийти в магазин с карманом, набитым железными рублями, папа, конечно, не может — поэтому отдаёт их мне постепенно.

Но тут же прогнал от себя эту мысль, как глупую и недостойную моего папы.

…Рубль лежал здесь на своём обычном месте безо всяких причин, явных и тайных, лежал без всякой логики, без рассуждений и намеков, он просто был, как был на свете мой папа.

Я понял это раз и навсегда, и никогда больше его не спрашивал о причинах столь упорной и непонятной щедрости.

Хотя сейчас мне очень хотелось бы сделать это. Но папа, мой папа, уже не может ответить ни на один мой вопрос…

Выйдя из дома, я тут же зашагал к кинотеатру «Красная Пресня» — в полном утреннем одиночестве, без всякого Колупаева.

Путь мой лежал вниз, по Шмитовскому проезду, через «новые дома» — дома эти стояли вокруг меня одинаковыми угрюмыми каре, и в каждом угрюмом дворике за железным заборчиком цвела угрюмая клумба.

Здесь я как-то некстати вспомнил рассказ Колупаева о том, что на могилах убитых маньяками детей вырастают обязательно синие гладиолусы неестественной величины, и от запаха этих гладиолусов, (если нанюхаться их как следует), можно тоже отдать концы.

За «новыми домами» следовал поворот налево к Мантулинской улице, к кинотеатру и парку, и неприятные видения, так сказать, встали передо мной во всей своей отвратительной красе.

Я замедлил шаг и задумался (опять же если можно так выразиться) об особенностях того направления, куда неудержимо волокли меня сейчас мои бессмысленные глупые ноги.

Странным и опасным было это направление.

О людях с Шелепихинского моста ходило множество страшных историй, и Колупаев был лишь одним из разносчиков этой заразы. В сгущающихся сумерках мы частенько собирались в ветхой беседке и из темноты доносились голоса, которые страстно хотели поведать об отрезанных пальцах, пропавших мальчиках, растерзанных девочках, кошельках из человеческой кожи и обедах в школьной столовой из человеческого мяса.

Почему народная молва наплела столько всяких небылиц о простом железнодорожном разъезде близ платформы «Тестовская» — мне лично сказать трудно.

Однако же до сих пор я вздрагиваю, когда проезжаю эти и в самом деле неприветливые места, которые, однако, плавно переходят в замечательный Филевский парк, в уютную Горбушку, и в тенистые аллеи, плавно спускающиеся к Москва-реке.

Именно близость реки с её пустынными берегами, обилие совершенно безлюдных пустырей возле железной дороги и Западного речного порта, где стоят мрачного вида баржи и башенные краны, проржавевшие от дождя и ветра (особенно хороши они видны как раз с Шелепихинского моста) — вероятно, и породили эти странные суеверия и народные легенды.

…Кстати, именно в этот день я наконец воплотил в жизнь папин завет, и положил железный рубль в старый кошелёк, который он мне когда-то подарил.

Кошелёк лежал в кармане и непривычно топорщился. Я подошёл к кассе, купил билет, сложил сдачу в кошелёк, и пошёл смотреть кино.

В зале сидели одинокие люди. Показывали что-то неинтересное. Какую-то мелодраму, типа «И дождь смывает все следы».

Рядом со мной сидела мама с двумя девочками и что-то им непрерывно шептала. Наверное, это был её любимый фильм, и она, как могла, объясняла двум девочкам его богатое содержание. Я скучал и вертелся.

Вдруг дверь на секунду открылась, и неуклюже пригибаясь в зал вошёл кто-то с улицы. Постояв секунду в проходе, этот человек вдруг сел рядом со мной. Я не видел его лица, но определил, что это был толстый молодой мужчина лет двадцати пяти. От него шёл какой-то едва слышный неприятный запах.

Я пытался смотреть кино, как вдруг увидел, что его лапа (по-другому и не скажешь) ползёт к моему карману.

«Кошелёк хочет вытащить» — похолодев, подумал я.

И пересел на одно кресло. Ближе к женщине. Мужик пересел следом за мной. И снова дрожащая лапа поползла почти по моей ноге.

«Сиди тихо», — вдруг зло прошептал он. Запах от мужчины становился всё сильнее и сильнее, и повинуясь чувству отвращения и страха, я снова пересел ближе к женщине и её девочкам — на соседнее с ними кресло.

В сущности, это меня и спасло. Бросив неприязненный взгляд вбок, на меня и на мужчину, женщина с девочками вновь что-то громко зашептала.

Чертыхнувшись, мужчина встал и вышел из зала, чуть покачиваясь и хлопнув за собой дверью.

Да, бывают в жизни такие удивительные совпадения — в то утро на скучном сеансе в кинотеатре «Красная Пресня» я чуть не встретился с настоящим маньяком.

Вероятно, это произошло совершенно случайно.

Маньяки бывают разные. Позднее я выяснил, что в сущности, это просто несчастные люди, с которыми всё-таки лучше никогда и ни при каких обстоятельствах не встречаться. В то утро я предпочел не спрашивать себя, за чем именно тянулась толстая потная рука и чем бы всё это могло закончиться.

Но, повинуясь безотчётному чувству опасности, — сразу рассказал родителям об этой встрече.

…После этого мои воскресные посещения кинотеатров стали редкими.

…Железный рубль исчез из моей жизни как-то незаметно и плавно.

Но вот что удивительно — кинотеатр «Красная Пресня», в который мы с Колупаевым ходить с некоторых пор просто боялись, теперь вызывает у меня только щемящее чувство любви и настоящей нежности.

Лица людей, которые сидели в кинозале, были освещены синюшным светом экрана. Темноту прорезал бледный луч проектора.

А воздух был переполнен фантазиями и снами.

Ни один из встреченных мною позднее кинотеатров не был так наполнен фантазиями и снами, как кинотеатр «Красная Пресня». Мир загадочный и уютный, который внушал мне абсолютно полное чувство безопасности и счастья — хотя и находился в месте довольно опасном.

Но разве могут сравниться все эти опасности — с теми опасностями, которые ожидают нас за пределами кинотеатра «Красная Пресня»?

Конечно же — нет…

…Прошло много лет, и старые советские деньги вдруг отменили.

Я бросился искать по знакомым, по соседям, даже, по-моему, обращался в сберкассу и к знакомой продавщице — однако железного рубля, разумеется, так и не нашёл.

Все предлагали мне пятаки, трёхкопеечные монеты, в крайнем случае — пузатые двугривенные и пятиалтынные.

Но эти деньги уже не стоили ничего. Я бросил их все в железную банку и забыл.

…А вот цена на юбилейный рубль с профилем Ленина — остается неизменной.

Но мне не хочется его покупать. Это будет слишком просто.

Вдруг мне повезет, и я однажды тоже найду целый чемоданчик с большими и тяжёлыми монетами? Как мой папа…

Хочется в это верить.

НОВЫЕ ДОМА

Трамвай останавливался и водитель сурово объявлял:

«Шмитовский проезд.

Гастроном.

Новые дома…».

— Послушай! — говорил я маме. — Объясни наконец: что значит «Новые дома», если они всё-таки старые? Новые они или старые?

— Но я же тебе объясняла, — вздыхала мама. — Они когда-то были новые. И вот сделали эту остановку. И вот её назвали — «новые дома». Опять не понял?

