Анастасия Доронина

Если ты меня любишь

* * *

— Лиза!

— О, это ты. Слава богу. Здравствуй, дорогой…

Высокая статная женщина в темных очках подала руку молодому человеку и спустилась с подножки вагона. Пола тяжелой шубы из чернобурки, которую дама попридержала, чтобы не запачкать о ступеньки, на миг приподнялась и обнажила стройные ноги в высоких кожаных сапогах-ботфортах. Женщина легко ступила на платформу и оглядела спешащий вокруг люд хотя и мельком, но свысока; это чувствовалось по гордой, даже высокомерной посадке ее головы и осанке.

— Как ты доехала? — спросил ее молодой человек. Встречающий был гораздо моложе дамы в мехах. На вид ему было лет двадцать пять, но он казался еще юнее. Может быть, из-за светлых, слегка вьющихся волос и ямочек на щеках, проступающих каждый раз, когда он улыбался.

— Ужасно! — ответила его спутница, брезгливо поведя плечами. — Духота в вагоне стояла страшная, в тамбуре накурено, в вагоне-ресторане — только жареная курица, жуткая, картонная, как доска. А попутчики! Господи, Алеша, мне как будто нарочно подсадили каких-то недоумков: толстые, уставшие, потные, вонючие! И все время, представляешь, Алеша, все время лезут с разговорами! Я большую часть пути в коридоре простояла, смотрела в окно. Никогда больше не поеду поездом! Никогда!

— Что ж… Будем считать, что тебе просто не повезло.

Молодой человек, которого дама назвала Алешей, принял у проводника багаж — дорогой кожаный саквояж — и, подхватив женщину под руку, повел ее по перрону.

А вокруг царили грязь, сутолока и суета Ярославского вокзала. Смуглолицые носильщики шныряли сквозь толпы встречающих-отъезжающих, через кучки невнятных личностей и сытых милиционеров. Последние, не обращая внимания ни на лохотронщиков, ни на продавцов паленой водки, прищуривая глазки, выискивали очередную добычу в толпе приезжих.

Вместе с сумраком ноябрьского вечера из всех щелей Ярославского вокзала, как тараканы, повылазили бомжи и вокзальные проститутки. Они смотрели вокруг осоловевшими глазами, приставали к прохожим, искали, чего бы стырить. Запах стоял ужасный, толчея была еще хуже. И как бы ни торопились дама в мехах с молодым человеком побыстрее покинуть это наводящее ужас место, их все же успели десять раз толкнуть, пять раз попросить «на хлебушек» и один раз конспиративным шепотом предложить «охренитильного сексу всего за червонец».

— Воистину, если хочется кого-нибудь очень интеллигентно послать, то в наше время можно обойтись и без слова из трех букв. Можно просто сказать: «А иди-ка ты на три вокзала!» И любой москвич тебя поймет, — весело сказал молодой человек, обернувшись к своей спутнице.

Но дама никак не отреагировала на шутливое замечание, сказанное с целью ее ободрить. Поджав губы, она старалась максимально убыстрить шаг и поскорее миновать эту клоаку.

— Твоя машина далеко?

— Да сразу за воротами. Погоди-ка…

Несмотря на то, что вечер густел буквально на глазах, Алексей сумел рассмотреть в районе пригородных касс нечто такое, что привлекло его внимание. Нахмурившись, он остановился и вгляделся еще пристальнее.

— Что с тобой? — недовольно спросила его спутница.

Не ответив, он рванулся вперед, оставив Лизу позади, и схватил за плечо толстого человека лет шестидесяти. Нервно оглядываясь, этот тип вел (правильнее было бы сказать, волочил) за собой какую-то девушку. Она сопротивлялась, пытаясь вырвать у него свою руку, бормоча что-то нечленораздельное, но ее сопротивление было довольно вялым и, уж во всяком случае, никакого видимого результата не приносило. С девушкой было явно не все в порядке: голова у нее моталась из стороны в сторону, ноги заплетались — толстяку приходилось подталкивать ее в спину. И одета она была тоже странно — слишком легко для промозглого ноября.

От прикосновения Алексея обрюзгший тип, производящий вдвойне неприятное впечатление из-за зачесанных на лысину сальных прядей, обернулся. Поспешность, с которой он это сделал, выдавала его явно нечистые помыслы.

— Чем обязан? Вы кто? Вам что надо? — вопросы толстячок цедил отрывисто, часто облизывая губы. Вокзальные фонари осветили неприятное, потное лицо с бегающими глазками. Толстяк прищурился и торопливо шагнул в сторону, выпустив при этом руку девушки. И она стразу же, как подкошенный колосок, упала на цементный бордюр, отделяющий домики билетных касс от пешеходной зоны.

Не отвечая, Алексей нагнулся к девушке. Теперь было видно, что она отчаянно молода, почти девочка — в синих джинсах, сером, разорванном на рукаве джемпере и двумя детскими косичками, спускающимися по остреньким плечикам. Она лежала на бордюре, поджав ноги в кроссовках и положив голову на руки. Нездоровая бледность узкого лица с плотно закрытыми глазами была видна даже при тусклом свете фонарей.

— Кто она? Ей плохо? — спросил Алексей у толстяка.

Он пожал плечами:

— Понятия не имею.

— Вы знаете эту девушку?

— Не знаю.

— Куда вы ее тащили?

— Я ее никуда не тащил! — взвизгнул толстяк. — Что вы… что вы хотите мне предъявить? Я до нее даже не дотрагивался! Я серьезный человек, я семьянин!

— Слушайте вы, семьянин! Девушке плохо, это совершенно ясно. По-моему, она вообще слабо представляет, что вокруг нее происходит. И вы, видя, что она в таком состоянии, куда-то ее волокли! Куда? К своей машине? Хотели воспользоваться ее беспомощностью?

— Не сметь! Не сметь клеветать на меня! — выкрикивал толстый, продолжая пятиться в темноту. — Я хотел ей помощь… Оказать первую помощь…

Не договорив, он резко развернулся и бросился бежать, смешно виляя широким задом. Через секунду тьма съела его целиком.

— Алеша! — позвала женщина. Голос у нее звенел, как натянутая струна. — Долго мне ждать?

— Подожди, Лиза. — Алексей еще ниже наклонился перед лежащей и осторожно потряс ее за плечи. Реакции не последовало — девушка или крепко спала, или была без сознания.

— Не можем же мы ее так бросить! Кажется, надо врача… Ей плохо, кажется.

— Господи, Алеша! — Его спутница уже подошла, стояла рядом. — «Плохо…» Не плохо этой потаскушке, а хорошо — даже лучше, чем нам с тобой! Неужели ты не видишь, что она просто пьяна, пьяна до беспамятства! Я вообще не понимаю, чего ради ты с ней возишься. Таких вокзальных шлюх здесь тысячи и тысячи! Оставь ее, ради Бога, Алеша, и поехали. Я очень устала!

— Сейчас, — коротко ответил молодой человек. Он провел рукой по щеке девушки, и она вдруг открыла глаза.

— Как тебя зовут? — спросил Алексей. Ответа не последовало; девушка пристально смотрела на него, но явно не отдавала себе отчета в происходящем.

— Как тебя зовут? Откуда ты? Тебе плохо? Как ты себя чувствуешь?

— О господи! — вздохнула дама в мехах.

Девушка вдруг разлепила пересохшие губы и провела перед собой рукой, как будто отгоняя некое навязчивое ведение.

— Не надо, — прошелестела она. — Пожалуйста, не трогайте меня… Не надо…

— Алеша!!!

— Я сказал, Лиза, сейчас! — не оборачиваясь, Алексей бросил саквояж на тележку носильщика, который вертелся рядом. Продолжая придерживать девушку за плечи одной рукой, второй он быстро подхватил ее под коленками.

— Что ты делаешь?!

Не отвечая, он направился вперед с незнакомкой на руках. Она не сопротивлялась: доверчиво обняла Алексея за шею и, уронив ему на грудь голову с косичками, снова закрыла глаза.

— Алеша! Я тебя спрашиваю — что ты делаешь?! Куда ты хочешь ее нести?

— К нам. Мы не можем ее здесь бросить.

— Что?! Ты собрался привести ко мне домой эту шалашовку?! Опомнись! Я запрещаю тебе! Ты слышишь меня, Алеша?! Брось ее немедленно — ты сейчас подцепишь какую-нибудь заразу, бог знает чем она больна! Ты слышишь меня Алексей?! Я буду просто рада, если у нее только вши, а не сифилис или СПИД!

— Прекрати пожалуйста! Какие вши? Человеку плохо, неужели ты не понимаешь! Я не могу ее так бросить.

Пока продолжался этот диалог, все они — Лиза, носильщик и Алексей с девушкой на руках — вышли за территорию вокзала и остановились возле темно-синего «Вольво».

— Лиза, вынь, пожалуйста, у меня из кармана ключи и открой машину.

Дернув плечом, женщина подчинилась. Клацнула брелком сигнализации, уселась на соседнее с водительским место и с силой захлопнула за собой дверь, отстраняясь от всего происходящего.

Алексей осторожно уложил свою ношу на заднее сиденье. Рассчитался с носильщиком, сел за руль. Поднимая колесами брызги воды с мелкими кристалликами льда, машина медленно тронулась с места.

* * *

Женька долго не хотела замечать очевидного — мачеха ее ненавидит.

В этом можно было бы усомниться — ведь, в конце концов, падчерицы почти всегда уверены в обратном. Неродной матери, особенно если девочка знает, что мать ей не родная, трудно доказывать ребенку свою любовь. Но у Женьки была другая ситуация — она обожала Елену Вадимовну, которая появилась в их доме на седьмой год после смерти Женькиной мамы, когда самой Женьке только-только исполнилось одиннадцать лет.

Высокая, худощавая, всегда подтянутая и всегда строгая Елена Вадимовна, однажды явившись, внесла с собой в их дом покой и порядок.

До сих пор Женька с отцом жили ужасно безалаберно. И дело было даже не в том, что картошка у них хранилась грязном мешке под вешалкой, а соль — в банке из-под кофе с кривой надписью «Гречка». Ужас был в том, что дочь с отцом вообще отвергали какой бы то ни было режим и элементарные понятия о долге и ответственности за собственное будущее. Спать они ложились не тогда, когда стемнеет, а когда не спать уже было невозможно — глаза слипались, и утро зачастую заставало их на полу перед работающим в пустоту телевизором. Ели тоже что придется, порой даже и сухие макароны, которые было просто лень варить, и они с хрустом уходили так, как есть, под жаркие споры о только что прочитанной книге или просмотренном фильме.

Когда Юрию Стоянову, Женькиному отцу, говорили, что дочь его ходит в школу в грязной юбке и драных ботинках, он искренне удивлялся, как только может удивляться человек, постоянно погруженный в творческие искания. Женькин отец был художником, точнее, иллюстратором в одном книжном издательстве, но все свободное время посвящал не созданию нового образа Царевен-Лягушек и всяких там Маугли, а своей «заветной», как он ее называл, работе: написанию портрета некой Прекрасной Незнакомки. Портрета этого никто не видел, но, судя по тому, что Юрий Стоянов то и дело запирался в комнате, заменявшей ему мастерскую, и, с треском разрывая одни листы с карандашными набросками, тут же принимался рисовать что-то новое, Незнакомка виделась художнику каждый раз по-разному — смотря по настроению.

Женькина мама умерла от рака крови, едва только девочке исполнилось три года. «Сгорела» — так говорили о ней соседки, вздыхая вслед неухоженной девочке с кое-как заплетенными косичками — на конце каждой из них вяло болталась мятая ленточка, всегда одна и та же. «Сиротинка!» — было вторым словом, которое слышала Женька от соседок в свой адрес, но, в отличие от первого, этого слова она не понимала или, во всяком случае, не примеряла его на себя: своего сиротства девочка не ощущала.

Они с отцом души не чаяли друг в друге. Их отношения в немалой степени базировались на сообщничестве: если Юрию Стоянову случалось безбожно задержать заказанный издательством эскиз очередной обложки (причиной чему нередко становились шумные холостяцкие посиделки в их квартире, когда пиво лилось рекой и Женьку никто не выставлял из комнаты даже в разгар особенных мужских откровений), то наутро Женька звонила папиному главному редактору и нарочито плаксивым голосом говорила:

— Ой, Павел Андреевич, я не знаю, что мне делать! У папы такая температура, я всю ночь ему полотенце на голове меняла… Сыпь такая выступила страшная, по всему телу… И глаза красные, а нос, наоборот, белый… У него грипп, наверное… или этот, тиф… или клещевой энцефалит? Я не знаю, я так боюсь…

— Что ты говоришь, Женечка!

— Честное слово! Но вы знаете, самое страшное, что папа сейчас на работу, к вам то есть, собирается… Сам на ногах стоять не может, горячий, как печка, шатает его — а хочет из дому выйти, чтобы к вам… Вы ведь знаете папу, Павел Андреевич, — он у меня такой ответственный!

— Девочка, скажи ему, что я приказываю, слышишь, ПРИКАЗЫВАЮ ему сидеть дома и никуда не ходить — тем более к нам в редакцию! — полошился главный редактор, испуганный перспективой занесения в трудовой коллектив неизвестной заразы. — Заставь его сидеть дома и лечиться, лечиться и лечиться!

— Да, Павел Андреевич… Я скажу ему, надеюсь, папа вас послушается… Спасибо вам…

Трубка клалась на рычаг, и Юрий Стоянов, потрепав Женьку по всегда растрепанным волосам, с вороватым видом отправлялся в соседний ларек за пивом.

А если (случалось и такое) Женька сама прогуливала ненавистную ей математику, то на арену выступал уже отец. Его разговор с классной руководительницей дочери напоминал приведенный выше диалог вплоть до плаксивых интонаций. И, как правило, тоже заканчивался тем, что Женьке отпускались все ее школьные грехи вплоть до полного «выздоровления».

И вот, когда худенькая — здоровья такой образ жизни не прибавлял — девочка с переброшенными на грудь косичками с грехом пополам перешла в шестой класс, в их доме появилась Елена Вадимовна.

* * *

Женька хорошо помнила тот день: она ползала по разложенным по полу листам картона и, усиленно помогая себе языком, пыталась с помощью отцовских масляных красок изобразить знаменитую битву между индейцами племени черноногих и американскими войсками (об этом захватывающем событии она только что просмотрела кино), когда услышала над головой спокойный низкий голос:

— Ну здравствуй, Женя.

Поняв голову, девочка увидела перед собой внимательные карие глаза под полукружьями изящных бровей и густые каштановые волосы, аккуратно, волосок к волоску, собранные в замысловатую прическу.

Женщина была неулыбчива, строга и потрясающе красива.

— Здравствуй…те, — пробормотала Женя, поднимаясь с коленок. Всегда такая боевитая, она вдруг ужасно заробела под этим изучающим взглядом.

Правда, прошло совсем немного времени, и Женька совершенно точно знала, что эти удивительные глаза вовсе не всегда были такими строгими. Они, эти глаза, лучили и ласку, и тепло, и любовь — девочка очень быстро научилась понимать это, и часто, усевшись рядом с Еленой Вадимовной на диване, прижимаясь к ней и чувствуя у себя на голове теплую ладонь, гадала: как сейчас смотрит на нее… мама? Задумчиво, ласково или осуждающе? Так тоже случалось, когда в дневнике у Женьки появлялась противная двойка. И тогда, возвращаясь из школы, прежде чем войти в свой подъезд, она несколько раз с тоской обходила двор. Не наказания боялась Женька, не того, что вместо телевизора ее опять засадят за учебник, а этого пугающего перехода, когда теплый, ласкающий свет в глазах Елены Вадимовны сменится холодным неодобрением и в голосе ее прозвучит искренняя обида:

— Как же так, Женя? Ты же мне обещала!

Она действительно обещала ей, обещала учиться на одни пятерки («честно-честно!»). Это обещание было торжественно преподнесено Женькой в качестве свадебного подарка папе и Елене Вадимовне. Свадьбы, собственно говоря, никакой не было: просто в один прекрасный день Елена Вадимовна, которая с того памятного дня стала частым гостем в их доме, положила руку на Женькину голову (как она любила, эту руку!) и, присев рядом с ней на корточки, очень серьезно спросила:

— Женя… Мы с твоим отцом хотим пожениться. Ты нам разрешаешь? Хочешь, чтобы мы жили все вместе… всегда?

Глотая невесть откуда взявшиеся слезы (увидев эти слезы, Елена Вадимовна смутилась — первый и последний раз, сколько ее помнила Женька), девочка схватила ее вторую руку и поцеловала ее…

* * *

А потом они, все втроем, сидели за празднично накрытым столом на их кухне (просто удивительно, как преобразилась эта всегда неуютная кухня с приходом Елены Вадимовны!) и ели бутерброды, и пили шампанское, и даже Женьке налили немножко, и Женька охмелела — то ли от счастья, то ли и вправду от шампанского — и говорила-говорила-говорила, и смеялась, и снова плакала, и просила у Елены Вадимовны разрешения называть ее мамой, и предлагала в обмен прыгнуть ради нее с пятого этажа или учиться на одни, исключительно только одни пятерки («честно-честно!»), а папа говорил: «Да ты пьяная, Женька! Лена, посмотри на нашу дочь — она же законченная пьяница!» — и смеялся, обнимая жену, и Елена Вадимовна тоже смеялась, обнимая Женю, а Женька хохотала и, раскинув руки, обнимала их обоих…

Елена сумела многое, очень многое изменить в их доселе холостяцкой жизни. Исчез протертый во многих местах ковер в гостиной перед телевизором, на котором они с отцом так беззаботно проводили свои лучшие часы. На его месте появился модерновый стеклянный столик с дубовыми ножками и пушистый палас с раскиданными по нем турецкими подушками с кисточками на углах. В прежде пустой кухне, где много лет ворчал холодильник и не было ни одной приличной посудины, поселились веселенькие кастрюльки с блестящими, как зеркало, боками, и такие же сверкающие сковородки. Изгнали из кухни и колченогие табуреты с выступающими посредине щепками и гвоздями, прописав на их место изящный «уголок» с мягкими сиденьями. Понятия «перекусить» или «перехватить», «заморить червячка» навсегда исчезли из жизни, уступив место полноценным завтракам, обедам и ужинам.

