Анастасия Доронина

Встреча вне расписания

Если тебе не повезло с самого утра, то в течение остального дня уже не стоит ждать от жизни приятных подарков. Старая добрая истина! Как всякий неглупый человек, Рита ее знала, но, как всякая женщина, почему-то считала, что на этот раз судьба-злодейка будет к ней чуть снисходительнее, чем обычно. Хотя именно сегодня считать так у Риты не было никаких оснований.

Тем более что несчастья на нее начали сыпаться уже с самого утра: пытаясь ввинтить в ванной так некстати перегоревшую лампочку, она сломала ноготь — только женщина поймет, какая это на самом деле трагедия! — а затем, заметавшись по квартире в поисках ножниц и пилочки, зацепилась за раскрытую дверцу шкафа. И по новым, только полчаса назад извлеченным из упаковки колготкам, поползла подлая стрелка.

— Черт! — сказала Рита, чувствуя приближение истерики.

Примерно в это самое время истерика должна была начаться и у ее начальника, потому что Рита уже и без того опаздывала на еженедельное пятничное совещание. А их шеф давно уже косил на девушку недобрым глазом, в котором отражались естественное раздражение от хронического недосыпа и недовольство этой бестолковой журналисткой, невесть как попавшей на работу на их солидный телевизионный канал. Со всеми нами периодически что-то случается, но с Ритой это «что-то» происходило почему-то именно накануне пятничных совещаний!

— Будь оно все проклято! — еще раз выругалась Рита, представив, как шеф пыхтит и тычет пальцем в ее пустующий стул. Но выхода не было. Ногти на оставшихся девяти пальцах было необходимо остричь, стереть с них боевую раскраску и привести в максимально скромный вид, потому что нет ничего хуже нескольких длинных ногтей. Выйти на улицу и ехать в общественном транспорте на работу со сломанным ногтем и в рваных колготках Рита не могла бы позволить себе даже в случае, если бы с неба вдруг стали сыпаться камни!

И, конечно, мобильный телефон в ее сумочке зазвонил как раз в тот момент, когда она, растопырив пальцы на левой руке, только что нанесла на них лак. Чертыхнувшись в третий раз, и с большим чувством, Рита проявила чудеса женской изобретательности. Вместо того чтобы лезть в битком набитую сумку и с яростью извлекать из ее недр верещащий аппарат, тем самым уничтожая только что наведенный лоск на подровненных ногтях, она схватила сумку за ремень и бросила ее на пол. Содержимое рассыпалось по полу кухни и частично закатилось под стол и холодильник. Мобильник, естественно, выпал из нее последним.

— Марго! — услышала Рита всегда испуганный голос Натки Игнатовой, ответственного секретаря их редакции. — Марго, ты что, с ума сошла? Где ты, чем занимаешься? Бросай все срочно и мухой сюда! Шеф сказал, если тебя не будет через пять минут — он подписывает приказ на увольнение!

— Как на увольнение? Почему? — пробормотала Рита, одной рукой держа у уха телефон и отчаянно дуя на вторую, чтобы подсушить лак.

— Потому что ты опять умудрилась стать героиней дня! Ты вчера сюжет про этого, как его, как его, ну, коллекционера чайников делала?

— Я. А что? — удивилась Рита. — Хорошая же тема! У него выставка была в районном Доме культуры. Человек за свою жизнь две тысячи чайников собрал, от миниатюрных до пятнадцатилитровых! Скажешь, не интересный материал?

— Интересный, интересный! Очень даже интересный! — с непонятной для Риты издевкой подтвердила Натка. — А комментарий у этого чайного владельца, ну, хозяина коллекции, тоже ты брала?

— Ну я… — И тут Рита смутилась.

Дело в том, что, проторчав добрых полтора часа возле заставленной причудливыми предметами полки (каких только чайников там не было: в виде пишущей машинки, лесного пенька, дамы с собачкой и даже один совершенно неприличный, поглазеть на который собиралось особенно много народу), они с оператором Васькой по прозвищу Отойди-не-Отсвечивай так и не дождались самого коллекционера. Хозяин экспозиции на открытие собственной выставки почему-то не пришел.

— Что будем делать? — в сотый раз взглянув на часы, спросила у оператора Рита.

— Марго, ты меня удивляешь. Ты профессионал или где? Наговоришь за него за кадром все, что эти сумасшедшие собиратели талдычат в таких случаях, — усмехнулся Васька Отойди-не-Отсвечивай. — Дескать, «как говорит сам коллекционер В.И. Теребенников…».

— Думаешь, проскочит?

— Да ну! Он же тебе еще и спасибо скажет! Голову даю на отсечение — этот Теребенников потому и на открытие выставки не пришел, что двух слов связать не может. Стесняется, как пить дать.

Рита в последний раз посмотрела на часы, подумала и согласилась. Вечером в эфир их телеканала вышел довольно милый сюжетец о необычном увлечении «нашего земляка, Владимира Ивановича Теребенникова. Говорят, что коллекционером стать нельзя, им можно только родиться. По словам самого Владимира Ивановича, благодаря систематической, серьезной, глубокой работе с коллекцией у него появилась потребность не просто украшать чайниками интерьер своей квартиры, но и как можно больше узнавать об истории этого непритязательного на первый взгляд предмета. Владимир Иванович говорит, что искренне влюблен в свою коллекцию. Гордо демонстрируя свежий трофей своим знакомым, он испытывает настоящую эйфорию. Коллекционирование — это настоящий духовный интерес, высшая степень поклонения красоте, которой человеку не хватает в жизни, считает Теребенников».

— Ну и что? — быстро прокрутив в памяти вчерашний сюжет, Рита не увидела в нем ничего криминального, а уж тем более такого, за что ее можно выгонять с работы. — Что такого особенного произошло? Обычный сюжет, милое домашнее увлечение, людям нравится…

— «Людям нравится»! — передразнила ее Натка. — Шеф сегодня аж папками в меня швырялся — вот как ему понравилось! Знаешь, что произошло?! Спозаранку, прямо в восемь утра, на студию заявилась жена этого В.И. Теребенникова. И потребовала найти управу на мужа. Орет, ногами топает, в общем — бабий бунт! Шеф ничего не понял, спрашивает: «В чем дело, гражданка?» А она кричит: «Он, гад такой, тридцать лет со мной прожил, и все это время притворялся глухонемым, а как телевидение эту его чертову коллекцию снимать приехало, так сразу заговорил, интервью давать начал!» Что тут началось — ты не представляешь! Ваську на ковер вызвали, режиссерам монтажа форменный допрос устроили! Тебя требуют — тебя нету! Пока они там разобрались, что к чему, я думала, у шефа инфаркт случится!

У Риты подкосились ноги. Рухнув на кухонную табуретку, машинально продолжая держать трубку около уха, она явственно ощущала, как сердце покрывается ледяной корочкой страха. Вот это да! Это же надо так влипнуть! И в который раз! Теперь прямо хоть на работу не ходи — уволят, на этот раз уже точно!

Тем более что «последнее предупреждение» у нее уже было.

* * *

На самом деле Рита Мурашко вовсе не была плохим или нерадивым журналистом. Наоборот, она очень старалась! Но черт его знает, почему все ее старания так часто приводили к обратному результату. Конечно, многое можно было списать на неопытность (журфак Рита Мурашко закончила только в прошлом году), но еще больше начинающей корреспондентке мешали волнение, или то, что в кругах творческой интеллигенции называется «мандраж». Ну разве есть другие объяснения тому, что отличница журфака, неглупая и красивая журналистка Мурашко имела несчастье раз за разом прокалываться на совершенно смехотворных вещах.

— Марго! Бери оператора и срочно дуй в колхоз имени Ильича! — приказывал ей выпускающий редактор, разгоняя рукой клубы дыма от папирос, которые он курил одну за другой. — Там наши агрономы-новаторы какой-то новый вид селекции открыли — картофель выращивают круглогодично прямо в подвале, по два урожая в год снимают. Полтора часа тебе на все про все — и чтобы вечером сюжет об этом был уже в эфире!

Рита бежала искать Ваську Отойди-не-Отсвечивай, хватала микрофон, прыгала в разбитый редакционный «уазик», тряслась по болотистой местности в забытый богом и людьми колхоз, находила новаторов, брала интервью, и… неизбежно портила прекрасный сюжет какой-нибудь своей нелепой фразой.

— Дан старт подземному размножению картошки! — говорила она в микрофон, и студия лежала на столах от смеха, а лысина редактора покрывалась крупным бисером пота.

— Мичурин из тебя не вышел, подруга, — говорил на следующий день шеф-редактор, закуривая очередную папиросу. — Ладно. Попробуй на собачках. В окрестностях города много бродячих псов появилось, есть даже случаи нападения на людей. Сделай проблемный материал.

Рита рыскала по подворотням, выискивала для съемок особенно колоритных псов, больше похожих на волков-мутантов, дозванивалась до ветеринарной службы, тщательно записывала все, что ей там говорили, и… снова становилась посмешищем для своего коллектива, начиная репортаж бодрой фразой:

— Если вам нанесла покус известная собака, то беспокоиться не стоит, а вот если неизвестная…

— Деточка, вот уж не думала, что надо знакомиться с каждой собакой… — невинно округляя плутоватые глаза, удивлялась режиссер монтажа, сорокапятилетняя плоскогрудая Алла, никогда не упускавшая случая выставить Риту круглой дурой. Просто по той причине, что этой Мурашко было двадцать два года, а не сорок пять, за то, что у нее были длинные ноги, высокая грудь, маленький задорный носик, и еще за то, что на Риту заглядывался практически весь мужской коллектив.

Весь, кроме шефа. Этот тайный алкоголик и явный женоненавистник, как думала про него Рита, на прошлой неделе вызвал ее в свой кабинет и, не поздоровавшись и не предложив даже присесть, сказал буквально следующее:

— Еще одна такая выходка, моя дорогая, и я буду вынужден просить вас поискать себе другую работу. Причем желательно как можно дальше от телевидения.

И вот — кажется, пришла пора ей именно этим и заняться.

* * *

Через сорок минут она толкнула крутящуюся дверь телецентра, предъявила пропуск охраннику и на негнущихся от страха ногах проследовала в лифт. Когда лифт остановился на нужном Рите одиннадцатом этаже, девушка поняла, что выйти из него будет гораздо труднее, чем войти, — по коридору шли и бежали люди, и каждый из них, конечно, уже был осведомлен о том, что эта молоденькая Мурашко опять стала героиней дня. Первым приветствовал Риту Отойди-не-Отсвечивай — нагруженный различной съемочной аппаратурой, он как раз шел ей навстречу.

— Слепые видят, глухие слышат, немые говорят! — громко крикнул коллега сразу же, как только завидел Риту. — А ну-ка колись, Марго, чем еще с тобой поделился глухонемой собиратель? Слушай, давай к нему снова съездим — может быть, он нам в убийстве президента Кеннеди признается?

— Васька! Ну хоть ты меня не добивай! — взмолилась она. — Между прочим, начитать закадровый текст со ссылкой на коллекционера — это была твоя идея!

— Моя, — легко согласился оператор. — Только я думал, ты хотя бы биографию этого мужика перед съемкой узнала. Глупо получилось, ничего не попишешь, только извини — ты сама в этом виновата.

— Да знаю я, — отмахнулась Рита. Она не могла отвести взгляда от выглядевшей сегодня особенно устрашающей двери в добротной кожаной обивке с табличкой «Главный редактор».

— Иди, иди, — усмехнулся Васька и слегка шлепнул девушку пониже спины. — Не отсвечивай. Все равно придется.

— Ох, страшно…

— Да иди! Не бойся. Отмолили тебя. Забелин лично на совещаловке распинался, обещал взять на поруки, научить уму-разуму. Одним словом, заступался, как за родную маму. До очередного предупреждения.

— Ой, Васька… правда? — взвизгнула Рита.

— Ну-тк, я тебе говорю!

Подмигнув ей и поправив на плече лямку тяжеленного кофра, оператор последовал своей дорогой. Какое-то время Рита смотрела ему вслед, и в голове у нее сладчайшей музыкой разливались Васькины последние слова: «Отмолили тебя… Забелин лично… Заступался, как за родную…»

— Костенька, золотой мой, спасибочки тебе огромадное! — пробормотала Рита, чувствуя, как позорный страх перед разносом с последующим увольнением наконец-то ее отпускает. Еще бы! Костя Забелин при желании мог вить из шефа веревки!

Он, Костя Забелин, ведущий вечернего выпуска новостей и автор крайне популярной у телезрителей программы «Нулевая верста» был любимчиком женщин, баловнем судьбы и талантливейшим человеком одновременно. Его знала вся страна. Ему писали письма, его принимали президенты и члены правительств, ему признавались в любви красивейшие женщины и приглашали на обед влиятельнейшие мужчины! Вторым талантом Кости после несомненного журналистского дарования было обаяние потрясающей силы. Этот высокий и стройный молодой человек с летящей походкой и неизменной улыбкой на румяном лице появлялся в просмотровой, заглядывал в монтажную, заворачивал в студию — и везде получал все, что хотел. Его без очереди пускали за свободный монитор, чтобы посмотреть только что отснятый материал — и никто из изнывающих от нетерпения корреспондентов не возражал. Операторы монтажа без звука позволяли ему садиться за святая святых — монтажный стол — и сколько угодно нажимать на кнопки пульта для экспериментов со спецэффектами. Даже осветители, которые все и всегда знают лучше всех, не хмурились, а прислушивались к Косте, когда он давал советы по установке света, одновременно показывая операторам, какой ракурс съемки будет для этой ситуации особенно подходящим. Одним словом, Забелин был на их канале человеком, которому позволялось и прощалось все просто потому, что его все любили.

Рита не была в том смысле исключением. И даже более того — она не просто всегда улыбалась Косте, как это делали все окружающие, но и начинала излучать при его приближении поистине неземное сияние. Этого обожания она не умела и не хотела скрывать, и, может быть, именно поэтому Забелин относился к ней с особенной отеческой нежностью. Хотя… с некоторых пор у Риты были основания считать, что нежность эта и вовсе даже не отеческая!

Дело в том, что… Об этом еще не знал ни один человек на земле! Дело в том, что ей, Рите, кажется, удалось добиться невозможного — у них с Костей роман! «Фу, какое пошлое слово!» — тут же пронеслось в голове. Не роман, конечно, никакой это не роман, а самая настоящая любовь! Именно настоящая — недаром же так теплеет на душе от одного воспоминания о Косте, и недаром же, в конце концов, она опоздала сегодня на работу! Да их телевизионные кумушки просто попадали бы от зависти на вот этот вытертый коридорный линолеум, если бы узнали, что и сегодняшнюю ночь она провела с Костей! Да-да, с «их» Костей! И это была волшебная ночь, как и все их ночи!

* * *

Все началось самым обычным образом. А именно с того, что несколько дней назад Рита засиделась в редакции дольше обычного (если к ее работе вообще применимо это «дольше обычного», ведь журналисты и репортеры, как известно, могут работать и сутки напролет) и вышла из телецентра, когда последний автобус, издевательски помигав задними огнями, скрылся в ночи. Оставалось еще метро, но до него нужно было дойти… А потом, выйдя на «Текстильщиках», предстояло еще добрых полтора часа добираться до дому, оглядываясь по сторонам и пугаясь редких прохожих, каждый из которых во втором часу ночи вполне мог оказаться самым настоящим бандитом.

— Далеко тебе ехать? — услышала она за спиной. Голос, задавший этот вопрос, хотя и показался Рите знакомым, но все-таки испугал: очень уж неожиданно с ней заговорили. Обернувшись, она рассмеялась от радости и облегчения, увидев в тусклом свете фонаря знакомое улыбчивое лицо с упавшей на лоб светлой челкой — чтобы добиться этого редкого оттенка волос, Костя, она знала, специально раз в три дня посещает парикмахерскую.

— Так далеко ты живешь-то, королева Марго?

— Почему «королева»? — машинально спросила Рита.

— А… Не знаю. Так, пришло в голову почему-то.

Он улыбнулся, приобнял девушку за плечи — и только что заданный вопрос моментально выветрился у Риты из головы. Подняв голову, она смотрела, как в глазах у Кости крохотными звездочками вспыхивают и гаснут отблески фонарей. Картина показалась ей настолько завораживающей, что она забыла все на свете, и Забелину пришлось повторить свой вопрос в третий раз:

— Так куда тебя отвезти-то?

— Ой, а ты на машине?

— Ну да. И более того, сегодня тебе повезло особенно! Я не только на машине. Я еще и в прекрасном настроении.

Как будто у него могло когда-нибудь быть другое настроение!

— Далеко… — вздохнула Рита. — Даже очень далеко. — Она назвала адрес. — Это совсем на другом конце Москвы вообще-то…

— Да уж, дальше, чем я ожидал, — сказал он после раздумья. — Пока я тебя отвезу, пока вернусь, пока машину поставлю — так и ночь пройдет.

— Ну и ладно. Пока. Сама как-нибудь доберусь, — ответила она уныло и не очень уверенно.

— Послушай, Марго! А может, поступим проще? Может, просто поедем ко мне?

— Как это… к тебе? — от неожиданности Рита задала глупый вопрос, но, по счастью, Костя этого не заметил:

— По-моему, мне пришла в голову более чем удачная мысль. А что? Я живу один, в роскошной, но лишенной уюта квартире, имею в холодильнике дорогие, но невкусные полуфабрикаты, делю двуспальную постель, — он выдержал эффектную паузу, — с персидским, но кастрированным котом…

Рита тряхнула головой и захохотала. Смех у нее был очень красивый и к тому же заразительный — Рита знала это про себя. Забелин с удовольствием посмотрел на девушку и засмеялся тоже.

Потом они ехали в его машине, Костя балагурил и продолжал смешить Риту.

— Хочешь сигарету? — спрашивал он, свободной от вождения рукой выстукивая из пачки тонкую палочку с золотым ободком.

— Я не курю.

— Мама не велит?

— И мама, и так… Вредная привычка.

— Это верно! Сигарета помогает скоротать жизнь. Между прочим, это не я придумал. Так говорит мой дед, которому, как-никак, в прошлом сентябре исполнилось девяносто шесть.

— Здорово! — искренне восхитилась Рита.

— Самое замечательное то, что этот мощный старик всю сознательную жизнь курит по три пачки в день! И причем строго марки «Беломор» или «Прима». Так что, если бы каждая выкуренная сигарета действительно сокращала жизнь на десять минут, то мой дед должен был умереть еще в младенчестве!

— А он у тебя женатый? — отсмеявшись, спрашивала Рита.

— Вот уж нет! И не был никогда. Всю жизнь его уговаривали жениться, но дед у меня железный. «Женитьба, — говорит он, — это такое же событие, как и посещение ресторана с друзьями. Ты заказываешь, что тебе нравится, а когда видишь, что заказали другие, тебе начинает казаться, что ты выбрал бы то же самое, что и они».

— Если он не женатый, как же мог стать твоим дедом?

— Ну он из таких родственников, по боковой линии.

— Шутник!

— На том и стоит. Он у меня намерен еще лет пятьдесят землю топтать. И исключительно с целью побить мировой рекорд по долголетию. Какой-то там старик в Сальвадоре сто двадцать три года уже живет. Так моему деду просто нет покоя. Должен я, говорит, этого латиноамериканца похоронить и на его могиле краковяк сплясать. Вот уж действительно — долгожитель это не тот, кто долго живет, а тот, кто долго не умирает!

Вот так, перешучиваясь, они катили и катили по ночной Москве. За окнами автомобиля проносились дома и проспекты, приобретшие в ночи причудливые и во многом таинственные очертания. Куда они все-таки едут — этим вопросом Рита не задавалась. Ей было просто хорошо и уютно.