— Ну понял, понял! — недовольно отвечал я и в который раз с недоверием оглядывался по сторонам.

Вокруг стояли одинаковые строения неопределённо-бурого цвета в форме квадратной буквы «П».

Казалось, войдешь в какой-нибудь один двор — и уже никогда не выйдешь, будешь бродить, как заяц из журнала «Мурзилка». Заяц бродил в нарисованном лабиринте за морковкой.

За одной буквой «П» стояла другая буква. За той — следующая. Налево, направо, вдаль, вдоль, вбок и назад — одни сплошные буквы «П». Дворы переходили один в другой, растворялись как щёлочь в кислоте, вели тебя в неизвестном направлении. Одинаковые стены и одинаковые подъезды создавали головокружение.

Буквы «П» поднимались на горку. Спускались к набережной. Уходили в даль светлую. Это было что-то особенное — Новые дома.

В каждом дворике — клумба и качели. По стеклянным шахтам ездили старые лифты. По подъездам гуляли сытые старые кошки. А дома при этом назывались «новыми».

…— Ну, пойдём! — строго говорила мама.

И мы шли.

Мы шли мимо Новых домов бесконечное количество раз. Проходить диспансеризацию, ставить пломбы, делать прививки, брать справки, опять ставить пломбы, проверять у хирурга рахит, у ухо-горло-носа гаймарит, у невропатолога рефлексы. У терапевта — желтуху.

Ко всему прочему, маме приходилось водить меня на занятия к логопеду: в школе я сразу начал заикаться и мучительно боялся отвечать у доски.

Таким образом, дорога до детской поликлиники была тошнотворно-знакомой. Или знакомо-тошнотворной… Тошнота определённо присутствовала: каждый раз, когда меня тащили по этой дороге, я начинал мелко и бессознательно трусить. А от этого неприятного чувства меня всегда немного поташнивало.

Приземистые четырёхэтажные дома смутно-бурого цвета, обступавшие со всех сторон буквой «П», ничего хорошего не предвещали. А вдруг меня заберут в больницу, а вдруг будут резать живот, вырвут все зубы, заставят делать прогревание, засадят такой укол, что потом и не встанешь… Я смотрел на Новые дома, как на стены больничного коридора, ещё мы только ехали на трамвае, а я уже чувствовал исходящий от них запах лекарств.

Особенно я не любил в детской поликлинике две вещи — регистратуру и прогревание.

За стеклом в регистратуре сидела хорошая женщина.

— Ну что я могу сделать? — ласково говорила она. — Я же не волшебница.

Чтобы с ней поговорить, мама низко-низко наклоняла голову к полукруглому окошечку, какое бывает только в поликлиниках и в кассах.

— Ну, пожалуйста, — умоляла мама. — Выпишите, Серафима Андреевна. Мы посидим и всё. Вдруг кто-то не придёт. Вдруг останется время, и нас в конце примут.

Но хорошая женщина Серафима Андреевна талончик на приём к специалисту маме не давала.

— Ну вот вы подойдёте, — ласково говорила она. — ещё кто-нибудь подойдёт. А мне потом что? Строгий выговор? Вы лучше заходите пораньше с утра. И я вам дам талончик в порядке очереди.

И улыбалась красиво.

Но не любил я регистратуру не только из-за окошечка с хорошей женщиной. Там на полках хранили мою толстую карту, которая приводила маму в тихий ужас.

— Ты не можешь прочесть, что здесь написано? — спрашивала она, нахмурившись и поднося к моему носу раскрытую страницу. Но в торопливом почерке врачей я никогда не мог разобрать ни одной буквы.

— Ну ладно, — мама опять начинала читать карту сама.

— Это какой-то ужас! — стонала она. — Какие у тебя анализы! Это же умереть не встать!

Маму смущало, что я болел сразу по всем фронтам — зубы были ни к чёрту, печень шалила, дыхательные пути то и дело закупоривались.

— Хорошо хоть с сердцем у тебя всё в порядке! — вздыхала она.

У меня со многим было всё в порядке. Но мама этого не понимала. Ей казалось, что я слишком много болею.

— Ты у меня какой-то ослабленный, — говорила она, с сомнением изучая моё лицо. — Какой-то жёлтый. Живой труп.

Дома мама заставляла меня дышать над горячей картошкой, парить ноги, пить таблетки, лежать с горчичниками, сидеть с колючим шарфом.

И всё время что-нибудь есть.

Зелень, свежие огурцы, малину, облепиховое варенье, сало, рыбий жир, куриный бульон, жареную печень, мумиё и кожуру от апельсинов.

Любое новое средство пробуждало в маме талант народного целителя.

— Ну, посмотри, Сима, — весело говорила она папе. — У него сегодня совсем другой цвет лица.

Папа с сомнением смотрел на меня и тихо качал головой.

— Залечишь, — односложно выражался он и мама начинала возмущаться, а иногда даже кричать.

— Ну, хорошо! — кричала она. — Если ты не веришь в этот способ, давайте вместе думать! Обратимся в платную поликлинику! Должен же быть какой-то выход! Не могу же я всё время сидеть на бюллетене!

Бюллетенем называлась голубая бумажка. На самом деле у неё было простое русское название: листок нетрудоспособности.

Я часто читал мамин листок нетрудоспособности. Врач выставлял в нём числа: с первого ноября по восьмое ноября, с восьмого ноября по пятнадцатое ноября…

Это были дни, когда мама была не способна трудиться. Из-за меня. Я мечтал уничтожить свою карту. Но знал, что из этого ничего не выйдет.

На обратной дороге, по пути из поликлиники, мы заходили в «Гастроном».

Это был самый самый большой дом среди всех Новых домов. Мама совершала там разные неординарные покупки.

— Мама, зачем же тебе живая рыба? — тихо и потрясение спрашивал я.

— Ты можешь немного помолчать? — так же тихо отвечала мама.

Она сжимала меня за локоть и глядела умоляюще.

— Я сейчас подойду! Только чек выбью и подойду! Постой в очереди! Ну хоть три минуточки… Ладно?

…Наверное, вы прекрасно знаете, что такое очередь.

Но вы наверное, а вернее, вы конечно не знаете, что такое очередь за мясом. Покупатель в очереди за мясом не просто стоит и тихо ждёт. Он волнуется. Он переживает за всех, кому нужно мясо. А потом сам подходит к прилавку и, например, говорит:

— А без жира нет?

Или он говорит:

— Ну вообще! Одни кости!

А продавец ему на всё это отвечает:

— Не нравится — не берите!

И у них возникает горячая дискуссия.

Покупатель наседает:

— Да что вы мне подсовываете!

А продавец отбивается:

— Не нравится — не берите!

И очередь начинает немного гудеть. Одни гудят в защиту покупателя. Другие гудят в защиту продавца.

Так гудят зрители на футболе. Так в унисон актёрской паузе сладко вздыхают театралы.

Покупатель в очереди за мясом, конечно, тоже переполнен разными чувствами.

Он, например, говорит продавцу:

— Мне вот нужно для второго! Я вот жаркое хочу приготовить! А вы что даёте? Суповой набор?

Но продавец молчит. Смотрит мимо него белыми глазами.

