Анна Яковлева

Шестое чувство

Любые совпадения с реальными людьми, компаниями, событиями случайны.

АНТОН

В просветы садовой беседки заглядывали любопытные солнечные лучи, с разбега плюхались на стол, путались в ярко-оранжевом букетике календулы и окончательно вязли в сахарно-розовой мякоти арбуза.

Теплый ветер сдувал с желто-белых застенчивых цветков жимолости и разносил по саду пьянящий аромат, на который слетались осы.

И вдруг какая-то угрожающая тень вторглась в эту пастораль.

В следующую секунду Антон понял, что придется принимать бой, залег и стал отползать, высматривая позицию для стрельбы.

– Алкаши проклятые, житья от вас нет. Повсюду морды синие, куда ни плюнь, – донесся извне чей-то плаксивый голос, и Антона отшвырнуло взрывом.

Рефлексы никуда не делись. Квасов сгруппировался, подскочил и… проснулся, обнаружив себя на скамейке во дворе родной многоэтажки, в нескольких десятках метров от собственной жилплощади. Если учесть, что накануне Антон набрался по самые брови, то эти несколько метров не в счет. Главное – направление взял верное.

От пребывания на твердой скамейке тело затекло и не слушалось, и, чтобы сесть, пришлось собирать себя по частям.

Молочный предутренний туман занял без боя двор и скамейку, взял в плен и продолжился в голове, что создавало некоторое неудобство – мешало навести резкость. По этой причине Квасов не сразу опознал угрозу.

«Угрозой» оказалась сущность женского пола в цветастом халате.

Сущность была растрепанной, бледной, отечной, с заплывшими глазками и распухшими губами, с коричневыми разлитыми пятнами на щеках и выглядела примерно как он сейчас. Но он-то, понятное дело, с бодуна. А она?

Глаза Антона сползли с лица особи и зафиксировались на двух пуговицах на уровне талии. Пуговицы с видимым трудом сдерживали натиск огромного живота.

В голове Антона взрывались десятки петард, но ему все же удалось идентифицировать особь: мадам жила в его подъезде, то есть была практически соседкой.

Так близко практически соседку Антон ни разу еще не видел и с некоторым удовлетворением отметил, что барышня – не совершенство. Хотя, он слышал, такое с беременными случается. Пятна потом проходят. Пигментация называется.

Если убрать пятна и отеки – может нормальная телка получиться. Пардон – дамочка.

Вообще-то сейчас к таким обращаются «девушка». Правда, как успел заметить Антон, все зависит от внутренних часов.

Если человеку суждено прожить долгую жизнь, то он и выглядит долго молодым и наивным. И наоборот – тот, кому судьбой отмерен короткий век, взрослеет раньше и стареет тоже быстрей. Например, Александр Невский в пятнадцать лет выглядел как зрелый мужчина и жизнь прожил яркую, но короткую, хоть и благоверную.

Впрочем, о чем это он?

Квартира Антона находилась на первом этаже, и из окна кухни он частенько наблюдал, как беременная проплывала по двору в сопровождении девочки лет пяти. А недавно Антон засек еще одно чадо, видимо старшую дочь. Старшей было лет десять, хотя на глазок определить возраст ребенка Антон бы не взялся, поскольку был, что называется, не в теме.

Так или иначе, выходило, что соседка готовилась стать мамашей в третий раз – факт, который у Антона вызывал почтительный ужас.

– Здравствуйте, – попытался быть любезным Антон, хотя в глотке было как в пересохшем колодце и каждое слово приходилось вытаскивать щипцами, – это я вчера перебрал немного, вот, значит. С друзьями посидели. Вот, значит.

Антон скромничал. Результаты двухдневной попойки были ошеломляющими…

…Первого августа Александру Чеснокову, как значилось в паспорте, стукнуло тридцать три.

День рождения у Саньки первого августа, значит, а День воздушно-десантных войск – второго.

День рождения отмечали в гараже.

Душевно так сидели: Вовка Чиж – одноклассник Саньки, финансовый гений и заядлый охотник, виновник торжества Чесноков, которого иначе как Чеснок никогда не звали, он – Антон Квасов, Леша Малышевский (однополчанин Антона) и… и все. Нет. Был кто-то еще, дай бог памяти…

А! Витек Плотников – «контрабас», потерявший друга в Югославии. Витек служил по контракту не столько из-за денег, сколько по идейным соображениям.

Да, так вот. Витька зачем-то притащил никому не известного Жорика, с которым они в горах отбивали разведгруппу у нохчей.

Из-за Жорика все и началось.

Жорик служил в спецназе МВД и недавно надел краповый берет. Краповый был мелким, но резким: литые мышцы перекатывались под майкой при малейшем движении, даже привычные ребята отводили глаза. Говорить ни о чем, кроме войны, Краповый не мог и почти сразу стал задираться.

– Ну? Не в дорожном батальоне я служу, и чё? Кто там был, тот поймет, – начал пьяный базар Жорка.

Антон с ребятами только переглянулись. Зачем быковать в чужой компании? Жорику культурно намекнули, заткнись, мол, а то вынесем.

Так нет же, этот бык и не подумал остановиться.

Понес какую-то околесицу, якобы СССР проперли армейские.

– Хватит пургу гнать, – по-доброму посоветовал гостю Саня Чесноков, – мы еще не забыли, что такое честь, а менты – жлобье одно, давно продались.

От обиды за родное ведомство у Крапового глаза побелели.

– Да вы армию растащили, эшелонами оружие на Ближний Восток гнали. Каналы наркоты наладили из Афгана! – брызгая слюной, прохрипел он.

– А вы, конечно, за наградами под пули лезете на Кавказе!

И понеслось…

Естественно, дошло до рук.

Краповый размялся на имениннике – свалив вероломным ударом слева, потом навешал Вовке, и только после этого Лешка и Витек смогли скрутить верткого и тугого Жорку.

Антон сунулся, но его тут же сбили с ног. С ноги, если быть точным.

Отлетев в сторону, Антон зацепился за колченогий стул и удержался от падения, но в процессе даже протрезвел – так испугался. Не за себя! За биопротез – ступню капитану Антону Квасову раздробило фугасной миной под Цхинвалом, и профессор, хирург от Бога, собирал осколки четыре часа. После операции левая нога стала короче правой, и Квасов заметно прихрамывал.

Оседлав этот подвернувшийся стул, Антон поддерживал своих голосом, скандировал:

– Десантура, бей ментов! Никто, кроме нас!

Завидовал братишкам, что еще могут всыпать такому чертяке здоровому, этому Жорке.

После драки стали мириться, и водки, как водится, не хватило.

На поверку Жорка оказался нормальным пацаном, не из блатных. Как прирожденный диверсант, среди ночи за шесть секунд организовал закуску и выпивку, и братишки просидели до утра. Вспоминали, когда, кто и какую высоту штурмовал, кто, где и как покуражился.

Утром второго августа опохмелились пивом, и внезапно всех захватила идея выдвинуться на площадь. Вызвали такси и поехали в центр.

На площади возле мэрии с глупыми рожами толпился мирняк – гражданские, значит. Плотным полукольцом обступили пятачок, на котором давали показательные выступления десантники.

Бойцы демонстрировали приемы рукопашки для мальчишек из военных клубов, разбивали доски и кирпичи…

Ветер шевелил еще зеленую, но уже подсушенную листву, гнал по небу облака, закручивал пыль под ногами, навевал волчью тоску. Пиво повторили.

С этого места воспоминания путались.

Откуда-то взялся автобус для желающих принять участие в пейнтболе. Вся компания дружно пожелала.

Оказалось, в программу праздника включено «освобождение заложников» из реквизитного железнодорожного вагона.

Услышав холостые выстрелы, нетрезвые братишки сначала присели, а после того, как из автобуса вылетела «срочная бандероль» в виде дымовой гранаты, Жорка с Витькой натурально «залегли». Хорошо еще, окапываться не стали.

Народ крутил пальцами у виска и отпускал шутки, так что в итоге пришлось идти в атаку.

В памяти Антона замелькали какие-то гопники, потом – о не-ет! – дежурный наряд…

Документы обнаружились только у Жорки, но старший наряда, подполковник МВД, оказался свой, из тех, кто тоже не по-детски отметился «за речкой» (имеется в виду Аргун).

Подполковник оперативно всех загрузил в милицейский уазик и доставил со всем своим уважением на озеро, в летнее кафе, на тот момент уже закрытое, что не помешало разухабистой компании преодолеть декоративное ограждение и разложить на столике под «грибком» вяленого лещика, пиво и водку.

Что было потом, Антон помнил фрагментарно.

Опять пили, обнявшись, горланили «Расплескалась синева, расплескалась, по тельняшкам разлилась, по погонам…». И ком в горле, который не хотел проглатываться, Антон тоже помнил.

Из рваных воспоминаний выплывали какие-то девочки…

На то, чтобы вспомнить, нужно было время, а беременная соседка отвлекала – держалась за живот, и вид у нее был какой-то ненадежный, будто вот-вот рожать начнет.

Антону захотелось поскорей смыться. Он ощупал карманы: деньги (громко сказано, так, мелочишка), ключи – все на месте. Порядок. Значит, сейчас он, капитан Антон Васильевич Квасов в отставке, герой кампании 1996 года, участник принуждения Грузии к миру (читай, причинения добра), с достоинством покинет гостеприимную скамейку и доковыляет до подъезда под взглядом матери-героини.

Каламбур показался Антону удачным, он фыркнул, косясь на изящные щиколотки беременной дамочки. Именно в этот момент по ногам дамочки побежала зеленоватая водица.

Вот так номер.

…Под утро Серафима начала задыхаться. Старалась дышать полной грудью, а ничего не получалось. Как если бы ее мучила сильная жажда, а воду ей давали пить из пипетки.

В состоянии вялотекущего ремонта она с дочерьми жила уже пятый месяц, и кондиционер так и не установили. В квартире дышать было абсолютно нечем, на остекленном балконе с противомоскитными сетками легче тоже не стало.

Хотелось ветра, а на улице был полный штиль, двор тонул в тумане: вязкий, предрассветный, он поглощал малейшее движение воздуха.

В поисках кислорода Сима решила спуститься во двор, посидеть на скамейке, однако, выйдя из подъезда, от разочарования чуть не разревелась: единственную скамейку, круглосуточную собственность патриархальных старушек, занимал нахальный бомж.

При ближайшем рассмотрении бомж оказался молодым мужчиной немного за тридцать, хотя наверняка сказать было трудно. Мужчина спал в позе усталого путника, вытянув одну руку, поджав одну ногу. Шел, бедный, шел и рухнул.

Камуфляжная куртка на груди усталого путника была распахнута, край свисал, открывая тяжелый нагрудный карман. Может, не бомж?

Держась на расстоянии, Сима обследовала заросший темно-русым бобриком череп, пучок седины прямо на темени, будто парня мазнули серебрянкой, густые брови, длинные, как у дочери Татьяны, ресницы. Рыжая щетина вступала в противоречие с темно-русым бобриком, а большие, красивой формы руки с небрежно остриженными ногтями не вязались с помятой рожей.

Сплющенная физиономия показалась Симке знакомой: «Кажется, живет здесь это чучело», – вспомнила она.

– Алкаши проклятые, житья от вас нет. Повсюду морды синие, куда ни плюнь. Развалился тут. – Симка приблизилась и со злостью толкнула тело. – Может, встанешь?

Тело вскочило так резво, что Симка прикрыла ладошками живот, отпрянула и тут же почувствовала тупую боль в пояснице.

Начав издалека и осторожно, боль осмелела, обняла и скрутила.

Не успела Симка перевести дыхание, как по ногам потекло.

Парень проворно отодвинулся к дальнему краю скамейки:

– Ты чё?

– Воды отошли, – растерянно констатировала Сима, поддерживая живот, – помоги.

– Э, ты чё? – затравленно повторил подгулявший сосед, предательски зеленея.

– Не «чё», а помоги, проводи меня домой, – оборвала праздные разговоры Сима, мимоходом отметив, как зелень разлилась по мятой физиономии и сконцентрировалась над верхней губой. Только этого не хватало для полноты ощущений – приводить в чувство недоумка.

Пришлось прикрикнуть:

– Ну?

Парень поднялся со скамейки и оказался намного выше Симки. Небритый, дикий, худой, он тем не менее обладал особым мужским обаянием. Несмотря на критическое состояние, Симка сразу это почувствовала и поняла, что такому можно довериться. С этой мыслью вцепилась в камуфляжный локоть и чуть не упала – ненормальный отшатнулся, потянув ее за собой.

– Осторожно! – взвыла Симка.

– Пусти, – прохрипел сосед, дыхнув парами спирта.

Симка сморщила нос и брезгливо отвернулась, но даже не подумала отпустить, наоборот – вцепилась обеими руками:

– Нет! Я не дойду!

– Возьмись за другой локоть, – велел сосед, – успокойся, не паникуй. Сейчас обойду тебя, возьмешься за другую руку. Поняла? – Властный голос (откуда что взялось) подчинил Серафиму, она коротко кивнула.

Пьянчужка с командирскими задатками обошел Симу со спины, оказался с другой стороны, подставил локоть:

– Хватайся.

И они заковыляли к подъезду: Симка – сведя колени, мелкими шажками, страшась не донести плод, и сосед – прихрамывая на левую ногу.

На крыльце перед подъездом роженица закусила губу и скорчилась от боли.

– Ты чё? – опять потерялся любитель сна на открытом воздухе. – Ты прекрати это!

– Ага, – выдохнула Симка, вытирая испарину с лица, – сейчас прямо и прекращу.

В лифте сосед с нескрываемым страхом поглядывал на Симку, как на неразорвавшуюся гранату.

Пока ехали, боль отступила, и Сима на всякий случай решила уточнить:

– Ты, кажется, в нашем доме живешь?

– Да, – мотнул головой сосед, стараясь дышать через раз, – на первом этаже, в четвертой квартире.

– Тебя как зовут?

– Антон.

– А меня Сима. У тебя дети есть?

– Нет. Я не женат, – оградил себя от подозрений Антон.

– Слушай, Антон, – обратилась к соседу Сима, когда они вышли на предпоследнем, девятом этаже, – постой здесь, а то мне что-то не по себе.

Симка вставила ключ в замочную скважину и просительно посмотрела на Квасова.

– Подожди, а где твой муж? – Сосед так явно трусил, что сам нуждался в комплексной медицинской помощи – нарколога и психолога.

– Муж далеко.

– Как это?

– Ну, так, он работает на севере, – шепотом отозвалась Симка, открыла дверь и кивком пригласила соседа внутрь.

Вдохнув смесь приглушенных запахов еще не выветренной краски, обойного клея и почему-то детского сада, Квасов остался стоять на коврике у порога, а Симка исчезла в одной из комнат.

В незнакомой обстановке Квасов доверялся чутью.

Судя по запаху и несметному количеству туфель и сандалий каких-то диснеевских размеров, форм и расцветок, с бантиками, брошками, пряжками, со стразами и без, лакированных и матовых, ничего опасного в квартире не было.

Ни одного намека на присутствие мужчины. На вешалке наблюдались только вещи из летнего женского гардероба: разноцветные кофточки, соломенные, ажурные и кружевные панамы и шляпки.

«Как можно где-то болтаться, на каком-то севере, если жена должна родить?» – с неприязнью подумал Квасов и для себя оценил такое поведение как козлиное.

– Что ж он не приехал к… сроку? – набросился на Симу Антон, как только она появилась в зоне видимости.

Симка успела причесаться и переодеться, теперь вместо халата на ней было свободного кроя бледно-сиреневое миленькое платье в горошек. Антона на секунду смутила мысль, что соседке очень идет живот и в этом платье выглядит она просто замечательно. Прямо услада взору. «Повезло этому козлу», – снова мелькнуло в голове.

На смену этой мысли пришла другая, совсем уж грустная: а ведь у него, Антона Квасова, этого ничего не было.

Не было беременной от него женщины, которая вот так носила бы его сына (дочь Антон сразу вынес за скобки), терпела боль и заставляла волноваться о себе и ребенке. Интересно, какой на ощупь живот?

Внезапно Антону стало по-детски любопытно: что сейчас происходит в утробе, кто там? Что чувствует? Младенца ждут испытания, можно сказать, он готовится к бою, что он делает в эти последние мирные минуты? «Проверяет боекомплект?» – хмыкнул Квасов. Наверное, сосет палец, чтобы успокоиться… Знал он ребят, которые ногти грызли перед делом.

– Слушай, тебе не все равно? – предчувствуя следующую схватку, отмахнулась Сима. – Работа у мужа ответственная. Я вещи соберу, скорую вызову и тетке позвоню. Тетка приедет через час-полтора. Посидишь с дочкой, чтобы она не испугалась?

– Я?!

– А ты еще кого-то здесь видишь? – нашла в себе силы съязвить Симка, направляясь в ванную. – Да не трясись ты так, она же не грудная! Старшая сейчас в лагере, а младшей пять лет, просто еще одна не остается – боится. Тетка приедет – уйдешь.

Сима замедлила шаг, прислонилась к стене – воздух в легких кончился, уши заложило. Задышала открытым ртом, часто, как рыба.

Антон выкатил глаза:

– Эй-эй, ты чего?!

– Вызывай скорую, – посиневшими губами попросила Симка и стала оседать.

– Епэрэсэтэ, – процедил сквозь зубы Антон, подхватывая многодетную мамашу.

СИМКА

…Симка рассматривала люстры уже минут двадцать.

Охранник Николай, полагающийся Симке по статусу жены-почти-что-олигарха, стоял, сцепив руки под животом, обшаривал покупателей рентгеновским взглядом на предмет ношения оружия. Мало ли что, столица округа все-таки!

Симка пару раз в месяц совершала набеги на столичные магазины, брала реванш за босоногое голодное детство, за униженную безденежьем юность и оскорбленную нищетой молодость.

Деньги. Наконец-то у нее были деньги! Ну, не у нее, а у мужа, но в понимании Серафимы это было одно и то же.

Пять лет замужества за почти-что-олигархом Юлием Юном развратили Симку, она разучилась себе отказывать, начиная с фамилии Юн-Ворожко.

Фамилия Ворожко – отрыжка от первого брака, о котором остались не самые приятные воспоминания, – сочеталась с Симкиной славянской внешностью, а фамилия второго мужа – Юн – сочеталась с реальностью и добавляла пикантной загадочности и изысканности и тому и другому – внешности и реальности.

…За Леонида Ворожко Симка пошла замуж не по любви, а «по обстоятельствам» – так стыдливо называли беременность мама и мамина сестра Наина.

Ленчик был на три года старше, учился в техникуме и добивался Симку, как единственную, уцелевшую после набега варваров девственницу.

Отвадил всех школьных недопесков, шагу не давал ступить, караулил сам и дружков просил докладывать, если что-то увидят или узнают. Как волчицу на охоте, Симу гнали в объятия Ленчика.

Сколько физиономий было расквашено, сколько носов сломано – статистика умалчивает, известно только, что дружки со всей ответственностью отнеслись к Ленькиной просьбе.

В общепринятом понимании Симка, может, и не была красавицей.

Заостренный нос с тонкими, трепетными ноздрями и карие, с янтарем лисьи глаза добавляли в лицо хищной дикости, которая усиливалась вероломной улыбкой, мягкими, кошачьими движениями, узкой костью и длинными ногами.

Ко всему прилагались светло-русые волосы и кожа цвета испуганной нимфы.

Но природе показалось этого мало, и в эту форму она поместила вулканический темперамент. Сочетание оказалось зубодробильным.

Если бы не Ленчик Ворожко, девяносто девять из ста, что Сима оказалась бы на содержании у какого-нибудь вора в законе, с учетом украинской ситуации.

Справедливости ради надо сказать, Леонид Ворожко хоть и не очень чтил Уголовный кодекс и взял Симку силой, однако на совершеннолетие.

Свадьба вышла жиденькой и грустной.

Жених был известен буйным нравом, и мать ревела белугой, уговаривала избавиться от ребенка.

– Дура ты, Симка, дура, – сокрушалась пьяненькая Валентина, – училище хоть какое-нибудь закончила бы, диплом бы хоть какой получила, а то ведь так и останешься на всю жизнь подстилкой для мужиков.

Симка была не очень высокого мнения о матери: та после гибели отца в автокатастрофе любила поддать, да и про подстилку – с больной головы на здоровую валила.

Но материнские слезы на свадьбе – не к добру.

Через семь месяцев Леонида посадили за драку: муженек выбросил с балкона своего закадычного дружка.

Балкон этот располагался в квартире у Алки, разбитной, не первой молодости одинокой бабенки, и как на том балконе оказался молодожен – осталось невыясненным.

Пострадавший отделался переломом обеих ног, но заявление забрать наотрез отказался, и Леньке дали год колонии общего режима.

Симка как раз ходила на последнем месяце, и после родов мать с сестрой Наиной забрали молодую мать из роддома с условием, что она подаст на развод.

– Ленчик и так зверь зверем, а после тюряги совсем убийцей станет. И вообще, давай собирай малую, поедем к дядьке на север.

Симка пришла в ужас:

– На север? С ребенком?

– А на что жить будешь, горе ты мое? – прибегла к шантажу Наина.

– Не поеду, – уперлась Симка, – на хлебе и воде сидеть буду, а не поеду.

Мать с сестрой посовещались и плюнули:

– Черт с тобой, оставайся, будем деньги тебе посылать, сколько сможем.

Девятнадцатилетняя Серафима Андреевна Ворожко с младенцем осталась на Украине, а мать с сестрой снялись с обжитого места и укатили на север, на нефтепромыслы.

От Леонида из колонии приходили письма, но Симка прочитала только одно – ей хватило: бывший супружник рекомендовал свидетельство о разводе засунуть в одно место.

Так началась взрослая жизнь.

В целом все складывалось удачно. Симка была сама себе хозяйка и без надрыва вживалась в роль соломенной вдовы – матери-одиночки, но вольница кончилась, когда позвонила Таисия Федотовна – Ленькина мамаша.

– Сима, Леня просил передать, что он считает тебя своей женой, и обещает вести себя хорошо, – доверительно сообщила свекровь, со свадьбы не подававшая о себе вестей, – и вообще, он сильно переменился.

А через неделю Леонид осчастливил семью присутствием.

Симка увидела бывшего в дверной глазок и затряслась.

– Открой. Дай хоть на дочь посмотрю, – вполне мирно попросил Ленчик.

Танечка к отцу пошла, не испугалась, и Симка, истосковавшаяся по мужским рукам, уступила Ленчику по первому требованию.

Поначалу с работой Леньке не везло, он ходил мрачный, злой, Симка боялась мужа до обморока, потому что таким же мрачным и злым был секс, которым они занимались. Назвать это любовью язык не поворачивался. У Симки, при всей ее отзывчивости, чуть не развился синдром жертвы.

Но свекровь через знакомых устроила сына в автосервис, и жизнь стала налаживаться. Времени на секс у Леньки оставалось мало, Танечку определили к няньке, Симка пошла на курсы бухгалтеров и через полгода получила корочку.

Работу искать даже не пришлось. Ленчик поспособствовал, жену взяли кассиром в тот же автосервис.

В мужском коллективе на кассиршу засматривались, и мужу стали приходить в голову разные неприятные мысли.

– Дура! – отводил дома душу Ленчик. – Смотреть на тебя противно. Для кого вырядилась? Задом вертишь перед мужиками, как последняя сучка. Узнаю что – придушу.

– Ничем я не верчу, – дулась Симка, – и не виновата я, что у меня есть зад.

С фактами не поспоришь, и Ленчик затыкался.

Но Серафима Ворожко (чего уж там!) вертела-таки своим чертовски соблазнительным задом.

Постепенно Симка поняла, в чем ее сила. Гибкость и изворотливость, неунывающий характер, умеренное легкомыслие – именно этим она привлекала в большинстве своем негибких, неизворотливых и унылых представителей сильного пола.

На Симкин зад, упругий и круглый, как у Ким Бейсингер, запал директор автосервиса.

На одном из корпоративов, если так можно назвать обычную пьянку, приуроченную ко Дню автомобилиста, стареющий ковбой склонил кассиршу к сожительству, предложив на выбор: увольнение или место бухгалтера.

Симка все же не была лишена романтики, и домогательства босса ее оскорбили.

Первое желание – пожаловаться мужу – Симка задавила в зародыше. Не нужно много ума, чтобы понять: из этой затеи ничего, кроме второго срока Ленчику, не выйдет.

Серафима дернулась было уйти, но экономика издала тихий предсмертный стон, и, стиснув зубы, Симка уступила.

Место бухгалтера, на счастье, не освободилось, а вялотекущие отношения с боссом продолжались еще четыре года.

Через четыре года руководство автосервиса легло под бандитов – согласилось прятать угнанные машины, перебивать номера на двигателях и переправлять тачки в Чечню. Первым, кого босс пристроил к делу, был Ленчик. Как особо благонадежный.

Симкин муж сделался невыносимо нервным и угрюмым, но деньги примиряли супругов друг с другом и с действительностью. Правда, недолго.

Одна из угнанных машин оказалась собственностью сына прокурора области, и автосервис накрыли.

Леониду светило пять лет с конфискацией, бухгалтеру и директору – десятка. Симка тряслась от страха днем, а ночами вывозила из дома и рассовывала по подружкам бытовую технику и золото.

В разгар всех этих событий тетка Наина позвонила и объяснила ситуацию:

– Сима, мать уволили за пьянку, сидит дома, все пропивает, что под руку попадет. Давай решай: либо ты к нам, либо она к тебе.

Симка выбрала первый вариант.

* * *

…Сырой осенний воздух, пропитанный густым смолистым духом, забил Симкины ноздри еще на трапе самолета.

Пока Сима в растерянности принюхивалась к острому таежному запаху, тетка Наина прижала измученных дорогой беглянок к сердцу и продолжила разговор, начатый по телефону:

– Валька кодироваться не хочет, выглядит плохо. Ты не ругай ее, а попытайся по-хорошему поговорить. Может, тебя послушает.

В краснолицей, распухшей и совершенно беззубой женщине Симка с трудом узнала свою маму. Слезы брызнули из глаз фонтаном.

Сима и сама не знала, что ее больше расстроило: побег от следствия, мужа и любовника или до неузнаваемости изменившаяся мать. Скорее все сразу.

Глядя на Симку, Танечка ударилась в рев, следом всхлипнула бабушка, за бабушкой – тетка Наина. Наревевшись до икоты, женщины утерли носы и устроили совет.

На повестке дня стояло три вопроса:

– работа (домохозяйки на нефтепромыслах – крайняя редкость, а уж счастливые – тем паче);

– жилье;

– детский сад.

С каждым вопросом в отдельности были сложности, а в целом – ворох проблем, которые предстояло решать самим – дядька занемог и вернулся на историческую родину.

Места в детском саду были расписаны на несколько лет вперед – без взятки нечего и соваться, а денег на взятку не было.

С работой не сразу, но повезло: Симка устроилась горничной в ведомственную гостиницу. Удобство в посменной работе было одно, но явное: по очереди с теткой Наиной, у ко торой был свободный график, сидели с Танечкой.

Только в гостинице Симка поняла, что жизнь прошла мимо.

Голову кружили блеск номеров, галантные мужчины, сорвавшиеся с семейного поводка, и запах нефтедолларов.

Симка с удовлетворением ловила на себе откровенные взгляды, от которых сбивалось дыхание и сердце билось чаще, но в отношения ни с кем не вступала – дала себе слово, что задешево не продастся.

Слово свое Симка сдержала, чем не без оснований гордилась.

Прошло чуть больше года, когда на свет появилась вторая дочь – Мария, которую муж Юлий Юн – апологет всего русского – называл не иначе как Маня.

Луноликая Маня обвилась пухлыми ручонками вокруг сердечной сумки отца и повисла на ней, как коала на бамбуке.

Поделив с малышкой власть над мужем-отцом, Симка занялась гнездовитием. Сверяясь с глянцевыми журналами и голливудскими фильмами, наводнила дом немыслимыми напольными вазами, больше похожими на метательные предметы, псевдоампиром и безвкусными картинками в позолоченных ба гетах.

Люстра должна была поставить композиционную точку в свитом гнезде.

…Высокий потолок в специализированном магазине ощеривался светильниками, люстрами и потолочными бра, как сталактитами, но ничего похожего на икону стиля не наблюдалось.

Глаза разбегались, шея затекла, и что-то раздражающе действовало на нервы, Симка не могла понять – что, пока не наткнулась на пожирающий взгляд. Какой-то абрек, по виду чеченец – рано оперившийся юнец, смотрел с таким огнем в глазах, что у Юн-Ворожко колени подогнулись.

Черт возьми! Быт совсем засосал ее, если она почти забыла эти восхитительные токи, эти нервные покалывания в подушечках пальцев и холод под ложечкой.

Несколько секунд Симка видела свое отражение в черных глазах.

«Наглая рожа». С видом оскорбленного достоинства Серафима отвернулась от парня, чтобы продолжить поиск. Не тут-то было.

Плафоны, подвески, бра и канделябры слились в сплошное искрящееся пятно, Юн-Ворожко ничего не видела – образ невысокого смуглого юноши с опущенными уголками черных глаз, низкими, сросшимися широкими бровями и припухшими темными губами заслонял светильники.

Симка с усилием взяла себя в руки, вернулась к своим сталактитам. Выбирать было ну абсолютно не из чего.

Люстра «Баккара» на двенадцать рожков была подсмотрена в журнале Salon в разделе «Интерьеры». Люстра висела не то в пентхаусе у какого-то крутого адвоката с русскими корнями, не то у Анджелины Джоли в деревенском домике на юго-востоке Англии – не суть. Суть в том, что супруга-почти-что-олигарха Юлия Юна, Симка Юн-Ворожко, хотела в точности такую же, а ей подсовывали какую-то халтуру.

Симка неожиданно выдохлась, потеряла интерес к идеальному интерьеру:

– Может, эта?

Девушка-консультант тут же повязала покупательницу по рукам и ногам:

– Прекрасный выбор! У вас отличный вкус!

Шесть абажуров, соединенных коваными окружностями со стеклянными подвесками, подошли бы скорее для кабака или, в крайнем случае, в сауну, чем в квартиру, а сомнительное смешение стилей и цена оттолкнули бы любого. Только не Симку.

– Николай! – обернулась она в сторону охранника. – Проследи.

Если бы Симка захотела, Николай бы джигу научился танцевать, а уж забрать коробку с люстрой – легко. Охраннику хозяйка нравилась, и он терпел Симкины сумасбродные поручения, хотя это и не входило в его должностные обязанности.

Ящик с люстрой оказался не столько тяжелым, сколько неудобным для переноса. Секьюрити высунулся из магазина и свистнул в помощники водителя Семена.

Вдвоем они дотащили ящик до «тойоты-хайлендер» и под Симкины руководящие указания принялись засовывать его в багажник.

– Осторожно! – сновала вокруг мужчин Симка. – Верх не прижмите!

Ящик не влезал, пришлось сложить сиденья в салоне.

Увлеченная переживаниями за люстру, Симка не заметила, как абрек тихо спустился с крыльца.

– Ассалам алейкум. Помощь нужен?

– Нет, – буркнул Николай, – сами разберемся.

ЮЛИЙ

Юлий владел куцым отрезком нефтяной трубы и завалящей газовой вышкой, и эта неказистая с виду собственность неплохо его кормила.

Наполовину кореец, наполовину русский, пятидесятитрехлетний бизнесмен проводил время в перелетах между Сеулом, Питером, Москвой и еще парочкой столиц в странах Азиатско-Тихоокеанского региона. Однако счастье поджидало бизнесмена в маленькой сибирской гостинице.

Трудно сказать, какая кровь взыграла, славянская или азиатская, какой своей половиной Юн угодил в Симку, как муха в патоку, но, когда Юлий увидел горничную в номере за уборкой, он на несколько секунд замер, потеряв контроль над челюстью.

В глаза Юну бросился умопомрачительный изгиб Симкиного тела, прикрытого коротким униформным халатом, ноздри защекотал ее запах, и бизнесмен сдался без боя, подставил шею под топор, хотя внешне все выглядело совершенно иначе.

– Простите, – сраженный сексапильностью горничной, глухо произнес бизнесмен.

– Ой, – Симка повернула разгоряченное лицо на стройной шее, сдула со лба прядь волос, – я сейчас, я уже заканчиваю.

Юлий со спокойным достоинством прошел к раздвижному шкафу, достал из кармана пиджака портмоне и церемонно склонил голову:

– Еще раз простите. – Узкие глаза на широком лице смотрели проницательно и ласково.

В облике мужчины – от короткого ежика седых волос, едва уловимого запаха дорогого табака, сдобренного ненавязчивым ароматом терпкой туалетной воды, до наклона головы – все выдавало респектабельность.

– Да, пожалуйста. – Симка отчего-то разволновалась и покраснела.

Пытаясь скрыть волнение, скользнула взглядом по невысокой плотной фигуре на крепких, несколько коротковатых ногах. Волнение только усилилось.

– Серафима, – вслух прочитал на бедже имя горничной Юн. Слегка обветренные губы растянулись в вежливой полуулыбке. – Могу я вас попросить об одолжении?

Русским языком Юлий владел как родным.

– Угу.

– У меня деликатная просьба, – в голосе гостя появились интимные нотки, – как вы отнесетесь, если я приглашу вас на ужин?

– Нет-нет, – в непритворном испуге отшатнулась Симка, – что вы? Нам нельзя.

– Только ужин, – заверил Юн.

– Я останусь без работы и пойду на паперть. – Натасканная администрацией достойно отказывать, Симка довела мастерство до совершенства. В ее устах «нет» звучало почти как «да», но даже записные прилипалы не отваживались домогаться Серафимы. В тяжелых случаях она не брезговала легким шантажом, намекая особо надоедливым на слежку за постояльцами и сбор компромата.

Негромкий голос и мягкие манеры корейского гостя Симе нравились все больше, и уверенность в ней таяла, как пломбир под солнцем. Гость видел, что ему удалось поколебать стойкость девушки, оставалось только незаметно подтолкнуть к расставленным силкам.

– Вы сомневаетесь в себе или во мне?

Симка не повелась на провокацию, но и уличать искусителя не стала.

– У меня будут неприятности, – твердо повторила она.

От сопротивления горничной кровь побежала по жилам быстрей, игра Юлия увлекала все больше.

– Никаких неприятностей, даже намека на неприятности не случится. Гарантирую.

Правила игры Симке были отлично известны.

– Вы не знаете, о чем говорите. У нас даже чихнуть нельзя, чтоб никто не услышал, сразу пойдут разговоры. – В голосе сквозило сожаление.

Зрачки глаз-бойниц сузились.

– Мы не дадим повода, вот увидите. Считайте, что у меня к вам деловое предложение. – Юлий уже воображал, что запустил коготки в жертву, и не мог позволить ей вырваться.

– Смена заканчивается в восемь, – обмирая от схожих чувств, сообщила Серафима.

– Отлично. Буду ждать вас в ресторане внизу. – Искусно сделанная петля затянулась вокруг лапки.

– Только не здесь! – затрепыхалась птичка.

Юлий снисходительно усмехнулся:

– Доверьтесь мне.

Вполне доверяя новому знакомому, Симка залпом осушила бокал с шампанским (во рту пересохло то ли от пыли в номерах, то ли от волнения) и накинулась на мясо под белым соусом, а Юлий осторожно коснулся ее руки и произнес сакраментальную фразу:

– Такие нежные руки не должны держать тряпку.

– Это почему? – Симка усиленно работала челюстями.

– Такая женщина создана для другого. – Ухоженная рука накрыла Симкину ладошку.

– Вы мне что, хотите предложить работу за границей? – прищурилась Симка, готовая расцарапать плоскую физиономию.

– Неужели я похож на подонка, торгующего живым товаром? – удивился бизнесмен.

– А чем вы занимаетесь?

– У меня нефтяной бизнес, подработки мне не нужны.

– А что же вам нужно?

Симка еще раз внимательно посмотрела на Юлия. Этот мелочиться не станет.

– Что мне нужно? – Собеседник выдержал паузу. – Женщина, с которой я провел бы остаток лет. Родная душа. Впрочем, вы еще молоды и, скорее всего, не задумываетесь о таких вещах.

Фразу сопровождал загадочный азиатский взгляд, под которым Сима испытала беспокойство и перестала жевать. Глаза – прикрытые веками темно-карие и распахнутые медовые – встретились.

Симку как током ударило: корейский бизнесмен – вот кто ей нужен.

– Где ее взять, родную душу? – осторожно ступила на незнакомую почву Сима.

Сдержанный кивок и понимающий взгляд были ответом, и эти скупые эмоции тронули душу больше, чем слова.

Неожиданно Симка вспомнила любовника – псевдомачо, обожавшего секс в автомобиле, и грубые ласки мужа, и сердце кольнуло от жалости к себе. «Вы этого достойны», – окончательно убедила себя Сима и тряхнула головой, почти как дива в рекламе L’Oreal.

Напрасно Симка ждала следующей реплики бизнесмена. Юлий воздержался. И воздерживался еще несколько месяцев, ни на чем не настаивая и ничего не обещая.

Симка глотала от обиды и одиночества слезы, кусала губы и продолжала драить полы и унитазы.

В середине октября лег плотный снег, и сразу стало ясно: это – надолго. До конца жизни.

Снег и холод заползали под одежду, проникали в кровь и убивали любую надежду.

Дома, поскуливая в подушку в бессильной злобе, Симка ворочала в голове, как кубик Рубика, один вопрос: почему? Почему она такая невезучая? Почему одна? Даже старику корейцу не нужна. Почему? Почему?

Будущее представлялось кошмаром в виде гостиничных полов и унитазов.

Единственный человек, кто мог что-то объяснить про эту жизнь, была тетка Наина – обладательница диплома. Правда, это был диплом учителя истории, но у Симки не было и такого.

Работы по специальности в северном городке не оказалось, и Наина решительно поставила точку в преподавательской деятельности, найдя себя в сфере туризма.

Всего на двенадцать лет старше племянницы, Наина, несмотря на одиночество, не заделалась феминисткой, да и к своему одиночеству относилась без драматизма и даже отпускала шутки в духе Верки Сердючки:

– Дурных нэма, воны поженылыся.

Для себя тетка выстроила защитную теорию о том, что замужество убивает интерес к жизни, что самая сильная любовь – платоническая, а лучший мужчина – это недоступный мужчина.

Симка тоже хотела бы вот так, легко и непринужденно заменить физическую любовь на платоническую, но, видно, организмы у них с Наиной были разные.

А этот седой симпатичный кореец – просто крючок, мормышка какая-то. Поймал и держит, а Симу давно уже пора подсекать.

Наина, услышав о корейце, удивилась:

– Зачем он тебе нужен?

– Он надежный и богатый. С ним хорошо и спокойно.

– А любовь?

– При чем здесь любовь? Мне же не двадцать!

– Ну, если любовь ни при чем… Мой тебе совет: не показывай, что ты в нем заинтересована.

– Легко тебе говорить, – сморкаясь в платок, пожаловалась Симка. От мороза у нее приключился насморк, – а если он обидится?

– И флаг ему в руки. Но вообще-то не должен. Он кто у нас? Бизнесмен?

– Да.

– Значит, привык добиваться своего. Ты ему голову поморочь, только не лишай надежды.

– Да это не я, это он меня лишает надежды! – простонала Симка. – И некогда ему добиваться. Он как Юлий Цезарь: пришел, увидел, победил.

– Veni, vidi, vici. В связи с корейцем утверждение спорное. Хотя… Попробуй раскрутить бизнесмена. Поведется – значит, все у него серьезно.

Veni, vidi, vici. Тетке бы сборную России по консумации тренировать.

…Юлий оставался любезным, внимательным – и все!

Почти-что-олигарх просто издевался, приглашал в рестораны, водил на антрепризы стареющих актеров, но все оканчивалось так, как любила Наина, – платонически. Своим поведением Юлий выбивал почву у Симки из-под ног. Ни поцелуев, ни признаний – ничего не следовало за совместными ужинами и посещениями филармонии.

Симку не покидало чувство обманутой вкладчицы. Вклад «Юлий Юн» перевели на депозит без ее согласия.

На приглашение пойти в корейский ресторан Симка уже намеревалась ответить категорическим отказом, но, вспомнив теткины наставления, прикинулась казанской сиротой:

– Не знаю. Наверное, я не смогу пойти с вами.

– У тебя кто-то есть? – быстро спросил Юлий. Бизнесмен-полукровка не был ортодоксальным буддистом и познал ревность как одну из форм страдания.

– Нет, не в этом дело. – Ей показалось или в мимолетном взгляде узких глаз проскользнуло беспокойство?

– Если ребенка не с кем оставить, возьми с собой, – внес предложение Юлий.

– Нет. Просто… Мне не в чем идти в ресторан, – выдавила Симка. Спугнет или не спугнет это признание стареющего мачо?

Мачо оказался не из пугливых.

– Мы сейчас поедем и купим тебе платье, – просто сказал он.

Симка от души надеялась, что платье станет поворотной вехой в их отношениях, но и покупка вечернего наряда ничего не изменила, Юлий после ресторана целомудренно отвез свою спутницу домой.

Не дождавшись поцелуя, Симка вытянула губы трубочкой, ткнулась в тугую, пахнущую морозом и туалетной водой щеку:

– Спасибо за все.

– Пожалуйста. – Странный ухажер вернулся в машину.

Симка ничего не понимала: почему между ними ничего не происходит? В чем дело?

Платье известного французского дома моды было восхитительным. Все вообще было просто чудесно, если бы не молчание ягнят.

…Развод был неизбежен – Юлий не стал себя обманывать.

Решительно и быстро запустив процедуру раздела имущества с прежней супругой, приступил к неторопливому процессу соблазнения гостиничной Золушки.

Юн имел смутное представление о романтике, поэтому строго придерживался навязанных Голливудом церемоний: за неимением Эмпайр-стейт-билдинг в День святого Валентина отвез девушку в местный ресторанчик, а там под Lovestory Поля Мориа преподнес даме сердца букет и кольцо с бриллиантом, как учили, в подарочной упаковке.

К действу прилагался пафосный текст.

– Серафима, – торжественно начал Юлий, но вдруг почувствовал себя глупо и свернул преамбулу, – будь моей женой.

– Наконец-то, – с обидой произнесла будущая Юн и впервые услышала, как Юлий смеется.

После ресторана, в нарушение всех правил, Симка оказалась в гостиничном номере, но уже не в качестве горничной.

В постели пленных и трофеи Симка не брала – не разменивалась.

В какой-то момент Юлия посетила скользкая мыслишка, что Симка – нимфоманка и послана ему судьбой в наказание за похоть. Но мысль улетела в мировое пространство вместе со стонами и всхлипами.

Просветления любовники достигли одновременно и оба рухнули без сил.

– Ты моя стволовая клетка, – прошептал сквозь дрему выпотрошенный и разделанный на куски Юлий.

РУСЛАН

Ослепительная, как снег в горах Ичкерии, нежная, как цветок дикой сливы, молодая женщина разглядывала светильники под потолком магазина, откинув голову с тяжелым узлом светлых волос и выставив на обозрение нежную и гибкую, как у горлицы, шею. Медленно переходила от одного светильника к другому, поворачивалась, как в танце, то в профиль, то анфас, то затылком.

Руслан глаз оторвать не мог, с замиранием сердца изучал тонкое лицо, давно не видевшее солнца, ушко с переливчатой бриллиантовой каплей в мочке.

В свои девятнадцать Русик Бегоев мало что видел.

Войну видел, разруху, подвалы, трупы, горе и слезы видел, а такую красавицу – впервые.

Внезапное и острое желание дотронуться до Светловолосой – такой невещественной она казалась – испугало Руслана, ноги налились свинцом, он хотел и не мог уйти.

– Что за дешевка? – Недовольный голос девушки звучал музыкой небес.

Красавица придиралась, требовала, возмущалась, а Русик наблюдал за женщиной, как за высшей формой жизни, – с нарастающим изумлением.

– Чего глазеешь, – шикнул на Русика брат Алан, – нам пора.

Руслан вздохнул.

Родственники, везде и всюду родственники. Шагу не дают ступить, учат и учат, будто он не мужчина, а шпинат зеленый.

Руслан поплелся к выходу. Ничего-ничего, придет его время.

Дядя Лечи, мамин брат, конечно, хороший человек и хочет добра семье. Всех собрал возле себя после смерти отца, всем дает работу и крышу над головой, но Руслан взрослый и сам сможет позаботиться о себе.

У него уже есть машина. Старая, правда, но двигатель новый. Вот заработает денег, купит такой же «мерседес», как у дяди Лечи, и женится на этой красавице. Алан от зависти умрет.

– Помощь нужен? – Руслан не заметил, как оказался возле «тойоты».

– Нет, – буркнул спутник красавицы, – сами разберемся.

Руслан его понимал. Если бы у него была такая девушка и если бы кто-то приблизился к ней ближе, чем на расстояние выстрела, он бы, не утруждая себя предупредительным выстрелом, открыл сразу огонь на поражение.

Светловолосая не удостоила взглядом, впорхнула в машину, будто его, Руслана, и не существовало, и укатила с мужчиной. Мужем, наверное.

Бедного Русика Бегоева будто выключили из розетки.

Ничего-ничего, пообещал себе Руслан, у дяди Лечи магазин «Новый свет», а у Руслана Бегоева будет ресторан. Два ресторана… или три… Нет, сеть ресторанов. В Англии. Вот тогда посмотрим, кому достанется Светловолосая.

Русик представил себя на месте дяди Лечи.

Вот он, совсем взрослый, «заслуженный нефтяник», или «заслуженный геолог»… или еще кто-нибудь, но только обязательно заслуженный.

У «заслуженного» большой дом с множеством комнат, в спальне на кровать небрежно наброшена шкура снежного барса. Едва прикрытая шкурой, ждет Светловолосая – его жена. В фиолетовом свете уходящего дня Руслан различил рассыпанные по обнаженным плечам волосы, полные груди с изюминами сосков…

– Руслан! – выдернул из грез голос брата. – Ты почему здесь? Вечно тебя искать приходится. Поехали!

Руслан с удивлением обнаружил себя за воротами магазина.

Стремительно вернулся, сел в «Ниву», сорвал машину с места, точно за ним была погоня, догнал «тойоту» с блондинкой и пошел на обгон, но «тойота» шла на хорошей скорости почти посередине однополосной дороги, и Руслан, сбросив газ, пристроился в хвосте.

– Прижми этого ишака и обгоняй, – завелся брат.

– Не хочу.

«Везет этому урусу, такую девушку в жены взял. Я бы на его месте с нее глаз не спустил», – с завистью думал Русик, выворачивая руль.

Руслан любил дорогу. Ровный асфальт убегал под колеса, мысли были легкие, думалось о приятном – о девушках.

Жениться Русику было рано, да и невесты подходящей не было. Здесь, на севере, его ровесницы уже все заняты, а малышня, вроде племянницы Меланы, Русика не интересовала.

Ничего, у него все впереди. И спереди, как говорит брат Алан.

Несколько лет Симка была благодарна Юлию за комфорт, стабильность, за спокойную, безбедную жизнь.

Помощница по хозяйству, абрисом напоминающая фрекен Бок, двое детей, особняк, в котором жила семья, поездки на острова Юго-Восточной Азии – Симке ничего не оставалось, как стать редкостью, которую можно показывать за деньги: счастливой домохозяйкой.

Юлий по-прежнему большую часть времени проводил в разъездах, а Симу якорем держали дети. Девочки не отличались здоровьем, болели дружно и продолжительно.

Несколько раз Сима заговаривала с Юлием о переезде в теплый климат, Юлий выступал с ответной просьбой – подождать с переездом – и по каким-то одному ему известным причинам держал семью на севере.

И в один из ничем не примечательных дней Симка заскучала.

Ни подруга Алена – разведенка и оторва, ни походы в ресторан, ни знакомство с заезжими знаменитостями, по большей части старперами, состоящими на пожизненной службе у Мельпомены, не избавляли от скуки.

Симке хотелось любви. Не интрижки, а именно любви.

Большой, настоящей, всепоглощающей, как в романах. Или в кино. Чтобы ради Серафимы Юн-Ворожко мужчина был готов на все. Ну, и она чтобы ради этого мужчины тоже была готова на все. Пожалуй, даже важнее, чтобы она…

Мать двоих детей томилась желаниями перед запертой дверью с табличкой «Любовь», как пленница Синей Бороды. Симка слышала близкое дыхание страсти и даже вела мысленные диалоги с воображаемым возлюбленным.