— Слушай, Марго! А тебя мама не заругает за то, что ты сегодня ночевать не придешь?

— Она не узнает. Она в Твери. Они все в Твери — мама, папа и младший братишка.

— О! Так ты не москвичка?

— Нет, — сказала она, вздохнув. — Я тут комнату снимаю. У одной хорошей женщины. Правда, она сама дома редко бывает, проводницей работает на поездах дальнего следования. Уже второй год снимаю… Сначала, пока в институте училась, в общежитии жила. А как на работу устроилась, захотелось пожить одной и отдельно.

— А чего же одной? Что за интерес для такой красавицы — снимать целую комнату и жить в ней одной?

Как это хорошо, что сейчас ночь и в машине тоже темно! Иначе Костя непременно увидел бы, что она покраснела. А этого допустить было никак нельзя. Считалось, что они, телевизионные работники, предпочитают вести жизнь богемную и в большинстве случаев сексуально разнообразную. И смущаться, как девочка, оттого, что тебе просто намекнули на широкие возможности, которыми она пренебрегает, было просто глупо! Но она смутилась.

— Погоди-ка! — Костя внезапно притормозил у ночного киоска.

Хлопнул дверцей машины. Вышел и вскоре вернулся до подбородка нагруженный бумажными пакетами с продуктами, ловко поместил все это добро в багажник, вернулся на место и снова повернул ключ в замке зажигания:

— Ну вот, Марго, мы и обеспечили себе сегодня романтический ужин при свечах. Я подумал, что мороженые пельмени, батон и сыр, что лежат сейчас у меня в холодильнике, для сегодняшнего вечера не очень подходят. Как-никак, мы с тобой, можно сказать, только сейчас впервые по-настоящему познакомились. И это знакомство надо отметить!

«Так, значит, он действительно везет меня к себе!» — мысленно ахнула Рита и поняла руку к груди, пытаясь унять бухающее сердце.

* * *

…И было все.

Ужин — действительно при свечах и действительно очень романтический, который они готовили в четыре руки на огромной, недавно отремонтированной и обставленной в стиле хай-тек кухне. Рита резала салат, Костя, переодевшись в домашние джинсы и мягкую рубашку, священнодействовал над сковородой, в которой жарились обвалянные в какой-то замысловатой приправе аппетитные стейки. По кухне плыл аромат, способный свести с ума и менее голодных людей, чем они. Но когда мясо было готово и заправленные оливковым маслом сочные помидоры, засыпанные крупными кольцами лука, были сложены в стеклянную вазу и бутылка настоящего французского шампанского под восторженные Ритины аплодисменты была помещена в настоящее серебряное ведерко со льдом — Костя не позволил садиться за стол в кухне.

— Марго, я тебе удивляюсь! Романтический ужин на двоих не должен быть опошлен такими вещами, как созерцание газовой плиты и урчащего холодильника! Эх ты, а еще женщина! Живо хватай в верхнем ящике стола скатерть и накрывай стол в комнате!

Рита расправляла сложенную вчетверо, идеально выглаженную (неужели он сам гладил?) скатерть на полированной столешнице. Расставляла на белоснежном поле салатницы, фужеры, раскладывала приборы, мясо, хлеб, маленькие бутерброды с семгой и красной икрой — и все время чувствовала спиной доброжелательный и оценивающий взгляд Кости.

«Сейчас я обернусь, и если он все еще стоит на пороге, не проходя в комнату, значит, я действительно ему нравлюсь», — загадывала она и, на секунду зажмурившись, поворачивала голову. «Ура!» — ликовало в ней, потому что Костя действительно смотрел на нее из коридора, и в глазах его был восторг, смешанный со здоровым мужским желанием. Было бы удивительно, если бы Забелин смотрел на нее по-другому: пусть и не очень высокая, Рита была хорошо сложена и класса с седьмого научилась застегивать блузку ровно на одну пуговицу меньше, чем положено. К чему слыть пуританкой, если у тебя такая красивая, высокая грудь и такая соблазнительная впадинка над ключицей? «Спасибо тебе, мамочка, за то, что у меня твоя фигура», — мысленно поблагодарила Рита и улыбнулась Косте, который перешагнул порог.

Забелин включил негромкую музыку, и они сели ужинать, а потом стали пить вино и танцевать — все так по-книжному, но разве тебе придет в голову быть этим недовольной, если напротив сидит мужчина твоей мечты? А тем более если он держит тебя в объятиях во время медленного танца, и кладет руку на плечо, и наклоняется к тебе, чтобы дотронуться губами до той самой впадинки? И вот уже ты тонешь в его объятиях, и тебе кажется, что сердце готово остановиться от нежности и любви — да-да, ведь ты любишь его, и как же хорошо наконец-то это понять!

«Я должна понимать, что нельзя торопить события, что делаю это зря, что завтра наступит обычный день… Но не могу остановиться! Сегодня можно, сегодня волшебная ночь, пусть украденная, не настоящая, ведь все у нас получилось так случайно, но она моя, эта ночь, моя! О большем подарке я и не мечтала…»

Они погружались в любовь, тепло, бесконечные поцелуи — то нежные, то страстные до боли, и держались за руки. Был шепот, какие-то слова, улыбки, раскрытые глаза… «Я окружена волшебным чувством и тобой, — думала Рита. Грусть наступит, но пусть это случится как можно позже… пусть она придет днем, когда все станет таким реальным. А сейчас ты спишь и разговариваешь во сне, бессознательно прижимаешь к груди мою голову, пальцами зарывшись в мои волосы, которые разметались по твоей подушке и груди. И пусть есть ты, а есть мое воображение, и общего между вами гораздо меньше, чем хотелось бы нам обоим. Но эта ночь — наша, и я люблю тебя, и поделюсь с тобой ближайшим будущим и чувством или сначала чувством, а потом будущим — не будем думать об этом сейчас, ведь самое главное между нами уже случилось».

* * *

Так начался их служебный роман — первый настоящий роман в Ритиной жизни. Конечно, за свои двадцать два года она уже успела пережить некоторое количество романтических приключений, но сейчас ей казалось, что это было так давно! В другой жизни и в другой галактике! Да и могло ли быть иначе? Ни один из ее студенческих ухажеров, с их компьютерными языками, потертыми джинсами и небритыми подбородками, не мог сравниться с человеком, которого Судьба подарила ей в тот дождливый вечер на пороге телецентра.

Оба они, по молчаливому согласию, не стали афишировать свои отношения. И, пожалуй, только работникам служебной автостоянки было известно, что известный телеведущий и мало кому знакомая длинноногая журналистка каждый вечер уезжают вместе. Выходили с работы они, правда, через разные двери. Это предложил Костя, а Рита и не думала возражать, потому что все это было так таинственно и так романтично.

Они встречались каждый день. Их уносило ветром любви на край вселенной, где были только они вдвоем. Они не хотели возвращаться в реальный мир. Они проводили часы, доводя друг друга до изнеможения страстными любовными ласками, а потом могли просто сидеть напротив и смотреть друг другу в глаза. Это был и огонь, и лед, и свет, и тьма. Казалось, что все тайны мироздания сокрыты в этих глазах. Каждое утро они расставались, и каждый раз Рита не верила, что сумеет дожить до вечера!

Только одному человеку Рита рассказала о своей любви. Ее просто распирало желание хоть с кем-нибудь поделиться новостью № 1 в своей жизни, ведь она не просто любила и была любима, ей выпал самый главный лотерейный билет! У нее был роман с человеком, на которого каждый вечер смотрят миллионы телезрителей, и каждая вторая женщина, прильнувшая к экрану, хоть раз да примерила на себя роль возлюбленной Константина Забелина! И в один прекрасный день единственная подруга Риты — суматошная, всегда восторженная и полненькая Вика, которую с первого курса звали Колобок-Колобок, как за пристрастие к сдобному и мучному, так и за округлую фигуру, — оказалась-таки посвященной в эту потрясающую тайну.

— Ритка! Ой, даже не верится!!! А давно?

— Да уже больше месяца. Только об этом до сих пор никто не знает, учти!

— Ну ясно! А… что же теперь будет? Вы поженитесь, да?!

— Не знаю, ты же сама понимаешь — рано еще об этом говорить…

— Ну ясно! Ты молодец, не давишь на него. Так с ними и надо, с хорошими мужиками — иначе сбегут, они свободу свою больше всего ценят… Ой, ну как все интересно! Слушай, а ты меня с ним познакомишь? Такая личность известная — я прям не могу! И красавчик!

— Не знаю, Вик… а как я это сделаю?

— Ой, господи! Давай я к тебе на работу приду!

— Не получится. У нас такая пропускная система зверская — тебя даже на порог не пустят.

— Ну тогда я как бы невзначай в гости нагряну? Может лучшая подруга прийти к тебе в гости?!

— Да мы же с ним у него дома встречаемся! Как ты придешь?

— Ой, и правда… Ну тогда…

— Нет, Вик. Ничего пока не получится. Потом как-нибудь, со временем придумается что-нибудь, а пока извини.

— Эх…

Однако это «ЭХ» вовсе не было признанием Викиной капитуляции. Ритина подружка слишком любила сплетни и обладала слишком упрямым характером, чтобы вот так сразу отказаться от возможности познакомиться с одним из лучших плейбоев страны. Рита даже не подозревала, на что окажется способна ее подруга. Ради удовлетворения своего любопытства флегматичная толстушка, как оказалось, даже готова была рисковать жизнью!

* * *

Именно так Вика и поступила, не раздумывая особо, буквально на следующий день после их разговора.

Рита только что нырнула в машину Забелина и, согретая его объятием, немножко поерзала на сиденье, устраиваясь поудобнее.

— Что сегодня у нас на ужин? Я имею в виду, чего бы ты хотел? — промурлыкала она.

— А черт его знает… То есть, конечно, котлеты по-киевски — то, что у тебя получается лучше всего, — улыбнулся Костя. Одной рукой он обнимал подругу, а другой ловко управлял автомобилем. Они вырулили со стоянки, и Забелин, сосредоточенно глядя перед собой, повел машину к выезду на автотрассу. Как вдруг — это было отчетливо видно даже в чернеющих сумерках — слева от ветрового стекла мелькнула чья-то невысокая фигура, перебегавшая дорогу. Коротко ругнувшись, Забелин резко затормозил, машину повело вправо, но тело пешехода уже потеряло равновесие и свалилось прямо под колеса. Перед тем как закричать и закрыть лицо руками, Рита увидела белую руку, взметнувшуюся у нее перед глазами.

— Твою мать!.. — сквозь зубы повторил Забелин. Помедлив ровно секунду, он решительно вышел из машины. Вокруг них стала быстро собираться толпа, и где-то уже раздавалась заливистая трель госавтоинспектора.

«Мамочка, мамочка, что же сейчас будет?!» — эта мысль царапала Ритин мозг. Ни о чем другом она думать не могла, не могла даже заставить себя сдвинуться с места — а ведь Костю, которого сейчас обвинят в том, что он сбил человека, надо срочно спасать. Ведь она, Рита, сама видела, как эта дура кинулась к ним под колеса!

— Господи, господи, помоги нам! Господи, господи, помоги нам! Господи, господи!!!

В это время столпившиеся у машины люди передали Забелину в руки целую и здоровую правонарушительницу. Вика (а это была она) с вымазанным и исцарапанным во время падения лицом, в съехавшем на бок берете, грязном пальто с разорванным рукавом, стояла перед ним и неловко улыбалась как слабоумная дурочка.

— Цела? — Забелин быстро расстегнул на ней пальто, также быстро, никого не стесняясь, ощупал руки, плечи, колени. — Что же ты такое делаешь, идиотка?! Если решила с жизнью покончить — тогда тебе к психиатру надо, а не на полосу встречного движения! Цела, я спрашиваю?!

— Ой, я ничего… Ой, я цела, спасибо… Ой, я нечаянно…

— Что тут случилось? — голос, который задал это вопрос, явно принадлежал автоинспектору. Бдительный страж уже тянул из нагрудного кармана служебный блокнотик. — Давайте-ка по порядку, граждане. Итак: что случилось? Кто пострадавший? Кто виновный? Где свидетели?

— Да какие свидетели, какой виновный, — загудели вокруг. — Она, вот эта вот, малахольная какая-то… Стояла-стояла на обочине, и вдруг как кинется! Да таких сажать надо! Дура она, товарищ лейтенант.

— Гм… Сержант! — поправил гаишник. — Дура или не дура, а факт нарушения налицо, и я должен запроко… запротро… тьфу ты!!! Запротоколировать! — с ненавистью выплюнул он ненавистное слово. — Ваша фамилия?

Этот вопрос был обращен к Забелину. Костя неторопливо смерил взглядом автоинспектора, назвал себя и вдруг улыбнулся так широко, как будто находился у себя в студии и готовился на всю страну произнести свое знаменитое «Здравствуйте, дорогие телезрители!». В толпе кто-то охнул, его узнали. Правда, было уже довольно темно, но звезда телеэкрана сделал всего одно профессиональное движение и как будто случайно оказался в свете фар собственного автомобиля.

— Да это же… Здравствуйте, господин… Господин Константин… Э-э-э… Вот черт, фамилию-то я вашу… это от неожиданности, извините…

— Забелин! Забелин его фамилия! — выкрикнули из толпы. И сразу же задние ряды сплотившегося у машины людского кружка стали теснить передние. Про грязную и мокрую Вику все сразу забыли, забыли и про автоинспектора. Симпатия людей, и без того принадлежавшая Забелину, мгновенно переросла в обожание — Костю окружили, ему жали руки, гладили по плечам. Каждый старался сказать знаменитости что-нибудь хорошее. Ему стали протягивать ручки, блокноты, сигаретные пачки, открытки, даже денежные купюры.

— Автограф! Пожалуйста, автограф!

Не стирая с лица улыбку, означавшую «О, как же я люблю вас, мои дорогие друзья! Ваш К. Забелин», Костя привычно и ловко расписывался на всем, что попадалось под руку. Госавтоинспектор оказался в числе первых счастливчиков-обладателей заветного автографа. А затем, провожаемый приветственными выкриками, крепко ухватив за локоть окончательно заробевшую Вику, телеведущий открыл заднюю дверцу, посадил в машину несостоявшуюся жертву, еще раз откланялся, сел за руль и медленно отъехал, высунувшись из окна и помахав рукой ликующим поклонникам.

— Кажется, пронесло, — пробормотал он, когда они уже катили по шоссе. — Как сказал бы мой дед: «Слава есть, ума не надо». Марго, ты что? Испугалась?

— Очень, — стуча зубами, ответила Рита.

— Ну и напрасно. Все целы, слава Богу. Эй! Гроза автомобилистов! Тебе куда ехать-то?

Вика не отвечала и только глупо таращила круглые глаза — это было хорошо видно в зеркало заднего вида. Вид у нее был и в самом деле идиотский. Наверное, собственная смелость на время поразила ее, иначе Вика давно бы уже сообразила, в какой жалкой и нелепой роли она оказалась.

— Чего молчишь? Язык прикусила, когда падала? А?! Мочит. Во дела…

Рита теперь была вне себя от злости. Она, наконец, узнала подругу и сразу же догадалась, что та специально подстроила это происшествие на дороге. Рисковала своей глупой жизнью. Ну в конце концов, это личное дело каждого! А вот за то, что ради удовлетворения собственного любопытства эта дурища едва не подставила под удар Костю (ведь это счастье, что все так благополучно кончилось… А если бы она не рассчитала и действительно свалилась точно под колеса?!), чуть не свела с ума Риту (пусть только теперь попробует назвать меня своей подругой!) — ей не было прощения!

Обернувшись и глядя струсившей Вике прямо в глаза, Рита так и сказала:

— Никогда я тебе этого не прощу.

— Ритусик, я нечаянно… — пискнула Вика, сжимаясь под ее взглядом в комочек.

— Считай, что с этого дня мы с тобой больше не знакомы!

— Не понял, — вмешался Костя. — Не понял, Марго, ты что, знаешь эту девицу?

— «Знаю»! — усмехнулась Рита. — Конечно, знаю! Считай, вместе росли. Наши мамы рядом с колясочками по двору ходили. Вот, Костик, познакомься со своей, наверное, самой яростной поклонницей. Ради знакомства с тобой она даже посадить тебя готова! Лет на десять, чтобы подольше на свидания ходить…

— Ритусь…

— Молчи уж лучше!

— Девочки, ничего не понимаю! — признался повеселевший и заинтригованный Забелин. — Кажется, вы меня вовлекаете во что-то таинственное и опасное. Как мужчина, я ничего не боюсь, а как журналист — готов к любой сенсации! Ну-ка, что за бабскую интригу вы тут затеяли — прррризнавайтесь!!! — зарычал он и засмеялся, поглядывая в зеркало на сжавшуюся Вику.

— Я не… — голос совсем перестал ее слушаться.

— Ладно. Раз уж все так непонятно, придется продолжить это странное знакомство. Поедем ко мне. В конце концов, я вас чуть не убил, а это волей-неволей налагает на меня определенные обязанности. Вы шампанское любите?

— Я? Я — да… Я люблю…

— Вот и отлично.

Вика, кажется, воспряла духом. А Рита, чувствуя, что вечер, которого она ждала с таким восторгом, окажется испорченным, за всю дорогу не произнесла больше ни слова.

* * *

Ничего не сказала она и после, когда час спустя делала на кухне котлеты. В первый раз за все время знакомства с Костей Рита готовила ужин без всякого вдохновения. А ведь котлеты по-киевски — ее фирменное блюдо! И потом, согласно их заведенному ритуалу, Костя сейчас должен был вносить в готовку свою лепту: мыть и резать овощи, готовить какой-нибудь замысловатый гарнир, просто развлекать ее, наконец! И время от времени обнимать сзади за плечи, прикасаться губами к впадинке над ключицей, покусывать ушко. Она привыкла к этим мелким заигрываниям и желала их, они были частью их продолжающейся затем всю ночь любовной игры. А что сейчас? Сейчас она в полном одиночестве сидит на кухне, с остервенением разделывает скользкую холодную курицу и, презирая себя, прислушивается к веселым голосам, что доносятся из комнаты:

— Ну вы даете, милая девушка! Сколько живу — а такого чуда еще не встречал. С поклонниками всегда, конечно, проблем не оберешься, это вам любой мало-мальски известный человек скажет. Но рисковать так, как вы, — и все только ради того, чтобы познакомиться! Самого меня пытались на тот свет отправить, это было. Одна сумасшедшая как-то подкараулила возле телецентра и кислотой пыталась плеснуть, орала что-то при этом, как в плохой мелодраме: «Так не доставайся же ты, дескать, никому!» В другой раз подвыпившие почитатели в ночном клубе чуть было не разорвали на части, с тех пор я в одиночестве и без охраны по таким рисковым заведениям не хожу… Были и просто истерички, письма писали с угрозами. Но чтобы ради меня пытаться отправиться к праотцам… Не делайте больше так, Вика.

— Я не буду, не буду. Но Костя… Можно, я буду вас звать просто Костя? Я ведь не знаю вашего отчества, да и так подумать — зачем такому, как вы, отчество? Вы же уникальный, один на всех, совершенно необыкновенный. Я по вечерам, когда телевизор включаю, — просто как солнышко ко мне домой входит… Знаете, все время, пока мечтала вас узнать, думала: он настолько замечательный, что его имя не должно больше принадлежать никому. Больше никто не должен называть мальчиков Костями, потому что Костя — один! И это вы!

«Ну и тупость, — думала Рита, сатанея еще и оттого, что нож, которым она орудовала, оказался тоже удивительно тупым. — Хоть бы для приличия свою лесть попыталась замаскировать, дубина стоеросовая! Плохо ты знаешь моего Костю, не купишь его на такую туфту… И вообще непонятно, чего она добивается?»