Очередь перестает гудеть. И начинает вопить и колыхаться.

— Не задерживайте людей! — кричат одни.

— Что за безобразие! — кричат другие.

— До обеда всего полчаса осталось! — заводятся третьи.

Продавец гнусно ухмыляется и выжидательно смотрит на покупателя.

— Ну, хорошо! — брезгливо говорит покупатель. — Дайте мне вот тот кусок… Нет, знаете что, лучше вот этот…

— Тот или этот? — уточняет продавец.

— Этот. Этот! — вопит покупатель.

После чего грубый нехороший продавец пишет ему химическим карандашом цену мяса на обрывке оберточной бумаги. Скажем, он пишет ему — рубль восемьдесят две (1.82). И протягивает ему этот обрывок грязными и мокрыми от сырого мяса пальцами. И покупатель, совершенно раздавленный и оскорблённый в своих лучших чувствах, несёт эту драгоценную цифру в кассу. Потом он выбивает свой чек, сует его продавцу и хватает завёрнутое в бумагу своё мясо, а потом дома, или прямо здесь, на специальном таком шатающемся столике с алюминиевыми гнутыми ножками, внимательно разглядывает дико и прихотливо разрубленные мясные кости, из которых ему и предстоит делать своё выдающееся жаркое.

К продавцу мясного отдела подходит скромно одетая пожилая женщина. Проще даже сказать — старушка.

— Сынок, — жалобно говорит старушка, — ну пожалуйста… Мне для котлеток.

И только продавец избавляется от старушки, вырубив громадным топором для неё из другого куска маленький постный кусочек — как на прилавок грузно наваливается большая женщина с большим подбородком и крупными яркими губами.

— Вы мне, пожалуйста, вон тот окорочок покажите, — низким голосом просит она. — Вон тот, мне кажется, такой сочный-сочный. Как вы считаете?

…Бедная мама! Как она порхала от одного отдела к другому, пытаясь всюду занять очереди, всюду успеть, всюду протолкаться, протиснуться, ну а я испуганно взирал на эти её героические попытки.

Она ставила меня в эти очереди, и я наблюдал великую жизнь Гастронома — с его мраморными ваннами, в которых плавала полуживая рыба, с его мясными отделами, где продавец в белом колпаке клоуна остервенело рубил бараньи рёбра, с его величественными кассами, с его блистающими люстрами и густым слоем опилок на грязном полу.

Из гулких железных люков выплывали как в сказке ящики с мороженой рыбой и мешки с зелёной капустой, кто-то швырял синих цыплят и они летели по воздуху почти как живые, старушки вежливо уносили маленькие бумажные кулёчки с конфетами, а старики раздражённо гремели пустыми бутылками из-под кефира.

Я смотрел и смотрел на этот великий Дом Еды, и голова начинала кружиться.

— Мама, — говорил я, когда мы шли домой, нагруженные свёртками. — Скажи, зачем ты покупаешь это сырое мясо?

— Не говори пожалуйста ерунды, — отвечала мне мама.

— Мама, ну зачем нам сырое мясо? — чуть не плача, уговаривал я её. — Я же так люблю котлеты пожарские по двенадцать копеек. Или домашние шестикопеечные тоже люблю. Я люблю и пельмени русские. Я и сосиски люблю молочные. Или хочешь, свиные люблю. И особенно колбасу докторскую. Я, правда, ещё много чего люблю.

— Ну и люби, — сурово отвечала мама. — А я знаю, что растущему организму нужно свежее мясо. Мне и доктор так сказала: жареная вырезка полезна для лейкоцитов. У тебя лейкоциты что-то не очень в последнее время.

— Мама, ну какие лейкоциты? — продолжал чуть не плакать я. — А зачем тебе эти дохлые караси? Кто их будет есть? Я терпеть не могу жареную рыбу! Я её вообще не ем! Она же бьёт хвостом! Вот смотри, как бьёт! Как живая…

— Она и есть живая, — мужественно отвечала мама. — Папа любит жареную рыбу. Он может есть её прямо с головой. В голове много всего ценного для организма. И вообще прекрати разговаривать со мной на эту тему. Это очень хороший гастроном. Здесь прекрасный рыбный и мясной отделы. Здесь бывает дефицит. Здесь буженина даже бывает. Здесь майонез всегда есть в баночках. Здесь всё самое свежее всегда, самое лучшее. Поэтому чуть-чуть надо постоять в очереди. Надо постоять чуть-чуть, а не ныть. Вырастешь нытиком, ну кто за тебя замуж выйдет тогда?

И смеялась звонко.

Иногда Колупаев спрашивал меня строго:

— Лёва, ты курил когда-нибудь? Только честно.

И я признавался:

— Никогда.

— Ну и правильно! — восхищался мной Колупаев. — Завидую тебе, Лёва! Тебе уже не нужно бросать. Ты уже не куришь. А вот я никак не могу бросить. У меня вместо лёгких одна чернота.

— Ты что? — пугался я.

— Я знаю, знаю, — скромно говорил Колупаев. — Мне врач рентген показала. Ещё, говорит, годик, и ты инвалид. А я вот что-то никак не брошу! Организм сопротивляется.

Колупаев важно вынимал из непонятного места жёваную-пережёваную сигарету, большим и указательным пальцами доставал пустой спичечный коробок с одной-единственной спичкой — и закрыв её воротником куртки, красиво прикуривал, так красиво, что я замирал от ужаса и восторга.

— Что ты куришь, Колупаев? — с восторгом спрашивал я.

— Ява явская, — небрежно отвечал Колупаев. — Второй сорт. Вот мне один Мальбором тут давал затянуться. Это да.

— А почему ты Явой не затягиваешься? — вежливо интересовался я.

— Как это не затягиваюсь? — кашлял от неожиданности Колупаев. — Ты чего, с ума сошёл? Я даже кольца пускать могу.

И долго и с удовольствием пускал кольца.

Мне, конечно, не нравилось, что Колупаев так вредит своему здоровью. Но я обожал вместе с ним табачный ларёк.

Я любил его нежно и глубоко.

Мы с Колупаевым подолгу могли стоять и изучать его маленькую уютную витрину.

Наш любимый табачный ларёк был как раз неподалёку от Новых домов. Напротив Гастронома. Туда мы добегали буквально за пять минут. А обратно шли долго.

— Ты понимаешь, — убедительно говорил Колупаев, когда мы шагали назад, вверх по Шмитовскому. — Ну вот, скажем, что такое Герцеговина флор? Ну да, внешний вид. Упаковка. А содержание? Ведь это же папиросы. А стоят тридцать копеек…

Колупаев копил деньги на табак. Иногда я даже одалживал их ему. То десять копеек. То пять. Он бывал мне по-настоящему благодарен.

— Или взять для примера «Пегас», — говорил Колупаев, поднимая указательный палец. — Тоже тридцать копеек! Их, правда, сначала сушить надо. Но ведь это сигареты с фильтром!.. Если уж папиросы, тогда бери «Беломор». Или в крайнем случае «Казбек», — советовал он на будущее.

Но мне нравился только один сорт: сигареты «Лайка».

Во-первых, они стоили всего двенадцать копеек. Во-вторых, были какие-то портативные, крошечные, легко умещались в ладони.