– Я люблю тебя, – доносился страстный шепот из-за запертой двери.

– И я люблю тебя, – с упоением отвечала Симка.

– Мне ни с кем так хорошо не было.

– И мне.

– Я не могу без тебя.

– И я не могу.

И опять стирка, готовка, сопливые носы и горячечное, мучительное ожидание чего-то…

И масса времени на осмысление жизненного пути. Симка с прискорбием подводила итог первому тридцатилетию: два замужества, двое детей и ни одной любви. Хватит с нее. Теперь, когда деньги у нее (ну, у мужа, у мужа!) были, «вместо золота любовь мне подавай», переиначивала Симка песню маминой молодости.

Чуткая Наина улавливала все перемены в настроении племянницы: блуждающая улыбка или недовольно-капризные складки у рта, опрокинутый в себя взгляд наводили на размышления.

– Чего тебя так плющит? – поинтересовалась как-то тетка.

– Не люблю я его, Наина. – Симка села на ладони – ее била дрожь. Неужели она это произнесла?

– Помнится, ты говорила, что тебе не двадцать и любовь тебя не интересует, – беззлобно напомнила тетка дуре племяшке, – ты хоть понимаешь, как тебе повезло?

– Наина, – пожаловалась дура племяшка, – не могу больше! Тоска жуткая.

– Тоска? Ах ты, маленькая дрянь! – прошептала Наина. – Ты посмотри, в кого ты превратилась!

Симка непроизвольно втянула живот. Замечание было несправедливым и потому обидным. Серафима действительно прибавила в весе, но это ее совсем не портило. Скорее наоборот. Мягкая женственность и округлость некоторых мест ничего, кроме эрекции, у мужа не вызывала, как и у других представителей противоположного пола. Талия, правда, слегка поплыла, но это от скуки. Ей нужна встряска. Взрыв эмоций, полет в астрал, умопомрачительная страсть – все, чего Юлий не мог дать по определению.

– Надоело все.

– На шейпинг запишись и перестань таскаться по кабакам. Стыдно людей. Замужняя женщина, тьфу. – В сердцах Наина чуть не плюнула на иранский ковер ручной работы.

Симка обняла тетку, зарылась в плечо:

– Нанка, не пили, и так тошно.

– Тошно тебе? – похлопала племянницу по спине тяжелой рукой Наина. – Прямо Катерина в «Грозе». Тошно тебе от безделья. Возьми в руки книжку, детям почитай, а то ведь мозги тоже жиром заплыли.

– Ой, отстань. – Симка оторвалась от Наины и бросила вороватый взгляд на часы.

– Что, – перехватила взгляд тетушка, – опять куда-то намыливаешься?

– Нан, пятница…

– Тебе-то какая разница? Пятница у тех, кто работал.

Симка вскинулась:

– Я, что ли, не работаю? А кто все это делает? – Рука описала круг.

Что есть, то есть: нигде ни пылинки, ни соринки, ни пятнышка. Это у них в роду.

– Ну да, а твоя фрекен Бок валяется перед телевизором на диване или по магазинам шарится, шмотки покупает, пока ты нормативы по домоводству сдаешь, – проворчала Наина.

– Ты не понимаешь, с утра до вечера одно и то же.

– А кто тебе доктор? Подруга твоя Алена – клейма негде ставить, – продолжала нападать на племянницу тетушка. – Рви отношения, пока не утянула тебя эта потаскуха в пропасть, не подруга она тебе. И так уже по городу слухи поползли. И пить завязывай, а то ведь как мать закончишь.

Валентину несколько раз выводили из запоя под капельницей, и она наконец согласилась на кодирование.

Симка ощетинилась, готовая стоять насмерть за свой образ жизни и свободу от рабского труда домохозяек. В череде серых, похожих, как листья на дереве, дней Алена была единственной отрадой, спасительным бризом, наполнявшим Симкины поникшие паруса.

Неунывающая и разбитная, Алена вела ночной образ жизни, чего Симка с двоими детьми и мужем при всем желании позволить себе не могла, но иногда, как в эту Пасху, плевала на все и срывалась с якоря.

– Не говори глупостей, в конце концов, я имею право отдохнуть, – мрачно огрызнулась Симка. Это была слабая, чахоточная попытка оправдаться если не перед теткой, то хотя бы перед собой.

– Ну-ну, только потом не жалуйся, – продолжала пророчествовать Наина, – скажи спасибо, что Юлий в отъезде был и не знает, к счастью, что ты отвисала именно в этом кабаке поганом, в этой клоаке, господи прости, в этом притоне. Как только вас туда занесло? Хотя что это я: самое место для твоей подружки. – Наина вперила в племянницу требовательный взгляд.

Племянница молчала, лисьи глаза затянулись загадочной дымкой.

…В пасхальную ночь Алена придумала зайти в церковь, поставить свечи. Зашли, поставили. Постояли, сколько могли, не вникая в смысл праздничной литургии, вышли из храма со странной ясностью в мыслях.

– Христос воскресе! – расцеловались подруги.

У Симки возникло немотивированное желание вернуться домой, но Алена чуть не обиделась:

– Еще только двенадцать, успеешь домой. Пойдем в «Абакан». Ну?

Некогда респектабельный «Абакан» пережил свои лучшие времена и мало-помалу превратился едва ли не в воровскую малину. Дурная слава «Абакана» возбуждала, щекотала нервы и вносила остроту в серенькую жизнь Серафимы. Именно с ним, с этим притоном, с этой клоакой, как обозвала ресторан Наина, были связаны Симкины альковные мечты.

Поход оказался судьбоносным.

…Девушки успели сделать заказ – коньяк, шоколад, фрукты, и Симка уже открыла рот, намереваясь подробно описать подруге новую люстру, когда в заведение ввалилась самая настоящая банда – четверо в масках.

Маски с ходу принялись крушить стойку.

Банде никто не препятствовал: охранник у входа где-то потерялся, официантки испарились, бармен скрылся за дверью с табличкой «Служебный вход» – если бы не занятые столики, «Абакан» сошел бы за «Летучего голландца».

Затаив дыхание и стараясь занимать как можно меньше места, гости заведения в страхе наблюдали, как сыпались зеркала и стекла, бутылки в баре выстреливали содержимым, взрывались лампы и подсветки.

В одно мгновение с барной стойкой было покончено, и банда двинулась в зал.

– Все на выход! – раздалась команда, и никто не заставил повторять дважды.

Публика вышла из ступора и ринулась к выходу, хватая и натягивая по пути одежду.

Девушки, трясясь и поскальзываясь на битых стеклах, накинули куртки и побежали за толпой, и тут Симку схватили за локоть:

– Ассалам алейкум.

Как в дурном сне, Симка в ужасе оглянулась и обнаружила разбойничьего вида парня. И узнала того самого чеченского юношу, чей взгляд в магазине «Новый свет» прожег на ней дыру.

– Суда иди. – От парня исходили токи высокого напряжения. Акцент гипнотизировал.

– К-куда? – икнула Симка, испытывая странную слабость.

– Суда.

Руслан подтолкнул покорную жертву к служебному выходу.

Алена, как приклеенная, следовала за Симкой и абреком. Все вместе оказались в ярко освещенном коридоре с несколькими дверями. Как раз вовремя: улица наполнилась воем милицейских сирен и криками первых жертв.

Из кухни неслись запахи томатной поджарки, мяса и грибов, все странным образом сплелось в Симкином сознании с образом нежданного избавителя, с его упрямым подбородком и черными спокойными глазами.

– Суда, – повторил Руслан и указал на выход.

Конвоируемые Русланом, девушки миновали кухню, вонь пережженного масла осталась позади, в лицо пахнули прозрачные ночные запахи весенней тайги.

По-прежнему икая, Симка добежала до угла двухэтажного здания, в котором располагался приснопамятный кабачок «Абакан», набрала в легкие воздуха – задержала дыхание, не успев выдохнуть, снова уморительно икнула.

– Черт! – простонала Симка.

– Эй, – подпрыгнула Алена, – ты куда?

Оставив девушек, абрек бросился назад, под светящуюся надпись «Служебный вход». И это было так неожиданно, что девушки притихли и в тревожном ожидании уставились на чернеющий дверной проем.

Вынырнул парень так же внезапно, как исчез, только уже с бутылкой минеральной воды:

– Пей.

Симка кинула на спасителя благодарный взгляд и припала к бутылке.

Руслан как зачарованный следил за губами, обхватившими горлышко, шарил жадным взглядом по белеющей в лунном свете шее, по которой медленно сползала капля, и еле справлялся с возбуждением. Его трясло от желания, в горле пересохло.

Симка наконец оторвалась от отдающего химией пластика:

– Спасибо.

– Нэ за што. – Руслан забрал и поднес ко рту бутылку. И закрыл глаза, втягивая ноздрями еще теплый запах Симкиных губ. И зашатался, не справляясь с эмоциями.

Девушки переглянулись: парень производил более чем странное впечатление. Было совершенно непонятно, спасает он их или, напротив, представляет опасность, стоит его бояться или все же не стоит. А если стоит, то в какой мере?

Алена догадалась спросить:

– А ты кто?

– Руслан. – Широкая короткая ладонь утерла рот.

– И кто ты, Руслан?

– Бегоев я.

– Это, конечно, все объясняет, – съязвила Алена.

– А что это было? – с опаской косясь на служебную дверь, поинтересовалась Сима.

– Разборки. Стой здэс, я подгоню машину. – Руслан обращался исключительно и только к Симе.

А Симке, несмотря на недавний страх, дико нравилось, что какие-то интригующие события коснулись ее бледной жизни домохозяйки. Это было похоже на настоящее приключение! Романтическое к тому же.

– Симка, откуда ты его знаешь? – У Алены даже нос вытянулся от любопытства.

– Я? – поразилась Сима не столько вопросу, сколько собственному ощущению, что с парнем она давно и близко, почти интимно, знакома. – С чего ты взяла? Я его второй раз вижу.

– Я думала, он тебя изнасилует сейчас, – поделилась наблюдением Алена.

Ответить Сима не успела: рядом притормозила «Нива», из дверей высунулся Руслан:

– Садыс.

Девчонки засуетились, полезли на заднее сиденье, спаситель вернул переднее кресло на исходную позицию, хлопнул дверцей, ударил по газам. Ресторан, милиция, погромщики, паническое бегство и запоздалый страх – все оказалось в прошлом. В настоящем остались: Руслан с его электрическим полем и в опасной близости к этому полю – Сима.

После чудесного спасения от погрома Руслан развез девушек по домам: сначала Алену (это была очевидная глупость, потому что Алена жила дальше Серафимы), потом Симу.

Уже прощаясь, смущенно признался:

– Ты мне еще в магазине понравилась.

Симка подняла брови:

– В магазине? – В груди заныло так сладко, что Симка даже не старалась скрыть удовольствия от комплимента.

– Сразу.

И, не дав Симке опомниться, дрожащий от страсти мальчишка накинулся на нее с поцелуями. Не ответить на такую страсть было негуманно.

– Целоваться ты не умеешь, – коварно усмехнулась Серафима, закусив пылающую нижнюю губу, – нужно вот так.

И показала как…

Это был затяжной прыжок, в котором Симка, конечно, забыла выдернуть кольцо, хотя и выступала в роли инструктора.

…Юлий выбрал тактику невмешательства.

Дома бизнесмен бывал редко и старался, чтобы это присутствие ничем не омрачалось.

Слухи достигали ушей Юлия, но не проникали дальше барабанной перепонки, поскольку от слухов у Юна имелись собственные беруши под грифом «спокойствие дороже». В конце концов, кто не без греха?

Единственное, что требовалось от Симки, – уважение. Уважение не просто к статусу замужней дамы, а к статусу жены почти-что-олигарха.

Симка же плевала на статус, светилась в злачных местах в обществе известной шалавы. Но и здесь Юлий корил себя.

Разве не он инспирировал все эти походы по заведениям, пристрастил жену к ресторанам? Разве не он выставлял Серафиму, как трофей, на обозрение? И потом: что еще делать молодой женщине в богом забытом местечке? Куда здесь сходишь? Бассейн, баня, кинотеатр, три сомнительных кабака и несколько откровенных забегаловок-тошниловок – вот и весь выбор.

Из чувства вины Юлий отпустил поводья, надеясь, что Симка расценит его веротерпимость как проявление любви, а не как слабость.

Однако жену словно подменили.

Сима похудела и необъяснимым образом похорошела – не заметить этого мог только слепой. Юлий слепым не был.

К тому же молодая жена пребывала в состоянии транса. Стоило ее окликнуть – вздрагивала. Настроение у супруги менялось, то на нее нападало загадочное веселье, и она все делала с песнями, то впадала в депрессию. Всегда отзывчивая на ласку, Симка и в постели стала замкнутой.

Какое-то время Юлий списывал все на женские недомогания, но, когда недомогания растянулись на несколько месяцев, супруг поинтересовался:

– Серафима, ты, случайно, не беременна?

Симка со странным блеском в глазах кивнула:

– Беременна.

Не уточнила только от кого.

Симка просто сгорала от любви. Без чада и копоти, чистым пламенем. Казалось, еще немного, и мать двоих детей превратится в кучку пепла, которую можно будет развеять над тайгой в назидание легкомысленным домохозяйкам.

Полгода она провела в диком нервном напряжении, крутилась, как цирковая собачка, чтобы удержать все: дом, детей, мужа и Руслана – этого ревнивого джигита, отца будущего ребенка.

Настроение скакало, мысли прыгали, и в том пограничном состоянии, в котором Симка находилась, ей открылся темный смысл выражения «сходить с ума от любви».

Симка сбросила все лишние благоприобретенные килограммы, стала стройной, как девочка, в глазах же, наоборот, прибавилось новое выражение, беспокойное, даже мученическое, будто Симка знала, что окончит свой грешный путь на искупляющем костре, готовилась к страданиям, но держала это втайне даже от себя.

Страдания не заставили себя ждать.

Начало положила Наина – в зависимости от ситуации наперсница, жилетка, оппонент или гуру:

– Симка, какая же ты дура! Руслан никогда не женится на тебе. Могу поспорить, что родственники не допустят этого брака. – Это была попытка номер один открыть племяннице глаза.

– Это мы еще посмотрим, – с невесть откуда взявшимся оптимизмом возразила Серафима.

– Где ты видела, чтобы хоть у одного из них была русская жена? Любовница – пожалуйста, сколько хочешь, но только не жена.

– Может, на ком-то и не женятся, а на мне – женятся. Русик меня любит. Ты не представляешь, как он меня любит!

– Ну да! Обожает! Берет за хвост и провожает.

– Я рожу ему ребенка, – защищалась Симка, – и никуда он не денется.

– А ему и не нужно никуда деваться, эта интрижка только поднимет его рейтинг.

Симка хихикнула:

– Что поднимет? Рейтинг? Надеюсь, это орган такой?

– Смейся, смейся. Не сегодня завтра придется тебе искать место на карте.

– В каком смысле?

– А как ты здесь жить будешь, когда он тебя бросит?

– Руслан меня не бросит!

– Сима, тебя не примет диаспора. Как тебе такой поворот дела?

– Руслан не позволит никому вмешиваться! Он гордый! – упиралась рогами и всеми копытами Симка.

– Все они гордые, пока деньги есть. Даже если вы чудом поженитесь, – упорствовала Наина, – какая жизнь тебя ждет? Он мусульманин. Ты – православная. Ничего хорошего не выйдет из такого брака, он будет соблюдать свои традиции, если ты будешь возражать – это конец. Если не будешь возражать – он тебя ассимилирует.

– Это как?

– Уподобит себе. Поглотит.

– Что же в этом плохого? – не понимала Симка, и без того поглощенная, и без того готовая уподобиться и раствориться в любимом без остатка, – муж и жена – одна сатана. – Он мне уподобится, а я – ему.

– В том-то и дело, что чеченцы не уподобляются никому. Армяне, грузины, даже азербайджанцы – пожалуйста, а чеченцы – нет. У них все решают ста-рей-шины, – втолковывала безмозглой племяннице Наина, – твой Руслан не сможет ослушаться, потому что одиночки в чужой стране не выживают. Если диаспора отвернется от Руслана, а она отвернется, помяни мое слово, он сбежит от тебя.

– Нанка, ты преувеличиваешь. Зачем Русику диаспора? У него есть я. У меня есть он. Нам никто не нужен.

– Симка, сколько тебе лет?

– Двадцать девять. – Симка настолько уподобилась любимому, что не сразу вспомнила про свой возраст.

– А рассуждаешь как дитя малое. Твой герой – он вовсе не герой. Он не принесет себя в жертву – И не надо! Мне не нужна жертва.

– Без крови все равно не обойдется, – пообещала Наина.

Разговор повторялся с завидной регулярностью, но попытка четыреста девяносто восемь, как и попытка номер один, результатов не принесла.

Симка не слышала ни одного аргумента в пользу здравого смысла. Она прислушивалась только к голосу сердца. А что могло сказать глупое Симкино сердце, если оно забывало свои прямые обязанности, начинало скакать от звуков лезгинки на телефоне, подкатывало к горлу, услышав в мембране голос с резким акцентом, катилось в пятки от сдвинутых бровей любимого и частило от его улыбки. Давний совет Наины – не показывать мужчине свою заинтересованность – был выброшен, как прошлогодняя газета.

Зачем ей советы, если в голубом свете полярной ночи любовник пил из Симки, как из святого ключа, и не мог напиться, не отрывая губ, шептал:

– Какая ты красивая.

– Любимый, – беззвучно шевелила губами в ответ Симка, – у нас будут красивые дети.

– Да, – вторил Руслан.

– Я не смогу без тебя.

– И я не смогу, – обещал любимый.

Вокруг сжимался круг ненавистников и недоброжелателей, уже давал о себе знать запах инквизиторского костра, но Симка пребывала в состоянии стойкой эйфории и ничего не слышала, не видела, ничему не внимала.

Симка рукописала легенду о Руслане и Серафиме, нет, о Серафиме и Руслане – так будет верней. Подбирала краски, вплетала в узор украшения. Их легенда затмит все легенды о вечной любви. История Ромео и Джульетты, Лауры и Петрарки, Шереметева и Ковалевой-Жемчуговой – чих в мировом пространстве в сравнении с их историей.

– Русик, я беременна, – с сияющими глазами оповестила любимого Симка.

– Хорошо, – рассудил Руслан, – будет сын.

– А если дочь?

– Нет, сын.

– Дочь!

– Сын! Молчи, женщина!

«Молчи, женщина». Слова эти приводили Серафиму в трепет. Неведомые древние инстинкты просыпались в глубинах сознания, и слабая Симка с восторгом, граничащим с религиозным, сдавалась на милость победителя.

– А как назовем?

– Султан, как отца.

– Хорошо, – с мечтательной улыбкой покорилась Симка. – А девочку?

– Мадина. Как маму, – надулся будущий отец.

– Красиво.

Несколько раз за день любовники созванивались, и Симка не выпускала из рук телефон или, в крайнем случае, носила в кармане домашних брюк, халата или фартука.

В тот ничем не примечательный день, как на грех, трубку Сима вынуть из кармана забыла и бросила домашние брюки в стиральную машинку. Потом отвлеклась на что-то и в суматохе не включила режим стирки. Эта рассеянность и положила конец лжи.

По закону подлости Руслан позвонил в тот момент, когда в ванной находился Юлий.

Услышав звуки лезгинки из стиральной машинки, Юлий несказанно удивился, открыл дверцу и нашарил трубку. С дисплея на Юлия смотрело фото молодого кавказца – любовь не всегда изобретательна.

Скорее механически, чем умышленно Юлий нажал кнопку приема и поднес телефон к уху.

– Привет. Любимая, ты чем занимаешься? – опередил Юлия мужской голос с сильным южным акцентом.

Юлий продолжал молчать, осмысливая случившееся. Ошиблись номером? Или не ошиблись? Сомнения развеял неизвестный абонент:

– Серафима, але?

Юлий нажал отбой, неторопливо надел халат. Факт супружеской неверности налицо. Сам по себе факт малоприятный, но с точки зрения раздела имущества он, как собственник отрезка трубы и газовой вышки, абсолютно защищен – все было в его собственности задолго до брака с Серафимой Ворожко. Здесь ему беспокоиться не о чем. Дочь – вот о ком следовало подумать. Отнимать ее у матери или нет? Да или нет?

За решением Юлий отправился в детскую.

Девочки спали.

То ли от присутствия отца, то ли от предчувствия, что сейчас решается ее судьба, Маня позвала во сне единоутробную сестру. Этот сонный шепот все и решил. Дочь, по всей видимости, не захочет расставаться с Танечкой.

Постояв у Машиной кроватки, отец погасил ночник и пошел на мягкий свет, льющийся из кухни.

Юлий любил этот эклектичный дом и ничего не имел против люстры с шестью абажурами и ковкой с подвесками, скорее наоборот – считал смелым решением. Ничего не имел против кожаного дивана в ретростиле, с высокой резной спинкой и подставкой для слоников в сочетании с ультрасовременным стеклянным круглым столом, за которым сидела жена и с аппетитом жевала лимон. Да и против жены Юлий ничего не имел.

Симка, несмотря на экстремизм в выборе деталей, сумела создать пространство, куда с удовольствием возвращался ее муж. Особенно острое ощущение дома приходило зимой, когда за окнами стоял мороз с туманом и плевок со стуком падал на землю, успев заледенеть на лету.

– Привет. – Выражение задумчивости все еще сохранялось на лице Юлия, когда он остановился в проеме.

Предъявлять претензии? Устраивать сцену? Выгонять с детьми на мороз?

Эксцентричность была не в характере Юна. К тому же существовало одно обстоятельство… Обстоятельство по имени Евгения.

С Евгенией Юлий познакомился в самолете. Признаться, на такую легкую победу даже не рассчитывал. Женщина оказалась с изюминкой, почти как Симка в самом начале их отношений…

Все-таки чертовски неприятно. Почему чувства проходят? Облачаются в слова и куда-то исчезают. Куда? В какую черную дыру? Или геоинформационное пространство чистит себя таким образом? Может быть, секрет состоит в том, чтобы хранить чувства в тайне? Ведь сколько их, превратившихся в пустой звук, болтается в воздушном океане космическим мусором…

– Сима, это его ребенок?

За минуту до этого Симка не моргнув глазом ела лимон, а тут свело челюсти.

Повисло нездоровое молчание, из которого был только один выход – в такой же нездоровый разговор. Сима не могла заставить себя посмотреть на мужа.

– Ты можешь жить здесь, если захочешь, – убил великодушием Юн.

Войны не будет, поняла Сима, можно выговаривать условия.

Очередное свидание превратилось в совет в Филях.

Строили планы, решали, что делать и куда уехать. Уехать хотелось немедленно, сию минуту, забрать девчонок и бежать из опостылевшего городишки, от бесконечной зимы, от косых взглядов и всеобщего презрения – Симка превратилась в предмет сплетен и насмешек, почти как Моника Левински, которая считала оральный секс ухаживанием.

Неожиданней всего оказалась реакция Алены.

– Все. У меня больше нет подруги, – бросила в лицо Серафиме та. – Ты – предательница.

– Что?! – опешила «предательница». В этом городе сумасшествие передается воздушно-капельным путем.

– Ты предала наших парней, которые остались лежать там в горах. Или в плену.

– Чушь какая! – Симка оглохла от обвинительного пафоса, перестала соображать.

При чем здесь парни? Кого она предала? Значит, войне есть оправдание, а любви нет? Значит, лучше воевать, чем любить?

Чтобы не разрыдаться на радость подруге, Симка побежала.

…Теперь, согревая душу, как обиженный ребенок, обвилась вокруг любимого:

– Давай уедем в Пятигорск.

– Почему в Пятигорск?

– Не знаю, была там в детстве, там природа красивая.

– Лучше в Махачкалу.

– Почему в Махачкалу?

– Там ближе к моим.

– Зачем тебе твои? – В голосе зазвучали ревнивые нотки.

– Ну, так…

– Нам никто не нужен, – поставила жирную точку Сима, – лучше давай уедем в Краснодарский край.

– Хорошо, – уступил Руслан.

Холодная муниципальная гостиница в районном центре, где укрывались от любопытных глаз любовники, внезапно показалась отвратительной ночлежкой, плечи затряслись. Симка спряталась в подушку.

– Не плачь, – попытался утешить любимую Руслан, – все будет хорошо.

– Руслан, ты не обманешь меня?

– Нет, конечно.

– Поклянись.

– Клянусь мамой.

МАДИНА

Боль в ноге, хирург, четырехчасовая операция – все было задвинуто в дальний угол памяти.

– Слышишь меня? Открой глаза, – тряс Антон бесчувственную роженицу.

Не хватает только девочку в соседней комнате разбудить. Проснется, увидит мать, поднимет вой… Ему тогда вообще крышка.

Симка открыла глаза, подернутые мутью, всмотрелась и поморщилась – с трудом, но узнала в незнакомце соседа:

– Антон? – Посиневшие губы плохо слушались.

– Антон, – мрачно подтвердил тот, дождавшись, когда взгляд соседки станет осмысленным, – теперь вот что, сестренка, еще раз отключишься – дети останутся сиротами.

Дети. Сироты. Слова не имели никакого смысла. Какие дети? Какие сироты? Боль вытравила из памяти все чувства и привязанности.

– У-у-у, – в ответ глухо простонала Сима.

Сил кричать не было. Как, собственно, и сил жить.

Неожиданное прояснение в памяти причинило другую острую боль: дети… Как же это? Она не может их оставить. А Руслан? Он приедет, а ее не будет? Нет-нет, этого никак нельзя допустить. Никак.

– Мане кисель сварить не успела. Она так любит. – Горячие слезы побежали по вискам, теплые и липкие, они затекли даже под спину. Как много слез. Она уже вся мокрая…

– Епэрэсэтэ! – рявкнул Антон. На светлом кожаном диване, куда он перетащил бесчувственную Симку – та еще была военная операция, не для слабонервных – угрожающе расплылось кровавое пятно.

Симку клонило в сон.

– Открой глаза, дыши, – командовал властный голос, мешая спать.

Какой умный. Попробовал бы не спать, когда глаза сами закрываются. И больно. Мысли опять стали путаться, Сима стремительно теряла силы.

– Не спать, не спать! Смотри на меня! – рычал Антон, набирая 03.

Откуда он взялся на ее голову? Кто дал ему право командовать? Вот приедет Руслан…

– У нее кровотечение, – рычание соседа слышалось, как сквозь вату, – где машина, мать вашу?

– М-м-м-м, – стиснув зубы, промычала несчастная мать-одиночка и потеряла сознание.

Антон ненавидел себя за это бессилие, смотрел на зловещую темно-вишневую лужу, выползающую из-под Серафимы, и вспоминал: промедол при ранении и жгут выше раны. А что делать в этом случае? Какой тут жгут, к едрене фене? Может, поднять повыше ноги Симе? Подушку подсунуть? Где эта скорая, черт бы все побрал!

Руки противно дрожали. Что еще он может сделать? Что? Смириться с тем, что две жизни уходят вот так, беспрепятственно, у него на глазах – за что это ему? Антон опустился на пол рядом с диваном, испачканные в родовой крови ладони сдавили готовый взорваться череп. Если только Ты есть, Господи…

Очнулся Антон, когда люди в белых халатах заполонили комнату.

– Мужчина, вы меня слышите? – вопрошала врач-реаниматолог. – Где карта?

На лице Квасова читалась напряженная работа мысли: карты бывают географическими, топографическими, игральными… и еще какими-то… «Медицинскими», – выручила память.

– Н-не знаю, – расстроился Антон.

Шапочка и маска скрывали лицо медички, халат – фигуру. Антон видел только глаза, как в прорези никаба. Глаза выдавали зрелость.

– Поищите на зеркале, в спальне, на книжных полках. Обычно их кладут куда-то недалеко. – Глаза между чепцом и повязкой отследили брошенную в прихожей, так и не собранную сумку. – Что в сумке?

– Да, – Антон вспомнил, – Сима собиралась в больницу.

Карта – затрапезная общая тетрадь – нашлась в сумке среди каких-то воздушных, легкомысленных вещичек, похожих на пеньюар. А может, и не пеньюар – просто Антон других названий женской одежды не помнил, хоть убей. Впрочем, кажется, еще кофты у них бывают.

«Юн-Ворожко» – успел прочитать на обложке.

– Жена завтракала? – донеслось до Антона, и он для верности решил уточнить.

– Чья жена завтракала?

– Ваша жена позавтракать успела? – терпеливо переспросил никаб, пока Симе что-то кололи.

– Я не видел.

– Кислород, – коротко произнесла медичка, пролистав карту, – вторая положительная.

Прозвучало слово «кесарить», Антон не успел опомниться, как истекающую кровью Симу уложили боком на каталку и вывезли на лестничную площадку.

Профессионально, быстро и слаженно вкатили в грузовой лифт, к счастью работающий.

Пока Квасов спускался в пассажирской кабине, Симу уже загрузили в реанимобиль.

– Куда везем? – высунулся водитель.

– В третий роддом, – садясь в кабину, бросила докторша.

Тормозя на лежачих милицейских, маневрируя между припаркованными авто и детскими площадками, скорая миновала двор, включила сирену и вырвалась на проезжую часть.

Антон провожал проблесковые маячки с чувством, что отправил на вертушке в госпиталь «груз-300».

«Довезут – не довезут, – пульсировало в висках, – довезут, и не таких довозили», – уговаривал себя Квасов, однако уговоров хватало ненадолго.

Совершенно опустошенный, вернулся на девятый этаж, отказавшись от мысли заскочить домой (схватка с собой была короткой и беспощадной) и «поправиться» – из-за ребенка и тетки, которой Антону предстояло сдавать вахту.

Разбросанные вещи, раззявленная пасть сумки, тишина и настороженность в каждом углу встретили Антона.

С того момента, как они с соседкой поднялись в ее квартиру, казалось, прошла вечность – при такой напряженности событий день идет за три, как на войне. Он и чувствовал себя как после боя. Вот уж никогда не думал, что случайные свидетели родов получают почти боевой стресс. Впрочем, стыдливое «почти» можно смело упустить.

Смазанные кровавые потеки на диване уже потемнели и запеклись, и Антону пришло в голову, что Симина дочь вряд ли обрадуется, увидев эту постапокалипсическую картину.

В нем самом кровь будила не самые приятные воспоминания о других событиях и других обстоятельствах. Пограничное состояние психики, посттравматический синдром УБД (участника боевых действий) – в пухлой медицинской карте Антона тоже имелись особые отметки.

Собственно, эти малопонятные, как древние письмена, небрежные закорючки и отняли надежду на регулярный секс, вшивенькую должность при каком-нибудь занюханном филиале Газпрома и солидный счет в банке.

Если серьезно, в начале карьеры Антон строил планы о работе в управлении Генштаба, а тут – получи, Антон Васильевич, фугас.

После ранения все пошло вкривь и вкось. Мечты о престижной работе пришлось похоронить.

Старую не вернуть (Квасов даже на минуту не мог представить себя в редакции, ваяющим нетленку для очередного номера), а с новой не получилось. И теперь капитан Квасов охранник в гаражном кооперативе – вот все, что ему обломилось.

Вовка Чиж как-то подогнал место начальника охраны в банке, но Антона и туда не взяли: оранжерейных банкиров отпугнуло пограничное состояние психики кандидата.

…Найдя в ванной щетку и тряпку, Квасов оттер загустевшие потеки с дивана и с пола.

Пятна на ковре оттираться не желали, и, повозив для очистки совести щеткой, Антон оставил попытки.

С подушкой дело обстояло еще хуже, как ее реанимировать, Антон не имел понятия и на всякий случай унес подальше от детских глаз – на балкон.

Еще несколько минут ушло на то, чтобы придать квартире первоначальный бесстрастный вид: убрать из прихожей сумку, чем-то напоминавшую тревожный чемоданчик, и, наоборот, выставить в прихожую тапки. Беспорядочно выдвинутые стулья от большого обеденного стола – их Антон с неожиданным педантизмом тоже вернул на место.

Покончив с этим, Квасов понял, что умрет, если не выпьет пива.

Холодного, плотного, пенистого – Антон чуть не застонал, представив запотевшую бутылку. Это ж надо так вляпаться…

Тоскливый взгляд описал круг по светлой гостиной.

Позвонить бы этой сменщице, тетке Юн-Ворожко, но как? Где найти номер телефона?

Наплевав на условности, Квасов пролистал от начала до конца записную книжку, приткнувшуюся на комоде в прихожей. Чужая записная книжка напоминала братскую могилу. Как ни напрягал зрение Антон, в наспех нацарапанных детской рукой кривых, приплясывающих, неуверенных строчках не попадались ни «Наина», ни «тетя», ни «тетка», ни «родственница».

Положение становилось отчаянным. Почему от него все время требуются какие-то нечеловеческие жертвы?

Если уж ни покурить, ни выпить этим утром не судьба, то хотя бы чаю в этом доме можно выпить?!

С решимостью человека, которому нечего терять, Антон покинул балкон, вошел на кухню и забыл, зачем пришел.

Модерновая Küche поражала воображение. Никакого сравнения с его убогим, допотопным камбузом.

Но главное – где искать чашки, было совершенно непонятно: вдоль стен тянулись глухие, поблескивающие металлом и стеклом фасады шкафов, которые вкупе с хирургической чистотой создавали впечатление операционной и останавливали на пороге. Страшно было осквернить святилище. Антон все же рискнул. Не подыхать же, в самом деле, от жажды – такого уговора не было. Был уговор посидеть с ребенком. А чтобы сидеть, нужно быть как минимум живым. Как максимум – здоровым.

В шкафчике над мойкой чашек не оказалось – вот и верь после этого мифу о том, что во всех кухнях вещи находятся примерно на одних и тех же местах.

Методом тыка с третьей попытки Антон обнаружил хрупкий фарфор, от которого веяло стариной. Пить чай из такой посуды – то же, что палить из пушки по воробьям. Раз десять наливать придется. Прямо хоть иди за кружкой домой.

Идти не пришлось.

Сиротскую кружку с претенциозной гравировкой «Серафиме от Руслана» Антон обнаружил в буфете, рядом с детскими поделками из бисера и глины, из чего сделал вывод, что кружкой не пользовались – это был сувенир из разряда дорогих сердцу.

От красного бокала, от золотой гравировки за версту несло безвкусицей и безнадежной любовью. Такие безделицы дарят девочкам прыщавые одноклассники.

Квасов хмыкнул и с мстительным удовлетворением снял сувенир с почетного места.

Отыскал в шкафчике пачку чая и ругнулся: чай и тот не могли купить человеческий, обязательно с выходом из-за печки – с бергамотом!

Залил пакетик кипятком, подумал, бросил еще один (гулять так гулять!) и сбежал из этого рая концептуальных домохозяек на балкон.

Только под завязку налившись чаем, Антон смог вернуться к событиям этого кошмарного во всех отношениях утра, героиня которого должна была либо уже разрешиться от бремени, либо…

Беспокойство о соседке с новой силой придавило Квасова, Антон узнал по справке и набрал номер третьего родильного дома.

– Скажите, как там Юн-Ворожко? – приглушив голос, поинтересовался в регистратуре.

– Минуту.

В долю секунды беспокойство переросло в страх, страх змеей прополз по спине, окольцевал и сдавил грудь.

– Операция еще идет, – через длинную паузу доложила трубка.

Антон провел языком по пересохшим губам.

Интересно, юн-ворожковского мужа сейчас, в эти минуты, не одолевают дурные предчувствия или тревога? Может, мужик места себе не находит, мечется, ищет телефон, продает душу за звонок?

Глава семейства, а болтается где-то, зная, что жене вот-вот родить…

Вот ведь урод! Работа у него, видите ли. Какая работа может быть настолько важной? Не в космосе же папаша?

Может, на нарах прохлаждается… Так-так-так. Вот почему не приехал к родам! Во всяком случае, это единственное, что может служить оправданием.

Антон вздохнул: какая разница, чем занимается этот мужик. Гораздо важней, что он, Антон Квасов, охраняет гаражи.

Сдержанные всхлипы донеслись откуда-то из глубины квартиры и оторвали Антона от мрачных дум.

Плач недвусмысленно говорил о том, что пятилетняя Маня обнаружила чужого дядьку в доме и, как следовало ожидать, испугалась. Епэрэсэтэ.

Квасов с балкона обшарил глазами комнату, выглянул в коридор – никого. Плач просачивался из комнаты справа.

Неслышно подойдя, Антон замер перед дверью.

Вот чего тебе, Антон Васильевич, для полноты чувств не хватало, так это с утра на хмельную голову заводить дружбу с маленькими девочками.

Костеря себя, чужих детей вообще и эту конкретную девочку в частности, Антон толкнул дверь.

В цветной пижаме, босиком, средняя дочь Серафимы Юн-Ворожко сидела в постели, прижимала в груди маленькую плюшевую обезьянку и утирала ладошками безутешные слезы. Черные волосы доставали до плеч, из-под челки на Антона смотрели несчастные раскосые глаза. Чистый ангел.

Не стоит заблуждаться, напомнил себе Антон: если дать слабину, это с виду невинное создание способно отравить существование любому самому геройскому парню. Например, прорыдать весь день. Не пальцем он деланный, кое-что о таких злодейских ангелочках знает. Едва подумав об этом, Квасов тут же почувствовал себя заложником. Эх, была не была!

– Чего ревем? – Из соображений безопасности Антон напустил строгости.

– А ты кто? – Глаза с застрявшими в ресницах слезами максимально распахнулись.

– Сосед ваш.

– А как тебя звать?

– Антон. Дядя Антон, – внес ясность Квасов.

– А меня Маня.

– Тоже неплохо, – утешил девочку дядя Антон.

– А где мама? – Босая ножка с растопыренными розовыми подушечками на пальцах качнулась, за ней последовала вторая.

– В больнице.

– Почему? – Амплитуда раскачивания розовых подушечек возросла.

– Поехала за сестричкой или братиком.

– У нас будет сестричка, – похвасталась Маня, и к раскачивающимся ногам подключилась улыбка. – А ты красивый.

Квасов думал, что ослышался.

– Красивый? – с некоторой долей беспокойства переспросил он: все-таки не в спа-салоне ночь провел.

– Очень, – серьезно подтвердила девочка, – похож на ковбоя из бродилки.

Это все объясняло.

– Слушай, а ты не знаешь телефон вашей тети? – осенило Квасова. Пора было брать судьбу в свои руки и приближать радостный момент освобождения из заложников.

– Бабушки Наины?

Вот до чего он не допетрил: поискать в блокноте позывной «Бабушка».

– Точно, – с досадой протянул Антон, – бабушки Наины.

Маня спрыгнула с кровати и с готовностью сообщила:

– Знаю. Пошли звонить. А что у тебя с ногой? Почему ты хромаешь? – засыпала девочка вопросами Антона, как только он затопал вслед за ней к телефону.

– В аварию попал, – буркнул Квасов.

– Большую? – Маня уважала все большое.

– Мне хватило.

Под диктовку набрал номер юн-ворожковской родственницы и стал ждать.

– Здравствуйте, я сосед Серафимы, – произнес Антон, когда в трубке раздалось сонное «алло». Квасов почему-то представил себе толстую одинокую каракатицу, у которой никого нет ближе пузатой Серафимы и двух девчонок.

– Да? Что случилось? – Подозрительно молодой, низкий голос насторожился.

– Симу увезли в роддом.

– Ей же еще рано! – заволновалась бабушка. – Что случилось?

Антон молчал, обдумывал ответ. Не хватало еще пуститься в описание красочных подробностей преждевременных родов с осложнением.

– Все в порядке, – успокоил он Наину, хотя сам многое бы дал, чтобы это было правдой.

– Вы дождетесь меня?

– Долго ждать?

– Не больше часа, – пообещала бабушка Наина, и Антону ничего не оставалось, как согласиться.

– Хочу кашу, – сообщила злодейская Маня, как только Антон простился с теткой Серафимы.

В течение следующего получаса Квасов топтался по чужой неприступной кухне, готовил чужому ребенку завтрак и тихо себе удивлялся: как это могло случиться, чтобы он, герой кампании 1996 года, боевой офицер, капитан в отставке, занимался такими глупостями?

С приходом «бабушки» сюрпризы продолжились.

Несмотря на ранний час, юн-ворожковская тетка выглядела так, точно провела несколько часов в косметическом салоне. Это был многолетний уход, и он просто лез в глаза: маникюр, сияющая кожа и необычный, холодный оттенок светло-русых волос.

Женщина с неприкрытым недоверием отнеслась к соседу племянницы, обнюхивала, сканировала взглядом, так что Антон поспешил убраться.

Второй раз в роддом Квасов звонил уже из дома – при «бабушке», оказавшейся на несколько лет старше самого Антона, ни капли не похожей на каракатицу, звонить и наводить справки не хотелось.

Когда дозвонился, мать и ребенок – девочка, три килограмма сто граммов, пятьдесят один сантиметр – были уже вне опасности.

Был повод выпить!

…А через два дня, трезвый как стекло, Квасов приперся в роддом.

В результате серии расширенных консультаций с продавщицами супермаркета с этой целью были куплены йогурты и сырки.

Перед окошком регистратуры вилась очередь, и Антон обратился к пробегающему мимо молодому мужчине в белом халате и шапочке.

– Слушай, друг, тут мамаша одна лежит, ей нужно передать вот это. – Квасов встряхнул пакет.

– Кому? – на бегу задал вопрос мужчина, прощупывая Антона цепким взглядом.

– Юн-Ворожко. Только не знаю, в какой палате.

– Юн-Ворожко, говоришь? – Собеседник притормозил.

– Так точно.

– Иди за мной, – велел мужчина и устремился вверх по лестнице на второй этаж, а там – по унылому коридору к двери с табличкой «Ординаторская».

Мужчина оказался лечащим врачом Симы и, как врач, видел свой долг в том, чтобы вынести Квасову мозг.

– Папаша, ты понимаешь, что едва не потерял жену? Непростительная безответственность! – тут же обвинил Антона доктор, предварительно заведя в кабинет и усадив напротив.

Квасов сразу завязался в узел: обнял себя за локти, закинул ногу на ногу, отвел глаза, настоятельно рекомендуя себе не заводиться, потому что док ни при чем. Потому что откуда эскулапу знать, что «папаша» – никакой не папаша, и не любовник, и не седьмая вода на киселе, и даже не двоюродный плетень нашему тыну. Всего лишь условный (весьма и весьма условный!) сосед.

Не сорвись, уговаривал себя Квасов, если ты сорвешься, случится еще один тривиальный привод за административное нарушение. И где? В роддоме…

– Дефицит железа – это вам не насморк вульгарный! – горячился док. – С таким диагнозом на сохранение ложиться надо, а не ремонтом заниматься. Вот и результат – преждевременные роды, маточное кровотечение.

– Виноват. – Раскаяние вырвалось у Антона непроизвольно.

– Виноват, исправлюсь?

Видимо, выглядел Колосов совсем уж жалко, потому что настроение у доктора переменилось, взгляд потеплел. Он достал из шкафа колбу с притертой пробкой и два мерных стаканчика, четким движением отмерил по пятьдесят граммов и примирительно улыбнулся:

– Будем надеяться, что все обойдется. Вовремя успели, счет шел на минуты. Кто-то из вас под счастливой звездой родился. Давай за здоровье матери и ребенка. Аркадий, – спохватился док и протянул сильную ладонь с длинными, как у пианиста, пальцами.

– Антон, – ответил на крепкое пожатие Квасов.

Они воссоединили стаканы и опрокинули содержимое. Горло обожгло неразведенным спиртом, Квасов крякнул, а док осклабился:

– Торкнуло?

– Торкнуло, – выдохнул Антон.

– Я смотрю, ты мужик нормальный, – из чего-то заключил Аркадий, – береги ее, ей тяжести поднимать нельзя с полгодика.

Одним натренированным движением док собрал улики, спрятал в стол, достал и разломал закуску – плитку горького шоколада.

– Мы не женаты, – ответил Квасов, заедая выпитое. Щемящее чувство утраты, прежде не испытанное, сдавило грудь.

– Ну, это же не мешает вам делать детишек, а? – подмигнул Аркадий.

– Мы вообще не живем вместе.

Это обстоятельство доктора нисколько не смутило.

– Тогда ты просто мастер!

– Не-а, только учусь. – Антону стало скучно, он поднялся, протянул ладонь. – Бывай, Аркадий.

– Обращайся, – пригласил тот.

– Не мой профиль, – буркнул Квасов, покидая кабинет.

Сам того не ведая, док коснулся запретной темы.

Любовь…

С любовью было покончено под Цхинвалом: она подорвалась на мине.

Оставалась надежда, но Квасов честно старался обмануть ее, убеждал себя, что калека никому не нужен. Обмануть не получалось: надежда избрала партизанскую тактику и стала тайной.

Тайная надежда на поверку оказалась сильным противником. Квасов загонял ее в угол аргументами (мало ли молодых, здоровых и таких же одиноких?), ставил к стенке, расстреливал в упор, но уже через несколько дней выяснялось, что надежда перед смертью успела выбросить семена. Семена выпускали нежные ростки, и все повторялось заново.

Антон ненавидел себя за эту слабость (парни полегли, а он, слюнтяй, слабак, маменькин сынок, кисейная барышня) и боролся с нею всеми доступными средствами.

Такими средствами были: барышни, алкоголь в больших и очень больших количествах, культ воспоминаний о погибших в боях за Грозный и Цхинвал; частые встречи с братишками под аккомпанемент все тех же воспоминаний с разницей в географии; посильное участие в драках и скандалах с мирняком, гопотой, чиновниками всех мастей и уровней; тщательный уход за личным оружием – пистолетом «ТТ», переписка на форуме и редкое чтение военной прозы.

Но у каждого приема были побочные эффекты.

После ночи со жрицей любви нечеловечески хотелось напиться.

Общаясь с себе подобными, Антон все хуже понимал цивилов, сиречь мирных граждан.

Стычки и скандалы тоже грешили двойственностью: с одной стороны, становились потребностью, с другой стороны – оказывали непродолжительное действие. Злоба вытесняла тоску на пару дней, потом все возвращалось.

Водка обладала тем же эффектом: Антона вырубало из воспоминаний, одновременно вырубало из жизни, отчего жизнь лучше не становилась, напротив: ко всем мерзостям добавлялось похмелье.

Уход за пистолетом Токарева доставлял сомнительное удовольствие, в чем-то схожее с онанизмом. А в прозе, даже военной – аааа! засада! – всегда присутствовала любовь…

Все вместе и привело к тому, что даже друзья все хуже находили общий язык с Квасовым – Антон вспыхивал от малейшего трения. Это был забег на приз психиатрического отделения, в конце которого с распростертыми объятиями Квасова встречали антидепрессанты, транквилизаторы и нейролептики.

* * *

На форуме было тихо – рабочий день, братишки пашут, один он, неудачник и лох, непонятно чем занимается.

Антон пролистал темы, посмотрел новые сообщения и уже хотел удалиться, как на панели всплыло имя посетителя: Dana65.

Эта Dana65 с момента появления на форуме бесила Квасова тем, что сунулась не в ту дверь. Умничала, выставлялась, любовалась сама собой. Антон отлично представлял эту фифу: любопытство и самомнение потолки, как говорится, царапают. Все-то ей интересно: как, где, за что? Один вопрос о бывших врагах чего стоил: «Сможете мирно разойтись или не сможете?»

Провокационный вопрос вызвал бурю: «Кончай трепаться! За такие вопросы можно получить в бубен».

А она: «Перестаньте митинговать, переходите к нормальному разговору».

Один за другим появились ответы: «Бывших врагов не бывает!!! Если не ты, то он тебя!!!!»

«Любопытно вам? Взяли бы АК, да пошли повоевали».

Антон удовлетворенно хмыкнул: так ей и надо. Пусть не нарывается.

«Трясет от дебильных вопросов мирняка «сколько ты убил?», «разойдетесь – не разойдетесь?». Не мутите души пацанам. Никто не обязан по первому требованию цивилов выворачивать душу наизнанку. Что, больше поговорить не о чем? Почему как с ветеранами – так обязательно о войне?» – от бедра веером шмальнул commandos101.