Но сама Вика прекрасно знала, чего она добивается, и Забелин, к Ритиному удивлению, оказался очень даже податливым на такую грубую и беспардонную, даже в глазах влюбленной Риты, лесть. Сидя в кухне, девушка с удивлением замечала, как увереннее, громче и тверже с каждой минутой звучит Викин голос. Слова

«Гениальный!»

«Единственный!»

«Непревзойденный!»

«Необыкновенный!!»

«Великолепный!!!» —

сыпались из Вики, как горох из прорванного мешка. А Костя смеялся в ответ, и вовсе не пытался заставить замолчать эту дурочку-поклонницу, чуть было не отправившую его за решетку.

И не возразил, когда Вика сказала — на этот раз очень громко и очень твердо:

— Вам, Костя, нет равных нигде — ни на телевидении, ни в жизни. А самое главное ваше достоинство — это то, что вы совсем не падки на лесть!

* * *

Потом Вика приняла душ, частично выстирала, частично почистила свою одежду. И в ожидании, пока она высохнет, по предложению Кости, облачилась в его пижаму. И стала выглядеть очень соблазнительной — есть такие девушки, особенно маленькие и полненькие, которым мужская пижма придает особое очарование и мягкость. Когда она в таком виде, с подвернутыми штанинами и рукавами, с мокрыми волосами и румяным лицом показалась на кухне с вопросом:

— Костя меня послал у тебя поинтересоваться — как там с ужином? Он сейчас тоже после меня душ пошел принимать, а потом, сказал, и поесть не мешало бы!

Рита с болью почувствовала, что за какие-то пару часов знакомства между этими двумя непостижимым образом установились дружеские и доверительные отношения. «Он уже не считает нужным зайти сюда и самому поинтересоваться, как дела, не говоря уже о том, чтобы просто выставить из дома эту нахалку! Еще полчаса — и мне вообще дадут понять, что я здесь лишняя!»

— Ритусь, ты что, в самом деле, на меня обиделась? — просительно протянула Вика, плюхаясь на свободный табурет напротив.

— Обиделась? Ну что ты! Я просто в восторге от твоей находчивости! Не будь тебя, прямо и не знаю, как бы мы с Костей провели вечер! Наверное, с тоски бы подохли в обществе друг друга! Одним словом, спасибо тебе, дорогая моя, огромное, спасла ситуацию, тебя только нам и не хватало!

— Ну Ри-та! Ну я же не специально! То есть, — смутилась она под убийственным взглядом подруги, — то есть я, конечно, нарочно к вам под машину кинулась, но я же не знала, что так все обернется! Я же не знала, что он меня в гости пригласит!

— Но когда пригласил, что же ты не отказалась?!

— Отказаться?! Да ты что!!!

В круглых глазах глупой (впрочем, Рита начинала уже серьезно сомневаться на этот счет) подруги стояло такое изумление диким, на ее взгляд, предложением, что у Риты опустились руки. Ну что тут поделаешь, в самом деле! Да может быть, зря она так обозлилась? В конце концов, как бы ни было ей неприятно тщеславное желание Вики познакомиться с настоящей звездой телеэфира, его все-таки можно понять. Разве она сама до того, как между нею и Костей началась Любовь, не посматривала на него с таким же восторгом и желанием в глазах?

В ту ночь Вика осталась у них ночевать. Ей постелили на диване в соседней комнате. Костя быстро заснул, а Рита долго лежала в темноте с открытыми глазами, пытаясь уговорить себя, что все это ерунда и, в общем, ей наплевать.

* * *

На следующий день Вика ушла, а вместе с ней ушло и горькое чувство. Единственным неприятным осадком от того вечера было то, что Рита дала себе страшную клятву — больше никогда, никогда не рассказывать ни одной живой душе о своем романе с Костей. Какое-то время она боялась, что Вика начнет звонить и звенящим от желания приобщиться к чужой тайне голосом выспрашивать у нее, как дела и как поживает Забелин. Но Вика как в воду канула. К большому Ритиному облегчению.

А совсем скоро у нее появился новый, куда более серьезный повод для беспокойства. Несколько раз подряд Костя пропустил свидания. Правда, сделал он это предельно вежливо, сославшись на занятость и пересыпав горечь большим количеством ласковых и нежных слов, но Рите от этого было не легче. Она чувствовала, что любимый по причине, которая так и осталась непонятной, начинает ускользать от нее.

— Марго, сегодня мы опять не увидимся, — говорил он, позвонив ей по внутреннему редакционному телефону. — Ты уж прости меня, детка, но навалилось столько всего! Потерпишь? Вот разгребу текучку, и тогда… — Он делал многообещающую паузу.

— Я люблю тебя! — шептала в трубку Рита, кляня себя за то, что не может придумать ничего более оригинального. Но ведь это единственно верные слова, которые нужно говорить друг другу?

— Милый… мне так тяжело без тебя! Нежели ты нисколько по мне не скучаешь? Ну хочешь, я сама приеду к тебе? Я не буду мешать. Я просто посижу рядом…

— Малышка, мне никто не нужен, кроме тебя, — говорил он очень внушительно. И от этих слов у Риты моментально начинала кружиться голова. — Но в то же время я не люблю, когда меня начинают опекать, как маленького ребенка. Я сказал — сегодня не смогу уделить тебе время, и давай остановимся на том, что будем ждать нашей встречи. От этого только прибавится и радости, и всего остального.

«Если ты любишь мужчину и хочешь удержать его, то ни в коем случае не надо на него давить!» — вспоминала Рита старую, заезженную до дыр истину. И брала себя в руки, стараясь попрощаться с Костей как можно беспечнее.

А на следующий день он звонил снова и опять отменял встречу, и все повторялось…

Ей начал сниться странный сон: Рита заходит в комнату, а там, на полке стоит Костя — но не настоящий, а очень похожая на него фигурка из стекла… Девушка берет фигурку в руки, но она падает и разбивается об пол. Плача, Рита пытается собрать осколки, острые края режут ей руки, и она выпускает их… Осколки остаются лежать на полу, Рита только и может, что смотреть на них со стороны. И вдруг она видит Костю, только на этот раз он не стеклянный, а вполне живой, и он проходит через комнату, не обращая на Риту никакого внимания. Она зовет его, бежит следом, но Костя не слышит или не хочет слышать ее зова, запрыгивает в поезд, который неизвестно каким образом появляется рядом с домом, откуда только что выбежала Рита, разворачивается спиной и уезжает в последнем вагоне. А она остается совсем одна…

Это было так больно, что мешало отвлечься, мешало думать о чем-то другом, мешало даже дышать! Рита выходила в редакционный коридор и начинала без толку слоняться возле студии и кабинета Забелина, прячась при каждом его появлении. В то же время она старалась не упустить ничего — ни звука знакомого голоса, ни взмаха рук, ни легкого запаха одеколона, всегда витавшего после того, как Забелин своей «фирменной» летящей походкой проходил по коридору. Он всегда появлялся лишь на секунду-другую, всегда очень занятой, оживленный, спешащий куда-то, чаще всего не один, а с кем-нибудь из редакторов или операторов «Нулевой версты». Риту он не замечал. Понурая, она возвращалась на свое место и получала очередной нагоняй за невнимательность в работе.

И вот вчера, поле почти двухнедельного перерыва долгожданное свидание все-таки состоялось! Костя позвонил ей перед обедом и всего одним вопросом: «Ты меня еще ждешь?» — снова сделал Риту самым счастливым человеком на Земле!

— Как ты можешь спрашивать? Я жду тебя каждую минуту, я просто не могу без тебя жить!

— Марго, сегодня я твой. Веришь, сегодня проснулся с мыслью о том, что если не увижу тебя, то просто взорвусь, как паровой котел!

Ночь, которую они провели вместе, была поистине волшебной! Темнота хранила ласку поцелуев, а луна, пробившая себе путь сквозь тюлевые занавески, освещала молочную белизну тел, сплетавшихся в объятиях. На стенах распускались цветы, и страстный шепот проплывал мимо в облаках, а руки вытягивались, сплетались, и приходилось закусывать губы, чтобы не закричать от счастья и любви — так эта ночь была волшебна!

* * *

Утром Костя, в последний раз дотронувшись губами до Ритиного виска, уехал в телецентр — до начала пятничного совещания у главного редактора, где они должны были встретиться, ему предстояло заглянуть еще в пару мест. У Забелина всегда была наготове «пара мест», где ему непременно надо было отметиться — своего рода дань популярности, о чем он говорил с присущей ему иронией, но и без неудовольствия. «Еще полчаса, всего лишь полчаса, не больше, честное слово!» — пообещала себе Рита, с закрытыми от удовольствия и сна глазами обнимая подушку, еще хранившую тепло любимого. И, конечно, уснула…

Проспала не полчаса, а час с лишним — и вскочила, и заметалась по квартире, в лихорадочной спешке пытаясь сделать все дела одновременно. И как всегда, по закону подлости, тут-то с ней все это и случилось: перегоревшая лампочка, сломанный ноготь, стрелка на колготках, звонок Натки и грядущие рабочие неприятности.

«Ну и что! — храбрилась она, открывая дверь кабинета главного редактора. — Ну попадет, и что? Даже если он меня все-таки выгонит — я буду считать это искуплением за то, что так счастлива! Да, счастлива — несмотря ни на что!!!»

— Игорь Павлыч, можно?

— Ааааа, это вы! Новоявленная целительница — куда там Джуне! Бывает же такое — тридцать лет молчал мужик, как рыба, а у тебя в эфире вдруг ап! — и заговорил. Да это же сенсация! Знаешь, Мурашко, мы тут о тебе решили специальный документальный фильм снять. «Известная целительница Маргарита Мурашко! Новое российское чудо! В перьях!». Это я тебе рабочее название сказал, потом сократим.

Юмор у главреда был, как всегда, тяжеловесный и кондовый, но Рита дипломатично улыбнулась одними уголками губ, одновременно опустив очи долу как бы в немом раскаянии и безусловном признании своей вины.

— Ладно, иди, — махнул рукой начальник. — Уволил бы тебя к чертовой матери, давно руки чешутся — да Забелин, добрая душа, взял на поруки. Только вот понять не могу, зачем ему это понадобилось, не иначе как он в пацифисты подался. Но только учти, Мурашко, держу я тебя до первого предупреждения! Еще раз — и покатишься вниз по лестнице колбаской! Лично спущу!

— Спасибо, Игорь Павлыч… Я исправлюсь, Игорь Павлыч… я все-все понимаю, Игорь Павлыч, честное слово…

Шеф снова махнул здоровенной ручищей и уткнулся в бумаги. Глубоко вздохнув и постаравшись выдохнуть как можно тише, Рита нащупала за спиной ручку и выскочила за дверь, опьяненная счастьем — на этот раз действительно пронесло!

— Ну что, Марго? — тут же подскочила к ней Натка.

— Катастрофически повезло! — выпалила Рита. — Простил! Оставил! До первого предупреждения!

— Здорово! Теперь тебе надо снять какой-нибудь особенный материал! Нет, ты просто обязана это сделать!

— Ну да! Прямо сейчас же и побегу, может, чего и нарою. Типа — «Потомок Малевича нарисовал картину „Черный треугольник.“»

— Да ну тебя! Все шуточки, — обиделась Натка. — Между прочим, я тебе как раз хотела темку классную подсказать! В Доме фотографии на Остоженке выставка открывается интересная, вот! Называется, — Натка вернулась на свое секретарское место и пошуршала бумажками, — «Земля. Непознанный мир». Только недавно по электронной почте приглашение на открытие пришло от организаторов… О, нашла! Вот, смотри, я записала: «Фотографии по задумке организаторов должны раскрыть тайны и загадки четырех сторон света. Зрители могут увидеть неизвестные до сих пор храмы Востока, суровые земли Севера, экзотические джунгли Юга, горные рельефы Запада. Среди авторов экспозиции — выдающиеся мастера фотографии со всех концов страны, ближнего и дальнего зарубежья».

— Во сколько открытие?

— В двенадцать часов! А сейчас сколько?

— Половина.

— Жми!

Рита выскочила из приемной и рысью понеслась по коридору, молясь, чтобы в ближайшие десять минут ей удалось решить сразу две не самые легкие задачи: добиться, чтобы выпускающий редактор трехчасового выпуска новостей утвердил сюжет об открытии фотовыставки, которого не было в сегодняшнем расписании, и найти оператора Ваську Отойди-не-Отсвечивай. У Васьки, конечно, были свои недостатки, но работать с ним ей было легко и надежно.

* * *

…Ах, какая же это оказалась и в самом деле прекрасная выставка! Как завороженная, Рита бродила по полупустым залам Дома фотографии и с замиранием сердца всматривалась в запечатленные на глянцевой бумаге образы и тени. Чаще всего они походили не на изображения реальных пейзажей, а на иллюстрации к сказкам, созданные рукой необыкновенного, склонного к мистике художника. Фотографии были разных стилей: от традиционного портрета до мистического авангарда. И все снимки несли в себе что-то озорное, хулиганское, молодое.

— Васька! Ты посмотри только, какая прелесть! — девушка остановилась у фотографии, возле которой нельзя было не остановится: в причудливой игре света и тени были засняты плоский горизонт, снег и лед, безлюдные пологие берега, камни, бревна, трава, лишь изредка — признаки присутствия человека в виде заброшенных лодок и старого железа. Суровый, почти черно-белый мир, где люди — лишь случайные гости.

— Отойди, не отсвечивай! — пробурчал Васька, настраивая камеру.

«Глеб Сваровский, Архангельск», — прочитала Рита на табличке с указанием автора. Оглянулась — вдоль стены были развешаны работы этого же фотографа, и все они были по-настоящему удивительны! Живописные каменные острова, мхи и ягодники, яркое солнце и драматическое ненастье, ветры, снега и туманы, первобытные сейды и лабиринты, поморские лодки и избы, разные времена года. Все это, увиденное через объектив фотоаппарата, казалось многоцветным и разнообразным по настроению, а такой далекий и холодный в Ритином представлении край, как Беломорье — гостеприимным и в то же время загадочным. Да, это край, где живут, работают и творят люди — рыбаки, моряки, охотники, и куда непременно стоит приехать! Хотя бы для того, чтобы по-настоящему ощутить дыхание русского Севера и самобытной природы, так до конца и не покоренной современной цивилизацией.

— Глеб Сваровский, Глеб Сваровский… Надо обязательно найти этого фотографа! И взять интервью, да, обязательно — интервью! Этот Сваровский непременно скажет в камеру что-нибудь интересное, такой человек не может оказаться занудой! — пробормотала Рита, и Васька кивнул, соглашаясь.

Пока Васька снимал видеоряд, который потом будет монтироваться в сюжет, девушка собиралась разыскать через устроителей выставки человека, чьи работы так поразили ее воображение. Развернулась, рванулась и понеслась, полная профессионального азарта и желания во что бы то ни стало, прямо сейчас разыскать автора. Но все это она проделала так неудачно!

— Девушка, осторожно! — услышала Рита уже после того, как налетела на какого-то бородатого мужчину в толстом вязаном свитере и с плоским планшетом через плечо. Мало того, что она на него налетела — со своим вечным «везением» она умудрилась самым позорным образом растянуться прямо на полу, зацепив попутно и самого бородача, и оператора Ваську! Вся троица, побалансировав какие-то доли секунды, свалилась на пол со страшным грохотом и звоном. Ваське-оператору, за время своей работы побывавшему и не в таких переделках, удалось спасти свою драгоценную камеру. Он упал на спину, держа аппаратуру перед собой на вытянутых руках. Мужик в свитере, кажется, тоже не пострадал, а вот Рита!!! Ее настигла та же самая трагедия, что и утром — она порвала колготки! Дурацкий планшет этого мужика зацепил чулок на самом видном месте.

Мужчины быстро вскочили на ноги. Васька захлопотал возле камеры, словно родная мать около капризного дитяти, а бородатый склонился над Ритой и протянул руку.

— Дурак! — чуть не плача, сказала ему Рита, прежде чем он успел произнести шаблонное «Вы не ушиблись?».

— Не понял?

— Все из-за тебя! Дурак! Ну как я теперь пойду?! — стонала Рита, напрасно пытаясь остановить ползущую вверх «стрелку». Ну что за чертово наваждение у нее сегодня — как ответственная минута, так колготки рвутся, как паутина!

— Милая девушка, извините, но это вы на меня наскочили, а не наоборот! Зачем же ругаться?

— Дурак!!! — в полном бессилии, снова повторила Рита, вскакивая с пола. А что еще она могла ему сказать? — Дурак и к тому же трус! Очень, очень по-мужски — сваливать все на женщину!

Бородатый пожал плечами и усмехнулся. В лице у него не было и капельки сочувствия:

— При чем тут это? Терпеть не могу! Вы же прекрасно знаете, что сами виноваты в своей маленькой неприятности! «Женщина»… — передразнил он. — О да! Я бы даже сказал — сногсшибательная женщина! В прямом смысле — из тех, которая сшибает с ног, а потом набрасывается с оскорблениями, как… базарная торговка.

Сказав это, он отвернулся и как ни в чем не бывало пошел по залу. Рита даже застонала от злости!

— Марго! Прекрати истерику! — окликнул ее оператор. — Время идет — нам на студию ехать надо, если хотим успеть в выпуск! Ты интервью будешь брать? У этого, как его?..

— Сваровского!

— Ну! Так будешь?

— Да. Сейчас. Найду его только. О господи, Васька! Как же я пойду в таком виде? Нет, ну ты посмотри — такая дырища на колготках, на самом видном месте!

— Тю! Всего и делов? Зайди в туалет, да сними. Учить тебя! Иди-иди, не отсвечивай. Только быстро, Марго, прямо мухой! Опаздываем!

Легко сказать — мухой! Дамскую комнату еще предстояло отыскать, в Московском Доме фотографии Рита не ориентировалась совершенно. На то, чтобы оказаться в указанном помещении и худо-бедно привести себя в относительно приличный вид, у нее ушло добрых пятнадцать минут. Немного успокоившись («Ну ладно, что это я разошлась, в самом деле? Колготки порвать — все-таки не ногу сломать, переживем!»), она выскочила из туалета и побежала искать кого-нибудь из организаторов выставки. На ее счастье (хоть в чем-то повезло!), Рита почти сразу же натолкнулась на сухопарую тетку в строгом синем костюме и торжественным выражением лица, которое сразу выдавало в ней музейного работника:

— Простите, вы не подскажете, как бы мне поговорить с Глебом Сваровским? Я с телевидения, хотела бы взять у него небольшое интервью…

— Сваровский? Интервью? Прекрасно! Прекрасная мысль, прекрасный мастер. И прекрасно, что Глеб Леонидович только что был здесь. И кажется, прошел к своим работам. А! Вот он идет — прекрасно, вам повезло! Глебушка! Глеб Леонидович! Здесь прекрасная девушка, корреспондентка, желает получить у вас интервью — вообразите, какая удача!

«Пристрелите меня», — подумала Рита, видя, как к ним приближается тот самый бородатый человек в толстом вязаном свитере.

— Вы… Я… ваша фамилия — Сваровский? — пролепетала она.

— Так точно.

— О черт! Только вас мне и не хватало!

Фотограф посмотрел на нее каким-то странным, особенным взглядом — и вдруг захохотал, запрокинув голову. Смеялся он громко, звонко и от души. Неуверенно глядя на них обоих, несколько раз хохотнула и тетка в синем костюме. Она ничего не понимала. Но считала постыдным для себя в этом признаться. А Рита стояла и переминалась с ноги на ногу, не зная, куда деваться от смущения и стыда. Тоже мне опытная интервьюерша! За последнюю четверть часа умудрилась дважды обругать будущего героя своего репортажа!

