Сьюзан Вейд

Белая ладья. Черная пешка

Впервые Эллиот Франклин заметил странное поведение кошек спустя неделю после того, как его жена забрала дочь и уехала к своим родителям в Даллас.

— До конца лета, — сказала Рита. — Так что Анна сможет брать уроки танцев у мадам Дюпри. Здешняя студия не приносит ей ничего хорошего — даже ты это видишь.

Эллиот не видел в Танцевальной школе-театре ничего дурного. В особенности в возрасте Анни. Танцевальная школа не была очень уж важна для Анни, но он знал, что положение не улучшится, если он скажет об этом Рите. Так что он удовольствовался уверениями Анни, что, само собой, она умеет сама звонить по межгороду и что, само собой, она помнит его рабочий номер.

— И кроме того, это двенадцатая станция пожарного департамента Остина, — добавила она, — так что я смогу узнать номер в справочнике, если я его забуду. Чего я не сделаю.

— И ты знаешь, в какую смену я работаю?

— Смена «В», — сказала она. Ее серые глаза заставляли его сомневаться, что ей всего лишь семь лет. — Кроме того, я всегда помню твое расписание, папочка.

— Я просто буду скучать по тебе, — извиняющимся тоном сказал Эллиот. — Очень.

Анни обняла его.

— Я тоже, папочка. Но это только шесть недель.

Он знал, где она подхватила эту фразу. Это был Ритин ответ на все его возражения. А он немог заставить себя предупредить Анни, что это может быть ложью. Рита так и не привыкла к Остину, она принадлежала Северному Далласу до мозга костей. Эллиот подозревал, что только взрыв юношеского протеста заставил ее выйти за него замуж. Когда он прошел, она стала настаивать на своем нежелании жить здесь.

В июне ему исполнилось тридцать шесть, Возраст, который сделал его слишком старым для перевода в другие глазные пожарные департаменты. В течение четырех дней после того, как Рита объявила о своих планах, он подозревал, что она ждала, пока он застрянет в Остине, прежде чем навсегда уехать в Даллас.

Если она не вернется к началу занятий в школе, это будет значить, что она ушла от него.

Если он обвинит ее в этом до этого срока, она будет настаивать, что все было хорошо, а у него разыгралась паранойя.

Эллиот был убежден, что после восьми лет совместной жизни с Ритой паранойя появится и у самого нормального мужчины. Но это был уже совсем другой их спор, из серии «кто больше сумасшедший».

Так что в конце концов он отпустил их — свою раздраженную жену и свою единственную дочь. Он думал о своем поражении, когда покорно помогал грузить сумки в багажник «бьюика», и мрачно смотрел, как они уезжают по пригородной улице и скрываются из виду.

Следующую неделю он провел в непрекращающемся унынии, прерванном единственным ярким пятном — звонком в дом тестя в Далласе, когда ему даже позволили поговорить с Анни. Все другие звонки грубо прерывались Роджером Уоллером, отцом Риты. «Она спит», — говорил он. Или: «Они в студии на занятиях». Он всегда вешал трубку прежде, чем Эллиот успевал попросить что-нибудь передать.

Эту неделю Эллиот тянул свои смены как обычно — двадцать четыре часа работы, сорок восемь отдыха, — оплачивал счета и ходил за продуктами. Но внутри него росла уверенность, что он потерял свою дочь навсегда.

Еще не наступил вечер субботы, после еще одной неудачной попытки поговорить с Анни, когда он понял, что она могла написать ему. Он рыскал в поисках ключа от почтового ящика двадцать минут, пока не откопал его в корзине на столе в зале.

Длинные летние сумерки взяли верх над мучительно угасающим днем, и первый прохладный вечерний ветерок подул, когда он спускался с холма к почтовому ящику. Ручей, бежавший под дорогой в том месте, оказался полон. Это было удивительно, если учесть, какая жара стояла в последнее время.

Эллиот достал недельные запасы почты из забитого ящика. Когда он стоял там, отбирая ненужную макулатуру от счетов, что-то мелькнуло на краю поля зрения, быстрое, неясное движение на дороге, заставившее встать дыбом волосы на его шее. Он повернул голову, чтобы рассмотреть это внимательнее, но высокие платаны и дубы, которые росли вдоль ручья, превращали закатный свет в темноту. Сначала он не мог ничего разобрать. Он стоял без движения, и по мере того как его глаза привыкли к темноте, он увидел странную картину.

Пара мощных потоков дождевой воды скобками окружала изгиб дороги, ведущий к мосту над ручьем. Напротив него на другой стороне ручья ровным рядком сидело около десятка кошек. Совершенно черных. Каждая кошка занимала определенное положение и определенную позу, так что все вместе они выглядели как отряд солдат, замерших на своих постах. Маленькие худощавые молодые кошки сидели рядком перед старшими, аккуратно свернув хвосты вокруг черных тел, уши насторожены, глаза смотрят прямо перед собой. Позы больших кошек были более разнообразны, но все еще слишком правильны. Огромный лоснящийся кот с большими ушами, которые делали его похожим на лиса, сидел на берегу ручья, будто обозревая ряды своего отряда. С другой стороны сидели две кошки, каждая подняв одну лапу и выпустив когти.

Определенно очень странно. Конечно, Эллиот замечал бездомных кошек поблизости. Из-за близости реки и неокультуренной лесной полосы за домами вокруг было много животных — опоссумы, еноты и сотни белок. Но он никогда не видел такую мрачную группу кошек. Что-то еще мелькнуло на периферии его зрения. Очень медленно Эллиот повернулся, стараясь держать живописную группу черных кошек в поле зрения.

С этой стороны ручья собралась другая группа. Кошки из этой группы были полностью белыми. В противоположность ровным рядам черных позы белых кошек выглядели беспорядочными и хаотическими.

Две стаи сидели друг напротив друга, не двигаясь и не мигая. Эллиот заметил, что одна из белых кошек смотрела по сторонам — среднего размера самка, у которой не хватало половины уха. Она сидела, подняв хвост, на расстоянии добрых шести футов от своей фаланги.

Ни одна из кошек не шевелилась.

Это была самая, черт побери, странная вещь, которую Эллиот когда-либо видел.

Без всякого предупреждения белая кошка с рваным ухом бросилась по диагонали через дорогу. Она схватила котенка из черных рядов, сжала его голову в зубах и унеслась мимо вражеского фланга к излучине ручья.

Это случилось со скоростью света, беззвучно, даже без крика жертвы. Но Эллиоту показалось, что он услышал, как сломалась шея котенка, когда кошка исчезла среди теней.

Он поглядел ей вслед, пытаясь проследить ее путь, но угасающий свет был против него. Когда он снова взглянул на дорогу, кошки растворились во тьме, как будто их здесь никогда не было.

— Наверное, у меня галлюцинации, — произнес он. Голос прозвучал хрипло.

Он прочистил горло и повернулся к дому.

Белая хищница сидела на заграждении моста перед ним, спокойно слизывая кровь со своей белоснежной шерсти.

Эллиот бросил почту. Кошка взглянула на него на мгновение и продолжила неторопливое приведение себя в порядок.

— Я понял, — прошептал Эллиот. — Белая ладья бьет третью пешку.

Правильно?

Закончив слизывать темную кровь со своей груди, белая кошка мелькнула хвостом и растворилась в сумерках.

Смена Эллиота начиналась на следующий день. Официально — в двенадцать, но существовала традиция пораньше освобождать ребят из предыдущей смены, так что он пришел к одиннадцати.

К двенадцатой станции относилась большая территория, покрывающая Северный Остин от бульвара Ламар до 35-й улицы, так что звонков бывало много. Большинство звонков были от больных — обычно сердечные приступы; иногда ножевые или огнестрельные ранения. Но и пожаров было много.

Смена была самой напряженной на памяти Эллиота, а ведь это еще не полнолуние. На самый крупный вызов их подняла сирена в 4.04 утра. Звук напоминал громкое «у-у-у-уа-а» и застал его в фазе сновидений. Обычно Эллиот быстро просыпался, но вызов поймал его в неправильное время, и потом он не мог вспомнить ничего, предшествовавшего выезду на пожар.

Это был один из тех вытянувшихся в ряд комплексов домов, что испещряли северную часть Остина, двадцать квартир в двухъярусном доме в форме буквы «Г». Похоже, это был серьезный пожар. Отражения световых сигналов пожарной машины скользили по поверхности здания, красные и оранжевые огни вспыхивали в темных окнах, как искры. Завораживающее зрелище.

Потом кто-то закричал, и Эллиот увидел, что за ограждением слоняются около двадцати человек. Тоуи подал машину вперед, посмотрел на него и резко сказал: «Франклин! Ты в порядке?» Эллиот спохватился и взялся за рацию. «Машина 12 на месте. Присоединяемся к основной бригаде. У нас жилой комплекс с густым дымом на верхних этажах. Вспомогательной машине необходимо проложить линию. Будем тянуть рукава».

Васкез уже принялась вытягивать рукав, и Эллиот вспрыгнул на машину, чтобы помочь ей, пока Тоуи готовился пускать воду. Войгт схватил одну из лестниц и направил на верхний ярус.

— Там никого нет? — крикнул Эллиот одному из гражданских, здоровому парню в джинсах, который выглядел полностью проснувшимся. — Где это началось?

Парень ответил:

— В квартире по соседству с моей, мы полагаем, — и указал на дверь в конце верхнего яруса. — Три восемьдесят пять. Дымовая сирена уже отключилась — думаю, ее услышали все.

— Проверьте, все ли здесь, — сказал ему Эллиот. — Проверяйте по номерам квартир. Мы будем искать, но постарайтесь убедиться, что все на месте.