– Так ее. – Квасов удовлетворенно потер ладони, радуясь за Пашку-commandos101.

«Потому что это ваша работа, – хладнокровно ответила Dana65. – Я говорю с вами о профессии, как с хирургом – об операции, или с журналистом о статье, или с бухгалтером – о балансе. По-моему, нормально».

– Нашла с чем сравнить! – Антон заводился все больше.

«Если вы не видите разницу, нам вообще не о чем говорить. Мы вообще ничего вам не должны, скорее это вы у нас в долгу», – отреагировал Пашка. Бывший разведчик, Пашка вообще был признанным интеллектуалом среди форумчан.

Бесполезняк. Эта дура вместо того, чтобы извиниться, настрочила: «Ого! «Цивил»? Звучит почти как «дебил». В этом случае какой с меня спрос? Я, кстати, не спрашивала, сколько зарубок на вашем калаше или еще на чем. Мне ЭТО не интересно».

Воображение рисовало тупую, самодовольную дамочку, не имеющую представления о том, как это – провожать сына на чужую войну.

Антон убрался с форума, чувствуя, как закипает кровь. Дотянулся бы и придушил гадину. Что вообще она делает на форуме ветеранов? Говорил он Пашке, нужна надежная система защиты, чтобы только свои имели доступ к форуму. Например, регистрация по военнику.

– И захочешь завязать, так не дадут, – вслух произнес Антон и подался на кухню.

В холодильнике всегда имелся запас «анестезии» для душевных ран.

Влил в себя полстакана, сунул в рот кружок колбасы, захрустел огурцом и бросил взгляд в окно.

Уже осень, а он так и не оформил инвалидность и «раневые» – подачку государства. Этот мирняк засел везде, как в окопах, и держит оборону. В собесе чинуша – настоящее мурло – мозги делал два часа, а потом заявил: «Претензии предъявляй тем, кто тебя туда послал, а я не посылал».

Допек. Антон нанес прямой удар, целясь между глаз, и сломал номенклатурному работнику нос. Половина ребят из-за таких козлов ходят без ксивы. Квазипатриоты, дерьмократы, ни дна им ни покрышки. Неохота связываться, но нужно выправить корочку, хотя бы для того, чтобы перечислять жалкие копейки в фонд ветеранов.

Внимание Антона привлекло какое-то броуновское движение во дворе, он приблизился к окну.

Во как!

Соседка, мамаша многодетная, как ее бишь, кажется, Сима, с коляской и со всем выводком возвращалась домой.

Квасов отпрянул за занавеску: вид у него – только детей пугать.

Быстро, однако, соседка оклемалась. А ведь совсем плохая была.

С откуда-то взявшимся беспокойством Антон чуть подался к окну и продолжил наблюдение за вернувшимся с прогулки семейством.

Беспокойство оказалось не напрасным: Сима со старшей дочерью Татьяной готовились поднять на крыльцо подъезда коляску, больше похожую на бронетранспортер. Пандус напоминал слалом-гигант и годился скорее для фристайла, чем для детских и инвалидных колясок.

Средняя дочь, Маня, с россыпью каких-то блестящих жучков в черных косичках, сняла игрушку с поддона, пакет с чем-то тяжелым и, помогая себе руками, попой кверху, забралась на высокое крыльцо.

Квасов ругнулся и проковылял на балкон: Сима уже передала раму старшей девочке, а сама взялась за изголовье люльки.

Под балконом, сбившись в кучу, жались какие-то лютики, и еще, кажется, недавно Квасов легко перемахивал через ограждение и приземлялся в рыхлую землю на обе ноги. Было, да прошло.

– Тебе же поднимать ничего нельзя, – не тратя слов на приветствие, обратился к матери семейства Антон.

– А, привет. – Сима подняла глаза на всклокоченного соседа и улыбнулась. – Нельзя, а что делать?

– Подожди, помогу, – раздраженно бросил Антон и скрылся в квартире, злясь на свалившуюся как снег на голову обязанность опекать соседку. А все этот лекарь, Аркадий: «Береги ее, ей тяжести поднимать нельзя». Может, ему еще жениться на этой мамаше?

Тормознув у зеркала в прихожей, Антон пятерней причесал отросший ежик, поскреб щетину на подбородке и с отвращением отвернулся от собственного отражения, дав себе слово побриться. Облачился в камуфляжную куртку поверх тельника (другую одежду Квасов не признавал) и вышел на помощь дамам.

– Привет, – еще раз улыбнулась старшая из них.

– Привет, – буркнул Антон.

С момента их последней встречи соседка изменилась до неузнаваемости. Никаких темных пятен на лице, никакой отечности – только тени под глазами намекали на недавние физические страдания. Сима стала похожей на какую-то актрису. Как ни старался, Квасов не смог вспомнить – на кого именно.

– А ты, я вижу, пришла в себя? – снизошел до комплимента Антон.

– Да вроде, – дернула плечом Сима.

Плечо тронуло… беззащитностью. Квасов моргнул.

– А тетка твоя где?

– Уехала на север по делам. А мы вот в поликлинику ходили.

Плечо все еще притягивало Антона. Борясь с притяжением, взгляд заметался в поисках более безопасного объекта и упал в коляску.

– Что это с ней? – обалдел Антон.

Посапывая носом, в коляске младенческим сном спала новорожденная. Красные пятнышки под темными бровками хмурились, беззубый ротик улыбался, а глазные яблоки под полуприкрытыми веками быстро-быстро двигались.

Симка склонилась над коляской, и в вырезе открылась налитая грудь в голубых прожилках – иезуитская пытка для одиноких участников чего бы то ни было.

Квасов закашлялся.

– Ничего, спит.

– А глаза? Почему двигаются? – откашлявшись, поинтересовался он, стараясь укротить блудливый взгляд, который так и норовил нырнуть в вырез многодетной мамаше.

Сима уже свыклась с дикостью соседа, великовозрастного оболтуса.

– Что-то снится.

– А-а, – протянул Антон, хотя объяснение было так себе: что может сниться человеку, жизнь которого исчисляется днями?

Можно было уже оказывать помощь, поднимать и нести коляску, но оторваться от созерцания маленькой мордашки оказалось не так просто. Лицо младенца все время менялось и удивляло неискушенного Антона дополнительными подробностями: к черным прядкам, выбившимся из-под бело-розовой шапочки, бровям и ресницам прилагалась бронзовая кожа. Как это?

Озадаченный, Квасов перевел взгляд на Симу. Бледная, как спирохета, с синевой под глазами, Сима не могла быть матерью этого дитя.

Квасов быстро посмотрел на старшую. Худенькая и высокая, та тоже была бледной, в мать. Средняя, Маня, – луноликая, яркая, точно сошедшая с полотен Гогена, с губами бантиком и раскосыми глазами…

Девочка с восторгом смотрела прямо на Антона. Фу, черт.

– Привет. А это моя сестра Таня.

– Ух ты! – пробормотал Антон.

Младенец оказался на руках у Серафимы, Антон обнял и потащил наверх коляску. И тут же услышал восхищенное:

– Дядя Антон, ты сильный, как Илья Муромец.

– Манька, отстань от дяди Антона, – одернула дочку Сима.

Грузовой лифт по каким-то причинам не работал, и с коляской пришлось повозиться – менять положение рамы, чтобы втиснуть в кабину для пассажиров. Представить, что в его отсутствие эта механика ляжет на те самые трогательные плечи, Антон не мог и предложил соседке, в случае чего, не таскать средство передвижения наверх, а оставлять под его дверью.

– Меня здесь знают, никто твою коляску не тронет, не бойся, – кляня себя за отзывчивость, пообещал Антон. Вот какое ему дело до них? У ребенка есть отец. Пусть себе заботится, и бережет, и таскает коляску.

Сима бросила короткий взгляд и подавила вздох. В тесной кабине запах перегара выдал Антона с головой. Интересно, сосед трезвым бывает?

– Спасибо, – кивнула Сима.

Камуфляжная куртка, под ней тельняшка, плюс небритость и некоторая запущенность, и эта хромота. Все-таки что-то пугающе-настораживающее было в соседе. Рецидивист, что ли? Повидала Сима таких в бытность кассиром в автосервисе. Такие же лица, с такими же мертвыми глазами. Глаза… Да-да-да, все дело в глазах!

Сима украдкой посмотрела на Антона, все больше убеждаясь, что имеет дело с известным всем правоохранительным структурам криминальным авторитетом. Очень полезное знакомство.

– Приходи к нам в гости вечером, – решилась Сима, – ты же вроде крестного Мадине.

– Кому? – По лицу Квасова прошла судорога. Или ей показалось?

– Дочь назвали Мадиной, – объяснила Сима, не понимая, что не понравилось соседу.

Антон не сразу взял себя в руки.

– Странное имя, – наконец выдавил он.

– Назвали в честь бабушки.

В этот момент пришел лифт, Антон быстрее, чем требовалось, шагнул в кабину – точно спасался бегством, исчерпав лимит вежливости и терпения, и уже занес руку над рядами светящихся кнопок с мыслью о близком спасении – не успел.

– Придешь? – Это была Маня, не дождавшаяся ответа.

– Приду, – не смог отказать солдат ребенку.

* * *

Ближе к вечеру на форуме стало многолюдно – тринадцать человек паслись в темах «Война» и «Мир».

Первым заглянул «в курилку» поболтать о былом Витек, потом Пашка-commandos101, за Пашей подтянулся Комбат, и опять – Dana65.

И опять принялась за свое: сможете – не сможете разойтись с бывшими врагами. Бла-бла-бла.

«Послушайте, – терпение у Комбата было на исходе, – такие, как вы, не дают нам забыть войну, наладить жизнь. Успокойтесь, наконец, пока вас не забанили».

А эта сучка, иначе не скажешь, язвить вздумала: «Сомневаюсь, что форум вам понадобился, чтобы все забыть. Любите вы, участники боевых действий, покрасоваться. Начиная с Бондарчука-старшего, Матвеева, Никулина, Папанова (если вам эти фамилии о чем-то говорят) все с фронта прямехонько отправились на «Мосфильм». Традицию продолжил Е. Сидихин. Наверное, он не последний».

– Провокаторша! – В сердцах Антон грохнул кулаком по столу и вскочил.

Доковылял до кухни и полез за «анестезией», но вспомнил, что обещался на ужин к святому семейству на девятый этаж.

– Епэрэсэтэ, – со злостью хлопнул дверкой холодильника и вернулся к компьютеру.

Старенький Benq подмигивал новым сообщением.

Опять Dana65: «Вы ведь не думаете, что только вам довелось это пережить, что с вас все и началось. Были ведь и другие, кто воевал, написал о том, что видел, чувствовал, пережил. Л. Толстой, например. Так что душу вашу поберегите для приходского священника. Меня интересует реакция на бывшего врага. Первая мысль – уничтожить. Это я поняла. Вторая-то мысль придет или нет? Вот что хотелось бы услышать. С уважением».

Так и размазал бы эту вежливую тварь по стенке.

Так, кто у нас тут? Опять Паша: «Зачем это вам?»

– «Пишу новый роман, – прочитал вслух Антон ответ Dana65, – мой герой демобилизован по ранению. Избегает людей, угрюм и мрачен, не видит смысла в жизни. Никому не доверяет, часто напивается. Понятно, что это тупик, потому что организм запрограммирован в этом случае на саморазрушение».

– «Саморазрушение», значит. – Романистке удалось достать ветерана Квасова до самой печенки.

«Надо же! – настрочил Антон. – Обо мне книгу пишут, а я сижу тут, ни сном ни духом…»

Пришел ответ: «Рада, что ты себя узнал».

«Ну-ну, порадуешься ты сейчас у меня».

«Давай пообщаемся в чате, – Антон допечатал пять улыбающихся смайлов, – познакомишься со своим «героем» вживую».

«Буду рада», – отозвалась на предложение Dana65.

– Что она может написать – романистка эта? – Последнее время Антон нередко разговаривал сам с собой.

Отослал ей вопрос: «Что ты можешь написать? Откуда ты можешь знать вкус водки, одиночества и предательства? Ты, теоретик?»

– Живу долго, – прочитал Антон и почувствовал, как злоба перекрыла горло. Ах ты тролльчиха, вот тебе! Получай!

Охранник гаражного кооператива Антон Квасов по праву ветерана и модератора форума в приливе бешенства навесил на пользователя Dana65 ярлык «тролль» и забанил, лишив тем самым права голоса.

Уже через несколько минут Квасов вынужден был признать, что облегчения это не принесло: злоба требовала выхода, и Антон прибегнул к еще одному проверенному средству – холодному душу. Раз уж водка на сегодня под запретом.

* * *

Дочь родилась трудолюбивой, старательно сосала грудь, быстро заработав мозоль на губе.

Губа была отцовской, и глаза, и нос, и брови… Вот уж точно, надо было презервативом пользоваться, а не копиркой.

Симка и сама не понимала, откуда брались силы для любви, но после рождения дочери тосковала по Руслану особенно остро.

Недосыпы, сцеживания, пеленки, кормления, тупая работа по дому складывались в вереницу однообразных будней, но не отвлекали от навязчивых мыслей о любимом. «Руслан, у нас дочь, позвони», – молила, разглядывая Мадину.

Дошло до того, что Сима с коляской несколько дней кряду ездила на вокзал к московскому поезду, убедив себя, что Руслан свалится как снег на голову: во-первых, потому, что ревнив, как мавр, во-вторых, захочет устроить сюрприз, в-третьих, чтобы не волновать ее и не отрывать от важных домашних и детских дел.

Поезда прибывали, открывали двери, выпускали на свободу пассажиров. Разных. Сколько угодно любимых, долгожданных, непрошеных – всех, кроме Руслана.

Симкины флюиды, наверное, натыкались на враждебную стену, возведенную кланом Бегоевых, отскакивали от нее, не долетали до любимого, а причудливым рикошетом попадали в Юлия.

Юлий не терялся, поддерживал связь, интересовался здоровьем девочек, предлагал помощь, за что был канонизирован Наиной.

– Дура ты, Симка, дура, – не уставала повторять тетка, – такого мужика потеряла.

Под эти упреки Симка коротала дни, но Руслан почему-то не звонил. Куда пропал? Что с ним сделали злобные родственники? Или опять Алан тенью следует за братом из лучших побуждений? Неужели они лишили Русика последнего – права на звонок? Почему? Почему это происходит в современном мире? С ней – почему?

Симка не сразу поверила, что дядя Русика, достопочтенный Лечи, скорее позволит себе горло перерезать, чем разрешит племяннику жениться на иноверке. Доброжелатели передали, донесли в мельчайших подробностях просьбу аксакала не ломать парню будущее.

– Мы же любим друг друга, – сухими глазами глядя на Наину, как в бреду повторяла Сима.

– Думай о ребенке, – терпеливо, как сумасшедшей, втолковывала Наина племяннице, – Руслан к вам приедет. Вот увидишь, он через месяц или два приедет. Когда здесь все уляжется.

– Уляжется? Ты думаешь, уляжется? – с надеждой приговоренной цеплялась за слово Сима.

– Как только ты уедешь, – уверяла Наина, – так все и забудется.

– Ты правда так думаешь?

Надежда на Руслана была призрачна до невозможности, Симка страдала, и у Наины рука не поднималась добивать племянницу, и она врала, чтобы поддерживать угасающую веру в счастливый конец:

– Конечно, он приедет. Не может не приехать. Ты бы приехала на его месте?

– Да, – хваталась за спасительную соломинку Симка, – приедет. Они не смогут ему помешать. Я уеду и буду ждать его там.

Презрение – вот что получила она в обмен на любовь к Руслану.

Родственница Бегоевых (два класса образования, нелюбимая жена внучатого племянника достопочтенного Лечи) – усатая продавщица в киоске, приторговывающем наркотой, и та смотрела на Симку как на шлюху.

Может быть, зря она оставила Руслана одного и уехала? Надо было наплевать на всех, держась за руки, пробиваться из окружения? Вместе они были бы сильней, и Русик сейчас был бы с нею.

Погруженная в свои мысли, Симка чуть не забыла об ужине, на который пригласила пьянчугу соседа. И зачем она это сделала, спрашивается?

Поддалась минутной слабости. На какой-то миг стало жалко этого лишенца, захотелось помочь ему, как будто она сейчас в принципе может кому-то помочь…

Громыхнув съехавшимися половинками дверей, лифт оттолкнулся от первого этажа и устало потащился наверх с единственным пассажиром на борту – Антоном Квасовым.

Кажется, это была самая большая глупость, на которую капитан решился после демобилизации. Все, что было «до», – не в счет. Да и было ли?

Видели бы его сейчас братишки – упали бы. «Кажется, я очень авантажен: хорошо одет и напомажен», – всплыла в памяти чья-то фраза из жизни «до».

Лифт тряхнуло, и Антон с сомнением шагнул на площадку, прижимая к груди трех одинаковых розовых медведей (все, на что хватило воображения), как на картинке «найди три отличия».

Отличия имелись: цвет и размер бантиков, примостившихся между туловищем, похожим на огурец, и головой, похожей на тыкву. Бантики Квасов специально выбирал разные, чтобы девчонки не путали игрушки. Мамаше медведя покупать не стал, проявил смекалку: купил коробку конфет, рассудив, что если солдату после ранения для восстановления сил полезен шоколад, то и роженицам не повредит.

«На фиг я приперся сюда? Что я буду с ними делать? О чем говорить?» – задавался вопросом Квасов, прислушиваясь к дверному звонку.

Ладно, Сима права, успокоил себя Антон, Мадина (все-таки странно она назвала дочь) ему почти крестница.

За дверью кто-то шебаршился, производил какие-то сложные действия, похоже, подставлял стул, чтобы рассмотреть гостя в глазок. Затем последовала попытка повернуть замок – слышалось сопение и старушечье причитание, но замок не поддавался, и возня не прекращалась несколько минут. Вслед за этим Антон услышал топот быстрых ножек, и наконец раздался звонкий голосок:

– Мамочка! Это дядя Антон пришел!

Послышались легкие шаги, щелкнул замок, дверь приоткрылась.

– Здравствуйте, – стесняясь, поздоровалась старшая, кажется Таня, – входите. Мама сейчас освободится.

– Здрасте, – откликнулся Квасов и с беспокойством потянул носом.

Давно забытый, плотный дух домашних пирогов со сладкой начинкой и теплого молока – невозможный, одуряющий запах детства настиг Антона. Совершенно околдованный, он перешагнул порог.

– Это мне? – Маня потянулась к медведям.

– Тебе и сестрам. – Антон сбыл психоделических медведей, которыми прикрывался, как броней, и теперь стоял уязвимый, не зная, куда девать руки.

Теплая ладошка забралась в руку Квасова.

– Пойдем, я тебе свою комнату покажу, – светским тоном пригласила Маня.

Антон очнулся:

– М-м-м. Да! Конфеты – маме.

– Кормящим нельзя, – робко заметила Танечка, и Антон почувствовал себя полным идиотом. Конечно, кормящим нельзя шоколад, о чем он только думал.

– Значит, сами съедите, – замял он свою оплошность.

Маня уже тянула гостя в ту самую детскую, которую по понятным причинам он не очень-то рассматривал в первый раз.

Это была веселая комната с окнами на запад, и солнце собирало последние лучи с полки для игрушек, с аккуратно заправленной кроватки и коврика на полу.

Антон понял, что не угадал с подарком. Его медведи выглядели бедными родственниками кукол и пупсов в натуральную величину, оккупировавших полку, часть кровати и пола. Не стоило сюда приходить, опять подумал Квасов.

Маня обвела пухлой ручкой свои владения:

– Нравится?

– Еще как!

– Хочешь, поиграем?

Антон с видом мученика уставился на девочку:

– Я не умею.

– Ты не умеешь играть? – Маня с осуждением покрутила головой и успокоила, почему-то шепотом: – Я тебе сейчас покажу. Садись.

В следующие десять минут Квасов не меньше ста раз оглянулся на дверь в надежде, что о нем вспомнят и чудесным образом спасут от плена и пыток. Чуда не произошло.

Маня всучила Антону полимерного младенца по имени Илья, заявила, что он мокрый и его следует перепеленать.

– Почему Илья? – попытался оттянуть момент истины Антон.

– Потому что Илья Муромец, – авторитетно сообщила Маня, – долго не ходил ножками. Притворялся маленьким, чтобы враги не узнали, какой он сильный.

– Да? Это кто тебе сказал?

– Это я сама знаю. У тебя есть дети?

– Нет.

Маня распахнула раскосые глазенки:

– У тебя правда нет детей?

– Правда нет.

– Никаких?

– Никаких.

– А будут?

– Наверное, – невнятно пробормотал Антон.

– Тогда я тебя научу пеленать, – деловито пообещала Маня, – и еще купать.

До купания, правда, дело не дошло – Сима наконец избавила от комнатного тирана.

– Привет, прости, я освободилась, – заглянув в детскую, порадовала она Антона.

Антон только сейчас рассмотрел: на том месте, где у соседки еще недавно был необъятный живот, обнаружилась стройная талия.

– Ничего. – Он поднялся со стула, кляня себя за то, что принял приглашение.

– Пойдем чай пить, – позвала Сима.

Чувствуя себя жертвенным ягненком, Антон поплелся следом за хозяйкой.

Симка усадила гостя в красный угол – лицом к двери, не жалея, плеснула в изящную (слишком изящную) чашку из тончайшего, хрупкого даже на вид фарфора – до краев.

– Спасибо. – Палец не помещался в чайном ушке, но и без этого Квасов чувствовал себя полным идиотом.

Над столом повисло неловкое молчание.

– Спасибо тебе, Антон, – хрипло выговорила Сима.

– За что?

С того приснопамятного дня Квасов несколько раз сталкивался во дворе с Наиной и всякий раз выслушивал поток благодарностей, хотя благодарить следовало Господа Бога и врачей.

– За то, что ты так удачно ночевал на скамейке тогда. Иначе…

– Да брось, все нормально было бы.

– Врачам так не показалось. – У Симки навернулись слезы на глаза.

Антон сделал вид, что не заметил волнения соседки, принялся с усердием жевать. Эти слезы он как раз прекрасно понимал – близкое дыхание смерти забыть невозможно.

Пирог был восхитительный – яблоки с корицей, и Антон, проглотив, признал:

– Вкусно.

– Ешь, а то ты выглядишь голодным. – Симка замолчала, разглядывая своего спасителя.

Нет, сегодня сосед выглядел несравненно лучше – побрит, отмыт и причесан, и ногти чистые, и рубашка… А она уже думала, что ничего, кроме камуфляжа, в гардеробе Квасова не водится. В этой рубашке у соседа даже выражение лица другое – хроническое неудовольствие уступило место легкой растерянности. Это новое выражение очень шло Антону и меняло его до неузнаваемости.

– Антон, а ты чем занимаешься?

«Началось. Какого черта я здесь делаю?» – вновь подумал Антон и с сожалением вспомнил о поллитровке в холодильнике.

– Да так, охранник я.

– Что охраняешь?

– Кооператив гаражный. – Более никчемное занятие сложно придумать, читалось на лице у Квасова.

Ответ неожиданно заинтересовал соседку.

– Далеко от дома?

– Не очень. В квартале.

– Да? Слушай, а есть у вас свободные боксы в кооперативе? – продолжила расспросы Сима.

– Понятия не имею. А тебе зачем?

– Мне муж, бывший, – зачем-то добавила Симка, взглянув на Квасова, – обещает машину купить.

– А-а, – протянул Антон, – тогда конечно. Я поинтересуюсь, если хочешь.

– Да, ты поинтересуйся. И цены узнай сразу, ладно?

– В аренду или купить?

В Антоне внезапно пробудился коммерческий интерес: затеплилась надежда сдать свой пустующий бокс.

– Купить, конечно. – Симка не всегда была женой-почти-что-олигарха и деньги считать не разучилась.

– Понятно. – С арендой он опять пролетел. Вот она – реальная возможность без хлопот избавиться от гаража, говорил себе Антон, но что-то удерживало от такого решения.

После ранения старенькие, но ходкие «жигули» пришлось продать, а гаражный бокс Антон продавать жалел, будто ждал, что когда-нибудь в нем появится машина.

Ни на чем не основанное ожидание.

Нога – не хвост ящерицы, и на месте раздробленной не появится новая, так что не стоит увлекаться пустыми мечтами.

«Обойдутся эти Юн вместе с Ворожко», – подвел черту под своими сомнениями Квасов.

По какой-то причине пироги вдруг потеряли вкус.

Антон не мог понять, что его больше задело. Не отказ же соседки от аренды, на самом деле? Слова «бывший муж» или «машину купить»? Пожалуй, второе. Машина – вещь статусная, а какой у него, охранника гаражного кооператива, статус? Не подтвержденный корочкой статус инвалида – вот какой.

Несмотря на пирог из детства, Квасов стремительно погружался в привычное агрессивное состояние.

«Епэрэсэтэ, сто раз это проходили. Я и такие, как я, выполняли свой долг, цивилы тоже выполняют свой долг. Долг у всех разный. Я же сам решил остаться в армии, меня никто не принуждал. Если бы меня не подстрелили, я бы женился, детей родил, машину бы купил, жил бы как все. По крайней мере, старался бы жить как все. Я рискнул и проиграл, и никто не виноват, кроме судьбы, а эта овца, – метнул в Симку почти враждебный взгляд Антон, – тем более не виновата».

Уговоры не помогли, настроение пропало. Оттого, что он не может высказать мысли слух, оттого, что вынужден притворяться убогим, давить в себе эмоции, когда хочется взять АКМ (автомат Калашникова модернизированный) и прогуляться после одиннадцати вечера, очистить город от всякой мрази. Уж на что, на что, а на это у капитана Квасова хватило бы здоровья.

– Слушай, а чего ты всегда такой недовольный? – уловила Симка перемену в настроении соседа.

– Нормальный я.

– Нет, ты не нормальный. Ты почти все время злишься, как сейчас. Я же вижу – злишься.

Что за жизнь? Ни дня не обходится без бальнеотерапии. Если не холодный душ, то горькая. С натяжкой, но сто наркомовских граммов тоже можно отнести к водным процедурам.

– Спасибо, мне пора. – Резко, насколько позволяла нога, Квасов поднялся из-за стола.

– Ты чего? Обиделся, что ли? – оторопела Симка.

Щелкнул замок, хлопнула дверь – Серафима с досадой смотрела на остывающий чай – сосед не выпил и половины.

«Что я такого сказала? – недоумевала Сима, ища себе оправдание. – Псих ненормальный, как все алкаши».

…Телефон взорвал тишину, как седьмая труба ангела в день Страшного суда.

Антон с тихим стоном нашарил трубку, не размыкая спекшихся губ протянул:

– М-м-м?

– Ты как? – Это был Саня Чесноков.

Саня подождал ответа, не дождался и предположил:

– Паршиво, значит. Слушай, Тоха, я сейчас приеду, привезу пива, ты пока вставай, приходи в себя.

– На фига? – Настроение было омерзительным, состояние и того хуже. Утро встречало не столько рассветом, сколько головной болью и абстинентным синдромом.

– Ты что, забыл?

– Что?

– Сегодня же Витькины погоны обмываем. Он полкана получил!

Полгода назад Виктор Плотников был представлен к внеочередному званию, и только сейчас пришли документы.

– Помню, – буркнул Антон.

– Спорим, ты не помнишь, где мы обмываем Витькины погоны?

Это было уже слишком.

– Пошел вон, – посоветовал Антон другу и нажал отбой. Может, он и пьяница горький, но не маразматик, и нечего с ним так разговаривать. И вообще, если вечером идти в кабак, то нужно еще поспать.

И сон уже подкрался к Антону и овладел какой-то частью сознания, но обломщик телефон снова ожил.

– Антон Васильевич? – осведомился незнакомый девичий голос в трубке.

– Он самый, – буркнул Квасов. Женские голоса ранним утром после угарной ночи не вызывали ничего, кроме крайнего раздражения.

– Вас беспокоят из отдела социальной защиты. Вы же у нас участник боевых действий, – не то утверждал, не то спрашивал голос.

– Ну, допустим, – проскрежетал Антон.

– У нас есть льготная путевка в Сочи. Пятнадцать тысяч рублей. Путевку нужно выкупить до конца следующей недели. Если не захотите воспользоваться, нужно приехать к нам и написать отказ.

Квасов пошарил в памяти. Что у нас сегодня? Кажется, пятница, первое ноября. Сочи в ноябре? Льготная путевка за пятнадцать тысяч? Они там вообще имеют представление о зарплатах и пенсиях участников? И Квасов не отказал себе в мелком удовольствии:

– А поехали вместе, а, девушка? Оттянемся за всех братишек, а? Счастье не обещаю, а удовольствие гарантирую.

Трубка оскорбилась и отозвалась зуммером, хотя обижаться должен был он, ветеран Антон Васильевич Квасов.

Антон выпростал ноги, сел в постели и потер виски. «Пропади ты пропадом», – пожелал он кому-то. Себе? Девице из соцзащиты? Абстинентному синдрому?

…Чесноков приехал с банкой старого доброго «Жигулевского», купленного в розлив, и креветками.

Антон к этому времени уже принял душ и вполне прилично соображал.

Щурясь, как коты на завалинке, друзья устроились в старых креслах на балконе, лузгали морских гадов и потягивали пиво – что может быть лучше?

Весь октябрь почти без перерыва шли дожди, а тут вдруг небеса спохватились, вспомнили, что за ними должок – несколько по-летнему теплых дней.

Солнце пригревало балкон, заигрывало с медового цвета жидкостью в стаканах.

Антона потянуло на размышления о бренности бытия, а Сашка бубнил что-то о политике, о предателях в аппарате правительства, а потом как-то плавно съехал на психолого-педагогическую тему (друзья нет-нет да и пытались пробудить в Квасове чувство социальной ответственности).

Против воли Антон прислушался к монотонному голосу Чеснокова.

– Слушай, – витийствовал Санька, а кучка выпотрошенных панцирей росла с немыслимой скоростью, – я-то тебя понимаю, как никто. Женщина – библейское зло. Это не обсуждается. И все-таки ты не прав. То есть не прав в бытовом смысле. Ты думаешь, лучше одному жить, чем с кем попало? Так? Не всегда. Иногда лучше, чтобы рядом был хоть кто-нибудь. Вот Витька Плотников один, Жорка один и еще долго будет один. И что хо рошего? С ними же вообще невозможно скоро будет спокойно посидеть – все время ищут врагов. Конечно, нас выдержать – не всем дано. Нам нужны особенные женщины, с терпением, как у водоросли. Вот Любаня у меня – настоящий братишка, десять лет держит семью на себе, как кариатида. У Лешки не все гладко, конечно, но двое пацанов уже бегают. Что Катька его истерит – так это не смертельно, у многих нервы сдают.

– И чё?

– Да так, к слову пришлось, – пошел на попятную Сашка, уловив предостережение в интонации друга.

– Тоже еще мозговед выискался, – проворчал Антон. Сашкин намек всколыхнул бурю в душе.

После демобилизации капитан Антон стал опасней в три или четыре раза, как граната «лягушка-подкидыш» по сравнению с обычной. «Лягушка» от удара о землю подпрыгивает и взрывается в воздухе, втрое увеличивая вражеские потери. Квасова подкидывало регулярно, даже повод был не нужен.

В глубине души Антон отдавал себе отчет, что становится не просто неуживчивым, а скандальным. Мелко, по-бытовому склочным типом – вдвойне отталкивающим персонажем. Баба – еще куда ни шло, но мужик…

– Тоха, не бери в голову, это я так, для профилактики.

– Проехали, – буркнул Антон, закрывая тему, но оказалось, что все ранее сказанное Сашкой было предисловием.

– Тоха, а что это за коляска под твоей дверью стоит? – размявшись, завершил маневр Саня. – Что-то ты скрываешь, братишка.

Тяжелым взглядом исподлобья Квасов посмотрел на друга. Сашка нарывался, но пиво, креветки, солнышко – осторожный намек на счастье – породили в душе некое подобие благодушия, и Квасов, поколебавшись, склонился к мысли во имя дружбы, пива, креветок и последнего тепла сдержать чувства. Глядишь, зачтется где-нибудь, когда-нибудь.

– Ну, коляска, ну, стоит. И чё?

– Так я и спрашиваю – чья?

– Соседская.

– Симпатишная соседка?

– Трое детей.

– Не хило. А муж?

– Не видел.

– Тоха, а ты не думал пойти коротким путем? Сразу многодетным папашей заделаться? Придешь на все готовое, так сказать. Пить станет некогда – зуб даю.

– Кончай трепаться, – беззлобно попросил Антон.

– Тоха, я тебе плохого не посоветую.

– Сань, замолкни.

– Да ладно, просто подумай.

– И думать не о чем.

– Но коляска-то стоит под твоей дверью, – не унимался Сашка, – а не…

– Чеснок, – перебил Антон, – я ж попросил. Заткнись, если не трудно.

– Не трудно. – Чесноков демонстрировал редкую сговорчивость – видимо, тоже размягчился под влиянием коктейля из осеннего солнца, пива и креветок.

Друзья в молчании продолжили цедить «Жигулевское», каждый думал о своем.

Антон думал о том, о чем и всегда, – о погибших ребятах и своем увечье.

Как ни крути, выходило, что если стереть из памяти все воспоминания, то можно вернуться к прежней жизни, создать семью, начать плодиться и размножаться. Но как же тогда братишки, которые остались там? Он, значит, жрет креветки, хлещет пиво, баб трахает, а они? Разве можно их стереть? Они ведь живы, пока он помнит…

Получался замкнутый круг.

С другой стороны, перед ребятами все виноваты, но Сашка с Лешкой выбрались из зыбучих песков воспоминаний, а он – нет. И не видит необходимости. Не видел…

Квасов уловил знакомую вибрацию в организме, токи – предвестники опасности и перемен. Что-то должно произойти… Что?

А Чесноков вспомнил бывшую жену Антона – медсестру в санаторно-оздоровительном комплексе, где проходил курс реабилитации лейтенант Квасов после первой кампании.

Медсестру звали Настя. Настя была безнадежна. С медицинской точки зрения более безнадежна, чем лейтенант Квасов, потому что глупость не лечится.

Антону почему-то Настина удручающая дремучесть показалась детской наивностью, он взялся опекать сестричку, и, как выяснилось, не один Антон это делал – опекал.

Оздоровительный комплекс принадлежал Министерству обороны, и подлечивали там нервишки бывшие и настоящие военнослужащие. Кроме лейтенанта Квасова, в опекунах у медсестрички ходили два генерала – действующий и отставной. Погоны все и решили.

– Валентин Демьяныч никуда не уезжает, ни в какие командировки, – объяснила Настя мужу, когда он отыскал ее в ближайшем пригороде, в районе новых частных коттеджей, – всегда дома, всегда под рукой. Все, что ни попрошу, делает, куда ни попрошу – водит. А тебя все время ждешь, ждешь, волнуешься и волнуешься. А я не могу так волноваться, у меня сердце слабое.

Во время этого жалобного монолога неверная жена норовила перейти улицу на красный свет, уводя Антона от симпатичного домика в двух уровнях под черепичной крышей, как птица уводит кошку от гнезда – на бреющем полете.

– Прости меня, – прибавила Настя и заплакала.

Квасов не простил.

Женским слезам Антон в принципе не верил, а Настиным не верил вдвойне: коттедж в европейском стиле, который прилагался к генералу и куда переехала бывшая жена из комнаты в офицерском общежитии, давал повод усомниться в ее искренности. Плакала, потому что насмотрелась на пациентов, вспыхивающих как порох от любого слова. Понимала, что Антон может придушить и ничего ему за это не будет. Не полная же дура, в конце концов.

Нечего лукавить, руки у Антона чесались врезать этой вруше. Не за измену! Антона бесило вранье, такое же тупое, как она сама. Еле сдержался. Просто в какое-то мгновение ясно понял: если не сдержится – убьет.

Как близкий друг, Саня помнил и других девиц, в разное время покушавшихся на свободу Антона.

Мария – жилистая артистка ансамбля песни и пляски; мясистая исполнительница восточных танцев Алия; парикмахерша из салона «Тамара» – стильная красотка с жестким характером. И так, по мелочи: кассирша из супермаркета – молоденькая и нежная, как цветок, и, что самое важное, совершенно управляемая; несколько безликих социальных работниц, одна из которых носила библейское имя Сара.

Все они в разное время, но с одинаковой настойчивостью пытались обосноваться в однокомнатной квартире Квасова.

Все-таки что ни говори, а воевавший мужчина в глазах слабого пола получает фору перед невоевавшим. Как медом намазаны им участники боевых действий, так и слетаются всякие бабочки – хоть какая-то компенсация за пограничное состояние психики…

Слетаются, а дальше по сценарию: «А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк, а за ней воробышек прыг-прыг-прыг-прыг. Он ее, голубушку…»

Так вот, все дамы были выставлены за порог. Вежливо, твердо и без сожаления.

Некоторые рыдали, но Квасова не трогали женские слезы.

– А все-таки, – снова активизировался Сашка, – сколько тебе одному эту жизнь коротать? Ее и так немного.

– Тебе домой пора, – грубо намекнул Квасов и поднялся, пресекая дальнейшие попытки вызвать его на откровенность.

Сашка со вздохом вылез из кресла и направился к выходу, по пути допивая остатки пива. В прихожей всучил Антону пустой стакан и напомнил:

– Ресторан «Рояль», малый зал, девятнадцать ноль-ноль.

– «Рояль»? – поразился Антон. – Ему что, делать нечего?

– Таково желание полковника, – осклабился Саня, – не парься, все оплачено спонсором.

«Рояль» считался самым крутым закрытым клубом в городе, значит, камуфляжный комплект с тельняшкой, кроссовки, а также спортивный костюм отменяются.

– Епэрэсэтэ, – тихо выругался Антон, закрыл за Сашкой дверь и направился в комнату, где дислоцировался двустворчатый шкаф с парадными доспехами.

Симка провожала тетку на север, как провожают разведчика в тыл врага.

Никаких просьб и напутствий сказано не было, да и не надо было – все просьбы и напутствия были написаны жирными буквами на лбу племянницы.

Валентина допилась до такого состояния, что требовалось серьезное лечение.

Какое-то время Юлий пытался воздействовать на бывшую тещу, уговаривал лечиться, но дела вынуждали бизнесмена покидать городок, и в последний приезд Юн понял, что начались необратимые процессы – Валентина деградировала окончательно.

Вот тогда он и позвонил Валиной сестре.

Наина обсудила с племянницей ситуацию и решила сестру забрать к себе.

Если до отъезда Наины Симе хотелось зарыться в норку и тихо рассматривать свое горе, то после отъезда Наины Симке стало так тошно, что она боялась оставаться наедине с собой.

От Руслана по-прежнему не было вестей.

Инстинкт самосохранения шептал: надо вспомнить, что ты еще молодая женщина, и встряхнуться. Развеяться. Оттянуться.

Неужели существуют такие слова?

Впечатлительная Симка отдалась этой мысли целиком, и у нее, несчастной домохозяйки, тупой коровы, доильного аппарата, появилась почти маниакальная цель, не связанная с кормлением, стиркой, уборкой и походами по магазинам за продуктами.

Весь арсенал обольщения, оставшийся в наследство от нее самой – иной, молодой и полной жизни, был вывернут из ящика подзеркальной тумбы на постель.

Поначалу пальцы равнодушно перебирали коробочки, футляры, флаконы и пакетики. Она уже забыла, какое это удовольствие – пользоваться всей этой роскошью. Подводки, тени, тушь, румяна, тональный крем, лаки, помады – все то, что способно превратить любую Золушку в Королеву. Стыдно, но ведь она уже забыла, что и в какой последовательности наносится!

Симка выдавила на ладонь тональный крем и неуверенными движениями нанесла на скулы. Растушевала. Теперь можно наносить черты лица.

Накрасила глаза и обследовала себя тусклым взглядом.

Ой, Божечки, ой, миленький! В кого она превратилась? А это что?!! Симка в панике переместилась с зеркалом к окну. Так и есть: морщинка между бровей. Это от одиночества.

Вздохнув, Серафима добавила на внешний угол глаза коричневого тона, на скулы – бронзы. Третий сорт еще не брак.

Просто ей нужно на несколько часов забыть, кто она, свое прошлое и настоящее, сбросить шкурку лягушки, обернуться змеей и пустить яд под кожу какому-нибудь зазевавшемуся сатиру. Отравить, ослепить, оглушить. Залюбить до смерти.

Или пусть живет? Там видно будет.

С той минуты, как Симка открыла глаза и поняла, что не выживет, если не устроит себе праздник, в ней проснулась какая-то дьявольская предусмотрительность.

С особой тщательностью она сцеживала молоко, стерилизовала и ставила бутылочки в холодильник.

Послеобеденный сон Мадины Сима сократила до минимума, оставшуюся часть дня заставила девочек будить, тетешкать и не давать спать Мадине, в результате чего младшая дочь успешно была доведена до истерики и к восьми вечера заснула мертвым сном.

Сжигаемая адским пламенем, Серафима встала под душ и совершила все ритуальные действия с каким-то особым значением. Умастила гелем горящую кожу, растерла щеткой, вымыла и высушила под феном волосы.

Точным движением с первой попытки обвела лисьи глаза черным карандашом, наложила несколько слоев туши на ресницы, надела приготовленные брюки и черный блузон с вырезом, в котором была видна полная грудь в обрамлении черного гипюрового бюстгальтера.

Постояла перед зеркалом, пытаясь понять, чего не хватает. Вспомнила и пришла от себя в ужас: туалетная вода! Как можно забыть о туалетной воде?! В кого она превратилась?

Брызнула на шею из флакона, принюхалась – вот так, теперь от нее не несет парным молоком. Теперь можно вызывать такси.

Еще один, контрольный взгляд в зеркало. Меховая курточка, шпильки – никакая она не мать троих детей, а молодая красивая женщина с будущим.

А вот и такси.

С инфернальным блеском в глазах Симка умостилась позади водителя – худого дядьки с куперозным носом – и севшим от страсти голосом велела:

– Самый крутой ресторан в городе, шеф!

«Рояль», – прочитала Симка неоновую вывеску и расплатилась с таксистом.

Готовность укротить судьбу была написана на лице многодетной матери, и она шагнула в ярко освещенный холл, как бестиарий на арену.

– У вас заказан столик? – Сколько раз она слышала этот вопрос далеко отсюда, в другой жизни, где еще присутствовал Руслан.

Охранник – препятствие на пути к цели, которое умеют обходить опытные лоцманы. Симка была опытным лоцманом.

– Отдельный столик для Юн-Ворожко заказан на восемь тридцать. Если эта дура опять все перепутала – уволю, – не моргнув глазом пожаловалась Симка.

Главное – не дрогнуть под пронзительным взглядом качка охранника.

Симка не дрогнула.

Охранник оказался чутким парнем, и Серафима, грациозно ступая, просочилась в зал с приглушенным светом.

Навстречу выдвинулся метрдотель – приятный мужчина лет под сорок, с бабочкой под воротничком белой накрахмаленной рубашки:

– Добрый вечер?

Факт, что свободных столиков нет, не смутил Симку – в этот вечер ей покровительствовали нездешние силы. Она взяла мужчину под руку и, не дав опомниться, зашептала сочными губами:

– Молодой человек, видите ли, меня муж бросил, а у нас трое детей. Мне очень нужно развеяться. Вы меня понимаете? – Глубокий мерцающий взгляд проникал в самое сердце.

– Понимаю, – кивнул метрдотель, наслаждаясь созерцанием глаз, блестящих, влажных губ и молочной груди дивы.

– Сделайте столик. Я вас отблагодарю, – заговорщицки прошептала дива.

Интересно, красотка имеет в виду финансовый эквивалент или какой другой? На проститутку не похожа, но способна на многое, судя по горящему взору и лихорадочному румянцу.

Распорядитель выбросил белый флаг и сложил оружие к ногам шикарной блондинки:

– Попробую что-нибудь придумать для такой очаровательной особы.

Вторая линия обороны была прорвана.

В небольшом зале, куда проводил Симку метрдотель, играл оркестр: скрипка, виолончель и фоно. Исполняли что-то жалостливое, и у Симки сразу возникло подспудное подозрение, что она попала не по адресу, но отступать было поздно.

Пока сбежавшая пленница «Агуши», почасового кормления и памперсов делала заказ, пока картинный красавец, похожий больше на конферансье, чем на официанта, нес выпивку – коньяк в пузатом графине, успела позвонить Танечка.

– Мамочка, – голос дочери дрожал от напряжения, – ты во сколько вернешься?

Симка не для того весь день пилила оковы рабства, чтобы вот так, без боя сдаться и вернуться из-за столика в шикарном ресторане домой, где упорным молчанием сводил с ума телефон, а в каждой комнате, как в засаде, ожидало по ребенку.

– Доча, я только что уехала из дома, – напомнила она Татьяне, – ничего не произойдет, если вы побудете без меня пару часов.

– Дина проснулась, – все с теми же вибрациями в голосе пожаловалась Танечка.

Отчаянный крик малышки отлично был слышен в трубке, но Симка отключила все рецепторы и не дрогнула:

– Пить хочет или соску.

– Давала – не берет.

– Танюш, мы же с тобой договорились: ты дашь маме отдохнуть.

– Хорошо, я еще попробую, – сникла Танюшка и отключилась.

С получением удовольствия следовало поторопиться, потому что в любой момент своенравная Фортуна могла передумать и отвернуться от нее, блудной дочери.

Кощунствуя, Симка по-быстрому влила в себя коньяк и уже через несколько минут попала в ту точку алкогольного опьянения, когда психологические барьеры уже сметены, но на ногах еще держишься.

Просто поужинать и вернуться домой Симке было скучно – не для того она вырвалась на волю. Как застоявшаяся в стойле кобыла, она жаждала свободы, действий и событий: танцев, сумасшедшего веселья, смеха и поклонников. Хотя бы одного, но крутого.

Обследовав зал наметанным глазом, Симка убедилась, что над ее Днем взятия Бастилии нависла нешуточная угроза: свободных мужчин в зале не оказалось.

Мужчин нет. Времени нет. Музыки – тоже нет, потому что это – все, что угодно, только не музыка. Это жалоба на судьбу, а у нее и своих жалоб – девать некуда. Вдобавок снова позвонила дочь и, чуть не плача, сообщила:

– Мам, Динка орет, ничего не помогает, ни соска, ни вода.

Симка едва не прослезилась от умиления: вот какая у нее старшая дочь!

– Перепеленала?

– Перепеленала, – был ответ.

– Танюшка, – язык уже самую малость заплетался, – ты у меня такой мо-ло-дец, ты все умеешь. Покорми мелкую. Давай, доча, действуй-з-злодействуй.

– А ты скоро?

– Дай мне еще часик, а?

– Ма! Она орет!

– Есть, наверное, хочет, покорми, – выдала указание мать семейства и нажала на отбой.

Этот звонок подтолкнул Симку к действию, и она не совсем твердой походкой направилась к исполнителям изысканно-печальной музыки, перекочевавшим в дорогой кабак прямо с хоров католического собора.

– Слушайте, парни, – Симка попыталась пощелкать пальцами, но пальцы соскальзывали, щелчок не получался, – что за тоску вы тут разводите?

– Бах, симфония ре минор для виолончели, – подмигнул тот, что сидел ближе к Симке, – пианист.

– Кому она нужна? – поразилась Симка.

Пианист даже не успел растеряться. Рядом с подвыпившей блондинкой возник метрдотель и потеснил от сцены:

– Девушка, пожалуйста, пройдемте со мной. – Похоже, чутье подвело его: великолепная блондинка оказалась банальной, да еще скандальной шлюхой и теперь от нее предстояло технично отделаться.

– О-о-о, – поплыла Симка, – ты отличный парень, тебя как звать?

Парень с беспокойством оглянулся на компанию за банкетным столом, приглушив голос, представился:

– Михаил.

– О-о-о! – продолжала умиляться Симка. – Какое имя замечательное! Миша, скажи ты им, пусть сыграют что-нибудь человеческое. Я заплачу! Ребята, вы лезгинку умеете? – Она раскрыла черную вечернюю сумочку, украшенную стеклярусом и стразами, вынула несколько долларовых купюр и помахала сотенной перед пианистом.

Почему-то хотелось именно лезгинку. Нет, конечно, они с Русланом танцевали много чего еще, но к лезгинке Сима питала особую нежность.