На них была нарисована симпатичная собачья морда. Вернее, на них была нарисована маленькая белая собачка. Всю жизнь я хотел завести маленькую белую собачку. Мама не давала. Мама говорила:

— Я с ней гулять не буду, понятно?

Маме было некогда. Она день и ночь писала диссертацию. В этой ситуации у неё не оставалось времени даже на маленькую белую собачку.

Я подолгу стоял у табачного ларька, изучал его внутреннюю жизнь. Стоял не прямо перед продавцом, а так, чуть в стороне. Как бы между прочим. Продавец иногда поглядывал на меня, но ничего не говорил.

К ларьку подходили мужчины и женщины. Женщины хмуро совали рубли, трёшки и пятёрки.

— Блок «Примы»!

— Блок «Столичных»!

— Блок «Явы»!

Все спрашивали:

— А Ява явская?

И недовольно хмурились, услышав ответ. Яву явскую продавали редко. Все сигареты были фабрики «Дукат» — оранжевые «Краснопресненские», зеленоватый «Пегас», длинная чёрная пачка «Явы-100». И даже тёмно-синий солидный «Космос».

Женщины покупали сигареты, как в магазине. И шли домой с сумками, куда вдобавок ко всему запихивали ещё целый блок сигарет.

Я смотрел в их грустные спины и смутно жалел.

Мужчины подходили совсем не так. Кидали мелочь небрежно. Шутили с продавцом. Тут же у ларька, открывали пачку — медленными, волнующими меня движениями. Сжимали её в больших руках. Срывали тонкую целофанновую плёнку зубами. Неуклюжими пальцами ворошили в блестящей фольге. Доставили нежную длинную сигарету.

Выпускали первый дым и глубоко вздыхали. Я понимал: сигареты помогают им дышать. Дышать глубоко и нежно. Чтобы воздух кружил голову.

Но главное — мне нравился сам ларёк. Хотя в нём вообще-то продавали всякую мелочь, ерунду.

Пластмассовые разноцветные мундштуки. Расчёски. Тугие пачки махорки (ни разу не видел, чтобы их кто-нибудь покупал). Трубки. Подарочную коробку сигарет «Столичные». В коробке двадцать пачек с разными картинами: то богатыри, то Алёнушка, то Университет, то Кремлёвская стена. Игральные карты. Зажигалки.

Это был удивительный ларёк — в нём продавались странные и никому не нужные вещи. Бумага для самокруток. Железные напёрстки. Пластмассовые клипсы. Трубочный табак «Капитанский».

Если бы я был богачом, казалось мне, то я бы купил в этом ларьке всё сразу. Как древний индеец. И долго-долго рассматривал. Но я не был богачом.

Короче говоря, однажды я очень сильно попросил Колупаева купить мне «Лайку».

Он долго меня отговаривал.

— Да не могут сигареты стоить двенадцать копеек! — говорил он убежденно. — Это гадость, Лёва! Если тебе так нравятся собаки — бери сигареты «Друг». Там и фильтр получше. И качество… Хотя, между нами, тоже барахло.

Но я твёрдо стоял на своём. И Колупаев сдался. Его в ларьке уже знали. Густым голосом он говорил: «Для папы. Он болеет». И ему с некоторой ухмылочкой продавали сигареты.

Колупаев протянул мне маленькую, портативную пачку с белой собачкой, которая легко уместилась в ладони.

На ватных ногах я вошёл в первый попавшийся двор. Следом за мной шёл Колупаев и воровато оглядывался.

— А ты не умрёшь? — сказал он, с сомнением глядя на меня.

— Сам ты умрёшь, — машинально ответил я. Губы и язык плохо слушались. Было очень страшно. Одно поддерживало мой боевой дух — белая собачья морда на пачке.

Колупаев помог мне вскрыть «Лайку».

— Кто же её курит? — всё пытался вспомнить он. — Милиционеры, что ли? Нет. Не помню.

Я стал доставать сигарету.

— Давай уж раскурю… — грубо и с каким-то плохо скрытым чувством вины сказал Колупаев, вырывая у меня из рук маленькую белую палочку с белым фильтром. — Вот, учись, пока я жив.

Колупаев вдруг закашлялся, выплюнул дым и сказал мне, протягивая сигарету:

— Гадость! Кто же её курит? Водопроводчики, что ли? Не помню.

Я закрыл глаза, сжал губами «Лайку» и сделал глубокий вдох, как в поликлинике, когда врач говорит: «Не дышать!».

В эту секунду мир впервые в моей жизни по-настоящему, заметно для глаза, покачнулся на своей оси.

…Конечно, бывали и прежде у меня головокружения, слабости и даже обмороки. Особенно в поликлинике.

Но никогда прежде мир не чернел так вдруг и не сползал набок так мгновенно.

На освободившемся месте перед моими закрытыми глазами встало большое радужное пятно. Тут меня кто-то очень больно ущипнул за шею.

— А! — закричал я и начал кашлять.

Я кашлял так долго, что меня вырвало. Вы уж простите мне эту некрасивую подробность. Меня вырвало на какие-то чахлые кусты, в которых сидело две старых толстых кошки. Кошки отпрыгнули и воззрились на меня с изумлением зелёными глазами.

— Ты что, дурак? — шипел за спиной Колупаев. — Ты что, псих? Разве можно сразу затягиваться? А если бы ты помер? А если бы тебя на «Скорой» отвезли? Я тут вообще не знаю что бы делал… — Колупаев вдруг как-то странно на меня посмотрел.

Но мне уже было хорошо.

Некоторым людям в критические моменты почему-то везет. Двор в момент моего внезапного позора был абсолютно пуст. Кошки, понюхав мои штаны, снова деловито залезли в низенькие кусты.

Отдышавшись, мы сели на лавочку. Колупаев зашвырнул «Лайку» куда-то далеко вслед за кошками.

— Ну что, попробовал? — зло сказал он.

Я понял, что мы с Колупаевым оказались внутри Новых домов, в каком-то из этих бесконечных дворов, которые образуют загадочный квадратный лабиринт.

Я почувствовал себя зайцем, который гонится за морковкой. Быть зайцем было грустно. Никуда идти больше не хотелось.

…Добрая бурая стена надвигалась на меня, как большое ватное одеяло, стремясь укрыть до самого подбородка. Стена двигалась вместе с подъездом, из которой боком вылезал одноногий инвалид с собакой на поводке. Над подъездом в раскрытом окне женщина мыла окно. Она висела на третьем этаже, вцепившись в раму и рискуя рухнуть на асфальт вместе с железным ведром и тряпкой. Из окна пахло влажным запахом мокрой тряпки, и той же мокрой тряпкой вдруг запахло небо над головой, и тот же запах мокрой тряпки — живой и терпкий — шёл из Гастронома, который прятался за бурыми стенами Новых домов, и от старой лавочки, на которой сидел мой друг Колупаев, и даже от него самого…

И я вдруг почти ясно подумал о том, что запах этот — наверное и есть запах взрослой жизни. И весь двор вдруг поплыл куда-то, вместе с голыми ветками тополей и кусками холодного солнца, которые вываливались через крышу прямо мне под ноги.