Какая-то беспричинная тревога глодала его. Он снова взялся за рацию.

— Войгт! Они думают, что началось в квартире три восемьдесят пять…

Войгт был на полпути наверх, его форменная куртка распахивалась, когда он вытягивал перед собой очередную секцию лестницы.

— Цепляйся справа и скажи, что там внутри, Войгт! — крикнул Эллиот.

Войгт остановился напротив открытой двери, из которой валил дым. Его голос прозвучал громко и возбужденно:

— Неплохо! Мы сможем закрепиться здесь.

Потом Войгт споткнулся напротив ограждения верхнего яруса и выругался.

А несколько секунд спустя по лестнице промчалась белая кошка. У нее не хватало половины уха — Эллиот заметил это, когда она метнулась через стоянку и растворилась. При виде рваного уха его тревога резко усилилась.

Неожиданно кое-что пришло ему в голову — инспекция по безопасности, с которой они были гут несколько месяцев назад. Он закричал:

— Нет, Войгт! Мне нужно отрезать соседнюю квартиру. Заблокируй ее!

Подошел парень в синих джинсах:

— Джанет говорит, что жильцы из квартиры три восемьдесят пять в отъезде — так что мы почти уверены, что все здесь.

Эллиот показал парню два больших пальца и побежал к лестнице, вытягивая секцию.

— Васкез — приготовься, но воду не пускай. Мы с Войгтом разломаем потолок в боковой квартире. Нам нужно остановить распространение огня на верхнем ярусе.

Тоуи уже открывал вентиль на машине. Войгт все еще стоял на входе в квартиру, но по крайней мере он застегивал куртку. Васкез уже протянула багры наверх и вернулась, чтобы проложить еще одну линию без лишнего напоминания. Она была хорошей помощницей.

Эллиот забрался в горящую комнату — шевелящийся черный дым скрыл из виду абсолютно все. Он не мог разобрать, как далеко по квартире распространился огонь.

— Говорю тебе, мы можем закрепиться здесь, — сказал Войгт откуда-то изнутри.

— Войгт, — позвал Эллиот, — оставь это. Заходи в соседнюю квартиру и помоги пробить дыру в потолке.

— Но ведь только часть кухни… — сказал Войгт.

— Делай, как я сказал, Войгт. — Эллиот схватил багор и побежал к квартире с другой стороны.

Эллиот слышал звук сирен — значит, еще одна команда на подходе, в любой момент его могут сменить. Дым уже струился из вентиляционных шахт. Он всадил свой складной крюк в стену над головой и потянул, плечевые суставы заныли. Стареешь, Эллиот. Потом Войгт оказался рядом с ним, тоже всаживая свой крюк. Из первой дыры в стене вырывался жар. Но пламени еще не было — они успели как раз вовремя.

— Мы возимся вокруг да около, пока там все горит! — закричат ему Войгт. — Мы могли бы закрепиться там!

Эллиот не стал тратить время на ответ. Ему понадобилось несколько минут на то, чтобы пробить потолок. Тоуи сообщил, что вспомогательная машина уже цепляется к пожарному крану, чтобы проложить еще одну линию.

Эллиот послал свободных людей из команды на поиски в здании, пока Тоуи помогал одному из пятнадцатой команды подключить вспомогательную линию. Через несколько секунд пожарный кран был открыт, подавая воду в рукава.

Эллиот поставил Войгта на вспомогательную позицию во второй бригаде.

— Вот дерьмо, — сказал Войгт, направляя струю воды на верхний ярус. -

Ничего не происходит.

— Подожди, — сказал Эллиот. Он схватил другой рукав и побежал к квартире три восемьдесят пять, полыхавшей, как фейерверк. Вокруг было черно от дыма и жарко, как в аду. Васкез была наготове у своего рукава, как он и говорил ей.

— Собьем его! — сказал он.

Они нырнули внутрь, разливая перед собой воду широким веером. Когда они добрались до гостиной, оранжевое пламя освещало их путь неверным адским светом. Вода, которую они накачивали, превращалась в пар, и становилось еще жарче.

Он боялся, что вспыхнет все. Становилось так жарко, что ограниченные очаги пламени в течение нескольких секунд могли вызвать спонтанное возгорание во всей квартире.

Пожарный костюм не мог уберечь при таком воспламенении, он просто таял на теле и изжаривал тебя. Пара становилось все больше. Жар неистовствовал.

— Становится жарковато, а? — сказал он.

— Все будет нормально, — ответила Васкез. Ее голос звучал глухо из-за маски.

В крыше прогорело отверстие. Он понял это по тому, что дым стал рассеиваться и языки пламени стали ярче и выше. Но стало чуть прохладнее — жар выходил через дыру. Затем пламя принялось спадать.

— У нас получается! — закричала Васкез.

Голос Тоуи прозвучал по рации:

— Вы можете выбраться здесь? На крыше огонь.

Эллиот оставил Васкез и парня из пятнадцатой и побежал на первый этаж.

Пламя вырывалось сквозь крышу квартиры три восемьдесят пять. Искры выстреливали в темноту и лениво скатывались с крыши.

Дерьмо. Все было таким сухим, что мог начаться поверхностный огонь. А часть крыши чуть подальше уже начала тлеть.

Гражданские с криками бегали по лестнице внизу. Из-за шлема его собственное дыхание звучало громче, чем крики, даже громче, чем голоса, доносящиеся из рации.

— Постарайся их успокоить, — сказал он Тоуи, когда пробегал мимо него.

Он схватил наконечник шланга, установленного на крыше машины. Резиновая кишка разматывалась позади него, пока он взбирался вверх, поливая крышу вокруг разлома. Его собственный пот обжигал его внутри костюма, и он чувствовал себя медлительным и глупым.

Совершенно неспособным просчитать варианты распространения огня.

Хаос, подумал он. Огонь и чертов хаос.

Целые облака пара волнами выходили из отверстия в крыше над квартирой три восемьдесят пять.

— Вы все внутри? — крикнул Эллиот, все еще поливая крышу.

— Мы заходим, — прокричал Войгт.

— Все в порядке! — крикнула Васкез. Ее голос звучал так, будто она улыбалась. — Не волнуйся, Франклин. Похоже, мы справились.

Что-то заставило Эллиота повернуть голову. На перилах сидел крупный черный кот. Он посмотрел на Эллиота и удовлетворенно зевнул, показав розовый язык и острые белые клыки.

Спина Эллиота покоилась мурашками, Кот выглядел знакомо.

Он повернулся. Огня больше не было.

— Закрывай, — крикнул Эллиот Войгту и Васкез.

Подошел Дварик, начальник Четвертого батальона, задержавшись, чтобы почесать кота под подбородком. Эллиот очень уважал Дварика, старого пожарного, который боролся с огнем с сороковых годов. Эллиот ожидал, что Дварик распустит их, но он только спросил:

— Твоя оценка, Франклин? Нам понадобится вторая бригада?

— Думаю, мы сбили пламя, шеф, — сказал Эллиот.

— Все гражданские снаружи?

— Сейчас там прошла розыскная команда, — сказал Эллиот, как только парень из пятнадцатой бригады сообщил, что в здании чисто.

— Каковы потери? — спросил Дварик.

— Две секции, — ответил Войгт. Это прозвучало как обвинение. — А этот сраный кот оцарапал меня к чертям.

Рот Дварика дернулся.

— Ущерб в основном от дыма и воды, — добавила Васкез.

— Отлично, пойду проверю с другой стороны, — произнес Дварик прежде,

чем Эллиот смог что-то сказать. — Я проверил здесь — на чердаке в пожарном колодце есть отверстия.

Если бы вы стали действовать со стороны фасада, вы могли бы потерять весь ряд квартир.

— Спасибо, шеф, — сказал Эллиот. В виде исключения Войгт держал рот закрытым.

— Веди своих людей на отдых, — сказал Дварик. — Через несколько минут мы начнем спасать имущество.

Черный кот спрыгнул с перил и принялся, громко мурлыча, тереться о ботинки Эллиота.

Из-за составления отчета и звонка в последнюю минуту Эллиот пришел домой со смены позже, чем обычно. Он добрался до дома около двух пополудни, совершенно измотанный. Ночью им не удалось спокойно поспать больше часа подряд.

Когда он остановился на парадных ступенях, чтобы поднять газеты, что-то прошмыгнуло мимо его уха, стрекоча, как крошечный винтовой самолетик. Колибри. Она на несколько мгновений зависла над Ритиной кормушкой для колибри и потом умчалась прочь. Эллиот снял с крючка кормушку, чувствуя себя виноватым, что позволил ей высохнуть. Он оглядел двор.

Трава пожухла и стала коричневой по краям. Он зашел в дом и наполнил кормушку. Затем он повесил ее на крышу крыльца и вытащил разбрызгиватель и шланг. Давление воды было низким. Когда он крутил ручки настройки, пытаясь достать до иссушенных краев газона, он заметил одного из черных котят, свернувшегося позади рядка лилий рядом с водопроводным краном и равнодушно на него глядящего.

— Похоже, ты здорово проголодался, приятель, — сказал ему Эллиот.

Котенок приподнялся, тело его напряглось, как будто он собирался броситься на него.

— Да что с вами такое, ребята? — сказал Эллиот. — Что вы там задумали?

Котенок не издал ни звука, но Эллиот видел, как вздымаются его ребра в такт быстрому дыханию. Он зашел в дом и открыл банку тунца, вынес ее и подвинул к кусту жимолости в конце ряда лилий. Черный котенок осторожно выглядывал из тени густых листьев.

— Все в порядке, — сказал Эллиот. — Ты можешь выйти и поесть.