Женькины косички, прежде напоминающие метелочки, теперь походили на крепкие шелковые канатики, аккуратнейшим образом перевязанные атласными ленточками. Елена Вадимовна перебрала содержимое Женькиного шкафа и безжалостно выкинула в мусоропровод тесные юбки, протертые на локтях свитера и порванные колготки. Их место на полках заняли вкусно шуршащие пакеты с новыми вещами.

Сам Юрий Адамович, с непривычки чувствуя себя несколько скованно в новом костюме и рубашке с модным отложным воротничком, каждое утро чинно отправлялся на работу и каждый вечер в точно обозначенное время приходил обратно. Женька видела, как присмирел и немножко поскучнел ее отец, но ни она, ни он о возвращении к прошлому не мечтали. И не потому, что им так уж понравилась эта сытая и уютная жизнь. Просто они оба любили Елену Вадимовну и не променяли бы ее ни на один день из своей прежней жизни.

Портрет Прекрасной Незнакомки был, наконец, закончен. И, по настоянию Женьки, висел на самом видном месте в их гостиной: большой, заключенный в массивную раму портрет стройной женщины с высокой прической и внимательными карими глазами. Художник разгладил еле заметные морщинки на этом прекрасном лице, заложил в уголки губ загадочную, как будто неземную улыбку, и нарядил Елену в старинное, темно-вишневое бархатное платье с рукавами-буфами, длинным шлейфом и расшитым лифом, полускрытым под наброшенной на плечи соболиной ротондой. Ничего подобного в гардеробе Женькиной матери никогда не было, так же как и не было у нее изображенной на портрете длинной нитки серого жемчуга. Но Женька никогда не сомневалась в том, что именно этот наряд как нельзя лучше соответствовал образу Елены Вадимовны…

* * *

Несколько лет они жили душа в душу. «Образцовая семья» — так говорила о Стояновых Женькина классная руководительница. Кажется, они даже ни разу не ссорились друг с другом — во всяком случае, Женька не могла вспомнить ни одного мало-мальски серьезного конфликта между ней и матерью, или между мамой и отцом.

До поры до времени…

Все началось сразу, вдруг — вот уж поистине, «в один несчастный день»! В этот день, двадцать третьего июня, Женьке исполнилось пятнадцать. Вечером ждали гостей, и Елена Вадимовна отправила Женьку в ближайший магазин закупить чего-то там такого недостающего для праздничного стола. Размахивая хозяйственной сумкой, девушка пересекала двор и вот-вот должна была свернуть к ближайшему гастроному, когда из-за беседки, где любили собираться окрестные мальчишки, ее окликнули:

— Женька!

Она остановилась.

— Иди сюда, Женька! Присоединяйся к празднику!

Оглянувшись, девушка поняла, что голос принадлежал ее однокласснику Славке Рыжевалову — отличнику и, как ни странно, самому главному хулигану их микрорайона. Столь редкое сочетание в одной натуре двух противоположных качеств всегда сильно интересовало Женьку. Но у Славки была своя компания, у нее — своя, и до сих пор их интересы не имели случая пересечься.

Но сейчас Славка, в окружении клевретов столь же хулиганистого вида, что и он сам, сидел в задрапированной зеленью беседке, звал Женьку и призывно махал ей рукой.

— Иди, говорю! Женька! День рождения у меня! Прими на грудь пять капель за ради моего здоровья, тебе все равно, а мне приятно!

Внутри беседки, на импровизированном столе из положенной на кирпичные столбики фанеры, стояли несколько бутылок самого дешевого портвейна, лежала булка белого хлеба и порезанная крупными ломтями вареная колбаса.

— У тебя — день рождения? — не сдержала удивления Женька.

— Ну!

— Вот странно! И у меня… Тоже сегодня.

— Тю! — свистнул Славка. — Ну уж по такому случаю, подруга, надобно не пять капель, а целый стакашек навернуть. Давай, — подмигнул он одному из дружков, и тот с готовностью забулькал над пустым стаканом.

— Я не… — начала было Женька, но ее сразу же перебили:

— Обижаешь, подруга!

Интересное совпадение — оказывается, она родилась в один день со знаменитым Рыжеваловым! — льстившее самолюбию приглашение в компанию, до сих пор закрытую для девчонок, и жгучий интерес, что будет дальше, — все это заставило Женьку подойти поближе и принять из Славкиных рук емкость с резко пахнущей жидкостью чайного цвета.

— Давай! За нас с тобой! Ну? Разом!

Зажмурившись, Женька стала быстро глотать портвейн. При первых же глотках ее чуть было не вытошнило. Но не позориться же — да еще перед Славкой!

В голову ударило сразу. Стало горячо, легко и отчаянно, безумно весело. Сумка, магазин, гости, которых ждут у нее дома, — все было забыто. Спустя несколько минут Женька сидела в беседке в обнимку со знаменитым Славкой Рыжеваловым, хохотала над сальными шутками парней, залихватски чокалась вместе со всеми все тем же портвейном, и сама что-то быстро, шумного говорила, с гордостью замечая, что и сам Славка, и его дружки поглядывают на нее с интересом. Да! Она была интересной женщиной!

— А ты классная деваха, Женька! — сказал Славка, сильно сжимая ее коленку. Да, прямо так и сказал — «классная»! — и это все слышали! — Классная деваха, — повторил он. — Кто бы мог подумать, главное дело! Всегда ходила такая тихоня-тихоня, а оказывается, вона что!

— В тихом омуте, — стандартно пошутил кто-то из парней. Кто именно, Женька понять уже не могла: все их лица, кроме Славкиного, слились в одно расплывчатое, слабо шевелящееся пятно.

Потом кто-то — Славка? — под одобрительный ропот компании больно целовал ее в губы. Потом она сама его целовала, а Славка смеялся и дразнил ее, говорил, что Женька совсем не умеет целоваться. Потом куда-то ее вели, кажется, домой. Смутно, очень смутно Женька помнила, как мальчишки ее поставили у двери, позвонили и бросились вниз по лестнице.

— Женька! — ахнул папа.

На этом месте память отключилась совсем…

* * *

Утро вспыхнуло дикой головной болью. Пытаясь вспомнить, что с ней произошло, мотая головой, разгоняя туман и резь в затылке, Женька привстала на кровати — и натолкнулась на родные глаза: Елена Вадимовна, как всегда, прямая, как всегда, аккуратно причесанная, сидела напротив, положив обе руки на подлокотники кресла, и смотрела прямо на Женьку. Во взгляде матери была боль — Женька никогда не видела Елену такой.

— Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?

— Плохо… — Ей и вправду было плохо. Так плохо, что она не могла больше поднять на Елену Вадимовну глаз. Плохо или… стыдно?

— Сейчас ты встанешь, умоешься, почистишь зубы и причешешься. А потом придешь на кухню завтракать. И мы поговорим, — сказала Елена. Встала и вышла из комнаты.

Как только за ней закрылась дверь, Женька рухнула обратно на постель и со стоном засунула голову под подушку. Она содрогалась от стыда. И совершенно не представляла себе, как будет сидеть за кухонным столом и, опустив голову, слушать ровный и оттого еще более укоряющий голос. Что вчера было? Кажется, ждали гостей. Папиных и маминых знакомых. И даже, кажется, они пришли. А она, Женька, явилась домой под вечер и … пьяная.

Нет, нет, это было совершенно невозможно — после всего, что было, показаться на глаза Елене! Женька вскочила на ноги, и чуть не упала, потому что пол заходил у нее под ногами ходуном. К горлу снова подкатила тошнота.

Кое-как натянув на себя джинсы и майку, не расчесавшись и даже не взглянув на себя в зеркало, Женька тихой мышкой прокралась по коридору мимо кухни, выскочила на лестничную площадку и оттуда — на улицу…

* * *

Вот с этого все и началось. Со стыда. Да, именно со стыда, потому что не что иное, как стыд, раз за разом, день за днем гнал Женьку из дому. Она уходила чуть свет и возвращалась как можно позже, практически под утро, каждый раз надеясь, что отец с матерью спят и ей не придется сталкиваться с ними в коридоре. Тщетные надежды! Стоило только вставить ключ в замок и тихо толкнуть дверь, как родители вырастали в полумраке прихожей, как изваяния.

— Ты что ж это творишь, дочь моя?! — начинал папка, но Женька, сгорая от сознания вины и сама физически чувствуя ту боль, которую причиняла им своим поведением, срывалась на крик:

— Оставьте меня в покое! Оставьте!!! Я хочу жить так, как хочу, — хочу жить как хочу, и буду!!!

Скорее, скорее — пробежать мимо них к себе в комнату, и побыстрее захлопнуть дверь, и рухнуть на кровать, и проплакать там остаток ночи, чтобы утром опять скрыться до самого вечера.

Ей давно уже до визга осточертела и такая жизнь, и чуждая ее интересам компания, и всегда однообразные шуточки Славкиных друзей, и сам Славка, на поверку оказавшийся обыкновенным мальчишкой, напичканным дешевой дворовой романтикой. По горло сыта она была и самой этой романтикой, которая исчерпывалась блатными песнями под гитару и шуганием в подворотне припозднившихся прохожих. Женьку с души воротило от одного вида очередной бутылки портвейна, ходившей по кругу на семерых. И она ненавидела саму себя за ту хорошо отрепетированную нарочитую небрежность, с какой научилась опрокидывать в себя стакан за стаканом, а после тянуть из общей пачки сигарету. Ей не хотелось курить, от запаха табака у нее начинало першить в горле, но где найти силы, чтобы отказаться от этой глубоко чуждой ей жизни и как выбраться из ловушки, в которую она сама себя загнала, она не знала…

С ней происходило что-то необычное, и она не могла сама себе объяснить — что именно. Психологи легко бы нашли ответ: подростковый возраст, со сложностями которого, пусть и с некоторым запозданием, девушка наконец столкнулась. А Женька, ничего не понимая про саму себя, запутывалась еще больше.

— Успокойся, Лена! Я верю, она хорошая, добрая девочка, да ты и сама это знаешь. Перебесится. Все пройдет. Вот пойдет первого сентября в школу — и все само собой наладится, вот увидишь. Последний класс все-таки!

— Ох, Юра, я совсем голову потеряла из-за нее. Скорей бы школа началась, действительно…

— Знаешь, как в народе про таких говорят — мозги, мол, есть, да не знает, куда их деть…

Такой разговор между родителями подслушала она однажды. И шмыгнула носом от обиды.

* * *

А первое сентября мало что изменило. Дворовая компания, в которой Женька теперь получила доступ на правах девушки «самого» Славки Рыжевалова, по-прежнему продолжала наводить страх на жителей микрорайона. А когда осень зарядила нудными дождями и следом, почти без перерыва, на город слетелись белые мухи — компания переместилась из беседки в подвал. И все продолжилось.

И с учебой все тоже решилось само собой. Все-таки Славка Рыжевалов был отличником. И его тетради с небрежно, но правильно решенными примерами и заданиями всегда были к Женькиным услугам. А устные предметы она успевала просмотреть по учебникам на перемене. Большого эффекта такая система не приносила, но позволяла уверенно ползти на троечках, не сваливаясь ниже.

Прошла осень, проснежила зима, зашелестел первым дождем апрель, а за ним и май. В начале июня Женька наспех и кое-как сдала выпускные экзамены и собралась совершить «с ребятами» грандиозное путешествие — автостопом по Крыму и Кавказу.

И тут Елена Вадимовна подложила ей бомбу.

* * *

За окном раздавался знакомый свист — Славка заливался соловьем, вызывая подругу отметить окончание выпускных экзаменов прогулкой по парку в компании с клевретами и гитарой. Откинув с лица спутанные во сне волосы, Женька по пояс высунулась в открытое окно.

— Выходи! — махнул рукой парень. И обнажил в улыбке все тридцать два удивительно ровных зуба.

— Сейчас… — кивнула ему Женька. И, натягивая на голое плечо свалившуюся бретельку ночной рубашки, отчаянно зевая, поплелась было в ванную.

Вернее, она только хотела пройти в ванную. Но из комнаты выйти не смогла: дверь оказалась запертой на ключ. Не веря самой себе, Женька дернула за ручку посильнее, затем затрясла ее обеими руками — заперто!

Ее закрыли!!!

Как только девушка осознала это, чувство невероятной обиды захлестнуло ее, как удавка. До сих пор никто и никогда не покушался на свободу Женькиных передвижений! Никогда и никто не смел ее так унижать!

— Откройте!!! — истошно закричала Женька.

И забилась в дверь с отчаянием приговоренного к пожизненному заключению.

Отклик не заставил себя долго ждать — замок щелкнул, и Елена Вадимовна появилась на пороге, скрестив на груди руки. Лицо у нее было совершенно чужое, непроницаемое. Удивленная этим новым для нее выражением, Женька отступила на несколько шагов, пока не шлепнулась обратно на свой диванчик.

— Зачем вы меня закрыли? — спросила она угрюмо.

— У нас не было другого выхода.

— Я хочу выйти. Дай мне ключ от моей комнаты!

— Нет.

— Я не хочу сидеть взаперти! Не хочу и не буду! Вы не имеете никакого права устраивать мне тут… тюремный режим!

— Пожалуйста, не кричи. Это все равно ни к чему не приведет. И кроме того, никто не виноват, что нам с папой приходится прибегать к подобным мерам. Кроме тебя — никто.

Женька смотрела на мать исподлобья, кусая губы.

— Что я вам сделала?

— Ничего. Пока. В том-то все и дело, Женя, что ты в последнее время совершенно ничего не сделала! Ни для себя, ни для нас. Мы с отцом долго терпели, нам все казалось, что ты образумишься, вот-вот возьмешься за ум. Ведь ты уже не ребенок, в конце концов, — взрослая девушка! Но ты разочаровала нас, дорогая моя, разочаровала ужасно. Так что извини, больше из дому ты не выйдешь.

— Что?!

— Да, не выйдешь, — твердо повторила Елена Вадимовна. — Ты будешь сидеть здесь и готовиться к экзаменам. В институт. Полтора месяца — это не смертельный срок, ничего с тобой не случится, если ты пожертвуешь этим временем во имя своего будущего. Сдашь экзамены, получишь студенческий билет — и, даст Бог, одумаешься. Поря тебе взяться за ум, девочка моя.

— Не буду я готовиться ни в какой ваш институт! — крикнула Женька.

— Будешь.

В голосе Елены звякнуло железо. И, повернувшись, чтобы выйти из комнаты, она снова остановилась и добавила через плечо тоном, не менее непреклонным:

— И вот еще что, Женя. Мальчик, с которым ты дружишь, тебе не подходит. Вы с ним… разного поля ягоды, можно так сказать. Я не могу запретить тебе водить с ним знакомство — конечно, после того, как поступишь в институт, — но подумай над этим, Женя.

И дверь за ней окончательно закрылась.

* * *

В другой ситуации Женька, возможно, и в самом деле послушалась бы матери. Тем более что в глубине души она нуждалась в том, чтобы кто-то подсказал ей — наконец-то! — выход из ситуации, которая так ее тяготила.

Однако недовольство родителей приняло форму откровенных репрессий! Этого Женька никак не ожидала!

В своей комнате ее, конечно, под замком держать не стали — у девушки просто забрали ключи от квартиры, и входная дверь оставалась всегда запертой на четыре полных оборота. С родителями Женька гордо не разговаривала, но, заглядывая время от времени в комнату дочери, Елена Вадимовна с удовлетворением смотрела на склонившуюся над учебниками русую голову с косичками.

«Господи, господи. Неужели образумилась. Дай Бог, дай Бог», — шептала она, делая приготовления к обеду. Но Женька в очередной раз проходила мимо нее с каменно-непроницаемым лицом, и у Елены снова падало сердце.

«Она меня ненавидит, вот в чем все дело! — думала, в свою очередь, Женька, глядя в учебник и не видя того, что там было написано. — Да! Ненавидит! Потому что я моложе и… и красивее! — последнее соображение вряд ли соответствовало действительности, но Женька мотнула головой, прогоняя уколы совести. — И вообще — она не имеет никакого права мной командовать! Да!!! Потому что она мне не мать!!!»

Краска стыда залила ей лоб, щеки, уши — но Женька только еще упрямее наклонила голову над книгой и сказала уже вслух, сама себе:

— Да, да, да! Она мне не мать и не имеет никакого права!!!

С этого дня Елена Вадимовна перестала быть для Женьки матерью. Даже мысленно девушка стала называть Елену только так — «Она»… Или — «Эта».

Каждое ее слово, каждый поступок Женька стала толковать для себя только в одном смысле — мачеха ее ненавидит. Ненавидит. Ненавидит.

И в конце концов юношеский максимализм взял верх — девушка и сама поверила в то, что все эти годы напрасно называла Елену Вадимовну мамой…

* * *

По-прежнему сохраняя на лице каменное выражение, Женька тем не менее продолжала взвинчивать себя днем и ночью. В ней крепла ненависть к Елене, — ненависть, которая усиливалась еще и глубоко-глубоко запрятанным в душе чувством сознания собственной неправоты.

За месяц затворничества она только один раз разжала губы:

— Мне надо поехать в институт. Подать документы, — сказала она как-то за ужином, с вызовом глядя на родителей.

Папа промолчал, а ЭТА спокойно сказала:

— Поедем вместе.

На следующей день, сложив к Женьке в сумку ее паспорт и школьный аттестат, они направились к автобусной остановке. Высоко задрав голову, девушка вышагивала с независимым видом и старалась держаться от НЕЕ на значительном расстоянии: не хватало еще дать понять всяким там дворовым кумушкам, что кто-то там ее пасет!

И потом, у Женьки был план.

