Малов Владимир Игоревич

Зачет по натуральной истории

1. «Крокодилиус сапиенс»

Все началось в самый обыкновенный майский московский день, в обыкновенной школе, на самом обычном уроке ботаники. Правда, это только так казалось, что урок был обычным. На самом же деле в в шестом «А» присутствовали двое посторонних.

Они, впрочем, тоже были школьниками, но… из XXIII века. В нашем времени они появились для того, чтобы незаметно заснять фильм о том, как живут и учатся их сверстники в конце XX века. Такое им дали задание, а после его выполнения они должны были сдавать по этой теме зачет.

Вряд ли надо объяснять, что специальная аппаратура делала Златко и Бренко — так звали этих школьников из далекого будущего — абсолютно невидимыми. Поэтому чувствовали они себя совершенно спокойно. И, увы, ничуть не подозревали, что совсем скоро у них начнутся крупные неприятности. Дело в том, что постепенно начинала разлаживаться работа хроноблока, который и обеспечивал их присутствие в XX веке, а они поначалу ничего не замечали.

Такая оплошность, конечно, была совершенно непростительной. Ну ладно, если б еще они так увлеклись всем, что снимали, что позабыли обо всем на свете. Однако ничуть не бывало: записывая для своего фильма урок ботаники, Златко и Бренк откровенно скучали. То, что происходило на их глазах было совсем неинтересно, им досталось совсем не такое задание, как хотелось бы.

Ну подумаешь, учеба и жизнь школьников девяностых годов двадцатого века! Вот если б задали, например, снять битву при Грюнвальде 1410 года, где немецкие рыцари-тевтонцы были, как всем известно, наголову разгромлены соединенным польско-литовско-русским войском!

Тогда в фильм вошли бы лихие атаки всадников, с ног до головы закованных в железо, яростные пешие поединки, погони, отчаяние побежденных. Что может быть увлекательнее битвы?! Битва — это разноцветные знамена, падающие посреди сечи и вновь поднимающиеся над частоколом копий, это звон мечей, воинственные клики, рев труб, клубы пыли под копытами боевых коней…

Посреди битвы и самого себя не так-то трудно представить ее участником. Вот ты даешь шпоры верному другу-коню, со всего маху разбиваешь копьем щит врага, и тот кубарем вылетает из седла, гремя доспехами, и с лязгом грохается оземь. Теперь остается только самому спрыгнуть на землю, склониться над поверженным рыцарем с кинжалом в руке, потребовать, чтобы сдался он на милость победителя. Удовольствие, да и только!

Однако, увы, снимать Грюнвальдскую битву выпало не Златко и Бренку, а другим ученикам, их товарищам-одноклассникам. Были и не менее интересные задания. Например, заснять поиски легендарной страны Эльдорадо.

Ее жители, как свято верили испанские конкистадоры, только-только открывшие Америку, буквально купались в золоте. Конечно, такую необыкновенную страну не нашли, но сколько было интересного, пока искали!

А походы Александра Македонского? А пиратские налеты на испанские галеоны, груженые золотом по самые палубы? Словом, что тут говорить — даже постройка Эйфелевой башни в Париже была бы поинтереснее, чем урок ботаники в московской школе конца ХХ века.

Но как бы то ни было, Бренк заметил явные признаки неисправности аппаратуры слишком поздно, когда присутствие людей XX111 века уже обнаружилось. И почти сразу после этого Златко и Бренк поняли, что даже блок экстренного аварийного возвращения вышел из строя. Произошла настоящая катастрофа. Вернуться в свое время ребята уже не могли.

А в шестом «А» до поры до времени происходило вот что: Марина Букина, долговязая отличница, похожая на цаплю, выступала с докладом. Она рассказывала об интересных находках в Африке, которые в корне изменили прежние научные представления о происхождении человечества. Когда Марина хотела особо подчеркнуть какую-то важную мысль, кончик указки в ее руке делал такое движение, словно ставил восклицательный знак.