Котенок смотрел на него, не двигаясь.

Изнеможение наползло на Эллиота, как туман. Он оставил все и зашел в дом, будучи не в состоянии даже принять душ перед тем, как рухнуть в постель.

Но сон его был неспокойным. Ему снилось, что он борется с белым пламенем, которое, как кошка, прыгало с крыш и из окон на людей, окружающих его, оставляя на своем пути черные искореженные трупы.

Во вторник утром он снова позвонил в дом тестя. На этот раз трубку взяла Анни.

— Анни! — закричал он. — Как ты там, родная моя?

— Привет, папочка, — ответила она. — Здесь здорово. Скоро дедушка поведет меня кататься на коньках, а потом в магазин игрушек. Он говорит, что купит мне Барби.

— Ты хочешь Барби? — переспросил Эллиот. Куклам она всегда предпочитала поезда и бейсбольные карточки.

— Конечно, — ответила она в знакомой манере. Совершенное подражание Рите, даже растянутое «е», превращавшее «конечно» в четырехсложное слово. — Элизабет говорит, что если у меня будет Барби с пляжным домом, то я смогу прийти к ней и поиграть.

— А кто такая Элизабет? — спросил Эллиот.

— Ну па-а-апа, — ответила она.

Еще одна Ритина особенность речи, из тех, что всегда смущали Эллиота.

Услышав это от Анни, он заскрежетал зубами.

— Элизабет Лестерфильд. — Ее благоговейный тон был тем самым, который раньше предназначался только для Нолана Райана. — Она живет вниз по улице, рядом с парком. У нее есть восемь Капитанов, пять Кенов и шестнадцать Барби.

Поначалу он не нашел, что сказать.

— Это здорово. Послушай, Анни, малышка, я тут подумал, что могу приехать и сводить тебя в зоопарк…

— Дедушка водил меня туда вчера, — ответила она.

Он заколебался.

— Ну, тогда на Шесть Флагов…

— Мы идем туда завтра, — сказала Анни. На том конце линии раздался чей-то голос. — Дедушка говорит, что нам пора. Пока, папа.

— До свидания, родная. Я люблю тебя, — добавил Эллиот, но в трубке уже раздавались гудки.

После разговора с Анни он вышел, чтобы полить газон. Трава выглядела посвежевшей, но слишком кочковатой. Скоро ее надо будет косить.

Черный котенок лежал на том же месте под лилиями. Эллиот заглянул за куст жимолости — банка из-под тунца была начисто вылизана.

— Полагаю, ты изрядно оголодал, а, Чертенок? — сказал он и взялся за шланг. — Дай мне включить воду и получишь еще одну банку, договорились?

Молодой кот смотрел на него, не мигая, насторожив уши, но на этот раз не принимая позу для атаки.

— Я всегда сочувствовал жертвам несправедливости, — сказал Эллиот, устанавливая разбрызгиватель. — Штука в том, что мы на одной стороне, ты и я. Пытаемся упорядочить хаос. Как ты думаешь, Чертенок?

Котенок принял небрежную львиную позу. Эллиот услышал негромкое мурлыканье.

После того как он дал Чертенку еще одну банку тунца, Эллиот зашел в дом и предпринял попытку убраться в столе в той комнате, которая служила ему офисом. Двадцать минут спустя в одном из ящиков он нашел старый набор для оригами, принадлежавший Анни.

Закончилось все тем, что день он провел, складывая кошек из маленьких квадратиков черной и серебряной бумаги.

На закате он пошел проверить почту. На улице было тихо. Время обычного оживленного движения миновало, и большинство людей сидели по домам. Чем они занимались? Готовили ужин, читали газеты, смотрели телевизор? Эллиот смотрел на окна, яркие прямоугольники в летних сумерках, но не мог представить себя внутри. Те части его жизни, что были нормальными, отправились в Даллас.

Разбрызгиватели все еще работали, чтобы воскресить иссушенный газон, громко скрипели сверчки. Никакой личной почты, но зато ярко раскрашенная открытка от Терра Тойз, анонсирующая выставку Летних Открытий. Если бы Анни была дома, он бы отвез ее туда завтра, на обратном пути с их ежеутреннего купания в Бартон-Спрингз.

На бетонной стене моста были нанесены свежие отметки, странные процарапанные шестиугольные символы. Эллиот подтянулся, уселся на стену рядом с почтовыми ящиками и стал ждать, что будет дальше.

Белые собрались первыми на этот раз.

Сначала он чуть было не пропустил их, потому что с этой стороны почтовые ящики частично загораживали русло грозового потока. Но кошки были там. С последнего раза их позиции изменились.

Через минуту свои места заняли черные. Их передняя линия выглядела неровной, потому что у них не хватало пешки. Чертенок был самым худощавым из всех молодых кошек, самым маленьким. Он не узнал Эллиота, просто смотрел прямо перед собой.

Шея Эллиота напряглась. Черные определенно были превзойдены; белые пешки были крупнее и их было больше, хотя старшие фигуры с обеих сторон казались примерно равными.

Пешка рядом с Чертенком сделала свой первый ход. Это был крупный кот, хотя все еще подросток, и сначала он стоял на Б3. Он сделал два осторожных шага вперед, выходя из неровного переднего ряда.

Защитный ход? Или начало некоей длинной комбинации?

Затем, привлеченная перспективой легкой добычи, кошка с рваным ухом прыгнула из белой шеренги.

Он был так сосредоточен на кошках, что заметил грузовик Бронко, только когда он уже наехал на них. Он застиг белую хищницу скользящим ударом, отбрасывая ее тело в придорожную канаву.

Эллиот вскрикнул от неожиданности. Бронко даже не замедлил хода. К тому времени, когда он повернул за угол, остальные кошки исчезли. Эллиот подумал, что черная пешка была задета задним колесом грузовика и сбита в русло грозового ручья.

Белая кошка лежала без движения на обочине, ветерок еле-еле ерошил ее белоснежный мех.

— Игра с жертвованием фигур, — сказал он. — Твои приятели сделали серьезный ход, Чертенок.

Звук его голоса упал в тишину и растворился.

Он медленно пошел назад по улице через сумерки. Придя домой, он поднялся наверх и аккуратно расставил на отполированной тиковой поверхности стола своих кошек-оригами в два отряда, лицом друг к другу.

В следующую смену Войгт позвонил и сказал, что заболел. Смена закончилась так же спокойно, как беспокойна была их предыдущая смена. Действительно мирный день на Станции-12.

Эллиот обдумывал все это. Перед последней сменой белые взяли черную пешку, а после случился этот большой пожар в квартире с белой кошкой внутри. Вчера черные одержали победу, а в этот раз на Станции-12 не было ни одного вызова.

Была ли здесь какая-нибудь связь? Или он просто выдумывал?

Он не придумывал кошек в огне — Войгт остался дома потому, что в царапины на его горле попала инфекция. Но кошки были везде. Те две, возможно, были просто испуганными домашними животными. А что касается диких кошек на берегах русла потока — может быть, его глаза были обмануты сумеречными тенями.

На станции было так тихо в этот вечер, что Тоуи уговорил Эллиота сыграть с ним в шахматы. Эллиоту нравились их игры, но с тех пор как начались эти дела с кошками, черные и белые фигурки на доске заставляли его чувствовать беспокойство.

— Тебе придется что-то делать с Войгтом, — сказал Тоуи, выдвигая вперед коня.

— Зачем? — автоматически ответил Эллиот, двигая пешку. — Он безнадежен.

Ковбой. Ничто его не переменит.

— Ага, но если ты не врежешь хорошенько по его заднице между ушами в следующий раз, когда он примется обсуждать один из твоих приказов, вы оба закончите в глубокой заднице.

Тоуи был прав, Эллиот знал это. Но у него сейчас не было сил разбираться с позами Войгта. На чем бы он ни пытался сосредоточиться, его мысли возвращались к Анни и Рите.

Ладно, они с Ритой не имели на все общей точки зрения. Многие пары вместо этого действовали наобум. Он был преданным, трудолюбивым мужем, всегда хорошо обеспечивал семью. А еще он много времени проводил с Анни, водя ее плавать, в Детский музей, на долгие прогулки и в Центр природы. Он был хорошим отцом, занимался хозяйством — что еще Рите было нужно?

Он попытался подумать, что он мог бы делать по-другому, в чем нуждалась его жена и чего он не дал ей. Десять ходов в шахматной партии, а он так и не смог представить себе этого.

— Твои мысли где-то гуляют, — сказал Тоуи с отвращением и взял коня Эллиота. — Что с тобой творится в последнее время?

Эллиот втянул голову в плечи, затем опустил их, пытаясь расслабить.

— Рита взяла Анни и уехала в Даллас.

Тоуи оторвал взгляд от доски.

— Она собирается возвращаться?

Эллиот пожал плечами.

— Печально слышать это, — сказал Тоуи и двинул ладью.

Эллиот изучил ситуацию на доске, пытаясь сосредоточиться. Но вне зависимости от его игры Тоуи брал его ферзя в три хода.

Когда он позвонил в Даллас тем вечером, трубку взяла Рита. Ее голос был наигранно радостным. Он познакомился с этой интонацией на вечеринках, на которых она чувствовала себя неуютно, как в тот раз, когда они пошли к Тоуи на пикник. Вероятно, его голос звучал так же на премьерах балета.

— Привет, — сказал он. — Это я.

Пауза.

— Ага.

— Как дела? — Глупый вопрос. Но это все, что он смог из себя выдавить.

— Прекрасно, — ответила она.

— Славно. Это славно. Слушай, я хотел спросить тебя…

— Ты хочешь сказать, что наконец-то решил поговорить со мной? Что ж,

чудеса, да и только.