Когда разбухший в часы пик автобус с медлительностью переевшего зверя поравнялся с остановкой, Женька шагнула к дверям вместе с толпой. Боковым зрением заметила, что ЭТА стоит от нее на значительном расстоянии, отделенная потными тетками с кошелками довоенного образца. Сердце екнуло в предвкушении скорой свободы — Женька ввинтилась в толпу, усиленно работая локтями, одной из первых запрыгнула в салон, и безо всякой паузы стала пробиваться к противоположному выходу. Вслед ей неслись смачные ругательства — Женька их не слышала. Она хотела знать только одно: зашла ли в автобус Елена Вадимовна?

Остановилась. Оглянулась. Увидела — зашла!

С ловкостью молодой обезьяны, толкаясь, перешагивая, а то и перепрыгивая через чьи-то ноги, руки, сумки, головы, Женька бросилась к двери. «Не догонит, не догонит!!!» — радостно стучало у нее в висках. Пассажиры спаивались за ней такой монолитной стеной, что у Елены действительно не было никакой возможности даже схватить Женьку за руку.

— Женя! Куда ты? — ударил в спину удивленный и горестный голос.

— К чертовой бабушке, — злорадно крикнула Женька, выскакивая сквозь вот-вот готовые сомкнуться двери.

— Женя!

Автобус тронулся, оставив растрепанную и розовую от своей победы над НЕЙ Женьку на заплеванном асфальте опустевшей автобусной остановки.

— Женя!

Автобус уехал.

«Главное — это свобода», — подумала Женька, закидывая на плечо сумку-рюкзачок и стараясь изгнать из памяти голос, который все еще продолжал звучать у нее в ушах.

Перебросила за спину обе косички, победно оглянулась на аплодирующую ей сочную зелень тополей — и пошла куда глаза глядят.

* * *

А глаза ее глядели в сторону железнодорожного вокзала. Женька решила уехать. Уехать куда подальше в погоне за новой самостоятельной жизнью и счастьем. И, подобно многим и многим своим сверстницам, Женька полагала, что счастье скрывается от нее в далекой и до сих пор недоступной Москве.

Денег у нее было немного, только те, что перед выходом из дому она вытрясла из старой, подаренной еще Еленой Вадимовной копилки в виде избушки на курьих ножках. Копилка была набита доверху, но мелочью — в основном пятирублевыми монетами, и сейчас, уложенные в сумку, они сильно оттягивали Женьке плечо.

И еще в этой сумке лежали паспорт и аттестат.

До вокзала она добралась пешком, всей грудью вдыхая воздух свободы. Девушка не думала и не собиралась думать о том, что будет дальше. Главное — добраться до Москвы! Стоит только сойти с электрички, как все залежи богатств сверкающей роскошью столицы сами собой лягут к Женькиным ногам — так или примерно так мнилось ей.

— Один — до Москвы! Плацкарт! На сегодня! — гордо сказала Женька высыпая перед скучно глядевшей на нее кассиршей свои «богатства». И была сильно удивлена тому, как индифферентно и совсем не глядя на нее служительница кассы принялась пересчитывать пятаки, со звоном сбрасывая их в стоящую перед ней жестянку.

— Это лишнее, — придвинула кассирша обратно несколько монет. — И паспорт давайте.

— Мне до Москвы! — на всякий случай еще раз предупредила Женька, протягивая тетке паспорт.

— Я не глухая, женщина… Возьмите. Отправление через два часа. — И на стойку перед Женькой лег выплюнутый кассовым аппаратом желтый прямоугольник.

Два часа до отправления будущая покорительница столицы провела с толком: съела четыре стаканчика мороженого, поглазела на грязные витражи зала ожидания, а потом, осененная внезапной мыслью, заглянула в окошко почтового отделения:

— Скажите, я могу дать телеграмму? В этот же город?

— Хоть в Африку, — последовал равнодушный ответ.

— Дайте бланк!

Телеграмму Женька адресовала Елене Вадимовне: «Уезжаю навсегда тчк не ищите тчк я еще вам всем покажу вскл».

Отправка этого послания съела всю сдачу от билета. На поезд она садилась с легким сердцем и таким же легким кошельком.

* * *

Вагон попался расшатанный и разбитый, с непрозрачными от грязи окнами и липкими, заклеенными вкладышами от жвачек панелями. Радужное настроение Женьки несколько померкло. Тем более что и место у нее оказалось самое худшее из возможных — возле туалета, от которого нестерпимо несло. Попутчики-пассажиры лениво посматривали осоловевшими от дороги глазами на заробевшую девушку в джинсах и накинутом поверх футболки свитере, которая несмело опустилась на нижнюю полку, прижимая к груди сумочку-рюкзачок.

— Далеко ты, дочка? — спросил дедок напротив.

— В Москву.

— К родне, что ли? Погостить?

— Нет, я так…

Посмотрев на нее повнимательнее, дед покачал головой. Крякнул и отвернулся, зашелестел газетой. Больше с Женькой никто не заговаривал.

И никто не заговорил с ней на перроне Казанского вокзала, когда, все так же прижимая к себе рюкзачок, Женька вышла из поезда и остановилась, испуганно крутя во все стороны головой с косичками. Ее поразило обилие людей, которых объединяло только одно: одинаково равнодушно-отстраненное выражение на серых лицах. Кто-то смотрел прямо сквозь Женьку, как будто она значила сама по себе не больше, чем вот та пустая сигаретная пачка, которую гонял по перрону ветер. Кто-то, особенно торопливый, пребольно толкнул ее в спину и выругался вслед. А кто-то вся время дергал ее за рукав и гнусавым, испитым голосом просил милостыни…

Совершенно потерявшись и начиная чувствовать приступ раскаяния за предпринятую авантюру, Женька брела к зданию вокзала. Двести метров, которые ей предстояли пройти, окончательно убедили Женьку в том, что она попала в самый центр какой-то ужасной клоаки, настоящий ад городских трущоб. Бомжи, проститутки самой низкой категории, цыгане, бездомные дети и животные, нищие и такие же, как она сама, приезжие, которым некуда податься, грязь вонь, мрак, безысходность… Женька чувствовала, что теряет ощущение реальности и становится героиней кошмарного сна. Вот только ничто не обещало, что она вскоре проснется.

«Это сейчас, это только временно, это до тех пор, пока не рассветет, — думала Женька, стараясь не расплакаться. — Просто сейчас почти ночь, а вечером, и особенно ночью, все кажется таким ужасным…»

Но интуитивно она уже понимала, что ничего временного здесь нет.

Конечно, разум подсказывал, что правильнее всего было бы в первый же день любой ценой, вымолив или выпросив у кого угодно рублей тридцать-сорок, позвонить домой. И всего через несколько часов непутевая Женька уже наверняка рыдала бы от счастья в объятиях папки и Елены Вадимовны. Но дурацкая гордость не позволяла ей сдаться так быстро. «Сейчас тепло — июль. Переночую где-нибудь, да хоть на лавочке какой-нибудь, до рассвета несколько часов осталось… А завтра попробую найти работу», — подумала Женька.

* * *

Прошло совсем немного времени — и Женька сумела с грехом пополам наладить свой быт. Работу в Москве она действительно нашла, даже несмотря на свой довольно юный возраст и отсутствие образования: сначала мыла пол в одной из вокзальных забегаловок, а затем, благодаря случайно увиденному объявлению «ТРЕБУЕЦА ПРАДАВЕЦ», выставленному на прилавке овощного ларька, Женькина карьера поднялась до продавщицы подгнивших помидоров. Денег хозяева ларька пообещали платить мало — всего три тысячи рублей в месяц, но зато выплачивали их регулярно. Да еще обязались кормить и даже выделили койко-место в крошечной «двушке», где ютились такие же, как Женька, бесприютные девчонки-продавщицы. Правда, все они были в основном из Молдавии. Но такое положение дел было уже кое-что, уже почти что комфорт — до этого Женька ночевала в подъездах.

Ей до смерти хотелось домой! Ужасно, ужасно хотелось домой! В свою комнату с мягкой постелью и чистым бельем, в ванную с настоящей теплой водой, на кухню, где можно поесть нормальной горячей пищи из тарелок, а не опостылевшей шаурмы… Она отчаянно скучала по папе, по его улыбке и смешным словечкам и даже — да! — даже по ЭТОЙ, и образ Елены Вадимовны всплывал в Женькиной памяти гораздо чаще, чем она этого хотела. Но в то же время в девушке все сжималось при мысли, что она появится дома такая, какая есть — виноватая и пристыженная. «Все равно я не буду всю жизнь торговать овощами, — думала Женька бессонными ночами, под могучий храп и сонное бормотание соседок. — Я сделаю карьеру в Москве — и тогда вернусь. С победой! Я им еще покажу!!!»

* * *

Но дни шли — и становилось только хуже. Наступила осень, близилась зима, а у Женьки не было ничего, что спасало бы ее от холодов — только один свитер, который давно уже потерял сколько-нибудь приличный вид. Кроме того, разбитные молдаванки, делившие с Женькой комнату, всячески пытались уговорить Женьку заняться «подработкой» — примитивной проституцией, и при этом подразумевалось, что торговать своим телом Женька будет, «обслуживая» потных рыночных торговцев, в основном кавказской национальности. Резкий отказ, который получили от Женьки соседки, не прибавил ей авторитета: на нее стали косо смотреть.

— Тут у нас носы драть и сильно выеживаться не принято, девка. Можно и без рожи остаться — так изуродуют, что потом сама будешь за мужиками бегать, за кусок хлеба себя предлагать, — процедила сквозь зубы черноглазая Рада, неформальный лидер вокзальных торгашек.

Женька и сама уже понимала, что долго ей не продержаться. Она достаточно изучила жизнь постоянных обитателей трех вокзалов и поняла: здесь царят волчьи законы. Если ты не захочешь подчиниться законам стаи, то тебя просто заставят.

«Надо что-то делать, надо что-то делать», — эта мысль не покидала ее днем и ночью. В редкие свободные часы девушка бродила по площади, стараясь найти такой выход из создавшегося положения, который бы разом решил все ее проблемы и при этом не подразумевал бы возвращения домой…

* * *

Именно в таком состоянии — состоянии отчаянного раздумья — находилась Женька, когда хозяин ее торговой точки, невысокий, толстый, лысый и совершенно непохожий на молдаванина пятидесятисемилетний Богдан, не первый день наблюдавший за нею, вдруг предложил после работы зайти вместе с ним в привокзальное кафе.

— Угощаю тебя, — заметил он коротко, цветя приторной улыбкой. Прикрытые пухлыми складками век глазки тем временем ощупывали Женьку с головы до ног. Но она, еле держась на ногах от усталости после трудового дня, который закончился перетаскиванием с места на место тяжеленных коробок с фруктами, этого тревожного сального блеска не заметила.

— Ой, Богдан Давидович, я не хочу… Спасибо. Устала я. Мне бы поспать, и больше ничего не нужно…

— Хорошего коньячку выпьешь со мной за компанию, и про усталость забудешь. Пойдем, Женя, пойдем, дорогуша. Предложение у меня к тебе есть… коммерческое. Поможешь одно выгодное дельце провернуть — большими деньгами может тебе повести. Ты ж хорошая девка-то, умная, статная, одиннадцать классов закончила. На рынке таким не место. Тебе, дорогуша моя, выше, выше надо метить!

Женька не верила своим ушам: Богдан говорил те же самые слова, которые она твердила сама себе вот уже четвертый месяц.

— Вы хотите предложить мне другую работу?

— Абсолютно. То есть совсем, совсем другую работу, Женечка, дорогуша. Пойдем со мной, посидим в кафе как цивильные люди. Такой деловой разговор к тебе имею, что не для посторонних ушей, ну их к Аллаху, хоть я и православный…

Женька посмотрела на свои грязные руки, вытерла их о джинсы, с надеждой глянула на Богдана, перебросила за спину косички и решилась.

— Только мы с вами недолго, да, Богдан Давидович? А то мне завтра рано вставать.

— Там будет видно, Женечка моя, дорогуша. Если договоримся — тебе, может, и вообще больше рано вставать не придется.

Он щелкнул пальцами, приказывая кому-то из Женькиных товарок разложить за нее по ящикам нераспроданный товар, и, деликатно подхватив девушку под локоток, повел ее к тускло поблескивающим в вечернем свете стеклянным дверцам кафе. Женька была несколько разочарована: «деловой разговор», обещанный Богданом, пройдет не в серьезном месте, где обычно встречаются и говорят деловые люди, а среди осточертевших кур-гриль и пластиковых стаканов с разбавленным пивом. Но делать было нечего. К тому же девушка действительно очень устала и проголодалась.

— Ашотик, дорогой, подай нам… курочку подай, самую лучшую, и коньячку плесни грамм по сто пятьдесят. Для начала. Нашего коньячку подай, Ашотик, дорогой, нашего, молдавского, как для дорогих гостей, а не крепкого чаю со спиртом, который ты, Ашотик, за коньяк у себя выдаешь, хе-хе.

Крепкий, смуглолицый, начинающий лысеть кавказец — хозяин кафе — посмотрел на Богдана совершенно бесстрастно и достал из-под стойки узкую бутылку «Белого аиста».

— Отлично, Ашотик, отлично, вот это другой разговор… ну, подай нам сейчас курочки — такой, позажаристее, и отойди, позже рассчитаемся, Ашотик, не обижу я тебя, ты же знаешь…

— Слушаю вас, Богдан Давидович, — сказала Женька, когда перед ними появилась возложенная на пластиковою тарелку румяная курица с задранными кверху ногами. — Знаете, если честно, то я прямо не знаю, как вас и благодарить. Хотя я еще и не знаю, конечно, что вы такое предложить мне хотите, но, по-моему, хуже этих помидоров с виноградами уже ничего просто быть не может. Мне иногда кажется — вот еще неделю постою в вашей палатке и отупею окончательно! Простите, конечно.

Хозяин смотрел на нее так дружелюбно, что Женька не боялась своей откровенности. К тому же он протянул пухлую ручку и ласково погладил девушку по рукаву свитера.

— Такие красотки, как ты, дорогуша, вообще не должны стоять за прилавком. Они должны возлежать в шелковом шатре на вышитых подушках и нами, мужчинами, повелевать. Так когда-то, сто лет назад, было заведено у меня на родине. У нас в Молдавии очень ценят таких красавиц, как ты. Тебе бы Женечка, в вышитых рубахах ходить… и чтобы монисто бренчало… в косы твои мониста вплести бы, какие у бабушки моей были, дай ей бог доброго здоровьишка на том свете…

«Кажется, он несет какую-то чушь», — с тревогой подумала Женька. И нахмурилась.

— А хотя я отвлекся, дорогуша. Ты уж прости — увидел тебя поближе, разглядел, и не мог сдержаться. Ну что — к делу?

— Да.

— Сейчас… Давай сначала выпьем. Ты с устатку, ну и я… У меня, Женечка, тоже работа нервная.

Они сдвинули прозрачные стаканчики — совершенно бессмысленный в данном случае акт, так как одноразовые рюмки не звенели и не «чокались». Женька опрокинула коньяк разом и сразу же закашлялась: он показался ей каким-то неимоверно крепким, обжигающим рот и гортань. «Это потому, что он на пустой желудок упал», — промелькнуло в голове первое пришедшее на ум объяснение. Но стены забегаловки вдруг как-то странно качнулись и надвинулись на Женьку. Сначала она испугалась, а потом… а потом вдруг почувствовала приступ неудержимого веселья!

— Так вы говорите — одеться мне в шелковую рубаху и в косы эти… ожерелья с монетками? — спросила Женька и глупо захихикала. Богдан Давидович, не спуская со своего лица ласковой улыбки, смотрел на Женьку очень внимательно. В другое время пристальная серьезность этого взгляда обязательно бы насторожила девушку, но теперь ей было отчего-то все равно. Она опьянела как-то сразу и быстро, как не бывает даже после большой порции коньяка, принятой натощак.

— И что я буду делать в этом наряде, Богдан Давидович? Пугалом в огороде работать? Или вы меня по киоскам привокзальным водить будете, чтобы я перед ними спела-сплясала? А вы знаете, я очень хорошо пою, между прочим. И танцую тоже. Жалко, что вы не видели.

Она поставила локти на стол и укрепила на ладонях враз отяжелевшую голову. Ей казалось, что стол кренится вбок, очень сильно кренится, и она только удивлялась, почему с него не съезжают на пол тарелки и коньяк не выливается из стаканов.

— За такое зрелище я бы дорого заплатил, Женечка, — как сквозь вату, донесся до нее голос Богдана. Голос был вкрадчивым, он стелился перед ней розовым туманом, из которого Женька напрасно пыталась выбраться.

— И не один я… Такую красавицу, как ты, трудно не заметить. Даже издалека. Один богатый и очень достойный человек… очень-очень достойный, Женечка… Он хотел бы с тобой познакомиться. Вот видишь, я о тебе забочусь. Потому что сразу решил — такой достойный человек обязательно сделает для моей Женечки что-нибудь хорошее. Я сам отец. Я тебе плохого не пожелаю, моя хорошая.

— Какой… человек? — спросила Женька и вяло удивилась тому, как медленно поворачивается у нее язык. Произнесение этих двух слов потребовали от нее огромных усилий.

— Очень хороший человек, Женечка, очень достойный и хороший. Давай мы с тобой, знаешь что? Давай выпьем за него, Женечка.

И в руку ей почти насильно всунули стаканчик. Потом чья-то ладонь крепко обхватила Женькино запястье и поднесла стаканчик к самым губам. Он замычала, пытаясь увернуться но ей уже разжимали губы и заставляли выпить сжигающий горло коньяк.

— Ну все, хорошо! — услышала она чей-то голос. — Кажется, сделано дело. Бери ее, Богдан. И давай отсюда, пока менты не нагрянули.

Ее подхватили под мышки, резко куда-то потянули. Перед глазами запрыгали золотистые искорки, стол перестал клониться набок, оторвался от пола и со свистом понесся в сверкающую пустоту. Женька зажмурилась, чтобы глаза не запорошила космическая пыль.