— Ей-богу, мне, похоже, придется долго привыкать к московскому гостеприимству! — отсмеявшись, весело сказал бородач. — Зачем вы меня искали? Чтобы окончательно разбить мне голову? Или предъявить счет за моральные потери?

— Нет… Чтобы взять у вас интервью… Мне очень понравились ваши работы…

Будучи в полном восторге от ее ответа, Глеб Сваровский взмахнул руками и снова зашелся в хохоте. Рита стояла, переминаясь с ноги на ногу, потупив глаза и чувствуя себя совершенной дурой.

— Ну пойдемте! — наконец, сказал Сваровский. Смешинки еще подрагивали у него в глазах и даже, казались, запутались в черных усах и бородке. — Готов ответить на все ваши вопросы. Только, чур, не в темной запертой комнате! Я вас боюсь.

— Нет… не в запертой… Лучше всего вон там, у стены с вашими фотографиями, на этом фоне.

— С удовольствием. Если, конечно, вы хотите снять меня не для передачи «Все мужики сволочи»!

— На нашем канале нет такой передачи.

— Да неужели?! А я-то думал, что такую программу мечтает снять любая женщина! Тем более такая, как вы.

— Почему это?

— Я же уже говорил, какая вы сногсшибательная.

И вдруг — Рита этого совсем не ожидала — Сваровский протянул руку и дотронулся указательным пальцем до кончика ее носа.

* * *

Это был не самый счастливый день в жизни Риты Мурашко, но хорошо было уже то, что он подходил к концу. Против обыкновения, ей удалось на этот раз сделать превосходный сюжет о фотовыставке и ни разу ни в чем не ошибиться. Выпускающий редактор покивал головой, выражая свое одобрение, и окрыленная девушка с легким сердцем покинула студию на два часа раньше обычного.

«Домой? Костя сегодня не позвонил, значит — домой…» — Эта мысль на время набросила на Риту легкую, как кружевное покрывало, грусть. Да, он пять не позвонил. Она вообще не видела сегодня Костю с той самой минуты, как он, поцеловав ее утром на прощание, уехал на работу. Где-то ты ходишь сейчас, любимый? Помнишь ли ты, что сегодня у нас с тобой маленький праздник — ровно три месяца с той самой главной и самой важной нашей ночи?

И вдруг — какая радость, вот это называется настоящее везение! — она увидела на стоянке для сотрудников Костин автомобиль! Он здесь! Он только что подъехал — Рита заметила, что у машины даже не приглушен двигатель. Наверное, что-то помешало ему сразу же выйти из салона, может быть, зазвонил мобильный — у Кости он вечно трезвонит без умолку! Скорее! Подбежать, отворить дверцу, юркнуть на переднее сиденье, прижаться к нему, обменяться пусть даже самым торопливым поцелуем, спросить что-нибудь, только чтобы лишний раз услышать мелодию его голоса, почувствовать на щеке прикосновение таких желанных губ!

Оглянувшись — нет, никто не заметит, если она сделает это! — Рита стремительной птицей подлетела к знакомой машине. Как хорошо, что Костя не выходит, наверное, все еще разговаривает по телефону! Она потянула на себя ручку дверцы — заперто! Что за ерунда, у Кости нет привычки запираться в машине! Еще раз — нет, не поддается!

Ничего не понимая, и из-за этого особенно тревожась, Рита наклонилась и заглянула в окно…

Костя был в машине не один. Он в самом деле сидел, держа около уха телефон, но, как видно, был не очень увлечен разговором, так как на коленях у него сидела хорошо знакомая Рите полненькая девушка — Вика! — и по-настоящему интимно, в этом ошибки быть не могло, обхватив Забелина за шею, что-то шептала ему в другое ухо. А свободная Костина рука, по-хозяйски отбросив подол плаща, гладила Вику по бедру и неторопливо забиралась выше, выше, выше, почти полностью скрываясь под короткой Викиной юбкой… Эти двое были абсолютно поглощены друг другом, они явно сидели так не в первый раз — очень уж уютно устроились! Онемевшая Рита смотрела на них, наверное, целую минуту, прежде чем в мозгу у нее что-то разорвалось!

Она схватила первое, что попалось под руку — кажется, это был здоровенный камень, кусок отколовшегося бордюра — и что есть силы запустила в лобовое стекло, которое тут же осыпалось мелкими осколками. Послышались крики, свист, дверцы автомобиля распахнулись сразу с двух сторон. Забелин и его пассия выскочили из него со скоростью пули — он был бледен, как полотно, из рассеченной брови струилась кровь, которая быстро заливала рубашку, стекала за воротник. Вне себя от ярости, разрывавшей ее на тысячу частей, Рита кинулась к Вике, схватила ее за ворот, швырнула на асфальт, стала пинать — подруга тщетно пыталась увернуться от града ударов и только закрывалась грязными руками, оберегая лицо.

— Дрянь! Дрянь! Дрянь! — истошно кричала Рита. — Предательница! Сволочь! Дрянь! Дрянь!!!

Ее схватили сзади. Захлебываясь от ненависти, задыхаясь от рыдания, крича и ругаясь в голос со всей силы, до ощущения, что вот-вот у нее лопнут сосуды в горле, Рита извивалась в чьих-то сильных руках, стараясь вырваться и снова броситься на своего врага — Вику!!!

Но ее держали крепко. И держал не Костя, а кто-то другой, посторонний — потому что Костя, все такой же бледный и с залитым кровью лицом, бешено сверкая глазами, быстро подошел к Рите и, коротко и сильно размахнувшись, ударил ее по лицу.

— Что ты себе позволяешь, дрянь?! — прошипел он. — Ты мне кто? А?! Кто ты мне такая, я тебя спрашиваю? Жена? Ты мне — жена?!

Жгучая пощечина немного отрезвила Риту. Не в силах произнести ни слова, она впилась глазами в это искаженное яростью лицо. Забелин пробормотал что-то сквозь зубы и снова занес руку для удара — Рита непроизвольно дернулась, пытаясь загородиться, но ее по-прежнему держали крепко.

— Эй, парень! Прекрати тут кулаками махать. Бери свою девку, вези домой, там и разберетесь, — сказали сзади.

Забелин с трудом удержал руку, был видно, что остановить себя ему стоило больших усилий. В последний раз окатив Риту полным ненависти и презрения взглядом, он резко развернулся, сел в машину и яростно стартанул.

Вика корчилась на грязном асфальте.

Рита билась в рыданиях в объятиях совершенно незнакомого человека.

Автомобиль Забелина, оставив едкий хвост дыма, скрылся за поворотом…

* * *

Рита не помнила, как вышла с территории телецентра. Не помнила, как оказалась в метро. В памяти осталась только короткая, быстро гаснущая, как страшный видеоролик, картина: сильно размахнувшись, Костя бьет ее по лицу, выплевывает какие-то страшные ругательства, затем садится в машину и уезжает. Кажется, потом было еще что-то. Кажется, Вика, с ревом вскочившая на ноги, побежала за автомобилем, кажется, она даже что-то кричала или причитала? И еще как будто незнакомый пожилой мужчина в матерчатой куртке тряс Риту за плечи и уговаривал успокоиться, а какая-то женщина протягивала ей платок… Что было потом? Ничего. Провал. Пустота.

Она очнулась в вагоне электрички и вяло удивилась, зачем она тут. Но безразличие скоро отпустило ее, и вернулось самое страшное — боль! Не замечая устремленных на нее недоуменных взглядов, Рита согнулась пополам и застонала. Сознание того, что ее предали любимый человек и близкая подруга, доставляло ей физические страдания, и было так плохо, как бывает, когда не хочется жить… Когда ненавидишь парочек, целующихся в метро, когда больно смотреть на свет и хочется темноты… Когда тебе все равно, как ты выглядишь и что о тебе подумают… Когда готова биться головой об стену! Когда хочется орать… истерически орать… Когда тебя начинает лихорадить, и слабость свинцом наливает ноги и руки…

— Девушка! Вам плохо?

— Да, мне плохо!!!

Говорят, что полная осведомленность — лучше обманчивой неизвестности. Наверное, в глубине души, на самых задворках сознания Рита догадывалась, что та «случайная» встреча ее любовника с ее подругой не закончилась ночевкой Вики в соседней комнате. Теперь она знала это совершенно точно, но видит бог, это не принесло ей облегчения!

— Что с вами? Вам нужна помощь? Может быть, вам надо в больницу?

— Мне плохо, плохо, плохо!!!

Изнутри ее разрывали тысячи чувств: гнев, радость, злость. И нервный, истерический смех. Ей хотелось и кричать, и плакать, и молчать. Рита не могла описать то, что с ней происходило. Она проклинала судьбу и сумрак за то, что так все получилось, за то, что он свел их вместе — ее, Вику и Забелина!

* * *

Каким образом Рита все-таки дошла до дома, где снимала комнату, она тоже не помнила — не иначе как все передвижения происходили автоматически. Нашарила выключатель. Тусклый свет ничем не прикрытой лампочки осветил бедную обстановку, щербатый паркет, облезлый на боках холодильник, допотопную дорожку, сплетенную из цветных лоскутков. Ритина квартирная хозяйка Людмила Витальевна, сдававшая комнату не столько из нужды, сколько из желания, чтобы все то время, пока она находится в рейсах, за квартирой был присмотр, была женщиной доброй и очень участливой. Рита шла домой с тайным желанием рассказать ей все свои горести и расплакаться, если еще останутся слезы.

— Риточка, деточка, что опять случилось? — воскликнет хозяйка. И вплеснет короткими ручками с искривленными из-за артрита пальцами. А потом с охами-ахами и прочими прилагающимися к случаю причитаниями будет выслушивать Ритину историю. Она расскажет все — ей так хочется высказаться!

А потом Людмила Витальевна сама разревется во весь голос, обхватив руками Ритину голову и прижав ее к мягкой груди. Она была очень сентиментальна, ее квартирная хозяйка. Сериальные страсти, которые ежевечерне показывали телевизионные каналы, трогали Людмилу Витальевну до глубины души. Ее комната была постоянно завалена цветными дешевыми журналами и бульварными газетами, к которым женщина предъявляла только одно требование: в них обязательно должна быть напечатана любовная история, а лучше всего — несколько. То же самое относилось и к афишам кинотеатров: одного слова «мелодрама» было достаточно, чтобы Людмила Витальевна рысцой неслась к кассе покупать билет. За всем этим стояло не что иное, как страстное желание раскрасить свою жизнь эмоциями. Пятидесятилетняя Людмила Витальевна Приходько была одинокой старой девой, давно уже исчерпавшей надежду когда-нибудь устроить собственное семейное счастье. Одиночество и неустроенность тем не менее не сделали из этой женщины вздорного сварливого мизантропа. Напротив, она живо интересовалась подробностями жизни молодых девиц и по мере сил участвовала в них посредством вскрикиваний, стонов, закатывания глаз и бурных сочувственных рыданий.

Рита втайне надеялась, что объятия Людмилы Витальевны растопят лед, который начинал сковывать ее всю. Девушку вдруг обуяло страстное желание выговориться, накричаться и наплакаться. Но не получилось. На дверце холодильника, наспех придавленная магнитом в форме страшноватого вида божьей коровки, белела записка:

«Риточка, деточка, я уехала в Мурманский рейс, подруга попросила подменить, оставляю на тебя квартиру, надеюсь на тебя, деточка, приеду через трое суток, будь умницей. Л. В.»

Рита прошла на кухню, машинально включила чайник. Села за стол, уронив голову на руки. Тишина квартиры давила на нее.

И вдруг ее разорвала резкая трель телефона. Аппарат стоял здесь же, на кухонном столе, покрытом вытертой клеенкой.

— Да? Алле! Я слушаю вас!

— Привет! — резанул слух веселый и такой знакомый голос. — Как дела?

— Кто это? — спросила Рита. Хотя она уже и без ответа прекрасно знала — кто.

— Не узнаешь? А это я. Твоя лучшая подруга. Быстро же ты меня забыла! Мы же только сегодня виделись! Часа полтора назад — всего-то!

Рита молчала — просто перехватило дыхание.

— Между лучшими подругами принято, чтобы одна делилась с другой своими победами и любовными удачами, верно? — продолжала щебетать Вика, и каждый звук отдавался в Ритиной голове малой огненной вспышкой. — Так вот, дорогуша, гордись — настала моя очередь рассказывать о своих победах! Я решила, что именно ты должна об этом узнать первой! И знаешь почему? А? Молчишь? Я тебе скажу, чтобы порадовалась. За меня. И за Костю, кстати, тоже, да, Ритуся?

Вика выдержала паузу — Рита молчала.

— Знаешь, где я сейчас нахожусь? — продолжала заклятая подруга. — В постели! Правда, я в ней одна, но это ненадолго. Костя пошел в душ, а потом мы с ним продолжим… а потом еще немного поговорим, в том числе и о тебе… Знаешь, когда я сегодня привела его к себе домой… Ведь сразу после того, как ты отметелила меня там, на улице, я побежала за Костей! Мне даже пришлось снова совершить тот самый трюк — я бросилась ему под колеса, еще чуть-чуть, и он бы меня раздавил! Но я все равно заставила его остановится! Сказать почему? Я испугалась, что он меня бросит. Но Костя — умный парень, он сразу понял, что я ему нужна! Последний час, у меня дома, мы только об этом и говорили. Кроме всего прочего, он рассказал мне, что и как ты вытворяла у него в койке, и мы решили попробовать все это повторить! Вот прямо сейчас — поговорю с тобой, и приступим… Ты знаешь, когда Костик до меня дотрагивается — у меня просто голова кружится! А у тебя так было? И вообще — ты бы рассказала мне, как бы получше его ублажить, раз уж я у тебя его отбила?! А?

Очнувшись, Рита бросила трубку так испуганно и резко, как будто это была змея. Она со страхом смотрела на старый, потрескавшийся телефон. В ней разрушили все — жизнь, любовь, веру, желание просыпаться по утрам! Воткнули нож в спину… Перекрыли кислород… и отрезали от внешнего мира!

Телефон зазвонил снова. Поколебавшись несколько секунд, Рита сдернула трубку, чувствуя, что вся дрожит.

— Ритуся! Подружка моя! — защебетала Вика как ни в чем не бывало. — Ты что, обиделась? Нет? А если нет, что же ты не обрадовалась? А? За меня? А? Знаешь, даже обидно! Первый раз в жизни мне такое счастье подвалило, а ты даже «поздравляю» не сказала! Я бы на твоем месте не так…

Телефон полетел в стену. В порыве бешенства Рита опрокинула стол, не обращая внимания на то, что с него посыпалась и частично разбилась посуда, дернула шнур — он пополз из-под обоев, оставляя за собой рваный след и пыль просыпавшейся известки, и лопнул у нее в руках. С минуту Рита смотрела на зажатые в кулаках концы провода. Опомнившись, отшвырнула их и вскочила с места. Ее вдруг охватило обжигающее и всепоглощающее желание немедленной мести.

Да! Отомстить! Всем, кто ее предал. А они ее предали! Рита заметалась по квартире, как разъяренная кошка, — хотя, нет, ярости в ней было столько, что хватило бы и на целую тигрицу! В один момент в голове возникла тысяча идей. Поджечь обоих! Да! Поджечь прямо в постели — облить целой канистрой бензина и бросить спичку! Или нет! Плеснуть в лицо бывшей подруги серной кислотой! А еще лучше — взять где-нибудь пистолет или револьвер, все равно что, главное, чтобы наверняка, и выпустить в них всю обойму! Или…

Внезапно она вскочила и бросилась в свою комнату. Захлопала дверцами шкафа, заметалась. Через минуту выскочила обратно в коридор. На ней были старые джинсы, спортивная куртка и натянутая на самые брови вязаная шапка. В этом наряде Рита была похожа на мстительницу из какого-то американского боевика, но карикатурность этого сходства ее теперь занимала меньше всего.

— Я всем вам покажу, — пробормотала она сквозь зубы, забрасывая на плечо вместительную сумку, в которой перекатывались нож, молоток, аэрозоль с краской, тюбик клея «Момент» и флакон жидкого депилятора.

Странный набор для мщения, но это было все, что оказалось под рукой.

* * *

…По лестнице, ведущей к Костиной квартире, она поднималась очень медленно. Но сердце стучало так, что Рита несколько раз останавливалась и бросала по сторонам пугливый взгляд — не слышит ли кто. Было тихо.

Она прекрасно знала, что в квартире сейчас никого нет, ведь Вика сказала — они развлекаются у нее дома… И все-таки сердце бешено колотилось, как будто Костя должен был вот-вот оказаться на пороге. На минуту Рита остановилась у стены и прижалась к ней спиной, пытаясь успокоиться. Не будет, не будет… Он больше никогда не встретит ее здесь… И к этой мысли придется привыкать.

У нее были ключи от квартиры, ведь сегодня утром она сама закрывала на полных четыре оборота эту добротную, обитую мягкой бежевой кожей дверь. И код сигнализации Рита тоже знала. Сделав несколько глубоких вздохов, она достала из сумки связку ключей…

Из квартиры пахнуло теплом, запахом любимого Костиного парфюма, и былым, остывающим счастьем… Из гостиной доносилось мерное тиканье больших напольных часов. «Хватит! — одернула себя Рита. — Ты же пришла мстить? Так действуй!»

Щелкнул выключатель. Закусив губу, Рита какое-то время осматривала квартиру — как здесь тихо и спокойно! Каждая вещь на своем месте и еще хранит тепло Костиных рук… Ах, черт возьми, да будь оно все проклято!

Ррраз — и в руках у Риты оказался большой кухонный нож, которым ее квартирная хозяйка разделывала мясо.

Два — девушка с размаху воткнула нож в первое же, за что уцепился взгляд. Им оказалось брюхо большого кожаного дивана. Раздался треск, из щели полезла поролоновая набивка. Рита дернула нож — уродливый разрез потянулся дальше и стал похож на широкую издевательскую улыбку. Это разозлило Риту. Она ухватила орудие обеими руками за рукоятку, выдернула и воткнула вновь, потом отбросила нож и набросилась на этот диван, как на своего главного врага. Раздирала его руками, горстями выгребала обивку, пинала и ломала оголившиеся деревянные части… Роскошный предмет мебели на глазах превращался в бог знает что. Наконец, оставив от дивана, на котором они с Костей так часто сидели в обнимку, один скелет, девушка судорожно вздохнула и оглянулась по сторонам.

Часы! Большие, напольные, с полированными стенками и золоченым циферблатом — они тоже когда-то отсчитывали ее самые счастливые минуты! Несколько ударов молотка пришлись прямо в центр их тикающей физиономии. Во все стороны летели осколки стекла, на порезанном запястье проступили алые полосы. Тяжело дыша, Рита снова оглянулась. Журнальный столик! Еще один свидетель их долгих романтических посиделок! Молоток несколько раз опустился на его поверхность, хрупкая ножка надломилась, и столик стал походить на хромого калеку… Скорей, скорей! Впереди очень много дел — ведь есть еще кухня и спальня!

…Она металась по квартире целый час, не давая себе передышки даже на несколько секунд. Обида и злость придали силы. Квартира телевизионной знаменитости стала похожа на жертву каких-то вандалов: в ней не осталось ни одного целого предмета. В воздухе витали пух из одеяла, подушек, частицы наполнителя из дивана и матраца, под ногами хрустели осколки и обломки. Рита рванула из сумки аэрозоль с краской. Вдоль стен, прямо по светлым обоям, потянулись синие буквы. «Сволочь! Сволочь! Сволочь!!!» — выводила Рита, не замечая, что часть краски оседает на ее руках и одежде. Когда баллон опустел, она кинулась в ванную, схватила с подзеркальника любимый Костин шампунь (остальные бутылочки и баночки с грохотом посыпались на пол), половину содержимого выплеснула в раковину, доверху долила флакон прихваченным из дому депилятором…

Прошлась по квартире, несколькими ударами молотка сокрушая все, что еще можно было сокрушить.