…Пока я делал это странное открытие, на какую-то долю секунду, я вспомнил почему-то и полукруглое окошечко регистратуры, из которой достают мою пухлую карту, и загадочное лицо продавца в мясном отделе, и равнодушный голос медсестры из физиотерапии, и все-все мои будущие очереди, будущие анализы, будущие неприятности и обязанности — показались вдруг нестрашными. А точнее, терпимыми.

«Вытерплю», — отчего-то решил я и окончательно успокоился.

— Ну ты даёшь, — взволнованно сказал Колупаев. — Реветь-то зачем?

Он больно взял меня за локоть и куда-то повёл.

По дороге Колупаев сурово объяснял:

— От тебя с непривычки табаком знаешь как будет разить? Хотя ты практически и не курил. Я вот курил, а от меня табаком не будет разить. Потому что привычка.

Он завёл меня в маленькую булочную, и вдруг в его руке появился бумажный рубль. Я никогда не видел у Колупаева таких больших денег, и очень удивился. Он купил пакет леденцов, и заставил меня съесть все.

— Ты что? — сначала изумился я.

— Ешь, Лёва! — прикрикнул Колупаев и снова посадил на знакомую лавочку.

Леденцы оказались страшно сладкие и липкие. Я давился ими, жевал, выплевывал, выкидывал тайком под лавочку, но Колупаев не отпускал меня, пока пакетик не кончился.

— Так… — деловито сказал Колупаев, окидывая меня цепким взором. — Вроде ничего, отбило маленько. Кто же курит эту «Лайку»? Хоть убей, не помню… А! — вдруг озарило его. — Эти! Железнодорожники!

Успокоенный и даже умиротворенный, Колупаев бережно вёл меня под руку вверх по Шмитовскому проезду.

— Если мать чего заметит, вали на меня, — сурово объяснял он. — Мол, большие ребята стояли, курили, Колупаев к ним подошёл, а я нет. А почему, мол, от тебя пахнет — так, скажи, это… запах легко на человека переходит. На одежду переходит. На брюки. Понял, нет?

— Понял-понял, — шептал я.

Не знаю, что именно искала мама в «сталинском» Гастрономе, но сейчас я думаю, что она была совершенно и во всём права. Всё, что было нужно для моего слабого здоровья, там нашлось. И богатая йодом капуста морская, и икра зернистая, и вырезка говяжья, и рыба сом, богатая фосфором. Где-то в этих удивительных продуктах таился эликсир, спасший моё хилое тело.

Иногда во сне я как бы вижу маму, шагающую по облакам с этими сумками — в одной сумке сырое мясо, в другой — живая рыба.

Ну вот и всё пока — про Новые дома.

ЧЁРНОЕ СТЕКЛО ЖИЗНИ

Было у нас дома трюмо — высокое такое зеркало и под ним столик на ножках. Красивое зеркало, хотя стояло в коридоре. Все перед ним любили подолгу находиться, даже папа. Папа перед ним причесывался такой маленькой расчёсочкой.

— Знаешь, как твоя причёска называется? — кричала ему мама.

— Ну? — притворно-хмуро спрашивал папа.

— Внутренний заём!

Мама начинала хохотать и бегать по квартире. Папа за ней.

Удивительное, скажу вам, ощущение — когда два таких больших человека бегают по квартире. Страх и ужас. И в то же время весело. Но случалось это, конечно, крайне редко. И кончалось всегда одинаково: меня отсылали в другую комнату.

Хотя ничего особенно сверхинтересного я лично на голове у папы не наблюдал. Умеренная такая лысистость. Типа — как у меня сейчас.

А мама не только подолгу стояла, но и подолгу сидела перед этим трюмо.

Стоя, она рассматривала себя в платье или в пальто, особенно в новом. Сидя — украшала лицо.

А иногда просто так… сидела и смотрела на себя. Это занимало у неё больше всего времени.

— Не устала? — спрашивал папа ехидно.

— Отстань! — говорила она, как бы не слыша, и продолжала смотреть в тёмное зеркало.

— Мама, ты чего там смотришь? — испуганно спрашивал я.

— Смотрю, как годы летят, — непонятно отвечала мама.

…Хорошо это зеркало было именно тем, что стояло в коридоре. А в коридоре, как известно, света мало, потому что нет окна. Полумрак. Зеркальное стекло от этого приобретало слегка матовый, странный оттенок. Как будто внутри у зеркала была темнота. Может, в эту темноту мама и смотрела, не знаю.

С другой стороны, сидеть в коридоре ей было неудобно. Особенно утром, если хочется посидеть перед зеркалом после сна, в халате. По ногам дует. Все мимо тебя ходят в ванну и туалет.

— Какая же у нас квартира маленькая! — жаловалась мама. — Даже зеркало и то в коридоре стоит. Ни черта не видно. По ногам дует. И вы ещё толкаетесь.

Папа же был к этому обстоятельству совершенно равнодушен. Ну, а я…

У меня с этим зеркалом была связана своя, не то чтобы тайна, но история.

Довольно длинная история. Прямо-таки эпопея.

В отличие от всех остальных известных мне людей, я в зеркало смотреть не любил. Уж очень мне не нравилось своё лицо. Особенно в первые годы сознательной жизни. Мучили веснушки. Не хватало волевого подбородка. Торчали уши. Ну, в общем, обычная ситуация.

По-настоящему интересовала лишь та темнота, которая угадывалась в зеркальном стекле. Темнота была не снаружи, а внутри. Как третье измерение. Моё зеркальное отражение словно проваливалось в какое-то ущелье.

Ухало в бездну. Падало с обрыва. И я с интересом следил за этим процессом.

В коридоре пахло гуталином. Старыми газетами. Стельками. Папиным болоньевым плащом. Моими ботинками. Дождём от маминого пальто и зонтика.

Помимо использования по прямому назначению, в трюмо держали всякую карманную мелочь. Ненужные ключи, лотерейные билеты, какие-то отвёртки, ножницы, дикое количество оторванных пуговиц, счета из прачечной, мамины записки: «Лёва и Сима! Ешьте суп из холодильника! Не съедайте всю селёдку! Это вредно!», ну и прочие предметы, которые я уже не могу вспомнить и перечислить.

Кроме того, попадались среди этих мелочей и монетки достоинством в одну, три, пять, десять и пятнадцать копеек. А то и двадцать. Мама не любила носить мелочь, потому что она рвёт карманы и падает за подкладку. Потом доставай.

Папа говорил:

— Марин, у тебя деньги даже в кошельке не держатся, не то что в руках.

У папы был хороший кошелёк на защёлке, там он держал свёрнутые в квадратик рубли и монетки на всякий случай. Крупные купюры лежали у него в портмоне, во внутреннем кармане пиджака. А кошелёк для мелких денег — в плаще.

Надо сказать, что монетки были папе совершенно не нужны. В магазин он не ходил, в прачечную тоже. Ездил на персональном автомобиле «Волга».

Монетки до зарезу нужны были именно маме, потому что в любом магазине на неё истошно кричали кассирши:

— Женщина! Найдите мелочь! Не может быть, чтоб у вас не было мелочи!

А мама кричала в ответ:

— Нету у меня мелочи! Ну что я могу сделать!

А кассирши кричали в ответ:

— Да как же вы ходите в магазин без мелочи! Взрослая женщина, а ходит без мелочи!

А из очереди кричали:

— Да что там у вас происходит! Прекратите безобразия!