Аркадия Львовна, преподаватель ботаники, а также классный руководитель шестого «А», была довольна. Она любила проводить уроки нетрадиционно и часто поручала кому-нибудь выступить с докладом на тему, хоть и далекую от программы, но расширяющую общий кругозор. Происхождение человечества по большому счету не имеет прямого отношения к ботанике, но кому же этот вопрос покажется неинтересным?

Пока все шло так, как хотелось Аркадии Львовне. Однако лицо учительницы иногда слегка мрачнело — в те моменты, когда ее взгляд невзначай падал на ученика Петра Трофименко, чья вихрастая голова заметно возвышалась над головами всех остальных шестиклассников.

— Итак, — говорила Марина, — еще в начале шестидесятых годов известный английский антрополог, палеонтолог и археолог Луис Лики проводил раскопки в нижнем, самом древнем слое Олдувайского ущелья, расположенного, — кончик указки переместился на большую желто-коричневую карту Африки, — на севере Танзании неподалеку от ее границы с Кенией. Здесь ученые обнаружили множество примитивных каменных орудий с явными следами искусственной обработки. А поблизости были найдены многочисленные кости существа, которое ученые тогда же назвали «хомо хабилис». Перевод этих латинских слов означает «человек умелый». Как понимает уважаемая аудитория (при таких словах Аркадия Львовна довольно кивнула), столь близкое соседство костей этого существа и каменных орудий не оставляло сомнений в том, — кончик указки переместился на крупную фотографию каких-то обломков и черепков, смешанных в живописном беспорядке, — что творцом этих орудий и был «хобо хабилис».

Шестой «А» заинтересовался и притих. Как отметила Аркадия Львовна, две неразлучные подружки со второго стола левого ряда, Лена Прудникова и Франческа Канарейкина, прилежно конспектировали доклад в толстых тетрадях. Аркадия Львовна поощряюще улыбнулась…

Вот в этот самый момент все и началось. Произошло нечто странное: в классе отчетливо раздался незнакомый голос.

— Ты уровни поправь, — сказал голос, — качество записи будет неважным.

Другой голос ворчливо ответил:

— Качество! Качество!! Да и смотреть на это у нас никто не станет никогда, а послушаешь, что они тут говорят! Ну кто же не знает, что на самом-то деле человек произошел…

— Да уж, это не Куликово поле! — с сожалением сказал первый голос.

Аркадия Львовна вскочила с места. Стекла ее очков, как радары, прошлись по классу.

— Как понимает аудитория, это была настоящая сенсация, — сказала Марина невпопад.

Аркадия Львовна постучала ручкой по столу. Ручка у нее была старомодная, увесистая. Но на лице учительницы ясно было написано изумление: она уже поняла, что голоса исходят неизвестно откуда, из воздуха. Аркадия Львовна села. Головы учеников обеспокоенно вертелись в разные стороны, и никто ничего не мог понять. В размеренную, обычную жизнь ворвалась какая-то тайна. Но чудес не бывает, и Аркадия Львовна взяла себя в руки.

— Это явление мы обсудим позже, — сказала учительница и снова постучала ручкой по столу. — Возможно, это какой-то акустический эффект, и до нас донеслись обрывки разговора из соседнего класса. Марина, продолжай!

— Как понимает аудитория, это была самая настоящая сенсация, повторила Марина, понемногу снова воодушевляясь. — С помощью радиоизотопных методов ученые установили, что «хомо хабилис» жил около двух миллионов лет назад. Позволю себе напомнить: прежде считалось, что древнейшими людьми на Земле были питекантропы и синантропы, жившие восемьсот-четыреста тысяч лет назад. Таким образом, сенсационное открытие Луиса Лики заставило ученых пересмотреть все свои взгляды. Но это важнейшее открытие стало лишь прологом к целому ряду поразительных открытий, которые и являются темой предложенного вниманию уважаемой аудитории доклада.