— Ты уже поняла вопрос? Тогда можешь ответить.

Он услышал, как она со всхлипом вздохнула, и представил, как она теребит телефонный шнур. Он никогда не разговаривал с ней грубо, потому что она этого не выносила, но сейчас у него осталось не так много терпения.

Она еще раз вздохнула.

— Вопрос в том, — отчетливо сказала она, — что ты звонил — сколько? -

может, десять раз, чтобы поговорить с Анной. И ни разу не попросил к телефону меня.

— А что мне было говорить? — спросил он. — Ты не слушала меня, когда находилась со мной в одной комнате. Я не мог себе представить, что ты изменила свое мнение с тех пор,

как уехала в Даллас.

— Что ты имеешь в виду — не слушала?

— Именно это, — коротко ответил он. — Я столько раз просил тебя не уезжать, а ты послала меня к черту.

— Я…

— И не трудись объяснять, что ты уехала только для того, чтобы Анни могла ходить на свои уроки танцев — это ерунда. У тебя просто кишка была тонка сказать, что ты хочешь уйти от меня.

На этот раз пауза затянулась.

— Может, я не хочу уходить, — сказала Рита. Ее голос был слабым и испуганным. Эллиот зажмурил глаза.

— Так чего же ты хочешь, Рита? Я пытался понять это восемь лет, и я все еще не вижу ни капли смысла в твоих чертовых поступках. Так скажи мне, Бога ради!

— Я уже сказала, — ответила она. — Нас нет уже две недели, и это первый раз, когда ты захотел поговорить со мной. Это тебе о чем-то говорит, Эллиот?

— Что…

— Я хочу, чтобы ты меня заметил, черт тебя подери, Эллиот! Я слишком много прошу? Много?

Он услышал резкий обвиняющий щелчок, когда она повесила трубку.

В эту ночь он не смог заснуть. Он слушал тихие глухие шаги на крыше над его кроватью, скрытые передвижения, легкие скольжения и иногда прыжки.

Кошачьи маневры.

Через некоторое время он почти мог увидеть их наверху — грациозный смертоносный балет, то, как они двигались, отрабатывая свои ритуальные боевые упражнения. Они не знали усталости; звуки их атак и отступлений не замолкали. Он мог бы поспорить, что начал отличать звуки лап Чертенка от других.

Он лежал в темноте, прислушиваясь, и его видения их танцев стали такими отчетливыми, что он не смог бы сказать, бодрствует ли он и видит галлюцинации или спит и видит сны.

В конце концов он был вынужден взять подушку и отправиться спать вниз, на диван.

Эллиот слонялся вокруг станции после следующей смены, пытаясь поменяться с кем-нибудь из смены С, чтобы у него оказались свободными все выходные.

Сначала он не мог найти желающих, у всех уже были планы. А потом капитан проверил расписание и выяснил, что у Эллиота выходной на День Труда.

— Грядет воссоединение семейства. Мои родители очень хотят, чтобы мы все собрались, — сказал капитан. — Я выйду в твою смену, если ты заменишь меня на День Труда.

Это была паршивая сделка, но Эллиот все равно согласился. К четвергу по станции расползлись слухи, что у него на выходные большие планы.

В пятницу утром он побрился с особым тщанием. Когда он стоял, покрытый мыльной пеной, перед зеркалом в ванной станции, он думал о том, что сказала Рита по телефону.

Это прозвучало так, будто ей было нужно больше его внимания. И в самом деле, они с Алии проводили гораздо больше времени, чем с Ритой. Или даже чем все втроем.

Тогда почему она никуда не ходила с ним и Анни? Он порезался бритвой и вздрогнул. Потому что они любили проводить время на улице, а это времяпрепровождение заставляло ее жаловаться и ворчать, что она хочет домой. Он понял, что они с Анни постепенно стали заговорщиками. Они все еще приглашали Риту поплавать вместе или поиграть в волейбол в Мирном парке. Фокус в том, что эти приглашения звучали не очень-то соблазнительно.

Он смыл остатки пены с лица и посмотрел на свое отражение.

Он любил делать что-то. Для него взобраться на Заколдованную Скалу было весельем. А Ритин идеал развлечений — пойти на художественный фильм, где можно сидеть в кондиционированной темноте и пить дорогую минеральную воду.

Собирался ли он поменять свои развлечения на ее? Никогда. И он не был уверен, что хочет быть хоть в каком-то ответе за ее развлечения — почему она просто не может жить по-своему? Анни может, а ведь ей всего семь лет.

Петерсон, проходивший мимо открытой двери, заметил, как он стоит перед зеркалом.

— Эй, Франклин, все еще красавчик, а? Знаешь, надо ведь прихорошиться, если хочешь с кем-нибудь переспать. Ух ты, ну разве он не хорош?

— Что ты знаешь о красоте, Петерсон? — окликнул его Тоуи. — Твоя мама рассказывала мне, что в детстве тебя покусала безобразная змея, и с тех пор ты такой.

Все навалились на него, даже Васкез, которая обычно бывала довольно спокойной. Они держали пари, что Эллиоту повезет, и подшучивали над ним, действительно ли он собирается провести выходные со своей женой.

Эллиот сумел посмеяться над этим. Если бы он позволил их подколкам достать его, ему было бы нелегко.

Но из-за их поддразниваний он стал возмущаться ситуацией еще больше.

Почему Рита была такой неразумной?

Этим вечером он забронировал билеты на бейсбол, а потом зашел в круглосуточный магазинчик и взял сухого кошачьего корма и дюжину банок тунца.

Он открыл тунца и вышел на крыльцо с банкой, коробкой кошачьего корма и большой миской из кабинета — одна из старых Анниных мисок для кукурузных хлопьев, заметил он с острой болью. Чертенка не было на его обычном месте за лилиями.

— Чертенок! — позвал Эллиот.

Он услышал скрипучий звук мурлыканья за собой и обернулся. Чертенок свешивался с навеса над крыльцом рядом с кормушкой для колибри.

— Присматриваешь за птичками, а, приятель? Лучше спускайся и поешь вот это.

Он поставил тунца за кустом жимолости и открыл коробку с кормом.

Чертенок мягко спрыгнул на траву и пристально посмотрел на Эллиота.

— Я уезжаю в Даллас на пару деньков, дружище, — сказал он. — Прости за сухой кошачий корм. — Он щедро сыпанул корма в миску, поставил ее рядом с тунцом и отошел в сторону. — Когда я вернусь, получишь еще тунца.

Чертенок медленно подошел к кусту, все еще внимательно глядя на Эллиота.

— Я должен повидать мою девочку, — объяснил Эллиот. — У меня есть билеты на бейсбол — будут играть «Рейнджеры». Анни понравится. По крайней мере она всегда любила бейсбол.

Чертенок принялся за еду, его уши были повернуты в сторону Эллиота, как будто он прислушивался к каждому слову.

— Жаль, что Райан больше не устраивает вечеринок, — сказал Эллиот. — Иначе Анни не смогла бы устоять. Он ее герой. Но в последнее время она изменилась. Ну, ты понимаешь — с тех пор, как они уехали в Даллас.

Чертенок жадно ел тунца, аккуратно и размеренно опуская и поднимая голову.

— Так что, Чертенок, сегодня вы собираетесь надрать кое-кому хвосты? — спросил Эллиот. — Хорошие парни должны победить?

Уши котенка шевельнулись.

— Отпустит Рита Анни со мной на игру? — мягко спросил Эллиот. — Нам удастся договориться?

* * *

Роджер Уоллер и его жена владели самым бросающимся в глаза домом в Хайленд-Парке. Эллиот почувствовал смущение, когда парковал свою раздолбанную машину перед особняком в колониальном стиле. Движение в Далласе было напряженным, а ведь уже почти восемь часов.

Не уверенный, как его примут, он оставил сумку с вещами в машине и подошел к двери.

Когда он нажал на звонок, колокольчики прозвонили два такта из «Колоколов Святой Марии».

Дверь открыла Анни.

— Папочка! — завизжала она и бросилась к нему.

Восторженный Эллиот подхватил ее и закружил.

— Как поживает моя девочка? — спросил он, и не успела она ответить,

добавил: — Я очень скучал по тебе.

Она положила головку ему на плечо и удовлетворенно вздохнула.

— Я тоже, папочка.

Затем она выскользнула из его объятий.

— Пойдем посмотрим на моих Барби, — потребовала она и за руку потащила его в дом.

— Ладно, — сказал он. — Через секундочку. Сначала я должен поговорить с твоей мамой.

Она остановилась и озадаченно посмотрела на него.

— Но…

— Только на минутку, Анни, девочка моя, — сказал он твердо. Роджер

Уоллер появился в дверях холла.

— Эллиот, — сказал он спокойно и протянул руку.

— Добрый вечер, сэр, — ответил Эллиот, пожимая его руку. — Я как раз объяснял Анни, что должен поговорить кое о чем с Ритой, прежде чем смогу посмотреть на ее Барби.

Боюсь, что Риты сейчас нет дома, — сказал Роджер.

— У нее свидание, — выпалила Анни.

Роджер, нахмурившись, посмотрел на нее.

— Анна, ты не права. Беги наверх и поиграй. Твой папа скоро придет к тебе.

Анни отправилась наверх без возражений, что удивило Эллиота. Она остановилась наверху лестницы и громко прошептала:

— Поскорее, папочка.

— Да, родная, — ответил он и посмотрел на тестя.

Роджер сделал приглашающий жест в сторону кабинета.

— Давай выпьем кофе, Эллиот. Нам нужно поговорить.