…И вот такие концерты каждый раз случались с нами в магазинах, куда нас с мамой частенько заносила наша судьба. И тем не менее, мелочь мама аккуратно выкладывала на трюмо. Чтобы не рвался карман и не падало за подкладку. Потому что папа подарил маме такой кошелёк: из крокодиловой кожи. Но со слабой молнией. Молния порвалась и мелочь в кошельке не держалась.

А почему я так хорошо знаю всю эту историю — вы, наверное, уже догадались.

Мама иногда подозрительно смотрела на меня и спрашивала:

— Мелочь есть?

На что я всегда честно и прямо отвечал:

— Мне ваша мелочь не нужна!

И верно. Не было у меня склонности к такому интересному занятию, как собирание денег. А была у меня склонность к совершенному другому занятию.

Вот тут-то и начинается моя история. Можно сказать, эпопея.

…А для всяких баночек-скляночек, духов и пудры, кремов и губной помады, для запонок-колечек было ещё вставлено в это хитрое немецкое трюмо такое толстенное чёрное стекло. Под стеклом образовывалась ниша, где вечно что-нибудь исчезало. Все уже знали, что бывает, если засунуть что-нибудь под чёрное стекло, где ничего не видно. Называли это место как-то даже неопределённо.

— Куда ты положила мои запонки? — кричал папа.

— Туда!

— Я же тебе говорил, чтобы ты ТУДА ничего моего не засовывала! — раздражался папа, делая ударение на последнем слове, и долго шарил под чёрным стеклом, чертыхаясь и лазая коленками по полу.

При переезде на новую квартиру с этим стеклом вечно была морока. Тяжёлое, как дворницкий лом. Да ещё хрупкое. Да ещё чёрное — царапины видны. Но пока до переезда было далеко.

По этому чёрному стеклу я и гонял упомянутые монетки. Сначала гонял просто так, без смысла. Бумц-бумц. Весело. Приятно. Отдых для души. Потом придумал первую игру — хоккей. На большее ума, наверное, не хватило.

Монетка стоимостью одна копейка — шайба. Монетки по пятнадцать копеек — хоккеисты. Чёрное гладкое стекло — лед. Воротами служили железные скобочки, в которые было вставлено стекло. Идеальные были условия. Играй — не хочу. Техника игры такая. Вбрасываешь шайбу. Отдаешь пас. Второй удар по воротам. Не попал (или вратарь помешал) — начинает та команда, к которой копейка ближе.

Мама приходила от этих игр в тихий ужас. Правда, выражался он у неё довольно громко.

— Когда-нибудь ты займёшься делом? — кричала она из большой комнаты, торопливо переодеваясь, чтобы начать готовить ужин.

— Каким делом? — обиженно кричал я в ответ.

— Не знаю каким! — кричала она. — Обычным нормальным делом, которым занимаются мальчики. Клей модель танка! Собирай конструктор! Занимайся в кружке! Ходи в изостудию! Ты же от всего отказываешься… Ты даже книжки перестал читать! Прочёл, видите ли, Льва Толстого и всё, освободился на всю жизнь!

Я затихал как мышь.

Больше всего на свете я боялся, что меня опять начнут записывать во Дворец культуры Павлика Морозова.

Мама между тем в припадках бессильного гнева угрожала мне то бальными танцами, то клубом интернациональной дружбы, то даже зоологическим кружком.

…Впрочем, модель танка у меня всё-таки была. Танк стоял на книжном шкафу, угрожая миру своей полуотвалившейся пушкой. Его когда-то начинали клеить Колупаев с Суреном, но потом, увидев моё прохладное отношение к модельному делу, они сурово заявили, что работать на меня не нанимались и посылают меня с моим танком к чёрту.

К танку я иногда подходил и смотрел в его дуло. Танк был пыльный и нестрашный, но увидев меня, он как бы сощуривался, готовый выстрелить в лицо. Играть в него совершенно не хотелось.

…Правила же игры в монетки я с годами усложнял.

Вначале вместо двух игроков в каждой команде стало три. Затем появились вратари по десять копеек. Потом я начал прилеплять к монеткам крошечные кусочки пластилина, чтобы каждая команда имела свою форму.

Я проводил чемпионаты мира. Заполнял таблицы. Записывал в квадратики счёт матчей. Монетки аккуратно прятал в выдвижной ящик трюмо.

Все это славное занятие отнимало у меня довольно много времени. Час. Два. Иногда и больше.

Если я болел и не ходил в школу, хоккей на чёрном стеклянном льду продолжался целый день с перерывом на обед. Иногда и на обед времени тоже не оставалось.

Если мама и папа вечером уходили в гости или в кино, я выключал телевизор, закрывал учебники и устраивал игры по круговой системе. Финляндия играла с Канадой, Швеция с СССР и так далее.

Примитивность тактики меня не смущала. Главное — чтобы монетки проявили характер. Силу духа и волю к победе.

«Вперёд! Вперёд!» — шептал я пузатеньким игрокам в одинаковой форме.

Мама, однако же, нещадно боролась с этой запрещённой в нашем доме игрой, в результате которой деньги «валялись по всему полу», стекло «царапалось», а я рос «неисправимым балбесом».

В частности, она сажала меня под домашний арест…

— Ещё раз увижу, как ты этой глупостью занимаешься, — говорила она довольно-таки зло, — вообще на улицу не выпущу!

Помню, я дошёл до такого состояния души, что угроза домашнего ареста на меня совершенно не действовала. Живая жизнь за окошком привлекала куда меньше, чем придуманная под моими руками. Некоторые монетки я стал различать по году выпуска. Одни были шестьдесят третьего, другие шестьдесят первого. Некоторые — шестьдесят седьмого, то есть совсем молодые.

Я стал узнавать игроков, придумывать им имена. Поскольку от трения и от моих прикосновений монетки нагревались — ощущение, что они какие-то живые, порой переполняло меня настолько густо, что я начинал переживать, болеть, подыгрывать, или напротив сопротивляться — настолько по-настоящему, что порой почти плакал от обидного поражения или радовался победе, так что сердце выпрыгивало из груди, словно ненормальное.

По-настоящему боролся с этой игрой только один человек — мой папа. Он ничего не говорил и даже меня не ругал. Но когда до него доносились отголоски наших с мамой скандалов, он молча подходил к трюмо и выгребал и «оттуда» и «отсюда» всю мелочь до последней копеечки.

— Играй на свои! — говорил он мне коротко, пряча деньги в аккуратный маленький кошелёк с защёлкой.

Любимые игроки навсегда исчезали в папиной ладони. До следующего раза, пока моя мама, выбегая из дому второпях, не выкладывала машинально монетки из кармана на чёрное, гладкое стекло.

…Иногда я ощущал странное дыхание на затылке. Казалось, в затылок дышит моя собственная совесть или моя собственная жизнь (что в сущности одно и то же).

Помню эти минуты. Чёрный страх перед мамиными звонкими шагами струится через входную дверь. По лбу течёт пот и по спине бегают мурашки.

— Вот сейчас доиграю! Только одну игру! — шепчу я сам себе в забытьи.