И впала в спасительное беспамятство.

* * *

Утро не шло Лизе — даже длинный атласный халат сочного пурпурного цвета с крупной вышивкой и широкими рукавами не отвлекал внимания от болезненно-бледного лица с полукружьями теней под глазами и бескровных губ с сеточкой морщин по обеим сторонам рта. Сейчас, без косметики и темных очков, с открытой шеей, женщина выглядела ровно на столько, сколько ей было на самом деле — сильно за сорок. Правильнее было бы даже сказать под пятьдесят.

Она стояла посреди большой, роскошно убранной гостиной терракотового цвета и смотрела на Женьку. Свернувшись калачиком, прикрытая пледом, девушка лежала на диване и, судя по ровному дыханию, безмятежно спала. Лиза смотрела на нее, поджав губы.

Щеки Женьки были окрашены нежным персиковым румянцем, кожа как будто светилась изнутри, как это бывает только у восемнадцатилетних девушек. Чуть нахмуренные брови и приоткрытые розовые губы придавали милому лицу слегка комичное выражение детской обиды. Нельзя было не заметить, как она юна, красива и беззащитна.

Лиза рассматривала спящую девушку не менее четырех или пяти минут. А потом, твердым шагом пройдя через комнату, резко одернула шторы. Гардинные кольца скрежетнули по штанге с отвратительным визгом, и холодное ноябрьское солнце бросило на Женьку свои лучи. Она беспокойно шевельнулась, попробовала загородиться рукой, заморгала и, наконец, приподнялась на диване, растерянно подтянув к груди плед. В сонных глазах загорались испуг и растерянность.

— Здравствуйте… — прошептала она, поймав взглядом Лизу.

Та не ответила.

Женька обвела взглядом комнату. Она ничего не понимала, и от этого боязливо вжалась в спинку дивана, подняв плед до самого подбородка. В памяти, еще зыбкой ото сна, колыхались обрывки воспоминаний: Богдан Давидович пригласил о чем-то поговорить… говорил какие-то странные комплименты… потом они пили коньяк — его странное послевкусие до сих пор ощущалось во рту… а потом? Что было потом? Она ничего не помнила. Не было даже отдельных вспышек воспоминаний, даже сна своего она не помнила — ничего.

Скрипнула дверь — в щель просунулась прямоугольная башка черно-белого кокер-спаниеля с умной мордой.

— Рома! Выйди, — коротко приказала Лиза. Пес повиновался.

Стоя у окна, женщина продолжала разглядывать Женьку. Пауза становилась настолько напряженной, что воздух в комнате словно сгустился, хотя его и пересекало набиравшее силу солнце.

— Выспалась? — наконец разжала губы Лиза.

— Д-да… — заикаясь, пробормотала Женька.

— Хорошо. «Спасибо» можешь не говорить. Забирай свои вещи и уходи. И вместо благодарности, моя дорогая, постарайся сделать так, чтобы я тебя больше никогда не видела. Вообще.

— Какие вещи?

Лиза пересекла комнату в обратном направлении, схватила с пуфа небольшую стопку одежды — джинсы и свитер — и швырнула Женьке. Джинсы девушка не успела поймать налету, и брючина больно хлестнула ее по лицу.

— Я должна бы была приказать домработнице бросить твое тряпье в печку, чтобы не подвергать свой дом опасности. Думаю, ничего бы не случилась, если бы ты пошла по улице голой — тебе к этому не привыкать! У тебя в волосах наверняка стада блох, а в одежде — вши! Этот диван, на котором ты спала придется подвергнуть тщательной дезинфекции, как после шелудивой собаки. Убирайся!

Краска бросилась Женьке в лицо. Она совершенно не понимала, чем она заслужила такие оскорбления, не говоря уже о том, что вообще не имела понятия, как очутилась в этом доме. Но неприкрыто враждебное поведение незнакомой женщины — богатой и сытой женщины, таких дамочек за последние полгода своей бездомной жизни Женька научилась презирать именно из-за их демонстративной сытости — вызвало в ершистой девушке ответную агрессию. Минуту назад широко раскрытые, растерянные глаза сощурились и насмешливо заблестели. Подбородок решительно выдвинулся вперед. Она помолчала, оценивая ситуацию, и вдруг, ленивым жестом проведя рукой по волосам, долго и со вкусом потянулась, напоследок оскорбительно зевнув прямо Лизе в лицо.

— Мне долго ждать, пока ты поднимешься? — прошипела та сквозь зубы.

Вместо ответа Женька перевернулась на живот и подперла голову рукой.

— Ну?!

— А интересно знать, — вместо ответа задумчиво протянула Женька, нагло разглядывая Елизавету с головы до ног и обратно, — интересно знать, кто же меня раздевал?

— Что? — вскинула брови Лиза.

— Я говорю — кто меня раздевал? Одежду снимал — кто?

— Не имеет значения. Ты выспалась — и катись отсюда! Проваливай куда хочешь!

— Да, — кивнула Женька. — Именно так: куда хочу. А вот интересно знать, куда же это я хочу? Может быть, в прокуратуру? Или в милицию? Вы не знаете, — озабоченно спросила она у Лизы и даже потерла себе лоб, — не знаете, где принимают заявления об изнасиловании? И, кстати, какой у вас адрес? Я же должна указать…

— Что?! Указать мой адрес… упомянуть мой дом в заявлении в прокуратуру?! Да ты что себе позволяешь, шалава малолетняя?!!

— Потише, пожалуйста! — поморщилась Женька. — Не надо так орать, тем более что я себе еще ничего не позволяла. Пока. А вот что вы себе позволили? А? Ну что вы позволили себе со мной сделать? Девушка, юная, свежая, прекрасная, как тубероза, — и к тому же несовершеннолетняя, это мы пока заметим в скобках, хотя на суде столь пикантное обстоятельство обязательно пригодится, — просыпается в чужой постели, раздетая и — о! — она указала Лизе на бог весть откуда взявшийся синяк на предплечье — и избитая. По-моему, любой адвокат ухватится за это дело. Потому что для него это верный способ попасть на страницы газет. Но вы не расстраивайтесь. Вы туда тоже попадете.

— Я?! Куда?

— Ну куда. Да и туда, и туда. И в газеты, и в прокуратуру. Я же про вас обязательно рассказывать буду. Как о престарелой содержательнице притона.

Неизвестно, что больше резануло Лизу — неблагодарность этой девки или упоминание о прокуратуре, а может быть, небрежно брошенное слово «престарелая», но она кинулась к Женьке и вцепилась ей в волосы. Дернула раз, другой, намереваясь стащить нахалку с дивана и пинками спустить вниз по лестнице, однако молодость взяла верх: изловчившись, Женька укусила женщине руку чуть повыше локтя. Охнув, Лиза отступила.

— Зина! — крикнула она пронзительным голосом, морщась и тряся рукой.

Дверь снова открылась. В нее заглянула озабоченная домработница: пожилая женщина в синем форменном платье и надетом поверх него клетчатом фартуке с оборками.

— Зина, сейчас же позвони «ноль-два». Скажи, что к нам в дом прокралась воровка и проститутка. Пусть они ее задержат, а какие ты будешь давать им показания, я тебе расскажу.

— Не торопитесь, — презрительно бросила Женька, поднимаясь с дивана. На ней были только трусики и бюстгальтер, но она не спешила прикрыться, с мстительной жестокостью давая обеим женщинам рассмотреть свое сильное, юное тело. — Я ухожу. Нужны вы мне… дуры тупоголовые.

Одевалась она тоже неторопливо, нарочно медленно вытягивая длинную ногу, оглаживая себя по бокам, груди, звонко шлепая по гладкому животу. Это был вызов, и обе невольные зрительницы это очень хорошо почувствовали.

— Пока, дамочки! — Женька, наконец, была готова к выходу. — Где тут у вас выход?

— Зина, проводи эту тварь, — прошипела Лиза, буквально прожигая девушку ненавидящим взглядом. — Проводи до самых дверей. И обязательно проследи, чтобы она по дороге что-нибудь не стащила.

* * *

Как бы вы ни храбрились, стараясь не показывать своей слабости перед неприятными вам людьми, чувство мнимой самоуверенности очень быстро покидает экспансивные натуры, стоит им только оказаться вне пределов людской видимости. Квартиру, откуда ее выставили, Женька покинула с высоко поднятой головой, а из подъезда на улицу выходила уже растерянная, одинокая девушка без друзей, без денег, без документов и совершенно не представляя, куда ей идти.

Она добрела до сиротливо стоящей во дворе детской карусели, покрытой наледью и усыпанной последней осенней трухой. Села в маленькое красное креслице и поехала, перебирая ногами по мерзлой земле. Сердце в груди было таким же замерзшим и скрипящим, как эта карусель. Вокруг спешили люди. Живя в Москве, особенно остро ощущаешь, сколько их все-таки на свете — людей… И насколько все они чужие друг другу, равнодушные именно к тебе, как больно толкаются плечами, проходя мимо, тем более когда ты так одинок… «Ведь я живу среди людей, — думала Женька, — и сама я тоже пусть непутевый, но все-таки человек… Почему же меня столько времени не покидает чувство, что я позабыта, позаброшена, и никому, совершенно никому не нужна? Одинокая в толпе».

«Ну что за жизнь такая! — продолжали брести за Женькой скучные, тягучие мысли. — Все одна да одна, никому толком и не нужна — помрешь, никто и не заплачет!» Она чувствовала, что ее душевные силы слабеют. Воспоминание об оскорблениях, которых она ни с того ни с сего наслушалась от мегеры в халате (она даже не знала, кто это такая!), отворило в Женьке последние шлюзы, она опустила голову и частые слезы закапали на грязные джинсы. Она не понимала, за что ее так наказывает Бог или другие какие-то высшие силы, в существовании которых Женька не сомневалась. А простое и единственно верное соображение о том, что виной всему ее юношеский максимализм, так и не пришло в голову. «Чужая… Чужая… Чужая… Всем-всем чужая…», — стучало у нее в висках. И отчаяние сжимало горло.

«Помогите мне, полюбите меня, я так одинока!» — кричала Женькина душа. Она не могла выразить этого словами, натура девушки вообще не была склонна передавать словами свое эмоциональное состояние. Но внимательный человек, присмотревшись к сгорбленной от холода фигурке худенькой девушки на детской карусели, обязательно прочитал бы этот призыв о помощи.

* * *

Темно-синее «Вольво» притормозило у подъезда. Насвистывая мотивчик, по неизвестной причине привязавшийся к нему с самого утра, и легко перескакивая через подернутые инеем лужи, Алексей направился было к дому — и вдруг замер, заметив во дворе странно знакомый свитер. Собственно, его внимание привлек не столько сам свитер, сколько то, что на этот свитер ничего не было наброшено сверху — это сейчас-то, в конце ноября! Один раз, и не далее чем вчера Алексею уже пришлось удивляться по схожему поводу. Приглядевшись повнимательнее, молодой человек понял, что и сейчас повод был тот же самый: эту стройную девушку с двумя змейками спускавшихся по спине косичек он бы узнал где угодно.

«Черт, неужели Лиза все-таки выставила девчонку?!» — с досадой подумал он. Постоял и решительно направился к карусели. Заслышав его шаги, Женька подняла голову. Посмотрела — отвернулась. Помедлив, глянула снова. Нахмурилась. Захлопала ресницами. Закусила губу…

Она могла бы поклясться, что видит человека, который так уверенно приближался к ней, в первый раз в жизни. Но… странное, новое, доселе неизведанно и неожиданно щекотно-сладостное чувство овладело ею. Женьке показалось, что этот симпатичный светловолосый парень с такими славными ямочками на щеках один раз уже входил в ее жизнь. Она понятия не имела, когда и каким образом это могло случиться, да еще так, что не оставило в ее памяти сколько-нибудь отчетливого воспоминания! Но… Глядя на Алексея, она физически почувствовала, что однажды уже обнимала эту крепкую шею, укладывала голову ему на грудь, а губы его шептали ей на ухо что-то доброе, ласковое, успокаивающее. Это были слова, которых она не слышала давно, очень давно… Да полно, были ли они?!

— Привет! — весело сказал молодой человек. — Как вы? — спросил он, приблизившись и потрепав ее по плечу.

Продолжая смотреть на него, словно загипнотизированная, Женька вздрогнула: и эту руку она тоже узнала, так не бывает, но она узнала, потому что недавно — может быть, во сне? — эта слишком красивая для мужчины, но в то же время крепкая и теплая рука гладила ее по голове. И под этим прикосновением ей было так хорошо…

— Чего ж вы не здороваетесь, старая знакомая? — продолжал он все так же весело. На щеках его проступили и заиграли славные ямочки.

Женька не поверила своим ушам.

— Мы разве знакомы?

— Отлично! — засмеялся незнакомец. — Только настоящая женщина умеет так поставить на место уличного нахала. Надеюсь все-таки, что смогу избегнуть этой печальной участи: ведь мы действительно знакомы. Ну или во всяком случае, имеем прекрасный повод познакомиться: как-никак, вы провели ночь в моем доме. Правда, я не ожидал, что вы покинете его, не дождавшись хозяина.

— В твоем доме? — угрюмо спросила Женька. — Нашел дуру. Еще скажи, что я с тобой спала!

— Девочка! Не хами, — это он произнес в форме не приказа, а скорее просьбы. — И, раз уж мы перешли на «ты», хотя лично я вроде бы повода к этому не давал, но мама с детства приучала меня, что дамам надо уступать в их капризах, — позволь на правах старого знакомого поинтересоваться: куда ж это ты намылилась с утра пораньше, не удосужившись поблагодарить хозяина за гостеприимство и уж наверняка даже не позавтракав?

Женька фыркнула.

— Если ты такой гостеприимный хозяин, чего ж сам с утра куда-то смылся? И завтраком не угостил? Оставил вместо себя какую-то… оборзевшую ведьму. Она меня там чуть было в ментуру не сдала.

— Ах, какой пассаж! — воскликнул парень, преувеличенно подражая какому-то киногерою. Но лицо его стало серьезным, и, присев рядом с Женькой на перекладину карусели, он заставил ее поднять голову и просто спросил:

— Она тебя выгнала? Лиза?

— Лиза? — усмехнулась Женька. — Лиза… Нечего сказать, подходящее имячко. Медуза Горгона — вот как ее звать надо. И то это будет еще ласково.

— Прекрати, — оборвал он Женьку.

Посмотрел на нее. Вздохнул. И вдруг — быстро поднявшись, одним движением плеч сбросил с себя куртку. Женька и опомниться не успела, как оказалась закутанной в тяжелую, вкусно пахнущую дорогой кожей одежду. Блаженное тепло, тепло нагретой Его телом куртки окутало Женьку и едва-едва не вызвало новый приступ слез. Как мечтала она тысячу лет: чтобы кто-нибудь обнял и согрел!

Женька шмыгнула носом — и уловила чуть слышный запах одеколона, который тоже показался ей знакомым, и потому оказал почти дурманящее действие. «Черная магия какая-то», — подумала она сердито, стараясь избавиться от наваждения. И сделала попытку стряхнуть с себя одежду, в которой переставала быть привычной собой.

— Не дергайся! — Алексей попридержал куртку за воротник, и Женька, побултыхавшись в его крепких руках, перестала сопротивляться. — Сиди и грейся, воспаление легких себе заработаешь еще при такой погоде. У тебя вон даже нос побелел от холода.

— Не от холода! — крикнула Женька, заливаясь — не сдержалась все-таки! — злыми слезами.

— А от чего?

— От злости! На эту! Твою дуру! Которая Лиза!

— Я сказал — прекрати!

— Не буду! — рыдала Женька. — Чего — «прекрати»? Чего — «прекрати»? Она мне там такого наговорила! А я ее, между прочим, первый раз ви-и-ижу-у-у-у…

— Ну и чего ревешь?

— Потому что! Потому! Потому что я не такая-а-а!!!

— А какая?

Этот вопрос застал ее врасплох. Она хлюпнула носом, вытащила руку из длинного рукава куртки, утерлась косичкой. Вздохнула.

— Ну? Какая ты, чудо-юдо вокзальное? — спросил он снова, еще раз легонечко тряхнув Женьку, чтобы придать ей бодрости. — Что с тобой такое случилось, а? Давай. Рассказывай.

Оказывается, именно этого и не хватало ей все это время! Не домашних щей, не теплой одежды, не возможности спать на чистых простынях, а вот этих, таких простых слов: «Давай рассказывай»! Давным-давно, целую тысячу, нет, миллион лет и еще пятьсот веков никто не предлагал Женьке рассказать о том, что творится у нее на душе!

Прислонившись головой к его груди, судорожно вздыхая и то и дело утирая слезы косичкой, машинально царапая ногтем узор на его джемпере и чувствуя, как оттаивает под теплом этого человека не только тело, но и душа, и сердце, Женька все-все ему рассказала…

* * *

— Ну ты и дура! — таков был его приговор. Правда, он сказал это не грубо, и Женька не ощутила острой обиды, хотя и насупилась. Однако парень принудил ее взглянуть себе в глаза. И в этих глазах Женька увидела странное сочетание чувств: глубокий упрек и сочувствующее понимание.

Вообще-то она и сама думала про себя примерно так же. Однако гордость заставила вскинуть голову:

— Это почему же я…

— Тихо, тихо. Не шуми, скандалистка. Поругалась с родителями, связалась с плохой компанией, удрала, куда глаза глядят, — в общем, объявила всем войну. А за что?

— А чего они!

— Да «они» тоже хороши, вообще-то. Силы у вас были практически равны. В том смысле, что на грубость — грубостью, на лишение свободы — побегом, на запрет — еще пущей расхлябанностью. В общем, как говорится, нашла коса на камень. Ладно, — сказал он после раздумья. — Поскольку ты сама не знаешь, как выйти из ситуации, придется тебе помочь. Иди садись в машину. Благодари Бога, что я документы кое-какие дома забыл, и пришлось вернуться. А то бы замерзла ты у меня во дворе, как та девочка из сказки. Впрочем, мне тоже надо небу спасибо сказать — найди я под вечер твой закоченевший трупик на карусели, я бы себе этого не простил.