На ночь Эллиот остановился в «Марриотте», заплатив 120 долларов за комнату, — в ближайшем отеле к дому Уоллеров. Роджер согласился без колебаний, когда Эллиот предложил взять Анни на бейсбол. Роджер пошел еще дальше, предположив, что она захочет остаться с отцом в субботу, чтобы пойти на Шесть Флагов.

Когда Эллиот упомянул, что на игру у него три билета, а не два, Роджер сказал:

— Прекрасно. Конечно, я не могу говорить за Риту, но я думаю, что ты поздновато решил наладить с ней отношения. Она отправилась на игру со своим старым другом. Я полагаю, она пытается убедиться, что не так уж несчастна без тебя.

Растерянный Эллиот промямлил:

— Спасибо, сэр.

— Не за что, — ответил тесть. — Я расскажу Рите о том, что ты взял

Анну. Приходи завтра на обед — ты сам сможешь пригласить Риту на игру.

Вот и все, что Эллиот смог сделать. Теперь, сидя за столом, покрытым льняной скатертью, он жалел, что вместо этого не пригласил Риту и Анни куда-нибудь в ресторан.

Мэриэн как раз разложила по их тарелкам аккуратные горки креветочного салата в половинках авокадо, кресс-салата и маленькие горячие сырные крекеры.

Эллиот пытался прижать вилкой авокадо, чтобы его можно было порезать, но кусок скользил по тарелке, пока не оказался в опасной близости от ее края. Он уже представил липкое пятно, которое останется на белоснежной скатерти Мэриэн. Решив лучше съесть немного кресс-салата, он посмотрел на жену.

Ее волосы были великолепного темно-рыжего цвета, а кожа была бледна и совершенна. Сегодня под ее глазами лежали тени, а уголки губ то и дело опускались.

Когда они впервые встретились, этот налет трагической хрупкости привел его к сумасшедшим вершинам ухаживаний. И почему сейчас это его так чертовски раздражало?

Он так и промучился весь обед над скатертью Мэриэн. Рита отказалась идти с ним на бейсбол.

Игра была не такой уж плохой, Анни изменилась не настолько, чтобы не получить от нее удовольствия. Что касается Эллиота, для него было мало вещей более чудесных, чем живой бейсбол. А этот день был чертовски близок к совершенству: толпа была полна энтузиазма, и «Рейнджеры» играли от души.

Но в его дочери произошли едва уловимые изменения. Во-первых, она была одета в платье. Это было простое красное платье, но туфельки на плоской подошве сочетались с ним. А еще у нее появилась сумочка.

Зачем, черт побери, Анни могла понадобиться сумочка? Раньше ее всегда устраивали карманы. Одна из его домашних обязанностей заставляла Эллиота опустошать карманы Анниной одежды перед стиркой — обязанность, которая появилась у него с тех пор, как Рита наткнулась на живую змею в кармане Анниных бриджей. Это случилось после одной из их охот за окаменелостями вдоль рукава Шоал. Анни потом рассказала ему, когда он пришел утешить ее, запертую в своей комнате, что, найдя трилобита, она отвлеклась, просто засунула змею в карман и забыла о ней.

Она подняла на него свои облачно-серые глаза и спросила:

— Почему она так злится на меня, папа? Это всего лишь уж.

А он находился в центре, наблюдая события с двух сторон одновременно: как испугалась Рита, найдя в корзине для белья живую змею, и каким безосновательным этот страх выглядел для Анни.

Теперь он был чужаком, не зная, что чувствуют двое других. Ему это не нравилось.

Анни была более внимательна к игре, чем он. Она вскакивала с места вместе со всеми, оставляя его в одиночестве сидеть среди подпрыгивающих тел.

Он уговорил Риту сходить с ним поужинать после того, как Анну уложили в кровать. По предложению Роджера они пошли в дорогой итальянский ресторан, атмосфера в котором была чересчур романтичной, чтобы чувствовать себя в нем комфортно.

Эллиот заказал креветки в чесночном соусе, а Рита — пасту с баклажанами и грибами. Он наблюдал: эта ее знакомая манера складывать пополам салфетку, прежде чем положить ее к себе на колени, сосредоточенный изгиб верхней губы, когда она пробовала вино Он смотрел на нее, помня о каждой детали ее внешности, и думал: «Я ужинаю со своей бывшей женой».

Эта мысль приводила его в смятение и прострацию, как в то время, когда на него сыпались обломки во время пожара в небоскребе, а он не мог понять, где верх, а где низ.

— Я хотел бы, чтобы вы с Анни вернулись домой, — выпалил он, и как только он произнес это, он понял, что это было ошибкой.

— По крайней мере ты сказал «вы с Анни», — ответила она. — Полагаю, что должна быть благодарна, что ты включил в список меня.

Он вздохнул, но был освобожден от необходимости отвечать, так как официант принес их салаты.

После того как официант ушел, он сказал осторожно:

— Я пытаюсь понять, почему ты решила уйти. Но я хочу, чтобы наша семья снова была вместе. Прости, если я сказал, что-то не то.

— Я не могу вернуться домой, пока не пойму, что наилучший выход для меня.

— Почему нет? — спросил он. — Почему мы не можем вместе разобраться с этим? Ведь это логично, разве нет?

Она покачала головой. Огонь свечей украсил ее волосы бликами тлеющих угольков, и на секунду он представил ее как прекрасную незнакомку.

— Я не могу, Эллиот, — сказала она. — Разве ты не видишь — у меня не хватит мужества снова уйти. Так что я не вернусь, пока не пойму, что это лучше всего для меня.

— А что лучше всего для Анни? — спросил он.

Она спокойно посмотрела на него.

— Вот прекрасный пример того, почему мне трудно объяснить тебе что-то,

Эллиот, — сказала она. — Ты так замкнут, ничто тебя не трогает. Ничто не имеет для тебя большого значения — возможно, за исключением Анни. И уж, конечно, не я. Это одна из причин, почему я ушла — я больше не могла делать вид, что между нами что-то осталось.

Она слабо улыбнулась.

— Ты помнишь, — спросила она, — как мы ходили завтракать после уроков по физике? Мы сидели в том кафе часами и все не могли наговориться.

Он кивнул.

— Что случилось с этим? Куда ушло это горячее желание делить себя со мной? Мне бы правда хотелось знать, Эллиот.

Он задумался об этом, пытаясь отыскать искренний ответ, который бы удовлетворил ее.

— Это… Я думаю, это потому, что твоя жизнь так переплелась с моей, что мне кажется глупым объяснять тебе это.

Она серьезно кивнула.

— Это могло бы иметь смысл… если бы я представляла, какова на самом деле твоя жизнь.

— Что? — Он почувствовал, что застарелая обида разгорается в его груди. Она говорила на тайном языке всех женщин, на том языке, который невозможно понять и который всегда заставлял его чувствовать, будто он видел мир с добавлением целого измерения, которое не мог постичь. Это было как разница между черно-белым зрением и цветным. А если ты страдаешь цветовой слепотой, ты никогда не поймешь, о чем говорит человек, различающий цвета, что он видит. Даже если очень стараться.

Принесли их заказ, и он съел немного креветок. На вкус они были похожи на застывший канцелярский клей.

— Ты уходишь на работу, — сказала Рита, — а когда возвращаешься домой,

будто двадцать четыре часа вычеркнули из твоей жизни. Да, ты можешь рассказать мне что-то о делах на станции, например, что Лоеттнер пытался подставить тебя перед капитаном, но ты никогда не рассказываешь мне ничего стоящего о том, что ты делаешь. Если бы я не узнала твою улыбку под каской в новостях в прошлом месяце, то так бы и не знала, что тебя лечили от отравления дымом.

Несправедливость упрека так кольнула его, что он закашлялся.

— То, что я делаю, не всегда хорошо и изысканно, Рита. Чего ты хочешь?

Чтобы я возвращался домой и жил в хаосе и грязи борьбы с огнем постоянно?

— Какой хаос? Я понятия не имею, что такое борьба с огнем, — сказала она. — И это только один из симптомов, Эллиот. Ты держишь слишком большую дистанцию между нами.

Он заглянул ей в глаза.

— Ты уверена, что это я держу дистанцию, Рита? Если дистанция в нашем браке такова, думаю, частично это из-за того, что тебя это устраивает.

— Не стоит…

— И, черт побери, нашему браку не станет лучше, если я стану тащить свою работу домой. Поверь мне, тебе не захочется слушать про это. «Здорово,

Рита, сегодня с утречка я вынес из обгоревшего разрушенного дома троих мертвых подростков, вся кожа на них сгорела, так что они выглядели как куски сырого мяса, обугленного по краям. А как прошел день у тебя, дорогуша?»

Вилка дрожала в Ритиных пальцах. Голову она опустила, так что он больше не видел ее глаз.

— Очень милый застольный разговор, ты не находишь?

Рита бросила вилку.

— Я хочу уйти, — сказала она.

Она не разговаривала с ним всю дорогу до дома ее отца. Ее молчание нависало над ним, как горящее здание перед тем как полностью вспыхнуть, предвестник разрушения.

После того как он вернулся из Далласа, он принялся записывать схватки кошек в блокнот на пружине, который он купил в аптеке. Он выбрал его из всего многообразия школьных товаров. Увиденное угнетало его, Рита уже наверняка внесла Анни в список одной из модных частных школ Далласа.

Теперь он без труда мог различать всех кошек в двух группах. Черный ферзь представлял собой крупную беременную кошку с зелеными глазами и густой шерстью; черный слон был самцом, похожим на миниатюрную пантеру, с лоснящейся темной шерстью и аккуратными закругленными ушами, лежащими почти плоско на его голове. Узнавание облегчало понимание тактического эффекта от их маневров.