Но всё продолжалось снова и снова…

Я находился так близко от зеркала, что не мог в него не смотреть. В полутёмном трюмо отражался какой-то человек. Я или не я? Быстро и часто я вглядывался туда. Куда? Я и сам не знаю…

Дело в том, что при взгляде на себя в зеркало, мы невольно приобретаем определённое выражение лица. Словно бы разговариваем сами с собой.

Вот подойдите сейчас к зеркалу и внимательно посмотрите.

— Ну, что? — говорите вы себе строго. — По делу пришёл или сказать чего хочешь? Давай, выкладывай!

…Я же в минуты игры припадал к зеркалу так близко, что как будто проваливался в него, скользя в темноте по невиданным просторам и океанам.

Мне было страшно, я задыхался, но игра продолжалась.

Монетки стучали. Тёмное зеркало смотрело на меня в упор.

Потом я ещё придумал «турнир рыцарей» достоинством по двадцать копеек, которые со страшным стуком вышибали друг друга с чёрного стекла жизни. В пузатой цифре 20 и гербе Советского Союза с серпами и колосьями на земном шаре — и впрямь было что-то средневеково-могучее. Не разжимая губ я трубил в английский рожок позывные состязания и восторженно гудел вместо простолюдинов и слуг.

Но приятнее всего было стонать и кричать после нанесённого удара.

— О!!!

— Я убью вас, сэр!

— Чёрт побери!

…Потом наступил новый исторический этап.

Рыцари и футболисты вдруг начали дико враждовать между собой. Объединившись, футболисты втроём-вчетвером нападали на одного рыцаря. Он отбивался как мог. В чёрной скользкой тишине футболисты лупили пузатого и даже случалось убивали совсем. Рассердившись я хватал их в горсть и швырял на пол, навсегда лишая права ступать на чёрное стекло жизни.

Между тем, игра превратилась в такую сильную привычку, что отучиться от неё я уже не мог. Изо дня в день повторялось одно и тоже. Рано или поздно наступал такой момент, когда я вновь садился на колени и начинал игру.

— Ну что с ним делать? — спрашивала мама.

— Пусть играет, — скупо говорил отец. — Дуракам закон не писан.

Прошёл третий, четвёртый, пятый класс.

А я всё никак не мог отучиться играть в монетки.

— На что ты тратишь своё время? — уговаривала меня мама. — Тебе же скоро в институт готовиться…

Я пожимал плечами и уходил в свою комнату. Мне и самому было стыдно. Но чёрное стекло жизни и тёмное стекло зеркала тянули меня к себе так же властно, как и раньше.

Кончилось всё довольно внезапно.

Когда у нас в гостях были тётя Роза, дядя Юра и сестра Лариска, произошёл несчастный случай. Пухлая Лариска, постеснявшись зажечь свет в прихожей, приняла чёрное стекло за твёрдую поверхность. И села на него, чтобы зашнуровать ботинки. Стекло лопнуло ко всеобщему ужасу.

Мама не могла скрыть отчаяния.

— Боже мой! — повторяла она. — Боже мой!

— Марина, я тебе всё сделаю! — басил дядя Юра.

— Да где ты такое найдешь… Оно же чёрное! — чуть не плакала мама.

Тётя Роза и Лариска подавленно молчали.

И только папа вдруг взглянул в мою сторону.

— Кончился твой хоккей! — сказал он мне тихо, так, чтобы никто не услышал.

Удивительное дело, но единственным человеком, который нисколько не расстроился от этой потери, был именно я. Я испытал правильное и слегка противное чувство освобождения. Так бывает, когда тебя пронесёт или вырвет.

Папа аккуратно вынес расколовшееся на два куска чёрное стекло жизни на помойку. Трюмо превратилось в «черте что» — как сказала мама — под зеркалом виднелся потрескавшийся и пыльный провал. В нём сразу нашлись позапрошлогодние билеты на ёлку, которые мы искали, по-моему, дня три. И целая куча маленьких монеток.

Я посмотрел в знакомое и незнакомое зеркало, лишившееся своей важной подзеркальной части, и увидел перед собой что-то странное.

Зеркало было гладкое, ровное, без всякой черноты.

Довольно взрослый парень смотрел на меня выжидательно и виновато.

Приблизив нос к самому стеклу, я дыхнул.

…И увидел, как кто-то беззвучно и бесповоротно падает в темноту. В ту самую темноту, откуда много лет приходили ко мне странные гости с цифрами на круглой спине.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

Вы прочитали или пролистали рассказы о том, как мой друг Лёва жил в детстве.

Естественно, каждый человек задаст после этого себе вопрос: чье это детство? И был ли этот Лёва? И не выдаёт ли автор себя за этого Лёву? И если выдаёт, то с какой целью? Может быть, с целью прославиться или лёгкого обогащения?.. Или просто обманывает, из любви к искусству?

…Писатели всегда очень уклончиво отвечают на подобные вопросы. Очень они не любят, когда их об этом спрашивают. Но я не простой писатель, даже в каком-то смысле необычный, и я вам честно всё расскажу.

Писать эту книжку я начал очень давно, лет двадцать пять назад. Однажды лет двадцать пять назад я заболел гриппом, но не сильно. Порывшись в ящике стола я достал общую тетрадь по предмету «Обществоведение», вырвал первые несколько страниц, на которых были записаны конспекты по этому предмету, и начал писать простым карандашом воспоминания о своём старом доме на Пресне и о своём дворе.

В голову закрадывалась осторожная мысль: зачем это я, такой ещё в сущности неокрепший ум, а уже пишу воспоминания? Не рано ли?

Но я настолько любил свой старый дом на Пресне, свой двор и то время, когда я там жил и гулял, что мысль эту я гнал от себя, как ненужную и несносную.

Я исписал полтетради. Потом начал показывать некоторым друзьям и девушкам. И о чудо! Несмотря на то, что все они признали мою тетрадь невыносимо грустным произведением, всем она очень понравилась, и все превозносили меня до небес как будущего знаменитого писателя.

Уже тогда я понял, что в качестве писателя мне легче будет решить некоторые проблемы с девушками, которые никак не решались. Например, никак в то время не решалась проблема лёгкого, но интересного разговора, который с девушками необходимо регулярно заводить… Но, впрочем, об этом я расскажу как-нибудь в другой раз.

На самом деле, что делать с тетрадкой, я совершенно не знал. С одной стороны, она была действительно невыносимо грустная (тут друзья и девушки были правы), а с другой — описывала то время, в котором я был безусловно счастлив. С одной стороны, это была мрачная и скорбная исповедь, а с другой — по теме она явно шла под грифом «детской литературы». Путаница и несуразица была очевидной. Словом, тетрадь я положил в стол, а сам стал больше времени заниматься девушками, что впрочем, к делу не относится.

Хотя нет, почему же не относится!

Когда я женился на Асе (а произошло это в девятнадцать лет), её папа подарил нам на свадьбу пишущую машинку. Тогда это был дорогой и чудесный подарок, примерно как сейчас компьютер. Ася немедленно перепечатала мою тетрадь, а я написал первые рассказы о своём дворе, своих друзьях, и о том, как мы делали луки и стрелы в сквере на Трехгорном валу.

«Ну, ты что, так и будешь всю жизнь писать про своё драгоценное детство?» — спросила как-то Ася. — «Пора бы уж про что-то другое написать, не находишь?»