Аркадия Львовна мрачно смотрела вправо на третий от нее стол. Поперек лба учительницы легли морщины. Наконец она резко постучала по столу, и Марина Букина, как ученая лошадь в цирке, обученная реагировать на условные сигналы дрессировщика, сейчас же остановилась. Аркадия Львовна встала, и в кабинете биологии стало очень тихо.

— Может быть, не всем интересен доклад, который подготовила Марина Букина, изучив для этого много специальной литературы? — спросила учительница с горечью. — Может быть, Константин Костиков знает больше, чем она? Встань, Константин, и скажи, так это или не так?

Ученик Костиков, мальчик с русыми волосами и смышленым лицом, тут же встал. В кабинете биологии продолжала сгущаться тишина. Если Аркадия Львовна называла кого-нибудь полным именем — Константин, Елизавета, Сергей, Петр, Михаил, — ничего хорошего это не сулило.

— Так что же, Константин, — возвышая голос, повторила Аркадия Львовна. — Если ты знаешь больше, чем Марина, поделись знаниями с товарищами.

Костя отрицательно мотнул головой.

— Значит, не так, — сказала Аркадия Львовна с горечью. — Тогда почему, объясни нам, ты крутишься на месте, и что-то бормочешь, мешая слушать другим?

Петр Трофименко, до этого совершенно равнодушный, теперь оживился. Он сел поудобнее и с видимым удовольствием стал ожидать продолжения.

— Ну так что же, Константин? — спросила Аркадия Львовна.

Костя снова отрицательно повертел головой.

— Нет, больше, чем Букина, я об этих открытиях, пожалуй, пока не знаю, — выдавил он из себя наконец.

— Тогда, Константин, твое поведение непонятно, — сказала учительница. — Может быть, тебе все это неинтересно? А ведь родители твои, между прочим, научные работники…

— Нет, мне как раз очень интересно, — ответил Костя. — Об этом я еще не знаю всех подробностей. Но эти открытия лишний раз заставляют задуматься о другом. Вот я и думаю, правда, не про себя, а вслух, вполголоса, и этим, возможно, мешаю…

— О чем же ты думаешь? — полюбопытствовала учительница.

Костя помолчал. Чувствовалось, что с нем происходит какая-то внутренняя борьба. Потом, решившись, он выпалил:

— Вот о чем нам всем надо задуматься! Несмотря на все эти открытия, самое главное все-таки так и остается неизвестным.

— Что — самое главное? — спросила Аркадия Львовна с легкой растерянностью.

— То, как у человека появился разум? — сказал Костя. — Это и есть главное. Согласны? Человек умелый это одно, а человек разумный — совсем другое.

Аркадия Львовна медленно покачала головой. Марина Букина оперлась на указку и терпеливо ждала, когда все это кончится. Костя же увлекался все больше.

— Связующего звена между ними до сих пор не нашли, вот в чем дело! Была обезьяна, даже умелая, и вдруг сразу стал разумный человек! Как, почему? Никто из ученых этого не знает. Вот я и подумал, что все антропологические находки, о которых рассказывала Букина, на историю происхождению человека разумного нового света не проливают. Вот если бы в Африке нашли это связующее звено!

— Позволь, — начала было Марина, готовая вступить в научный спор, но Аркадия Львовна предостерегающе подняла палец.

— Может быть, у тебя самого, Константин, есть точные знания на этот счет? Или хотя бы гипотеза?

— Собственной у меня, к сожалению, нет, — признался Костя. — Но мне очень понравилась интересная гипотеза, о которой я читал в одном журнале. Разум у обезьян появился в результате мутаций. Какие-то неразумные еще обезьяны попали случайно к залежам урана, облучились, и из-за этого у них быстро стало развиваться разумное мышление. Из-за мутаций и появился человеческий разум.