Вышла на площадку, закрыла дверь и выдавила в замочную скважину добрую половину тюбика с клеем «Момент». Прозрачная масса твердела и застывала на глазах. Теперь, чтобы проникнуть в собственную квартиру, Забелину понадобится вызывать бригаду спасателей!

Шагнула из подъезда в прохладу ночи.

Все…

* * *

…И вот она уже снова у себя дома. Лежит в кровати, натянув одеяло до самого подбородка. Слез уже нет, злости тоже — авантюра с разгромом квартиры любимого как будто опустошила Риту до дна. Она лежит и прислушивается к себе.

«Что же происходит? Почему мне так плохо, черт подери? Мне даже хуже, чем было тогда, когда я только-только застала их вдвоем! Да, я отомстила… Я сделала все, что могла… Я думала, это принесет мне облегчение… А на самом деле чувствую себя еще хуже, чем раньше!»

И опять к горлу подступали предательские слезы.

В доме было тихо-тихо. Разве что мерное капанье воды из давно нечиненного крана нарушали эту гнетущую и какую-то безнадежную тишину.

«Почему, ну почему же мне так плохо, боже мой!»

Теперь, спустя несколько часов, все случившееся стало представать перед Ритой в ином свете. Несмотря на то что она отомстила предавшему ее Забелину, в глубине души девушка совсем не чувствовала себя удовлетворенной. Более того, ее начал жечь стыд за все эти проделки, которые теперь казались такими детскими, нелепыми и мелкими.

— Но ведь я же должна была показать им, что не сдаюсь! Что я сильная! — пробормотала она.

«Да. Но то, что ты натворила сегодня вечером — это показатель слабости, а не силы», — отвечал ей внутренний голос.

— Месть — это сила! Я всегда так считала! Мне нравится месть. Он должен был получить по заслугам, должен! Иначе поверит в свою безнаказанность, будет млеть от своей удачливости и делать гадости другим людям…

«Обида, ненависть, злоба… Разве ты не замечаешь, что они разъедают тебя изнутри, как кислота? И уже ни о чем думать больше не можешь, не хочешь. И в результате травишь самого дорогого тебе человека — себя. Ведь если подумать, все „зверские планы“ из-за обиды и злобы часто не достигают цели. Потому что „злодею“ до этого нет никакого дела».

— Нет, нет, нет! Если я уважаю себя, то должна мстить за свою поруганную честь! За предательство, за обиду! Пусть он знает, что я не какая-нибудь там девочка безответная и что «привет из прошлого» его рано или поздно настигнет!

«Месть — разрушение. Разрушение, прежде всего, себя. Месть — как червяк, который ест тебя изнутри. Ты желаешь вредить себе дальше?»

— Я хочу быть свободной и независимой! Я хочу его забыть!

«Время лечит. А все остальное зависит только от тебя».

— Что же мне — утереться и забыть?

«Не утереться, а уйти достойно. Но сделать это гораздо сложнее, чем кажется. Нужен особый подход, более или менее взрослое мышление и уравновешенная психика. Разве ты можешь считать себя взрослым человеком, если элементарно не умеешь управлять собой?»

— Я еще ему покажу. Я такое, я такое придумаю!

«Тратить свою энергию и ум на то, чтобы кому-то сделать гадость — это просто недостойно».

— Но я…

И вдруг ее размышления и спор с самой собой прервал резкий звук из прихожей. Рита привстала на кровати, придерживая одеяло, и прислушалась: нет, она не ошиблась! Кто-то вставил ключ в замочную скважину и пытался открыть их вечно заедающий замок — да, конечно, если не знать секрета, его ни за что не открыть. Первая попытка, вторая… Ключ вынули, вставили снова. Стали осторожно расшатывать сам замок…

«Это он! Забелин! Пришел сюда, чтобы разобраться со мной и отомстить… за все, что я у него натворила! Да, это он!!!»

Рита вскочила и заметалась по комнате, наспех натягивая на себя халатик. Дверь затрещала под напором крепкого мужского плеча и начала раскачиваться, угрожая вот-вот сорваться с петель.

«Мамочка, мамочка… Он же просто убьет меня, убьет… — думала Рита, вспоминая белое от ярости лицо Забелина. — Ох, и зачем же я все это сделала…»

Она прокралась в коридор. Чувствуя, как все внутри сжимается от страха, тупо уставилась на дверь. С той стороны снова сделали попытку проникнуть в квартиру при помощи ключа.

«Надо что-то делать… Надо как-то обороняться… Я одна, ночью, в пустой квартире, и соседи спят… Надо защищаться!!!»

Рука сама собой нашарила спрятанную за телефонную тумбочку ножку от старой, давно отправленной на помойку кухонной табуретки. Ухватив ее, Рита почувствовала себя гораздо увереннее.

В замке, наконец, что-то щелкнуло. Дверь медленно открылась — ровно настолько, чтобы в нее смогло протиснуться чье-то плечо. Рита затаила дыхание.

— Что за черт, — услышала она. И едва успев сообразить, что это был голос не Забелина а кого-то другого, обеими руками ухватила ножку табуретки и со всей силы опустила ее на голову страшного ночного посетителя.

Раздался отвратительный чавкающий звук, затем шум падающего тела. Падая, незнакомец попытался удержать равновесие, ухватившись за первое, что оказалось под руками, но не смог устоять и рухнул под ноги Рите, увлекая за собой галошницу, вешалку с грудой одежды и даже, кажется, давно не работающее бра, что висело над зеркалом.

Упавший не шевелился. Свет проникал в коридор сквозь приоткрытую дверь. Холодея, Рита смотрела на распростертое тело. Мужчина был одет в толстый вязаный свитер и короткую куртку, под рукой лежало нечто вроде большого саквояжа. «Это кофр для фотоаппаратуры!» — догадалась девушка. А когда перевела испуганный взгляд на лицо незнакомца, то с ужасом поняла, что знает его.

— Глеб… Глеб Сваровский! — прошептала Рита, глядя на черную бородку и короткие курчавые волосы убитого («неужели я его убила?!») ею человека.

«Откуда он здесь? Это же невозможно! — пронеслась в голове другая мысль, но почти сразу же уступила место следующей: — Боже мой, что же я стою? Надо что-то делать!»

«Убийца» рванулась куда-то, одновременно и за водой, и к телефону, чтобы вызвать «скорою», но тут человек на полу пошевелился.

— Что? — склонилась над ним Рита — Как вы… что с вами? Подождите, я сейчас врача…

Сваровский со стоном приподнялся, сел на полу, ощупывая голову.

— Слышал я, что в вашей Москве не любят приезжих, — сказал он, на секунду зажмурившись и снова открывая глаза. — Но чтобы до такой степени… Чтобы даже в квартиру войти с риском остаться без головы… Это все-таки перебор.

Рита нервно засмеялась. Сваровский продолжал сидеть на полу и мотать головой.

— Но… это же не ваша квартира, — сказала Рита. — Вы здесь не живете. Здесь живу я. Откуда же у вас ключ? Между прочим, вторжение в чужое жилище, да еще ночью, — это вообще подсудное дело!

— Квартира не моя, а ключ мой, — ответил он.

— Но… так не бывает.

— На свете все бывает. Даже такое бывает, чего не может быть.

На этих словах Сваровский сделал попытку подняться с пола, но, застонав, опустился обратно.

— Что такое?

— Нога… Ох, черт…

— Сломали?! — испугалась Рита.

— Нет, не сломал, но… Кажется, вывих.

— Я сейчас врача!

— Да, пожалуй. Но сначала помогите мне подняться. Доктор, пожалуй, испугается, увидев больного лежащим точно поперек порога.

Опираясь на Ритино плечо, Сваровский поднялся. Девушка провела его в комнату, усадила на диван. Здесь, при свете торшера, Глеб, наконец, разглядел ее как следует.

— Ба! Глазам не верю! Это ведь вы?

— Я…

— Помню, помню… Сногсшибательная женщина. Продолжаете оправдывать свое звание. Вы как, и дальше намерены сбивать меня с пути истинного?

В голосе его не было особого гнева — скорее, добрая ирония. Знакомая смешинка промелькнула в темных глазах, которые, не отрываясь, смотрели на Риту.

— Я… я нечаянно.

— Верю! Дубина, которой вы меня огрели, может подвернуться под руку только случайно. Случайность — внезапно появившаяся неизбежность. А от таких случайностей, которые происходят с вами, мне все время приходится лечиться.

— Как ваша нога? — пробормотала Рита.

— Жить будет.

— Я все-таки позвоню в «скорую». Вдруг перелом.

— Вряд ли перелом, но врач не помешает.

— Сидите, я сейчас…

* * *

…Позже, когда врач ушел, поставив диагноз «ушиб и растяжение связок», наложив на ногу тугую повязку, прописав постельный режим и оставив на столе памятку — чем натирать и как ухаживать, Рита, наконец, решилась спросить у ночного гостя, как он оказался по ту сторону двери. Ответ был неожиданным:

— Видите ли, Рита, ваша квартирная хозяйка Людмила Витальевна Приходько — милейшее существо и задушевная подруга детства моей родной тети. Вот такая запутанная история отношений. Когда-то давно, в память о своей романтической девичьей дружбе, они обменялись ключами от своих квартир — московской и архангельской, ибо тетя моя, как я и сам, проживает в Архангельске. Когда мне случается нагрянуть в столицу, что, к сожалению, случается редко, не чаще, чем раз в полтора-два года, я обычно останавливаюсь как раз в этой квартире и пользуюсь широким гостеприимством тетиной подруги. В дорогу тетя Маша всегда дает мне ключ, вот только до сих пор ни разу я им не воспользовался. До сегодняшнего дня.

— Я не знала… Людмила Витальевна мне ничего не говорила, никогда… Я думала, что вы…

— Кто? Квартирный вор?

— Нет… Ну в общем… Да, квартирный вор.

Сваровский засмеялся. Он вообще не мог удержаться от улыбки при каждом взгляде на Риту. А она смущалась и вспыхивала, как маков цвет, когда замечала эту улыбку.

— А вы смелая. Другая бы на вашем месте в шкаф забилась или визг бы подняла. А вы — сразу голову с плеч. Вот это я понимаю. Это по-нашему.

Он лежал на диване, с подложенной под спину подушкой, смотрел на нее и улыбался. Перевязанная нога в закатанной штанине покоилась на другой подушке, ее Рита принесла из своей комнаты.

— Вы сказали, что в Москве проездом?

— Да, я приехал на выставку. Ту самую, где мы с вами так мило познакомились.

— Тогда вы, наверное, есть хотите? Если целый день на ногах…

— Ну на ближайшие дни вы избавили меня от необходимости находиться на ногах. Не обижайтесь, это я шучу. А от ужина, честно говоря, не отказался бы. Действительно, прямо с поезда — в Дом фотографии, потом как-то закрутился, за целый день только пару пирожков у метро всего и перехватил.

Рита придвинула к дивану журнальный столик и захлопотала на кухне. Делала она это с большим облегчением — заботы о лежащем в гостиной человеке помогали ей преодолеть смущение и загнать вглубь чувство вины. «Это надо же, умудрилась покалечить друга дома! Что скажет Людмила Витальевна?! Стыд-то какой!» Практически опустошив скромные запасы холодильника, она взгромоздила на поднос и понесла в комнату тарелки с нехитрой едой и кофейник.

— Ух ты! Здорово. А вы со мной?

— Спасибо, я ужинала.

Все-таки он заставил ее взять бутерброд. И сам управился с кофейником, как будто не замечая, что в полулежачем положении ухаживать за дамой не совсем удобно.

— Ну а теперь — рассказывайте. Кто вы и откуда взялись в квартире у милейшей Людмилы Витальевны. Предупреждаю: я очень любопытный. Профессия обязывает.

— Вы — фотохудожник?

— В первую очередь, журналист.

— Интересно…

— Что?

— Интересное совпадение. Я тоже журналист. Впрочем, — она снова смутилась, — вы же это знаете, я же только сегодня утром брала у вас интервью…

— Ну да. И так меня смутили, что я не рассказал и сотой доли того, чего хотел.

— Я? Смутила вас?

— Представьте себе. До сих пор у меня никто не брал интервью.

— А вы знаете, у меня тоже! — поддакнула Рита прежде, чем сообразила, что в очередной раз говорит очевидную глупость. «Ну и дура же!» — одернула она себя.

— Сапожники без сапог. А знаете что? — оживился Глеб. — Так давайте займемся этим сейчас!

— Чем?

— Будем брать друг у друга интервью. А что? Это может получиться довольно интересно. Заодно и познакомимся. Спать все равно не хочется. А вам?

— Да уж какой тут сон…

— Тем более. Так начнем?

— Ну… это немножко странно… и… непривычно… Но можно попробовать.

— Отлично. Кто начнет?

— Давайте вы.

— Хорошо. Итак, — провозгласил Глеб с шутливой торжественностью, — разрешите задать вам вопрос. Почему вы такая грустная? Какая кручина терзает вас?

Тон был по-прежнему шутливый, но смотрел гость на Риту очень внимательно.

— Мне кажется, это понятно. Я доставила вам большие неприятности и…

— Нет, не то. На вашем лице — печать глубокой, какой-то вселенской скорби. Вряд ли она могла возникнуть из-за того, что некий незнакомый человек потянул связки на левой ноге. У вас что-то случилось. Причем это «что-то» случилось с вами недавно, потому что еще сегодня утром, когда мы виделись в первый раз, никакой грусти не было. Ярость — да, но не грусть. У вас что-то случилось, Рита?

— Да… Случилось. Но я не хочу об этом говорить.

— Мгкхм… Как журналист, я, конечно, хотя бы для поддержания профессиональной чести должен бы «разговорить» вас любой ценой и повытаскивать на свет божий все скелеты из вашего шкафа. Но, наверное, я плохой журналист.

— Я тоже, — вдруг вырвалось у Риты. Чашка с кофе задрожала в ее руке, и девушка поспешно поставила ее на столик.

— Что вы тоже?

— Я тоже плохой журналист. Очень, очень плохой. Наверное, мне вообще не стоит этим заниматься. Но я… но мне так нравится это дело!

Сваровский высоко поднял брови. Он был искренне удивлен. И смотрел на Риту так, как будто она была восьмым чудом света.

— Да-а… Нечасто приходится такое услышать от нашего брата. Журналисты всегда ругают друг друга, но себя каждый из них считает непогрешимым… А почему вы так строги к себе, Рита? Может быть, вы ошибаетесь?

— Нет, — мрачно ответила она.

— Но почему?

— Потому!

— Это не ответ.

— Господи боже мой! Ну потому, что я глупая, понятно? Потому, что я совершаю идиотские ошибки! Потому, что не могу самостоятельно сделать ни одного стоящего сюжета! Один только раз и получилось — как раз сегодня, как раз с вами, да и то все закончилось анекдотом — вы же помните! Завтра вся редакция опять будет надо мной потешаться.

— У каждого бывают неудачи. Не надо к ним так серьезно относиться.

— Это не неудача. Я просто бездарна, вот и все.

Она отвернулась, стараясь сдержать подступивши к горлу слезы. В комнате повисла тишина.

— Знаете что? — наконец, осторожно сказал Глеб. — Я не видел ваших работ и не могу судить со всей определенностью. Но мне кажется, что вы ошибаетесь.

— Ну и думайте себе на здоровье, — буркнула она, не поворачиваясь.

— Вам просто не хватает самостоятельности. Поменьше слушайте других и побольше прислушивайтесь к себе — вот мой совет. И еще… напрасно вы начинаете профессиональную карьеру в незавидной роли «девочки на побегушках». Так никогда не научишься уважать себя. Вам надо найти свою, настоящую — понимаете? — только одной вам принадлежащую тему и разрабатывать ее, несмотря ни на что.

— Как это?

— Как бы это вам объяснить… сидеть в редакции под теплым крылом начальства дело, конечно, хорошее. И удобное. Но оно — бесперспективное. Ничего не дает ни уму, ни сердцу. А пробовали ли вы освободится от всего этого — от страха быть непонятой начальством, от боязни не угодить публике, от шаблонных фраз, от заезженных приемов? Пробовали ли вы хотя бы на время бросить свою Москву и уехать далеко-далеко, пусть на время — допустим, в экспедицию, с настоящими, нормальными ребятами, истинными творцами своей биографии?

— Я не понимаю…

— Вы только представьте, Рита: настоящий русский Север, суровый край, первозданная природа… Когда-нибудь вы пробовали вступить в противоборство с холодным пронизывающим ветром, дождем, от которого не укроешься за зонтиком, с землей, которую тысячи лет покоряли, и до сих пор так и не смогли покорить настоящие мужские руки? Вы когда-нибудь пили воду из ручья? А еду в котелке варить пробовали? А ездили в кузове открытого грузовика, и чтобы снег в лицо и радость от того, что вы все это испытали?

Теперь Рита смотрела на него, но Глеб говорил как будто не с нею. Сваровский смотрел поверх Ритиной головы, словно видел там все, о чем рассказывал.

— Вы, наверное, и по реке никогда не сплавлялись, — продолжал он, — по настоящей, широкой и полноводной реке, когда течение сильное, а глубина — изменчива и непредсказуема… По ней можно плыть целый день и не встретить ни одной живой души, кроме «расчесок» из ивняка и бревен, и зеленоватых от мха берегов… А вокруг будет тихо — так тихо, как об этом можно только мечтать… Красота этих мест — не в ярких красках и сочных пейзажах, которыми славятся южные широты. Это строгая, неброская красота озер, горных речек, забытых северных деревушек. Эта такая редкая возможность побыть наедине с самим собой… вот о чем я посоветовал бы вам написать, Рита. Там, на севере, вы бы нашли столько тем, что вам позавидовал бы самый прожженный волк от журналистики.

— А вы сами… бывали в этих местах?

— Много раз. Да вы же видели мои работы. Все это я снимал там, в экспедиции с нашими геологами. И совсем скоро поеду в другую. Геологи меня хорошо знают и охотно берут с собой. Я умею быть полезным.

— Я тоже хочу быть кому-то полезной, — прошептала Рита. И вдруг сказала с силой, кинув на Глеба отчаянный взгляд:

— Знаете что? Возьмите меня с собой!

— С удовольствием, — просто ответил Глеб. Казалось, он ничуть не удивился.

* * *

Но наступило утро, и надо было идти на работу. Никогда еще эта мысль не вгоняла Риту в такой холод. Она долго сидела на краю постели, не в силах заставить себя подняться и совершить весь утренний ритуал — умыться, одеться, сделать макияж, выйти из дому. Из комнаты, в которой ночевал Глеб, не доносилось ни звука. Он спал и никуда не торопился. «Лучше бы это я вчера растянула ногу, — с тоской подумала Рита. — И не надо было бы придумывать повод, чтобы не ходить на эту проклятую работу…»

Она старалась не думать о том, что ее ждет в телецентре. Страшно было представить себе, что будет, когда она столкнется лицом к лицу с Забелиным. Конечно, ему не составит труда вычислить, кто это так изуродовал вчера вечером его квартиру. Рита не сомневалась, что Костя непременно захочет ей отплатить чем-нибудь таким же гадким.

В конце концов она буквально взяла себя за шкирку и потащила в ванную…

* * *

Как ни странно, в редакции или никто ничего не знал, или все до одного сговорились не показывать Рите, что они что-то знают. Последнее предположение было уж и вовсе невероятным. Народ как всегда работал в пожарном режиме, люди сновали со скоростью челноков швейных машинок. Риту очень быстро вовлекло в этот водоворот, так что на время она даже забыла о предстоящей встрече с Костей.