И я начал писать много чего другого.

…А через год умер мой папа, Дориан Михайлович Минаев.

Когда он умер, я был уже взрослым двадцатилетним парнем, даже женатым.

И я вдруг осознал, что очень мало его знал. Я почти никогда не говорил с ним так, как говорят родные взрослые люди — откровенно, и обо всём. Я даже о его жизни мало что знал, в основном, по маминым рассказам. И мне стало от этого очень горько. У меня от папы остались только очки и записная книжка, профсоюзный билет и партбилет — он был директором ткацкой фабрики и членом партии.

И тогда я решил, что обязательно напишу о нем. Что расскажу о нём для своих детей.

И вот что интересно — я писал, писал о папе, но ничего у меня не получалось. Выходило всё как-то мутно и надрывно. А вот когда родился мой первый сын Митька, я, как-то сидя с ним на даче, вдруг написал первый рассказ, потом второй. И понял, что писать отдельно о папе у меня всё равно не получится. И я должен рассказать обо всём сразу — о папе и маме, о нашем доме на Пресне, о нашем дворе и о ребятах.

А потом должен был появиться на свет мой второй сын Санька, и я уже окончательно осознал себя папой, да и лет мне уже было немало, двадцать девять, и мы были в Юрмале, Ася ходила с большим животом по мокрым от снега улицам, а я сидел на кухне в странном треугольном доме и писал, писал, писал эти маленькие рассказы. Писал о себе. О маме. О папе. Это были очень счастливые дни.

…Тогда я ещё не знал, что это будут рассказы о Лёве.

Но чем дальше я их писал, тем больше я забывал: что было со мной, а что — с моим братом Мишкой, что мне просто почудилось, а что я услышал от кого-то.

Поначалу я не обращал на это внимания. Я по-прежнему считал, что это — чистая правда, которую нужно рассказывать как правду, исключительно честно.

Те первые рассказы я уже считал книжкой. Так считали и многие мои друзья. Меня даже приняли в Союз писателей, чем я очень гордился.

Но было у меня такое странное чувство, что, несмотря на то, что рассказы эти можно печатать, всё-таки главная проблема остается — для детей они очень взрослые, а для взрослых слишком детские.

…И если честно, в глубине души мне почему-то не хотелось выпускать эту книжку. Почему — я даже и сам не знаю.

А потом прошло ещё лет девять-десять, у меня появился новый маленький компьютер, и я… стал опять писать рассказы о своём доме на Пресне, о маме, о папе, о ребятах.

Сначала я немного испугался. «Это какая-то патология», — подумал я. «Ну что ж я, так всю жизнь и буду писать эти рассказы?».

То ли от того, что с момента написания первой тетрадки прошло много времени, то ли от того, что меня мучила эта мысль о книжке, которую я пишу, пишу и всё никак не могу написать — я вдруг ясно понял, что окончательно забыл и перепутал — что было на самом деле, а что мне кто-то рассказал или я придумал. И тогда я решил, что буду писать не о Боре, а о Лёве. Лёва — мой друг, который реально существует в жизни. Но я решил, что пусть он вместо меня гуляет по этой книжке, пусть его родителей, его родственников и знакомых, его друзей зовут как-нибудь по-другому — и может быть, тогда мне удастся снять это странное заклятие и наконец дописать эту книжку.

Можно верить или не верить в мистику, в магию… но так оно всё и получилось. Видимо, души людей, которые населяют эти страницы, перестали обижаться на то, что я что-то за них придумал, что-то наврал, что-то взял из другой жизни — и простили меня. Некоторым из них, правда, я так и не поменял имена, просто не смог. Поэтому дядя Юзя и дядя Матвей путешествуют по книге прямо под своими именами. Хотя может быть, они себя и не узнают, прочтя эти рассказы. Пожалуйста, не обижайтесь!

Что же касается мамы и папы…

Не знаю, как отнесётся к этим рассказам моя мама. Надеюсь, что хорошо. Она поймёт, что кое-что я сочинил. Поймёт и простит.

А мой папа, которого в этой книге зовут Симон, сокращенно Сима, пусть простит меня тоже.

…И последнее. Как вы уже поняли, эта книжка писалась безумно долго. Вернее не писалась, а рождалась. Нормальные книжки пишутся месяца за три, ну, в крайнем случае, за год. За двадцать пять лет можно написать собрание сочинений. Поэтому я никогда не относился к этим рассказам, как к профессиональной литературе.

И вдруг нашёлся издатель, который захотел всё это напечатать. За что ему большое спасибо.

Но странное дело — когда книжка была уже закончена, собрана и названа, мне вдруг захотелось продолжать её дальше. Конечно, я писал её для себя. Но раз она уже находится у вас в руках… почему бы и нет?

Я даже придумал, какие дальше у Лёвы могут быть приключения.

Лёва пишет роман, Лёва ходит в школу, Лёва преодолевает себя, Лёва влюбляется.

И если вам эта книжка понравится, я, пожалуй, попробую написать о Лёве ещё.

Вдруг получится?

Борис Минаев

Автор благодарит

Сергея Васильева, Анатолия Бурьбо, Марка Штейнбока, Вернера Шейферта, Хайди Холинджер, А. Назаровского, А. Тамбулидиса и всех фотографов, имена которых выяснить не удалось, за предоставленные фотографии, которые украсили эту книгу.

В иллюстрациях использованы также фотографии из семейного архива Минаевых, автомобильный атлас города Москвы и кадры, сделанные автором 24 мая 1999 года в местах, описываемых им событий.

На первой стороне обложки фотография Юрия Приютовского.

На 4-ой стороне обложки фотография Юрия Феклистова.

Фотоколлажи Михаила Минаева.

Content

ДЕТСТВО ЛЁВЫ

ДАЛЁКОЕ-БЛИЗКОЕ

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КАРТА МИРА

ЗУБНАЯ БОЛЬ

ПЛЮШЕВАЯ ВОЙНА

ЖИВАЯ РЫБА

ЭРА ТЕЛЕВИДЕНИЯ

УПРЯМСТВО

ГОРЬКИЙ ЛУК

ИНТЕРЕСНЫЙ ЖОРА НУДЕЛЬ

ОДИН ДОМА

СВЕТЛАЯ ПОЛОСА

ТОСТ

ДЯДИНЫ ПОГОНЫ

В ГОСТИ К ТЁТЕ РОЗЕ

ДОМ КУЛЬТУРЫ ПАВЛИКА МОРОЗОВА

СТАКАН ВОДЫ

ДЯДЯ ЮЗЯ

ДЕРЕВО

ШМЕЛИ И ПЧЁЛЫ

ЧУЖОЙ ДВОР И РАЙСКИЙ САД

ЗЕМЛЯ

ЗЕЛЁНАЯ СТЕНА

ПЛОХОЙ СОЛДАТ, ИЛИ ВОЕННАЯ ТАЙНА

ФУТБОЛ

АСФАЛЬТ

ЖЁЛТЫЙ ДОМ С БИБЛИОТЕКОЙ

КОРИДОРНАЯ СИСТЕМА

КИНОТЕАТР «КРАСНАЯ ПРЕСНЯ»

НОВЫЕ ДОМА

ЧЁРНОЕ СТЕКЛО ЖИЗНИ

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!