Шестой «А» заинтересованно зашумел.

— Эта гипотеза привлекла меня, — продолжал Костя. — И я стал думать о том, что на Земле вместо человека вполне могли бы быть совсем другие разумные существа. Представьте, что облучились бы не обезьяны, а, например, крокодилы, которые тоже живут в Африке. Тогда разумным существом был бы сейчас не «хомо сапиенс», а… — Костя поискал нужное слово, — а был бы сейчас «крокодилиус сапиенс».

Класс взорвался дружным смехом. Улыбнулась даже и сама Аркадия Львовна. Угрюмо молчала, стоя у доски, только Марина Букина, которая привыкла считать себя единственным центром внимания в любой ситуации.

— Значит, тогда вместо вас здесь сидели бы сейчас зелененькие разумные крокодильчики-шестиклассники? — весело спросила учительница.

Костя утвердительно кивнул.

— Так и было бы! И вместо Марины у доски был бы крокодил. И вместо вас за столом тоже сидела бы сейчас…

Аркадия Львовна погасила улыбку.

— Какие странные фантазии, Константин! — сказала она без удовольствия. — И это во время такого интересного доклада! Продолжай, Марина!

Но в этот момент в классе вновь прозвучал чужой голос, исходивший ниоткуда, из воздуха:

— Я тебе не зря говорю про уровни! Картинка будет хорошей, а звук никудышным.

Марина уронила указку. Другой голос удивленно произнес:

— Что это с ней?

Аркадия Львовна медленно встала.

— Слушай, похоже, пробой, — неуверенно сказал чужой голос. — Похоже, нас слышат.

— Этого только не хватало! — отозвался другой.

— Да помолчи ты! — громко прошептал первый.

Очки учительницы остановились на Петре, переместились на Костю, снова вернулись к Петру. Аркадия Львовна не знала, что и подумать, а это бывало с ней редко.

— Ребята, кто-то принес в класс магнитофон? — растерянно спросила она наконец. — Этот, как его… плейер?

Класс взорвался шумом взволнованных голосов. Никто не приносил магнитофона, на самом деле происходило что-то таинственное, и Аркадия Львовна это поняла. Но отступить перед необъяснимым и уронить авторитет учителя она, конечно, не могла.

— Скоро звонок, — сказала учительница, постучав массивной ручкой по столу. — Уложиться мы уже все равно не успеем. Доклад Марины переносится на следующий раз. Ребята, все по домам, но только тихо, в соседних классах еще продолжаются занятия.

— Зашкаливает! — испуганно сказал голос из пустоты. — Пробой, нет никаких сомнений! Нас слышат, а, может, уже и видят. Ты взгляни на учительницу, она рот разевает, как старая рыба!

— Да помолчи ты! — отозвался другой. — Может, сейчас все снова войдет в режим.

2. С двумя неизвестными

Аркадия Львовна выскочила в коридор и помчалась к учительской, громко стуча каблуками. Она уже забыла, что сама же требовала соблюдать полную тишину. Марина медленным движением положила указку на стол и, крадучись, тоже двинулась к двери.

Костя наконец сел и стал с напряжением смотреть в ту сторону, откуда слышались голоса. Он старался найти происходящему разумное объяснение. Лена Прудникова и Франческа Канарейкина тесно прижались друг к другу и замерли от испуга. Так же, без движения, не зная, что и подумать, сидели все остальные. И в этом общем замешательстве как всегда ярко проявились решительность и присутствие духа Трофименко.

— Тихо! Всем сохранять спокойствие! — выкрикнул Петр, вспрыгивая на стол. — Ничего страшного! Это же инопланетяне, разве не ясно?! Рано или поздно это должно было случиться! Нам повезло, мы первые!

— Они нас слышат! — с отчаянием произнес голос-невидимка. — Уходим!