И потому страшно испугалась, когда столкнулась с ним в курилке на верхнем этаже, куда стекалась на пятиминутный перерыв вся журналистская братия и куда ее затащил для профессионального разговора оператор Васька-Отойди-не-Отсвечивай.

Забелин стоял в окружении смотрящих ему в рот работников телецентра и с видом демократичного, «своего» парня травил какие-то байки, которых у него всегда было в избытке. Костя не курил, но очень любил вот так покрасоваться в компании обожающих его коллег.

Увидев Риту, он изменился в лице и замолчал. Зрители вокруг, почувствовав неладное, тоже притихли и стали смотреть на обоих с плохо скрытым интересом.

— Ну здравствуй, красавица, — с улыбкой удава Каа из мультика про Маугли сказал Костя.

— Здравствуй, — ответила Рита как могла равнодушно. Рука, державшая еще незажженную сигарету, дрогнула, и девушка поспешно сунула ее в карман джинсов, надеясь, что эта поза придаст ей уверенности.

— Ну что скажешь?

— А что я должна сказать?

— Думаешь, что нечего? Совсем-совсем? — сладко протянул Забелин. — В общем-то, ничего удивительного, учитывая, что у тебя, красавица, вообще плохо со словами. Это по твоим сюжетам очень даже видно. Бездарь! — припечатал он.

— Костя, ты что? — спросили откуда-то сзади.

— Я — ничего. Я просто за правду. Терпеть не могу, когда такие вот соплюхи воображают себя бог знает кем. Ты знаешь, красавица, что до сих пор тебя держали на работе только благодаря моему покровительству? Да-да. Любой, слышишь ты, ЛЮБОЙ это подтвердит. И чем же ты мне ответила? Шлюха!

Рядом ахнули.

— Костя, ты что, с цепи сорвался? Чего на девчонку набросился? — Забелина все любили, многое ему прощали, но такого хамства от него не ожидал никто.

— Она знает, что получает по заслугам. Эта паскудница мне вчера всю квартиру разгромила! Скажи еще спасибо, что я в милицию не обратился. Там бы тебе устроили… карьеру Соньки Золотой Ручки. В Мордовских лагерях.

— Разгромила твою квартиру? За что?

— Да практически ни за что. Переспал с ней пару раз, она и вообразила себя Леди Макбет Мценского уезда. Дура. Знаешь, что я тебе скажу, дорогая: удар надо держать. Если не сумела удержать мужчину — это твоя проблема. Тем более такого, как я, — ибо я очень разборчив. Я гурман, да будет тебе известно. На этом разговор с тобою заканчиваю и напоследок даю добрый совет — никогда больше не попадайся мне на глаза.

С этими словами он отвернулся от Риты, как от пустого места и собрался было продолжить прерванную беседу. Но тут в Рите, как в паровом котле, взорвалось все, что так долго кипело.

— Знаешь что, Забелин? — сказала она громко и звонко — так громко и звонко, что на нее оглянулись даже те, кто стоял совсем далеко. — Знаешь что, а не пошел бы ты…

— Что-о-о?

— Что слышал!

— Да ты что, дурочка? Полететь отсюда хочешь? Кувырком прямо до первого этажа и дальше на улицу?

— Только попробуй! Я и в рожу твою могу вцепиться, учти!

— С тебя станется. Хабалка, — выплюнул он. — И что за манеры. Бросили тебя — веди себя достойно.

— Ты? Бросил меня? — прищурилась Рита. — А не слишком ли много ты на себя берешь? Таких, как я, не бросают!

— Тоже мне английская королева.

— Я, может, и не королева, но такие кавалеры, как ты, у меня идут по двадцать пять копеек штука, понял?

— Ну-ну. То-то ты за мной все это время бегала, как собачонка.

— Ой. Не могу! Я? За тобой бегала? — Она запрокинула голову, рассмеявшись зло и оскорбительно. — Да будет тебе известно, что это не ты меня, а я тебя бросаю. Ради самого лучшего мужчины на свете, до которого тебе, как до неба! Он ухаживает за мной уже… два года, понял? А то, что у нас было с тобой, это даже не роман, так, эпизод. О котором и вспоминать-то не стоит.

— Врешь ты все, — уверенно сказал он. — Какой ухажер? Какие два года? Кому ты вообще нужна?

— Пошел ты… — еще раз повторила Рита. — Чести много — доказывать что-то таким, как ты.

— Нет у тебя доказательств, вот и не доказываешь.

В ответ на это Рита фыркнула ему прямо в лицо. Забелин стиснул зубы и шагнул к ней.

— Ну и где же этот рыцарь бледный?

— Где надо.

— А, понятно. Лишнее доказательство твоего вранья. Говорю же, кому ты нужна.

— Я не вру.

— Так где же он?

— Да у меня дома! — вдруг сказала она, не успев даже сообразить, что говорит. — Лежит, отдыхает. Ногу подвернул. Между прочим, он — настоящий мужчина! Он может изуродовать тебя одним движением пальца, понял?

— Ой, боюсь! Никак — каратист?

— Нет, фотограф! И он наснимал целую папку моих портретов. А поправится — увезет меня отсюда насовсем, понял?

— Опять врешь. Может, проверим?

— Да пожалуйста!

— Да с удовольствием! Только если там никого нет, ты… Что бы такое придумать… Ты целую неделю будешь мыть полы во всей редакции. Или нет! Лучше — станцуешь стриптиз на столе главного редактора! Во время планерки! В присутствии вот этих свидетелей! И к нашей общей потехе!

Теперь он смотрел на нее с торжеством, явно ожидая, как Рита начнет выкручиваться. Конечно, кому еще, как не Косте, было знать, что никакого принца на белом коне у нее нет и быть не может! Все это время именно он, Константин Забелин, был для Риты и принцем, и богом, и светом в окошке. Но… Признать это сейчас? Когда на них смотрят столько глаз?!

Никогда!

— Так как? Идет?

— Идет! — твердо сказала она. — А если я окажусь права, то ты… ты…

— Ну-ну?

— Ты пробежишь в одних трусах от моего дома до самого метро! И пусть тебя забирают за нарушение общественного порядка!

— Ну и фантазия. И откуда что берется.

— Так согласен?

— Я на все согласен. Не глядя, подписываюсь под любыми идиотскими условиями. Потому что заранее знаю, что не проиграю.

— Значит, слово?

— Слово! И мое слово закон, ты знаешь!

Они ударили по рукам, и впервые от прикосновения Кости Рита ровным счетом ничего не почувствовала.

Кроме желания его убить.

* * *

Конечно, срываться с места всей редакцией и ехать через весь город к Ритиному дому для того, чтобы проверить, действительно ли у нее в постели лежит никому не известный мужик с поврежденной ногой, им никто бы не позволил. Поэтому для разрешения этого дурацкого спора была выбрана делегация. Поехали вчетвером: Забелин, Рита, оператор Васька Отойди-не-Отсвечивай и секретарша главного Натка Игнатова, которая как раз отпросилась у шефа на обеденный перерыв.

Они погрузились в машину Забелина и весь путь до пункта назначения провели в полном молчании. Только у самого подъезда (Рита с крайне независимым видом шла впереди всех) Васька догнал ее и, взяв за рукав, шепнул в самое ухо:

— Глупо это все, слушай, я вот прямо иду и мучаюсь.

— А ты не мучайся. Ты расслабься, — буркнула она, высвобождаясь.

— Я даже и не знал, честно говоря, что между тобой и Забелиным это самое… и какая муха вас сегодня укусила обоих?

— Это у котов на крыше в марте месяце «это самое». А у нас с ним было…

— Что?

— Ничего. Дурацкая ошибка. Простить себе не могу.

— Слушай… Давай все это в шутку превратим, а? Я тебе подыграю, никто и не подумает ничего. Ну куда мы идем? Нет же у тебя там никакого мужика!

— Тебе-то что?

— Да так. Жалко тебя, дуру.

— Ну и жалей молча. Про себя.

Она рванула на себя ручку подъездной двери и взбежала по ступенькам. Остальные гуськом шли следом. Насмешливый и презрительный взгляд Забелина жег ей спину.

— Ну? — с преувеличенным вниманием спросил он, когда они остановились у двери в квартиру.

Не отвечая, Рита решительно вставила в замок ключ. Замок по-прежнему заедал, да и руки у нее дрожали, так что дверь удалось открыть не сразу.

— Кто там? — спросили из гостиной. Боковым зрением Рита сумела уловить, как, услышав голос Глеба, удивленно переглянулись Васька, Натка и Забелин, и усмехнулась.

— Это я, милый! — громко сказала она.

— Рита?

— Да! Специально отпросилась с работы, чтобы тебя проведать!

По воцарившейся тишине она легко поняла, как поражен сейчас Глеб (ведь вчера вечером они даже не успели перейти на «ты»!). Но главное сейчас было — не дать ему опомниться. Поэтому она кинулась в комнату, даже не скинув туфель, продолжая щебетать на ходу громко, весело и быстро — ровно настолько быстро, чтобы не дать Глебу вставить хотя бы слово:

— Милый, я так беспокоилась! Целый день прямо только о том и думала, что оставила тебя тут одного, раненого и беспомощного. Фу, как у тебя тут душно, это я виновата, не догадалась, когда уходила утром, что надо открыть окно. Ты завтракал? Нет? Чем ты занимался? Соскучился? Думал обо мне хоть немножко? Ну дай я тебя поцелую!

На последних Ритиных словах у Сваровского окончательно отвисла челюсть. Он действительно продолжал лежать на диване (а куда бы он делся?), с книжкой в руках, с ногой на подушке, по пояс накрытый пледом. При виде совершенно незнакомых людей он захлопал глазами и натянул плед до самого подбородка.

Но ненадолго. Подскочив к нему, Рита отогнула плед и, обхватив обеими руками его голову, вкусно поцеловала прямо в губы.

— Рита, мне очень приятно… Все эти заботы и вообще… Но я…

— Молчи, тебе вредно разговаривать!

И рот в конец ошалевшего Глеба был закрыт вторым поцелуем. Он длился, наверное, целую минуту. Оторвавшись, Рита прижалась к Глебу щекой и сказала с большим чувством:

— Милый! Я мечтала об этом с той самой минуты, как мы расстались. Целый день!

И только тут она как будто заметила стоящего у самой двери Забелина со своей свитой. Вскочила, «смутилась»:

— Ой, Глебушка, прости — совсем забыла, что мы не одни! Как тебя увидела, так от радости и забыла обо всем. Вот, это мои коллеги. Специально пришли с тобой познакомиться.

— Познакомиться? Со мной?

— Что же в этом удивительного, миленький? Я им так много о тебе рассказывала!

— Рассказывала обо мне? — снова спросил Глеб. Вид у него был до крайности глупый.

— Ну да. Все-все рассказала. И о том, какой у нас красивый роман. И как трогательно ты за мной ухаживал все это время. И что сделал предложение. И что я его приняла. И… что будет свадьба.

— Аааа…

— Мы же пригласим их на нашу свадьбу, Глебушка?

— Ну… если вы уверены, что она будет…

— Ты думаешь, придется отложить? Из-за ноги? Ох. Как жалко. Но, наверное, ты прав — что это, в самом деле, не может же мой жених быть хромым? Он должен быть самым-самым! Самым умным, самым сильным, самым добрым, самым красивым… то есть таким, какой ты и есть. А нога — нога заживет. Ну дай я тебя еще раз поцелую.

И она снова склонилась над диваном. Целуя Глеба, она с удивлением почувствовала, что он отвечает ей. И что крепкая мужская рука обхватила ее за шею.

— Мы, пожалуй, пойдем? — несмело предложила Натка.

— Да, пора.

— Рита! Ты с нами?

— Конечно. Провожу вас до метро, — последнюю фразу она произнесла с особенным выражением, глядя прямо в глаза побледневшему, как полотно, Забелину.

— Если хочешь, можешь остаться. Я скажу шефу, что ты занята, — пробормотал он.

— Ну вот еще.

Она ласково улыбнулась Глебу, торжествующе — Косте, еще раз обернулась на Сваровского и уже у самого порога послала ему воздушный поцелуй.

— Чуть не забыла! Милый, спасибо тебе за прекрасную ночь. Ты был просто великолепен.

— Несмотря на мою больную ногу? — приподнял бровь Сваровский. Он очень быстро пришел в себя, и теперь глаза Глеба откровенно смеялись.

— Ну! Нога в этом деле дело второстепенное, — игриво заметила Рита.

— Да? Тогда возвращайся поскорее. Продолжим.

— Ой, не говори мне такие вещи! Я вся уже горю от предвкушения.

— Рита! Мы уходим, — вмешалась Натка. — До свиданья, Глеб. Приятно было познакомиться.

— Взаимно. Ну что же, до скорой встречи.

— До встречи. А… а до какой встречи?

— Как же. Вы же придете на нашу свадьбу?

— А. На свадьбу. Ну да. До свидания.

«Ой, как хорошо, что он все понял, — с облегчением думала Рита, спускаясь по ступеням. — Или не понял ничего, но все равно решил мне подыграть. Сообразительный. Черт возьми, вот это называется — настоящее везение!»

* * *

Выйдя из подъезда, они остановились. Натка и Васька выглядели до крайности смущенными. Никто из них не мог заставить себя посмотреть на Забелина. А Рита, напротив, не сводила с него глаз. Она была спокойна и хладнокровна, как сорок тысяч удавов.

— Ну? — именно ей и пришлось нарушить молчание.

— Что? — буркнул Забелин.

— Что — что? Снимай штаны, вот что!

— Рит… — вмешалась Натка. — Рит, не надо…

— Еще чего! А кто говорил, что его слово — закон? Снимай штаны! Или завтра вся редакция узнает, что ты трепач!

— Оставь его, Марго, ну что ты, в самом деле!

— Я жду!

— Послушай, — разжал зубы Забелин. — Хватит кривляться. Ты же прекрасно понимаешь, что это была шутка.

— Ничего подобного! Если бы вы все не увидели того, что увидели, то завтра он бы силой заставил меня танцевать на столе стриптиз, да еще из соседних редакций народу бы нагнал на это посмотреть!

— Ну… а ты прости.

— Черта с два! Снимай штаны!

На по-прежнему бледном лице Забелина отражалась вся гамма чувств: с одной стороны, он, известный телеведущий и безусловная звезда не мог, ну просто никак не мог позволить себе совершить обещанный моцион от Ритиного дома до метро, оставаясь в одном исподнем. С другой стороны — оказаться в глазах подчиненных трепачом было еще хуже. Тем более что эта дрянь была права — завтра о том, что он, Константин Забелин, не сдержал данное прилюдно слово, будет знать вся редакция. В их среде это было позорнее, чем пробежаться по улице без штанов.

Помедлив еще секунду, Костя положил руку на ремень брюк.

— Снимай-снимай! Трусы можешь оставить. Если они у тебя свежие.

— Не остри. Дура.

— Костик, я жду! И другие тоже ждут.

Прямо здесь, в залитом предвечерним солнцем, обшарпанном и неприглядном дворе звезда телеэкрана Константин Забелин снял свои светлые, идеально отутюженные, сшитые точно по фигуре лучшим портным Москвы элегантные брюки. Пряча глаза, Натка протянула руку и взяла их из Костиных рук.

* * *

В следующие пятнадцать минут Рита жалела только об одном: что она живет так близко от метро. Может быть, это было мелко, может быть — пошло, может быть, недостойно настоящей женщины, но, наблюдая, как Забелин в белой рубашке с галстуком и без штанов трусит по направлению к подземке, стараясь держаться теневой стороны улицы и отворачиваясь от прохожих, которые то застывали в Недоумении, то смеялись во весь голос и показывали на него пальцем, — Рита чувствовала себя на седьмом небе.

— Просто диву даешься, каким смешным может быть мужчина. Даже самый лучший из них, — задумчиво пробормотала Натка.

На очень медленной скорости они ехали следом за Забелиным на его же машине. Васька сидел за рулем, Натка — на переднем сиденье с брюками на коленях. Прильнув к стеклу, она не сводила взгляда с белеющих впереди голых ляжек звезды экрана.

— И ноги у него волосатые — я и не знала… терпеть не могу волосатых мужиков.

— Это сейчас не принципиально, — заметила Рита. — Ой, Натка, смотри! Его узнали! Вон, вон, гляди — прохожие останавливаются, на сотовые телефоны Забелина фотографируют, вот потеха!

— Вижу, — фыркнула Натка. — Просто подарок для желтой прессы. В «Экспресс-газете» завтра телефоны раскалятся от желающих продать сенсационный материальчик.

— Может, сами позвоним? И в «Скандалы недели» тоже. Прямо на место вызовем оператора с папарацци, вечером дадут сюжетец в светской рубрике! А что? Дружеская помощь конкурирующему каналу!

— Лучше фига в штанах, чем жизнь без штанов!

Рита веселилась от души.

— Ну и стервы же вы, девки! — помотал головой Отойди-не-Отсвечивай. — И кто бы мог подумать… И кто бы после этого сомневался, что все бабы — дуры.

— Натка, Натка, а вон смотри — к нему милиционер сейчас подойдет! Точно, точно. Подходит! Арестует, нет, как ты думаешь?

— Так на выручку надо!

— Не надо! И так отмажется!

Милиционер, с самым что ни на есть грозным видом спешивший наперерез нарушителю, остановился и захлопал глазами. Народная любовь продолжала охранять Ритиного обидчика.

— Собаки! — взвизгнула Натка.

На самом подходе к метро Костю и в самом деле окружило несколько бездомных собак. Вид у них был довольно миролюбивый, но можно было догадаться, что внимание дворняг, которые наскакивали на него со всех сторон, тыкались носами и путались под ногами, Забелина вряд ли сумело бы обрадовать.

— Ну все! Хватит. Сеанс окончен, — твердо сказал Васька, притормаживая у тротуара. — Иди отдай ему брюки.

Натка мгновенно придала лицу серьезное, деликатно-сочувственное выражение и выскочила из машины. Рита положила ногу на ногу и закурила, глядя, как оба они идут по направлению к ближайшему кустарнику, где Забелин, наверное, хотел привести себя в надлежащий вид.

— Марго, а ведь тебе у нас больше не работать, — тихо сказал Отойди-не-Отсвечивай. — Выкинут тебя в два счета и без выходного пособия… Я Костяна не первый год знаю. Он хороший парень, свой, но… как бы тебе сказать… обид никогда не забывает. Поторопилась ты, старуха, со своей местью. Помолчать бы надо было. Отойти и не отсвечивать. Рано или поздно забылось бы все…

— Не забылось бы, — отрезала Рита. — Я тоже обид не забываю.

— Не ожидал от тебя.

— А я от тебя не ожидала. «Поторопилась ты…», — передразнила она. — Какие вы все… Трусы последние, вот кто. Он сегодня меня в курилке шлюхой назвал и сволочью, и рядом народу куча стояла, и хоть бы кто заступился! Слушали, разинув рты! Цирк вам был. А еще мужики. «Выкинут…» Да я сама уйду, понял? Я, я, это я сама не желаю с вами работать!

— Ну и дура. Тебя же не просто прогонят — тебе такой волчий билет выпишут, что с ним тебя даже в программу «Сельский час» девочкой на побегушках не возьмут. Кто ты — а кто он…

— Плевала я!

Не дожидаясь, пока Забелин с Наткой перейдут дорогу и сядут в машину, Рита выскочила из автомобиля и пошла в обратном направлении, к дому. Она делала над собой огромное усилие, чтобы не обернуться, и очень старалась, чтобы ее прямая спина выражала максимум презрения и независимости.

* * *

Глеб ждал ее. Конечно, Рита понимала, что надо объясниться, и поэтому зашла к нему сразу.