Он потрепал ее по голове и на миг задержал руку. Уловив этот момент, Женька незаметно потерлась лбом о его ладонь.

— А как тебя зовут?

— Алексеем. Иди садись в машину. Я спущусь через пять минут.

До «Вольво» они дошли вместе. Женька с сожалением сняла с себя куртку, протянула ему.

— Садись, — подтолкнул он ее в спину.

* * *

В квартиру Алексей поднялся, перескакивая через две ступеньки. Дверь была приоткрыта — домработница ждала его в прихожей, протягивала папку с документами. Кокер-спаниель накинулся на хозяина с поцелуями, но Алексей, слегка потрепав собаку по холке, сразу же обернулся к Зине.

— Вы про нее говорили? — спросила домработница про документы. — Елизавета Аркадьевна сразу нашла…

— Зина, — спросил он, принимая папку, — почему девушка, которую мы вчера привезли, сейчас околачивается во дворе, как бездомная собачонка? Я же просил не отпускать ее до моего прихода!

Домработница попятилась.

— Но, Алексей Аркадьевич, эта девчонка сама… Она наговорила нам столько гадостей, что ее невозможно было оставить! Елизавета Аркадьевна потом целый час с компрессом на голове пролежала, мигрень у нее началась. А эта дрянь…

— Перестаньте. И в следующий раз будьте добры…

— В чем дело, Алеша?

Из глубин огромной квартиры в коридор выплыла Лиза. Вместо утреннего халата на ней уже были строгая блузка и юбка. Неброский, но тщательно наложенный макияж скрыл утренние следы морщин.

— Ты собралась уходить?

— Да, ненадолго. Хочу пройтись по магазинам.

— Я тоже спешу. Ладно. Поговорим вечером. У меня к тебе очень серьезный разговор, Лиза.

Не глядя на нее, он прошел в комнаты.

Женщина еле заметно пожала плечами и надела бежевый плащ, поданный ей домработницей.

— Кажется, мальчик вырос… вырос… — пробормотала она, глядя на себя в зеркало.

* * *

В машине пахло хвоей и еще чем-то таким же вкусным и новогодним. Женька с любопытством огляделась, провела пальцем по полированной пластмассовой панели, легонько постучала ногтем по приборам, перегнулась через спинку, разглядывая брошенный на заднем сиденье полосатый плед… Потом потыкала в кнопки магнитолы — из динамиков полилась ровная, спокойная музыка. Поддавшись ее очарованию, Женька закрыла глаза и погрузилась в мечтания…

— Ты что это тут делаешь, тварь такая?! Воруешь? Машину хочешь угнать? Ну все-таки лопнуло мое терпение! Сейчас позвоню в милицию, пусть они тебя от нормальных людей на год-другой изолируют!

Сначала Женька услышала этот злобный окрик, а затем, в испуге открыв глаза, увидела Лизу, которая вне себя от злости дергала дверцу машины с ее стороны. Дверца поддалась только с пятого или шестого раза.

— Как ты в машину залезла, интересно знать?! Отмычкой ковырялась?!

— Что вы ко мне привязались? — спросила Женька дрожащим от обиды голосом. — Что я вам сделала?

— Зачем ты залезла в машину, дрянь?!

— Мне разрешили! Хозяин разрешил!

— Врешь! Так Алексей и пустил в свою машину такую паршивку, как ты!

Все-таки Лиза оказалась сильной женщиной — ей удалось высадить, нет, выволочь Женьку из «Вольво». Захлопнув дверцу, она обернула к девушке перекошенное яростью лицо:

— Если. Еще. Хоть раз. Я увижу. Тебя. Рядом со своим домом или со своей машиной. Окажешься за решеткой безо всяких разговоров! Упеку надежно и прочно!

— Да пошла ты…!

— Что?!

Женька отбежала от Лизы на расстояние недосягаемости и очень четко повторила что. А потом добавила и еще пару выражений. После этого физиономия мегеры, как называла Женька про себя Лизу, приобрела землистый оттенок, которого не смог скрыть даже нанесенный на него слой тонального крема.

— Ах ты…

Подъездная дверь распахнулась, выпуская Алексея. Сбегая по ступенькам и на ходу укладывая в папку какие-то бумаги, он сначала даже не понял, что происходит. А когда оценил ситуацию, то было уже поздно — в «Вольво» (или стоящую возле него Лизу, которая продолжала держаться за ручку дверцы?) уже летел круглый булыжник, так удачно нащупанный Женькой на мерзлом асфальте.

Женщина взвизгнула и шарахнулась прочь от машины, закрывая голову руками. Камень с размаху поцеловал лобовое стекло автомобиля, быстро покрывая его паутинкой мелких трещинок. Алексей замер. Медленно перевел взгляд с машины на Женьку.

Не дожидаясь мгновения, когда ей придется встретиться с ним глазами, Женька кинулась бежать — куда глаза глядят.

Бежать, куда глаза глядят — в последнее время это стало ее основным маршрутом…

* * *

Одиночество — это не только ощущение. Это способ воспринимать себя.

Но Женька не знала этой простой истины. Ей было всего восемнадцать лет.

Бредя по холодной и бесприютной Москве, утирая слезы сжатым кулаком, она смотрела на прохожих покрасневшими глазами и, хотя каждый из них был настолько близко к ней, что до него можно было дотронуться рукой — все же эти люди были бесконечно далеки. Так далеки, как могут быть только равнодушно настроенные к тебе существа.

И все же потребность находиться среди людей, которые хотя бы дышат ей в спину — и на том спасибо! — была в Женьке настолько сильна, что она нарочно выбирала для своего бесцельного хождения наиболее людные, «толкучие» места. Она не могла объяснить себе, зачем так поступает. Но подсознательно девушка воспринимала себя вписанной в некую систему, главной составляющей которой были все-таки люди. Как и большинство из нас, эта девушка продолжала мыслить себя внутри людской семьи, среди знакомых, пусть даже шапочно знакомых, пусть даже среди «коллег» — продавщиц овощного киоска — или, вот как сейчас, хотя бы среди жителей планеты Земля. Но противоречие состояло в том, что ни одна человеческая группа не хотела включить Женьку в свой круг. И это было ужасно. Это было настоящее Одиночество. Ощущение нехватки чего-то, ощущение разорванной связи и острое желание ощущать эту связь.

Ни один человек из текущей вокруг многоликой толпы не остановился, не взял Женьку за руку, не посмотрел в ее заплаканное лицо. Никто не сказал ей:

— Женя! Жить, наступая на горло собственной песне, из чистого упрямства идя наперекор не только желаниям близких тебе людей, но и своим собственным, глубоко запрятанным желаниям и потребностям, отнюдь не показатель силы характера. Это показатель того, что ты боишься действительно изменить что-то в своей жизни и в самой себе, боишься сделать первый по-настоящему взрослый поступок. А ведь только после таких поступков мы начинаем получать от жизни истинное удовольствие.

Никто не сказал ей:

— Женя! С тех пор, как ты начала причинять боль любящим тебе людям — да, любящим, и ты сама прекрасно это знаешь! — ты стала чувствовать свою невостребованность. А от этого стала вынуждена изо дня в день, из месяца в месяц постоянно заниматься делом, к которому у тебя не лежит душа. Которое ты просто ненавидишь. Большая беда, что за свои восемнадцать лет ты так и не нашла того, что бы смогло увлечь тебя по-настоящему. Может быть, оно и возникало когда-нибудь в твоей жизни, это «настоящее», но ты не разглядела его или решила оставить «на потом». А результатом стало твое ощущение потерянности, неспособности сделать что-нибудь для себя и других.

Но ведь и никто из взрослых, кто был рядом с ней, не сказал:

— Истинная причина твоего конфликта с самой собой, Женя, это то, что в один прекрасный день (это был тот памятный день твоего рождения, когда ты встретила во дворе школьного товарища) ты вдруг осознала в себе сильный недостаток новых эмоций. Тебе захотелось просто оживить свои отношения с окружающими, но, получив такую эмоциональную встряску, ты не смогла вовремя остановиться и причинила сильную боль тем, кто тебя действительно давно и по-настоящему любил.

Никому из толпы не пришло в голову остановиться и сказать:

— Сознание собственной вины, которое настает в тебе с каждым днем, привело к тому, что ты стала считать, будто тебя теперь не за что любить. А это очень страшная мысль, Женя. Очень страшная, если не сказать, губительная мысль! Тот, кто считает, что любить его не за что, неизбежно станет отдаляться от окружающих и все сильнее замыкаться в своей скорлупе. Уж очень непросто сойти с наезженной колеи: перестать сравнивать себя с другими, начать интересоваться просто окружающими людьми и четко представлять себе собственные достоинства. А ведь только тем, кто отважился это сделать, гарантированы интересные знакомства и увлекательные, не похожие одни на другие дни.

Ни один человек не попробовал объяснить, что:

— Проблема твоя в том, что в силу юности и неопытности ты спутала два понятия: быть одинокой и страдать от одиночества. Поверь, Женечка, одно необязательно влечет за собой другое. Ведь нередко люди, напротив, испытывают немалые мучения от того, что находятся в большом коллективе или имеют слишком много контактов. У тебя нет сейчас главного, Женя: сознания наполненности собственной жизни. Нужно иметь дело — да что там! — даже просто увлечение! Коллекционирование заварочных чайников, вышивание архангельских петухов, рисование «черных квадратов», составление кроссвордов, наконец, любое, что бы грело тебя и увлекало! Лишь бы была радость от этой наполненности.

Но никто не сказал ей этого, и она бродила по Москве до позднего вечера, ежась от холодного ветра и колючих брызг дождя, который время от времени сыпался с неба. Бродила, бродила и бродила, пока усталость не привела ее в метро. По крайней мере, здесь не было ветра. И были люди.

* * *

Со стороны это была довольно мирная картина. Алексей и Лиза сидели друг напротив друга в большой комнате своей квартиры, за накрытым к ужину столом. По настоянию Лизы, они всегда ужинали в комнате. Это придавало простой процедуре приема пищи немного торжественный оттенок. По мнению Алексея, их ежевечерней трапезе не хватало домашности — слишком хрустела накрахмаленная скатерть, слишком массивными казались мельхиоровые приборы, слишком бесшумно появлялась и исчезала Зина с очередным соусником или салатницей в руках.

Сегодняшний ужин ничем не отличался от остальных. Но так казалось только на первый взгляд. При втором взгляде становилось ясно, что оба сотрапезника еще не притронулись к тому, что лежало на тарелках.

Лиза пристально смотрела на молодого человека и прятала тревогу за напускной улыбкой, как только встречалась с ним глазами.

— Что же ты не ешь? — наконец решилась она прервать молчание. — Тебе нужно очень хорошо питаться, дорогой мой. Ты еще растешь. Да-да, не улыбайся: давно известно, что человеческий организм растет и после двадцати пяти лет.

— Ты все еще продолжаешь видеть во мне ребенка?

— Нет, — ответила она после паузы, которую прервала глубоким вздохом. — Я давно уже не вижу в тебе ребенка, Алеша. И это мне… грустно сознавать. Хотя я понимаю, конечно, что никто из нас не властен над временем… В последние годы, глядя на себя в зеркало, я понимаю это особенно ясно — то, до какой степени мы над ним не властны. Ты не женщина, слава Богу, и хотя бы поэтому тебе меня не понять…

Она нервно повела шеей, отгоняя от себя гнетущие мысли и, снова улыбнувшись ему, положила к себе на тарелку чуть-чуть салата и щедрую порцию зелени.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь, — заметил Алексей, тоже приступая к ужину.

— Вот именно, что тебе это только кажется, дорогой мой…

Несколько минут в комнате стояла тишина. Слышался только стук столовых приборов и звук льющейся в бокалы воды.

— Ты очень задумчив сегодня.

— Да. Просто я хотел с тобой поговорить. Давно хотел.

— Ты уверен, что сейчас самый подходящий для этого момент?

— Не совсем.

— Тогда перенесем этот разговор. Мы можем, например, поговорить за кофе.

— Как хочешь.

— Да, конечно. Пусть будет как я хочу. Ты же знаешь — то, чего хочу я, лучше и для тебя. Так всегда было и будет, дорогой мой, можешь в этом не сомневаться.

Алексей со звоном бросил нож, вилку и отодвинул от себя тарелку. Его лицо залила нервная бледность.

— Лиза! Когда это кончится? — резко спросил он.

— Что именно? — голос ее дрогнул.

— Все это. Вот эта твоя уверенность, что ты лучше меня знаешь, что мне нужно, чего я хочу, что для меня лучше? Я устал, Лиза. Устал от твоей опеки. Пожалуйста, прошу тебя, дай мне право жить самостоятельно. Не контролируй каждый мой шаг. Не принимай за меня решений. Я прошу тебя. Собственно говоря, это и есть то, о чем я хотел с тобой поговорить.

— Алеша, Алеша! Что ты говоришь?! Мне кажется, ты достаточно самостоятелен!

— Вот именно — тебе кажется. Ты всегда принимала за абсолют только свои ощущения! Но что же делать, когда мне, лично мне, что-то «кажется» по-другому?! В частности, мне кажется, Лиза, что нам пора четко определить уровни нашего влияния. Где заканчивается твой и начинается мой. И наоборот.

— Постой, — сказала она, и горло ей что-то сдавило, — постой, Алеша! Что ты имеешь в виду? Неужели эту девку, которая была здесь утром? Которую я вышвырнула вон, а она после этого разбила твою машину? Это из-за этой проститутки весь сыр-бор? Да?! Боже мой, боже мой, что с тобой, Алеша! Из-за какой-то пьяной бабы, которую ты подобрал на вокзале…

— Вовсе нет, речь не о ней. Хотя, ну да, почему бы нет, и о ней тоже! Девчонке некуда было идти. Ты всю жизнь, впрочем, как и я, прожила в сытости, Лиза. Ты не знаешь, что это такое — когда некуда идти. И я тоже не знаю. А она, эта девочка, уже хлебнула достаточно. А ты вышвырнула ее, как котенка. Это непростительно, в конце концов. Надо быть людьми — когда-то ты сама меня этому учила.

— Дорогой, ты просто не понимаешь, чего на самом деле стоят такие вот шалавы! Да выдавить из таких чистых мальчиков, как ты, слезу и сочувствие, а потом вытрясти как можно больше денег — это же у них профессиональное мастерство! Их этому с детства обучают… в каких-нибудь притонах! Ты молод, ты совсем не знаешь женщин, Алеша. Поверь мне, я лучше понимаю, что тебе нужно…

— Опять!

— Мальчик мой…

— Я давно уже не мальчик. И чем раньше ты это поймешь, тем будет лучше для нас обоих.

Он поднялся из-за стола и покинул комнату. С минуту Лиза смотрела не мигая, на захлопнувшуюся за молодым человеком дверь. А потом, прижав к губам салфетку, глухо зарыдала, согнувшись над тарелкой, на которой так и остался лежать нетронутый салат.

* * *

Они были одни на свете — Лиза и Алеша, брат и сестра Давлетшины, наследники одной из первых в Москве сети туристических бюро. Их родители погибли в автомобильной катастрофе, случившейся на Волоколамском шоссе в самом начале нового, тысяча девятьсот девяностого года. Когда помощник Давлетшина-старшего принес Лизе эту ужасную новость, она как раз оправлялась от первого и последнего любовного разочарования. Месяц назад молодая женщина развелась с мужем и вновь переехала жить в большую родительскую квартиру.

Лиза Давлетшина была старше своего брата Алексея ровно на двадцать один год.

Ей было тридцать два, а Алеше — одиннадцать, и он, поздний ребенок и любимец семьи, носился по комнатам с подаренным на Новый год щенком, даже не подозревая о своем сиротстве. Дрожащими руками Лиза накручивала диск телефонного аппарата, вслушивалась в беспечный смех брата, взвизгивания щенка, топот быстрых ног по паркету — и холодела от мысли, что ей, именно ей, придется сообщить ребенку о первом и, без сомнения, самом глубоком горе в его жизни. «Я сделаю для него все, что смогу. Я заменю ему отца и мать. Он никогда не почувствует себя одиноким!» — поклялась она себе. И в последующие годы сделала все, чтобы сдержать данное слово.

Ей было тридцать два года, и она нашла в себе смелость сказать себе, что ее женское счастье где-то заблудилось: Лиза относилась к тому типу ухоженных женщин, чьей надменной красотой мужчины предпочитают любоваться издали. А кроме того, она знала про себя еще кое-что. И это кое-что заставляло Лизу ласкать младшего брата, годившегося ей в сыновья, с особенным исступлением: врачи сказали женщине, что, несмотря на все старания дорогих клиник, она никогда не сможет иметь детей. Она воспитала брата и даже сумела сохранить семейный бизнес, который полностью перешел теперь под управление Алексея.

Фотографии отца и матери всегда стояли на видном месте в их гостиной. Но в своем детстве, а позже — юности Алеша помнил Лизу, всегда только одну Лизу. Она баловала его так, как только может баловать женщина свое единственное чадо, и в то же время была непреклонно строга, когда вставал вопрос хоть о какой-то самостоятельности мальчика. До самого окончания Алексеем школы, а потом и института, она оставляла за собой право что-то ему запретить. Он был должен говорить ей, куда (точный адрес) и с кем он идет, на сколько и когда вернется. Ни разу в жизни Алексей не пришел домой после двадцати трех ноль-ноль. Каждый день она забирала мальчика домой со школы на своей «Хонде», и ему стоило большого труда убедить сестру не делать этого, когда он поступил в институт… Студента не отпускали на вечерние развлечения в ночные клубы. Если Алексей хотел встречаться с девушкой, старшая сестра требовала привести избранницу домой, чтобы оценить ее. И не было случая, чтобы девушка получила одобрение — находилась тысяча причин, плелись миллионы интриг, и едва наметившийся союз распадался. Лиза до дрожи, до холодного пота боялась остаться одна…

Лиза и сама не сознавала, а Алексей, исполненный жалости и любви к ней, единственному на земле родному человеку, не мог ей этого сказать, что ее материнская привязанность давно уже тяготит молодого человека, а чрезмерная опека становится агрессивной, хуже того — эгоистичной. Она ни разу не упрекнула Алешу в том, что он забрал ее молодость, но молодому человеку полагалось обо всем догадаться самому. И, конечно, он слышал этот молчаливый крик: «Я отдала тебе все, что у меня было, я пожертвовала ради тебя всем, и ты должен ценить это!» И у него хватало души ни разу открыто против нее не восставать.