Когда Серафима плыла по кругу, а Русик со сдержанной страстью наскакивал и пленял, Симке казалось, что никаких преград между ними нет и быть не может. Наверное, это и была ассимиляция в чистом виде.

Интересно, что делает сейчас Руслан? Спит? У них там сейчас ночь. А если не спит, думает о ней? Или…

– Лезгинку! – снова потребовала Симка и, обманув бдительность Михаила, оказалась на возвышении для музыкантов.

– Куда?! – Михаил устремился за воительницей и резче, чем хотел, сдернул со сцены.

Неудачно спрыгнув, Сима подвернула ногу и мешком повалилась на гладкий пол, увлекая за собой метрдотеля.

Михаил, падая, успел перевернуться и накрыл взбалмошную бабенку собой.

– Миша, ты что делаешь? – мяукнула Симка. После коньяка тяжесть мужского тела показалась волнующей.

– Сейчас, сейчас, – бормотал Михаил, испытывая вину за превышение полномочий.

– Пусть сыграют, – позволив поднять себя, возобновила требования Симка, – это ресторан, в конце-то концов, а не похоронное бюро!

– Это не ресторан, – шепнул Михаил, – это закрытый клуб.

Кожей чувствуя на себе взгляды (ничего удивительного, безобразная сцена с падением привлекла внимание, конечно, на них пялились), Сима обернулась.

За банкетным столом произошли изменения, мужчин стало больше, но они как-то слишком быстро потеряли к Симке интерес и продолжили праздник, будто ничего не произошло. Совсем.

Это было странно вдвойне, потому что сборище состояло исключительно из селекционных экземпляров, и как-то слабо верилось, что эти экземпляры привыкли придерживаться нейтралитета в таких святых вещах, как ресторанные заварушки. Симка знала: таким мужчинам всегда и до всего бывает дело.

Неужели никто не поинтересуется, как дела у дамы, не нужна ли помощь?

Пока Симка раскидывала мозгами, один из музыкантов коснулся смычком большой скрипки, стоящей вертикально на ножке (вероятно, это и была виолончель), инструмент низким, почти человеческим голосом запел нечто зажигательное.

Танцевальный ритм мелодии что-то напоминал, но до Симки с задержкой дошло: играли лезгинку. Исполнение было непривычным, но это была лезгинка! Не ансамбль «Ловзар», диск с записью концертов которого таскал с собой Руслан, но тоже ничего, сойдет для сельской местности.

Симка улыбнулась виолончелисту, расправила плечи, шагнула на середину танцпола и, взмахнув рукой в золотых браслетах (Серафима не признавала никаких металлов, кроме благородного), как крылом, поплыла по гладкой поверхности.

Для драйва нужен был партнер. Сима подняла глаза и испытала прилив удовольствия:

банкетные прервали беседу и теперь дружно повернулись в ее сторону.

Исполнительница народных танцев с призывной улыбкой заскользила навстречу взглядам, пока не наткнулась на устремленные на нее холодные, блеклые глаза субъекта, сидящего во главе стола.

Выше среднего роста, косая сажень в плечах и героическое лицо – субъект был недурен собой. Серафима моментально представила, как они будут смотреться в танце, но опытный глаз засек по правую руку от кандидата роковую красавицу брюнетку с небрежными локонами.

Одним неуловимым взглядом, как умеют только женщины, Серафима сфотографировала платье и украшения брюнетки и испытала укол мимолетной зависти к наряду и – главное! – умению его носить.

Судя по скептически поджатым губам, брюнетка была подругой брутального субъекта и не одобряла Симкино поведение. Ну и плевать.

Субъект поднялся со своего места, и движения Серафимы приобрели особый магнетизм и сексуальную притягательность, но тут незадачливую приму постигло первое разочарование.

Вместо того чтобы составить ей пару, мужчина вразвалочку прошел мимо, приблизился к оркестру, поднялся на возвышение, неожиданным и точным движением ухватив виолончелиста за галстук, притянул к себе и произнес прямо в ухо короткую, но, видимо, энергичную фразу.

Музыкант, не обрывая игру, виртуозно перестроился и запиликал тоскливый минор.

Симка почувствовала, как в ее жилах разгоняется кровь. Вот чего ей не хватало для снятия стресса – качественного, полноценного скандала.

– В чем дело? Ты кто такой, чтобы здесь командовать? Ты, я с тобой говорю! – подлетела к наглецу Серафима.

С невозмутимым видом наглец повернулся к кудахтающей Симке спиной и тем же маршрутом направился обратно к столу.

– Я заплатила за танец! Эй, ты! Куда пошел? – Взбешенная Серафима дернула хама за рукав пиджака.

– Ты заткнешься или тебя заткнуть? – Медленно обернувшись, субъект остановил на Симе тяжелый взгляд.

Раньше всех среагировала спутница субъекта.

– Витя, не связывайся! – взвизгнула, подлетев, красавица и обняла Виктора за плечи.

– Я? – напирала Симка, не расслышав угрозы в голосе противника. – Может, это ты заткнешься? Нет, что вообще происходит? Что ты о себе воображаешь? Кто-нибудь может заткнуть этого ненормального?

Симка завертела головой в поисках метрдотеля. А все этот лапотник таксист! Откуда ему знать, что «Рояль» – не ресторан в привычном понимании, а элитный закрытый клуб. Может, здесь бои без правил устраивают. Или собираются гомосексуалисты…

Метрдотель уже был рядом, но и он обманул – перекинулся на сторону обидчика.

– Виктор Палыч, вы уж простите, не углядел, – заюлил вероломный распорядитель бала, – никак не ожидал от нее такого.

– Да, Миш, отправь домой эту дешевку и проследи, чтобы доехала. А то всякое бывает.

– Вы хотите песен, у меня их есть, – честно предупредила Серафима. Черт возьми, не она это начала.

– Пошла отсюда. Быстро, пока я тебе ноги не повыдергивал. – Угроза из скрытой перешла в открытую. Ноздри у вошедшего в раж субъекта раздувались, глаз налился кровью. Барышня-брюнетка была символической преградой для такого быка.

С шумом отодвинув тяжелые стулья, от банкетного стола отделились сразу трое, но Симка этого не видела.

– Он еще грозится! – легко перекрыв скрипку, виолончель и фоно, взвизгнула она. – Нет, вы слышали? Припадочный! Да таких, как ты, в клетках держать надо!

Мешая русскую речь с малороссийским окающим говором, разъяренная Юн-Ворожко продолжала наступать на обидчика:

– Рожу отъел и на баб кидается! Хочу и танцую! Хоть лезгинку, хоть гопак, а хоть румбу! Будет мне еще кто-то указывать, что мне делать! Я виддыхать прийшла, и мне плевать, нравится тебе это или нет! Дома сидеть надо, если нервы не в порядке!

– Витя! – Брюнетка притягивала к себе Виктора за шею. – Я тебя прошу, не связывайся!

– Все суки! – хрипел Виктор, пытаясь сбросить с себя девушку.

– От дрянь! – всплеснула руками Симка. – Нет, вы видали?

В следующий момент Симка обнаружила себя в кольце друзей припадочного типа.

Ни разу в жизни она не вызывала такую реакцию у мужчин. Просто не верится: ни единой улыбки!

Мужчины разных возрастов, конфессий и национальностей ополчились против нее, несчастной, покинутой матери-одиночки. Неужели она так сдала? А ведь была уверена, что отлично выглядит. Это потому, что без Русика (ох, зачем только вспомнила?) ходила по дому как чума болотная. Халат, тапки, спортивные штаны – дискредитировала высокое звание женщины. А тут надела первую приличную тряпку и показалась себе красавицей. Оптический обман.

Чем, интересно, им помешала лезгинка? Одно из двух: либо ты, Серафима, сильно отстала от жизни, сидя с детьми, либо по этим господам плачет психушка.

– Надо предупреждать, что у психов вечеринка! – В поле зрения Симы попался моментально растерявший респектабельность, трясущийся, жалкий метрдотель. – Написать объявление на фасаде! Крупными буквами! – Последнее слово сегодня останется за ней!

На плечо легла чья-то тяжелая рука.

– У тебя есть что предъявить? – услышала Симка до одури знакомый голос.

Юн-Ворожко обернулась и не сразу узнала того, кто задал странный вопрос.

Это был Антон – сосед с первого этажа.

Челюсть у Симки чуть не отвалилась: костюм, туфли, рубашка с галстуком… Ой, мама, кажется, она попала на воровскую сходку…

– Антон! Как хорошо, что ты здесь! – Симка сделала ход конем.

– А ты кто? – растерялся Антон, понятно нетрезвый.

– Тю, ты меня не узнал? – Дамочка выглядела польщенной.

Что-то смутно знакомое мелькнуло в лисьих глазах, но Квасов отогнал от себя глупейшее, нелепейшее предположение. Не может быть. Не может быть, чтобы эта феерическая красотка и клиническая идиотка одновременно была матерью троих детей с девятого этажа.

Лисьи глаза притягивали и отталкивали одновременно.

– Сима?! – Антон испытывал противоречивые чувства: с одной стороны, ему было страшно за эту дурочку, потому что соседка оскорбила всех братишек в лучших чувствах, нарушила неписаный запрет, перешагнула черту и заслуживала хорошей взбучки.

С другой стороны, – и это стало новостью для Антона, – он бы с радостью проучил нахалку, но… Произошло нечто странное: после того, как он своими руками смыл Симкину кровь с дивана, считать соседку чужой не получалось. Сима сбила координату «свой-чужой».

Формально соседка врагом не была. Все-таки как ни крути, но со взбалмошной соседкой они теперь как названые брат и сестра. Бывают же у некоторых людей сестры… Почему бы не у Антона Квасова? Тогда выходка с лезгинкой ничем, кроме выходки, считаться не может. Тогда глупую бабу нужно защитить от Витьки, потому что в гневе Витька страшен.

Но… Витька – братишка, свой. Кого защищать? Защищать надо обоих, щелкнуло в сознании. Или он ошибается? Интуиция говорит, что нет, не ошибается. В действиях соседки не было злого умысла. И если задуматься, Витька завтра сам будет жалеть, что не сдержался. Как-то так.

Сомнения вихрем пронеслись в голове Антона, и все встало на свои места.

Виктор хотел, чтобы эта оторва покинула заведение? Отлично, так она и сделает, и это будет лучший выход для всех.

Антон прикрыл спиной Симу:

– Витя, я все улажу.

– Тоха, я сам в состоянии справиться с бабой. Отойди, прошу, как друга.

– Вить, я тебе обещаю, она сейчас уйдет.

– Квасов, отвали, сказал же тебе.

– Витек, не гони волну. Я тебе слово дал. Ты что, мне не веришь?

– Да пошел ты.

Во время словесной перепалки Симка как завороженная разглядывала многократно сбитые кулаки Виктора, один по цене четырех. Такие кулаки с одинаковой вероятностью могли принадлежать симпаю, бойцу Французского иностранного легиона, участнику боев без правил, завсегдатаю уличных потасовок или бандитских разборок. Кулаки примитивной личности, пришла к выводу Симка. И как это она раньше не подумала?

От вида этих кулаков у Симки засосало под ложечкой.

Вот так же что-то начинало ныть на десять сантиметров выше пупка, когда она проходила мимо того самого киоска, где работала усатая родственница Бегоевых. Черные волны неприязни исходили от киоскерши, как радиация, клубились над киоском, стелились по земле – Симка почти зримо ощущала ненависть. Позже выяснилось: усатая мечтала выдать за Русика свою дочь. Может, уже выдала…

– Витя, – проявляла тем временем чудеса стойкости брюнетка, – не надо, я тебя прошу, не надо.

Девушке удалось добиться некоторого успеха, Виктор под ее напором немного отступил, Антон воспользовался моментом, оттащил Симку в сторону:

– Как ты тут оказалась?

– На метле.

– А где девочки? – продолжал приставать Квасов.

– Господи, да где им еще быть?

– А поточней?

– Слушай, что ты ко мне привязался?

– Где девочки? – переспросил с нажимом Антон и для большей убедительности сжал Симкин локоть.

– Да где им быть? Дома!

– С кем?

– Одни, – вырвала руку Симка.

– Как – одни?

– Нет, ты чё пристал, а? – Симка перегруппировала силы, подготовилась к новому витку скандала и пошла в наступление. – Ты мне кто, отец родной?

– Не отец, – вынужден был согласиться Квасов, – но ты сейчас соберешься и поедешь домой.

Симка изобразила максимальную готовность к сотрудничеству:

– Я не только лезгинку могу, я еще танец с бубном могу. Не желаете?

Оба не сводили глаз друг с друга, инстинктивно понимая, что по закону стаи тот, кто первый отведет глаза, тот и проиграет.

– Тоха, это что? – Виктору удалось прорваться через заслон, он ухватил Серафиму за рукав блузона.

– Знакомая, – неохотно признался Квасов, не отпуская Симкины глаза.

– И кто она?

– Соседка.

– Ты никогда не говорил, что с тобой по соседству живет такая бикса.

У Симки задрожал подбородок, повело губы.

– Что??!

– Вить, иди за стол. Тебя гости ждут. – Квасов уже начал звереть, атмосфера стремительно накалялась, но Симке этого было недостаточно.

«Как обмельчали мужчины. А на вид такой крутой», – глядя на соседа, подумала шалава и мать троих детей. Ничего, она сама способна постоять за себя.

Симка потянула рукав:

– Ты больной, да?

В воздухе реактивно мелькнул кулак Виктора. Антон перехватил удар:

– Витек, кончай, я же сказал – она сейчас уйдет.

– Тоха, не лезь, таких учить надо кулаком. Такие не понимают русскую речь!

– Она уже уходит. – Этот убогий инвалид-надомник имел наглость решать, что ей делать, а что нет!

– Да пошли вы все! – Симка рванулась из рук Виктора так, что рукав блузона затрещал.

– Витя, пожалуйста, у тебя же праздник, – умоляла брюнетка своего чокнутого друга.

Виктор не успел перехватить верткую, как угорь, соседку Квасова – подруга-брюнетка поспособствовала, и Симка вырвалась на свободу, отбежав на несколько шагов.

– Что, по-твоему, она здесь делает, – обратился Виктор к Антону, – одна, без сопровождения?

– Что ты здесь делаешь? – переадресовал вопрос Антон.

– Угадай с трех раз, – огрызнулась Симка, отступая.

– И гадать нечего: на съем девочка пожаловала, – Виктор мерзко ухмыльнулся, – не знал за тобой тягу к дорогим шлюхам.

Антон схватил Виктора за обшлага пиджака. Еще секунда, и эти двое схлестнутся из-за нее, а когда такие экземпляры учиняют драку, попадает всем – это Симка знала доподлинно.

Брюнетка оказалась зажатой между двоими рычащими, готовыми сцепиться мужчинами и коротко взвизгнула.

– Ты из-за этой шмары на друга руку поднял? – Рано выцветшие глаза Виктора с болью смотрели на Антона.

– Сам ты… – открыла рот Симка, но вовремя вспомнила про кулаки.

– Кончай базар и выметайся отсюда, – прохрипел Виктор, зажатый со всех сторон качком охранником и друзьями, – лезгинку в другом месте будешь танцевать, сучка.

Грудь у Симки от страха и обиды ходила волнами. С гордо поднятой головой она направилась к столику: нужно было срочно принять несколько капель, чтобы успокоиться.

Плюхнулась на стул и нащупала под рукавом дыру: блузон треснул по шву.

Красавец официант с улыбкой киногероя быстро и элегантно сменил блюда, наполнил бокал, пожелал приятного аппетита. Мерзавец.

Все мерзавцы.

Давясь слезами, Симка хлопнула коньяку и еще не успела почувствовать успокоительное действие алкоголя, как опять зазвонил телефон – Танечка.

– Мам, Мадина заснула.

– Спасибо, доча, – горло перехватило, – одна ты меня понимаешь.

Коньяк был настолько хорош, что утешал уже одним своим видом. Симка с вызовом огляделась и влила в себя остатки.

Скрипка рвала душу, но сунуться к музыкантам Серафима не отважилась, хотя краем глаза видела, как Виктора вывели из зала. В конце концов, она здесь, и она устроила этим козлам…

Последнее слово осталось-таки за ней! Век будут помнить.

Не успела Симка насладиться победой, как над столом горой навис Антон:

– Сворачивайся, соседка, поехали. – Взять бы тебя за шкирку и вытолкать взашей, читалось в его взгляде.

Симка снизу вверх смотрела на выбритый подбородок Квасова и не двигалась.

– Ты сегодня сам на себя не похож. Куда делся твой стильный камуфляжный прикид?

– Сдал в химчистку.

– А-а! Так ты еще и аккуратист?

Соседка уже бесила Квасова. Антон лелеял мечту уйти из заведения с податливой девочкой, Натали: Витька пригласил для него такую карамельку – одалиску, скромницу и прелестницу. От одного имени эрекция делается, а он, вместо того чтобы охмурять девушку, нянчится с чужой женой, матерью троих детей. Так ведь недолго и альтруистом прослыть, а то и (тьфу-тьфу-тьфу) пацифистом.

– Слушай, – Симка хмыкнула, вспомнив что-то забавное, – а здесь что, правда гей-клуб?

– Ты все-таки нарвешься сегодня, – пообещал Антон.

Серафима поджала губы. Захотелось побольнее ужалить стратегического врага.

– Если это не гей-клуб, то вали отсюда, не отсвечивай, может, я кого-нибудь подцеплю, – наконец, произнесла она томным голосом и снова потянулась к коньяку.

Ладонь Антона сжала вытянутое горлышко графина.

– Я же сказал – хватит.

Симка выдала свою лучшую улыбку:

– Да, мой господин.

Против воли губы Антона растянулись в улыбке, лицо приняло самодовольное выражение. «Господин», вопреки ожиданию, лег на душу.

«А она ничего так себе». Под влиянием «господина» Антон согласился признать очевидное, сделал знак официанту и распорядился хозяйским тоном:

– Рассчитай-ка девушку.

– Минуту. – Вышколенный парень исчез из вида.

Симка оглядела стол, выбрала закуску, подцепила на вилку и отправила в рот.

– Поем, тогда и поеду, – поделилась планами Сима.

Антон с удивлением обнаружил на столе не менее десятка блюд. Рыба, мясо, колбасы, грибы, оливки и маслины, соусы, три салата – Симка, похоже, собиралась всерьез предаться пороку чревоугодия.

– А тебе не вредно столько есть, соседка?

– Мне – не вредно.

Мать семейства снова потянулась к графину.

– Хватит, – снова вмешался несносный сосед.

Телефонная трубка рядом с Симкиной тарелкой яснее ясного говорила: папаша ребенка должен выйти на связь.

– Ждешь звонка? – Квасов не узнал своего голоса – столько в нем было незнакомых оттенков.

В отличие от Квасова Симка моментально разложила на составляющие эти оттенки: кроме любопытства, имели место ревность, сочувствие и робкое заигрывание. И еще нечто такое, от чего из глаз фонтаном брызнули слезы: слабенькая, как недоношенное дитя, надежда. Надеждюшечка.

Ну вот, не хватало только истерики, подумал Квасов.

Реветь в заведении, где полно людей, – просто глупость. К тому же это пьяные слезы. А женские пьяные слезы в заведении – это уже совсем дурной тон. С манерами, в самом деле, у соседки напряженно. Приехала в ресторан одна, без спутника… «Незнакомка», епэрэсэтэ.

Эх, не его она жена… Антон усилием остановил себя.

Не стоит заниматься самообманом. Статистика подтверждает: каждый четвертый участник боевых действий получает прицепом статус бывшего мужа. Нельзя осуждать за это простых тетех: ветеран не похож на обычного рядового мужа с его футболом, пивком, рыбалкой, грязными носками и торопливым совокуплением по утрам. Здесь все гораздо круче. К грязным носкам, рыбалке, пиву, футболу и торопливым совокуплениям прилагается скверный характер человека, неспособного к уступкам.

– Давай вставай, поедем домой, – заерзал Антон.

– Ага, – высморкалась в салфетку Симка, – сейчас все брошу и пойду. Посмотри, сколько я всего заказала. Слушай, Антон-как-тебя-там, посиди со мной, а?

– Квасов Антон Васильевич, – представился Антон.

– Давай, Антон Васильевич, выпьем, а то от одного твоего вида слезы наворачиваются, а я плакать не планировала сегодня. – Симка подвинула соседу чистый фужер и тарелку, которую между делом освободила от колбасной нарезки.

– Ничего себе – слезы наворачиваются! Да ты только что ревела в три ручья, – заметил Антон.

– Ой! – махнула вилкой Сима. – Подумаешь, всплакнула. Реветь – это совсем другое. Это процесс длительный, часа на три, не меньше.

Все-таки женщины – существа с другой планеты. Нормальная мужская слеза бывает скупой. А женская слеза – такого даже выражения не существует. Применительно к женщине слово «слеза» употребляется только во множественном числе: фонтаны, реки, потоки, водопады, моря.

– Если не хочешь выхватить – собирайся, – напомнил Антон.

– Квасов, давай выпьем на дорожку.

Антон не заставил себя упрашивать, разлил коньяк (не по-братски: себе больше, соседке – меньше), сделал маленький глоток и посидел, прислушиваясь к послевкусию. Коньяк был, определенно, хорош.

Однако… Эта штучка, его соседка, привыкла пить и есть по-царски.

Квасов из вредности опрокинул содержимое фужера прямо в желудок – как водку.

– Ну кто так пьет коньяк, Квасов, – вздохнула Симка, – колхоз ты «Красный богатырь».

Антон угрожающе задвигал стулом.

Плевал он на церемонии и политесы с высокой колокольни, и на эту дуру с выводком детей плевал. Пусть сама разбирается с Витькой.

– Разливай по последней, на посошок, – махнула рукой Симка, не обращая внимания на зверскую физиономию соседа.

– Сама разольешь.

– Я думала, ты мужчина. «Думала – мущина, что за чертовщина», – дурным голосом проорала Симка, изображая Бабу-ягу из мультика.

Ухмыляющийся официант положил на угол стола открытку с чеком, Симка полезла в сумочку-клатч.

Квасов побагровел. Сидел, точно кол проглотил, и не смел возразить – у него в кармане сиротливо скрутились две купюры достоинством в тысячу. Эти две тысячные уличали Квасова в несостоятельности. На пиво, такси и, может, еще на креветки ему хватило бы. На большее – нет, да он и не рассчитывал сегодня тратиться на дорогую телку… И уж тем более, на соседку – названую сестру.

– Вставай, уходим, – очнулся Квасов, лишь только официант отошел от стола.

– Никуда я не пойду, – заартачилась Симка, – я есть хочу.

И, демонстрируя нешуточный метаболизм кормящей матери, Симка налегла на горячее.

Соседка уплетала с таким аппетитом, что Квасов моментально ощутил острый приступ голода: он даже не успел толком выпить, не говоря о том, чтобы закусить. Так хотелось плюнуть на все, вернуться за стол к своим, где в одиночестве грустила Натали, одалиска, скромница и прелестница, а не возиться с соседкой. Но кто знает, что взбредет в голову этой дурочке Юн-Ворожко? После коньяка шустрая соседка могла выкинуть какое-нибудь новое коленце, а он дал Виктору слово, что она больше не возникнет и не возмутит спокойствие ветеранов запрещенными танцами либо провокационными высказываниями.

Провокационным в их среде считалось много чего.

Например, лояльность к нохчам – чеченцам, якобы защищавшим свою землю от Российской армии. Или поддержка (не только на деле, но и на словах) Березовского, генерала Лебедя и предателей демократов, устроивших мир на костях братишек.

Может, соседка является адептом Березовского? Его тайным агентом?

– Заберешь с собой, – подсказал выход Квасов, – дома доешь.

– А вот это уже жлобство, Антон Васильевич, – пристыдила Антона Симка.

– Ну да, ты у нас крутая и можешь позволить себе выбрасывать бабки на ветер.

Антон опять подозвал официанта.

– Слушай, друг, давай, вот это, – палец очертил над столом круг, – собери нам с собой.

Парень прикрыл глаза:

– Сейчас все сделаем.

Пользуясь тем, что сестренка сосредоточенно пилила ножиком в тарелке, Антон бросил вороватый взгляд на ложбинку между полными грудями.

Грудь соблазнительно волновалась в такт движениям руки. Хм. Если бы у него была такая грудь – что бы он чувствовал? Возможно, хотел, чтобы ее – грудь – ласкали…

Квасов от неожиданности поперхнулся. Он что, извращенец, склонный к инцесту? Так пялиться на сестренку и думать о таких непристойностях может только извращенец или… Квасов осекся. Или жертва целибата.

Сколько у тебя, Антон Васильевич, не было женщины? Месяц или больше?

К счастью, официант принес бумажные пакеты, со знанием дела разложил провизию и скрепил края степлером, и Антон счастливо избежал разговора по душам с самим собой – Сима, мы уходим, – твердо заявил Антон, поднимаясь, и даже вынул вилку из руки сестренки.

Симка поставила локти в стол и обняла ладонями щеки:

– Антон Васильевич, кажется, я напилась и не могу идти.

– Встала и пошла, – прорычал Квасов, мигом забыв о нежной инцестуозной любви, – а то тебя вынесут сейчас вместе со стулом.

Симка быстро оглянулась на банкетный стол.

Подруга Виктора буравила Симку выразительным взглядом, в котором читалось желание депортировать соседку Антона в страны третьего мира.

– Вот сволочи, – прошептала Симка, поднимаясь, – и чего взъелись, спрашивается?

– Как-нибудь объясню, – невразумительно пообещал Антон, пропуская даму вперед.

– Слово?

– Слово.

В такси Симка угнездилась на заднем сиденье «жигулей», рядом с пакетом, полным снеди, и тут же отключилась.

…Пожалуй, впервые за последние полтора года Антон возвращался домой с вечеринки голодным и практически трезвым.

«Сейчас доставлю эту убогую домой и вернусь к ребятишкам, – пообещал себе Квасов, – дома-то все равно жрать нечего».

– Здесь направо, – подсказал он таксисту, – осторожно, лежачий милицейский. Так, снова направо. Первый подъезд.

Машина замерла у крыльца, водитель заглушил двигатель, и в наступившей тишине Антон услышал художественный свист. Свист доносился с заднего сиденья.

Еще надеясь на ужин в компании братишек (а если повезет, то и на вечер с Натали), Квасов гаркнул:

– Подъем!

Симка не шелохнулась.

Антон вышел из машины, открыл дверь в салон и бесцеремонно встряхнул убийцу-планов-на-вечер-соседку:

– Приехали, сестренка, просыпаемся.

Симка натянула воротник на ухо и жалобно заскулила:

– Еще чуть-чуть. Я сейчас.

– Нет, подруга, ты и так испортила мне вечер, так что давай поднимайся. – Квасов ухватил Симу за шкирку, испытывая недостойное ветерана и участника мстительное чувство, и потянул из салона.

Ворча и стеная, цепляясь за все выступающие предметы, Симка наконец выкарабкалась на улицу и поежилась:

– Фу, холод какой. Где это мы?

– Дома. – Квасов заглянул в машину. – Шеф, не обождешь пяток минут? Я девушку провожу и поедем.

– Хорошо, я только развернусь, – отозвался таксист.

Прихватив пакет с ресторанными изысками, Квасов подтолкнул сонную Симку к освещенному крыльцу:

– Вперед и с песней.

На воздухе Симка почти пришла в себя и бойко зацокала каблуками по ступенькам.

Пока парочка преодолевала подъем, таксист завел «жигули» и сдал назад, туда, где между деревьями и припаркованными машинами виднелся кусок свободного асфальта.

Квасов тем временем распахнул перед соседкой дверь, пропуская вперед.

Симка собрала все силы, чтобы с независимым видом пройти мимо, и ей это почти удалось, но в тот момент, когда она, задев Антона бедром, вошла в подъезд, на улице раздался мощный хлопок.

Симка не успела опомниться, как от толчка в спину рухнула лицом вниз, на затоптанный бетонный пол.

Мать троих детей взвизгнула и затихла, скованная ужасом: сосед навалился сверху и не подавал признаков жизни. Хмель выветрился. Симка напрягла слух и уловила прерывистое дыхание Антона.

Одну руку Квасова Симка ощущала на холодеющем затылке, вторая копошилась ниже. Ой, Божечки, ой, миленький…

У Симки в голове зародились вихревые потоки разнообразных мыслей: сосед расстегивает ширинку? Или ищет в карманах презерватив? Что делать?

Вдруг парень – маньяк, который получает удовлетворение, только если жертва сопротивляется? Или ей попался насильник – принципиальный противник абортов? Если да, то значит ли это, что он гуманист? А если это «почерк» такой – презерватив на месте преступления?

Сосед продолжал придавливать своей тяжестью мягкую Симкину плоть. Симка терялась в догадках, ей казалось, что они лежат так целую вечность. Однако никаких попыток к насилию сосед не предпринимал, и Симка осмелела.

– Какого черта? – полупридушенным голосом поинтересовалась она и скосилась на соседа. – Приспичило, что ли? Хоть бы до квартиры дотянул…

– Тс! Не двигайся, – прямо в ухо почти беззвучно произнес Антон.

В руке у соседа мелькнуло лезвие ножа, и Симка в ужасе выкатила глаза:

– Ты что собрался делать, маньяк?

– Тсс! – Антон зажал Симке рот и слез с нее в тот момент, когда она приготовилась к худшему.

Второй раз за вечер мужчина накрывает ее своим телом, и второй раз этим все и оканчивается. Еще пару таких пассажей, и она потеряет веру в себя!

Симка сделала попытку подняться, в этот момент где-то затрещал ее телефон. Сумочка-клатч валялась у ступенек, Антон подцепил ее ногой и подтолкнул:

– Ответь.

– Да? – достав трубку, сдавленно произнесла Сима.

– Ма, – позвала Танечка, – ты еще долго?

– Я уже в подъезде, сейчас поднимусь, – не столько дочери, сколько себе твердо пообещала Симка, сунула трубку в карман и бросила на соседа полный отваги взгляд: погибаю, мол, но не сдаюсь.

Квасов был занят. В этот момент сосед проделывал ряд нелепых, с точки зрения Серафимы, действий: продолжая удерживать ее на грязном бетоне, присел и внимательно осмотрел площадку.

– Не чувствуешь, гарью не пахнет? – вдруг задал вопрос Антон.

– Не-ет, не чувствую. – Симка не знала, что и думать.

Наконец сосед убрал руку с головы Серафимы, и она смогла подняться. Ушибленное колено нещадно щипало и ныло – похоже, она крепко саданулась о бетонный пол. А ведь здесь полная антисанитария, так недолго и столбняк подхватить.

Тем временем Квасов, держась ближе к стене, прокрался к подъездной двери и постоял, прислушиваясь.

Тишина подъезда ничем не нарушилась, за дверью тоже было тихо. Симка видела, как Антон склонился над замком, и уже через несколько секунд дверь открылась, при этом кодовый замок не издал ни звука.

В подъезд ворвался порыв ветра, в то же мгновение Симка услышала звон разбитого стекла, и крыльцо погрузилось в темноту.

– Нет, ну ты совсем спятил? – возмутилась Сима. – Лампочка-то здесь при чем?

На какое-то время она потеряла соседа из виду и вздрогнула, услышав его голос.

– Что случилось, шеф? – обратился Квасов в темноту.

У Симки совершенно вылетело из головы, что таксист остался ждать Антона.

– Придурок, – продолжала ворчать Симка, отряхиваясь и ощупывая ушиб.

Держась у стены, как это только что проделал сосед, она осторожно высунулась на улицу.

В слабом свете ближайшего фонаря тени деревьев казались особенно зловещими, но напротив высокого крыльца успокаивающе светились шашечки такси.

– Ящик не заметил, на гвоздь наехал, – отозвался темный силуэт мужчины рядом с такси, – так что менять колесо придется.

– Есть запаска?

– Есть, конечно, – ответил таксист, направляясь к багажнику, – минут через десять поедем.

– Я не еду, так что не спеши. – Квасов достал пачку «Винстона», прикурил и жадно затянулся. Огонек сигареты дрожал в его руке.

– Дело хозяйское, – равнодушно бросил таксист.

– Что это было? – Симка подошла и встала рядом с Антоном.

Пуская дым в небо, Квасов делал одну затяжку за другой.

– Так, показалось. – Ноздри у соседа вибрировали, голос хрипел.

– Что показалось?

– Ничего.

– В следующий раз крестись, если покажется это твое ничего.

– Как скажешь, – огрызнулся Квасов, отшвырнул сигарету и вернулся в подъезд.

Серафима затрусила следом и принялась собирать многострадальные пакеты с едой. Квасов проковылял по ступенькам на площадку первого этажа и вставил ключ в замок своей квартиры:

– До свидания, соседка, спасибо за отличный вечер.

На секунду Симка опешила, но быстро обрела голос:

– Сам обгадился, а я виновата?

– Что-что? Я обгадился?

Квасов сделал несколько шагов навстречу сестренке.

– Нет, я, – буркнула Симка.

Увидев в нее в руке пакет, Антон снова вспомнил об испорченной вечеринке, о порции отличной отбивной с жареной картошкой, до которой дело так и не дошло. Как и до одалиски, скромницы и прелестницы Натали. И не удержался от обвинения:

– Между прочим, я из-за тебя голодным остался.

– Опять я виновата! Смотри, как тебе повезло: есть на кого свалить вину!

– Да что тут сваливать? Если б не ты, я бы сейчас сидел со своими и обмывал Витькины погоны.

– Так этот придурок еще и военный? – поразилась Симка.

– Сама ты…

– Ему только надзирателем в тюрьме служить.

– Да что ты понимаешь в этом? – фыркнул Квасов.

– Понимаю больше, чем ты думаешь. Так ты, наверное, потому и злишься, что голодный, – поделилась догадкой Сима.

– Ничего я не злюсь, – вспыхнул Квасов, – да и не особенно голодный. Все, пока.

Простившись, Антон продолжал стоять перед дверью в квартиру и наблюдать, как Симка, подсвечивая себе телефоном, пересчитывала бумажные мешочки в пакете.

– Ты же не хотела брать жратву с собой, обозвала меня жлобом, – напомнил не без ехидства Квасов.

– Считала и считаю. Но если взяли, так надо уже донести все в целости и сохранности, – проворчала Симка, шаря слабеньким лучом по углам площадки.

Отыскав последний пакет, Симка радостно предложила:

– Слушай, а забирай все это себе.

С этими словами она ввинтилась в квартиру раньше, чем Антон успел открыть рот, чтобы возразить, скинула курточку, распространив вокруг себя облако чуть сладковатого фантазийного парфюма, и прошмыгнула прямо на кухню.

Пока Квасов подчеркнуто долго возился в прихожей, снимал и снова надевал пиджак, рассматривал успевшую отрасти щетину в тускло освещенном зеркале (вдруг, ну вдруг названая сестра зачем-то коснется его щеки), Симка сервировала стол остатками (или отходами?) праздника, который у нее украли.

– Вот. Как-то так.

Отступила от стола и обернулась к соседу. Квасов с тем самым, редким выражением растерянности смотрел в район правой Симкиной груди. Серафима опустила глаза и обнаружила, что дыра под рукавом увеличилась в размерах, и теперь в нее можно было разглядеть сексапильную складку под мышкой.

Последовала неловкая пауза.

Симка торопливым движением прикрыла дыру и, не решаясь взглянуть на соседа, уставилась на его ноги.

И неожиданно прыснула:

– Что у тебя с брюками?

Брюки Антона оказались в грязных разводах и в каких-то белых брызгах – то ли в мелу, то ли в каком-то порошке.

– Думаешь, ты лучше? – буркнул Антон.

Симка проследила его взгляд и залилась переливчатым смехом.

– На четырех костях вернулись из кабака, – хохотала она, – а ты говоришь, плохо погуляли. Ой, не могу!

– Отлично погуляли. – Квасов в упор не видел причины для веселья.

Взглянув на соседа, Симка подавилась смехом:

– Если хочешь, заберу с собой и отнесу в чистку.

– Нет уж, сам как-нибудь. – Квасов отлично помнил, как под тем же невинным предлогом – помощь по дому – проникали в его жизнь барышни разных цветов кожи и вероисповеданий. А этой домохозяйке, у которой всех достоинств только и было, что любовь к порядку и санитарии (Квасов помнил, какой неестественной чистотой отличалась квартира соседки), сам Бог велел использовать подобный ход.

– Нет так нет, – легко уступила домохозяйка, – я не навязываюсь, просто, по-соседски. И по-человечески.

– Им сухая чистка рекомендуется, – проворчал Квасов, растеряв всю брутальность.

При такой никчемной теме разговора трудно сохранять лицо сурового воина.

– Слушай, а где ты до гаражей работал? – озадачилась вдруг Симка.

Квасов пожал плечами:

– Да так, по мелочи. Однажды попросили выбить долг из одного крутого бизнесмена.

– И как? Получилось?

– А, – отмахнулся Квасов, – вместо денег мебель забрали, так у меня в гараже до сих пор филиал мебельного магазина.

– В гараже? – переспросила Серафима, пропустив всю остальную информацию.

– Да. У меня гараж есть.

– Надо сдать его в аренду.

– Кому?

– Объявление дай, найдутся желающие. Хочешь, я дам объявление.

– Ну, дай.

– А ты был женат? – перескочила на другую тему Сима.

– А тебе-то что?

– Значит, разведен?

– Разведен, – буркнул Квасов, погружаясь в привычное состояние глухой обороны.

– Ничего страшного, какие твои годы. Еще на свадьбу пригласишь.

– Вот тебя это точно не касается. – В голосе соседа появились предостерегающие нотки.

Симка решила, что для первого знакомства хватит, и засобиралась:

– Ладно, пошла я. Меня Танюха уже потеряла.

СЕРАФИМА И АНТОН

Симка сама не ожидала, что наблюдение за диким соседом может оказаться таким занимательным.

Как стратегическая компьютерная игра The Sims, в которой ты создаешь персонаж, придумываешь ему биографию, помещаешь в обстоятельства и ведешь к цели, известной одной тебе, – словом, чувствуешь себя Творцом.

Правда, ты имеешь дело с виртуальным героем, тогда как Квасов был более чем реальным и отвлекал от вполне реального психоза на почве Бегоева.

Симка определила Квасова как хищника, постоянно готового к нападению и совершенно не умеющего расслабляться – очень плохой характер очень тяжелого человека.

На вопрос «В каких кузницах ковался такой характер?» у Симки был один ответ: в тюрьмах. Рецидивист-душегуб? Вор в законе? Кажется, ворам не полагается иметь семью.

А вдруг сосед нарушил неписаный воровской кодекс, завел жену и ребенка и теперь скрывает их в какой-нибудь глухой деревне…

Идея с тайной семьей Симке не понравилась, и она вернулась на предыдущий уровень.

Холостяцкая квартира Квасова, насколько помнила Сима, была неуютна, не ухожена и не прибрана. Сосед не обременял себя бытом – это было очевидно. Одни занавески цвета прошлогодней листвы чего стоили: не иначе как о них несколько лет вытирали руки.

Продавленный диван, странной конструкции книжная полка со столом-книжкой – образчик советского мебельного производства для малогабаритных квартир. Телевизор, компьютер и – ну надо же! – отличное современное кресло с черной кожаной обивкой – кресло генерального директора, но никак не охранника гаражей. Кресло выпадало из общего неряшливо-спартанского стиля, если это можно назвать стилем. Какой стиль может быть у изгоя? Кресло выдавало соседа с головой. Оно не говорило – оно вопило об амбициях охранника.

Ой ты, гой еси, Антон Васильевич?

Значит, так. Сосед – не алкоголик – это ясно. Тогда с чем связана его озлобленность?

Живет один – в его возрасте это подозрительно. Избегает людей – что-то скрывает.

В общем – темный тип, которым следует заняться. Странно, что при таком образе жизни Антон не был конченым, не опустился, как Валентина, Симина мать: глаза Антона могли оттолкнуть непроницаемостью и холодностью, но не пустотой. Что-то держало Антона на поверхности, или кто-то. Женщина? Непритязательный быт заявлял прямо и недвусмысленно: никакой женщины здесь нет. Ни постоянной, ни приходящей. И особой интуиции не требовалось, чтобы это увидеть, нужны были глаза. Глаза у Симки были.

Жажда мести?

Не на шутку разгулявшееся Симкино воображение рисовало картины одну страшней другой. Квасов вынашивает план мести родному брату, который увел у него любимую. Или бывшему партнеру по бизнесу, который подставил Антона, отправил за решетку, а сам, ясен пень, отнял дело всей жизни. Или жене, которая родила сына от партнера и друга, а Антон узнал об этом случайно, когда сыну нужна была кровь для операции и группа не совпала. И резус не совпал.

Жаль, Наины нет, обсудить не с кем, некому рассказать об этом странном соседе. Странном, но крайне любопытном.

Невероятно, но Симка еще никогда не чувствовала себя такой защищенной, как в присутствии этой темной личности.

Вот тут и пригодилась стратегия.

Сосед получился львом без прайда, сильно пьющим вожаком без стаи.

Симка почувствовала творческий зуд.

Настроение у льва депрессивное, в радиусе километра вокруг проходит зона отчуждения. Близко никого не подпускает, не приручается в принципе.

Не приручается, но может свыкнуться с присутствием постороннего в ареале обитания. Постепенно.

Значит, пришла к выводу Серафима, самка должна обладать терпением и дождаться, когда лев выйдет на охоту.

Или… придумать что-то провокационное и выманить его на охоту.

Наина почти неделю обшаривала спеленатый морозом и снегом городок в поисках сестры.

В конце концов отловила Валю, как какого-то таракана, в подвале, в компании таких же трясущихся, вонючих существ.

Пришлось проводить дезинфекцию, выводить из запоя, лечить обмороженные ноги и язвы на теле – Валентина превратилась в настоящего доходягу.

Опять помог Юлий, устроил пьянчужку в наркологию.

Пока Валентина проходила курс лечения, Наина искала работу – не сидеть же на шее у бывшего зятя.

Место турагента оказалось вакантно, но сезон был мертвым, девчонки в агентстве стонали от безденежья. Наина выкурила одну за другой штук пять сигарет, выслушивая жалобы бывших коллег на жизнь.

Вышла из офиса и опять почувствовала острую потребность затянуться – так паршиво было на сердце, – но сигареты кончились. Смяв пустую пачку, Наина перебежала дорогу, направляясь к киоску, но, видно, день был не ее – киоск взирал на прохожих пустыми глазницами.

Раздосадованная, Наина огляделась в поисках ближайшей торговой точки: курить хотелось нечеловечески. Бросила последний взгляд на пустующие полки за стеклом и увидела тетрадный лист в клеточку, на котором неуверенным почерком были нацарапаны уже выцветшие на солнце слова «Нужен киоскер» и номер телефона.

Киоскер так киоскер.

Не теряя времени, позвонила – удачно. Пошла трудоустраиваться в торговую фирму и столкнулась с Русиком – в маленьком городе вероятность случайных встреч была крайне высокой.

Уткнувшись в телефон – наверняка с игрушкой, Руслан ждал кого-то сидя на подоконнике в приемной и болтал ногой. Совсем мальчишка. Самое место на заборе или на дереве.

Наина буравила взглядом бывшего Симкиного дружка, пока Руслан не оторвался от игрушки и с беспокойством не огляделся. Секунду глаза смотрели в глаза, затем Руслан соскочил с подоконника и суетливой походкой проскочил мимо. «Узнал», – поняла Наина и следом за Русланом вышла в длинный коридор со множеством дверей.

В коридоре было пусто, стояла тишина, изредка нарушаемая скрытой от глаз офисной суетой.

– Что ж ты, прохвост, не позвонил даже? У тебя ведь дочь родилась, – свистящим шепотом известила Наина.

Симина тетка могла поклясться – от этих слов Руслан стал меньше ростом.

Он что-то хотел сказать, но соседняя дверь распахнулась, выпуская двоих работяг, и Руслан быстро повернулся к парочке спиной.

– Не собираешься навестить их? – подождав, пока стихнет шум шагов и голоса, осторожно продолжила Наина.

Руслан так и не произнес ни звука, стоял опустив голову, как школяр.

– Собираюсь, – наконец, выдавил он.

– Не опоздай.

Мальчик поднял полные сдержанной печали глаза, и Наина вдруг увидела, как он повзрослел.

Во время их единственной встречи (на несколько минут Русик приезжал в аэропорт, проститься с Симой) не было этой печали в глазах и контур губ был еще детским. Теперь перед Наиной стоял другой человек. Мальчик посуровел, стал мужчиной.

Неожиданно Наиной овладело чувство вины. Какой урок преподали этому молодому мужчине старшие?

– Как у них дела? – с запинкой спросил Руслан.

– А ты сам как думаешь?

– Я хотел уехать, но у меня здесь родственники, семья, – отвел взгляд парень.

Разговор был настолько же бессмысленным, насколько предсказуемым.

– А Сима с дочкой тебе кто? – Наина все-таки не отказала себе в удовольствии сделать парню больно. – Я знала, я предупреждала ее, что ты струсишь.

Скулы у Руслана порозовели.

– Сима тоже так думает?

– Какая разница, что думает Сима? Ты-то сам что собираешься делать? Или сложил лапки и выполняешь требования семьи? – прошептала Наина и тут же раскаялась: зачем она так с ним? Мальчика ломали через колено всей диаспорой, невооруженным глазом видно – вон как озирается затравленно. Чтобы такое сотворить с первым чувством к женщине, нужна сильная взрослая зависть и такая же сильная взрослая ненависть. – Не бойся, нет никого. – Наина в приливе сочувствия коснулась жестких завитков на все еще по-детски трогательной макушке.

Руслан дернул головой и попятился, только что не всхрапнул, как необъезженный конь.

Наина в один момент почувствовала себя глубокой старухой и, забыв, зачем пришла, побрела вон из офиса.

Оказывается, иметь названую сестру – хлопотное дело. Особенно если у сестры выводок детей и ни малейшего представления об этике и культуре общения.

«Может, мне просто не повезло?» – засомневался Квасов, когда Симка в расстегнутой курточке, едва прикрывающей пупок, и джемпере, подчеркивающем грудь, в девять утра (явная склонность к садизму) явилась с просьбой посидеть с девочками, пока она съездит в банк.

Устоявшийся и такой привычный ритм жизни трещал по швам от соседства с Юн-Ворожко. Не очень, кстати, близкого соседства:

между его первым и ее девятым еще целых восемь этажей, между прочим, но и они не спасают. Лучевая болезнь, проникающая сквозь толщу бетона, а не женщина.

Антон только вернулся с круглосуточного дежурства и, мягко говоря, не был расположен возиться с чужими детьми.

После смены он, как правило, просматривал электронную почту, опрокидывал наркомовские сто граммов, закусывал чем бог пошлет и забывался беспокойным сном до обеда.

Дело именно в привычке: отдыхать после работы у него была привычка, а сидеть с детьми – такой привычки не было.

Как не было привычки принимать гостей в неприбранной квартире. Как не было привычки видеть в этой неприбранной квартире красивых женщин, заглянувших в нее, эту квартиру, с прикладной целью.

Квасов проследил Симкин взгляд: соседка с любопытством осматривала завалы. Антон впервые увидел свою берлогу глазами постороннего человека и устыдился. Что-то надо с этим делать – с беспорядком. Привести, что ли, кого-нибудь, чтобы убрал? Какую-нибудь барышню с врожденной патерналистской потребностью.

– У тебя всегда так? – с осуждением оглядев батарею пивных банок и бутылок, спросила Симка.

– Слушай, ты зачем пришла? – занял оборону Квасов.

– По делу.

– Ну, так говори.

– У тебя женщина есть?

Квасов с недоумением воззрился на нахалку:

– Это – твое дело?

– Мое дело напрямую зависит от того, есть у тебя кто-то или нет.

– Кончай трепаться! – оборвал этот бред Квасов. – Говори, что надо.

– Понимаешь, банковскую карту заблокировали, – заныла Симка, сложив брови домиком, – я не могу снять деньги. Дозвонилась в сервисную службу, сказали, приезжайте.

Квасов почувствовал себя сбитым с толку.

– А при чем здесь моя женщина?

– Теперь ни при чем. Придется тебе самому сидеть с детьми!

– С какими детьми?

– Моими, какими же еще!

– Я не могу, – категорически возразил Антон. Почему эта шалава всякий раз ставит его в идиотское положение?