— Только не спрашивайте меня, что все это значит, — сказала она, присаживаясь на стул возле дивана. — Я так устала сегодня, что совсем нет сил для каких-либо объяснений.

— Хм… Подобный исход дела меня ни в коем случае не удовлетворяет, но я вынужден покориться. Хотя предупреждаю — ненадолго. Вы просто пользуетесь моей беспомощностью, негодяйка. Впрочем, об основных мотивах можно было догадаться. Для кого разыгрывался спектакль? Для того, высокого в светлом костюме или для толстячка в жилете, с которым я видел вас на выставке?

— Для высокого.

— Хм… Кто он? Отставной бойфренд?

— Что-то вроде того. Я не хочу об этом говорить.

— Хм… Опять же покоряюсь. Но один вопрос можно?

— Один — можно.

— Когда я могу отдать вам долг? Не люблю быть кому-то обязанным.

— Долг?

— Разумеется. Как джентльмен, я должен вернуть вам те три поцелуя, которыми вы меня угостили. Буду рад сделать это при первой же возможности.

— Вчера я слушала вас с большим интересом, — сказала Рита, поднимаясь. — Сегодня вы или не в духе, или считаете плохую шутку хорошей. Знаете что? Давайте просто обо всем забудем.

— Извините. — Глеб снова взялся за книгу, которую отложил за минуту до этого. — Я просто хотел вас развеселить.

— Веселья мне на сегодня, пожалуй, хватит. Ну я пойду. Вам что-нибудь нужно?

— Нужно.

— Что?

— Чтобы вы перестали говорить мне «вы». Как-никак у нас скоро свадьба, а такое событие к чему-нибудь, да обязывает.

— Ладно, — легко согласилась она. — Но только обоюдно. В конце концов, вы даже меня старше.

— Так, значит, «ты», Рита?

— «Ты»… Глеб.

* * *

…Она прошла на кухню, поставила чайник и встала у окна, перебирая в памяти события такого богатого на эти самые события дня. Злость, распиравшая ее, отступала и растворялась в сумраке за окном. На смену приходили пусть другие, но такие же невеселые мысли: что теперь будет? Чем заниматься? Что делать? Что ее ждет в будущем?

Для того чтобы пробовать искать работу на других телеканалах, у нее был слишком маленький багаж: практически полное отсутствие удачных работ, опыта, идей, да еще и тот самый пресловутый «волчий билет», который, она знала, ей выпишут в самое ближайшее время… И чем же она будет заниматься в этой огромной, бездушной Москве? Что есть, пить, чем платить за квартиру? Как ни крути, приходилось признать, что в схватке с мегаполисом она потерпела полное поражение.

— Неужели придется возвращаться в Тверь? — вслух сказала Рита, продолжая вглядываться в темноту за окном, как будто надеялась, что оттуда к ней придет ответ.

Горькие Ритины мысли прервала резкая трель телефона. Девушка вздрогнула и с минуту смотрела на него, не в силах заставить себя снять трубку. С некоторых пор телефонные разговоры не сулили ей ничего хорошего.

— Да? — в конце концов сказала она.

В ответ закричали так, что трубку пришлось отнять от уха чуть ли на полметра.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! — Она с трудом узнала Викин голос, искаженный визгом и рыданиями. — Будь ты проклята! Чтоб тебе счастья не знать никогда, слышишь?! Ненавижу! Я тебя ненавижу! Он сказал, чтобы я убиралась — навсегда! Он спустил меня с лестницы! Но не надейся, что теперь у тебя что-нибудь получится! Тебе тоже не на что рассчитывать! Потому что он сказал, что мы обе ему надоели! Обе! А все из-за тебя!!!

Рита тихо-тихо положила трубку обратно на рычаг.

«Странно, — думала она, снова прислонившись лбом к оконному стеклу. — Как странно все… Вика отняла у меня Костю, а если бы она этого не сделала, я бы, наверное, еще долго не узнала о том, сколько гнусности скрыто в этом человеке под наносным слоем доброжелательности и дешевого обаяния… А теперь эта гнусность рикошетом ударила по самой Вике. Почему же я этому не радуюсь? Ведь мне положено радоваться…»

Но радости не было — была одна только огромная, всепоглощающая усталость. Которую нужно было преодолевать — хотя бы потому, что Рита обязана была заботиться о человеке, который лежал на диване в гостиной.

Чайник вскипел. Девушка повторила вчерашнюю процедуру — поставила на поднос чашки, сахарницу, разогрела в микроволновке пиццу, которая, по счастью, нашлась в морозилке.

— Вы… ты просто балуешь меня своим вниманием, — сказал Глеб, когда она снова появилась в комнате. — Даже неудобно как-то. Не такой уж я и беспомощный.

— Врач сказал «постельный режим», значит, будет постельный, — ответила она, опять, как и вчера, пододвигая к дивану журнальный столик. — В конце концов, это я виновата, что ты стал такой неходячий. Дай хотя бы часть вины загладить.

— А, ну если тебе от этого легче — пожалуйста.

Они пили чай, ели, но беседа как-то не завязывалась. Не было настроения.

Правда, какое-то время Глеб пытался развеселить и растормошить ее, рассказывая анекдоты и всякие профессиональные байки.

— Представляешь, какой был забавный случай, — говорил он. — Приходят как-то в фотосалон одного моего знакомого семь боксеров и просят фотографа их, как это говорится, запечатлеть. «Хорошо, как вас сфотографировать?» — спрашивает мой приятель. «Значит, это, чувак, мы, это, втроем с кулаками прем на этих четверых, а они, это, испугались и такие в стойке отходят». Ну желание клиента, даже самое дурное, — это закон. Приняли боксеры стойку, сфотографировал их мой товарищ, а потом не удержался и спросил — сколько сделать фоток? «Две», — говорят боксеры. Хорошо, но на хрена вам такие фотки, спрашивает фотограф? Тем более две. «Дык, понимаешь, мужик, — отвечают они ему, — Тренер нам сказал — принести две фотки „три на четыре“».

Рита слушала и старалась улыбнуться.

— Или еще был случай. Другой мой приятель, тоже фотограф и большой ходок по женщинам, как-то похвастался, что познакомился с новой девушкой. «Ну и как, красивая?» — спрашиваем мы. А он призадумался и потом ответил так: «Ну… Это смотря как свет поставить…»

— Смешно, — соглашалась Рита.

— Пока рассказывал, еще и анекдот про фотографа вспомнил. Чапаев спрашивает у Фурманова: «Почему, когда Васька и Петька меня фотографируют, то я становлюсь похожим на Бриджит Бардо? А когда ты — то выгляжу как бандит». И что же ответил Фурманов?

— Ну и что?

— А он ответил так: «Потому, Василий Иванович, что Васька и Петька закончили операторский факультет ВГИКа. А я — криминалистическую экспертизу при МВД».

— Смешно…

В конце концов Глеб сдался, и они опять сидели молча. Сваровский решился нарушить молчание только через полчаса:

— Рита, я, наверное, рискую заслужить ваше… то есть твое плохое ко мне отношение и упреки, что вмешиваюсь не в свое дело. Но, честное слово, хоть я и знаю тебя всего лишь второй день, но не могу смотреть, как ты мучаешься. Знаешь что? Прости ты всех.

— Что? Как это… Кого это — всех?

— Ну того пижона в светлом костюме — это ведь он тебя так обидел? А самое главное — себя.

— Не понимаю, о чем ты. И потом, я уже сказала, что не хочу об этом говорить.

— Я и не настаиваю на том, чтобы ты говорила, обнажала душу и так далее. Просто послушай меня, Рита. В конце концов, ты сама признала, что я старше, а следовательно, и умнее. Как ни крути, по крайней мере, уж опытней-то наверняка. И из этого своего опыта я знаю, что простить гораздо легче, чем самому просить прощения.

— Ты же даже не знаешь, в чем моя обида.

— Да, не знаю. Но я знаю, что человека вообще легко обидеть. Легко обидеться самому. Легко ли простить? Трудно. Неудобно. Не хочется. Но прощать все-таки надо. Для меня это серьезный шаг — попросить прощения. Раньше мне нужно было много времени, чтобы забыть обиду, теперь я знаю: прощение как радость, как подарок себе, как освобождение от собственной обиды.

— Ты просто не представляешь себе, что это такое, когда тебя методично бьют день за днем… минута за минутой… — возразила Рита. — Не физически, конечно… Это то же самое, что колоть ручкой в одно и то же место — вначале просто больно, но кажется, что все-таки терпимо, а что будешь чувствовать через месяц? Два? Я где-то читала, что в святой инквизиции была такая пытка — человека клали лицом вверх у каменной стены, по которой каждую минуту стекала и капала ему на лоб вода… Капля за каплей, капля за каплей, день, неделю месяц, два — и человек в конце концов сходил с ума…

— Мне кажется, что это у тебя от одиночества. Если так будет продолжаться, ты можешь в нем просто увязнуть.

— Ну да, сейчас ты начнешь говорить мне: «Смени обстановку, меньше жалей себя, внеси в свою жизнь что-то новое, заведи неожиданные знакомства», да? Знаю. А если бы не знала, то смогла бы прочитать это в любом женском журнале. Только я ничего этого не хочу, понятно тебе? Ничего не хочу — ни знакомств, ни встреч, ни вот этих котлет, ни завтрашнего дня… Я вообще перестала понимать, что со мной происходит. Три дня назад у меня все было хорошо, и вдруг сразу посыпалось столько проблем, все они скрутились в один большой клубок, и я уже ничего не понимаю, в первую очередь — что мне теперь делать…

— Клубок — на то он и клубок, что приходится периодически возвращаться, чтобы распутать новый виток. А здесь еще замкнутый круг получается — ты не можешь внутренне освободиться от отношений, потому что не согласна с тем, что они разрушились. В своем сегодняшнем состоянии ты напоминаешь мне капитана, который, видя, что корабль получил большую пробоину, не согласен с тем, что его такой замечательный корабль идет ко дну, не принимает мер по спасению людей. Конечно, жаль капитана, страдающего по поводу утраты любимого судна, но люди-то тут при чем? Хочешь ты быть похожей на такого капитана?

— Нет, конечно.

— Может быть, ты думаешь, что время залатает пробоину?

— Ну… отчасти.

— Так ты ошибаешься. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, слышала такую поговорку?

— Слышала… Но ведь это же просто шутка.

— Ничего подобного! Ты сама должна помочь себе, только сама, потому что даже я не смог бы навести порядок в твоей голове, даже если бы и очень этого хотел…

— Да я даже не знаю, с чего начать!

— Прежде всего — признай факт потери, смирись с ним и постарайся пережить эту боль. А для этого ты должна стать хозяйкой положения, отказаться от роли жертвы. Прямо сейчас скажи себе: «Я НЕ ЖЕРТВА» — и тверди до тех пор, пока не появится уверенность в собственных словах! Тебе может показаться, что это странно звучит, но тебе необходимо взять половину ответственности за постигшее предательство на себя.

— Что?!

— Да, и проанализировать то, что было в прошлом, и найти в себе силы вспомнить моменты, за которые ты можешь сказать предавшему тебя человеку спасибо. Ведь не может же быть так, чтобы таких моментов не было? А потом вместо причитаний, пусть даже мысленных, типа: «Ах, какой он негодяй, обманул и бросил», «Променял меня на …, оскорбил мои лучшие чувства» и прочее и прочее — лучше сказать себе: «А все-таки как много хорошего было в наших отношениях, как много они мне дали. Но впереди новая жизнь, у меня обязательно будет другой близкий человек, и с ним мне будет лучше». Только после этого шага ты освободишься от депрессии и начнешь мыслить конструктивно, и только такая позиция позволяет взять ситуацию под контроль. Сейчас тебе кажется, что прекрасный замок рухнул, и уже никогда-никогда такой не построить. Но это не так! Нужно только найти в себе силы подняться и начать строить. А для этого надо, прежде всего, не сидеть в развалинах, а вылезти из-под обломков старого.

— Ты умный, ты мудрый, и, наверное, все, что ты говоришь — правда… Но мне нужно много времени, чтобы разобраться в себе.

— Ну времени у нас с тобой будет больше, чем достаточно. Экспедиция — идеальное средство сменить привычную обстановку и дать покой собственной голове.

— Какая еще экспедиция?

— Как? Разве ты забыла?

— О чем?

— О том, что я обещал взять тебя с собой!

— Меня? С собой?! А… а куда?

— На Север. Мы поедем с тобой в самую удивительную экспедицию, какая только может быть. Мы поедем искать мамонтов.

* * *

…И все-таки — как же это могло случиться? Как она могла решиться окунуться с головой в эту авантюру? Сейчас, сидя у костра и обхватив руками колени, положив на них подбородок и немигающими глазами вглядываясь в пляшущие языки огня, Рита поймала себя на мысли, что Глеб был прав. Стоило уехать из Москвы и почувствовать себя причастной к настоящему, большому делу, как все неприятности, которые она не знала, как пережить, стали казаться далекими и даже какими-то нереальными.

Но тогда, после самого первого их с Глебом разговора, Рита была уверена, что никогда не сможет на это решиться. Сваровскому потребовалось несколько недель, чтобы уговорить ее.

— Ты с ума сошел! Какая к черту экспедиция?! Я совершенно не походный человек. У меня нет даже… даже термоса!

— Термос я тебе куплю. И спальный мешок тоже.

— И спальный… и я должна буду в нем спать? Ох, нет! Я не умею! Не смогу!

— Сможешь, сможешь. Если хочешь себе помочь.

— Нет, нет!

— Да-да.

Она мотала головой, затыкала уши и отказывалась говорить на эту тему. Через несколько дней Глеб уже мог ходить, и первое, что он сделал — это купил Рите термос и какие-то ужасные, бесформенные штаны защитного цвета: «Незаменимая походная амуниция!» Потом уехал обратно в свой Архангельск, но звонил каждый день, вызывая восторженную реакцию у квартирной хозяйки Людмилы Витальевны, которая вернулась из Мурманска и долго ахала над неприятностями «бедного мальчика». И в конце концов…

Стоп! А может быть, в пользу участия Риты в далекой северной экспедиции сыграло и то, что она действительно осталась без работы? И было все равно, чем заниматься, лишь бы не видеть вокруг себя ни одного опостылевшего лица из проклятого телецентра. В один прекрасный день она и в самом деле поняла, что хочет уехать из Москвы куда-нибудь на край света. Когда-то любимый город стал душить ее.

— У тебя есть еще пять дней, чтобы принять решение. Если ты все-таки откажешься, то можешь жалеть об этом всю жизнь.

— Глеб… Хорошо, я согласна.

— Отлично! — Он рассмеялся, как мальчишка. — Сейчас же собирайся и бери билет. Я встречу тебя на вокзале.

— Где?

— В Архангельске.

…С того дня прошел целый месяц — самый незабываемый месяц из тех, что когда-либо случались в Ритиной жизни.

И вот она сидит у костра в куртке Глеба, наброшенной на плечи, и слушает начальника экспедиции — высокого, сухопарого профессора Томского университета.

Еще молодой, не старше пятидесяти лет, профессор Федор Иванович Соколовский рассказывал случаи из своей жизни, обильно иллюстрируя их порывистой жестикуляцией. Это был очень подвижный человек, который производил впечатление доброго клоуна с шарнирами вместо суставов. В Соколовском удивительным образом сочетались мягкая славянская напевность голоса, неброская, немного старомодная красота с жестким драйвом, настоящим шаманством, прорывающимся из-под этой напевности, как клокочущая магма.

— Все началось лет тридцать назад со случайности, как всегда все начинается, — говорил Соколовский, отмахиваясь от искр, которыми время от времени постреливал костер. — Пошли с товарищем по грибы и наткнулись на кость мамонта. Да, вот буквально наткнулись — как на рояль в кустах, перевернули трухлявый пень, а там она, голубушка, и лежит между корней, частично вросла в них даже. Как она туда попала — бог весть! Позже я узнал, что вечная мерзлота, в которой хранятся останки древних ископаемых, разрушается сама собой: лед сходит, например, после приливов-отливов океанов и рек, после всевозможных оползней. И в результате бивни начинают просто валяться под ногами! А иногда бивни ископаемых находят золотодобытчики. Мамонтенка Диму нашли простые старатели и всего на двухметровой глубине!

Об этом мамонтентке по прозвищу Дима в их компании говорили чаще всего. Из всех участников экспедиции только одна Рита не была в Зоологическом музее Академии наук, где выставлен этот бесценный экспонат.

Мамонтенок Дима был найден водителем экскаватора золоторудной артели в 1977 году в сибирском Магадане, и это — единственная известная науке находка, которая сохранилась в вечной мерзлоте почти на сто процентов! Мамонтенок стал сенсацией мирового масштаба. Ученые предполагают, что детеныш мамонта поранил ногу и страдал от паразитов. Он упал в яму, наполненную грязью, и мать была не в силах спасти своего семимесячного малыша. Дима — самая уникальная находка советских ученых. Слона-подростка сразу признали мировым достоянием. Вместе с экспонатами мамонтовой фауны Дима объездил весь мир. В Англии его застраховали аж на 10 миллионов фунтов стерлингов. Этому мамонтенку было посвящено бесчисленное количество научных трудов (и даже стихов!), отведены гектары газетных полос и страниц журналов. А в Якутске Диме поставили настоящий памятник.

— Не был бы я молодым ученым — даже внимания на нее, наверное, и не обратил бы, — продолжал рассказывать Соколовский о своей находке. — Но тут как будто толкнуло меня что-то. Вырыл косточку, отнес к себе в университет. Ребята с кафедры археологии сказали, что это — часть скелета мамонтенка. Палеонтолагам даже удалось установить кое-какие подробности — что родился этот «слоник» аж двенадцать тысяч лет назад и что ростиком был он около двух метров в холке, и это последнее меня почему-то особенно поразило… Тут-то меня и пробрало. Я, взрослый человек, аспирант, самоуверенный тип, который считал, что все про себя знает, — с этой поры заболел «мамонтизмом», и вот уже четвертый десяток лет ищу эти древние кости по всей земле. Иногда мне кажется, что о мамонтах я знаю больше, чем любой другой человек на планете.

Да, Рите теперь тоже казалось, что о мамонтах она знает все. А ведь еще месяц назад все, что она могла рассказать о них — это то, что мамонты очень похожи на слона. Но за прошедший со дня начала экспедиции месяц Рита стала знатоком целого набора интереснейших фактов!

Ну например, такого, что наиболее распространенная версия вымирания мамонтов — сложные климатические условия. Мохнатые исполины жили в тундростепях и питались травой. После ледникового периода, во время потепления, на месте тундры возникли леса, привычная пища исчезла, и гиганты начали голодать. Правда, прежние условия непостижимым образом сохранились на острове Врангеля. Именно здесь и найдены самые молодые останки древних слонов, которым около четырех тысяч лет. Впрочем, скелеты эти принадлежали явно вымирающим животным. Если мамонт в самом расцвете их «цивилизации» весил около десяти тонн, то скелеты с острова Врангеля принадлежат деградировавшим животным весом около тонны.

Однако профессор Соколовский и другие ребята из их экспедиции считали, что само по себе наступление ледникового периода еще не доказывает полного вымирания древних ископаемых.

— Мамонты встречались еще в библейские времена, и это доказано! — кричал и размахивал руками Соколовский. — А это значит, что их пускай небольшая популяция сохранилась и позже! Я сам выслушивал и записывал свидетельства охотников, которые рассказывали о своих встречах на российском Севере со странным животным, похожим на заросшего длинной шерстью слона. Например, архангельский рыбак Иван Зимпунов подписал бумагу о том, что в апреле прошлого года видел на берегу реки Чистой «лохматую глыбу». До зверя было около 150 метров, но «мохнатая гора», заметив человека, улизнула в скальную пещеру!