Ни разу — до сегодняшнего дня.

* * *

Было уже совсем поздно. Вагоны подземки все реже выплевывали большие толпы пассажиров, а потом их поток и вовсе оскудел. Мраморный вестибюль станции опустел, до закрытия метро оставалось каких-то десять минут. Очередная электричка, прогрохотав мимо Женьки, овеяла ее тяжелым запахом метро и бросила на колени девушке скользившую по залу газету.

«Куда идти? Куда? Куда?» — стучало у нее в голове под ритм удаляющегося поезда. Отчаяние душило Женьку. Она сбросила с колен мятую газету, в сотый раз вытерла повлажневшие глаза кулаком, размазав по лицу пыль и грязь. Если бы была возможность, она бы согласилась остаться здесь на ночь, очень уж сильно было воспоминание о колющем ноябрьском ветре, который сейчас там, наверху, наверняка только усилился. Но ночевать в метро ей никто бы не позволил. И Женька уже видела, как через длиннющий зал по направлению к ней приближается смотрительница станции, выражение лица которой не предвещало ничего хорошего.

Газетный лист, словно напрашиваясь, чтобы его взяли в руки, снова бросился Женьке на колени. Пошуршал, перевернулся другим боком, приглашая посмотреть повнимательнее. В самом центре измятого листа в затейливой рамке пестрело набранное крупным шрифтом объявление:

«Приглашаем на работу девушек с хорошими внешними данными, раскованных и обаятельных, желающих прилично зарабатывать. Предоставляем благоустроенное жилье и транспорт, обеспечиваем безопасность. Можно из регионов или СНГ. Обращаться круглосуточно».

И адрес — улица Усиевича, дом двадцать три. И телефон.

Даже ее небольшой опыт познания обширной географии столицы позволил понять, что улица Усиевича находится в пяти минутах ходьбы от станции «Сокол», где она сидела. Почувствовав в себе внезапный и сильный прилив какой-то яростной решительности, Женька схватила газету и поднялась со скамейки. Тетка в синей форменной одежде служительницы зала осталась далеко позади — Женька заскочила на эскалатор и поплыла вместе с ним наверх задолго до того, как фурия получила возможность сказать все, что она думает о молоденьких бродяжках, позорящих облик главного города страны.

* * *

«Приглашаем на работу девушек с хорошими внешними данными, раскованных и обаятельных, желающих прилично зарабатывать»!

Надо быть последней дурой, чтобы не понять, что это значит, а Женька дурой не была.

— Ну и что, ну и что, ну и что! — бормотала она, направляясь по указанному в газете адресу. — Если я никому, никому больше не нужна… если меня никто не любит… если меня уже в глаза называют шлюхой и потаскухой… Ну что ж, тогда и черт с вами со всеми! Хорошо, я буду такой, какой вы меня видите!!!

Еще вчера возможность стать вокзальной путаной вызывала в Женьке дрожь омерзения, а сегодня… сегодня ей было плохо. Так плохо, как только может быть человеку в ее положении.

— Ну зачем, зачем он остановился? Там, у подъезда? — стонала она сквозь зубы. — Подошел, приласкал… Обогрел… И исчез. — Вообще-то это она сама исчезла, боялась посмотреть ему в глаза после того, как раскокала, пусть и случайно, лобовое стекло на его машине. Но сейчас Женьке казалось, что Принц из ее сказки исчез сам. И его образ — образ светловолосого юноши с ямочками на щеках и сильными руками, от прикосновения которых таяло сердце, стоял у нее перед глазами и вызывал все новые и новые приступы слез и отчаяния.

Вот он, двадцать третий дом на улице Усиевича. Обыкновенный, совершенно ничем не примечательный домина, типовая пятиэтажка. Вот только дверь у первого подъезда практически бронированная — тяжелая, с четырьмя массивными замками. Сюда-то ей и надо звонить.

— Кто? — раздался откуда-то сверху искаженный динамиком голос.

— Я по объявлению, — робко сказала Женька в пустоту.

— На работу устраиваться?

— Да…

— Хорошо. Поверни ручку и входи.

Обыкновенная квартира… узкая прихожая, ведущая в тесную кухоньку-пенал. Сюда привела ее разнаряженная в яркое платье с египетским рисунком матрона мама Вика, как она попросила себя называть.

Из глубины квартиры доносились чьи-то веселые голоса и смех. Высокий пьяный голос запел: «Не улета-ай, ты кооозлик мо-оой!» — и оборвался.

Мама Вика села. Молча указала Женьке на табурет напротив.

— Как тебя зовут? Рассказывай. Рассказывай все. — Если не считать яркого платья, больше в этой женщине ничего не выдавало служительницу разврата. Обыкновенная расплывшаяся баба лет пятидесяти с мешками под глазами и старомодной халой на голове.

— Я хочу у вас работать. И… и жить, потому что мне негде жить. Ведь вы же предоставляете жилье? Так было написано в объявлении, я нашла газету…

— Деточка, мы предоставляем полный комплект услуг — и жилье, и охрану, и даже трехразовое питание, как в пионерлагере, но предоставляем мы все это только в обмен на твое молодое тело. Как видишь, я называю вещи своими именами. Надеюсь, ты отдавала в этом себе отчет, когда шла сюда?

— Да… Отдавала.

— Ну и ладушки. Документы есть?

— Нет, никаких.

— Хорошо. — Женька не совсем поняла, что же в этом хорошего. — Тогда сейчас ты пойдешь в ванную, вымоешься как следует, воды не жалей, и мыла тоже — ты грязная, как чумичка. Одежду свою выброси за дверь, ее надо выкинуть. Белье тоже. Я дам тебе все новое, вплоть до лифчика и трусов. Не бесплатно, конечно. Заработаешь — отдашь.

Мама Вика встала, крепко взяла Женьку за плечо и повела в ванную комнату.

— А когда мне приступать к… работе? — пискнула Женька, стараясь унять мурашки, заходившие у нее по спине.

— Не бойся, — усмехнулась мама. — Долго не засидишься.

* * *

Спустя час вымытая, благоухающая, просто скрипящая от чистоты, как тарелка, Женька сидела на нижней койке двухъярусной кровати и слушала стрекотливый говорок своей соседки. На Женьке была новая комбинация с кружевами и короткий апельсинового цвета атласный халатик, открывавший ее стройные ноги. На соседке («Света меня зовут, и давай не стесняйся!») была практически такая же одежда. Это здесь нечто вроде униформы, поняла Женька. И покосилась на другую, тоже двухъярусную кровать напротив: смятые постели свидетельствовали о том, что в ее новом доме у Женьки будет еще минимум две соседки. Сколько же тут всех их вообще?

— Шестеро нас, — отвечая на ее немой вопрос, пояснила Света. Она накручивала крашенные в кричаще-фиолетовый цвет волосы на бумажные папильотки и с такой яростью двигала челюстями, жуя жвачку, что в первую минуту окружающим казалось, что Светку постоянно мучает голод.

— Шестеро? А где…

— На работе, естественно, — фыркнула соседка. — Времени-то сколько? Самый сенокос для нашего дела. Маринку с Нинкой еще с утра быки какие-то забрали, жалко девчонок, как бы на «субботник» не попали. Знаешь, что такое субботник? Это когда менты или громилы какие-нибудь тебя на целый день в баню или на квартиру забирают, и там делают с тобой, что хотят…

— Что хотят?

— Ну издеваются. Самое, слышь, противное — что за бесплатно. Меня в прошлый раз по рукам-ногам связали, чтоб не рыпалась, в рот кольцо какое-то вставили, чтоб им пусто было, и над кроватью растянули — это «крокодильчик» у них называется. Козлы… ну и имели, как хотели, во все места и всяческим образом. Так девочки сказали — это ты еще легко отделалась, Светка. Можно, говорят, так сказать, что тебе повезло.

— Повезло?

— Ну может быть хуже. Могут вообще покалечить. Или заставят всю ночь на столе голышом стоять со свечкой или вместо стула используют, поставят на четвереньки… Это-то вот, субботники эти, в нашей работе самое мерзкое дело. Остальное полегче. Знай себе ублажай мужиков всяких, в основном боровов всяких старых… Но они хоть платят. От пятидесяти до трехсот баксов в час, в зависимости от квалификации, поняла? Хотя ты новенькая, за тебя много не дадут. Если только ты не девственница. Ты как?

— Что как?

— Ну целочка или нет?

Женьку передернуло от этого отвратительного слова. Но тут же подумала, что теперь ей надо привыкать… Вряд ли кто-нибудь будет разговаривать с ней иначе.

— Я? Да. Я… у меня еще никого не было.

— Тю! Тогда первый раз можешь задорого пойти. Ты маме только скажи, что нераспечатанная. — (Женька снова поморщилась — Светкины термины резали ей слух). — А вообще-то ты и так не пропадешь. Работы много. В основном мы по вызовам выезжаем, по телефону заказывают — мама отправляет. С водилой и охранником, все как положено. Раз в месяц четыре выходных дня, подряд. Когда месячные. У меня вот сегодня как раз…

— А всегда надо это… по вызовам?

— Ну почти. Хотя есть и такие, которые просят, чтобы с апартаментами. Для таких здесь особые условия. Правда, и стоит дороже…

Светка вдруг сбросила на пол папильотки, вскочила на ноги и, прижав палец к губам, прислушалась. Женька тоже замолчала в испуге. Ее новая подруга с минуту вслушивалась в то, что происходит в квартире, а затем подкралась на цыпочках к открытому одежному шкафу, стоящему у противоположной стены рядом с кроватью. Тихонечко отодвинула в сторону плечики с висящими на них платьицами кричащих расцветок.

— Иди сюда. Глянь. Только тихо, не вспугни…

Приблизившись, Женька заглянула внутрь. Задней стенки у шкафа не было. Ей заменяло стекло, через которое была видна огромная, занимавшая с полкомнаты кровать без спинок и с пузатым матрацем. На кровати лежал огромный мужчина, а рядом с ним, спиной к стеклу — обнаженная женщина. И проделывала она с мужиком то самое, что Женька видела до этого только один раз, да и то в порнографическом журнале, который однажды ей дал пролистать Славка…

— Ужас какой — прижав ладони к враз запылавшим щекам, Женька поспешно отвернулась. Отошла и села на свою кровать.

— Какие мы нежные! — насмешливо прошептала Светка. — Какой же это ужас, дура ты? Это теперь твоя работа. Не самая пыльная, между прочим. Не мешки с сахаром на хлебозаводе таскать, как у нас в Житомире. Я-то оттуда.

— А эти двое знают, что за ними… наблюдают?

— Ну Натка-то знает, конечно. Она же спит вот здесь, рядом с этим шкафом. А этот замозура и не подозревает ни о чем. С обратной стороны там зеркало, не догадаешься.

— Господи, да зачем это нужно?!

— Затем, что камеру здесь иногда ставят. Если клиент какая-нибудь шишка особенная. Куда потом запись идет — не наша забота. Наша забота следить, чтобы камера эта не выключилась…

Светка вздохнула и принялась втирать в лицо жирный крем, черпая его из баночки сразу двумя пальцами.

— Значит, в одной комнате мы вчетвером, в другой — вот этот сексодром со скрытой камерой, в третьей еще двое девочек, там совсем махонькая конурка, девять метров… На кухне мама Вика сидит, она же по телефону отвечает. А за дверью всегда охранник. Не сбежишь. Натка один раз пыталась — так отделали, что она в зеркало на себя смотрела и спрашивала: «Кто это?» И по телу ремнями пороли. Она неделю сидеть потом не могла.

— И больше никто не сбегал?

— Да куда мы отсюда побежим-то. Документы ж у всех отобрали…

Холодные мурашки, которые бегали по Женькиному телу, резко набрали в весе. Теперь ей казалось, что под сорочкой по ней заходил настоящий тараканий рой. «Ну и дура! Дура! Куда меня понесло?» — думала она, кусая губы. Потом пришла другая мысль: «Выберусь! Как-нибудь выберусь. Только надо отоспаться. Посплю здесь одну только ночь, а там…» Что будет потом, она снова не думала. Женька давно уже не строила планы дальше, чем на час-два вперед.

* * *

Алексей ушел спать, не попрощавшись и не пожелав Лизе спокойной ночи. Напрасно она не ложилась и прождала его у себя в комнате с книгой на коленях до половины второго. Когда в квартире стихли последние звуки, она поняла, что брат не придет. Вспыхнувшая безо всякой видимой причины ссора переросла в затяжной конфликт, выматывающий нервы, потому что никто из них не знал точно, как выбраться из этого состояния.

Лиза смотрела в книгу и не видела ничего, кроме ровных строчек, расплывавшихся перед глазами. Рука машинально щелкала выключателем от торшера, комната то озарялась ровным розовым светом, то снова погружалась в темноту.

«Да… Мальчик вырос… — думала Лиза. — Вырос… Вырос… Неужели он покинет меня? Я стала ему в тягость, я это чувствую… Но я не могу позволить ему выставить меня из своей жизни. Алеша — мое второе „я“, мой собственный организм, шестой палец на моей руке… Я не позволю, не позволю ему забыть того, скольким он мне обязан! И он не оставит меня, я всегда буду ему нужна, всегда, всю жизнь…»

«Я тебе отдала все, а ты?» — этот вопрос все чаще грозил сорваться с Лизиного языка, особенно в такие минуты, как сейчас, когда ей казалось, что она остро чувствует Алешину неблагодарность. На самом деле, приди ей мысль обратиться к психологу, женщина узнала бы, что само наличие в их жизни такого вопроса открывает большие перспективы в манипулировании братом, которого она считала за сына. Когда он был еще совсем молод, упреки с Лизиной стороны были скрытыми, завуалированными: «Ты бы лучше позволил мне помочь тебе», «О, это не твои трудности», «Это мое дело — беспокоиться о тебе», «И ты думаешь, что уже готов приступить к этому?», «Ты бы лучше ничего не предпринимал, не спросив предварительно меня», «Я это сделаю для тебя», «Я боюсь, что ты наживешь себе неприятностей»…

Годы и годы Алексей чувствовал, что его считают за инфантильного мальчика, который не в силах о себе позаботиться. Лиза буквально выталкивала брата из процесса принятия решений — ей казалось, что вопросов ведения бизнеса для него вполне достаточно. И душевная дистанция между ними росла. Вольно или невольно именно Алешу она делала ответственным за свое плохое или хорошее настроение. В глубоко запрятанных глубинах сознания эта несчастная женщина мечтала о совсем другом Алеше — котеночке в человеческом обличье, который будет, свернувшись калачиком, всю жизнь лежать у ее ног. Лиза бы возмутилась, если бы ей об этом сказали. Но это было так.

Сейчас, сидя с книжкой на коленях и машинально играя с рычажком выключателя, Лиза пыталась понять причину своих охлаждений с братом. И ей показалось, что она нашла ее.

— Ну конечно! Ему нужна женщина! Вот почему он стал такой дерганый. Я все-таки перестаралась, выбраковывая его немногочисленных подружек. Взрослому мальчику рано или поздно нужна женщина…

Она стала перебирать в уме знакомых ей девушек «из хороших семей», которые могли бы подойти ее Алеше — конечно, ей и в голову не приходило, что парень вполне в состоянии познакомиться с «хорошей» в понимании сестры, кандидатурой самостоятельно. Но Лиза быстро оставила это занятие. При одной только мысли, что хотя бы одна из этих кандидаток может понравиться Алексею, и он, не дай бог, в один прекрасный день придет к ней объявить, что женится, и — о господи! — молодая пара может поселиться в этой квартире, окончательно вытеснив Лизу из жизни ее дорогого мальчика… При одной только мысли ее внутри как будто что-то обожгло. И обожженное место, в районе сердца, заныло так, что Лиза невольно положила руку на грудь.

— Нет, нет, — прошептала она. — Он еще слишком молод, чтобы заводить семью, я не позволю ему этого, пока мальчик не повзрослеет окончательно… Еще слишком рано, он еще не понимает, чего хочет…

Итак, девочки из хороших семей не годились. Легкомысленный флирт с первой же встреченной Алешей особой тоже не допускался — кто знает, во что он потом выльется, этот флирт! Оставалось одно.

Она поднялась с места так быстро и решительно, что не заметила, как соскользнула и шлепнулась о ковер лежащая у нее на коленях книга. Стараясь не слишком стучать каблуками домашних туфель, прошла в прихожую и вынула из своей сумочки маленькую записную книжку в кожаном переплете.

Вернулась к себе. Плотно затворила за собой дверь, еще раз прислушалась к тишине квартиры. Села на диван, включила торшер, нащупала в складках подушек трубку радиотелефона.

— Богдан Давидович? — спросила она, когда на том конце провода ей ответил сонный голос. — Доброй ночи. Это Лиза Давлетшина. Простите, пожалуйста, что я так поздно побеспокоила вас, но вы сказали, что я могу звонить в любое время дня и ночи… Да. Да. Да. Большое спасибо. Так вот, Богдан Давидович, у меня к вам очень серьезное дело…

* * *

— Девки! Богдан пришел. Это ночью-то. Ну все, будет работа! — сказала маленькая, как пацаненок, и такая же юркая Марина — одна из трех Женькиных соседок по новому пристанищу. Она и другая девушка, Нина, только что вернулись с очередной «работы» (уже четвертый раз за день) и теперь развлекались, подглядывая за клиентами через стеклянную дверцу шкафа. Это было их единственной забавой и Женька только диву давалась: ей казалось, что девушек легкой профессии должно тошнить при одном только виде постели.