– Танечка заболела, а у меня никого здесь нет, кроме тебя, – продолжала скулить Симка, точно не слыша Антона.

– Тронут. А где тетка твоя? Наина, кажется?

– Наина на севере. Поехала за мамой моей. Мама у меня алкоголичка, – сделав страшные глаза, шепотом сообщила Сима.

– Бывает.

– Посиди с детьми, а? Мелкую я покормила, она сейчас спит. Часа два проспать должна.

– Нет-нет-нет. Я только сменился, сам спать хочу.

– На диване в гостиной сможешь прилечь. Кстати, ты узнал о местах в кооперативе?

– Забыл.

– Вот видишь, какой ты, – поддела Симка, и Антон на самом деле почувствовал укол совести. – Антон, ну пожалуйста! – принялась за свое Серафима. – У меня деньги закончились, молока уже не на что купить.

Опыта сидеть с младенцами у Антона не было, и он в самых ярких красках представил все в точности как у Шурика в «Операции Ы»: тесто вылезает из кастрюли, ребенок, вместо того чтобы мирно спать, оказывается на кухне и уморительно шлепает по тесту ладошками, несчастный нянь вертится как белка в колесе, не знает, кого первого совать на место – ребенка в кроватку или тесто в кастрюлю. Все-таки не царское это дело – сидеть с детьми.

– Нет-нет, я не умею с младенцами. – Впечатление от воображаемой картинки было неожиданно сильным, проверять свои силы на поприще сиделки не хотелось категорически.

– Ты же мужчина, у мужчины все получается лучше, чем у женщины, если он берется, конечно, за дело, – неуклюже польстила Симка.

Симка, сама не ведая, действовала как психолог-интуит. Сначала подогрела в Квасове чувство вины за забывчивость, потом использовала грубую лесть, и – добилась своего!

«Действительно, чего бояться? И не в такие переделки попадали – выжили, – подумал Антон, – тем более что я на самом деле виноват перед ней».

– Ну, не знаю, – уже вяло сопротивлялся Квасов, – долго сидеть-то?

– Танечку только не пускай к Мадине – заразит, – Симка выложила на стол ключи, – мне часа должно хватить. А час ты продержишься – ручаюсь.

Антон холодно посмотрел в лисьи глаза.

«Продержишься»? Да что она об этом знает? Эти цивилы… словами разбрасываются, не понимая смысла.

– Я тебе пива куплю на обратном пути, если хочешь, – заискивающе улыбнулась Сима, инстинктивно почувствовав, что случайно задела темную сторону души соседа.

Вот только чем задела?

– Купи, – равнодушно бросил Антон.

Соседка повернулась спиной и удалилась, но от равнодушия Антона простыл след: соседкин зад (идеальный, как у Ким Бейсингер!) вроде как никуда не делся, остался в воздухе. Нет, правильней сказать – в атмосфере квартиры.

Вот только этого ему не хватало – запасть на такую инфузорию, даром что мать троих детей. Как только ее муж терпит?

А может, и нет у нее никакого мужа? Слишком уж похож этот тип на виртуальный персонаж. У него третья дочь родилась, а он… Стоп.

У Квасова точно с глаз упала повязка, и он после долгой болезни увидел свет.

При чем здесь дочь? Третья, она, может, и третья, только не у отца, а у матери, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Маня – бурятка, китаянка или кореянка – азиатка, словом, или вообще якутка. Таня – блондинка со славянскими чертами лица. Девочки не похожи друг на друга. Выходит, их было трое – отцов? По числу детей? Юн, Ворожко и еще кто-то.

Замечательно! Выходит, Витька не ошибся в своих подозрениях?

Серафима не проститутка, конечно, но весьма легкомысленная особа, что вполне соответствует имени: в переводе с древнееврейского означает «пламенная, жгучая»! К тому же у нее дурная наследственность, сама призналась – мать алкоголичка. Не говоря о том, что оставляет маленьких детей одних. Та еще мамаша.

И тут Антона поразила мысль: а что, если Симка бросила детей? Вот прямо сейчас – взяла и бросила? Навсегда… Сбежала к любовнику, например. Случаются такие истории в жизни, не часто, но все-таки. Нет, не может быть, она же без вещей ушла, напомнил себе Квасов.

А если вещи уже в такси?

С часто бьющимся сердцем Антон переоделся и, подгоняя мысленно лифт, поехал на девятый этаж. Что-то частым гостем он становится у этой непутевой Юн-Ворожко…

…Маня просияла лицом:

– Дядя Антон, здравствуй!

– Привет, – смущенно буркнул Антон, – мама попросила с вами побыть, пока она в банк сходит.

Девочка изучающе осматривала Антона.

– А ты сказал маме, что у тебя нет детей?

– А что, надо было?

– Надо было сказать. А то она подумает, что ты злой, а ты просто не умеешь с нами обращаться.

– Я рассчитываю на твою помощь, – признался ветеран.

– Не знаю, – Маня раздула щеки, – у меня очень много дел. Срочных.

– Ладно, показывай, где Мадина.

– Сначала вымой руки, – на правах опытной сиделки велела Маня, – Мадина еще дрыхнет.

Вымыв руки, Антон на цыпочках подкрался к двери и заглянул в детскую.

Поначалу Квасов увидел двуспальное широченное ложе и мысленно поморщился (такой сексодром – это даже не намек, это приглашение к действию), и только потом заметил кроватку. И то потому, что девочка завозилась и издала звук, который вполне можно было принять за писк новорожденного щенка.

Антон разглядел оливковое личико в обрамлении кружевного чепца и удивился, как быстро вырос ребенок. Вчера еще, кажется, был пятьдесят один сантиметр. А сегодня – вон, все пятьдесят пять! Если не пятьдесят семь.

Мадина активно крутила головой и кряхтела.

– Это она писает или какает, – ввела в курс дела Маня, – надо проверить. Ты помнишь, как менять памперс?

Квасов ощущал себя солдатом-срочником, которому командир объясняет тактику ведения ближнего боя за минуту до атаки.

– Нет, – прохрипел Антон, испытывая крайне острое и крайне позорное желание спастись бегством.

– Ничего, сейчас вспомнишь, – успокоила девочка, – только развернешь, и вспомнишь. Это у всех так бывает. Мама так говорит. Она тоже забыла, а когда я родилась, вспомнила. А потом снова забыла, а когда Динка родилась – снова вспомнила. Вот только я не успела тебя научить купать детей, придется сейчас учиться.

– Как купать? Зачем купать?

Квасов почувствовал подвох: его подло надули. Купание не входило в часовую программу присмотра за чужими детьми. Сима даже намеком не дала понять, что такое может случиться – девочке может понадобиться ванна.

Между тем кряхтенье перешло в вялое похныкивание.

– А это что значит? – опасливо поинтересовался Антон.

Маня подняла плечи, развела руки:

– Не знаю, может, есть хочет. Ты умеешь делать гренки с какао?

– Как – гренки с какао? Разве ей это можно?

– Ей нельзя, а мне можно.

– Об этом потом, – остановил девочку Квасов, – ты расскажи, что делать сейчас?

– Ну, как ты не понимаешь, она же мокрая!

Антон шагнул в комнату, как в клетку с тигром. Никакого азарта и куража, о которых рассказывают укротители, – паника, одна сплошная паника – вот что он испытывал.

Оставшееся время до прихода мамаши – Сима отсутствовала полтора часа – Антон провел как в кошмаре. Ужас заключался в том, что события не зависели от Квасова, его воли и желания. Антон ловил себя на мысли, что это не может происходить с ним наяву, это дурной сон, надо только заставить себя проснуться.

Маня занялась неотложными делами: принялась вырезать из маминой юбки цветы – давно хотела, да как-то руки не доходили.

Антон отнял у девочки ножницы, но было поздно: Маня успела вырезать цветок прямо… на том месте, на которое садятся.

В голове у Квасова все перепуталось, когда он увидел Симкину юбку. Смотрел на пеструю ткань, а видел соседку с затейливой дырой на причинном месте. Видение оказалось довольно навязчивым и не вполне приличным.

Не придумав ничего лучше, Антон сунул испорченную вещь в мусорное ведро и тут только вспомнил о больной старшей дочери Юн-Ворожко.

У Танечки температура поднялась до тридцати восьми, но старшая Симкина дочь держалась молодцом и даже успокоила, как могла, дядю Антона и попросила питье с лимоном.

Пока Антон выжимал лимон, ленивое вяканье Мадины переросло в уверенный рев.

Через полтора часа Антон валился с ног от бессмысленного топтанья по квартире: с орущей Мадиной на руках он искал и не находил Маню. Девочка будто провалилась сквозь пол.

Маню Антон нашел по жалостливому писку, который доносился из шкафа-купе. Одержимая жаждой творчества, Симкина средняя дочь сумела вскарабкаться на верхнюю полку, где лежали старые игрушки, а спуститься тем же путем побоялась.

В довершение всего в мойке на кухне осталась посуда, и кто-то (или Антон, или Маня) забыл закрыть кран. Вода перелилась через край, и Антон обнаружил потоп одновременно с соседями снизу.

В итоге вымотанный до предела нянь подписался найти рабочих и оплатить материалы и работу – побелку потолка.

В этом дурдоме Квасов даже не заметил, как вернулась мать семейства.

Увешанная пакетами, Симка сразу проскочила на кухню и с подозрением уставилась на мокрый угол вокруг мойки:

– Квасов, я же только попросила посидеть с детьми, а не устраивать потоп.

– Ты мне еще выволочку устрой, – прорычал Квасов. С ноющей Мадиной на руках он вошел следом за Симой на кухню. – Я тебя предупреждал, что не умею этого делать – сидеть с детьми.

Опережая события, Антон вспомнил про загубленную юбку и пожалел, что не догадался прикрыть хотя бы газетой яркую тряпицу в мусорном ведре.

Словно угадав мысли Антона, Серафима скомкала какую-то обертку, открыла шкафчик с ведром и тут же обнаружила в мусоре что-то до боли знакомое.

Подцепила, развернула и побледнела:

– А это что?! – Базовая вещь летнего гардероба, писк сезона – юбка щеголяла рукотворной дырой.

Антон не успел среагировать, как Манечка была награждена за креатив серией шлепков.

– Не тронь ребенка, – выхватил Маню Антон, – она не виновата, что с ней никто не занимался. Почему у тебя девочка в детский сад не ходит?

Надо сказать, Маня от экзекуции только насупила брови, зато ее сестричка на руках у Антона ударилась в рев, и Квасов почти оглох на одно ухо.

– Потому что у нее нет прививок, – не сбившись с дыхания от физической расправы, объяснила Сима, – у нее аллергия.

– Вот! И никто не занимается с ней! Как она в школу пойдет?

Сбыв с рук красную от крика, вспотевшую и подозрительно подванивающую Мадину, Антон экстренно эвакуировался с девятого этажа, даже заслуженное пиво забыл.

– Спасибо! – крикнула в спину удирающему соседу Симка.

…Сбежав от орущего младенца, затопленных соседей и температурной Танечки, от испорченной юбки и шлепков, Антон забаррикадировался в квартире.

Нервы были на взводе, ни о каком сне после ночной смены не могло быть речи.

Ну и мать у этих несчастных девочек! Таких, как Симка, надо стерилизовать!

Вопиющая безответственность! Дети – как сорняки, предоставлены сами себе, никакой обучающей программы, никаких развивающих занятий. Пещерная женщина родом из Тешик-Таш – их мать.

Хорошо, что у него нет семьи.

Во-первых, жена. Жена должна быть покладистой, терпеливой, разумной и спокойной, не производить шума, не лупить детей за испорченную юбку и не бросать их на чужого дядю. Никогда бы не позволил матери своих детей шляться по ресторанам и носить такие кофты – с вырезом до пупка.

Образ матери троих детей в провокационном наряде соткался из воздуха и перекрыл доступ кислорода к легким.

Антон заметался между холодильником и шкафом: в холодильнике прохлаждалась бутылка водки, а на шкафу в антресолях было кое-что получше…

Антон сделал выбор в пользу шкафа.

С антресолей был извлечен жестяной короб, размерами напоминающий шкатулку, с навесным миниатюрным замочком.

Поставив шкатулку-короб на стол, Антон открыл замок, откинул крышку и бережно вынул бархатную тряпицу, в которую оказался завернут «ТТ» – пистолет Токарева.

Разложив бархат на столе, Квасов взял ствол в руки и немного подержал. Это был ничем не нарушаемый ритуал: сначала нужно ощутить рукой тяжесть, силу и надежность стали.

Согрев в ладонях рукоять, Антон легкими, плавными движениями разобрал пистолет. Детали в четкой последовательности легли на стол.

Квасов с любовью перебрал и почистил каждую пружину, смазал магазин.

Достоинство и спокойствие металла обычно передавалось владельцу, и к концу церемонии он заражался хладнокровием ствола. Только не в этот раз.

В мыслях Квасова царствовала сумасбродная названая сестра с таким божественным именем. Серафима.

Нет в ней ничего божественного, тут же одернул себя Квасов. Держись от нее подальше.

Собрав пистолет, Антон пересчитал патроны (восемь, калибра 7,6), приласкал оружие взглядом и убрал назад – до следующего свидания.

Мысли улеглись, однако тяжесть с души никуда не делась.

В таком настроении Антон вышел на форум и опять наткнулся на Dana65.

И – поверить невозможно! – попросил прощение за выпад с наложением бана. И получил назад: «И ты прости». Подставила другую щеку?

– Корчит романистка из себя жертвенную овечку, – поморщился Антон, – а самой, если разобраться, движут амбиции и гор дыня. Писательниц развелось как собак, епэрэсэтэ.

Но любопытство – внезапно пробудившееся, доселе неведомое чувство – искушало и подталкивало, нашептывало: «А что ты потеряешь, если спросишь? Неужели ты веришь, что вся эта белиберда может как-то на тебя повлиять?»

«Как поживает твой герой?» – после некоторых сомнений осторожно спросил Антон.

«Героя зовут Влад, он познакомился с соседскими детьми», – прислала ответ романистка.

Квасов испытал сиюминутный шок.

«С соседскими детьми»? Холодок прополз по спине. Возникло мерзкое ощущение, что за ним подсматривают.

Либо писательница – экстрасенс, но в экстрасенсов Квасов не верил, потому что все экстрасенсы – шарлатаны, либо эта Дана… живет по соседству.

Надо будет навести справки в паспортном столе. Эти тетки-паспортистки наверняка знают всех беллетристок Южного федерального округа.

Уловив вибрацию мобильника, Антон недовольно буркнул в трубку:

– Да?

– Чего злишься? – совсем не удивился злобному рыку Сашка.

– Какого черта? – взорвался Антон. – Ничего я не злюсь.

– Тоха, с тобой все в порядке?

– Со мной все в порядке, – отчетливо произнес Квасов, будто все еще находился на девятом этаже и разговаривал с Маней – единственным человеком, на которого он не имел права злиться и который имел полное право злиться на него – взрослого, бестолкового дядю.

– Хорошо, тогда скажи, что делаешь?

– Сплю.

– Врешь.

– Вру, – тут же согласился Антон, – мечтаю поспать.

И тут Антон осознал: у него появились секреты от братишек. Ну не рассказывать же друзьям о переписке с сочинительницей и о всплывших совпадениях? Или о своих пробах в роли няня? Издевок до конца жизни хватит.

– До которого часа?

– До конца жизни.

– Это уже летаргический сон получится, – задумчиво отозвалась трубка. – Так на кого злишься?

– На соседку.

– На соседку? – протянул Сашка. – Значит, все серьезней, чем я думал.

– Кукушка какая-то.

– А тебе не все равно?

Антона прорвало:

– Меня это бесит! Наплодят детей, как кошки, а потом не знают, куда их девать.

– А муж?

– А черт его знает, – в сердцах признался Антон, – я вообще подозреваю, нет никакого мужа.

– Думаешь? – Сашка умело тянул из друга сведения.

– А может, никогда и не было никакого мужа. Шалава, одно слово.

– Ну, может, ей нужен настоящий мужик, жесткая рука, – подал идею Сашка, испытывая тайную радость за друга.

Антон пропадал на глазах у всех, и никто – никто – не в силах был ему помочь. Если он попался на крючок, а, судя по презрительному тону и яростным интонациям, так оно и есть, то какая разница, кто эта женщина. Главное, чтобы ей удалось вытащить Квасова из миазматического болота вины и воспоминаний о войне. Хуже, чем есть, быть все равно не может.

Словно угадав тайные мысли друга, Квасов изрек:

– Это не лечится. Это надо радикально, лоботомией, так что бросай свои инсинуации – ничего не выйдет.

– Ну, так устрой ей лоботомию! Ради детей.

Оба погрузились в болезненное молчание.

Это была еще одна запретная тема – дети. Воинственные стайки смуглых, голопузых и босоногих пацанов, которые расстреливали из водяных и пневматических пистолетов российские БМП и БТРы. Кем они выросли – дети войны?

– Мне бы со своей жизнью разобраться, – устало ответил Антон, – ты чего звонишь-то?

– Спросить, как ты?

– Нормально.

– Ты все-таки присмотри за этими девчонками. Вдруг не случайно ты с ними познакомился? Вдруг это перст Божий?

– Сань, отвали, и без тебя тошно.

– Вот! Вот поэтому и присмотри.

– Не понял? Это что-то вроде послушания?

– Вроде.

– Сам додумался или подсказал кто?

– Скажешь тоже, сам. Конечно, подсказали.

Это была святая правда.

Антон ушел бы в запой, узнай он, что друзья не прекращая вели поиск универсального антидепрессанта для Антона Квасова и что все эти Евгении, Сары и все другие девушки, как и несостоявшаяся Натали, появлялись в его жизни не случайно.

Симка была последней надеждой.

Этой охламонке еще в клубе «Рояль» дали позывной Плацебо. Когда страсти улеглись и когда Квасов, несмотря на кроткие взгляды и декольте Натали, повез пьяную соседку по месту прописки и не вернулся.

Мозг выносить не будет, в душу не полезет, будет лечить сексом, семейными ценностями (беготней по магазинам за школьной формой, портфелями и учебниками к первому сентября) и пирогами. Плодовита, глупа и сексуальна – идеальная женщина для Квасова, решили общим голосованием, точнее, с одним голосом против.

Этим голосом был Витька:

– Парни, вы в своем уме? Она же блондинка.

– Настоящие мужчины предпочитают блондинок, – тут же возразил Лешка.

Витька переждал взрыв эмоций и хмуро продолжил:

– Такая дура достанет кого хочешь. Энергии куча, а мозг неразвит. Дура с инициативой – самый убойный вариант. Врагу не пожелаешь. А их три штуки в доме, и наверняка все в маменьку. Будут Тохе в три струи мозги промывать. Вам друга не жалко?

Саня заступился за кандидатку:

– А тебе Тоху не жалко? И почему сразу дура? Не бином Ньютона, конечно, но такие адаптируются быстро. Живучесть высокая. И симпатишная. На Бриджит Фонду похожа.

– Вот себе и возьми такую, – упирался Витька.

– Младшей женой, – добавил Пашка.

– Представляю свою Любушку! – фыркнул Саня.

А Лешка Малышевский в припадке любви к другу трижды сплюнул и трижды постучал костяшками пальцев по голове:

– Предложу Тохе ключ от дачи. Пусть поживет, пока эта бестия не найдет себе кого-нибудь другого.

– Точно, старый конь борозды не испортит на твоей даче.

– Леш, ты просто мог по дружбе сказать, где был в субботу, – подколол друга Сашка, – мы ж тебя обыскались.

– На работе был! – слабо отбивался Лешка.

– Ты так это называешь?

– Смотри не загнись на этой работе, – подлил масла в огонь Витька.

Новый взрыв хохота сотряс заведение.

Сошлись на том, что Антона надо вытаскивать любой ценой. Симка и была этой самой «ценой».

И вот теперь Сашка убедился: братишки сделали правильный выбор. Все указывало на то, что Симку Антон за порог не выставит – детей пожалеет.

Валентину хоронили в начале декабря.

Шли дожди, снегом даже не пахло.

Под ветром, свистевшим над свежим холмиком, стояли две унылые фигурки: Сима в черном осеннем пальто с капюшоном и Наина под зонтом, с пакетами, надетыми на обувь, – народное средство спасение от жирного, липкого чернозема.

Ждали к похоронам Юлия, но он не смог вырваться, и все печальные хлопоты легли на плечи Валиной сестры, Наины.

После переезда Валентину очень угнетал тот факт, что она не может отпраздновать новоселье, и женщина развязала настоящую охоту за алкоголем и деньгами. Это был свободный выбор между жизнью и смертью, и он состоялся в пользу смерти.

К своему стыду, Симка не чувствовала себя осиротевшей – бесполое существо, которое привезла с собой Наина, не напоминало маму даже отдаленно. Только в гробу Валентина стала похожа на себя, улучшенную, но слез все равно не было: это подретушированное смертью лицо было совсем чужим.

Постояв несколько приличествующих минут, женщины двинулись через вязкое поле к аллее, вышли на асфальт, с облегчением стащили прорвавшиеся пакеты с ног и загрузились в такси, промокшие и замерзшие, с невыплаканными слезами.

Танечка сидела в очередном карантине из-за сильного кашля, поэтому в сиделки был выписан сосед с первого этажа – Антон Васильевич.

Теперь, сидя в такси, Сима старалась не думать, какой части гардероба она лишится и что ждет ее дома: потоп или местного значения разрушения.

Симка смотрела в окно, провожала глазами чужие дома со странным ощущением конца и начала. Как будто стояла на пороге чего-то. Шаг – и ты в другом отрезке времени, в том, которое после пробела. В книжках так отделяются главы друг от друга. После пробела может быть дождь, ветер и одиночество с привкусом прокисшего вина, а может светить солнце и за поворотом ждать улыбчивая судьба.

Телефон тетки разразился тягучими мяукающими звуками – дань уважения к корейской половине зятя.

Наина вскинулась:

– Юлий звонит, может, уже прилетел? Да? – с оптимизмом ответила она на звонок. – Да, здравствуй, дорогой. Да, уже едем домой. Минут через двадцать. Хорошо, давай.

– Во сколько будет дома? – вышла из отупения Сима.

– Уже дома. – Наина со значением посмотрела на племянницу.

В грудь толкнулось беспокойство: Юлий может неправильно истолковать присутствие в доме Антона.

Сима пресекла панику. А, собственно, какое Юлию дело до ее личной жизни? Тем более что Антон – это вовсе не личная жизнь, а как раз ее отсутствие. И вообще, скорее это она заботится о соседе, она ему оказывает услугу, а не он ей.

Мысль не уходила, более того, привела за собой добавочную: вот и проверим, насколько далеко простирается великодушие Юлия. Станет бывший муж шантажировать деньгами или не станет?

– Можно поскорей? – Состояние отрешенности, в которое погрузилась Симка, попав в тепло машины, улетучилось без остатка.

– Те, кому надо было поскорей, уже никуда не спешат, – философски заметил водитель, но газу прибавил.

Мадина начала вредничать, как только за Серафимой захлопнулась дверь.

Через час Антон твердо усвоил: маленькие девочки легко превращаются в маленьких вопящих монстров. Не надо было соглашаться сидеть с детьми, знал ведь: стоит только один раз помочь, потом не отвяжешься.

Подвергаясь голосовой атаке, с Мадиной на одной руке, провел с Маней блицсовещание и решил кормить раньше положенного времени. Достал из холодильника бутылочку с молоком, сунул в подогреватель. Есть.

Многообещающе потряс орущего младенца:

– Тш-тш.

– Дядя Антон, Динка сейчас заревет еще сильней, – между делом предупредила Маня, занятая шитьем, и оказалась права.

Мадина на секунду примолкла, набрала воздух в легкие, сложила губы подковой и разразилась оглушительным ревом.

Антон еле удержался, чтобы не зажать уши.

– А что такое я сделал? – Квасов старался держать Маню в поле зрения, помня о ее любви к ножницам.

– А надо было сказать: Дина, девочка моя, сейчас кушать будем, – засюсюкала Маня, интонацией напомнив Симу.

Антон с сомнением посмотрел на малышку – та затихла, прислушиваясь к голосу сестры.

– Поговори еще с ней, – шепотом попросил Антон.

– Вот, какая у нас де-евочка хоро-ошая, послушная, умная, – то ли дразнила, то ли утешала Маня, – сейчас она будет ку-ушать, не будет пла-акать.

Молоко подогрелось, Антон, уложив младенца в кроватку, приступил к кормлению.

Соска почему-то все время засасывалась в бутылку. Чтобы дать воздуху выдуть соску обратно, приходилось отрывать Мадину от процесса, отчего девочка приходила в ярость и выгибалась мостиком.

Антон вспотел.

Мучение продолжалось, пока Маня не вспомнила:

– Открути чуть-чуть соску.

– Что ж ты сразу не сказала? – проворчал Антон.

– Так забыла, – развел руками консультант.

Немного открутить не получилось – полбутылки молока сорвали соску, выплеснулись и залили мордашку. От испуга Мадина несколько секунд хватала ртом воздух, после чего окрестности огласились пронзительным визгом.

– Соловей-разбойник какой-то, – бормотал Антон, стаскивая с младенца мокрую кофточку.

Второй дубль прошел удачней: переодетая Дина трогательно всхлипывала и сосала с обидой.

– А дальше что делать?

– Потом надо носить Динку «столбиком» – чтобы воздух отрыгнула.

– Ну и ну.

На самом деле все было не так уж страшно.

То ли Антон был спокойней, чем в прошлый раз, то ли Маня была отличным помощником, но все получалось не в пример лучше.

Опустошив бутылочку, Мадина стала засыпать, но Маня настояла на «столбике». Антон выполнил инструкции, устроил сонное тельце на плече, меряя комнату неровными шагами, с неизвестно откуда взявшейся нежностью гладил детскую спинку, напевал двустишие собственного сочинения:

– Дина умная у нас, Дина воздушек отдаст.

Экспромт так понравился самому Антону, что он даже представил круглый стол в Гааге, за которым ученые всего мира решают проблему загрязнения воздушного пространства за счет распределения квот на выбросы. Интересно, Динке квота полагается или нет?

«Крыша поехала», – определил Антон: таких глупостей у него в голове не водилось лет пятнадцать, если не больше.

Дождался отрыжки и проникся еще большим уважением к Мане.

– Ты настоящий братишка, Манька, – стесняясь вырвавшихся на свободу чувств, признался Антон.

– Теперь надо поменять подгузник. – Хитрые глазки смотрели с ожиданием.

– Надо так надо. Поможешь?

– Помогу.

Антона все больше увлекало это странное, непривычное занятие – уход за младенцем под руководством пятилетнего инструктора.

Квасов не успел ни выдохнуться, ни заскучать – в дверь позвонили.

– Что-то они рано, – заметил Антон, направляясь в прихожую.

На лестничной площадке стоял седовласый незнакомец. В одной руке незнакомец держал букет, в другой – дорогой кожаный саквояж. Азиатские глаза с вопросом остановились на Антоне.

– Папа! – взвизгнула Маня.

– Здравствуй, Манечка.

Незнакомец присел, и девочка оказалась у него на шее.

– А это кто? – косясь на постороннего, спросил у дочери Юлий.

– Это нянь, – с важностью сообщила девочка, – он сидит с нами, потому что у него нет своих детей.

Это был новенький «ситроен».

Вообще-то Юлий с большим удовольствием поддержал бы корейского производителя, но Сима настояла на европейце.

Отгоняя машину на платную стоянку через дорогу от дома, Сима вспомнила о гаражном кооперативе. «Надо сходить к Антону, напомнить о месте в гараже», – записала в память.

Судя по восторженному рассказу Мани, папа с дядей Антоном подружились. Многое бы Сима дала, чтобы взглянуть на внешние проявления этой дружбы. Что-то Симе подсказывало, что на свидетельские показания средней дочери полагаться не стоит и что между мужчинами пробежала черная кошка.

Юлий, как обычно, сдерживал эмоции и только перед отъездом позволил себе несколько вопросов:

– Скажи, что делает этот тип в твоем доме?

– Я попросила посидеть его с детьми. А что?

Зрачки раскосых глаз сузились.

– Мне показалось, он у тебя освоился. Не первый раз остается?

– Не первый. – Симка с интересом ждала, что последует за этими осторожными вопросами.

– И кто он?

– Какая разница?

– Твоя доверчивость тебя до добра не доведет.

– Ты о чем?

– У этого типа взгляд убийцы.

– Да? Ты тоже заметил? – чему-то обрадовалась Симка.

– Вижу, тебя по-прежнему тянет к сомнительным типам.

Вот оно, началось.

– Вовсе нет. Просто так вышло, что он оказался рядом, когда у меня прихватило. Так и познакомились. У меня, кроме Антона, здесь нет знакомых. Я нигде не бываю, кроме детской поликлиники и магазинов. – У Симки на глаза навернулись слезы от жалости к себе.

– Сима, я вас не оставлю, ты ни в чем не будешь нуждаться. Пожалуйста, не заключай поспешных браков.

Все ясно: не хочет, чтобы у Маньки появился отчим.

Просьба была с душком и прозвучала как запрет на других мужчин. Симка не готова была дать обет безбрачия. Даже дача на побережье не стоила такой жертвы.

– Так это была спланированная акция – столкнуть их лбами? – заподозрила Наина, когда племянница поделилась своими выводами.

Симка с осуждением посмотрела на тетку:

– Ну откуда же я знала, что Юлий опоздает и мне придется просить соседа посидеть с Динкой. Нет, это была случайность.

– Фрейдовская какая-то случайность.

– Не осложняй, – отмахнулась Сима, – ты видишь, все сложилось удачно. Машина есть, и дача на побережье будет.

– Дай Бог здоровья Юлию. Такой человек, – умилилась Наина, стоя с сигаретой на балконе.

С балкона была видна автостоянка, и все семейство по очереди бегало любоваться на черное и сверкающее, как калоша, сошедшая с конвейера фабрики резиновых изделий, авто.

– Знаешь, – призналась тетке Сима, – я вспоминаю, как он повел себя, когда узнал о Руслане. Как будто он эмоционально недоразвит.

– А ты бы хотела, чтобы он тебя отмутузил?

– Все тебя в крайности тянет.

– Меня?!

– Нан, он даже не обиделся, понимаешь? А мог бы, хотя бы для вида. У него точно кто-то был. Поэтому он меня сюда и привез – чтоб не мешала.

Симка встряхнула головой, отгоняя воспоминания. Может, она и жалела бы обо всем случившемся, но смысла в этом не видела. Не в характере Юн-Ворожко было застревать на прошлом и сожалеть о том, чего нельзя изменить. Сожалеть смысла не было, а вот забыть – был.

К несчастью, бегоевская порода оказалась доминантной: сросшиеся бровки, небольшие и уже строгие глазки поселились навсегда в Симкиной жизни. Пухлые цепкие ручонки преследовали и ловили – не оторвать, не обмануть. А так иногда хотелось. Симке приходило в голову, что ее дочь – ангел-истопник из пророчества Мохаммеда, подбрасывающий дрова (или уголь?) в адское пламя ее греха. «Помни» – веяло от упрямого лба, срастающихся бровей и коротких ладошек ангела.

Наина после возвращения с севера не заикалась о Руслане, а это могло означать только одно: дочь усатой киоскерши под присмотром старейшин затащила в постель страстного мальчика.

Сима не выдержала этой молчанки:

– Ты видела Бегоева?

– Мельком, – неохотно призналась Наина, пуская дым колечками, – ни о чем не поговорили – не было возможности, как ты понимаешь. Выглядит он потерянным.

Симкино сердце болезненно сжалось, хотя надо признать, боль была уже не такой острой.

– Потерянным, говоришь?

– Да. Представь. Мне показалось, он боится кого-то. Все время оглядывался, чтоб нас не увидели.

– Еще бы, – уголки Симкиных губ презрительно скривились, – увидят – лишат будущей доли в будущем бизнесе.

– А чего ты ждала?

– Ну уж точно не этого.

– Ну и дура. – Тетка, как обычно, не церемонилась.

– Зато с опытом.

– Знаешь, дура с опытом – это шлюха.

– Глупости, – хмыкнула Симка, – дура с опытом – это дверная ручка.

Обе невесело рассмеялись.

– Что, дверная ручка, Новый год будем вдвоем куковать? – Наина притянула Симкину голову, похлопала по плечу.

– Н-нет. Я как раз хотела спросить: как ты отнесешься, если я позову Антона – соседа.

Рука Наины замерла, она отстранилась от племянницы:

– Ну, позови, позови.

– Ну что ты на меня так смотришь? – Симка внезапно залилась краской.

– Вот то и смотрю. Тебя жизнь ничему не учит.

– Учит! – с жаром возразила Сима. – Учит ценить жизнь, каждое мгновение.

– А ценить каждое мгновение ты можешь только в присутствии необходимого зла?

– Ты имеешь в виду соседа? Ну какое из этого валенка необходимое зло?

– «Валенка»? – поразилась Наина. – Ты правда считаешь соседа валенком?

– Вообще-то я считаю, что он рецидивист. Когда он повалил меня в подъезде на пол, я думала все, мне крышка. А ему, оказывается, что-то показалось, и он прикрыл меня от опасности. Чокнутый.

– И ты оставляешь его с детьми?

– Так получилось. Когда схватки начались, я была рада любому, хоть серийному убийце. Повезло, что это оказался Антон. Мне врач рассказывал, как он требовал машину скорой помощи, грозил всех перестрелять, если я умру. Так и сказал: в суд обращаться не буду, сам разберусь с каждым виновным.

– Это, конечно, меняет дело. Знаешь, – Наина помолчала, – мне кажется, что Антон – из военных. Так и вижу его в армии.

– Ты дома у него не была.

– А что у него дома?

– В жизни не видела такого бардака. Приемный пункт стеклотары, а не квартира.

– Бардак – это хороший знак. Бойся человека без юмора и мужчину, у которого в доме идеальный порядок. К идеальному порядку, Фима, стремятся инертные люди, неспособные на поступок.

– Он пьет, – мягко увела тему Симка.

– Но ведь не спивается.

– Скоро.

– Не уверена. Мне кажется, Антон сильный. Интересно, он в горячих точках не воевал?

– Да ладно, Наинка, какие горячие точки? Пьянь гидролизная!

– Ну и зачем тогда ты собираешься приглашать его на Новый год?

– Для разнообразия. Не сидеть же одним? Опять же удобно: надоест, проводим на первый этаж – и всех дел.

– Смотри, как заметно повысился твой уровень притязаний.

– Уровень притязаний? – не поняла Сима.

– От миллионера к нищему Ромео, от нищего Ромео – к латентному алкоголику.

– А можно я без всяких притязаний просто приглашу человека в гости?

– Да ради бога.

Антон и хотел, и боялся о чем-то спрашивать беллетристку.

Затянувшаяся игра в вопросы-ответы напоминала сеанс спиритизма, а Квасов считал неврастеников-медиумов, вызывающих на разговор духа Пушкина, душевнобольными людьми. На их фоне сам себе Квасов казался воплощением здоровья и здравомыслия.

Но эта чертова Дана с ее чертовым героем держала Квасова в постоянном напряжении. У Антона было ощущение, что он идет по минному полю. Стоит отвлечься, и получишь еще один фугас.

«Как твой герой познакомился с детьми?» – рискнул, спросил Антон, предварительно дав себе слово, что будет сохранять спокойствие, что бы ни ответила Дана.

«Волею случая: их маме стало плохо с сердцем во дворе дома, Влад вызвал скорую и остался с детьми», – сообщила беллетристка.

Антон впал в задумчивость: интерес к судьбе героя уже был похож на интерес к собственной судьбе.

– А что, собственно, случилось? – Привычка разговаривать вслух незаметно стала навязчивой.

Допустим, не такое уж редкое явление – трое детей. И не так редко людям требуется медицинская помощь, и мамаша могла внезапно заболеть. И нет в этом ничего сверхъестественного, увещевал себя Антон.

Да, он вызвал женщине скорую. То же самое сделал герой романа, но на этом – смело можно утверждать – совпадения закончились. Даже медицинские показания разные. В его случае у женщины начались схватки. В романе у Даны – женщине стало плохо с сердцем. Роженица и сердечница – ничего общего!

Однако любопытство продолжало разъедать душу.

Интересно, сколько детей у героини? Спросить или не стоит?

Антон все-таки не удержался, спросил.

Задать вопрос было не сложно. Сложно было дождаться ответа: если параллель продолжится, можно смело обращаться в милицию. Потому что это уже совпадением назвать нельзя – это уже нарушение приватности. Это уже не романистка получается, а вуайеристка какая-то.

«Трое», – ответила респондентка, и Антон, прочитав ответ, замер.

Итак: все не случайно.

Неужели на самом деле придется писать заявление?

Как ни хороша была мысль, как Квасов ни рвался засадить за решетку подсматривающую чужую жизнь графоманку, однако следовало признать: если бы ему кто-то рассказал подобную историю, он бы решил, что человек тронулся умом. Нужны доказательства.

Доказательств нет, есть некоторое настораживающее сходство.

Во-первых, у него наблюдаются те же проблемы, что и у персонажа в романе: он угрюм, мрачен, никому не доверяет, часто напивается – тут романистка, черт бы ее побрал, попала в яблочко.

Во-вторых: с матерью троих детей он действительно познакомился.

В-третьих, скорую помощь вызвал.

Что еще?

С детьми познакомился…

Мистика?

Следовало признать, все совпадения могли претендовать на роль мистических. Если не копаться в подоплеке.

В мистику Квасов категорически не верил. Конечно, при желании все, что угодно, можно раскрасить мистическими красками, но это уже область психиатрии.

И, немного посомневавшись, Антон убедил себя, что необходимо следить за развитием сюжета: все-таки лучше знать, что там происходит у романистки. Хотя бы для того, чтобы не дублировать поступки героев – бред, конечно, но до сих пор именно так и получалось. Как ни крути.

Предупрежден, значит, вооружен, кажется, так говорили древние?

Теперь уже не спросить, как складываются отношения у героя и героини, было глупо.

«С детьми все отлично, а вот с их мамой герою пока не получается наладить отношения: слишком разные, – сообщила Дана, – общего – только отрицательный опыт, но и тот у каждого свой. Вот и ведут себя Влад и Ольга (так зовут героев) как Фрэнки и Джонни».

Антон смутно припомнил фильм девяностых с Аль Пачино и Мишель Пфайффер. Что-то об одиночестве и любви. Девушка там все выкаблучивалась: стой там, иди сюда. Морочила парню голову. Типа, она обожглась несколько раз и теперь никому не верит.

Камень с души. Это, слава богу, точно не про них с соседкой. Квасов уже хотел проститься с сочинительницей, но в последний момент решил уточнить. Так, на всякий случай, чтоб уж больше не сомневаться, что «все совпадения с людьми, компаниями и событиями являются случайностью»:

«Что значит «как Фрэнки и Джонни»?»

«Присматриваются друг к другу, скрывают свои истинные чувства. Ко всему им постоянно мешают два бывших Ольгиных мужа».

Епэрэсэтэ…

Антон поспешил на балкон, дрожащими руками выбил сигарету из пачки на подоконнике, прикурил, открыл раму и взъерошил волосы, подсознательно отметив, что пора стричься.

За окном моросил дождь, и в квартиру, хлопнув створкой, ворвался сырой ветер. Мелкие брызги дождя приятно освежили разгоряченное лицо Антона, наведя на некоторые размышления.

Может, это кто-нибудь из бывших пассий прикалывается? А он уши развесил, как лох последний. Н-да. Ценной мысль не назовешь.

А как насчет того, что это проделки угорелой соседки Симки или ее тетки? В конце концов, ничего исключать нельзя.

«Шаманизм какой-то. Как говорит Саня, бабы – библейское зло», – наконец пришел к неоригинальному выводу Квасов.

И все-таки… Все-таки впервые за последнее время у него появились какие-то посторонние интересы, которые могли конкурировать с воспоминаниями о погибших братишках и войне. Квасов не знал, радоваться этому обстоятельству или огорчаться.

Антон высунулся на улицу, подставляясь ветру, внимательным взглядом, метр за метром, обследовал двор и крышу соседнего дома, наступающего торцевой стеной на крайний подъезд.

Неожиданная и неприятная мысль прострелила до самого копчика: а что, если кто-то сейчас, в эту минуту, рассматривает его в оптический прицел?

Тьфу, черт!

Квасов выбросил сигарету, целясь в урну у входа в подъезд – не попал, закрыл раму, вернувшись на кухню, задернул пыльную штору, унаследованную от прежних жильцов.

Так и свихнуться недолго.

Вспомнил о початой бутылке водки, в раздумье повисел над открытым холодильником – привычка, за которую ему плешь проела бывшая жена.

Идея, за которую Квасов себя поздравил, пришла неожиданно: нужно поискать среди знакомых хакера и вскрыть эту Дану, как консервную банку.

Тут Антон вспомнил о своем решении сходить в ТСЖ – почему нет? Все средства хороши, если речь идет о собственном душевном покое. Может, эта таинственная Dana65 живет в доме напротив и развлекается таким изысканным способом.

Так и не притронувшись к бутылке, Квасов облачился в милый сердцу камуфляж и отправился в соседний двор, где размещалась жилищная контора.

…В жилконторе было тихо, Антон вытер со лба дождевые капли и посмотрел на часы – еще десять минут обеденного перерыва.

Квасов мысленно ругнулся: уже обед, а он так и не прилег после дежурства, и сна ни в одном глазу, и теперь, как клинический идиот, торчит под запертой дверью паспортистки, чтобы узнать, не проживает ли в их доме беллетристка Дана. Кому сказать – не поверят.

Пока Квасов рассматривал газетные полосы в рамках на стене с расчетами и коэффициентами на коммунальные услуги, в контору просочились две интеллигентные старушки.

Одна в фиолетовых кудряшках, вторая – в шляпке. Квасов рассеянно ответил на приветствие.

Между пожилыми дамами сразу завязался живой разговор.

– Ох, – начала первая, – эти цены – это же просто выкручивание рук.

– Да, – подхватила вторая, – вы видели рекламу «ЖКХ-потрошитель»? На самом деле – какое точное сравнение, правда?

– Да-да, – затрясла кудряшками фиолетовая, – и опять цены повышают.

– Скажите, – прервал Квасов содержательный диалог, – вы всех жильцов в домах знаете?

– Почти, – с достоинством ответила фиолетовая, – вы, например, живете в двадцать первом.

– Так точно, – кивнул Антон.

Дом был трехподъездным, но за те пятнадцать лет, что он стоит, старожилы уже наверняка знают друг друга если не по именам, то в лица.

– Вас я помню.

– Многих еще помните?

– Многих, – кокетливо призналась фиолетовая. – Вас, наверное, интересует какая-нибудь барышня?

– Как вы догадались? – опешил Квасов.

– Молодой человек, в вашем возрасте, – заметила проницательная дама, – так естественно интересоваться девушками.

– Меня интересует не просто барышня, я ищу писательницу. Не знаете, в нашем доме или по соседству живет какая-нибудь писательница? – Только сейчас Квасов в полной мере осознал, каким идиотом он выглядит.

Писательницы состоят на учете не в паспортном столе, а в Союзе писателей или – как вариант – у психиатра.

– Писательница?

Обе старушки с напряженным вниманием уставились на Квасова.

В наступившей тишине послышался поворот ключа в замке запертого кабинета.

Дверь приоткрылась, из нее показалась седая, коротко стриженная женщина под пятьдесят, в очках и в брючном костюме.

– Сегодня нет приема, – огорошила она посетителей.

– А где это написано? – Бесперспективность поиска была очевидна, но Квасов не уходил из вредности. Должен же кто-то ответить за это безобразие – за… хотя бы за потраченное время!

– При входе. Читать умеете? – развязала позиционную войну чиновница.

– Жанночка, – произнесла фиолетовая с придыханием, – молодой человек ищет женщину.

Жанночка вперила размноженный диоптриями взгляд в старушку:

– Я не брачное агентство, я паспортист.

– Жанночка, дело деликатное, – мягко настаивала фиолетовая.

– Да у них у всех деликатные дела. Сейчас окажется, что ищет квартиру в аренду.

– Нет, вы ошибаетесь, Жанночка, молодой человек прописан в четвертой квартире в двадцать первом доме. Просто сегодня его не узнать, – не смущаясь присутствием Антона, намекнула старушка в шляпе.

Жанночка заученным жестом поправила очки:

– А-а, льготник-скандалист? И правда, не узнала, богатым будешь. Что это ты сегодня тихий какой-то, – съязвила паспортистка, – кто тебя интересует?

– Писательница, – не дав Антону открыть рот, вылезла шляпка.

– Да, – подтвердила фиолетовая, – молодому человеку нужна писательница. Я думаю, его интересует старая вешалка из сто седьмой квартиры.

– Опольская, что ли? – Жанночка скривилась. – Нашли писательницу. Жалобщица она – это правда, а в остальном – ну, не знаю.

– Она член Союза писателей. Выслужилась перед коммунистами, – проинформировала Квасова фиолетовая, – вот ее и приняли. Лет двадцать назад издавалась под псевдонимом Комиссарова, и по сей день почтальон приносит ей заказные письма – такие большие конверты. Уж не знаю, что в них. Может, решение суда об отмене писательской пенсии.

– Сто седьмая? – Квасов приободрился, услышав о писательнице-коммунистке.

– Да, – соборно отозвались дамы.

– А звать ее как?

Возможно, эта Опольская переквалифицировалась в беллетристку, купила бинокль, наблюдает от нечего делать за соседями и строчит романы.

– А что случилось? – заинтересовалась Жанночка. – Зачем она тебе?

– Не Дана, случайно? – Вопрос паспортистки Антон пропустил мимо ушей.

– Нет, не Дана. По-моему, Анфиса.

– Только одна? Больше никого не подозреваете в графоманстве? – уточнил Антон.

– Больше никого, – энергично замотали головами женщины.

– Спасибо за помощь, – глядя под ноги, бросил Антон и поспешил покинуть контору.

…Стоило Антону оказаться во дворе под ленивым дождиком, как до него вдруг дошел весь комизм ситуации: Dana65 – скорее всего, это только мейл. Имя у писательницы, если она существует, наверняка совсем другое. Видимо, он окончательно спятил, если думает найти ее в соседнем подъезде.

Но Антон уже не мог остановиться, им овладело упрямство, близкое к маниакальному: он выяснит, кто эта Дана, и вправит ей мозги!

«Сто седьмая квартира, – прикидывал в уме Квасов, направляясь к третьему подъезду, – это на… пятом этаже».

За мелкой сеткой дождя просматривались одинаково заваленные разнообразным бытовым хламом балконы пятого этажа. Жаль, что по этому хламу нельзя установить род занятий хозяев, сокрушался ветеран.

Лифт встретил Антона внизу.

Квасов нажал на прижженный сигаретами кружок с цифрой «пять» (расстреливать на месте надо уродов, которые занимаются такими вещами, а еще лучше отправлять на урановые рудники) и, когда лифт тронулся, принялся выстраивать линию разговора.

«Как-то надо задать вопрос об Интернете, – соображал Антон, поднимаясь на этаж, – есть он у нее или нет, а дальше по обстоятельствам, в зависимости от того, сколько ей лет».

Перед дверью в сто седьмую квартиру лежал, поджав лапы, кот – черный, огромный.

Квасов таких чудовищ никогда прежде не видел. Ничего общего с домашним животным – настоящий хищник: разорванное ухо, шрам поперек носа. Желтые глаза спокойно следили за Антоном, навевая не самые приятные ассоциации с любимцем Воланда – котом-оборотнем. Антон не удивился бы, если бы услышал мяукающий голос: «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус».

За дверью стояла гробовая тишина, вполне объяснимая в это время дня.

Поэкспериментировав со звонком, Квасов сдержал ругательство, готовое сорваться с языка, покосился на кота (почему-то поворачиваться к зверю спиной не хотелось).

Антон поднял уже руку, чтобы вызвать лифт, но двери лифта сами собой разъехались, из кабины вывалилось согбенное существо в странных одеждах, с дорожной сумкой. Существо сопровождал отчетливый запах нафталина.

Кот издал утробный звук и потянулся, распрямляя спину, старушенция треснутым голосом старой зэчки проворковала:

– Марсик, охранник ты мой, умница моя.

Кот, урча, терся о тощие ножки старушенции, за что был обласкан костлявой артритной рукой.