От этих слов у Риты захватывало дух. И она украдкой оглядывалась на тихо шумящий за их спинами ночной лес, словно надеясь, что огромное, покрытое шерстью существо, с изогнутыми бивнями на минутку покажется между стволов вековых сосен.

— У многих северных народов, например у ненцев, есть поверья, что мамонты вовсе не вымерли, а ушли под землю, — замечал Глеб и украдкой подмигивал Рите. — Северяне считают, что дневной и лунный свет губителен для этих животных, поэтому они и прячутся в пещерах.

— Да! Вот именно! — воодушевлялся и вопил Соколовский. — Если мы не найдем их на земле, то я лично готов спуститься хоть в самый ад кромешный! Ради науки!

Теперь Рита и сама знала, что почти на всем российском Севере бытуют сказания об огромных косматых существах, так или иначе связанных с подземной жизнью. Горячась, профессор Соколовский приводил факты того, что современные африканские слоны в поисках соли роют пещеры до 300 метров глубиной.

— Если слоны, обладающие далеко не такими мощными и изогнутыми бивнями, что были у мамонтов, с легкостью ныряют в глубь земли и скал, почему же мамонты не могли поступить так же? — кричал он.

— Федя, ты увлекся, — возражал руководителю экспедиции его вечный оппонент, флегматичный и рассудительный профессор Смышляев, — представить себе такого «крота» весом в десять тонн я, прости ты меня, как-то не в состоянии. Прорыть нору в вечной мерзлоте, которая в глубину составляет больше пятисот метров, и при этом — сплошной лед! Такое под силу только самой современной и мощной технике, которая стоит миллионы долларов, миллионы!

С этой точкой зрения были согласны большинство участников экспедиции, включая Риту. Но в такие минуты, как сейчас, когда позади трудный день и за полчаса до сна можно позволить себе расслабиться и немного помечтать, все они позволяли себе чуть-чуть поверить Соколовскому.

Еще Рите было известно, что мамонтовая кость в невероятных количествах экспортировалась из Сибири по всему миру целыми столетиями. Только в конце XIX века были проданы бивни двадцати тысяч мамонтов. А в начале XX века на рынки Якутска ежегодно поступало до двадцати пяти тонн слоновой кости. Столько же вывозилось в те времена из Африки и Индии, где слоны совсем не редкость. Поэтому, считал Соколовский, далеко не вся «русская» кость была ископаемой — охотники могли добывать ее и у живых гигантов!

— Добывать ее из вечной мерзлоты с помощью простейших инструментов полудикие северные охотники в таких количествах явно не могли! Нет, они снимали бивни с мамонтов, которых убивали во время охоты! — кричал профессор.

Нечего было и думать убеждать его в том, что все рассказы местных жителей о встречах с живыми мамонтами — либо вранье, либо плод больного воображения.

— Будем искать, пока не найдем!

С этим Рита была согласна. В ней зрело честолюбивое желание поставить окончательную точку в споре о том, живут ли все-таки на Земле мамонты или давно уже исчезли. В деле «мохнатых слонов» теорий и недосказанностей не меньше, чем в истории Атлантиды. Почему бы именно их экспедиции не заполнить эти белые пятна?

И по вечерам, сидя у костра рядом с Глебом, глядя в огонь, она не переставала верить в то, что в один прекрасный день прямо на их стоянку из таинственного леса выйдет, грозно потрясая могучими бивнями, лохматый гигант.

* * *

И они искали мамонтов, искали их везде. Экспедиция Соколовского прошла более трехсот километров по дорогам и бездорожью, двигаясь на самый край света. Непроходимые и порой страшные в своей угрюмости леса, скалы и водопады, два самых красивых северных моря — Белое и Баренцево, краешек Северного Ледовитого океана. Все самые любопытные, интересные и труднодоступные красоты, не доступные простому туристу, открывались перед ними.

И везде рядом с Ритой был Глеб — настоящий, не кабинетный журналист, фотограф, профессиональный путешественник, палеонтолог-любитель. От профессора Соколовского она с удивлением узнала, что Глеб Сваровский двенадцать раз принимал участие в экспедициях за динозаврами в пустыне Гоби, участвовал в научных экспедициях на Чукотку, Монголию, побережье Восточно-Сибирского моря… Это был настоящий капитан — все чаще, глядя на его обветренное лицо, Рита ловила себя на мысли о том, как пошла бы Глебу капитанская фуражка. У такого капитана никогда не произошла бы «течь на корабле». Он умел делать все, что нужно было в походных условиях, всегда оказывался в нужном месте в нужное время и никогда не стремился быть в центре внимания.

«Боже, боже, какой же дурой я была», — думала Рита, вспоминая Забелина и заливаясь краской стыда.

— Тебе хорошо?

— Я… я счастлива.

Душа пела от каждого его прикосновения, просто оттого, что Глеб был рядом. Рита буквально упивалась его присутствием.

«На грани сезонов, на грани прекрасного, на грани необъяснимого, на грани возможного…»

Они искали мамонтов на Соловецких островах — жемчужине Беломорья, где сегодня располагается самый, пожалуй, известный в России православный монастырь — мощнейшая крепость из валунов, древний ботанический сад и величественные белокаменные храмы.

В поисках мамонтов они дошли до самого Мурманска — самого крупного города за Полярным кругом. Тяжелый климат, долгая полярная ночь, ветра, скалы — казалось бы, здесь невозможно жить… И все же каменные ступени города спускались к самому берегу Баренцева моря.

Они побывали и в Заполярном круге — там, где уже можно было разглядеть в бинокль холодную пену Северного Ледовитого океана. Перепады высот достигали здесь двухсот метров. Вроде бы те же скалы, только гораздо выше! Прозрачные озера. Брусника и клюква. Туманы. Первый падающий снег и прошлогодний кое-где под ногами… И в то же время грибы — с ранней весны и до поздней осени. Если повезет, то великолепная рыбалка, а бывает — и шторм. Самый край нашей необъятной России! А за тем перевалом уже Норвегия…

Свернув в Кеми из Рабочеостровского поселка, на моторной шлюпке по Белому морю они добрались и до острова Кузова, точнее, до цепи островов. Застывшие, древнейшие породы гранитов и гнейсов, которые стоят здесь более двух с половиной миллиардов лет… Культовые сооружения древних саамов…

— Вот и окончание нашей экспедиции, — со вздохом сказал Глеб, вставая рядом с Ритой на обзорной площадке и обнимая ее за плечи. — Дальше — дорога домой. Мамонтов мы так и не нашли.

— Да, — сказала Рита, прижимаясь к нему и чувствуя щекой колючие ворсинки его толстого свитера. — Но я ни о чем не жалею…

И тут она ощутила, как под ногами начинает уходить земля.

* * *

Обзорная площадка, которая вдруг тронулась с места, представляла собой просто большую, больше человеческого роста, поросшую мхом кочку. Здесь, на севере, было много таких кочек. Рита любила забираться на них и, чувствуя, как под ногами пружинит мох, смотреть по сторонам и вздыхать полной грудью чистый, чуть колючий воздух русского Севера. Но сейчас…

— Глеб! Аааа! Глеб, держи меня!

— Осторожнее! — крикнул он, крепко хватая ее за руки. Но земля разъезжалась и разъезжалась, зеленый мох рвался под их подошвами, и в конце концов оба кубарем скатились вниз. Здоровый пласт земли и мягкого дерна сдвинулся, скользнул вниз, по пути собираясь в складки, и обрушился, обнажая что-то огромное, беловато-черное, торчащее в разные стороны. Как будто сильное, здоровое чудовище улыбалось им из-под земли.

— Мама…

Она смотрела — и не верила своим глазам… Перед ними были остатки редчайшего животного. Да вот так просто — показались из-под земли безо всяких раскопок, как раз тогда, когда их даже никто не искал! Грязные, бурые, треснувшие во многих местах кости и непропорционально маленький череп с жутким оскалом… Боже мой, неужели она видит их на самом деле?!

— Рита! Ущипни меня! — попросил Глеб каким-то жалобным голосом.

— Ннн… Нне могу…

— Почему?

— Я даже встать не могу… Меня ноги не держат…

— И меня…

— А мы не спим?

— Не уверен…

— Глеб!

— А?

— А… а что делать?

— Черт его знает…

* * *

Что это такое и что с этим делать, знал профессор Смышляев. Историк и археолог, обладатель множества титулов и регалий, исследовав неожиданную находку, прямо на глазах превращался в восторженного пятиклассника.

— Ребята! Да знаете ли вы, кого вы откопали?! — выдыхал он, прижимая к груди маленькие ручки. — Вы что же, думаете — это мамонт?! Нет!!! Это гораздо лучше!

— Ты говори, да не заговаривайся! — ревниво встревал профессор Соколовский. — Ишь что отмочил — лучше мамонта!

Смышляев отмахнулся от коллеги, как от мухи.

— Окончательное слово будет, конечно, за экспертизой, но я вряд ли ошибусь, если уже сейчас скажу что вам чудовищно, фантастически повезло! — продолжал он восторгаться, только не громко, а тихо и даже с каким-то священным трепетом. — Знайте, ребята, что вы обнаружили ДИНОЗАВРА! Настоящего древнего ящера, обитавшего здесь, судя по всему, миллионы, даже десятки миллионов лет назад! Пока мы не исследовали кости в нашей лаборатории, ничего нельзя сказать точно, но… скорее всего вы нашли самый редкий вид этих ящеров — Стегозавра! Их еще называют самыми безмозглыми из всех существ, когда-либо живших на планете!

— Ума бог не дал? — съязвил Соколовский.

— Вроде того! Стегозавры обитали на земле около ста пятидесяти миллионов лет назад… и это, ребята, было удивительное время! — Смышляев обвел повлажневшими глазами окрестности, будто надеясь в глубине души обнаружить за каждой кочкой по новому динозавру. — Тело стегозавра достигало девятиметровой длины — это высота четырехэтажного дома! А мозг у такого чудища был всего ничего — не больше грецкого ореха! И весил он всего семьдесят граммов. Это против трех с половиной тонн веса всего стегозавра! Это то немногое, что пока о нем известно. Ну пожалуй, еще установлено, что на хвосте стегозавр носил четыре острых «меча» — такие длинные костяные шипы. Это было страшное оружие! Ударом хвоста стегозавр протыкал своего врага насквозь!

Смышляев говорил и говорил, а Рита смотрела на доисторические кости (профессор не позволил никому прикоснуться к ним до приезда специальной бригады, которую по рации вызвали на место находки) и не могла заставить себя поверить в то, что она, обыкновенная и ничем не примечательная особа, волею случая стала причастна к одной из самых загадочных тайн, которую только может скрывать Земля. Никогда прежде их планета не видела таких чудовищ и едва ли увидит вновь. Много лет назад и суша, и море, и воздух были отданы им во владения.

И подобно тому, как еще недавно она представляла себе идущего прямо на нее косматого мамонта, сейчас она как будто воочию видела, как на месте этих голых сопок и неуютной северной равнины шумят бескрайние хвойные и папоротниковые леса, заселенные всевозможными ящерами. Они летали между деревьями на кожистых, словно пергаментных крыльях. Юркие, проворные динозавры величиной с курицу шныряли по полянам, а в болоте медленно, переваливаясь с боку на бок, копошилось огромное, как дом, животное.

— Ритка, только тебе могло так повезти — потерять равновесие, свалиться с горки и нежданно-негаданно сделать целое научное открытие, — стоящий за спиной Глеб прошептал это, зарываясь лицом в ее растрепанные волосы. — И, конечно, при этом ты не упустила возможности свалить меня с ног — в очередной раз. Ты сногсшибательная женщина, моя дорогая, я всегда это говорил…

— Если бы не ты, ничего этого не было бы… — прошептала она так же негромко.

— Чего — ничего?

— Ничего… Ни удачи, ни моего Севера, ни твоих динозавров… Ни этой минуты.

— Нашей минуты.

— Да. Нашей минуты.

Углубление, в котором лежали кости, быстро наполнялись выступавшей из-под земли водой. Прибывшие из Архангельска эвакуаторы извлекали их, работая по пояс в грязной жиже.

Большинство фрагментов были заилены, были вмурованы в глину и в мерзлую, даже в такую теплую погоду, землю. Некоторые из них после очистки просто рассыпались в руках, что заставляло профессора Смышляева вскрикивать тонким женским голосом и хвататься за сердце. И все же скелет стигозавра в конце концов был извлечен и отправлен в лабораторию.

* * *

Два с половиной месяца спустя они в обнимку бродили по Москве и останавливались у каждой стеклянной витрины, чтобы посмотреться в нее и показать друг на друга пальцем. Два с половиной месяца они не видели себя в зеркале в полный рост. Два с половиной месяца — небольшой срок в человеческой жизни, но он кажется бесконечным, если ты проводишь его так далеко от всех благ цивилизации.

— Смотри, я, кажется, похудел! Ну точно. Стал тощий, как селедка. Не царапаю тебя своими костями, когда обнимаю?

— Царапай, пожалуйста, если тебе нравится обнимать такую неухоженную женщину, как я. Смотри, у меня лицо обветрилось. И ногти обломаны, а когда-то был такой роскошный маникюр!

— Все это такая ерунда в сравнении с тем, что нам удалось проделать! Это была самая удачная экспедиция в моей жизни.

— Потому что мы нашли динозавра?

— Нет. Потому что я нашел тебя.

Между ними не было еще ничего решено — ни как они будут жить дальше, чем заниматься, останется ли она в Москве или переедет к нему в Архангельск… Но одно Рита знала точно: они не расстанутся. Разве возможно было расстаться после всего того, что они пережили?

…А потом наступала ночь, и сердца начинали таять… И приходила Она — Любовь, сама большая проказница на земле, неуловимая и сиюминутная, с невидимым ароматом и прикрытыми глазами. Она приходила к ним в ночном полумраке, наклонялась к щеке, и целовала приоткрытые губы, и шептала что-то почти беззвучно — лишь легкий ветерок слетал с ее губ. И дотрагивалась холодным кончиком пальца до самого сердца, и забирала его — навеки, навсегда…

* * *

— Костя! С ума сойти можно! Представляешь, это она!

Оператор Васька Отойди-не-Отсвечивай ворвался в кабинет Забелина и остановился возле стола, вращая глазами. Вид у него был до крайности потешный.

— Я смотрю, ты уже сошел, — недовольно заметил Забелин, поднимая голову от бумаг, стопками сваленных на его столе. — Что ты орешь-то? Да еще за двадцать минут до эфира. Кто — «она»? Английская королева?

— Да Ритка же! Ритка Мурашко! Марго! Наша Ритка, та самая!

— При чем тут эта Мурашко? — Забелин встал, с шумом отодвинув кресло, и шагнул к Ваське. До сих пор никто из сотрудников телецентра в присутствии Забелина не решался упоминать о Рите. Хотя за его спиной журналисты и технари с удовольствием шептались, передавая друг другу подробности того знаменитого вечера — как звезда экрана бежал по дороге к метро, сверкая голыми ляжками, в то время как его брюки ехали следом в его же машине. Но при Косте каждый старался делать вид, что уже давно не помнит никакой Риты-журналистки.

— Костя, ты только не волнуйся…

— А почему я должен волноваться?

— Ну если тебе все равно, то тем лучше. Я просто подумал, что надо тебя предупредить.

— Да о чем, дурья голова?!

— О том, что она… Марго… Сейчас в гримерке сидит…

— Что-о-о??!!

— Костя, Костя! — попятился Васька. — Я не виноват! И никто не виноват! Я только предупредить зашел… Так получилось…

— Как?! Как ЭТО могло получиться?!

— Ну ты же сам сказал найти ту девчонку, которая возле Кеми почти что целого динозавра нашла! Сам на планерке разорялся — мол, хоть землю носом ройте, но сделайте так, чтобы мы были первыми, кто их на всю страну покажет! Девчонки-редакторши и давай стараться! Когда в первый раз фамилию ее услышали, подумали — совпадение! Ну не может быть, чтобы наша Ритка, которая в трех соснах заблудиться могла и двух слов никогда без ошибки в эфир не произносила, вдруг оказалась на Севере, да еще и с динозаврами согласилась дело иметь! Узнали телефон, позвонили, попали на квартирную хозяйку, та согласилась этой Мурашке наше приглашение передать, пропуск ей заочно выписали. И вот, представь, захожу я теперь в гримерку посмотреть, что же это все-таки за первопроходчица такая, а там — Марго собственной персоной! Наша, наша Ритка Мурашко! И какой-то мужик с нею. За руки держатся!

— Зачем она там?! А?

— Так на передачу пришла! В качестве героини! К тебе, на «Нулевую версту»!

— Гони ее отсюда, — прошипел Забелин сквозь зубы, приближаясь к Ваське вплотную.

— Ты что, Костя?! У нас передача заявлена, мы же анонс дали! За такое дело, знаешь… За срыв эфира мы можем сами с работы полететь!

Резко отвернувшись, Забелин на негнущихся ногах пошел обратно к столу и мешком плюхнулся в кресло. Закрыл лицо руками и замолчал, не в силах представить, что сейчас ему, Константину Забелину, придется выходить в эфир и на глазах у своих коллег и миллионов телезрителей брать интервью у человека, которого он, пожалуй, ненавидит… Да, ненавидит! И поделать ничего нельзя — придется не только делать вид, что его живо интересует сенсационная находка этой… Риты (даже про себя он не мог назвать ее по имени, не передернувшись при этом), и выражать «огромную благодарность» от имени «всех нас».

Это было равноценно еще одному позору. Которые ему снова придется пережить по милости этой девицы!

— Костя, — заглянула в дверь звукорежиссер, — до эфира десять минут. Пора.

* * *

— Не волнуйся, я буду все время держать тебя за руку, — шепнула Рита, в последний раз поправляя Глебу его непокорный вихор на затылке.

— Не держи меня за ребенка. Я совсем не волнуюсь.

— А я волнуюсь.

— Ну тогда я сам буду все время держать тебя за руку.

Он держал ее за руку все время, пока шел эфир — все полтора часа, которые они просидели под слепящими софитами в студии «Нулевой версты».

— Что привлекает вас в путешествиях? — спрашивал Забелин у Глеба.

— Страсть к состязанию, сочетающаяся с любознательностью; переживание приключений, возникающих каждый день; видение мира глазами художника. Меня не интересуют просто физические усилия, необходимые на пути к Полюсу, при восхождении на Эверест, при плавании вокруг мыса Горн. Я получаю удовольствие, когда ко мне приходят духовные силы. Преодолеваю путь сначала духом, а потом уже телом. Как сказано: «Если ты находишься здесь телом, а не находишься духом, то сие бесполезно», — отвечал Сваровский.

Студия взрывалась аплодисментами, и Рита не сводила с Глеба сияющих глаз.

— А что дала эта экспедиция вам лично? — спрашивали у Риты.

— Любовь! — отвечала она, не раздумывая. — И сознание того, что встретить свою Любовь — это не столько удача, сколько внутренняя готовность, которая достигается не только желанием, но и трудом. Готовность в данном случае включает в себя и способность сделать счастливым вашего избранника. Если вы будете к этому готовы — то обязательно его встретите.

— Это слишком романтично, — замечал Забелин в свой микрофон.

— Нет, нет! И я желаю вам лично когда-нибудь это понять. Я желаю вам, лично вам, Костя, когда-нибудь действительно понять, что же такое настоящее счастье.

— И что же это такое?

— Боюсь, что мой ответ снова покажется вам не слишком оригинальным. Счастье — это Любовь…

Ей аплодировали даже громче, чем Глебу.

Потому что каждый понимал, что она права.

Не так ли?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анастасия Доронина
Встреча вне расписания