Однако сейчас Маринка увидела в шкафу что-то действительно интересное, и махала подругам рукой, чтобы они тоже подошли. Женька, которую не оставляли тяжелые мысли и гнетущие предчувствия, не тронулась с места. Она лежала в кровати, закинув руки за голову, и думала о том, что же будет завтра. Перед тем, как разрешить ей улечься, мама Вика сказала, что с завтрашнего дня Женька будет работать наравне со всеми. Девушка пыталась себе представить, как это случится, — и не могла. Неужели действительно ей суждено расстаться с девственностью в компании какого-то жирного потного борова с отвисшим животом и сальными глазами? По телу прошла волна дрожи и отвращения…

— Женька! — Прилично пьяная Нина стащила одеяло, которое Женя натянула себе на голову. — Хорош дрыхнуть-то! На хозяина нашего хочешь посмотреть?

— Хозяина? — пробормотала Женька.

— Ну да! Мужик, правда, он чисто внешне хреновый, сморчок пузатый. Но характер железный! Самое страшное, когда ласково разговаривает. Мы тут знаем: если хозяин мягко стелет — жди от него какой-нибудь гадости!

— Язык у него подвешен, это точно, — подтвердила Марина.

— Иди глянь на него, Женька! Пока в сексодроме клиентов нет. Он там с мамой Викой о чем-то трет, принесла же нелегкая в такую-то поздноту, не дай бог, на субботник пошлет…

Женька нехотя приподнялась на кровати.

— Да иди же ты скорей, кулема!

Сквозь прозрачную стенку шкафа были видны два силуэта — мамы Вики и невысокого полного мужичка смутно знакомой наружности. Сидя в креслах друг против друга, они о чем-то беседовали. Вернее, говорил только мужчина, а мамочка мерно кивала в такт его словам увитой халой головой.

Не веря своим глазам, Женька протянула руку и отодвинула подальше в сторону вешалки с платьями. Вгляделась повнимательнее: нет, ошибки быть не могло! В нескольких метрах от нее сидел… Богдан Давидович, хозяин овощного киоска на Ярославском вокзале!

— Девочки, а я его знаю… — прошептала она потрясенно.

— Да ну? Откуда? — хором спросили девочки.

— Встречала… На вокзале… У него там ларек, фрукты-овощи продает… Не он сам, конечно…

— А! — протянул Светка. — Ну у нашего Богдана чего только нету. И овощи, и цветочки, и ломбард, куда краденые вещи несут, и вот мы. Оборотистый мужичонка, жаль только, что в постели-то он никакой. Ну фуфло абсолютное.

— Откуда ты знаешь?

Девочки дружно рассмеялись.

— Придет время — и сама это подтвердишь! Богдан хоть и нуль полный как любовник, однако ни одну новую девочку старается не пропустить. Пробу снимает!

— А еще я про него слышала, девочки, знаете что? — конспиративным шепотом начала Марина. Но узнать этого Женьке было не суждено. Она увидела, как, грузно поднявшись, мама Вика покинула сексодром, а затем в дверь их с девочками комнаты громко постучали.

— Женя! — услышали они зычный голое «мамочки». — Выйди.

Ничего не понимая, провожаемая сочувствующими взглядами соседок, Женька накинула на худенькие плечи коротенький халатик и вышла из комнаты.

* * *

— Как хорошо, как же все-таки хорошо, что я о нем вспомнила! — думала Лиза, делая приготовления ко сну. Шел третий час ночи. — И как же хорошо, что не отказалась тогда записать его телефон… кто бы мог подумать, что мне и в самом деле пригодится это знакомство!

С Богданом Лиза познакомилась около трех месяцев назад. Возвращалась с собачьей площадки (она прогуливала любимца семьи, кокер-спаниеля Рому) и вдруг увидела, как на тротуар, прямо с проезжей части, неуклюже виляя, заезжает красный автомобиль. Из-под его колес с визгом выскочила собака, а девочка лет семи, которой, судя по поводку в ее руке, и принадлежал песик, прижалась к стене дома и громко заплакала от страха, всхлипывая и заикаясь.

Лиза рванулась к машине, вне себя от бешенства заколотила кулаками по двери. Внезапно машина остановилась, но откликаться на Лизин гнев никто не спешил. Заглянув внутрь салона, она увидела что шофер, вернее сказать, человек за рулем как-то странно подался вперед и практически навалился на руль всей грудью. Его широко открытые глаза смотрели прямо на Лизу.

Недолго думая, женщина переложила в другую руку довольно тяжелый зонт-трость и что есть силы врезала ручкой зонта по стеклу. Оно треснуло и осыпалось. Протянув руку через осколки, она открыла дверцу авто и сунулась внутрь:

— Что с вами? Вам плохо?

— Ммм… — мычал мужчина. Лицо его быстро приобретало синюшный оттенок, в глазах было полно боли.

— Где болит? Вы ранены?

— Ммм…

— Нет? Тогда что? Сердце?

Он уже не издавал ни звука. Лиза, вспомнив свое медицинское образование, моментально просчитала ситуацию: сильные боли в грудной клетке, бледность лица, холодный лоб, нитевидный пульс, поверхностное дыхание, потеря сознания — и сделала предварительный диагноз: инфаркт миокарда. Секунда — и она уже набирала на своем мобильном номер «скорой».

Скорая удачно приехала через полчаса, через два часа больного прооперировали, а месяц спустя еще бледный после больницы, но все-таки уже вполне жизнерадостный толстячок прикатил к Лизе с огромной корзиной фруктов, букетом роз, больше похожим на красное колесо и килограммовой коробкой собачьего печенья.

— Мадам, дорогая мадам, я обязан вам жизнью — и я ваш должник. Повелевайте, немедленно повелевайте, и любое ваше приказание будет исполнено! Немедленно! Любой ценой!

— Берегите здоровье и всегда носите с собой валидол. А в непогоду надевайте теплые носки, — улыбнувшись, «пожелала» Лиза.

— О, как вы благородны! Как вы благородны! Преклоняюсь, преклоняюсь, целую пальчики. Но и мы, настоящие молдавские мужчины, благородны не меньше, чем вы, настоящие москвички! Я оставлю вам свой номер телефона. В жизни часто случается ситуации, при которых необходимо иметь под рукой разные телефонные номера. Мой номер среди всех других стоит особняком! Поверьте, благородная женщина, для Богдана Чоблы не ничего невозможного! Так и запишите рядом с номером телефона: «Богдан Чобла, ничего невозможного!»

Он так шумел и так смешно суетился, что Лиза действительно достала записную книжку и вложила в нее визитку «спасенного». Тогда она усмехнулась про себя, подумав, что при ее спокойной жизни без эксцессов и неожиданностей вряд ли может понадобиться координаты этого забавного человека.

Но вот пригодились. Когда, позвонив среди ночи, она изложила Богдану Чобле свою просьбу, он ответил только одной, уже знакомой ей фразой: «Нет ничего невозможного».

* * *

— Зайди-ка, — мама Вика подтолкнула Женьку в спину. Тычок был достаточно ощутимым, и девушка чуть не споткнулась о порог, влетая в комнату-«сексодром». Она оказалась прямо напротив Богдана Давидовича и целую минуту наблюдала, как на пухлом, словно выпеченная булочка, лице, меняется целая гамма чувств: от удивления — к испугу, от испуга — к недоумению, от недоумения — к неприкрытому злорадству.

— Как я вижу! Женечка! — протянул он тоном, который она никогда не слышала от хозяина, работая в овощном киоске. — Какая встреча, нет, ну вы только подумайте, какая встреча! Я всегда говорил, что совпадения — самые обычные явления в нашей жизни! А что же, Женечка, дорогуша моя, кавалер-то твой незваный, благородный, который вчера как из-под земли объявился — уж не он ли тебя сюда ко мне привел-то? Напоил, поди, шампанским с ананасами и теперь заставил пайку отрабатывать? А?!

— Нн-не понимаю… о чем вы… Здравствуйте, Богдан Давидович.

— Здравствуй, Женечка, здравствуй. Здравствуй, дорогуша, здравствуй. Ну вот, видишь, как оно в жизни-то бывает. Вчера я тебя сам хотел уговорить здесь оказаться, у нас как раз койко-место освободилось, открылась, так сказать, вакансия… Я тебя еще у ларька подметил, красивая ж ты девушка, такие девушки должны не фруктами торговать, а кое чем другим, получше и подороже… Хотел тебя сюда доставить да пристроить на теплое местечко. Дружок твой помешал. Расстроился я этому, Женечка, изрядно. Прямо кушать не мог — вот до чего расстроился. А сегодня вона как обернулось, сама ты ко мне пришла…

Если бы он только говорил, пусть даже хищно блестя глазами, то это было бы еще полбеды. Хуже всего было то, что бывший и нынешний Женькин начальник, не предложив ей сесть и не поднявшись с кресла, стал гладить ее по ноге, ощупывая бедро толстыми пальцами-сардельками. Стиснув зубы, чтобы не заплакать и не закричать, она старалась отключить в себе это чувство непереносимой брезгливости, но оно не отключалось. И паучья рука (как это она раньше не замечала, что добрейший Богдан Давидович похож на жирного паука?!) продолжала скользить вверх по бедру и грозила вот-вот добраться до моей запретной зоны…

— Ну ладно, Женечка! — за секунду того, как она действительно уже была готова завизжать от его прикосновений, Богдан убрал руку с Женькиной ноги и, звучно шлепнув свою рабыню по мягкому месту, попрочнее укрепился в кресле. — Садись-ка напротив, дорогуша. Дело к тебе есть изрядное. Да. Своего рода тест на профпригодность. Пройдешь — хорошо, ну а если нет… Не завидую я, Женечка, таким девушкам, которые не исполняют того, чего я от них требую. И ты знаешь, Женечка, всякое случается в этой жизни. Иной раз бывает, что и в Москве-реке таких непослушниц находят. Совпадение, конечно, но, как я уже сказал, нет ничего обыкновеннее, чем вот эти самые совпадения…

— Что вы от меня хотите? — сев в кресло, Женька почувствовала себя гораздо увереннее. Только коротенький халатик никак не хотел натягиваться на колени, и в конце концов, наткнувшись на насмешливый взгляд Богдана, она бросила это занятие.

— Чего я от тебя хочу, Женечка, ты сейчас узнаешь. Это мне вдвойне повезло-то, что Виктория мне не кого-нибудь, а именно тебя посоветовала для выполнения такого деликатного поручения. Что именно ты оказалась для этого поручения такой… чистой. Да-да чистой — вот подходящее слово. Сегодня просто волшебный день удивительных везений. То есть ночь. Ночь везений.

А впрочем, не будем отвлекаться, Женечка, дорогуша, — продолжил он. — Дело, которое я хочу тебе поручить, состоит в следующем. Тебе надо соблазнить — я надеюсь, ты, несмотря на свою юность и свежесть, которые так нам сейчас пригодились, знаешь, что это значит? — соблазнить одного молодого человека. Желательно бы, слышишь, Женечка, очень желательно, чтобы дело выгорело не как разовое мероприятие (ты понимаешь, о чем я?), а как многоразовое. Иными словами, дорогуша, тебе надо сделать так, чтобы молодой человек потерял от тебя голову. Совсем. Чтобы ходил он за тобой, как приклеенный, как собачонка, как «нитка за иголкой», как говаривала моя бабушка, дай ей бог здоровьичка на том свете…

Слушая его, Женька тщетно пыталась преодолеть приступы тошноты. Ее мутило, как будто она видела перед собой мерзостного, вымытого душистым мылом паука, который шевелил волосатыми лапами возле самого ее лица.

— А зачем это нужно? — все-таки спросила Женя.

— Зачем это нужно — то не твоя забота. Но, забегая вперед, хочу тебя, Женечка, так же предупредить: парень этот молодой, красивый и… богатый. Так что скучно тебе не будет. Может быть, даже удовольствие получишь, желаю тебе этого от души. Но. Заруби себе на своем прекрасном тоненьком носике: как бы не трепетало твое сердечко при виде эдакого сказочного принца, окончательно тебе его ни получить. Прямо сразу так себя и настраивай. Побалуешься, погорячишь молодую кровь, на коротком поводке его возле себя подержишь, если получится — а должно получиться, запомни! — и скроешься с глаз, как только я отмашку дам. С его глаз — не моих. От моих-то глаз, Женечка, дорогуша, никуда не скроешься… Ну как? Понятна задача?

— Понятна, — буркнула Женька. — Только как я найду его, этого вашего принца? Не на улице же мне с ним знакомиться. Он тогда сразу поймет, — она сглотнула, — кто я такая.

Богдан Давидович зааплодировал ей кончиками пальцев.

— Разумно, Женечка, разумно! С такими мозгами ты можешь далеко пойти, моя дорогуша. Разумеется, уличное знакомство для таких целей не подходит. Мы сделаем по-другому. Женщина, которая желает этому молодому человеку добра и только добра, пригласит тебя на ужин. Как свою подругу. Познакомит вас. А дальше все будет зависеть только от тебя.

— А… зачем ей это надо?

— Вопросов, Женечка, в этом доме мне не задают. Здесь только исполняют то, что я приказал.

* * *

Телефон зазвонил как-то особенно резко — Лизе показалось, что ее хлестнули по голове. Вздрогнув, она отрицательно качнула головой Зине, которая поспешила было взять трубку и сама сняла ее с аппарата.

— Слушаю вас.

— Лиза! Это ты? Здравствуй, — узнав голос Алексея, она снова ощутила, как скакнуло сердце. — Не видел тебя утром, и поэтому звоню, чтобы извиниться: вчера я был немного резок. Прости, пожалуйста.

— Да, дорогой.

— Я тебя очень люблю, Лиза. Я хочу, чтобы ты это знала…

— Да, Алешенька… Я тоже.

— И еще… Я хочу пригласить к нам на ужин гостей. Ты не возражаешь?

— Это твои друзья?

— Ну… Не совсем. Но люди, безусловно, достойные.

— Хорошо, дорогой. Мне распорядиться приготовить на ужин что-нибудь необычное?

— Я думаю, нет причин делать какие-то особенные приготовления. Ты и без того прекрасная хозяйка, дорогая. И потом, эти гости долго у нее не задержатся.

— Я все поняла. Алеша!

— Да?

— Если ты не против, я бы тоже хотела позвать кое-кого к ужину. Одну мою подругу.

— Конечно, я не против. А кого именно?

— Боюсь, ты ее не знаешь. Очень милая, молоденькая девушка. Она тебе понравится.

— Я не сомневаюсь, что всех нас сегодня ждет очень интересный вечер.

— Да, Алешенька. Не сомневайся в этом, пожалуйста…

* * *

Женька стояла посреди комнаты, как кукла — механически поднимая руку, ногу, плечо, поворачивая и наклоняя голову, когда ее просили об этом мама Вика и еще две невесть откуда взявшиеся тетки, похожие друг на друга, как близнецы. Одна оказалась парикмахершей, а другая — визажистом. Наличие в гнезде разврата этих двух особ свидетельствовало о том, что Женьку действительно готовят к чему-то необычному. Для обыкновенных клиентов девушки наряжались и причесывались сами, не особенно, впрочем, утруждаясь: «Все равно растреплют», — как пояснила Натка, объясняя подругам, почему ей лень каждый раз перед выездом сооружать себе прическу.

Перво-наперво мама Вика приказала Женьке натянуть на ноги шелковые чулки с ажурным обрамлением, выдала новое, французское белье, затем принесла и бросила на кровать длинное платье с разрезом, украшенное красивой вышивкой как у глухого ворота, так и по обшлагу длинных свободных рукавов. Из треснувшего зеркала в их с девочками комнате на Женьку глянула высокая гибкая девушка с сухо горящими глазами. Она казалась старше своих действительных восемнадцати лет и была удивительно хороша даже без прически и макияжа. Но трем суетящимся возле нее женщинам так не казалось.

— Вот это убираем, — бесцеремонно дернула ее за косичку та, что была парикмахершей. — Садись.

Женька молча подчинилась. Ей распустили косички, взбили и зачесали кверху волосы, выпустив по бокам кокетливые завитки. Потом наступила очередь визажистки.

— Готова барышня, — сказала та, поворачивая девушку лицом к маме Вике. — Такую красоту мазюкать — только портить. Молодым все к лицу…

Действительно, чуть тронутые блеском губы и слегка оттененные неброскими тенями глаза — вот и весь макияж, который понадобился Женьке. Ничто не могло скрыть ее сияющей молодости.

— С твоими данными, девка, можно очень высоко взлететь, — заметила мама Вика перед тем, как передать Женьку с рук на руки охраннику, который усадил ее в машину.

«Если все это окажется еще более отвратительным, чем я ожидаю, — отравлюсь. Или утоплюсь, — думала Женька, бездумно вглядываясь в проплывающие за окном городские пейзажи. — В общем, я жить не буду, опостылело мне все…»

* * *

Ехать пришлось недолго, всего несколько кварталов. Уже смеркалось. Когда машина въехала в знакомый двор, Женька беспокойно заерзала на сиденье: бог мой, подумала она, неужели ко всем моим несчастьям мне суждено перед окончательным падением еще раз увидеть двор, где совсем недавно, пусть ровно на минуту, но все же это было, мне показалось, что я еще могу быть счастливой?!

Когда шофер остановил машину в таком знакомом дворе — в ней зародилось подозрение, что судьба подсунула ей какую-то еще одну, особенно изощренную шутку.

Когда молчаливый охранник довел ее до того самого, пятого этажа — подозрение переросло в уверенность.

— Звони, — сказал ей охранник. — Через два часа я за тобой заеду.