– Здравствуйте, – прервал эту трогательную сцену Антон. – Вы не знаете, кто в сто седьмой живет?

– Я и живу, – отозвалась старушенция, запуская руку в сумку. – А вы кто будете?

– Я из пожарного надзора. Ваш балкон забит вещами – это запрещено пожарной безопасностью.

В душу Квасову закралось смутное сомнение: интернет-услуги как-то плохо вязались с горбатой старухой.

– Молодой человек, я живу одна, – сообщила старая женщина, продолжая шарить в сумке, видимо в поисках ключей, – как по-вашему, могу я тяжести таскать? Я не против, пришлите ко мне пожарную команду, пусть вынесут все на улицу.

– Мы подумаем над вашим предложением. А у вас Интернет есть? – все-таки спросил Антон.

– Как вы сказали?

Связка нашлась на дне сумки, старушенция с победным видом изъяла ключи, привычно перебрала и вставила в замок.

– Интернет, – неуверенно повторил Квасов. Нечего здесь ловить, это было заранее ясно.

Лифт неожиданно открылся, словно приглашая Антона – просто чертовщина какая-то! Квасову ничего не оставалось, как шагнуть внутрь.

– Это пожарное оборудование такое? – поинтересовалась вдогонку старуха, явно издеваясь.

Квасов обернулся:

– Что-то вроде того.

– Ну вот, привезете заодно и его – этот… Интернет. – Сморщенное лицо растянулось в улыбке, от которой бросало в дрожь – такой безжизненной она была, стертый временем рот прошамкал: – Не там ищете, юноша. Помните:

«От скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда».

– Не понял? – Антон почувствовал отчетливый толчок в грудь.

– Апостол Павел, Римские чтения. – Улыбка исчезла со старого лица, глаза смотрели с печалью. – Так вас ждать?

– Обязательно, – буркнул Квасов и с яростью вдавил кнопку первого этажа.

…Домой Антон вернулся в самом отвратительном расположении духа.

Во что втянула его анонимная Dana65?

Осторожно подошел к окну и выглянул во двор.

Чей-то малыш рылся в песочнице. Это показалось Антону подозрительным: накрапывал дождь.

По двору, задрав хвост, пронеслась такса, к подъезду подъехал автофургон с надписью «Бытовая техника». Из фургона выпрыгнули двое в комбинезонах – более чем подозрительно. Проверить бы у них документы.

Память флешбэком выбросила воспоминание: проверка документов на блокпосту, взрыв такого же фургона с трупами мирняка, разбросанные фрагменты тел в кровавых лужах…

Сердце Антона подкатило к горлу, воздух в легких кончился. Приступ тревоги маскировался под сердечный приступ – Квасов научился распознавать это состояние.

Вытирая пот с лица, открыл холодильник, глотнул водки прямо из горлышка, не чувствуя вкуса. Хотел выпить еще, но передумал.

Есть не хотелось, но Антон привык думать о еде как об антидепрессанте.

Постояв над открытым холодильником, пошарил взглядом по полкам: небогато, небогато…

Непритязательным Квасова назвать было нельзя, но готовить себе одному – увольте. Это уже культ себя, любимого, или еды – одно из двух.

Пару раз в месяц Антон варил себе борщ и считал себя жутко хозяйственным.

Весь период между борщами – как сейчас, питался полуфабрикатами, яичницей и омлетами во всевозможных вариантах: с помидорами, с сыром, с грибами, с зеленым горошком, с зеленью, с луком, с кабачками, с ветчиной, колбасой или салом, вызывая удивление окружающих. Не столько разнообразием омлетов, сколько отсутствием аллергии на них.

В данный момент завязываться с овощами было лень.

Антон выловил из пакета и разрезал вдоль ядреный бочковой огурчик, предусмотрительно купленный после дежурства в соседнем круглосуточном магазине. Батон сырокопченой колбасы нарубил неинтеллигентными кружками и в раздумье оглядел закуску.

Чего-то не хватало.

Не хватало лука.

Поставил на газ сковороду, порезал сало, нашинковал лук.

Простые повседневные действия понемногу успокоили, водка сделала свое дело, выключила активированный видением участок памяти, сердце постепенно возвращалось на место. Квасов сделал глубокий вздох: инвалид в тридцать пять лет, твою дивизию.

После второй командировки в горы Квасов попал на ускоренные курсы реабилитации по возвращению участников боевых действий к обычной жизни (они так это называют). Врач-психиатр – очаровательная молодая женщина, кандидат наук, на самом деле хотела помочь, просто у нее не было на это времени.

Так вот, докторша описала симптомы во всех подробностях и предупредила о возможных конфликтах с окружающими. Квасов еще тогда понял, что он больной на всю голову социопат. Ну и старался не разочаровывать цивилов…

Антон разжарил сало, разбил яйца и вооружился вилкой. Ел он исключительно со сковороды, презирая тарелки. Презрение относилось не столько к самим тарелкам, сколько к их мытью.

Когда бесформенные яичные лужи приобрели очертания добропорядочной глазуньи, в дверь позвонили.

Чертыхнувшись, Квасов крутанул газовую ручку и заковылял в прихожую, тайно надеясь, что ошиблись номером квартиры или за порогом окажется Саня с пивом и креветками. Креветки и пиво были бы очень кстати. Положа руку на сердце, Саня тоже был бы кстати.

Не повезло: нелегкая принесла эту чуму с девятого этажа – мать троих детей, будь оно все неладно.

– Здравствуй, Антон. – Симка осеклась, разглядев горящие голодным блеском глаза и вилку в руке соседа. Заготовленная ослепительная улыбка полиняла: сейчас этот людоед разделает на куски ее скромную плоть, дождется ночи и съест. Хотя нет. Вряд ли станет ждать ночи – вон глазищи какие заведенные.

– Привет, – буркнул Квасов, всем своим видом внушая гостье мысль, что она явилась не вовремя.

– Ты занят?

– Занят.

– Просто… – Симка с ужасом поняла, что забыла, зачем пришла к соседу. При одном взгляде на зверскую физиономию у кого угодно отказала бы память.

– Что? – недовольно поторопил Квасов, высматривая в соседке признаки демонизма. Не просто так повадилась, ох не просто…

Симка состроила трогательно-невинную физиономию, которую наверняка слизала у Мани, и прижалась задом к двери, укрепляясь в мысли, что напрасно она сунулась к соседу без милицейского наряда или бригады психоневрологического отделения.

– Мы это… мы с теткой приглашаем тебя с нами встречать Новый год, – вспомнила, к обоюдному облегчению, Симка.

Выражение лица Квасова изменилось: теперь он внимательно смотрел на Серафиму и явно размышлял о чем-то своем. Соображал, как быстрее и гуманнее умертвить жертву?

Симка принюхалась – откуда-то явственно тянуло дымом. Неужели костер разложил?

Из слежавшихся пластов памяти всплыл легкомысленный мотивчик с обнадеживающими стишками: «…и каждую пятницу, лишь солнце закатится, кого-то жуют под бананом…» Перед глазами у Симки промелькнула вся жизнь.

– По-моему, что-то горит, – пролепетала помертвевшая мать троих детей.

– Епэрэсэтэ. – Квасов, припадая на левую ногу, рванул на кухню.

Ну, точно: вместо того чтобы перекрыть газ, он максимально усилил пламя – не в ту сторону повернул ручку.

Антон схватил с плиты и с ненавистью швырнул сковороду в мойку, после чего распахнул балконную дверь. Подхваченный сквозняком сизый столб едкого дыма неохотно пополз к свету.

Душевный межсобойчик в компании ста наркомовских граммов, глазуньи на сале, соленого огурца и колбаски – все пошло прахом из-за этой… ведьмы, поколебавшись, определился Квасов. Ведьма-альбинос. Ошибка природы.

Квасов с отвращением смотрел на последствия разыгравшейся трагедии – чадящие трупики, бывшие еще несколько минут назад яичницей.

– Тебе помощь нужна? – Придушенный голос виновницы облома раздался за спиной.

– Обойдусь, – буркнул Квасов.

– Ой, так это яичница сгорела?

– Какая ты догадливая, – съязвил Антон и повернулся к соседке спиной.

Спина красноречиво говорила: аудиенция окончена.

Обращаясь к этой упрямой спине, Симка затараторила:

– В общем, приходи к нам на Новый год. Нет, ну если у тебя есть компания, то, конечно, приглашение отменяется, все-таки дети и все такое. Наверное, – с нарастающей скоростью несла Симка, – мы тебе уже и так надоели.

Динка еще маленькая, с ней не попразднуешь, одно беспокойство, я понимаю. Особенно с непривычки. Но если ты тоже один – приходи, вместе все-таки веселее. Новый год, как-никак. Мы с теткой пельменей уже налепили и заморозили, салатов разных наделаем. Что ты любишь? Могу приготовить. Хоть сейчас.

Симка выдохлась и замолчала, покорно ожидая своей участи.

Квасов не реагировал. Такой темп речи – запредельный – выключал какие-то центры в голове, Антон успел только выхватить из потока знакомые слова «пельмени» и «салаты». В свете сгоревшей яичницы они звучали как издевательство.

Квасов с досадой швырнул сковороду в мусорное ведро.

Симка подпрыгнула:

– Ты что? Зачем? – Опытный глаз хозяйки определил, что сковорода еще послужит.

Антон не без злорадства наблюдал, как соседка, засучив рукава дорогого джемпера из тонкой шерсти неопределенного не то коричнево-розового, не то розово-коричневого цвета, принялась реанимировать сковороду.

Антон потерял интерес к яичнице, сейчас его больше занимало другое:

– У тебя есть Интернет?

– Интернет? – растерялась Сима. – Есть, конечно.

– А ты романы, случайно, не сочиняешь?

Окончательно сбитая с толку, Симка захлопала глазами:

– Романы?

– У тебя проблемы со слухом?

– Нет. В смысле – романы не сочиняю. Я их проживаю, – огрызнулась домохозяйка.

– Кто бы сомневался, – фыркнул Квасов. – А тетка твоя?

– Что – тетка? – туго соображала Сима, драя сковороду.

– Не тупи. Тетка романы сочиняет?

– Нет, тетка романы не сочиняет, – медленно проговорила Сима, не понимая, что это нашло на соседа, откуда такой интерес к литературному творчеству, – и даже не проживает.

Квасов скрестил руки на груди, прислонился плечом к стене и посмотрел на Симу долгим взглядом:

– Ну, понятно, ты и за нее и за себя стараешься.

Симке стало обидно.

– Тебе-то какое дело? Или ты не с той ноги сегодня встал?

Квасов так зыркнул на визитершу, что она закрыла воду, оставив сковороду мокнуть, боком двинулась к выходу, держа в поле зрения неадекватного соседа:

– Ну ладно, я пошла, там на дне немного осталось, домоешь через часик сам.

И Симка слиняла.

– Епэрэсэтэ, – выдохнул Антон, услышав, как захлопнулась дверь, и с ожесточением взялся за сковороду.

Пришлось признать, что Симка сделала большую часть грязной работы.

Но ведь сгорела яичница все равно из-за нее. Так что, как ни крути, от соседки больше вреда, чем пользы.

С этой неутешительной мыслью Антон сел к компьютеру с настроением кого-нибудь порвать. Dana65 для этого подходила идеально.

«Привет, Антон», – увидев в сети Квасова, вышла на связь романистка.

«И вам не хворать». – Антон не собирался заигрывать с человеком, который был ему заведомо неприятен.

Но вот что удивляло и смущало самого Антона: Дана будила в нем болезненную тягу к своей истории, и, сколько ни уговаривал себя Квасов (пишет что-то там эта Дана для таких, как сама, – недалеких примитивных личностей и домохозяек, пусть себе и дальше пишет), уговорить не мог.

А Дану как прорвало.

«Ты удивишься, но своего героя я представляю похожим на тебя», – делилась она с Квасовым.

– Я счастлив, – проворчал он, – то-то смотрю, куда я, туда и он.

Квасов даже представил, что он прокладывает лыжню виртуальному Владу.

Но ведь теоретически может случиться и наоборот: он окажется на лыжне, которую проложит для него герой романа…

«Если интересно, – продолжала кудрявиться беллетристка, – могу рассказать об отношениях между Владом и Ольгой».

«Без надобности», – уже напечатал Антон, но по той самой причине, о которой вслух даже говорить было неудобно – из любопытства, передумал и стер напечатанную строчку.

Быть близко, почти заглянуть в будущее и не узнать, что же там дальше, в следующем абзаце, – кто на это способен? Крючок, заброшенный сочинительницей, впился в мясо. Любопытство пересилило.

Стараясь не показать своего интереса к интриге, Квасов выдержал паузу и напечатал: «Ну, валяй рассказывай».

Дана не заставила себя упрашивать: «Все идет к тому, что Ольга и Влад будут вместе».

Квасов дернулся, прочитав послание, и зло прищурился:

– Вместе, значит. Епэрэсэтэ. – Допустить такого поворота сюжета Квасов не мог.

«Между ними ничего общего. Как они могут быть вместе?» Написав и отправив ответ, Квасов попытался понять, о ком он сейчас говорит: о персонаже или все-таки о себе?

«Они нужны друг другу: ей нужен защитник, а ему – семья, которую бы он защищал. Общее со временем появится», – хозяйничала в чужой жизни романистка.

«Так не бывает». Максимализм – еще одна привилегия ветерана – был крепостной стеной, с которой Квасов поглядывал на мир.

«В жизни бывает еще запутанней и интересней, чем в романах. Вот тебе что нужно для нормальной жизни?» – задала вопрос Дана.

«Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Слышала об этом?» Необъяснимым образом романистка умудрялась вывести Антона из себя быстрей, чем вместе взятые чиновники, бритоголовые скинхеды и безмозглые девицы всех мастей.

«Друзья друзьями, а Влад, как все, мечтает встретить ту единственную, с которой доживет до березки», – ответила Дана.

Романистка пугала проницательностью и – что самое отвратительное – подсаживала этими своими байками на надежду, как на иглу.

«Есть родственники, есть спорт, книги, хобби», – лицемерил Антон. Это была нечестная игра, потому что ему самому не помогли все вышеперечисленные блага.

«Моему герою не помогли ни водка, ни друзья, ни родственники, ни все остальное. С друзьями он, как лошадь на корде, не может вырваться за пределы обозначенного круга.

Родственники и жена помнили «довоенного» Влада и не мирились с тем, что он стал другим. Поэтому и жена ушла от него. А Ольга другим Влада не знала и принимает таким, какой есть. Кстати, все не вдруг, все постепенно. Сначала дети его окучили, так сказать, подготовили почву, потом появилась Ольга. Одно за другим – и Влад попался. У него просто не было выбора: даже самый сильный человек не может долго выносить одиночество (кроме монахов-схимников, но это совсем другое)», – гнула свою линию Дана.

Антон читал, испытывая неприятный холодок в животе: развод – еще один факт биографии, который роднит его с героем… Это не может быть случайностью!

«А если твой герой не стремится за пределы этого круга?»

«Влад уже слишком близко подошел к краю. Центробежные силы выбросят его, хочет он этого или нет», – прислала ответ беллетристка.

«За кого она меня держит?» Антон чувствовал себя марионеткой на ниточке у кукловода и желал только одного: уберечь себя и свою жизнь от манипуляций.

Каким бы положительным с точки зрения домохозяек, многодетных мамаш, пенсионерок, посудомоек или доморощенных писательниц герой ни был, Квасов не станет плясать под его дудку! Никому не позволит сокрушить, стереть в порошок и развеять по ветру то, что осталось от участника боевых действий Антона Квасова.

Всей этой истории пора положить конец.

Нужно переходить к следующему пункту плана.

Вовка Чиж – вот кто ему поможет. Банкиры знают толк в хакерах, у них в штате сильные программисты, и уж кто-нибудь из них точно знает, что и как надо делать.

– Серафима!

Парализованная голосом в трубке, Симка молчала, и Руслан позвал еще раз:

– Серафима!

И без того певучее, в устах Руслана ее имя звучало невероятно сексуально. Бегоев не просто звал, он прикасался осторожно и бережно и обнажал Симкину суть.

Ноги не держали, Сима опустилась в кресло и выронила трубку. Та с грохотом стукнулась об пол, ударив по нервам.

К зиме прошли все сроки, уже поезда и самолеты несчетное множество раз привезли и увезли всех желающих попасть на юг, а Руслана все не было.

С последними, самыми живучими листьями улетели сильно пообтрепавшиеся вера с надеждой.

К вероотступнической мысли, что они больше никогда не увидятся, Симка почти привыкла, во всяком случае, после пары бессонных ночей она уже не казалась такой оглушительной, не опрокидывала в нокаут.

Несколько секунд Сима сидела в оцепенении, потом Маня подбежала, подняла, вложила в слабую руку трубку:

– Мамочка, у тебя телефон упал.

– Алло? – прохрипела, приходя в себя Сима – губы не слушались.

– Здравствуй, Серафима.

– Здравствуй.

– Как вы?

Как они? Хороший вопрос. Как? А никак.

– Нормально. – Горечь и обида обожгли горло.

– Я скоро приеду.

Симе почудилось, что она бредет в каком-то космическом тумане, пытаясь поймать за хвост ускользающий далекий голос. Если голос исчезнет в галактических просторах, ей не выбраться.

– Серафима! – снова позвал Руслан, теперь неуверенно.

Сима, как от толчка, очнулась, сорвалась с кресла и заорала в панике:

– Да! Да, конечно! Мы ждем тебя! Какой рейс? На какое число билет? Я встречу тебя! – Симка спешила, глотала слова, чтобы Руслан с его дикой ревностью неверно не истолковал ее шок.

И – о счастье! – голос не растворился в эфире и дал исчерпывающую информацию о дне прилета.

Беспорядочно бегая по дому в надежде найти карандаш или ручку, Серафима в итоге нацарапала номер рейса каким-то высохшим фломастером на внутренней стороне коробки с конфетами.

А в конце куцего разговора услышала то, от чего сердце укатилось в пятки.

– Я хочу тебя, – просто сказал Руслан.

Симка зарделась от удовольствия:

– Правда?

– Правда.

В несколько секунд жизнь вывернулась наизнанку: все вокруг из серого стало розовым. За три, нет, уже за два с половиной дня до Нового года главный человек в ее жизни нашелся. Не будет большим преувеличением сказать: за два дня! Санта-Клаус, святой Николай, хвала тебе!

Ясно, что Руслан останется на праздник – иначе и быть не может.

Новый год вдвоем, нет, втроем… Нет, впятером. Это же просто сбыча мечт!

Так-так-так. Оказывается, у тебя, Серафима, есть проблема – сосед Квасов.

Вот он точно будет лишним. Зачем только пригласила? Семейный праздник, а тут сосед… Симка на секунду представила их рядом – Квасова и Русика… За праздничным столом…

Плохая идея. Внутренний голос подсказал, что им лучше держаться как можно дальше друг от друга.

Может, зря она паникует, может, Антон забудет о приглашении? Уже забыл?

Может, у соседа отбоя нет от предложений на новогоднюю ночь. Друзья, подруги, любимая девушка, партнерша по танцам, по теннису, по дартсу, по сексу, наконец… Кто-нибудь! Помогите!

Придется завтра сходить, извиниться и отменить приглашение, сказать, что у нее изменились планы, тем более что это истинная правда – у нее на самом деле изменились планы. Ну и что из того, что за два дня до Нового года? «Ах, я ставлю тебя в неловкое положение? Ах, ты отказался от приглашения на ужин с королевой Англии? – конструировала Симка разговор с соседом. – А теперь даже не успеваешь подтвердить согласие?»

Ой, Божечки, ой, миленький! Времени на самом деле нет! Она ничего не успеет! У нее огромная, как могильный курган, куча дел!

Пытаясь унять выскакивающее из груди сердце, Симка принялась планировать самый грандиозный в своей жизни праздник.

Меню. Наряд. Антураж. Все должно быть на уровне мировых стандартов.

Никакой ресторанной еды, все только своими руками, с любовью и страстью, чтобы любовь и страсть проникли в кровь и в каждую клетку любимого, завладели его душой и сердцем, приручили и одомашнили.

Симку лихорадило, мысли разбегались в разные стороны, голова шла кругом.

Нужно съездить в супермаркет и на рынок и основательно затариться.

Испечь коржи для наполеона, сварить овощи для салатов… Нет, овощи, пожалуй, рано. Отбить мясо? Тоже рано. Ох, вот что она сделает: она нажарит хачапури. Руслан обожает хачапури. Еще курицу с чесноком. Еще…

Стоп! А что она наденет? У нее же совершенно, ну совершенно нечего надеть! Она должна выглядеть как секс-символ, а не как заезженная мамаша троих детей. Руслан – молодой мужчина, ему не нужна тупая корова, заезженная кормилица, ему нужна зажигалка-стриптизерша. Чиччолина.

Заезженная кормилица подошла к зеркалу и придирчиво всмотрелась в свое бледное отражение.

С таким лицом нечего и думать встречать любимого.

Задача номер один: привести себя в порядок! Нужны радикальные меры, чтобы Русик, увидев ее, понял, что он упустил, и остаток жизни сожалел о проведенном вдали от нее времени.

Сима предприняла посильные экстренные меры: нанесла на физиономию пилинг, тщательно помассировала (строго по массажным линиям), смыла и, не жалея, удобрила лицо кремом от морщин. Самооценка от процедуры несколько повысилась, после чего новоявленная зажигалка выдвинула ящик комода и перетасовала стопку визиток. Вот – то, что надо!

Салон «Эмансипе».

При упоминании салона вспоминалась экстравагантная девица с пошловатыми массивными золотыми украшениями и с разного цвета помадой на верхней и нижней губе. Сейчас это то, что ей нужно, чтобы избавиться от запаха, цвета и привкуса домохозяйки.

Позже, когда девочки уже спали, Симка с исследовательской целью заперлась в ванной, стащила одежду, став спиной к зеркальной панели, заглянула в круглое маленькое зеркальце и поймала собственное отражение.

Линии спины и талии не вызвали нареканий, а вот пятая точка – размером с десять кулаков, как говаривал бывший первый муж Ленчик Ворожко после отсидки. Ну, Ленчик был склонен к преувеличениям, не десять, поменьше, но все равно пара лишних кулаков имеет место.

Симка вздохнула. Остается надеяться, что вкусы у Русика не изменились. Когда-то он тащился от ее задницы.

При воспоминании о Русике у Симки ослабели ноги. Неужели? Неужели завтра он ассимилирует ее? Подчинит и растворит в себе?

Они не виделись с весны. Все эти месяцы Симка, как ни старалась, не могла забыть их последнюю встречу в аэропорту.

Руслан спешил, нервничал, говорил мало и не по делу, ничего не обещал, а она так ждала! Ждала мужского ответственного слова – не дождалась. Ее мальчик, любовь всей ее жизни стремительно отдалялся. Симка не была готова к этому ни физически (пятый месяц беременности!), ни морально, ни ментально – никак.

– Когда ты к нам прилетишь? – не выдержала Сима перед входом в терминал.

Руслан потратил минуту на обдумывание ответа. В эту минуту и «взыграл младенец во чреве».

– Точно не знаю. Как только смогу. – Любимый резал по живому.

– Толкается, – сообщила Симка зомбированным голосом и перешагнула контрольную черту.

Сумрачный салон самолета и перелет вспоминались как дурной сон.

Чужой город, в котором уже вовсю цвели одуванчики и разные декоративные кусты, о существовании которых Серафима успела забыть, обрушил всю мощь ранней южной весны, похожей на северное лето. Ошеломленные, они с Танькой с ходу, прямо в аэропортовском туалете сняли колготки, а потом скупили все ландыши у бабулек при входе.

Только и было радости, что вырвались из вечной зимы.

Юлий встретил, отвез домой.

Тогда это еще был не дом, тогда это была просто квартира, требующая ремонта. Симка с энтузиазмом окунулась в хозяйственные хлопоты, вила новое гнездо с мыслью о своем любимом горячем мальчике.

Несколько раз выгоняла взашей отделочников-халтурщиков, незадолго до родов сама переклеила обои в прихожей – только наши отчаянные женщины на последних месяцах беременности в романтическом порыве могут клеить обои и белить потолки.

Живот рос, отец ребенка не торопился воссоединиться с ними, но Симка продолжала надеяться (поход в клуб «Рояль» не в счет, можно даже сказать, что поход этот был совершен в память о Руслане).

Восемь месяцев. Почти девять. Она постарела на девять месяцев. Вот он – результат: грудь трижды кормящей женщины, шрам от кесарева, бедра в растяжках, и форма – караул, а не форма.

Руслан, конечно, тоже стал старше на девять месяцев, но все еще так молод! Трудно представить: ему только двадцать один!

Вот тут-то Симке и стало по-настоящему страшно. Это обезображенное тремя родами тело она предложит двадцатилетнему юноше?

«Фу», – вслух произнесла Симка, завершив разглядывание деформированного пупка.

Это никому нельзя показывать, а уж тем более молодому любовнику.

Может, выкрутить пробки и встречать Новый год при свечах?

Или теперь вообще лучше никогда на свет не выходить? Хорошая идея, но трудновыполнимая. Всю жизнь в темноте не просидишь. А жаль.

С тяжестью на сердце Симка переместилась в спальню, больше часа примеряла наряды, но так ничего и не выбрала. Наряды, как их хозяйка, тоже выглядели траченными молью.

С утра у Квасова было дурное предчувствие.

На дежурство собирался без всякого желания, все время прислушивался к шуму в подъезде – первый этаж, беспокойный. Все мимо тебя входят, все мимо тебя выходят. Временами Квасов ощущал себя дежурным в метрополитене.

Почему-то сегодня лифт лязгал громче, чем всегда, входная дверь с кодовым замком пищала пронзительней и чаще обычного, и все Антона выводило из себя: детский плач, лай собаки, ругань дворничихи.

Неприятности не заставили себя ждать.

И без того взвинченный, Квасов отказался принимать дежурство: в одном из гаражных боксов оказался сорван замок.

– Квасов, – уговаривал мечтающий сдать смену Толик Говоров, – я вызвал ментов еще час назад. Мне пора дочь в музыкальную школу везти, опоздаю – моя старуха меня убьет. А у тебя ни детей, никого. Давай акт составим и разойдемся.

Но в силу каких-то неведомых причин Квасов уперся, и, как выяснилось, не зря.

Вскрытый бокс порадовал сюрпризом: в машине милиция обнаружила труп с огнестрелом. Установили хозяина – гаража, не машины.

Хозяин оказался совершенно глухим ветераном, связь с которым устанавливалась только с помощью громкоговорителя.

Дед не пользовался гаражом со времен Второй мировой. Понятно было, что менты тянут пустышку.

Пока проводились следственные действия, Квасов отвечал на вопросы и тихо злился на тупоголового не то следователя, не то стажера, и на весь белый свет – до кучи.

Оставшаяся часть суток прошла более-менее спокойно, во всяком случае, трупов больше не было.

Но утром, когда смена уже практически закончилась, приехал председатель кооператива – Миша Тимчук, бывший служака, смелый мужик, если судить по тому, что брал на работу ребят с клеймом УБД.

Миша поставил Квасова перед фактом: график дежурств меняется из-за внезапной болезни кого-то из охранников. Антону предстоит трубить еще двенадцать часов.

Пока шеф рассыпался мелким бесом, обещал заплатить сверхурочные, еще обещал отгулы и долгожданный социальный пакет, Антон, скрестив руки, скептически щурился, слыша за всей этой трескотней не Мишу Тимчука, неплохого, смелого мужика, а эгоистичного работодателя, акулу бизнеса.

– Кончай ты, Миш, этот треп. Так и скажи, что крепко тебя прижало. Конечно, кто сюда пойдет на эту зарплату? Только убогие и калеченые, как мы.

– Слушай, Квасов, ну чего ты задираешься? – обиделся Тимчук. – Я к тебе как к человеку, а ты…

На раскладном столике появился пластиковый контейнер, от которого поднимался одуряющий чесночный дух. Как ни скептически был настроен Антон, шмат нежнейшего сала, бутылка пива и пучок крепеньких перьев зеленого лука примирили его и с Тимчуком, и с дежурством.

– Слушай, Миш, у тебя есть знакомые в собесе? – откусив от правильного бутерброда, спросил Антон.

– В собесе у меня сестра работает. – Юг России давно и необратимо подвергался тихой экспансии родственников Тимчука, числом они уже являли собой пятую колонну.

– Не врешь?

– Квасов, я что, мальчишка? С чего бы это я стал врать?

– Понял, беру свои слова назад.

– А ты чего хотел в собесе?

– Да корочку инвалида все никак не получу.

– Так что ж ты молчал?

– Ну вот, не молчу, говорю.

– Значит, так: завтра в парадной форме со всеми справками и документами явишься в двадцать первый кабинет. Спросишь Елену Георгиевну. Запомнил?

– Запомнил. Только зачем форма-то нужна парадная?

– Делай, как говорят, – цыкнул Тимчук, – а сестру я сегодня предупрежу, она тебе все сама расскажет, что дальше и как. Кстати, она у меня красавица и разведена.

– Спасибо тебе, Миш. Насчет остального – подумаю.

– Пока не за что. И это, обращайся, – буркнул Тимчук, напустив на себя суровости.

– Да! – вспомнил Квасов. – Слушай, есть клиентка на гаражный бокс. Хочет купить. Не знаешь, никто не продает?

– Опоздал. Буквально позавчера купили. Но буду иметь в виду.

– Ага, Миш, не забудь. – Квасов поморщился. Необъяснимо, но факт: обязательств перед соседкой у него становится все больше. Если так пойдет и дальше, останется удочерить все семейство.

Домой Квасов вернулся в десятом часу вечера.

Со смутным предчувствием, что неприятности продолжатся, выгрузил пакет с продуктами, прислушиваясь к звукам извне, бросил на сковородку голубцы (чем не мумии?) – больше никаких полуфабрикатов в ближайшем ночном магазинчике «24 часа» не оказалось.

Пока голубцы тушились, Квасов достал из шкафа костюм с «иконостасом», осмотрел на предмет разных неприятных неожиданностей в виде оторванных пуговиц или пятен, не обнаружил ничего компрометирующего и устроил вешалку с костюмом в прихожей, чтобы завтра, не теряя времени, отправиться по делам.

От бюрократических хлопот, которыми предстояло заняться, мысли Квасова плавно сместились к роману неизвестного автора, скрывающегося под ником Dana65.

Нет, пока сочинительница действует очень тонко: якобы интуитивно (хм!) угадывает все события, не навязывает ему свою линию, пока все выглядит так, будто Квасов по воле слепого случая (хм!) стал прототипом ее героя.

Квасов допускал, что он не единственный такой – демобилизованный, злой и готовый ежесекундно порвать любого, кто сунется к нему с советом или замечанием. Значит, Дана пишет своего героя не только с него – Антона Квасова.

Тогда откуда это ощущение, что его затягивает в воронку?

Он попал в зависимость, а любая зависимость – это воронка, убеждал себя Антон. Придя к такому заключению, Квасов успокоился и даже повеселел. Вот что он сделает: свернет переписку с Даной, пошлет все к чертям собачьим и будет жить как жил.

На плите его ждут голубцы, в холодильнике есть пиво, он молод и относительно здоров, у него есть хоть какая-то работа – у других и этого нет. Квасов даже по такому случаю переложил готовые голубцы из сковороды в тарелку – так разобрало его.

На диване перед телевизором (шел вечерний выпуск новостей) без аппетита доел остывающую еду, пристроил тарелку с остатками сметаны на пол возле дивана и погрузился в зыбкий и тревожный сон.

Из очередного кошмара Квасова вырвал пронзительный женский крик:

– Убери руки! Отпусти!

Антон открыл глаза и прислушался, соображая: крик доносился не из телевизора.

– Да отстань, ты! – неслось с улицы, куда выходило окно комнаты. – Отстань!

Теперь Квасов не сомневался: голос принадлежал соседке-названой-сестре-матери-троих-детей.

Антона подкинуло от мысли, что соседку-названую-сестру-мать-троих-детей насилуют. Он вскочил и с размаху наступил прямо в тарелку. Фарфор хрустнул под ногой, Квасов издал рык, стащил испачканный в сметане носок и кинулся к шкафу, где хранил свой «ТТ».

Густой бас, заглушаемый ветром, бубнил за окном что-то неразборчивое.

Антон нашарил ключик от сундучка, повернул его в замке, вынул бархатный сверток и сразу успокоился, ощутив прохладу ствола.

Проверил магазин, на ходу зарядил оружие, сунул за пояс на животе и, как был, в шлепанцах, выскочил из квартиры. Попутно принял решение сначала пугнуть мерзавца предупредительным выстрелом, а потом уже действовать по ситуации.

Чертова нога, пока доковыляешь, могут обокрасть, изнасиловать, похитить, убить – все, что угодно.

Симин возмущенный голос застал Квасова на углу дома:

– Нет, ты объясни, за что?

На какое-то мгновение Антона вопрос смутил: жертва требует от насильника объяснений? Это что-то новенькое! Впрочем, с соседки станется.

– Сима! – позвал Антон, вывернув наконец из-за угла.

Прикрываясь рваным перистым облаком, прямо за домом висела полная луна.

В бледном свете Квасов различил соседку, несколько крепких фигур в формах патрульно-постовой службы и низкорослого молодого человека в гражданском. «Четверо на одну», – хладнокровно оценил обстановку Квасов.

– Антон! – радостно завопила Симка. – Как хорошо, что ты дома! Тут эти беспредельщики наехали на нас.

Версия о насилии отпала сразу: три милиционера держали в кольце двоих: Симу и четвертого, гражданского.

Ясно: задержана мать троих детей. За проституцию. А этот мелкий – клиент…

Теперь все встало на свои места: Серафима Юн-Ворожко на самом деле шлюха. Витька не ошибся.

Вот тебе и названая сестра…

Все-таки, какое паскудство! Да как она посмела так с ним поступить?

Волосы у Симки были завиты в локоны, сильно смахивающие на пружины накаливания. «Ведьма», – обозвал про себя Серафиму Квасов, выбирающий натуральную красоту.

Все это пронеслось в голове Квасова, пока он, хромая, подходил к кучке полуночников и определял старшего по званию.

– Здравия желаю, – обратился Антон к парню в погонах младшего лейтенанта.

– Здравия, – вразнобой и недружелюбно отозвались патрульные.

– Младший лейтенант Зотов, – салютнул лейтенант, – ваши документы?

Наметанный глаз Антона отметил расстегнутую кобуру на бедре лейтенанта и протянул удостоверение, прощупывая молодые лица милицейских. Понял: необстрелянные салаги готовы на крайние меры. Интересно, отчего это они так возбудились?

Лейтенант посветил карманным фонариком, изучил документ и вернул, отдав честь.

– Покажи свою ксиву, лейтенант, – спокойно потребовал Квасов.

С помощью того же фонарика прочитал название райотдела – их ребята, местные – и похлопал себя по карманам. Сигареты остались дома.

– За что задержали?

Лейтенант протянул пачку, Квасов кивнул, достал одну, прикурил.

Пользуясь моментом, Симка попыталась незаметно закрыть собой щуплого молодого человека и оттеснить к дому.

Зотов просек маневр, отстранил Симку и показал ее спутнику на «жигули» седьмой модели:

– Гражданин Бегоев, вам придется проехать в отделение. Проверка документов.

Квасов с облегчением вздохнул: версия о проституции тоже оказалась несостоятельной. Именно парня, а не соседку задержал патруль. Повезло хоть в этом.

Антон попытался угадать, за что задержали гражданина Бегоева. Пьяный? Приставал к Симке? Грабил киоск, а соседка увидела?

Для прояснения ситуации отозвал Зотова в сторонку и, понизив голос, спросил:

– Что произошло, лейтенант?

– Слышал, в Махачкале снова подорвали наших? – так же, вполголоса ответил вопросом лейтенант.

– Теракт? Слышал. Ну?

– Надо пробить этого типа. Мне его рожа кажется подозрительной.

– Что за бред?!? – сиреной взвыла Симка, у которой слух оказался как у летучей мыши. – Какой еще теракт? Сам ты подозрительный! Мы только что из аэропорта! Когда бы он успел что-то совершить, если два часа назад прилетел? Руслан, покажи билет!

Почти одновременно в доме зажглось несколько окон, потревоженные Симкиными возмущенными воплями жильцы проявили интерес к происходящему:

– Нельзя потише?

– Эй, пошли вон! Милицию сейчас вызову! – высунулся кто-то.

– Граждане, не волнуйтесь! Милиция уже здесь, – скучным голосом откликнулся Зотов и продолжил работу с задержанным. – Проедем, гражданин Бегоев, в отделение, проверим ваши документы. Если с документами все в порядке, не вижу причин для беспокойства.

Младший лейтенант сунул в ранец краснокожую книжицу, которую все время держал в руке, и гостеприимно простер руку в сторону «семерки».

Не проронивший до этой минуты ни слова, гражданин Бегоев повернулся к Симке:

– Сэрафима, нэ валнуйса, все будэт нармално.

Акцент резанул слух Квасову, сердце перестало помещаться в груди. Что? Нохчи в городе? Почему нет команды «К бою»?

Квасов неосознанно занял стойку и уже потянул из-за пояса «ТТ», но Симкин вопль отрезвил Антона.

– Квасов! – Симка коршуном налетела на соседа, затрясла так, что Антон чуть не выронил оружие. – Что ты стоишь? Сделай что-нибудь! Руслан только что прилетел! Я везла его из аэропорта! Я! Понимаешь, я!

Квасов сморщился, точно от боли: многодетная мамаша верещала, точно ее эсэсовцы разлучали с дочерьми, сразу с тремя, голос ввинчивался в мозги, как бормашина.

– Прекратить истерику! – рыкнул Квасов. – Ничего страшного не случится, если посидит три часа в обезьяннике этот…

– Три часа? – потерянно пролепетала Симка.

– Конечно, – бодро соврал Зотов и кивнул своим молодцам.

Патрульные сопроводили задержанного к «жигулям», с отеческой заботой придержали, наклонили голову и втолкнули в салон.

С понятным ему одному наслаждением Квасов проследил за отбытием Симкиного хахаля.

Если бы он не принял вопли соседки за крик о помощи, не кинулся спасать свою чумовую названую сестру, гражданина Бегоева, возможно, отпустили бы за определенную сумму. Но в присутствии отставного капитана Квасова дело принимало совершенно другой оборот: младший лейтенант при таком свидетеле ни за что не рискнет погонами, денег не возьмет, наоборот, проявит служебное рвение. Во всяком случае, Квасов на это рассчитывал.

Красные огоньки «жигулей» и звук двигателя растаяли в воздухе, Антон сунул руки в карманы и поежился:

– Идем? – Ноги в тапках (одна даже без носка) замерзли.

Вместо ответа, Симка уткнулась в ладони и зарыдала в полном отчаянии.

У мирняка такое отчаяние Квасов наблюдал только во время боевых действий на Кавказе. Но там жены оплакивали мужей, матери сыновей… А это – что?

– Что ты сопли распустила? – зашипел он, хватая соседку за руку и волоча во двор. – Ну-ка, умолкни! Весь дом подняла!

– Он ко мне приехал! Человек только что с самолета! Сволочи! – выкрикивала Симка сквозь потоки слез.

Квасов держал крепко.

Симкина ладонь была податливой и теплой, ни на чью не похожей. У мамы, насколько помнил Антон, ладони были сухие и шершавые, а каких-то других воспоминаний о чужих ладонях память не сохранила.

– Это отец Мадины!

В мозгу что-то щелкнуло, и Антон вспомнил: двое бывших мужей, которые мешают персонажам – Владу и Ольге. Вспомнил и обмер.

Совпадения продолжаются?

Квасов вынужден был признать, что потерял связь с реальностью и все больше попадает под влияние романистки. Его заманивают в какую-то другую жизнь…

С первым мужем эпатажной соседки – корейцем – Квасов имел удовольствие встретиться в день похорон Симкиной матери. Теперь выпало счастье столкнуться со вторым мужем. Или третьим – не важно. Они ему мешают?

Стоп! Ему никто не мешает.

Антон выпустил Симку на свободу так резко, что она едва не упала.

Если бы он хотел, эта маленькая сучка уже давно была бы в его постели. Он не хочет и никогда не захочет ее – побрезгует после ночи.

Квасов хищно ощерился.

– Ах вон оно, в чем дело! Папашка пожаловал с севера. Так ему и надо, – прошипел Антон, – нечего с такой фамилией и с такой рожей ночью по улице шастать.

Серафиму поразило, с какой ненавистью выплевывал слова сосед: этой ненавистью можно было убить не одного и не двух случайных свидетелей. Это было не расхожее обывательское чванство и жлобство, не мещанская нетерпимость к чужим правам, мнению, судьбам и чувствам. Это был принцип. Убеждение.

Что такого они с Русланом совершили? Нацистские преступники прямо-таки…

Уже было двинувшийся домой Квасов затормозил и оглянулся на отставшую Симку. Мало ли, что взбредет в голову этой дурище…

Погруженная в себя, дурища плелась следом, отбрасывая короткую тень на асфальт.

– Ты ненормальный, да? – высказала осторожное предположение Сима, когда они свернули во двор. Луна осталась на другой стороне дома, и Квасов теперь не мог разглядеть выражения лица соседки.

– По детям бы убивалась так, а не по чурке какому-то. – Почему-то хотелось как можно больней уязвить эту накрашенную, завитую, разодетую в меха чужую женщину.

Некоторое время Антон и Сима шли в полном молчании. В ночной тишине гулко цокали каблуки, шуршал песок под ногами, шаркали домашние шлепанцы и слышался отдаленный лай собак.

Видимо, все окончательно разложив по полочкам, Симка решительно обогнала соседа, взбежала на пару ступенек, оказавшись вровень с Квасовым, и выступила с обличительной речью, которая сильно проигрывала в отсутствие кафедры и микрофона:

– Квасов, ты высокомерный жлоб. Это не он чурка, это ты чурка. Чурка бесчувственная! Ты людей ненавидишь, потому что у тебя сердца нет! Я просила тебя помочь, а ты пальцем не пошевелил, только злорадствовал – как же не радоваться, видя, что кого-то забирают в ментуру? Ведь не тебя же! А теперь рассказываешь мне сказки, что его отпустят. Между прочим, от сумы и от тюрьмы не зарекайся! – На этих словах Сима жалко сморщилась и снова заплакала, тоненько подвывая и причитая, как обиженная девочка.

Внезапно Квасову стало неуютно.

Чурка? Может быть, может быть…

Чувства умерли в нем еще в первом бою. Да и сам он тогда умер. Бессердечный – тут соседка права. Оболочка без чувств и души – вот что осталось от Антона Васильевича Квасова.

Антон с завистью смотрел на плачущую соседку: счастливая, она может чувствовать. Переживать, беспокоиться о ком-то, за кого-то бояться, сходить с ума. О ком-то лить слезы, впадать в отчаяние, лишаться покоя, аппетита и сна…

В груди вдруг что-то тихо заскреблось, какое-то полузабытое желание утешить плачущего человека. Женщину. Глупую бабу, которая считает, что у нее горе.

Горе – это когда в клочья разорвало друга, с которым ты два года отпахал от звонка до звонка в казарме, полгода в учебке и с которым тебя двое суток выбивали из пустой пятиэтажки на окраине Грозного.

Или казнили перед камерой такие вот, как гражданин Бегоев, гордые и безусые мальчики из горного аула.

– Дура, – вздохнул Антон, – дура и есть!

Симка перестала выть и насторожилась: ее чуткое ухо уловило намек на сочувствие.

– Ты мне поможешь? – Соседа надо было дожать.

Сосед уже шагнул в подъезд, еще минута, и скроется в своей норе, и ей одной в чужом городе придется отбивать Руслана у своры бойцовских псов.

Шмыгая и размазывая слезы, Сима тащилась за Антоном, как коза на веревочке, и ждала ответа. В тускло освещенном подъезде разводы туши увеличивали Симкины глаза, делали лицо неузнаваемым.

«Вот ведь навязалась на мою голову», – с тоской подумал Антон.

Внезапно Квасова осенило: видимо, он еще не совершил главного подвига в своей жизни – подвига гражданского мужества во имя Юн-Ворожко.

– Помогу, – проворчал он в ответ на Симкину мольбу.

– Правда?

– Я сказал – помогу. Еще вопросы есть?

Все-таки сосед умел произвести впечатление. Интересно, какое удостоверение он предъявил менту? Симка слышала, что сейчас только ленивый не подделывает документы – удостоверения продаются в ассортименте на любом развале.

– Вопросов нет, сэр. – Сияющая Симка юркнула в лифт, укрываясь от ужасного, злобного, но совсем не страшного соседа.

…Утром Квасова поднял с постели звонок в дверь.

Проклиная себя, незваного гостя и весь белый свет в придачу, Антон заглянул в дверной глазок и чуть не рухнул, обнаружив со всех сторон обмятую оптикой родственницу соседки – Наину. Епэрэсэтэ…

Невообразимый беспорядок, царивший в жилище Квасова, не был предназначен для посторонних глаз. Центральное место в этом беспорядке занимал диван с разобранной постелью – редкий случай, когда Антон лег спать трезвый и расстелил простыню, и даже заправил одеяло в пододеяльник.

Квасов под пытками не признался бы себе, что все это он проделал, представляя, что угорелая соседка вломится к нему среди ночи за солью, спичками или еще с какой-нибудь не менее дебильной просьбой. Антон ничему бы не удивился.

«Никакого покоя с этими Юн-Ворожко, или как их там. Идиот, связался с семейкой. Скоро на шею сядут», – прыгая на одной ноге и не попадая в брюки, поддерживал в себе нужный градус враждебности Антон.

Пора сворачивать этот месячник любви к ближнему, который растянулся почти на полгода. Пора ставить точку в этой гуманитарной акции.

Как ни сильно обозлен был Квасов, от его внимания не ускользнул тот факт, что родственница Серафимы сильно взволнована.

Сам по себе факт ничем не примечательный – женщины вообще любят панику устраивать на ровном месте.

Удивляло другое: дальнейшее поведение Квасова – вот его точно обычным не назовешь. Возможно, потому, что в обороне ветерана уже зияла брешь, нанесенная Dana65 и Серафимой.

Началось с того, что Антон впустил Наину дальше порога – это было против его же собственных правил.

Оказавшись в тесной прихожей, гостья уставилась на костюм, дожидавшийся Квасова на плечиках в прихожей, на две медали («За отвагу» и «За службу на Кавказе») и орден Мужества.

– Нам так повезло, что ты живешь в нашем доме, – заговорила женщина срывающимся голосом.

– Пройдете? – зачем-то предложил Антон, забыв все, что обещал себе насчет месячника любви к ближнему. Очевидно, тетка Серафимы обладала даром внушения. Скорее всего, именно так. Дар внушения – вот в чем секрет этих женщин. И каждая использует Квасова как полигон для совершенствования навыков, этакие курсы повышения мастерства.

– Если это удобно.

Квасов провел гостью на кухню, по пути переставил сковороду со стола на плиту – порядок навел.

Наину смутил этот порыв.

– Антон, пожалуйста, не беспокойся, мне и так неловко. Спасибо тебе за все. – Дыхание сбилось, Наина с трудом справилась с собой.

– За что?

– За то, что ты всегда оказываешься рядом, когда мы нуждаемся в помощи. Это не может быть случайностью.

Не найдя что возразить, Квасов только издал протестующий звук и замотал головой.

– Нет-нет, не спорь, ты очень великодушный и благородный человек, – упредила Антона Симкина тетка и, пока Квасов отходил от комплимента, изложила суть.

Суть заключалась в следующем: в то время как семейные граждане тащат в семью – ячейку общества – мандарины, шампанское и елки с игрушками, а холостые уже произносят тосты за старый и Новый год, Серафима пытается вызволить отца Мадины, Руслана, из-под стражи.

Поплутав окольными путями, Наина наконец добралась до цели раннего вторжения к холостому мужчине:

– Сима ночью прибежала домой, говорит, Руслана задержали до выяснения личности. Антон, говорит, сказал, что через три часа отпустят, я поеду, подожду в отделении. Если, говорит, что-то пойдет не так, обратись к Антону – он обещал помочь. Уехала и пропала. Я ей звоню – телефон выключен. Уже утро, а ее все нет. Ты же знаешь, какая она взрывная, как бы ее саму не упекли. Впаяют трое суток за хулиганство, веселый тогда у нас с детьми получится Новый год…

Наина поднесла ладонь к губам и заморгала, силясь побороть волнение. Такие же лисьи, как у племянницы, глаза, только голубые, стали почти синими от близких слез.