Он принес со станции домой одну из больших карт, с расчерченной сеткой территории Станции-12, и расставил своих кошек-оригами в местах пожаров. Когда пожар выходил из-под контроля — он помечал место серебряной кошкой; когда им удавалось погасить огонь — он использовал черную кошку. Через несколько дней карта выглядела как одно из боевых построений кошек.

На самом деле они не играли в шахматы, он понял это сейчас, не считая того, что шахматы — это тоже ритуализированное сражение. Но он мог взять шахматы за модель для понимания того, что означает их конфликт. С этой картой он почти что мог постичь их стратегию, те силы игры, которые — однажды понятые — позволят ему предсказать следующий ход.

Сначала он помечал только активность пожаров после кошачьих боев на своей станции, но через неделю он понял, что имеют значение пожары по всему городу.

Он мог сделать только одно: принести домой карты других станций и запастись бумагой для оригами.

Эллиот обедал, сидя на крыльце, потому что обеденный стол был покрыт картами. Он предложил свой недоеденный гамбургер Чертенку, который растянулся на дереве краснодневов — Ритиной гордости. Чертенок вежливо понюхал угощение, но не притронулся к нему. Его черная шерсть приобретала глубокий синий оттенок на дневном свету. Он сильно подрос за последние недели и больше не выглядел как котенок.

— Я тебя не виню, — сказал Эллиот. — Я должен был распланировать все заранее, вместо того чтобы есть эту гадость.

Но позже он не смог заставить себя составить список необходимых продуктов, а в последний раз, когда он пошел в магазин, поймал себя на том, что стоит в отделе продуктов и, не мигая, смотрит на гору латука.

Темноглазая молодая женщина с ребенком обеспокоенно смотрела на него.

— Вы в порядке? — спросила она, голос ее был полон тревоги. Он поблагодарил ее и поспешно отступил, оставляя позади свою наполовину заполненную тележку.

Поскольку Чертенок отказался от гамбургера, Эллиот выкинул его в кухонное мусорное ведро, которое уже начало вонять. Он отнес пакет с мусором к обочине и оставил так. Мусорные баки на улице так долго были без присмотра, что их украли.

Стук в дверь разбудил его в шесть следующим утром.

Он свалился с дивана, на котором спал в последнее время, протер глаза.

Стук раздался снова, на этот раз более настойчиво. Он открыл дверь, будучи в одних трусах.

Это был их сосед через дорогу — как его звали? — университетский профессор, который водил «сааб». Британец, чей акцент Рита всегда находила таким очаровательным. Скорее всего он пришел жаловаться насчет газона.

Эллиот оставил попытки вспомнить его имя и сказал:

— Да?

— Ой, — сказал сосед жизнерадостно, — простите, что разбудил вас, но эти чертовы кошки снова рылись в отбросах. — Он махнул рукой через улицу. — Этим утром они раскидали содержимое вашего мешка по всей дороге. Мы должны переловить их и усыпить, если вас интересует мое мнение.

Эллиот сошел с крыльца и посмотрел на дорогу. Мешок для мусора был разорван с одного бока, и отбросы были раскиданы по всей проезжей части и по обочинам. Вероятно, возмездие белых за то, что он кормит одного из их соперников.

Или они затеяли силовую игру на территории черных.

— Вы видели кошек? Какого они были цвета?

— Нет, но я уверен, что это были кошки. Собаки просто вываливают содержимое из мешка. Когда мешки вот так порваны, это кошки. Вы знаете, вокруг слоняются просто десятки этих диких тварей.

— Да, я знаю, — сказал Эллиот. — Две разные стаи. И они или совершенно черные, или полностью белые. Вот что странно.

Человек рассмеялся.

— Вовсе не странно, в самом деле. В действительности они все из одной группы скрещивания. На основании этого шаблона доминантных и рецессивных генов, отвечающих за окраску, если кошка не белая, она черная.

— Простите? — сказал Эллиот.

— Это как двойное отрицание, — сказал сосед. — Если шаблон генома сообщает телу, что шерсть должна быть белой, тогда она будет белой. Но если код повторяется дважды,

тогда как будто белый включается и снова выключается. И вуаля! Черная кошка. Прекрасно подходящая для того, чтобы перебегать через дорогу перед вашим врагом или сидеть верхом на метле, в зависимости от вашего вкуса.

— Как два минуса дают плюс, — сказал Эллиот. — Вы это имеете в виду?

Сосед — этот пустой обворожитель чужих жен — выглядел озадаченно.

— Ну, не совсем так, — начал он.

— Забудьте, — сказал Эллиот. — Я займусь этим. — Он вернулся в дом.

— Но разве вы не собираетесь убрать эту грязь? — спросил сосед.

Эллиот захлопнул дверь, не ответив.

Этим вечером черный ферзь вернулся, приведя с собой новый помет пешек,

и Чертенок занял место ладьи при ферзе.

Его карта пожаров была вся покрыта кошками-оригами, их бумажные тела составляли сложный узор на сетке домов. Он был уверен, что белые кошки выигрывали, пожары вспыхивали по всему городу, вереницы поджогов и случайных возгораний. А победы черных создавали рукотворное спокойствие. Но только после внезапного прекращения ужасных наводнений в Сан-Антонио в середине августа он понял, что сражения кошек были также связаны с более крупными, более значительными событиями.

Эллиот стал всегда носить с собой блокнот, кратко записывая новости, которые он слышал, видел или читал, и пытаясь увязать конфликт кошек с внешними событиями. Да, схема была трудноуловима, но она была очевидна для всякого, кто внимательно следил за ней.

Тоуи заметил блокнот и стал приставать, выспрашивая, почему он вечно сутулится над этими записями и больше не играет в шахматы и волейбол.

Эллиот не хотел обсуждать свое открытие. Он доверял Тоуи, но для него в мире существовало слишком много случайных сил, чтобы он мог открыть раньше времени то, что узнал. Он смотрел на все свидетельства вечного сражения: черные и белые фигуры шахмат, черные и белые шестиугольники волейбола, черные и белые плитки на полу станции.

Он вносил в блокнот все доказательства. После разыгранной комбинации, которая стоила белым второй ладьи, трое человек в Мехико были преданы суду как «магазинные убийцы». Когда белые отомстили, взяв черного королевского слона, мексиканские власти отказались подчиниться американскому закону об экстрадиции осужденных преступников.

Когда белые воспользовались преимуществом и напали на черного ферзя в короткой стычке, предложение президента по здравоохранению было отклонено комитетом. Потом черные атаковали и взяли оставшегося белого коня, красиво осуществив сцену захвата. Была разработана компромиссная программа, комитет проголосовал за нее, и через неделю закон был принят.

Было и еще кое-что: шестеро альпинистов, погибших в лавине на итальянской стороне Альп, взрыв уличного насилия в Восточном Остине, бушующие лесные пожары в Калифорнии.

После побед черных было объявление о том, что между бандами в Остине заключено перемирие, а шестнадцать подростков-туристов, объявленных погибшими, были спасены из огня в Калифорнии.

Волны расходились от этой местности и его жизни расширяющимися кругами. Эллиот купил пятидесятифунтовую упаковку кошачьего корма и принялся кормить всю стаю черных кошек. Его дом стал их безопасной территорией; он никогда не видел поблизости белых кошек. Так что он построил жилище для черных кошек за гаражом, полагая, что если они будут питаться лучше, чем их соперники, они будут выигрывать чаще.

И каким-то образом их победа была связана с его собственной: вернуть Риту, снова стать семьей.

Пока что преимущество было очень незначительным — большинство диких кошек были хорошими охотниками, — но придет зима…

В третью неделю августа он стал думать, что произойдет, если он прямо вмешается в их сражение.

В следующую смену они были вторым составом, когда поступил вызов — четырехквартирный дом в Дав-Спрингз. Дым и языки пламени уже были видны к тому времени, когда они добрались туда, но предыдущей ночью черные выиграли, так что Эллиот не очень беспокоился.

Антонио Гарца был в главном составе.

— Пропавшие жильцы, — прокричал он им, прежде чем их машина остановилась. — Ищите и спасайте — живо!

Эллиот и Войгт побежали к зданию. Гарца послал остальных протянуть еще одну линию на второй этаж. Они направлялись прямо в огонь.

— Видал — Гарца не какой-нибудь слизняк, — сказал Войгт. — Не то что некоторые. Он протянет этот патрубок и пройдет первым.

Эллиот собирался наподдать Войгту на следующей неделе и поинтересоваться, кого он назвал слизняком. Сейчас на это нет времени. Но позже…

Они ворвались на второй этаж.

В квартире было полно дыма. Даже в кислородной маске Эллиот дышал гарью и копотью и ни черта не видел.

От жары его бросило в пот. Квартира была полностью объята огнем. Но внутри было подозрительно тихо. Единственным, что он слышал, было его собственное дыхание и звук воздуха, проходящего через маску.

Эллиот провел три года во вспомогательной команде, прежде чем его повысили. Он всегда проводил розыскные работы, как учили в книгах, передвигаясь вдоль стены, положив на нее правую руку, ощупывая пространство левой рукой, не пропуская ни одной двери и ни одного отверстия. Запаса кислорода хватит на пятнадцать минут, прежде чем он должен будет отступить, выходя тем же утомительным образом, как и входил. Если не будешь прикасаться к стене, то заблудишься, а если заблудишься — умрешь.

Становилось все жарче и жарче, воздух жег его даже сквозь огнезащитный комбинезон. Под курткой возникало ощущение, что его форменную футболку гладят раскаленным утюгом прямо на нем.

Проблема заключалась в том, что он не знал, когда жарко превратится в слишком жарко. Огненный хаос включал в себя слишком много переменных.