Он сбежал вниз по лестнице, ни разу не оглянувшись на Женьку. А она, постояв на площадке и чувствуя, как головокружение набирает обороты, пошатнулась и ухватилась за дверной косяк. Сползла по двери вниз, к самому цементному полу… Села у самого порога, как бесприютная собачонка, подобрав ноги и уткнувшись лбом в колени.

«Это конец… конец… конец… Сейчас он или она откроют дверь, и… Этого унижения я не перенесу…» Каменный мешок лестничной клетки отразил сдавленные рыдания. Ни один человек из соседних квартир не вышел посмотреть, что происходит, кто в этот сырой осенний вечер плачет там, под дверью.

«Сейчас, сейчас… Как только я смогу подняться на ноги… Это недалеко — всего три каких-то шага… И еще один, последний — вниз… Только надо посильнее перегнуться через перила… И я буду свободна, наконец. Ото всех… И все будут свободны от меня…»

Все так же цепляясь руками за косяк, она поднялась. Встала у лестничного пролета, глядя вниз, в пугающую черноту, которая скоро примет ее в свои объятия. «И я никому больше не доставлю огорчений. Жаль только, что они никогда не знают, что я сделала это из-за любви. Из-за любви ко всем им…» Как в видеофильме, поставленном на режим быстрой промотки, перед глазами мелькнули и исчезли лица родных и любимых — папки, Елены Вадимовны, Алексея…

Сейчас… еще минута, только одна минута, самая-самая последняя… Вот. Теперь глубоко-глубоко вздохнуть, и…

— Женя! Женя!

Дверь в ту самую квартиру, порог которой она не нашла в себе силы перешагнуть, распахнулась. Не веря самой себе, Женька всматривалась в женщину, что стояла на пороге и, плача, протягивала к ней руки. Только что усилием памяти она вызывала перед собой этот образ, чтобы попрощаться с ним. Почему же он не исчезает?!

— Женя! Женечка!!

Нет, не может быть. Нет, может! Это никакое не видение. Это…

— МАМА!!! — истошно закричала Женька, и бросилась к ней, и забилась в объятиях плачущей Елены Вадимовны…

* * *

Потом она переходила из рук в руки — от матери к отцу (он тоже был здесь! И тоже плакал — это был единственный случай на Женькиной памяти, когда глаза отца находились на мокром месте), от отца обратно к Елене Вадимовне, а от нее к Алексею, ибо молодой человек вышел из-за спин Женькиных родителей сразу, как только стихли первые бурные объятия, слезы и поцелуи.

Черно-белая собака ликовала вместе со всеми, путаясь под ногами, скуля и повизгивая в приступе невероятного блаженства.

— Как же ты здесь оказалась? — с удивлением спросил Алеша, беря ее за руку и, отступив на шаг, оглядывая с ног до головы. — Какая ты… просто Царевна-Лебедь. Настоящая Женщина, а не маленькая запуганная девочка-замарашка, какой я тебя видел.

Покраснев, она отняла у него свою руку и спряталась за спину Елены Вадимовны.

— Послушай, а как ты здесь оказалась?

— А и правда, Женечка — как? — воскликнула Елена Вадимовна.

— А вы? Как вы тут? — спросила Женька, хлопая глазами на родителей. До нее только сейчас начало доходить, что появление мамы и папы в этом доме выглядит почти что мистическим совпадением!

— Ну с нами-то как раз все ясно. Нас Алексей Аркадьевич вызвал. Еще вчера позвонил, нашел нас через адресную службу — мы чуть с ума не сошли от радости, когда узнали, что ты жива и здорова. Господи, Женя, дорогая моя, сколько горя, сколько горя ты нам причинила! Где мы только тебя не искали, даже… — Но тут Елена Вадимовна улыбнулась и оборвала себя: — Впрочем, сейчас мы не будем об этом говорить, не станем портить праздник нашей встречи. Собирайся, Женечка, едем.

— Куда?

— Домой, конечно.

— Что же мне собирать? — рассмеялась девушка. — У меня ничего нет. Совсем ничего. Даже расчески, даже использованного автобусного билета.

— Что же, тем лучше…

— Но вы никуда не пойдете, — перебил Алексей Женькину маму. — Куда вам идти на ночь глядя! Пойдете завтра, сядете в первый же утренний поезд, если хотите. А переночуете здесь. Места хватит.

Елена Вадимовна благодарно улыбнулась ему. И повернулась к Женьке, обняла ее за плечи, спросила, ласково глядя в глаза:

— И все-таки как ты здесь оказалась, Женя? Ведь всего полчаса назад мы с папой и Алексеем Аркадьевичем обсуждали, как тебя найти! И почти что впали в отчаяние. И вдруг — ты сама являешься к нам собственной персоной! Хорошо, что я услышала, нет, просто сердцем почувствовала, что на площадке кто-то есть…

— Ты даже не представляешь, мама, насколько это хорошо, — прошептала Женька, прижимая к лицу материнские руки.

— Ну теперь все кончилось. Все-все самое страшное осталось теперь позади. Так какой же добрый ветер принес тебя к нам, Женя?

На этот вопрос, заданный уже в третий раз, не ответить было нельзя. И тут, отняв руки Елены от лица, Женька увидела Лизу. Она стояла в самом конце коридора и наблюдала эту залитую слезами встречу без единого звука.

«Женщина, которая желает этому молодому человеку добра и только добра, пригласит тебя на ужин. Как свою подругу. Познакомит вас. А дальше все будет зависеть только от тебя», — отчетливо вспомнила Женька. И шагнула к Лизе, сама не зная зачем, скорее повинуясь подсознательному чувству милосердия: такая отчаянная мольба, граничащая с заклинанием, была написана на лице этой женщины!

— А я пришла по приглашению, — сказала она, глядя только на Лизу. И добавила, заговорщицки подмигнув ей — так, чтобы этого не видели остальные: — Мы с Елизаветой Аркадьевной тоже задумали было сделать всем вам сюрприз. Но вы нас просто опередили.

* * *

И все они сели за стол. Причем Алексей, как это сумела заметить Женька, хотя и смотрела на него искоса, сквозь опущенные ресницы, позаботился о том, чтобы занять место поближе к ней. А потом несколько раз нащупывал под скатертью его руку. Они, все впятером, разговаривали и смеялись, чокались бокалами с вином и шампанским, звенели салатницами, опустошая тарелки, снова разговаривали и смеялись, все — даже Лиза. Правда, смех у нее был немного нервный. Но Женька, такая счастливая и розовая от этого счастья и вина, несколько раз встречала ее настороженный взгляд и кивала Лизе, старясь вложить в этот жест как можно больше ободрения.

— Ну пора бы, пожалуй, и на покой, если хозяева дома не возражают, конечно, — сказал в конце концов папа.

— Да, конечно! Вы же с дороги, — согласился Алексей. И первым поднялся из-за стола.

— Зина уже ушла. Я постелю гостям, Алеша, — сказала Лиза, тоже вставая.

Задвигали стульями и остальные.

— Пойду прогуляю собаку. За всей этой суматохой, хоть и приятной, мы чуть было не позабыли о Ромке, — сказал Алексей, выходя в коридор. Обрадованный спаниель, до сих пор скучавший под столом, затрусил следом. И Женька, едва успев подумать о том, что надо быть посдержаннее, кинулась за ними:

— Я с тобой — можно?

— Женя! Только не исчезни, пожалуйста! — взмолилась мама.

— Не беспокойтесь, Елена Вадимовна. От меня она никуда не денется, — засмеялся Алексей, обнимая Женьку за плечи.

Она накинула мамин плащ, Алексей надел на собаку ошейник. И они шагнули в ночь, увлекаемые повизгивающим от нетерпения Ромкой.

* * *

— Спасибо тебе за все, — сказала Женька, глубоко вдохнув сырой осенний воздух.

— Да не за что, перестань…

Собака, выписывающая возле них нетерпеливые круги, вдруг учуяла в темноте что-то, что ей не понравилось. И заворчала, переступая лапами.

— Ты знаешь, я… Еще бы чуть-чуть, и я бы умерла сегодня. Ты меня просто спас. Ты меня второй раз уже спасаешь.

— Ну еще бы. Я с детства мечтал стать пожарным, чтобы раскатывать на огромной машине и спасать всех напропалую. Ты подвернулась — и тебя спас. Я такой.

Ей не хотелось переходить на шутливый тон. Напротив — хотелось во что бы то ни стало выразить хотя бы миллионную долю переполнявшей ее благодарности. И Женька открыла рот, чтобы попросить его стать серьезнее, как вдруг перед ними возникла какая-то фигура.

— Где ты шляешься до сих пор? Я же сказал: заеду через два часа. Шалава, она и есть шалава. Пошли, — прошипел здоровенный парень, в котором похолодевшая Женька узнала шофера, по совместительству выполнявшего роль охранника и сутенера. Он крепко схватил ее за руку и так резко потянул за собой, что Женька невольно сделала несколько шагов следом.

— В чем дело? — спросил Алексей, выступая вперед.

— Не твое дело.

— А ну-ка, отпусти девочку, парень.

— Что? А ты кто такой?

— Неважно.

— Прохожий? Ну и вали отсюда, пока я тебе рыло не начистил.

— Допустим, не прохожий. Допустим, муж.

— Ха! — осклабился верзила, снова дергая Женьку. — Муж! Кому-нибудь другому это залепи! У шлюх мужей не бывает.

Больше в дискуссии Алексей участия не принимал — коротко размахнувшись, он впечатал кулак прямо в центр отвратительной физиономии. Ответный удар не заставил себя долго ждать. Женька не успела опомниться, как оба противника, сцепившись, покатились по земле. Пес с рычанием наскакивал на клубок тел, но от этого было мало толку.

— Мама! — крикнула Женька. «При чем тут мама?!» — сверкнуло у нее в мозгу в следующую секунду. Она быстро оглянулась: кирпич, туба, сучковатая палка — в этой ситуации подошло бы все, что угодно, но ничего этого под руку просто не попадалось! Проклятые дворники! А ведь еще вчера двор был просто захламлен — ведь она разбила стекло машины Алексея первым попавшимся в руки камнем!

— Шаххх! — так или примерно так вдруг выдохнул враг, отпадая от Алексея. Быстро перекатился на бок, вскочил. И кинулся прочь, сопровождаемый по пятам захлебывающимся от лая спаниелем.

А Алексей остался лежать на земле, схватившись обеими руками за живот и нелепо подогнув ноги. Замерев на месте, Женька смотрела, как сквозь его пальцы, маслянисто поблескивая в свете фонарей, вытекает темная жидкость.

Кровь…

* * *

Час.

Еще час.

Два часа.

Большие часы с маятником отбивают время так равнодушно, так спокойно, как будто ничего не случилось.

Как будто они не знают, что земля ушла из-под ног, и едва обретенное счастье с хрупкой надеждой на любовь разлетелось в осколки, и эти осколки рухнули в черную бездну страшной, страшной, страшной твоей вины.

«Это я во всем виновата… Только я одна, одна я — во всем… Если бы не дернул меня черт пойти туда, в тот дом мамы Вики — ничего бы не случилось… Не случилось бы ничего…»

Вот уже пять часов подряд, не чувствуя затекших рук и ног, Женька сидела в тиши больничного коридора и вслушивалась, все время только вслушивалась, не идут ли к ней врач или хотя бы медсестра. Но белый чистый коридор был пуст и бездушен. И только большие часы с маятником отбивали время так равнодушно, так спокойно, как будто ничего не случилось.

«Это я во всем виновата… Только я одна — во всем…»

— Это я одна виновата, — вдруг сказала Лиза. Она сидела рядом. За пять часов ожидания женщины не проронили друг другу ни слова.

— Что вы сказали?

— Это я во всем виновата. Если бы я не позвонила этому человеку, Богдану Чобле, ничего бы не случилось. Моя, моя, только моя вина…

Женька хотела возразить: «Неправда, всему виной моя дурная голова», — но спохватилась. Так некстати сейчас затевать какой бы то ни было спор.

В полном молчании прошло еще полтора часа.

Лиза снова заговорила первой:

— Если он выживет, я приму это как знамение. Я навсегда уйду из его жизни. Бог мой, какое горе, какое горе должно было прийти в наш дом, чтобы я поняла, как несправедливо жестоко я обходилась со своим мальчиком… Я душила его своей любовью, я мешала ему жить, и он взбунтовался, требуя себе хотя бы малую толику самостоятельности. Да, это был бунт, теперь я это понимаю. Это был бунт, и вот к чему он привел…

— Лиза, это неправда, — начала Женька, движимая состраданием. Но осеклась: стены коридора ожили чьими-то шагами.

Устало вытирая пот врачебной шапочкой, он приближался к ним — царь и бог, самый главный человек на Земле, не ведавший о той великой роли, которую отвели ему две несчастные женщины, пока он оперировал их брата и любимого. И сейчас, пока он шел по коридору, они взирали на него, как на Мессию.

— Что? — хрипло спросила Лиза.

— Удовлетворительно, — коротко ответил он.

— Что это значит?

— Это значит, что операция прошла удовлетворительно. Большего я не могу сказать, извините. Врачебное суеверие.

— Но ему лучше?

— Больной сейчас спит, и на вопросы о самочувствии отвечать не в состоянии. Могу сказать вам пока одно: ему, по крайней мере, не хуже. Рана очень серьезная — ножевое ранение в брюшную полость, проникновение с повреждением желудка, тонкой и толстой кишки. Это злодейство какое-то. Жалко парня. Но! Будем надеяться на лучшее.

Пожилой хирург положил обе руки на плечи Лизе и, глядя ей в глаза так, будто пытался ее загипнотизировать, отчетливо повторил:

— Будем надеться на лучшее.

Лиза всхлипнула и закрыла лицо руками. Потом опять вскинула голову:

— Послушайте. Я бы хотела находиться радом с братом. Постоянно, и день и ночь. Всегда. Дежурить возле него. Я знаю, что надо делать, я…

— Я тоже, — быстро перебила Женька. — Я тоже буду дежурить. Мы можем вместе, можем по очереди. Я никуда отсюда не уйду, пока вы не разрешите.

— Это исключено, — резко ответил хирург. — Если бы разрешали родственникам больных устраиваться рядом с ними в палате, то больница бы в два счета превратилась в сумасшедший дом, а у меня, извините, другая специализация — я хирург, а не психиатр. И к тому же к больному Давлетшину все равно ни сейчас, ни потом никого из посторонних не пустят: он в реанимации. Идите домой, девушка. И вы идите, — обратился он к Лизе. — Для больного и так будет сделано все, что можно.

Лиза выпрямилась. Лицо ее выражало категорическую решительность.

— Простите, как ваше имя-отчество?

— Олег Павлович.

— Так вот, Олег Павлович. Я все равно останусь здесь.

— Это не…

— Я сказала: останусь здесь, а не возле Алексея. Хотя, конечно, я бы хотела каждый день хотя бы его видеть. Хотя бы через стекло реанимационной палаты. Но если вы мне даже этого не позволите, я все равно останусь. У меня высшее медицинское образование. Хотя по специальности я не работала, но хотя бы начальных знаний, надеюсь, не растеряла. И поэтому намерена устроиться в вашу больницу работать. Мне все равно кем. Няней, санитаркой, сиделкой, медсестрой. Кем возьмете. Ведь есть же у вас больные, которым требуется уход?

— Есть. Но вы представляете себе, что значит ухаживать за хирургическими больными?

— Какая разница, представляю я себе это, или нет? Я все равно устроюсь к вам на работу. Ведь у вас наверняка не хватает младшего медперсонала.

— Не хватает. — Врач внимательно и с интересом посмотрел на Лизу. — Даже очень и очень не хватает, я бы сказал — дефицит… Ну что ж. Приходите с утра, определим вам фронт работ. Надеюсь, сотрудничество наше будет плодотворным. Должен вам сказать, что я очень уважаю женщин вашего типа.

Он крепко пожал руку сначала Лизе, потом Женьке и пошел по коридору — кряжистый, сильный человек с твердой походкой и едва наметившейся лысиной на круглой голове. Прекрасный человек.

Великолепный.

* * *

Прошло четыре месяца.

Они стояли на Ярославском вокзале. Только теперь стояли они возле вагона — поезд увозил Женьку домой, к родителям, которые ждали дочь с нетерпением и все это время забрасывали ее тревожными письмами и звонками. Они стояли, обнявшись. Не потому, что спасались от ветра, и пытались согреться. Они стояли, обнявшись, потому что только вместе, рядом, им было хорошо.

— Ты правда скоро приедешь? Правда? Правда? — в сотый раз спрашивала Женька.

— Обещаю. Приеду совсем скоро, самое позднее — чрез две недели, — в сто первый раз отвечал Алексей.

— Ты меня не забудешь?

— Попробуй тебя забудь, — отвечал он, зарываясь в ее волосы. — Ты же мне голову оторвешь.

— Оторву, — счастливо соглашалась Женька.

— Увидимся через две недели.

— А потом?

— Я буду приезжать так часто, как только смогу.

— А потом?

— А потом ты приедешь сюда. Окончательно. Поступать в институт, ну и вообще…

— И вообще?

— И вообще взять на себя заботу о бедном, маленьком, брошенном мальчике.

— Это ты-то брошенный?

— Разумеется. Брошен, растерт и забыт. С тех пор, как Лиза собралась замуж за этого хирурга, Олега Павловича, обо мне совершенно некому заботиться. Я поручаю эту почетную миссию именно тебе.

— Ах да! Лиза выходит замуж! — вспомнила Женька. — Я же тоже получила приглашение! И маме с папой она велела передать! Ну значит, я приеду еще раньше. Я приеду на свадьбу.

— Да. И мы пойдем гулять.

— Только не по Москве. — Просительно протянула Женька. — Я была здесь такой несчастной…

— Обязательно по Москве, — засмеялся он. — И обязательно вдвоем. Ты больше не будешь несчастной. Несчастной быть воспрещается!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анастасия Доронина
Если ты меня любишь