Пообещав Наине сделать все от него зависящее, Квасов выпроводил тетку Серафимы и… сел к компьютеру.

Шансов, что в такую рань он застанет на форуме Дану, было мало, но Антону подфартило: Dana65 паслась в теме «Сочинения» – где ж еще обретаться сочинительнице романов.

Антон быстро, пока не передумал, спросил, как продвигается роман.

«Очень медленно», – откликнулась романистка.

«Не могла бы ты в двух словах рассказать, что происходит с героями?» – напечатал Антон, отправил вопрос и с тревогой стал ждать ответа, чувствуя, как частит сердце и потеют ладони.

Как назло, Дана, эта болтливая сорока, Трындычиха, трещотка, не сдержанная на язык графоманка, не спешила отвечать. Квасов успел сделать и выпить кофе, а его собеседница все еще молчала.

Наконец сподобилась: «Отец последнего Ольгиного ребенка – чеченец».

Антону показалось, что вся кровь прилила в голову. Что за чертовщина творится? Кто она такая – эта законспирированная Dana65? Сектантка? Медиум? Секретный агент?

Не читай! – запрещал себе Квасов, но глаза жадно скользили по строчкам.

«Зовут парня Алик, он не живет с Ольгой, потому что диаспора воспротивилась этому браку. Влад сталкивается с Аликом, и у ветерана возникает навязчивое желание убить чеченца. Владу кажется, что это будет справедливая месть: смерть за смерть. Фактически гибель друзей сделала Влада кровником. И он вынашивает план, устраивает засаду – словом, проводит военную операцию по захвату противника. И у него все получается, но в последний момент…» В последний момент Антон оторвал взгляд от сообщения: его настиг страх.

Говоря по совести, неосознанное чувство страха для ветерана Квасова было привычным, как чай по утрам. Это был рациональный страх, конкретный. Квасов боялся чего-то определенного: ярко освещенных мест, светофоров, хлопков петард и других резких звуков, упаковок от тортов, детских игрушек в мусорных баках и в песочницах.

Но тот страх, что проник в сердце Антона, когда он прочитал письмо, был совсем другим. Он напоминал студень – колышущуюся массу, бесформенную и холодную. Это был страх перед будущим.

Антон с неотвратимой ясностью понял, что не является хозяином своей жизни, что от него ничего не зависит. Все зависит от какого-то виртуального персонажа и не менее виртуальной Даны!

Пожалуй, впервые Квасов не знал, что предпринять.

Не прощаясь, отключил Интернет и даже выключил компьютер – на всякий случай, чтобы гипнотические мысли Даны не завладели его сознанием окончательно. Внушение через инет – слышал он о таких штучках. Что-то типа двадцать пятого кадра.

Антон поднялся из-за стола, распахнул створки шкафа, достал короб с пистолетом. Оружие было в идеальном состоянии, не то что он, слабак и слюнтяй.

С трепетом, местами переходящим в благоговение, Антон прикоснулся к стволу. Металл холодил руку и согревал сердце.

Мысли улеглись, обрели ясность. Все встало на свои места.

Он поступит по своему усмотрению, согласно убеждениям, которые не меняет, и боевому опыту, который не пропьешь. И только Бог ему судья.

…Через десять минут, вспенивая на щеках крем для бритья, Квасов звонил Сашке Чеснокову, сдержанно матерился и объяснял боевую задачу.

– Ха, – радостным полушепотом отозвался Саня, – как вовремя ты позвонил, а то жена с тещей меня заряжают в магазин и на рынок и еще хрен знает куда. Что-то прибивать заставляют. Вынести в сарай, отвезти на дачу – полный дурдом. Года не хватило, надо было подождать, пока тридцатое декабря наступит.

Не прошло и получаса, как под унылым, средней степени тяжести дождем Квасов со спецгруппой, которую представляли Сашка и геройский Жорик, ехал выручать Симку, наивно полагая, что соседке нужна помощь.

На глазах у изумленной публики Симку, как правозащитницу на несанкционированном митинге, вывели из кабинета начальника отделения под белы руки.

В расстегнутой норковой шубке, взвинченная до предела, с запавшими от недосыпа глазами Симка была хороша, невозможно хороша. Взор метал молнии, ноздри подрагивали – валькирия в решающий момент боя, подумал Квасов, мазнув соседку беглым взглядом. Пружинистые локоны на голове Серафимы слегка подрастрепались, что придавало девушке еще большее сходство с воительницей.

Норка, сапоги-ботфорты – за шмотьем стоял капитал близкий к крупному. Охраннику гаражного кооператива А.В. Квасову на такие тряпки никогда не заработать, – расписался в собственной неполноценности Антон.

– Что у вас здесь творится? – громко возмущалась воительница. – Почему задержали моего мужа? Где адвокат задержанного Бегоева? Почему на установление личности столько времени требуется? У вас что, нет Интернета?

– Гражданка, сбавьте обороты, так недолго и за оскорбление при исполнении получить.

– А чего вы ждете? Благодарности? – Если это был намек на продажность милицейских, то очень тонкий.

– Как бы вам самой адвокат не потребовался. – Толстяк в форме старшины пытался увлечь гражданку по коридору к выходу.

– Вы мне угрожаете? – взвилась Симка.

По какой-то причине Симке все сошло с рук. Очевидно, стражи порядка заподозрили мощного покровителя у отчаянной бабенки, иначе как объяснить такой напор и дерзость? Да еще эта двойная фамилия – кто знает, что за ней кроется.

– Гражданка Юн, это самое, Ворожко, – в изнеможении бубнил милицейский чин, – вы дождетесь, что вас закроют за нарушение общественного порядка.

– У вас странное представление о порядке. – Заметно было, что Симка освоилась, вошла во вкус. – Трое детей дома ждут отца, а вы его держите здесь без всяких оснований.

Переговоры с воинственной правозащитницей ничего не дали: Симка наотрез отказалась освободить помещение.

Российские генералы при ковровых бомбардировках Грозного потратили меньше нервов, чем добровольцы, рискнувшие вывести Симку из здания милиции, где держали ее милого друга.

– Никуда я не пойду, пока не отпустят Бегоева. Предупреждаю: Бегоев не колется, не курит, не нюхает, не продает и не перевозит наркоту и ничего при нем не было! Я не успела мужу карманы зашить, и не удивлюсь, если сейчас у него найдут героин. Но это будет стопроцентная подстава, Антон Васильевич подтвердит, – ловко привлекла Квасова в свидетели митингующая Серафима.

Только когда потерявший терпение Жорик предложил воительнице разделить одиночество гражданина Бегоева, Симка сбавила обороты и согласилась подождать милого друга снаружи.

Под вяло моросящим дождиком Саня, Антон и его клокочущая возмущением соседка гуськом потянулись к «ситроену», который с ночи занял центровое место на парковке перед въездом на территорию отделения.

Симка села за руль, Антон с другом загрузились в салон и замолчали.

Дождь флегматично барабанил по крыше, каждый думал о своем.

Из груди Квасова вырвался тяжелый вздох, он достал сигареты, зажигалку и приготовился закурить, но в этот момент Симка, принюхиваясь к меху, пожаловалась:

– Вся шуба провоняла ментовкой. Гадость какую-то курят там у них.

– Нечего болтаться где попало, – про ворчал Квасов, пряча пачку «Винстона» во внутренний карман, – когда приличные матери сидят дома с детьми.

Фраза эта, сказанная ворчливым тоном супруга со стажем, вызвала у Сашки легкий смешок, который тут же сменился оторопью: Саня готов был поклясться, что на его друге была надета заплечная кобура. Зачем? Что Антон задумал?

Квасов не заметил ни Сашкиного фырканья, ни оторопи – из дверей райотдела появился Бегоев с таким лицом, точно у него диарея. Возможно, так оно и было.

Соседка-названая сестра-многодетная-мать заспешила навстречу абреку, пастуху, плюгавому сморчку.

Все было неправильно.

Исправить эту несправедливость выпало ему, Антону Квасову.

Странное, ничем не объяснимое болезненное желание подсмотреть взгляд, расширенные зрачки, сплетающиеся пальцы, интимную улыбку, беглый, но многозначительный поцелуй – какую-нибудь подробность, что-нибудь, что выдает чувства мужчины и женщины, возникло у Квасова, и он понял – пора.

Достал пистолет, передернул затвором и уже подался из машины под дождь, но Саня коротким и точным ударом в основание черепа отключил друга. Вынул из неподвижных пальцев Антона оружие, разрядил магазин и ссыпал патроны в карман. Хотел вернуть оружие Квасову, но передумал и сунул в другой карман.

Меньше чем через минуту Антон пришел в себя, открыл глаза, отлепился от спинки сиденья и помотал головой, после чего в бешенстве повернулся к Сане и прорычал:

– Твою мать! Отдай ствол.

– Я сейчас тебя определю на трое суток, – спокойно пообещал Саня, – посидишь, остынешь, мозги встанут на место.

– Да пошел ты, – процедил сквозь зубы Антон и толкнул незапертую дверь «ситроена».

– Руслан!

Шубка на Серафиме распахнулась, открывая стройные бедра и длинные, красивой формы ноги.

Ежась от порывов шквалистого ветра, Антон, как хищник, следил за каждым движением многодетной мамаши. Обида и ни с чем не сравнимая ревность обожгла душу Квасова. Эта ревность не имела ничего общего с той, которую Антон испытывал в период токования перед бывшей женой. Это было настоящее, коллекционное, выдержанное не хуже редкого вина чувство, а не какое-то там мелкотравчатое соперничество одного кобеля с другим – домовитым кобелем-пенсионером.

Ревность внезапно трансформировалась в бессильную ненависть к зеленому любовнику Серафимы. От этой ненависти Квасову стало нечем дышать. «Никакой не муж он ей, так, экзотическая игрушка для избалованной роскошью, скучающей сучки», – в какой-то момент отчетливо понял он.

Симка приблизилась к любимому.

К вящему удовольствию Антона, никаких поцелуев и объятий не последовало. Парочка встретилась более чем сдержанно.

Что это с тобой, Квасов? Неужели Саня прав и ты ревнуешь эту инфузорию, эту просроченную курицу, эту уцененную нимфоманку?

Легче было пустить себе пулю в лоб из именного «ТТ», чем признаться, что это не что иное, как ревность (да еще какая!), стиснула сердце такими же корявыми, как у старухи из сто седьмой квартиры, изуродованными артритом пальцами. Стиснула и не отпускает.

Чур меня. Это все целибат… Делает из человека кобеля на счет «раз», успокоил себя Квасов.

От позорных мыслей избавил Жора.

Жора появился на стоптанных ступеньках крыльца в сопровождении того самого подполковника, который развозил подгулявших друзей в день ВДВ.

Лицо у Сашки, оказавшегося рядом, вытянулось.

– Все пути ведут в Рим, – с некоторой долей обреченности заметил Чесноков.

– Да уж, – промямлил Антон. Теперь все будут в курсе, под чем они подписались по его милости.

Пока Жорка жал руку подполковнику и произносил скупые слова признательности, Руслан бесцеремонно, как показалось Квасову, отстранил Симу и направился прямиком к Антону:

– Спасибо, брат.

Квасов убийственным взглядом исподлобья встретил протянутую ладонь, не ответив на приветствие, медленно достал примятую пачку «Винстона», сунул в рот сигарету, прикрылся от ветра и прикурил.

От Симки не укрылось дрожание сигареты и то особенное холодное выражение в глазах соседа, от которого хотелось реинкарнировать в насекомое или мимикрировать под асфальт. Предчувствия ее не обманули, так и есть: эти двое на узкой тропе не разойдутся.

Руслан так и остался стоять в положении униженного просителя.

Симка вспыхнула, оскорбившись за любимого, и попыталась элегантно перевести стрелки:

– Это не Антон, это Жора постарался, его друг. Жора, спасибо тебе.

Жорик повел себя не лучшим образом: как стоял, так и остался стоять – с каменным лицом, не вынимая рук из карманов куртки.

Взгляд Симки заметался, она посмотрела с мольбой на Сашку, которого помнила как одного из миротворцев в ресторанной стычке с Виктором, и не обнаружила в бледно-голубых глазах даже намека на сочувствие!

– Езжай с Богом, – процедил миротворец.

– Руслан, поехали. – Дождь припустил, и Симе удалось утянуть Бегоева за узорчатую изгородь, к «ситроену».

Стараясь сохранить лицо под тяжелыми взглядами боевых друзей, Руслан проследовал к авто, не спеша, с достоинством открыл дверь и исчез в салоне.

Симка села за руль, опустила окно и со счастливой улыбкой помахала угрюмой троице.

Друзья некоторое время молчали, с преувеличенным интересом наблюдая, как Симка выводит «ситроен» со стоянки и встраивается в поток движения.

Первым высказался Жорик:

– Видел дур, сам дурак, но таких безголовых вижу впервые.

– Есть немного, – согласился Сашка.

– Ну да, самую малость, – с чувством сплюнул Антон. Во рту было горько от табака и злости.

Саня по непонятной причине снова проявил лояльность.

– Влюбленная женщина – это за гранью добра и зла. Ты знал про этого черта? – спросил он Квасова.

– Знал, – нехотя признался Антон.

– И как ты в это вляпался?

– Сам не понял, – с нервным смешком ответил Квасов.

Сашка понимающе улыбнулся:

– Ясен пень, ради такой женщины можно и принципами поступиться.

– Мои принципы, что хочу с ними, то и делаю, – огрызнулся Антон.

Жорик выразительно поглядел на приятелей:

– Может, по маленькой?

– Почему нет? – Сашку по телефону рвали на части жена и теща, и он хватался за любую возможность уклониться от их поручений.

Квасов молчал. Саня проницательно посмотрел на друга: с каких это пор Антон стоит перед выбором: «пить или не пить»? Неужели все дело в…

– По маленькой так по маленькой, – смирился с неизбежным Квасов, но было поздно: Саня уже сделал выводы.

Беззлобно подтрунивая друг над другом, троица неспешно двинулась к стоящей на противоположной стороне дороги Сашкиной «девятке».

Отъехав от райотдела, Симка поймала в зеркале заднего вида глаза Руслана:

– Как ты?

– Нормально.

Установить контакт не удавалось.

Нахохлившийся Бегоев безучастно сидел сзади, и Симка на нервной почве принялась тарахтеть без умолку. Стоило ей закрыть рот, как тут же повисала пауза, Симе почему-то делалось страшно от этих безразмерных долгот, и она опять начинала молоть всякую чушь, изгоняя тишину, потому что с каждым разом прервать молчание становилось сложней.

Хотя Сима изнемогала от душивших ее желаний, слов и мыслей, сложность заключалась в том, что разговаривать было особенно не о чем: ничего не поделаешь, девять месяцев каждый жил своей жизнью. Теперь, чтобы сблизиться, хорошо бы чисто по-русски надраться и устроить душевный стриптиз. И то и другое не представлялось возможным с учетом трезвых мусульманских традиций.

Был еще один вариант: герои переплывают бурную реку, убивают дракона или пересекают заколдованный лес. Тогда общие эмоциональные переживания и физическое истощение, возможно, их сблизят.

Правда, было два но: дефицит времени и Руслан. Безучастный, как памятник, он откинулся на сиденье – спрятался от Симкиного настойчивого взгляда в зеркале.

Сима не осуждала Русика, наоборот – сочувствовала. Их история («Сима + Руслан», часть вторая) продолжилась задержанием ее героя – никуда не денешься, приграничный округ. Чего ждать от истории, если она неудачно началась и еще неудачней продолжилась?

Поняв, что старается зря, Симка на остатках энтузиазма выложила прогноз погоды на неделю и перешла к обзору рынка товаров и услуг.

Въезжая в спальный район, Серафима внутренне поежилась: вчера вечером она уже везла любимого домой… Дубль два должен, обязан оказаться удачным…

…Стоило племяннице с Русланом переступить порог, тетка спешно простилась и уехала домой, прихватив с собой Танечку и Маню – создала условия для встречи двух сердец.

Неприятное предчувствие, преследующее Симу с того момента, как Русика посадили в белую «семерку», развеялось.

Ничего-ничего, сейчас-сейчас. Сейчас.

Ведь ничего непоправимого не произошло: они только немного отвыкли друг от друга – вот и все. Не пройдет и получаса, уговаривала себя Сима, как все вспомнится и вернется. Вспомнятся и вернутся чувства и головокружительная страсть, которая толкнула их друг к другу.

Симка так старалась убедить себя в этом, что преуспела.

Пока Руслан смывал с себя негатив от пребывания в пенитенциарном учреждении, в темпе умыла и переодела Мадину – приготовила к смотринам.

Динка капризничала, не желала производить приятное впечатление на родного отца. В какой-то момент процедура показалась Симе унизительной, и она всплакнула, направляя слезы, как воду по оросительному каналу, во внутренний уголок глаза, чтобы уберечь макияж.

Вконец измучившись, не выдержала, шмыгнула на кухню, решив, что ей не помешает немного вина. Налила и почти залпом осушила бокал. И была поймана на месте преступления.

– Пьешь? – В проеме стоял хмурый Руслан.

Белоснежная рубашка только из упаковки, с симметричными примятостями и заломами, еще влажные после душа волосы.

Вопрос сопровождала кривая усмешка, в глазах вместо любви стыло осуждение.

Симка с нарастающей болью всматривалась в лицо своего Ромео: от улыбки, и от сросшихся бровей, и от упрямого подбородка, о котором она бредила почти два года, веяло холодом.

– Пью, – с бесшабашной легкостью согласилась Сима, – а что еще мне остается делать?

– Ну-ну, – продолжал кривиться Руслан, – есть в кого.

Шорты и прозрачная, как чулок, черная блузка, через которую можно было разглядеть каждую родинку на Симкином теле, постепенно завладели вниманием Руслана.

– Вот именно! – с вызовом подхватила Сима, проследив взгляд любимого. – Гены пальцем не задавишь! Тебе идет белый цвет. Подарок?

– Сам купил.

– Не ври! У тебя новая любовница? – Симка следила за любовником хищным взглядом, делавшим ее неотразимой.

– Женщина, молчи.

Руслан подошел так близко, что с Симки моментально слетела вся лихость. Глаза снова заволокло предательскими слезами.

– Русик, а ты не хочешь взглянуть на дочь?

– Покажи, – позволил Бегоев.

…Мадина вняла материнским невысказанным просьбам, уподобилась ангелу.

Разрумянившиеся во сне щеки лежали на груди, завитки волос обрамляли личико, пухлые пальчики шевелились, ротик улыбался.

Симке хотелось, чтоб дочь поразила отца в самое сердце.

– Что с ней? – в точности как сосед Квасов, спросил Руслан, с любопытством разглядывая дело своих рук. Ну, может, не совсем рук…

«И где же твой отцовский инстинкт?» – едва не выкрикнула Серафима, но вовремя прикусила язык. На сегодня с нее хватит глупостей. Она будет образцовой женщиной, воплощением терпения и мудрости – почти Пенелопой.

Не нужно быть строгой: отцовский инстинкт еще не проклюнулся – не успел.

– Дети часто во сне улыбаются, – просветила Сима. – Ну как, на кого похожа?

– На кого? – тупо переспросил новоявленный отец.

– Русик, – жарко зашептала Симка, – посмотри, какие волосы, какая кожа, посмотри, ладошка какая. Думаешь, мои?

– Нет, не твои, – самодовольно улыбнулся Русик, рассматривая дочь.

– Твоя копия.

– Да? – тешил мужское самолюбие папаша.

Удивительно, но именно в эту минуту Сима почувствовала себя обманутой. Даже дочь не захотела иметь с ней ничего общего.

– Конечно да! Пойдем на кухню, я покажу тебе фотографии. – Торопясь избавиться от глупой обиды, Сима прихватила увесистый фотоальбом и увлекла Руслана на кухню, где был накрыт стол для романтического ужина при свечах.

Свечи Серафима так и не зажгла.

– Не спеши с ужином, – прошептал Руслан, привлекая хозяйку дома к себе.

Симка забилась в горячих руках, издав стон, больше похожий на предсмертный.

– Русик, – судорожно хватая ртом воздух, умоляла Симка. Как долго у нее не было мужчины.

Русик молча делал свое дело: срывал одежду и целовал взасос (научила на свою голову).

– Русик, – просила Сима. Как давно ее никто не целовал.

Миллионы раз представляла Симка эту сцену. Миллионы раз проговаривала все нежности, проживала все оттенки желания. Только одного не могла представить – агонию любви. Ошибки быть не могло: это была она – агония.

Холодный кафельный пол впивался в позвоночник, сухая хлебная крошка больно колола нежную кожу – Симка с удивлением прислушалась к себе. Она испытывала совсем не те чувства, которые ждала и которые должна была испытывать. И вообще… Почему надо этим заниматься на полу?

Приоткрыла глаз и увидела лицо Руслана, склонившееся над ней.

Глаза любимого были закрыты, рот свела судорога, пот бисером выступил на лбу.

Хлебная крошка все больше отвлекала от процесса, Симка воровато просунула руку под ягодицу, нащупала и смахнула прилипшую колючку. Вместо сладострастия – постепенно копившаяся обида в самый неподходящий момент вырвалась из-под контроля, защекотала в носу.

Руслан открыл мутные глаза:

– Что?

И Симка впервые в жизни пошла на подлог: сыграла оргазм. Блестяще сыграла, со слезой. Не то что Руслан – не искушенный в любви пылкий мальчик на подхвате у Эроса, – никто бы не заподозрил игру. Ни один эротоман со стажем.

Стоя под душем, Симка снова всплакнула, уже от неудовлетворенности. И от досады на свою неуместную обидчивость. Какие могут быть обиды при такой частоте сексуальных контактов? Теперь жди следующего раза, если такая дура, упрекнула себя она.

…Разговор не клеился.

Руслан о чем-то молчал, пока разливал шампанское, пока Сима накладывала в тарелки жаренную с чесноком курицу, остался равнодушен к хачапури.

Молчание Руслана было сосредоточенным и драматическим, как у героев советских фильмов, стоящих перед нелегким выбором между долгом и чувством, и Симка со всей очевидностью поняла: молодой отец приехал проститься.

«Вот уж точно мог не отрезать кошке хвост по частям». Теплая волна снова подступила к глазам – сегодня тебе, Серафима, гарантировано обезвоживание организма.

– Не молчи, Руслан, – сдавленно попросила Сима и застыла в ожидании.

Любимый очнулся, вышел из гипноза, поднял бокал:

– За вас с дочкой.

От ничего не значащих слов было ни холодно и ни жарко.

Симка мобилизовалась и шагнула навстречу судьбе, как в открытый космос:

– Ты не останешься с нами на Новый год?

– Нет, не останусь, – тихо признался Руслан, с повышенным вниманием разглядывая лаваш, – я сегодня уезжаю.

– Как, сегодня? – Симка поискала глазами календарь: она ничего не путает?

Тридцатое декабря! Господи, сделай так, чтобы он остался! Вышел в подъезд, сломал ногу и остался у нее на диване домашним животным – она согласна!

– Да, у меня билет на ночной рейс из Сочи. Мне через час выходить. Отвезешь на вокзал?

Отвергая услышанное все существом, Симка заморгала накрашенными под Софи Лорен мокрыми глазами, переспросила:

– Через час?

– Да. Я заехал к вам по пути домой.

Перед мысленным взором Симки возник образ остывающей любви: Амур сложил крылья, устало закрыл глаза и вытянулся. Реанимация опоздала – не всем везет.

Похоже, ты погорячилась, Серафима. Возьми свои слова назад: не нужны тебе никакие переломы ничьих ног, и домашние животные тоже без надобности – пусть просиживают чужие диваны.

– Лучше бы совсем не приезжал, – вырвалось у Симки. Пенелопа за ненадобностью была отправлена на мифологическую свалку.

– Нет, ты бы подумала, что я испугался дядю Лечи, – оправдал свой визит Руслан.

– А ты не испугался? – Симка даже побледнела от предвкушения: сейчас она все ему скажет, этому глупому, самодовольному юнцу. До конца жизни будет восстанавливать мужское достоинство.

Неожиданно идея показалась сомнительной: может, лучше употребить этот час с пользой?

Лисьи глаза уже заволокло мечтой, но тут из спальни раздался мощный рев Мадины.

«Ты смотри, – внутренне усмехнулась Симка, – к чему приводит засохшая хлебная крошка – к серьезным разочарованиям в жизни».

Антон и сам был непритязателен в выборе одежды, лучшей расцветкой считал защитную, а всем фасонам предпочитал армейский. Но Боря Борисевич, с которым свел Антона Вовка Чиж, в своем надменном пренебрежении к форме был намного круче. В этом пренебрежении усматривалась религия.

Впрочем, Антон быстро утратил интерес к внешнему виду Бориса, переключившись на аппаратуру – филиал Центра управления полетами на дому.

Парень с полуслова понял, что беспокоит Квасова, и порадовал вопросом:

– А если искомый объект при регистрации не указал фактический адрес и телефон?

– На нет и суда нет. – Дану можно поблагодарить, с сарказмом подумал Антон, из-за нее он не чувствует себя таким одиноким. И тут же червь сомнения заполз в душу: может, это не Дану надо благодарить, а Симку?

Углубиться в размышления Квасов не успел – Борис уже установил провайдера и ждал дальнейших указаний:

– Будем читать почту?

– Это еще зачем? – удивился Антон.

– Вам видней.

Искушение порыться в переписке сочинительницы было велико, но Квасов проявил благородство:

– Нет, мне нужен адрес пользователя. Да, только адрес.

– Хорошо, – покорился Борисевич, которому удовольствие доставлял сам процесс взлома, а не чтение чужой корреспонденции.

Через несколько минут Антон стал обладателем номера московского телефона и московского же адреса.

Простившись с хакером, Квасов поехал домой, размышляя над превратностями судьбы.

Итак. Подозрения с Dana65 в вуайеризме были сняты, но это оказалось еще большей проблемой.

Квасов открыл, что легче было иметь дело с соглядатаем, чем с автором, предсказывающим судьбу. Кто ее знает, что она там настрадает, эта Предсказамус?

Антон не переставая думал о герое романа. Что его ждет? Его – в смысле, героя, а не его, Антона.

Герой мечтает встретить ту единственную, с которой доживет до березки, – кажется, так написала Дана? Что ж, пусть встретит! Квасов готов уступить лыжню герою. Возможно, в этом и заключается смысл происходящего? Надо перестать сопротивляться, затаиться, дать персонажу волю, пропустить вперед, посмотреть, что из этого выйдет, куда придет герой, а потом уже думать, как быть со всем этим.

Погруженный в себя, Антон очнулся только во дворе чужого дома и увидел, что стоит у подъезда старушенции из сто седьмой квартиры и ее кота Марсика.

Поднявшись на пятый этаж, Квасов огляделся в поисках зверя, не обнаружил и потянулся к звонку. В этот момент дверь распахнулась и на площадку вышла седая, высокая и тонкая дама с аристократичным, умным лицом.

– Здравствуйте. – Квасов отступил, пропуская даму.

– Здравствуйте. – Брови с немым вопросом приподнялись, и Антон заметил припухшие, покрасневшие веки.

– Я могу увидеть бабульку из этой квартиры?

– Я перед вами.

– А кроме вас здесь никто не проживает?

– Анфиса Германовна умерла. – Сухая рука с зажатым в кулаке платком прильнула к губам. Это была минутная слабость. Дама почти сразу отняла руку от лица и с ожиданием посмотрела на Антона. И он спросил, сам не понимая зачем:

– Когда?

– Как раз девять дней сегодня. Вы ее знали? – в свою очередь поинтересовалась дама.

– Как – девять дней? – По спине у Квасова побежали мурашки. Выходит, он видел старушку в день ее смерти?

– Ровно девять. Сегодня панихиду отслужили.

– А как это случилось? – пребывая в полном недоумении, спросил Антон.

– Ночью во сне умерла. Сердце слабое. Сталинские лагеря и прочие прелести репрессий, знаете ли. Так вы были с мамой знакомы? – снова спросила дама.

– Н-нет. – Антон попытался придумать приемлемое объяснение своему визиту, но в голову ничего не приходило. – Я из пожарной инспекции, в прошлый вторник поквартирный обход делал, сказал, что балкон надо освободить.

– Молодой человек, – грустно улыбнулась дама, – вы что-то путаете, Анфиса Германовна умела в ночь на вторник.

– Этого не может быть, – помолчав, возразил Квасов.

– Тем не менее, тем не менее.

– Вы не можете ошибаться?

– Видите ли, у меня есть заключение о смерти. Вам плохо?

Квасов прислонился к стене и смотрел на даму отсутствующим взглядом. Может, он действительно все перепутал, и это был понедельник? Нет, это был вторник – не приемный день у паспортистки Жанночки.

– Молодой человек, что с вами? – обеспокоенно повторила дама.

– Ничего, – Антон отлепился от стены, – все хорошо. А кот у вас есть? Черный такой?

– Кот исчез, – с сожалением произнесла собеседница Антона, однако во взгляде мелькнула тревога.

– «От скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда», – пробормотал Антон.

– Апостол Павел, Римские чтения, – обрадовалась дама, – последнее время мама впала в религиозный мистицизм и во всем видела Божий промысел.

– Да-да, в мистицизм, – эхом отозвался Антон.

Еще раз взглянув на номер квартиры – сто семь, никакой ошибки, – Квасов, не прощаясь, заковылял вниз.

* * *

…Квасов уже подходил к своему дому и в смятении бросил быстрый взгляд на окна: вдруг кто-то держит его на мушке?

Визит в сто седьмую квартиру поднял со дна души такую муть, о которой Антон даже не подозревал. Оказывается, в неведомых глубинах души Антона таился мистик. Теперь мистик поднял голову и шевелил губами: «…от терпения опытность…», а скептик удрученно молчал.

Именно в этот момент Антон и увидел под козырьком подвального магазина невысокого парня в бейсболке.

По нервному возбуждению, зародившемуся где-то в подкорке, и острому покалыванию в подушечках пальцев Антон безошибочно определил отца Мадины – младшей дочери Юн-Ворожко.

Ничего не подозревающий Руслан стоял на верхней ступеньке спуска в подвальный магазинчик.

В недавнем прошлом в магазинчике торговали порошками, гелями-шампунями и зубными щетками. Антон однажды покупал там какую-то мелочовку для дома.

Место было не многолюдным – внешняя сторона дома выходила на дорогу с остановкой и обнесенный высоким каменным забором экспериментальный участок сельхозакадемии, и торговля в магазинчике быстро сдулась.

Квасов мгновенно оценил подарок Небес: пару месяцев назад в подвале прорвало канализацию, и магазин был закрыт, о чем извещало объявление, на скорую руку приклеенное на опору под навесом.

Именно оно – это полустертое, обтрепанное, омытое дождями объявление о ремонте (никчемный клочок бумаги, вяло трепещущий на ветру), именно оно стало пусковым механизмом, катализатором, запустившим реакцию.

– Епэрэсэтэ. – Неужели это возможно: застать архара одного в таком месте – тихом и укромном? Такое могло случиться только с подачи самой судьбы!

Не все так плохо в этой поганой жизни! Наконец-то и на его улице случился праздник!

Антон тенью скользнул вдоль стены дома, укрытой разросшимся клематисом, и даже не поморщился от боли в ноге, испытывая непередаваемый, безудержный охотничий азарт.

Жертва стояла опустив голову и что-то рассматривала под ногами.

Антон видел прижатое к голове ухо и чисто выбритую уже не детскую, но еще не мужскую скулу и не успевший зарасти после стрижки затылок.

Квасова бросило в жар, когда он представил, что сейчас произойдет, – пришлось расстегнуть пуговицы на куртке.

Антон ускорил шаг. Боль не остудила, наоборот – подхлестнула.

Кроссовки глушили звук шагов, Квасов двигался мягко и почти бесшумно, однако Руслан внезапно обернулся и узнал стремительно надвигающуюся на него рослую фигуру.

Кровь отлила от лица Руслана: парень не отрываясь смотрел на тельник под курткой Антона. Квасов с хищным удовлетворением отметил: он все понял – этот маленький ублюдок, трахающий чужих баб.

Одним последним усилием ветеран преодолел оставшееся расстояние и борцовским захватом прижал к себе Бегоева.

– Что, обгадился, нохча? – просвистел срывающийся от ненависти шепот, и в следующее мгновение Бегоев полетел вниз по скользким от дождя кафельным ступенькам.

Руслан почти упал, но быстро оттолкнулся пальцами от пола и сбежал на несколько ступенек, стараясь сохранить равновесие.

Квасов догнал противника и снова толкнул. Цепляясь за кафельный бордюр, Руслан устоял и даже предпринял попытку прорваться наверх – безуспешную попытку.

Квасов, оскалившись, нанес удар – в грудь.

Точно таким ударом после демобилизации Квасов проломил одному неудачнику грудную клетку и дал себе слово не применять боевые навыки против мирняка, но сейчас – сейчас он имеет дело не с мирняком, нет, сейчас перед ним враг.

Руслан упал и скатился на нижнюю площадку.

Квасов подождал, пока парень поднимется, и вальяжно спустился к нему.

Теперь оба стояли перед наглухо закрытой дверью в магазин.

Увидеть, что происходит в углублении, можно было, только если подойти совсем близко: козырек и глубина спуска скрывали происходящее от случайных свидетелей.

Расчет Квасова был простым и верным: объявление о ремонте – его нечаянный заступник и покровитель, укроет от всевозможных ненужных эксцессов. Ему никто не помешает.

Никто не помешает увеличить счет.

Каждый мускул, каждый нерв в организме подчинялся воле Антона – ни с чем не сравнимое наслаждение, доступное избранным. Он, Квасов Антон, и есть избранный. Его избрала судьба, оставив жить.

Глаз наметил точку на теле жертвы – замок от молнии, прямо под полудетским упрямым подбородком. Бить надо туда – в кадык, свалить одним ударом. Вложить всю ненависть и взращенную за много месяцев жажду мести.

Глаз спокойно примерялся к траектории движения, рука несуетливо и послушно вспоминала отработанные годами навыки.

«Уничтожь врага», – отдал команду мозг.

– Руслан! – где-то наверху взметнулся Симкин крик. – Руслан!

Квасов так и не смог понять, что произошло в следующий момент.

Он услышал отчетливый голос: «Первая мысль – уничтожить. Это я поняла. Вторая-то мысль придет или нет? Вот что хотелось бы услышать».

Вторая мысль… Вторая мысль?

Призрак коммунистки-писательницы из сто седьмой квартиры возник из воздуха и заслонил помертвевшего от страха Руслана.

Квасов даже потряс головой, стараясь вернуть себе ясность мыслей. У старухи был скрипучий старческий голос, а этот – нежный и молодой.

Неужели он спятил? Конечно, спятил, если этот нохча все еще дышит.

– Русла-а-ан! – совсем близко надрывалась Сима.

Антон одной рукой сдавил горло противнику, слегка встряхнул и чужим от ярости голосом прохрипел:

– Слушай, ты, контрацептив, мне вальнуть тебя – как нефиг делать. Запомни: еще раз увижу где-то поблизости – совершу обрезание, и больше ты, сучонок, не сможешь не то что наших баб топтать, вообще никаких. Никогда. Кивни, если понял.

– Понял, – прохрипел Бегоев, тщетно пытаясь вырваться из стальных пальцев.

Антон с отвращением оттолкнул от себя зеленого героя-любовника, вытер руки о камуфляжные штаны и, сутулясь, выбрался наверх.

Сима вывела «ситроен» со стоянки, похвалив себя за четко выполненный маневр, подрулила к подъезду и огляделась.

Сколько она отсутствовала? Минут семь. Неужели так трудно подождать? Ведь договорились же, что Руслан останется возле дома во избежание случайных встреч с доблестной милицией.

Руслан как в воду канул.

Недоумевая, Симка объехала дом по кругу и поставила «ситроен» на углу для удобства обозрения местности.

Руслана не оказалось ни за домом, ни в соседнем дворе – вообще нигде не оказалось.

В голове роились разные мысли: не захотел, чтобы она провожала? Или его опять загребли в участок?

Понося мужскую логику и верность данному слову, Сима вышла из машины и постояла, понимая всю бессмысленность каких-либо действий. Зачем искать человека, который не хочет быть найденным?

Однако, подчиняясь сердцу, а не рассудку, вбежала в подъезд и позвала Руслана, послушала эхо и позвала еще раз – с тем же успехом можно было обращаться к ореховому дереву напротив дома.

Выбежав из подъезда, Симка рысью припустила в другой конец двора и снова позвала – с тем же успехом: голос бессильно бился о глухие стены домов и слепые оконные стекла.

Руслан не откликался.

После короткого перерыва опять начинался дождь, какая-то мамочка с коляской оглянулась на мечущуюся Симу.

Все верно, она выглядит как мать, потерявшая ребенка. Серафима разозлилась: Руслан все-таки не дитя, он не мог потеряться. И она не его мама – вот что главное.

Смирившись с тем, что любимый смылся, не прощаясь, по-английски, Симка решила вернуться домой, и в этот момент увидела Бегоева – он появился из-за угла дома и шел по узкой асфальтовой полосе под балконами первого этажа.

– Где тебя носит? – взорвалась Симка и только тогда рассмотрела вчерашнего любовника.

Первое, что приходило в голову: Руслан в одиночку убил дракона, переправился через бурную речку и пересек заколдованный лес.

– Поехали, – не глядя на Симу, замогильным голосом попросил Руслан.

– Поехали, – растерянно кивнула Сима, возвращаясь к «ситроену», – у тебя куртка грязная. И джинсы. Ты где был?

Руслан не ответил и молчал до самого вокзала, и Симу не покидало чувство, что она везет случайного попутчика, которого подобрала на обочине. Сравнение показалось точным и обидным. Руслан и был попутчиком: сейчас сойдет на нужной ему остановке и поминай как звали.

Правы оказались все, начиная с усатой киоскерши и кончая Наиной. Все говорили, что ничего не выйдет, что разница слишком большая.

В чем разница-то? «Да во всем, – отвечала себе Сима голосом Наины – оппонента и гуру, – в возрасте хотя бы».

Сима никого не слушала и вот теперь везет Руслана на вокзал и даже не ждет никаких объяснений. А очень бы хотелось послушать хоть какие-то, пусть самые нелепые. Например, что они не могут быть вместе, потому что у них разная группа крови. Или потому что Русик не выносит картошку, а Симка обожает, особенно жареную. Ну должно же быть хоть какое-то объяснение всему этому сумасшествию!

На проходящий поезд они едва успевали, и у них с Русланом оставались считаные минуты, чтобы расставить точки над i.

– Что случилось, пока ты меня ждал? – замерев на последнем перед привокзальной площадью светофоре, спросила Сима. Последний светофор – это последняя возможность услышать тихий голос с рвущим душу акцентом и, если повезет, докопаться до истины.

– Я понял, что я здесь чужой.

Смысл сказанного дошел до Симы не сразу, собственно, поэтому она смогла спокойно переключить скорость, найти место на площади и припарковаться.

– Я ничего не понимаю, скажи, что случилось? – взмолилась Симка, заглушив двигатель.

– Пока я тебя ждал, мне объяснили… – Руслан безуспешно поискал подходящее слово. – Короче, мы не сможем быть вместе.

– Кто? Кто тебе это объяснил? Не Квасов, случайно?

– Сима! – Руслан с горячностью развернул к себе Симку за плечи, и она узнала прежнего, влюбленного в нее мальчика, с которым они тайком от Юлия ночь за ночью согревали друг друга в стылой дешевой гостинице. – Так считают все. Нам нигде не дадут жить! Мне – здесь, тебе – у меня на родине. Везде, где есть твои или мои земляки, везде мы будем белыми воронами.

Сима смотрела прямо в рот Руслану. Что она хотела услышать? Какую сакраментальную истину? Все это и многое другое ей говорили Наина и Алена, и куча разных чужих людей – многоголосый хор так и стоял в ушах. Кажется, не высказался только глухонемой старик дворник в единственном супермаркете их северного городка.

Темные губы шевелились, но Симка уже не слушала – повторы ей были не интересны.

– Раньше ты так не считал, – с горечью заметила Сима. Земля уходила из-под ног, пропасть неотвратимо увеличивалась в размерах. Пропасть между двумя мирами. Или планетами.

– Это не я так считаю, это они…

– И что теперь?

Руслан выпустил Симу, обмяк.

– Не знаю, – признался он, – дядя и брат не в курсе, что я здесь. На этот раз получилось их обмануть, а как дальше будет, не знаю. – Более беспомощные слова трудно было представить.

– Как – не знаю? Ты же мужчина? – отчаянно запротестовала Серафима.

– Я плохой мужчина. Я не могу защитить тебя и Мадину от дурных людей.

– Каких дурных людей? Где они? Какое нам до них дело? Оставайся с нами, и будем жить как все.

– И через день оказываться в ментовке?

– Ничего, потерпишь, – обозлилась Сима, но тут же поспешила успокоить любовника. – Русик, им когда-то надоест тебя задерживать. Найдешь работу, обживешься здесь, станешь своим.

– Никогда я не стану здесь своим! – взорвался Русик.

– Это значит, мы не станем тебе своими! – заорала Симка.

– Молчи, женщина! Ты все вывернула наизнанку! – запальчиво возразил Руслан.

– Давай уедем куда-нибудь, за границу, – не слушая Руслана, кричала Сима, – везде люди живут!

– На что живут? На пособие?

Блестящая работа, дядя Лечи! Ты поработал на совесть!

Пособием запугивал, как жупелом. Все верно. Иммигранты – люди второго сорта, чтобы выжить, должны держаться стаей.

Мокрая площадь понуро внимала ссоре обреченных любовников.

Оба замолчали: Симка в тоске и отчаянии, Руслан со злой решимостью. Это была их первая и, похоже, последняя ссора.

Дикая усталость навалилась на Симку, она откинула голову на подголовник и уставилась в окно. Просто Монтекки – Капулетти какое-то. Все правы, кроме двоих несчастных влюбленных. «Влюбленных»? Нет никаких влюбленных. Что с ними стало?

В висках молоточками стучали вопросы: почему? Почему они крепки задним умом? На что надеялись? Что теперь с нею будет? Кому она с девчонками нужна? Что она натворила? Не приспособленная к раскаянию Симка впервые пожалела о благополучной, хоть и скучной жизни с Юлием.

Не решаясь смотреть на Руслана, Симка разлепила пересохшие губы:

– Уходи.

Хрустнула кожа сиденья, разъехался замок на куртке. Руслан прокашлялся:

– Здесь немного денег. – На приборную доску лег конверт.

Симка подняла бровь: вот, значит, как?

– А дядя разрешил? – не удержалась, поддела Руслана Сима.

– Он и предложил отправить тебе деньги.

– Какой послушный мальчик.

Еще минуту назад, пока Руслан не выложил этот продолговатый почтовый конверт без подписи и обратного адреса, все еще не было таким категоричным.

Конверт с деньгами – это уже похоже на ультиматум.

Теперь эта свора диких соплеменников Русика выдвинула другие требования. Теперь им мало, чтобы она, Серафима Юн-Ворожко, отпустила своего мальчика. Теперь им нужно, чтобы она все забыла, вычеркнула из памяти.

Красно-желто-зеленые, как на жостовских подносах, розы на конверте расплывались, в груди пекло от боли. Все правильно, все правильно… Проигрывать надо уметь.

Ощетинившийся против нее и Мадины клан Бегоевых может праздновать победу.

Достопочтенный дядя Лечи, брат Алан, тетушки, двоюродные сестры, племянницы, невестки, свояки и усатая киоскерша с дочерью (наверняка такой же усатой, как мать) – все они хотят одного: чтобы у Мадины не было этой ветви родни. Что ж, пусть все так и будет.

Симка закусила губу, собираясь с силами.

– Убери. Мне ничего не надо, – выдавила она.

– Это не тебе. Это дочери. Мне пора, Серафима.

– Уходи, – так и не взглянув на Руслана, устало повторила Сима.

Впустив в салон облако промозглой сырости, Руслан хлопнул дверцей. Шевелиться не хотелось, сидела бы и сидела так, пока сердце не остановится.

Сима усилием заставила себя повернуть голову: впервые вослед смотрела она, а не ей.

Антон не мог прийти в себя. Без передышки, поминутно, эпизод за эпизодом прокручивал в памяти случившееся.

Кафельные ступеньки. Бледное лицо Бегоева, свои пальцы на его горле… Серафима что-то кричала, звала Руслана – это все Антон понимал. Не понимал того, что случилось за этим. Почему он отпустил мальчишку? Чей голос ему померещился?

Определенно, какая-то чертовщина творится вокруг него.

Внушаемым Квасов никогда не был, а здесь кто-то внушил ему мысль не убивать…

Не то чтобы внушил, но заставил усомниться в своей правоте. Да, именно так.

А Квасов в принципе не привык сомневаться. Как участник боевых действий, Антон свято верил: бывших врагов не бывает – этот слоган война выжгла огнем в душах участников. Этот слоган забил поры, печень и мозг, блуждал в крови и уже вырабатывался самим организмом.

Тем более непонятно, почему дрогнула занесенная для удара рука…

Антон Квасов струсил?

Вот только не это. Ничего общего со страхом он не испытывал в ту минуту. Что тогда, что? Что это было? Жалость? Тоже мимо. Это чувство последний раз Антон переживал, когда к их роте прибился раненный осколком пес.

Тогда что помешало? Ведь он был на волоске от убийства.

Уголовный кодекс? Вранье: ничего утилитарного в его поступке не было. Квасов вообще не думал о возмездии, о том, что придется провести в тюрьме несколько долгих лет после убийства.

Антон так и не нашел ответ на этот простой вопрос: что его остановило? Ведь он не блефовал перед этим молокососом, когда говорил, что ему ничего не стоит «вальнуть» человека.

Ему действительно это ничего не стоит – его учили убивать и он не был худшим! И никаких психологических барьеров: даже если этот чувак не воевал, то наверняка пасся в стайке пацанов по обочинам чеченских дорог и прицеливался темным глазом в солдат РА и, значит, нес в себе скрытую угрозу.

Тогда в чем причина? Анализу этот шаг не поддавался, иначе как помрачением объяснить свой поступок Антон не мог.

Если и так, то он… не жалеет об этом – вот что по-настоящему обескураживало.

Тщетно промучившись, Квасов решился спросить у Даны. В конце-то концов, это ее герой!

«Влад по своей природе благородный и порядочный человек. Война искорежила его личность, его эго, но не убила. Собственно, об этом и роман». Антон прочитал ответ романистки и почувствовал душевный комфорт: злость вернулась. Все лучше, чем эта беспомощность и растерянность, в которой он пребывал уже несколько часов.

Искорежила, но не убила, говоришь?

Глупая курица! Инфантильная сочинительница дешевых романов!

Вспышка ненависти, которую испытал Квасов, улеглась только под действием водки.

…Сима потеряла счет времени, сидела в машине на площади, пока не стемнело и не зажглись фонари. Тогда только пришла в себя, огляделась и заметила группу мужчин перед зданием вокзала.

Между колоннами у входа стояли шестеро. Один из шести с трудом держался на ногах – его поддерживали.

Симка включила «дворники» и близоруко прищурилась, всматриваясь в силуэты. Она и сама не могла бы объяснить, что ее так заинтересовало.

Фонарный свет падал на мокрые мраморные ступени, отбрасывал тени за колонны, выхватывал из темноты косую дождливую морось.

Нет, слишком далеко.

И, щелкнув пультом сигнализации, Симка забросила на плечо сумку, раскрыла зонт и потащилась по лужам через дорогу.

Теперь Серафима отчетливо видела мужчин.

Судя по камуфляжным костюмам, трое из группы были военными – с рюкзаками и зачехленными ружьями, а трое – милицейскими. Между ними что-то происходило.

Серафима никак не могла перейти дорогу – пропускала одну машину за другой, потом троллейбус заслонил происходящее. Наконец путь был свободен, Сима перебежала на другую сторону и поняла, что ее так влекло: в одном из камуфляжных она узнала Антона.

С нижней ступеньки уже можно было различить голос Квасова – еле ворочая языком, Антон утверждал, что не пьян, в доказательство порывался пройти по прямой, но получалось ровно по формуле «шаг вперед и два назад».