Скорее всего ему уже пора было выбираться, но у него еще осталось кислорода на несколько минут. А Гарца сказал, что есть пропавшие. У него не было желания выкапывать обугленные останки из-под обломков — или даже просто тела.

В том дыму он ни в чем не мог быть уверенным, но он полагал, что находится в одной из спальных, когда наткнулся на стенной шкаф. Трещины в дверцах изнутри были заложены одеялом, и края его обуглились.

Эллиот забил огонь на одеяле и рванул дверцу. В течение секунды, пока дым не заполнил шкаф, он успел все разглядеть. Ребенок лет восьми плакал, забившись в угол. Эллиот схватил девочку, прижал ее лицо к своей груди и заторопился обратно, пригибаясь, левой рукой держась за стену. Он взялся за рацию и сказал: «Машина 12, нашел пострадавшую, выхожу. Вызывайте „скорую“».

Девочка натужно кашляла и корчилась, заставляя повышаться уровень адреналина в крови Эллиота. Зажужжал сигнал кислородной маски, оповещая о том, что кислорода осталось на четыре минуты. Ему казалось, что он двигается на пределе возможностей, но адреналин заставил его увеличить скорость.

А потом он увидел дверь.

Он сильнее сжал ребенка и побежал, все еще пригибаясь как можно ниже,

чтобы уберечь ее от самого густого дыма. Он сбежал по лестнице, пронесся мимо пожарных рукавов и бережно уложил ее на траву.

Девочка все еще корчилась и кашляла, так что Эллиот понял, что она пострадала не очень сильно. Подбежал парень из двадцатой бригады и надел на нее кислородную маску, прежде чем она открыла глаза.

— Ты можешь дышать? — спросил парень. — Что у тебя болит?

Ее лицо было покрыто слоем копоти иона дышала с трудом.

— Как тебя зовут? Ты здесь живешь?

Сигнал маски Эллиота перестал жужжать. Кислород закончился. Он склонился над ребенком и снял шлем. Она схватила его руку и оттолкнула в сторону кислородную маску.

— Я думала, — выдохнула она, — что сгорю. — Она так надрывно кашляла,

что на ее глазах выступали слезы и смешивались с грязью на лице. Тот пожарный снова надел на нее маску и на этот раз она не оттолкнула ее. — Я слышала, как огонь приближается, — сказала она Эллиоту, голос ее звучал глухо через маску. — Я звала и звала, но никто не приходил…

Он стащил перчатки и взял ее за руку. Ее пальцы были ледяными из-за пережитого шока, но хватка — отчаянно сильной.

— Я пришел, — сказал он. — Мы вытащили тебя. Теперь ты в безопасности.

И тогда он увидел Чертенка, взгромоздившегося на кислородную сумку с самым самодовольным видом.

За двенадцать лет службы в департаменте Эллиот ни разу не выносил из огня человека. Домашних животных — конечно, трупы — да, но никогда живых. После того как пожарные оповещатели стали так распространены, большинство людей просыпались и успевали выбраться из дома, прежде чем огонь становился опасным. Или так, или пожарные выносили мертвое тело.

Эта девочка была умной и везучей. Достаточно умна, чтобы спрятаться в шкафу, когда не сумела выбраться из дома… и ей повезло, что они нашли ее вовремя. Но ребята говорили, что в этом есть только заслуга Эллиота, считая, что он должен потребовать награду.

Когда закончилась их смена, все в компании настаивали на том, чтобы вытащить Эллиота отпраздновать это событие. Все закончилось тем, что они засели в баре на Бартон-Спрингз-роуд, устроившись всей шумной радостной толпой вокруг барной стойки в форме подковы, по очереди покупая Эллиоту порции импортной текилы.

Даже начальник Эдвардз заглянул и заказал всем по выпивке.

— Тост, — сказал он, поднимая бутылку с пивом в направлении Эллиота. -

Франклин, не всем предоставляется случай показать, из какого теста они слеплены. Сегодня ты доказал, что способен на многое. Так что за Эллиота — твердую руку!

Все принялись улюлюкать, вопить и хлопать Эллиота по спине. После пятой рюмки чувствительность в его горле исчезла и пить стало легче.

Около четырех хозяйка бара подошла к ним и попросила немного успокоиться, потому что они мешали другим посетителям. В четыре тридцать она их выставила.

Немного поворчав, все стали расходиться по домам.

Они с Тоуи остались, чтобы поесть. Эллиоту нужно было протрезветь,

чтобы иметь возможность сесть за руль.

— Скажи-ка, Тоуи, ты не замечал в последнее время множество кошек?

— Что ты имеешь в виду? — Тоуи складывал на столе из спичек бревенчатую хижину. Он укладывал спички так ровно, что стены строения не выглядели, как сделанные вручную.

— На происшествиях, — сказал Эллиот. Голос его звучал глухо и как будто издалека. — Кошки на каждом пожаре. Черные и белые. И сегодня тоже.

— Да, я видел кошек. Они повсюду. А чего ты ожидал?

— Но там всегда одни и те же кошки, вот что странно, Тоуи. Эти черные кошки как силы порядка или чего-то подобного, всегда крутятся поблизости, когда мы неплохо справляемся. Или как сегодня, когда я вынес ребенка. А эти белые кошки — силы хаоса, всегда появляются на пожарах, с которыми мы не можем справиться.

— Ты говоришь, что это кошки хаоса? — Тоуи так сильно рассмеялся, что на его лбу выступил пот. Когда Эллиот не присоединился к нему, Тоуи постепенно взял себя в руки, потом посмотрел на него оценивающе. — Ты пьян, приятель. Пьян в задницу.

— Но, Тоуи, ты же сам сказал, что видел их сегодня. А помнишь белую кошку, которая так сильно поцарапала Войгта? Она вышла из горящей квартиры…

— Ну и что? Кошки есть везде, — сказал он снова. — И кроме того, я ничего не имею против кошки, желающей подгадить Войгту.

Официантка принесла их гамбургеры.

— Поешь немного, — сказал ему Тоуи, — прежде чем станешь снова нести эту чушь. Или ты собираешься привить мне котофобию, мистер Герой?

К вечеру у Эллиота разыгралось жуткое похмелье, но он обещал Анни позвонить и выслушать ее рассказ об уроках танцев. Он не знал, как рассказать о сегодняшнем происшествии, чтобы не выглядеть хвастающимся, так что промолчал и просто слушал Аннину болтовню об Элизабет Лестерфильд, новом платье для танцев и обо всех этих Барби, которых купил ей Роджер, и как мама сказала, что они с Элизабет пойдут в одну школу.

— А ты не хочешь вернуться в Остин к школе? — спросил Эллиот, прежде чем она смогла остановиться. Затем добавил: — Нет, не стоит отвечать, Анни, девочка моя, я поговорю об этом с твоей мамой.

— Хорошо. Только, папочка…

— Да? — Вспышка надежды почти парализовала его. Может быть, она все-таки хотела вернуться домой.

— Ты не мог бы называть меня «Анна», а не «Анни»?

— Конечно, родная, — выдавил из себя Эллиот. Ему пришлось прокашляться,

прежде чем он мог продолжить. — Как скажешь.

— Тогда Анна, пожалуйста, — сказала она. Каждый звук ее голоса был испытанием для его мужества. — Это звучит более гордо, ты не находишь?

Она вырастет такой же, как Рита, — падкой на вещи, тогда как ей будет необходимо внимание. Он понял это, когда ехал на работу в четверг. Он упустил шанс помириться с Ритой, и из-за этого не мог быть с Анни. Она вырастет, изуродованная куклами Барби. Все это и бесконечные наставления Уоллеров убедят ее в том, что необходимо быть слабой и хорошенькой, а не самодостаточной и сильной.

Эллиот приехал на работу около половины двенадцатого, опоздав сменить Дурхэма, но никто не жаловался. На этой неделе готовил Тоуи. Он сделал свои знаменитые красные бобы с рисом, так что все завтракали вместе. Разговоры были только об Эллиоте и о том, когда он получит награду. Васкез вырезала из газеты статью с фотографией, на которой он склонился над маленькой девочкой, сжимая ее руку. Она даже приклеила эту статью на кусочек картона и заламинировала.

Она предложила ее Эллиоту со словами:

— Для твоего блокнота, Франклин.

Он был тронут и смущен.

— Спасибо. — Он не мог придумать, что еще сказать. Васкез, похоже, это не беспокоило.

— Я смотрю, ты на высоте, а, лейтенант? — сказал Петер-сон с легким налетом сарказма в голосе. — Каково это — быть героем?

Эллиот пожал плечами и уткнулся в бобы. Даже стряпня Тоуи его не привлекала. Ничто не радовало вкус.

— Поговори с нами, — сказал Петерсон. — Скажи нам, каково чувствовать себя героем — спасти ребенка?

Эллиот оглядел сидевших за столом, надеясь на помощь. Все смотрели на него, ожидая его слов. Даже Тоуи. Эллиот прочистил горло.

— Это странно.

— Странно быть героем? — спросил Петерсон. — Да ладно, лейтенант.

Все молчали.

— Она сказала, что слышала, как приближается огонь. Она звала кого-нибудь, но никто не пришел. Я все думаю… — Он прервался и обвел всех глазами, но все молчали. — Я не могу перестать думать, что все могло пойти по-другому. У меня кончался кислород — а что, если бы я повернул назад чуть раньше? Что, если бы огонь добрался до нее, прежде чем я успел надеть новую маску и вернуться?

Лица вокруг стола стали серьезными, и никто не встречался с ним взглядом.