Сашка и Виктор – Сима узнала бы этого мерзавца, этого негодяя с кулаками громилы из тысячи бойцов в масках со спины – стеной стояли за Антона, не отдавали друга милиции-хранительнице-троеручице.

В голове у Симки мелькнула благоразумная мысль незаметно смыться, но было поздно – Виктор некстати увидел ее и узнал.

– Вот! Майор, смотри! – победно заявил одиозный друг Квасова. – Жена братишки приехала, так что все будет о’кей! Я же тебе говорил, а ты не верил!

Услышав о жене, Серафима отступила и огляделась: где жена? Какая жена? Чья?

Виктор в два прыжка оказался рядом, распростер объятия, стиснул и потащил наверх.

Подхваченная сильными руками, Симка перебирала ногами почти на весу.

– Что вам надо? – вяло сопротивлялась она.

– Помощь, – быстро шепнул Виктор и подтащил Симу к остальным участникам конфликта.

– Сима, как ты вовремя. – Саша Чесноков ограничился кивком: руки были заняты – обнимали Антона.

Архаровцы расступились, впуская Симку в центр кружка.

– Вы жена? – с легким оттенком подозрения поинтересовался уже злой и красный майор, которому светило до конца смены совершенно бесплатно препираться с этой гопкомпанией на ступеньках под дождем.

Симке понадобилось несколько секунд, чтобы вникнуть в расстановку сил:

– Жена, товарищ майор! Что натворил этот алкоголик?

Алкоголик выглядел слегка озадаченным.

– Кто женат? Я женат? – Квасов глумливо хмыкнул, сложил губы дудочкой и потянулся к Серафиме с поцелуем.

– Фу, – брезгливо поморщилась Сима, – когда ж ты успел так набраться, мерзавец?

– А когда ты уехала со своим любовником, – с несчастным видом сообщил «супруг».

Это последнее заявление друзьями было встречено скорбным молчанием, зато породило смешки со стороны патрульных.

– Ах ты, гад! – Симка – на пробу – влепила Квасову увесистую пощечину, от которой лжесупруг стал заваливаться вбок, но был подхвачен верным Санчо.

Тот самый Виктор – отмороженный молотобоец с глазами очковой змеи, Виктор, который не простил ей лезгинку, – смолчал, только зубами скрипнул… Вот это да-а!

Не встретив препятствий, Симка вышла на оперативный простор:

– Допился, чертяка! Что обо мне добрые люди-то подумают, а? Какие любовники, если дома семеро по лавкам, завтра Новый год, а тебя носит черт знает где. А я, значит, целый день за ним бегай, – обратилась к майору задохнувшаяся праведным гневом Серафима. – Спасибо, что остановили этого придурка, господин офицер. Это счастье, что он еще не успел ничего натворить!

Господин офицер переводил взгляд с Квасова на Серафиму и обратно.

– Н-да, – пробурчал он.

Сдвинув брови, Симка продолжала спектакль:

– Говори, куда намылился?

– Так на охоту, – непослушными губами выговорил Квасов.

– На какую такую охоту?

– Щассизонкабна.

Симка скорее догадалась, чем поняла: сейчас сезон на кабана. Этот факт почему-то задел за живое новоиспеченную супругу: она пригласила соседа на праздничный вечер, а он, значит, променял ее с детьми и теткой на кабана?

– Сезон, говоришь? Какая тебе охота, сучий потрох? Тебя, охламона, дети ждут, а он, видите ли, намылился на очередную пьянку с какими-нибудь шалавами! Отец называется! Елку бы купил вместо водяры! Одно и то же, товарищ майор, каждый праздник лыжи навострит с друзьями (Виктор и Сашка были удостоены убийственного взгляда), то на дачу к кому-нибудь, то вот на базу охотничью, а ты тут сиди как знаешь. Ненавижу! – разорялась Симка, не забывая исподтишка наблюдать за зрителями.

– Какие дети? – пьяно удивился Квасов, за что был награжден еще одной оплеухой.

– Спокойно, гражданочка! – вклинился страж порядка, но опять был опрокинут атакующим танком по имени Серафима.

– «Какие дети»?! – взвизгнула Симка. – Ах ты, паскуда! Это же надо! Троих детей настрогал и еще спрашивает, какие дети!

– Один – точно не мой, – рубанул рукой Квасов и упрямо поджал губы.

Серафима нацелилась в физиономию Антону, но майор вовремя сообразил, что незадачливого супруга пора спасать.

– Гражданочка, не трогайте задержанного, дома будете воспитывать мужа.

И тут Симке пришла в голову гениальная идея.

– Товарищ милиционер! Заберите у моего балбеса это чертово ружье! Очень прошу вас! Пьяный – он такой дурной, что мы его боимся! – Выглядела при этом чертовка очень убедительно: брови домиком, ладони молитвенно сложены, ротик приоткрыт, на глаза, обращенные к майору, навернулись слезы – Вера Холодная отдыхает.

Майор даже расстроился, что такая потрясающая идея не ему первому пришла в голову.

– Ну-у, ружье я просто обязан изъять.

Тут уже Саня и Виктор не стерпели и чуть не в голос взвыли:

– Ты чё, майор? Почему?

– По какому праву? Майор, ты же смотрел документы, разрешение есть, все в порядке!

– А по кочану, – отрезал майор. – Очухается, приедет, поговорим.

У Симки случилось головокружение от успеха.

– Так ему и надо, товарищ майор. Нечего блудить по лесу, когда семья дома некормленая. Все люди как люди, а я вечно одна с детьми. Как с семьей побыть, в парке погулять или там на аттракционах, в аквапарк сводить, детям радость доставить (знаете, наверное, как дети любят поплескаться в жару), в кино, или на стадион, или еще куда – не выгонишь, а как водяру жрать – всегда пожалуйста. Все, мое терпение лопнуло. Уйду от тебя, – в этом месте Серафима усилила громкость, – не посмотрю, что трое детей. Вот тогда посмотрим, кто без кого пропадет! Понял, поганец? Ух, урод бесстыжий, зенки залил, глаза б мои тебя не видели! – завершила выпад Симка и для большей убедительности дала Квасову подзатыльник.

«Ну не стерва ли?» – читалось на физиономии Плотникова, обращенной к Саньке. Саня, однако, все силы тратил на то, чтобы не упасть вместе с Антоном, и в обмен взглядами не включился.

– И друзей себе нашел таких же уродов, как сам! – вставила фитиль Симка.

Зачехленное оружие перекочевало к майору, Серафима стряхнула ладони и с чувством исполненного долга произнесла:

– Хай йому грець и бис в печинку.

– А протокол? – сунулся было Виктор, но Симка-змея отомстила:

– Какой еще протокол? Мы с майором доброе дело сделали, предотвратили, можно сказать, преступление. Пьяный с ружьем – то же что пьяный за рулем! Правда же, майор?

Это был шах и мат.

– Так точно, – поддакнул подобревший представитель власти и перешел с протокольного на доверительный тон: – Держи своего капитана на коротком поводке, не спускай.

– Капитана? – на волне, механически переспросила Сима.

Майор кивнул на Антона:

– Военный человек, защитник отечества, а замашки как у смотрящего на зоне. Уводите его отсюда уже, пока я добрый.

Симка рассеянно кивнула:

– Да, ведите его в машину. Вон, слева, – при этом она показала направо, – держите ключи.

Обреченно вздохнув, Саня и Виктор потащили друга в сторону парковки, где в ряду мокрых авто блестел боками черный «ситроен», а Симка задержалась возле майора.

– Господин офицер, а что вы сейчас про капитана хотели сказать? – поинтересовалась псевдосупруга.

– Хотел сказать, что твой капитан военным билетом размахивает, только звание и награды позорит, – по-отечески попенял майор, – вот что делает война с мужиками.

– Так война, она и есть война, – неопределенно промямлила Серафима, что-то усиленно соображая.

– Ну да. К нам в отделение таких вот понабрали, ветеранов-участников, – майор кивнул в сторону отбывающей троицы, – от них одни неприятности. Палят из оружия табельного почем зря, все воюют, никак не навоюются.

У Симки на лице поселилась глуповатая улыбка.

– Ага, – только и смогла выговорить она.

– Ты давай построже с ним, и не вздумай жалеть – жалость унижает. Ты так ему спокойно и тихо, без крика объясни, что сил больше нет терпеть, мол, если хочешь сохранить семью, бросай куролесить, – напутствовал Серафиму майор.

– Спасибо, – на автопилоте поблагодарила Серафима, обескураженная сомнительной новостью, и на слабых ногах направилась к машине.

«Звание и награды»?

Значит, Квасов принял хлопок лопнувшей покрышки за настоящий боевой взрыв? И укрыл ее от этого взрыва…

А лезгинка? Танец врага?

Да они больные на всю голову – эти ветераны!

Господи, ну за что ей это? Из огня да в полымя.

Как сказала бы Наина (милая, добрая, самая лучшая из всех существующих в мире тетушек), одно зло порождает другое. Следовательно, Руслан породил Антона Васильевича.

А кто породил Руслана? Юлий. А Юлия?

Здесь Симка почувствовала в формальной логике ущерб: выходило, что Ленчик Ворожко был наименьшим злом, а поверить в это было невозможно.

Пока мокрая и продрогшая до костей Юн-Ворожко доковыляла до «ситроена», Антон уже храпел на заднем сиденье.

За рулем без зазрения совести устроился Виктор, рядом с водителем восседал Саня.

– Э-э, – заикнулась было Серафима, но была остановлена нахальным предложением:

– Падай назад.

И Симке ничего не оставалось, как втиснуться на заднее сиденье, под теплый бок к храпящему сучьему потроху, охламону, алконавту, оказавшемуся… ветераном боевых действий. Ой, Божечки, ой, миленький!

– Саша, – едва только они выбрались с площади, обратилась к Чеснокову Сима, – а где служил Антон?

Виктор опередил друга:

– У него и спрашивай. Захочет – ответит.

– А я не с тобой разговариваю, – прикрикнула Симка на зарвавшегося водилу, – раскомандовался тут.

– Тихо, тихо, – поспешил вмешаться в перепалку Саня, – тут никакого секрета нет, Антон служил на Кавказе. Неужели ты не знала?

– Нет, – недовольно призналась Сима, – понятия не имела.

– Не хотел – и не говорил, – опять встрял Виктор.

– Слушай, заткнись, а? – окрысилась Сима и повернулась к Сане. – Он из-за ранения уволился?

– Может, хватит сплетничать? – взъелся Виктор.

– Ты меня достал! – Бычий затылок Виктора выводил Симу из себя. – Один ты весь такой идеальный и правильный, прямо Мэри Поппинс с Вишневой улицы!

Саня хмыкнул, за что был награжден тычком.

– Поскалься еще! – прорычал Витька.

– На дорогу смотри, – завопила Сима, – у меня трое детей, между прочим!

– Вот уж точно, – желчно подтвердил Виктор, – между прочим.

– Слушай, – Симка не на шутку обозлилась, – у тебя самого дети есть?

– Не твое дело.

– Так я и думала: дети есть и живут с матерью. – Иногда Серафима поражала не только женскими прелестями. Особенно когда злилась.

Виктор напряженно молчал, а Санька оглянулся через плечо и подмигнул Симе.

– Ты в своей жизни разберись, – почувствовав поддержку, вдохновилась Сима, – безупречный ты наш.

Затылок Виктора красноречиво говорил о состоянии хозяина – оно было на грани аварийного.

– А ты в своей уже разобралась?

– Разобралась.

– Давно ли? – Зеркало рикошетом отправило в Серафиму презрительный взгляд.

– Твое-то какое дело?

– Какое мое дело? – Плотников резко сбросил скорость и прижал машину к обочине. Квасов при этом свалился на Серафиму, а сзади раздался яростный сигнал, и мимо пронесся джип.

– Витек, Витек, – сунулся Саня, но был остановлен невидящим взглядом – взглядом василиска.

Плотников резко обернулся, приблизив к Симке искаженное сдерживаемой злобой лицо:

– Какое мое дело?

Саня вцепился в Плотникова:

– Витька, брось, не заводись. Давай, поехали, – негромко попросил он друга.

– Я в порядке, Саня, я в порядке, – отвел Санину руку Виктор, – я ей все доступно сейчас объясню, на пальцах. Зачем я четыре года на пузе ползал по горам? Чтобы каждая дура трахалась с пастухами? И я при этом молчи?

– Какие горы, какие пастухи? – проблеяла Симка. Она совершенно не понимала, о чем речь.

– Те самые, дорогуша, – оскалился Витька, – те самые. Кавказские называются. Думаешь, я воевал, и Тоха, и Лешка, и все братишки для того, чтобы наши бабы ноги раздвигали перед нохчами? Это что ж за паскудство такое, а?

– Перед кем? – Симка даже забыла обидеться на раздвинутые ноги, так непонятно говорил Виктор. Как на эсперанто.

– Чеченцами! – выплюнул Виктор. Салон наполнился жгучей ненавистью, настоянной на отчаянии и боли.

Симка вжалась в спинку сиденья.

– Но они же все разные, – пробормотала она дрожащими губами.

– Разными они были, может, лет пятнадцать назад. А сейчас – все одинаково ненавидят нас.

– Я тебе не верю! – выкрикнула Симка и разразилась слезами.

Квасов от Симкиного крика завозился и открыл глаза.

– Опять ты? – сонно пробурчал он и махнул перед носом ладонью, пытаясь прогнать видение.

– Не веришь? А ты поезжай туда, почувствуй на собственной шкуре! Сидит на всем готовом, в тепле, в добре, и не верит она!

– Вить, – снова подал голос миротворец Саня, – отстань от девушки, ты же видишь, она расстроена.

Поздно. Обвинения легли могильной плитой на Серафиму, стали последним испытанием в этот вечер плохого дня. Симке захотелось умереть, только не слышать прокурорский голос.

Виктор осклабился:

– Как же, такую расстроишь! Поплачет – меньше на толчок сбегает.

– Ты злой, – прорыдала Симка, – злой!

– А как я буду добрым, – снова взвился Виктор, – если я прихожу с войны, а здесь такие, как ты, дуры комолые, любовь крутят с теми, кого я там не замочил.

– Это не война! – запротестовала Симка. – Это жизнь! И отстаньте от меня, все! Война, война! Задрали! У вас везде война. И там и здесь! А жизнь где? Раз у самих жизни нет, то и у других ее не должно быть? Да ты просто завидуешь!

– Чему?!

– Ты не способен чувствовать ничего, а другие – способны!

– Ну и кто тут способен чувствовать? Пастух твой? Где же он тогда? – Это был сильный аргумент.

Крыть было нечем, Симка рванула новенькую ручку замка, чуть не выдернув ее с мясом, толкнула дверь, вырвалась на волю и, сотрясаясь от душивших рыданий, побежала по дороге.

Мимо с шумом проносились машины, Симкина тень в свете фар удлинялась до бесконечности и исчезала на границе между светом и тьмой.

Сима быстро выдохлась и побрела, не разбирая дороги, по лужам и грязи. Слезы мешались с дождем, лезли в рот.

– Ой, Божечки, ой, миленький, какая же я дура, – приговаривала Сима, слизывая соленые капли.

«Ситроен» наконец тронулся следом, обогнал, перекрыл пути к бегству и затормозил.

– Сима, садись, – позвал Саня, выходя из машины, – давай, давай. Поедем домой. Тебя уже, наверное, дети потеряли. Не сердись на Витьку, он отличный парень на самом деле.

– Просто душка, – пробубнила Симка в нос.

Чесноков мягко подтолкнул Серафиму к радушно распахнутой дверце, за которой похрапывал ветеран Квасов. Юн-Ворожко с обреченным видом приткнула на сиденье зад, исхудавший от переживаний. Ни о каких десяти кулаках речи не могло быть, а всего-то день прошел.

– Девочка моя, – сонно пробормотал Квасов, устраиваясь на Симкином плече, – ты такая потрясная…

Новогодняя ночь катилась к завершению. Исполнив все куплеты, прочитав все стихи, получив подарки и набив животы вкусностями, дети уже видели сны, а Квасова не покидало иррациональное чувство, что ему никуда не надо, что он уже дома.

Вообще, в процессе застолья с Антоном случилась какая-то странная метаморфоза. В самом начале, пока не появились пельмени, Квасов еще пребывал в состоянии повышенной боеготовности, но после пельменей заметно размяк. Маленькие, на один зуб, сочные, ароматные, одинаковые, как пуговицы, пельмени сами прыгали в рот и изгоняли бесов раздражительности и злобы.

Молочный поросенок, запеченный с гречкой и грибами, посадил цепного пса внутри Квасова на якорную цепь. В ту минуту все и случилось – в том смысле, что Рубикон был перейден. Бесовское войско было смято и рассеяно, и участь его была жалкой, а цепной пес Квасова уже ел с руки.

– М-м-м, – одобрительно промычал Антон, отведав поросенка, – кто готовил?

– Сима. Она у нас способная, – с гордостью отрекомендовала Наина.

С поразительной скоростью Антон сметал все, что Симка подкладывала ему в тарелку.

Белые розы, принесенные Квасовым, стояли в вазе с пихтовыми ветками. Салфетки, скатерть, серебро, прозрачный фарфор и свечи дополняли сервировку и придавали особую прелесть разговору – о таком празднике Квасов не мог и мечтать.

Разговор крутился вокруг общих тем, пока Наина ловко не перескочила к воинской службе и не сравнила ее со служением Богу.

– И монашество, и воинство строится на отречении, – делилась наблюдениями Наина, – и те и другие – избранные. Насколько я помню, существовали даже какие-то кастовые рамки: дочь священника могла выйти замуж либо за священника, либо за человека военного сословия. Мистический дух, отшельнический какой-то присущ и тем, и тем. По-моему, это вообще неисследованная тема. Это мое, конечно, мнение.

Симка могла голову прозакладывать, что эту тронную речь Наина приготовила заранее, зная, что в гости ожидается Квасов.

– Да, – Антон порылся в проспиртованной памяти, – в трехлетнем возрасте Александр, будущий Невский, принял посвящение в воины. Обряд совершал святитель Симон, суздальский епископ.

– Мне кажется, это культовое событие – присяга, – обрадовалась Наина, – смотри, в монахи и священники тоже ведь посвящают. Где ты видел, чтобы инженеры, учителя или там, не знаю, библиотекари проходили обряд посвящения?

– У врачей клятва Гиппократа есть, – лениво возразил Квасов. После шестой смены блюд блистать умом было все равно что колоть дрова – того и гляди, заворот кишок получишь. В данном случае – заворот мозгов.

– Допустим. Я все веду к тому, что солдат – это больше чем профессия.

– Монахам трижды предлагают ножницы перед пострижением, а воинов не спрашивают. – Наполеон лишил Квасова остатков воинственности. Теперь Квасова можно было сравнить с ручным, совершенно безобидным ньюфаундлендом, на котором так любят кататься детишки.

– Ну, хватит, – вклинилась Сима, – с вами со скуки умереть можно. Новый год, а вы завели волынку: воины, монахи, дух отверженности.

– А мне интересно, – заступился за воинов и монахов Антон, – я над такими вещами как-то не задумывался.

– Вот и дальше не задумывайся, – посоветовала Симка.

– Это она ревнует, – улыбнулась Наина, – она девочка неглупая, только избалованная.

Антон быстро посмотрел на ревнивицу. Эти лисьи глаза… Кого они напоминают? «Бриджит Фонда! – вспомнил Квасов. – Ну конечно!»

– Я избалованная? Я? – возмутилась Сима.

– Это очевидно, – веско подтвердил Квасов.

Взгляд Антона, как приклеенный, следовал за Серафимой, но самому Квасову казалось, что он посматривает на соседку незаметно, украдкой.

Да он почти и не смотрел на эту ровную, плавную линию рук, открытых взглядам от плеча до кончиков ловких наманикюренных пальчиков. На узкие запястья, на высокую шею, на гибкую спину, переходящую в такую аппетитную задницу, что она могла поспорить с пельменями, на стройные ноги с высоким подъемом и маленькой ступней, в черных прозрачных колготках, обутые в лодочки. На лиф с выступающими округлостями грудей. Чего он там не видел? Все как у всех. «Все как у всех», – упрямо повторил Квасов и представил это «все». И едва уцелел от вспышки страсти.

Почему эта женщина досталась другому, а не ему, глядя на хозяйку дома, подумал Квасов. Почему все, что мог дать этой женщине он, уже дал тот, чужой парень из-за речки, Руслан Бегоев? И даже ребенок его.

– А где встречают Новый год твои друзья? – издалека донесся голос Серафимы, и перед Квасовым появился еще один кусок наполеона.

Была надежда, что сосед увлечется тортом и перестанет, наконец, пялиться, думая, что никто этого не видит.

– По-разному: с семьями, у кого есть, с друзьями, у кого есть. Наверное. Я как-то выпал из контактов со вчерашнего вечера.

– Не жалеешь?

– Нет, не жалею, мне с вами хорошо. Правда. – Физиономия Квасова выражала раскаяние.

Подстегнутая этим обстоятельством, Наина поднялась с чашкой в руке:

– Кому еще чаю? Антон?

– Можно, – кивнул Квасов. Странное, поначалу пугающее чувство, что он дома, среди своих, усиливалось с каждым часом.

Лед растопила Маня: без церемоний забралась на колени к дяде Антону и достала из-за пазухи собственноручно изготовленную, примятую по углам открытку с карандашным рисунком. Бледно-зеленые деревья с красными плодами произрастали на черноземе, с бледно-синего неба светил бледный солнечный круг, во всем этом великолепии стояли, взявшись за руки, схематично изображенные мама, папа и три девочки – будто только что водили хоровод.

Взглянув на открытку, Квасов моментально вспомнил детство. Сердце заныло, глазам стало горячо. Когда-то он тоже рисовал родителей, себя и сестер. Все держались за руки – а как же иначе?

Руки давно разжались: родителей уже нет, а сестры разъехались. Младшая сейчас в Америке, средняя – в Новой Зеландии. Антон не звонил и не писал – ждал подходящего настроения, а настроение все не приходило. Ждал счастливого повода – повод не подворачивался. Молчание копилось, чувство вины нарастало, пока не сделалось лавинообразным. Эта лавина и погребла под собой родственные связи Квасова.

Подарки на этом не закончились: следом за Маней Танечка вручила на брелоке для ключей символ Нового года – кролика, чем-то смахивающего на кота.

Почин подхватила Наина – протянула зажигалку в латунном корпусе с гравировкой «А. К.».

В этом доме его ждали, готовились к приходу, старались сделать приятное. Выходит, он не просто гость, а желанный гость? Квасов был потрясен и немного смущен открытием.

Что есть у него за душой, что он может предложить им – Серафиме и ее девчонкам? Отдать в безраздельное пользование гаражный бокс? Или себя? Или в комплекте: пустующий гараж плюс пустой Квасов – нужная в хозяйстве вещь, ничего не скажешь. Подарочный вариант в шуршащей упаковке. Предновогодняя распродажа. Коллективам и оптовикам скидки до пятидесяти процентов. А что? Подарок, конечно, с дефектом, но при определенном умении…

Если место рядом с Серафимой свободно, а, по имеющимся сведениям, оно свободно с 17.45 вчерашнего дня (в приступе благодарности за вызволенную из участка племянницу Наина проболталась: биологический отец уехал, оставив некоторую сумму – откупился от дочери), то можно попытать счастья. Так что еще посмотрим, чей это ребенок.

Место рядом с Серафимой, может, и свободно, а сердце?

Антон и сам не понял, как вышло, что он схватил Симку за руку.

– Ты любишь его?

– Кого? – Симка метнула испуганный взгляд на кулак Антона, заглотивший ее ладонь, как удав кролика – всю целиком.

– Его. Ты знаешь, о ком я.

Непреклонный голос загонял в угол, брал за грудки и приподнимал над полом.

– Не надо, – проблеяла Сима, – я не хочу говорить об этом. Во всяком случае, не сегодня.

– Не играй со мной, я имею право знать. – О деликатности Антон имел весьма своеобразное представление: от других требовал, но достоинством не считал.

Окольцованная, прижатая к стене Серафима обмякла и опустилась на стул.

– Имеешь, – согласилась она, хотя затруднилась бы объяснить, что давало Антону такое право.

– Да или нет? Любишь или нет? – У давильного пресса больше чуткости.

– Нет.

– Врешь.

Со вчерашнего дня Серафима только и делала, что избегала мыслей о совершенном над ней и Мадиной акте отчуждения. Даже под угрозой смертной казни никогда и никому не призналась бы, что Руслан самым пошлым, самым вульгарным образом ее кинул.

Но требовательный взгляд Квасова положил Симу на лопатки, врать и выкручиваться было немыслимо. Придется как на духу. Симка шумно втянула носом воздух и так же шумно выдохнула.

– Нет, не вру. Я, может, и дура, но не мазохистка. Он предал нас. Ты бы смог простить предателя?

Квасов разжал кулак, Симкина ладонь выпорхнула на волю.

– Так уж и предал?

– А разве нет?

– Вон сколько пар распадается, сколько разводов в семьях. Что ж, по-твоему, все всех предали?

От негодования и обиды Сима не могла усидеть на месте. Вскочила, принялась собирать тарелки и составлять горкой.

– Да! Все всех предали! Это же самая настоящая война. Каждая семья – это горячая точка. Как на любой войне, здесь разворачиваются военные действия, есть жертвы, предательство, потери в живой силе и технике. Стороны конфликта – это две враждующих страны. Ты вспомни фильм «Война Роузов»!

– Не проще развестись?

– Одинаково приятно. После развода почти у каждой бывшей жены возникает синдром участницы-брошенки. И каждый последующий мужчина вносит свою лепту: равнодушием, непониманием, изменами, упреками и откровенным издевательством. Говорит какие-нибудь гадости тебе каждый день, что ты толстая уродина, например. Или неряха. Или дура. И каждый день ты слушаешь такого мужчину, пока не начинаешь смотреть на себя его глазами и верить ему. А стоит поверить – и все, ты в персональном аду. Значит, ты никому не нужна. Значит – терпи.

Стопка тарелок стала опасно высокой, Симка разделила ее пополам.

– Я понял: главное – не говорить жене, что она толстая, глупая неряха, тогда она не сбежит, – попытался обратить все в шутку Антон.

– Не смешно.

– От скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, – с внезапной грустью произнес Антон.

Серафима покачала головой:

– Злоба происходит от скорби, а не надежда.

– А если бы вы с мужем были одним целым и твою обиду он воспринимал как свою?

– «И в горе и в радости»? Ты в это веришь?

– Да. – Твердость, с которой ответил Антон, удивила его самого. Не далее как вчера в споре с друзьями по этому поводу он проявлял здоровый цинизм.

– А я уже не верю. Кто-то из двоих обязательно съест все бананы, как говорила Анни Жирардо.

– Интересно, после которой из дочерей ты перестала верить в брак? – съязвил Квасов. – После Тани или после Дины?

– Знаешь, когда у нас все только начиналось… с Русланом… – Симка отставила тарелки, почувствовала, что краснеет, и замолчала, не сводя глаз с обглоданных косточек, смятых салфеток и прочих малосимпатичных спутниц любого праздника.

Квасов не торопил ее.

– В общем, он клялся мне, что не бросит нас. Матерью клялся.

Сима быстро посмотрела на Антона: как, оценил доверие, ветеран?

Квасов ухмыльнулся. Он предполагал нечто подобное.

– И что из того? Мужчины всегда клянутся, а женщины всегда верят. Такими нас задумал Творец, – неосмотрительно заявил Антон.

– То есть мои отношения с Бегоевым ты предлагаешь рассматривать в плоскости от ношений «мужчина – женщина»? – ахнула Серафима. Квасовская лицемерная сентенция в духе римских философов ее доконала.

– А разве нет?

– Ну ты и ханжа! – Ярость и ненависть, с которой обрушился на Симу Виктор за связь с Русланом, уличали Квасова в вероотступничестве.

– Неужели? Ты ведь могла поверить кому-то другому и с тем же успехом остаться с ребенком одна, – возразил Квасов.

– Да, но это не кто-то другой, это Руслан Бегоев! Нохча! – Симке нужен был союзник, а не оппонент.

– Имя в этой истории может стоять любое, хоть Вася Пупкин, хоть Аристотель Онассис, а сама история стара как мир! – Это был удар ниже пояса. Антон одним махом лишил Серафиму исключительности.

– Это не просто история, это, между прочим, моя жизнь, – надулась Сима.

Хотя…

Обманутых женщин действительно армия, почему она решила, что одна такая?

Симка раскрыла ладони, обхватила тарелки.

Все равно что-то здесь не так.

Обманутых женщин армия, но ее жизнь – это только ее жизнь. И эти разочарование, слезы и страх – это ведь только ее слезы и страх. Значит, все-таки ее история – исключительная в своем роде?

Симка поняла, что ухватила суть своих сомнений.

– Случай, может, и распространенный, но переживания-то – персональные. Так же как у вас, вояк. Наина говорит, каждый четвертый с боевым стрессом возвращается из горячих точек. Но ведь все по-разному переживают синдром участника, правда? – Довольная собой, Симка подняла глаза на соседа.

Вполне интеллигентно посапывая, Квасов спал.

– Алкаши проклятые, житья от вас нет. Повсюду морды синие, куда ни плюнь.

Солнечный день дал трещину, разломился на куски и посыпался осколками. Осколки погребли под собой беседку, жимолость, оранжевый букет календулы и арбуз.

– А? Чё надо? – Антон разлепил веки.

Взгляд не фокусировался, контуры изображения плавали, как мираж в пустыне, во рту было как в заброшенном колодце.

– Совсем обнаглели! Чтоб тебя, недоносок. – Соседка с верхнего этажа, расплывшаяся от беременности (вот откуда «недоносок»!), заносчивая вредина, трясла Антона за плечо.

– Может, встанешь?

Проведя ладонями по лицу, Квасов сел и огляделся: двор родной многоэтажки тонул в предрассветном тумане – плотном и густом, как паровозный пар. Беременная соседка, туман, скамейка… Декорации были до боли знакомы, Антон попытался вспомнить – и не смог.

Квасов прокашлялся:

– Здравствуй, Серафима. – Имя соседки легко сорвалось с языка, хотя знакомы они не были – Квасов голову мог дать на отсечение.

– Привет, – сразу растеряв боевой задор, буркнула соседка. – А ты кто?

– Антон. Фамилия Квасов. Живу я здесь, на первом этаже.

– Живешь, значит, здесь. На первом этаже. – Сима выразительно оглядела скамейку.

– Тут такое дело… Вчера перебрал немного, вот, значит. С друзьями посидели, – добавил Антон, заметив, как посуровела беременная вредина. Ясно: не верит ни одному его слову.

– Откуда знаешь, как меня зовут? – потребовала отчета Сима.

Антон на мгновение задумался: действительно, откуда?

– Да просто слышал, как тебя женщина какая-то называла по имени, твоя родственница, наверное, – выкрутился Антон.

На самом деле он понятия не имел, откуда знает имя соседки, но это было единственное более-менее вразумительное объяснение. У всех остальных версий был явный сивушный душок.

Взгляд у вредины подобрел.

– Кстати, у тебя глаза как у Бриджит Фонды, – тут же осмелел Квасов.

– Так уж Бриджит Фонды? – уже кокетливо переспросила Симка.

Квасов решил закрепить успех:

– Кстати, «Серафима» с древнееврейского переводится как огненная, горячая, жгучая. Вот я и запомнил, – нес пургу Антон и не мог взять в толк: почему? Почему заговаривать зубы соседке было правильно и нужно? Что все это значит?

Строго говоря, не такая уж она и соседка. Он на первом этаже проживает, а она – на девятом… Епэрэсэтэ… Откуда он это знает? Про этаж… Дежавю?

Голова, казалось, вот-вот треснет от напряжения.

– Точно, жгучая, как горчица, – улыбнулась Сима, приглядываясь к алкашу-соседу.

Русый бобрик, облитый на макушке сединой, пушистые ресницы, упрямые плечи, длинные ноги – не так уж плохо он выглядит для алкаша, проспавшего ночь на скамейке! Даже хвост распускает.

– Слушай, Фима, а ты чего не спишь в такую рань?

– Не могу, не очень хорошо себя чувствую. – Жалоба вырвалась у Симы непроизвольно. Скорее всего, это была реакция на Фиму – так ее звала только тетка Наина.

В сумеречном сознании Антона от слов соседки засемафорили тревожные то ли воспоминания, то ли видения, то ли сновидения, то ли галлюцинация на почве делирия: роженица вся в крови, дети, нохча…

Сердце ушло в пятки: ох, епэрэсэтэ, что он натворил вчера?

Видения-воспоминания исчезли так же внезапно, как появились, Антон очнулся и вернулся к действительности.

– Присаживайся, – подвинулся Квасов, уступая место жгучей Серафиме.

– Спасибо.

События, последующие вслед за этим, опять показались Антону смутно знакомыми, будто он где-то, когда-то видел это бездарное, постановочное любительское видео: у соседки отошли воды.

Но испугали Квасова как раз не предвестники родов – не-ет! – хотя бабьих немощей Антон боялся, как чумы, холеры и огня, вместе взятых.

Хуже было другое: Квасов испугался и даже – стыдно сказать! – ударился в панику оттого, что он точно знал, что это случится, ждал этого момента и имел четкое представление о том, что и как нужно делать. Как по бегущей строке читал. Или слышал голос с небес?

Квасов сплюнул три раза через плечо: нет, голосов, слава Всевышнему, он пока не слышит.

– Сиди здесь, я вызову скорую, – велел Антон Симе, – тебе нельзя вставать.

Неожиданно лихо стартовал со скамейки, проковылял по ступенькам и исчез в подъ езде.

Дальнейшее и вовсе не влезало ни в какие разумные рамки: один разговор с диспетчером чего стоил! Этот разговор добил Антона.

– Серафима Юн-Ворожко, двадцать девять лет, третья беременность, протекает с осложнениями, предлежащая плацента, возможно кровотечение, – как по писаному шпарил Антон – было отчего спятить.

– А вы кто ей будете? – потребовала трубка.

Квасов вежливо предупредил:

– Сестренка, слушай сюда. У тебя есть три минуты. Если машины не будет через три минуты – всех завалю. Начну с тебя. Время пошло. – Иначе как шоком этот ультиматум объяснить было нельзя.

Антон положил телефон и потер виски.

– Допился, епэрэсэтэ, – пробормотал он и бросил дикий взгляд в окно, из которого как на ладони была видна скамейка…

Квасов шумно сглотнул: скамейка была пуста. То есть совершенно пуста.

Птичьи сонные голоса и туман присутствовали, а беременная соседка отсутствовала.

А был ли мальчик? – боясь радоваться, спросил себя Квасов. Неужели приснилось? Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

Но какая-то неведомая сила вытащила Антона из квартиры, протащила до площадки первого этажа и ткнула носом в беременную соседку.

Серафима вызывала лифт.

Впрочем, стоит ли удивляться? Не с его цыганским счастьем быть везунчиком…

Однако вместо того, чтобы огорчиться, Квасов испытал огромное облегчение.

– Почему ты встала? Почему меня не подождала? – набросился он на Серафиму. Все та же неведомая сила внушала Антону, что каждая минута – решающая, что овертайма, чтобы все переиграть, им судьба не предоставит.

Симе стало не по себе: в поведении соседа, в горящих глазах сквозила одержимость.

– Так ведь воды отошли, – глухим голосом напомнила она.

– Епэрэсэтэ, – пробормотал Квасов, что-то вспомнив, и схватил соседку за руку. – Тебе надо срочно лечь. Пойдем ко мне, это ближе.

Симка не знала, что и думать: может, сосед не только алкаш, но и того… псих? Повезло так повезло.

– Мне надо сумку собрать, тетке позвонить, чтобы приехала посидеть с мелкой. Муж на севере, старшая дочь – Танечка, на море, мы с Манькой одни пока. – Соседка выглядела испуганной, и Квасов устыдился.

Привязался к бедной бабе, как репей. Радоваться надо, что есть такая простая и гениальная возможность избавиться от головной боли (в прямом и переносном смысле) – нажатием кнопки. Сейчас беременная соседка сядет в лифт и вознесется на свой этаж, а он возблагодарит судьбу, доберется до холодильника и поправит, наконец, здоровье. И пошлет все к черту! Все шарады и головоломки вместе со сновидениями, видениями и миражами!

– Ну да, как же, на севере. Нет у тебя никакого мужа, не ври, – неожиданно брякнул Квасов, увлекая Серафиму во двор.

До этой минуты бледная как полотно Симка вспыхнула:

– А хоть бы и так? Тебе-то что?

Ну вот, расстроил бедолагу. Действительно:

какое ему дело? А ведь ему есть, есть дело!

Сознайся, Квасов, тебе есть дело до этой несчастной матери-одиночки, до ее дочек, до ее прошлого, настоящего и будущего…

Что за чертовщина, Квасов? С тобой явно что-то произошло. Что-то случилось на веселой дружеской пирушке. Не исключено, что ты саданулся головой, или кто-то уронил тебя, или на тебя… Короче, ты повредился. Теперь давай проведи коррекцию, спокойно, без крутых виражей, не пугай женщину, а то она ломанется домой и истечет там кровью.

Епэрэсэтэ! Откуда? Откуда ты это знаешь?

Так. Все ясно. Это белка. Срочно нужно опохмелиться, иначе у тебя окончательно съедет крыша. План такой: по-быстрому спихиваешь соседку эскулапам и надираешься до перехода в другое измерение. Клин клином, так сказать…

– Какое мне дело? Прямое. Я, как-никак, сосед твой, Фима, и я знаю, что тебе двигаться нельзя сейчас. – Антон подхалимски, как кассирше в день зарплаты, заглянул в лицо Симе.

– А ты что, медбрат?

– Можно сказать и так, – не стал запираться Квасов, – доводилось оказывать помощь.

– Расслабься, Антон, я не первый год замужем.

– Сима, это совсем другой случай. Поверь мне, – с необычайной внутренней силой, проникновенно произнес Квасов, – я знаю, что говорю.

– Хорошо, а как же тетке позвонить? – пошла на хитрость Сима. С психами и маньяками надо осторожно, им нельзя оказывать прямое сопротивление.

В руке у Квасова материализовался телефон.

– Звони.

Ласковый голос, глубокий взгляд… Если бы не поясница и не драконовское дыхание медбрата, Сима бы сложила лапки и поддалась гипнотическому внушению. И будь что будет.

Продолжая коситься на соседа, Серафима взяла трубку и сразу почувствовала себя лучше.

– Нан, у меня началось. Нет, все нормально. Ну, совсем немного, всего на пару недель. Нан, слушай, у меня чай закончился, будешь ехать, купи. Да, с бергамотом. Ты же знаешь, я другой не пью.

Аромат и вкус бергамота накрыл Антона, забился в нос и заполнил рот. Откуда? Он ведь ненавидит чай с добавками! Неужели пил именно этот, с цитрусом? Где это было? Когда? Как ни напрягал многострадальную голову Квасов, вспомнить не удавалось.

– Скорую? – продолжала разговор Сима. – Вызвала, да. Мне сосед телефон дал, я тут на улицу вышла, жду машину. Не волнуйся. Правда нормально. Давай.

Откуда он все это помнит? Мозги скрипели и стонали, но никаких подсказок второгоднику Антону Квасову не давали.

– Ты меня пугаешь, – призналась Сима, вернув трубку, – ты какой-то странный.

Выглядел Антон в этот момент слегка пришибленным.

– Не бойся, я не причиню тебе никакого вреда, – Квасов посмотрел долгим, ясным взглядом прямо в душу Симе, – никогда. Где у тебя карта медицинская лежит? Давай ключи, я съезжу за ней.

Сунув руку в карман халата, Симка на секунду засомневалась, но только на секунду. Ровно через секунду схватка распилила живот пополам, Серафима охнула и присела.

Действуя, как и полагается медбрату, Квасов ловко подхватил роженицу сзади под мышки, протащил пятками (шлепанцы слетели) по асфальту, густо засиженному окурками, подтянул к скамье и усадил, как тряпичную куклу.

– Мне плохо, – выговорила Сима.

– Сейчас, потерпи, сейчас, – обещал Квасов, пристраивая шлепанцы на розовые Симкины ступни, напряженно вслушиваясь в предрассветную тишину и ловя ухом хоть какой-то намек на приближение скорой, – ложись прямо на скамейку. Давай, давай! Так, хорошо. – Антон стянул куртку, скрутил валиком и подсунул под шею Серафиме.

Сима тотчас окунулась в резкие мужские запахи: вяленой рыбы, сигарет, свежего пота и случайно уцелевшего в этой дикой смеси парфюма.

– В спальне… на зеркальном столике… вторая дверь налево. С Маней посидишь? – хватая ртом воздух, попросила Сима и протянула подозрительному соседу связку ключей.

– Обязательно, – бросил Квасов уже со ступенек.

Озадаченный собственной пройдошливостью (в чужой квартире ориентировался, как в родной), Антон мигом отыскал спальню, зеркальный столик и на нем карту.

Во дворе Квасов оказался одновременно с бригадой скорой помощи.

– Что за безобразие, – прошипела из-под маски врач неотложки, полистав карту, – почему затянули? С такими показаниями на сохранении лежать все девять месяцев.

– Я сосед, – так же, шепотом огрызнулся Квасов, но докторша уже потеряла интерес к Антону:

– Гена, каталку, срочно.

Пока санитар – здоровый мужик с дебильной физиономией – выкатил и разложил каталку, Симе уже что-то кололи.

Квасов с новой силой поразился ощущению: определенно все это с ним уже было. Он даже знает, что Сима родит девочку, три килограмма сто граммов, пятьдесят один сантиметр… Откуда он может это знать?! Черт возьми, откуда?! Неужели по пьяни пробил брешь в параллельный мир?

От этой мысли Квасов по-настоящему струхнул и побожился не брать в рот ничего крепче кефира хотя бы неделю.

Проводив тоскливым взглядом скорую, Антон с опаской прислушался к себе: голова трещала, но никаких новых сюрпризов – свят-свят-свят – не подбрасывала.

Боясь потревожить это хрупкое перемирие с мозгами, Антон поплелся домой.

Пора завязывать с зеленым змием, а то зависнет между мирами, обзаведется третьим глазом и начнет пророчить гадости, как лесбосский оракул.

И вообще, он сегодня дежурит с ребенком.

С этой ясной мыслью Квасов вернулся в подъезд, намереваясь подняться на девятый этаж. Вызвал лифт, но, постояв на площадке перед распахнутой кабиной, передумал.

Неопределенное, близкое к наитию чувство, что он должен не откладывая сделать что-то важное, потянуло Антона домой.

Дома Квасов некоторое время изучал содержимое холодильника, повиснув над открытой дверкой (пиво манило и влекло, как эротическое фото подростка), но к банке с живительным нектаром так и не прикоснулся – ограничился минеральной водой.

Утолив жажду, Квасов направился к шкафу, за левой створкой которого, под ворохом наволочек и полотенец, в самом верхнем, дальнем углу укрывался свидетель, очевидец, обличающий Квасова-неудачника, Квасова-изгоя, – ненавистная медицинская карта.

Ненавистная карта хранила знак. Тавро «пограничное состояние психики».

Со страниц медицинского документа эта горящая адским пламенем запись благополучно переползла в жизнь и теперь клеймила все начинания, все задумки, каждый день и каждую минуту, каждый вдох и выдох.

С нее, с этой неразборчивой записи, с этой дьявольской метки все и началось – скольжение в бездну.

– Угу-угу, – бормотал Антон, шелестя пожелтевшими страницами с захватанными края ми, – заключение…Так-так-так. Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Угу. От скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, говоришь? Вот и посмотрим…

Подрагивающими от возбуждения пальцами Антон ухватил и с силой рванул с десяток листов – все свидетельские показания психиатра против него, А.В. Квасова.

Испещренные мелким, абсолютно нечитаемым врачебным почерком листы, вырвавшись из деспотичной власти тетради, выскользнули из руки и тяжело шлепнулись на пол, и только там, на полу, позволили себе вольность, легли веером. Джекпот участника боевых действий.

– Вырванные годы, – негромко произнес Антон, прислушиваясь к ощущениям.

Ощущения были на грани фантастики. В мыслях, в чувствах и на душе установился полный штиль. Просто Светлое Христово воскресение.

Несколько минут Антон привыкал к себе и своему новому состоянию, после чего похлопал по руке похудевшей медицинской картой, как бы взвешивая свою и ее судьбу.

Приняв решение, собрал рассыпанные листы и мстительно ухмыльнулся. Легко вы, голубчики, не отделаетесь. Око за око.

Антон приготовил плацдарм для последнего, решающего боя – расстелил на балконе газету и вытряхнул из ведра мусор: две смятые сигаретные пачки, две упаковки от яиц, банку от зеленого горошка, картофельные и морковные очистки.

Теперь можно и покурить.

Щелкнув зажигалкой, Антон затянулся и посмотрел во двор.

Туман рассеивался, контуры вещей и предметов прояснялись, проступали из небытия. За окном начинался новый день.

Присмиревшие тетрадные листы, словно почувствовав близкий конец, жались друг к другу, молили о пощаде, липли к рукам и пытались спастись бегством, но Антон был непреклонен.

Одну за другой подносил к газовому пламени, ждал, пока займется, и бросал в ведро страницы, исписанные психиатром – прихвостнем Сатаны.

Будь Антон более впечатлительным или более сумасшедшим, он бы, возможно, услышал стенания, вопли и плач своих мучителей.

Подпалив последний лист, Антон до последнего следил за его агонией. Вот так же и он корчился и превращался ни во что. В золу. Теперь все будет иначе.

С этой минуты он, Антон Васильевич Квасов, представляет собой обнуленный спидометр или счетчик – вот что он такое. Перевернутая страница.

Наконец-то. Наконец-то. Чем не повод выпить… чаю?

Не успел Квасов подумать про чай, как призрак-видение или озарение нанесло еще один удар: сверкающая кухня, за матовым стеклом красный чайный бокал с гравировкой «Серафиме от Руслана». Где он это видел? Где?!

– Епэрэсэтэ, – простонал Антон и сжал виски. Картинки из какой-то придуманной жизни просто сводили с ума.

А может, все это… безобразие, мягко говоря, никакого отношения не имеет к домашнему видео, сновидениям или бреду больного воображения? Может, все, что в данный момент происходит, непостижимым образом было уже прожито им самим? В другой жизни?

…В юн-ворожковской квартире стояла сонная тишина, запахи обойного клея и краски забивали чуть различимый аромат Симкиных духов, источаемый вещами на вешалке.

«Скорее пей чай, а то Маня вот-вот заплачет», – апатично напомнил себе Квасов, разулся и прошел на кухню.

Игнорируя слишком мелкие чашечки за дверцами навесных шкафов, Антон направился к буфету, на верхней полке которого, как подсказывала интуиция (или опыт?), находился нужного размера бокал.

Спокойно, спокойно! Все под контролем, уговаривал себя Антон, но сердце ответило учащенным биением, а в голове возник ряд навязчивых образов: младенец в подгузниках, седой азиат, три плюшевых медведя. Было это или только будет? Воспоминание это или предчувствие?

Если воспоминания, то у тебя, Антон Васильевич, плохо с памятью, а если… предчувствие, то плохо с головой.

– Поздравляю, – вслух произнес Антон, – теперь у тебя новый диагноз – паранойя.

Чайный бокал находился именно там, где и ожидал Антон, и чай (опять этот ненавистный бергамот!) нашелся сразу – все как было обещано… Кем? Надеждой? Опытом? Страданиями? Или терпением, которым Антон Квасов никогда не обладал в быту, но которого на войне было – хоть продавай на развес?

Пробежав отсутствующим взглядом по гравировке на красном – лидерском – фарфоровом боку, Антон невыносимо остро почувствовал свое одиночество: «Серафиме от Руслана», – гласила кудрявая надпись золотом.

Недрогнувшей рукой Антон сгреб бокал и с силой хватил о ламинированный пол. Красные как кровь осколки брызнули во все стороны, раздался звон, вслед за этим Квасов услышал сдержанный, приглушенный закрытыми дверями детский плач.

Его Маня проснулась…

Content

Анна Яковлева
Шестое чувство

АНТОН

СИМКА

ЮЛИЙ

РУСЛАН

МАДИНА

СЕРАФИМА И АНТОН