— Я все думаю, — продолжал он, — что мы обречены на поражение. У хаоса больше сил, чем у порядка, — так устроена вселенная. Против нас играют краплеными картами.

Никто не зашевелился и не заговорил. А потом Тоуи сказал:

— Эй, ребята, ешьте. Еда остывает. Или вам не нравится моя стряпня?

Как только возобновилась обычная болтовня, Эллиот выскользнул из столовой. Он пошел в комнату отдыха, сел на койку и уставился на шкафчик. Все ускользало от него. Анни пойдет в школу в Далласе, и Рита скажет, что они не могут вернуться, пока идет учебный год. Они будут иногда приезжать на выходные, если он не будет работать в это время.

Но она скоро все забудет, дети так устроены. Она забудет охоту за окаменелостями в русле ручья, забудет о купаниях в ледяной воде Бартон-Спрингз каждым летним утром. Любовь к бейсболу испарится из ее памяти, как вода с горячего тротуара.

А Рита? Он с трудом узнавал ее.

Кто-то открыл дверь позади него. Эллиот не оборачивался.

— Эй, Франклин! — Это был Войгт. Он вошел и уселся на соседнюю койку,

лицом к Эллиоту. — Эй, ты славный парень, Франклин. Мне не стоило обзывать тебя слизняком в тот раз.

— Это не имеет значения.

— Просто хотел сказать тебе это. — Но Войгт не уходил. Через минуту он добавил: — Тоуи сказал, что твоя старуха бросила тебя и забрала дочурку.

Эллиот ничего не мог с этим поделать; его передернуло.

— Эй, приятель, — сказал Войгт, — я знаю, это нелегко. То же самое произошло со мной прошлым летом. Я бы не относился к тебе так дерьмово, если бы знал, что с тобой это происходит. Понимаешь, я знаю, как это тяжело. Наши семьи, парень, — это самое главное. Когда моя старуха ушла, я почти пропал. Я был близок к тому, чтобы взять ружье и выбить себе мозги.

Эллиот отдал бы все на свете, чтобы Войгт замолчал, но не мог найти слов.

Войгт водил пальцем по полоскам известкового раствора между кирпичами на стене комнаты.

— Просто держись изо всех сил. Сейчас ты думаешь, что надежды нет, но подожди и увидишь. Дела пойдут неважно там, в Далласе, — сломается ее машина или ее приятель бросит ее — любое маленькое изменение в существующем положении вещей, и бац! Она вернулась. Так случилось со мной. И нам со старухой никогда не было так хорошо вместе.

Эллиот посмотрел на него.

— Что ты сказал?

— Нам с женой никогда…

— Нет, перед тем — про существующее положение вещей.

Войгт пожал плечами.

— Это та самая хаотическая ерунда, о которой ты говорил тогда.

Понимаешь, дела у нее идут неважно, что-то изменяется — потому что что-то всегда изменяется, — и она возвращается домой.

Эллиот был ошеломлен. Он так боролся, чтобы сохранить порядок — теперешний порядок, — и не понимал, что вся жизнь его уже изменилась. Теперь положение вещей заключалось в том, что Рита и Анни жили в Далласе.

Войгт хлопнул Эллиота по плечу.

— Держись, приятель. Что-то обязательно переменится и тогда все перевернется.

Из динамика раздался голос диспетчера:

— Сработала сигнализация на Морнингсайд, 2385. Пожар в квартире.

Они были второй бригадой. Весь ряд квартир был в дыму.

Эллиот не понимал, что происходит. Пожарные шланги тянулись вверх по лестнице, но он никого не видел, не слышал ничего по рации, не знал, что делают люди.

— Кто в основной бригаде? — прокричал Тоуи, когда они остановились. — Какие приказы?

Никто не отвечал.

— Тяните вспомогательную линию, — сказал ему Эллиот и выпрыгнул из машины.

Войгт и Васкез спрыгнули сзади, и все втроем они побежали к лестнице.

Водитель шестнадцатой машины — надпись на куртке гласила: «Рейнольдс» -

помогал женщине в купальнике и шортах, на обнаженных плечах которой белели большие пузыри. Ее волосы были опалены с одной стороны, она выглядела полубезумной, ее темные глаза были широко распахнуты. Девочка лет двенадцати или тринадцати стояла рядом с ними.

Рейнольдс потряс женщину.

— Мэм, вы должны сказать нам, в какой комнате. Мы ищем, но как вы сами думаете, где он может быть?

— Вы в основной бригаде? — спросил его Эллиот. — Какова ситуация?

Рейнольдс даже не посмотрел на него.

— Его не было с вами — где нам искать?

Девочка ответила:

— Мы не знаем. Он всегда прячется, да, мам?

Женщина теперь рыдала беззвучно, рот ее широко открывался в крике, но не раздавалось ни звука. Нити слюны висели между ее зубами.

Эллиот посмотрел на девочку.

— А где он обычно прячется?

— Он любит забираться в кладовую. Иногда он тайком бегает к Томми поиграть в видеоигры.

— В какой квартире живет Томми? — Голос Рейнольдса дрожал.

Девочка покачала головой.

— Не знаю. Мы только недавно переехали — а он мне не говорил. А на прошлой неделе я нашла его точно на другом конце здания в прачечной.

— Мы найдем его, — сказал Эллиот. — Бригада 12 присоединяется к основной. Васкез, начинай искать по всем квартирам в этом ряду — пропал маленький мальчик, который любит прятаться. Поняла? Возьми рацию. И проверь все шкафы. Войгт, вперед.

Ему следовало отойти и принять командование станцией, но, похоже, шестнадцатая ее даже не установила. Когда они с Войгтом поднялись по лестнице, он понял почему.

Командующий бригадой лежал без сознания. Шлема на нем не было. Все волосы на его лице были сожжены, а дыхание было затруднено.

Васкез была рядом с ним. Эллиот приказал ей и Войгту отнести лейтенанта вниз, чтобы им занялись врачи, а сам направился вдоль сплетенных шлангов внутрь.

Один из пожарных шестнадцатой бригады заливал водой квартиру.

— Что случилось с вашим лейтенантом? — прокричал Эллиот.

Парень не оборачивался.

— Он выбил дверь, не надев полностью костюм. Думаю, он вдохнул огонь.

Но Рейнольдс вытащил его, а мне здесь нужна помощь. Ты можешь передать им, чтобы подняли давление в рукаве?

— Сукин сын, — сказал Эллиот. Он включил рацию и запросил у диспетчерской подкрепление, всматриваясь сквозь клубы дыма и пара и пытаясь составить представление о ситуации. Похоже, пожар начался на кухне, потолок которой уже прогорел насквозь. Такие дома строили в восьмидесятых, во время бума — скорее всего с нарушением строительных норм, с неправильно построенными пожарными колодцами. Вода, которую лил этот парень, скорее всего просто выталкивала огонь на чердаки других квартир.

— Сейчас вернусь, — сказал он.

Он побежал к следующей двери, чтобы оценить распространение огня,

говоря Рейнольдсу, что нужно протянуть больше линий. Рейнольдс все еще разговаривал с той женщиной. Этот чертов парень был абсолютно бесполезен.

Соседняя квартира была уже черна от дыма; Эллиот подбежал к следующей, пинком открыв дверь.

Чертенок ждал его внутри в напряженной стойке. Он заорал, увидев Эллиота.

— Именно здесь нужно останавливать огонь? — спросил Эллиот, оглядываясь. Легкие клубы дыма струились из вентиляционного отверстия.

Положение вещей в этой комнате должно было измениться.

Что он сказал другим за завтраком? Что они обречены на поражение? Что ж, был по крайней мере один способ исправить это.

На мгновение он увидел ребенка, мальчика с темными круглыми глазами, прячущегося где-то, слушая, как к нему приближается огонь.

— Нет.

Эллиот потряс головой, отгоняя видение. Нет, этот мальчик был где-то в другом месте, сидел на дереве или играл в видеоигру. Картинка поблекла и превратилась в Анни, сжимающую губы совсем как Рита со словами: «Зови меня Анной».

— Бригада 12 основной бригаде — вспомогательная линия проложена, — сказал Тоуи.

— Три бригады ведут поиски — с мальчиком пока не везет, — это была Васкез, тоже по рации. Голос ее звучал сурово.

— Этот мальчишка явно убежал куда-то, — сказал ей Эллиот.

Войгт подбежал к Эллиоту, чуть не споткнувшись о Чертенка.

— Что нам делать?

Эллиот опустил взгляд на кота, который смотрел на него выжидающе.

— Довольно консервативной тактики, — сказал он мягко. — Прости,

приятель. Белая пешка бьет черную ладью.

— Что? — закричал Войгт. Пот струился по его лицу под стеклом шлема. — Каков приказ?

Эллиот взял его за руку и вытолкнул на лестничную площадку.

Позади Войгта Эллиот увидел женщину и ее дочь, стоявших прижавшись друг к другу внизу лестницы. Лицо женщины кривилось, и он видел, как трясутся ее плечи, но белый шум бегущей воды заглушал все звуки.

— Прижмем его, — сказал он, на этот раз громче.

Войгт посмотрел на него с недоверием и покачал головой.

— Что?

— Шевелись — тяни этот рукав вперед, — прокричал Эллиот, указывая на вход в первую квартиру. — Мы протянем этот патрубок!

Лицо Войгта посветлело. Он схватил линию и нырнул в дым.

Эллиот обернулся в поисках Чертенка, но кота уже не было. Он догадывался, что скоро появится один из белых. А он должен был установить командную станцию.

Он повернулся и медленно отступил к лестнице, глядя на расстилающийся хаос.

Моему брату, Дэрилу, пожарному и философу.

Content

Сьюзан Вейд
Белая ладья. Черная пешка