Марина, крадучись, добралась наконец до двери. Но здесь она наткнулась на какое-то невидимое препятствие, завизжала и, как пуля, вылетела из класса, захлопнув за собой дверь. Как по команде, визг подняли и все остальные девчонки. Но Петр, возвышаясь над всеми, топнул ногой, требуя тишины, и она тут же настала, потому что Трофименко в шестом «А» не без причин уважали.

— Если это пришельцы, — задумчиво спросил сам себя Костя, — то почему они говорят по-русски? И почему мы их не видим?

— Ну ты даешь, Коська! — удивился Петр. — А вроде книги читаешь! И фантастику, наверное.

— И все-таки? — задумчиво спросил Костя.

— Не видим мы их просто потому, что они в самом деле невидимы! — Петр взмахнул рукой. — С их техническим уровнем это ничего не стоит. Ясно, они считают, что им еще рано вступать в Контакт с нами и только наблюдают. Но у них что-то случилось, и мы их услышали.

— Почему по-русски говорят? — поинтересовался Костя.

Петр отмахнулся.

— Ну кто тебе сказал, что по-русски? Может, мы не голоса их слышим, а мысли, которые они передают. А мысль это мысль, она на любом языке одно и то же значит.

— Это, пожалуй, правильно, — согласился Костя. Стоя на столе, Петр топнул ногой. На класс он больше не обращал никакого внимания. Ему было ясно, что настал великий исторический момент. Пора было приступать к Контакту. Раз уж пришельцы себя обнаружили, таиться и дальше им не было никакого смысла. Как мыслящие разумные существа, к тому же, явно опередившие землян в развитии, они должны были это понимать.

— Внимание! — громко сказал Петр, обращаясь в пустоту. — Внимание! Раз уж вы себя обнаружили, давайте поговорим.

В классе воцарилась мертвая тишина.

— Мы — земляне! Мы — шестой класс «А» школы номер 1441, а я его представитель. Зовут меня Петр, фамилия Трофименко. Отзовитесь! Мы же слышали ваши голоса. Ждем ответа!

В мертвой тишине послышался какой-то неясный шорох.

— Отзовитесь, мы готовы к общению! — повторил Петр и, осознавая всю историчность момента, даже торжественно поднял руку. Этим он как бы призвал в свидетели тех великих людей Земли, чьи лица смотрели с портретов на стенах — Чарлза Дарвина, Жоржа Кювье и Климента Аркадьевича Тимирязева.

Но ответом была только тишина; казалось, она все больше и больше сгущалась. Наконец в коридоре оглушительно загремел звонок.

— Ребята, а что если это всем нам только показалось? — очень тихо спросила Франческа, но ее вопрос потонул в грохоте, каким всегда взрывается школьная перемена. Этажи наполнились буйными голосами и шумом, кто-то снаружи дернул дверь.

— Эх, не успели, ничего не получилось! — с досадой молвил Петр, представитель шестого «А» и всех землян. — Если они не хотели вступать с нами в Контакт раньше, когда мы были одни, теперь тем более не захотят. И видимыми ни за что не станут. Эх, не повезло!

Костя встал. Для него стало очевидным, что надо делать.

— Что бы это ни было, — молвил он, — явление непонятное, аномальное. Совершенно нобходимо поставить в известность ученых.

Лицо Петра просветлело. Можно было, оказывается, еще что-то предпринимать, действовать, а не сидеть, сложа руки, и жалеть об упущенной возможности.

— Так что ж ты стоишь! — крикнул он. — Бежим! Только это не явление, это точно пришельцы!

— Звонить будем в академию наук, — рассудительно сказал Костя. Телефон узнаем по 09.

Схватив Костю за руку, Петр рывком вытащил его в коридор. Но тут же его взъерошенная голова снова просунулась в класс. Надо было отдать еще распоряжение всем остальным.

— Пока можете расходиться! Но чтоб все были готовы подтвердить, когда понадобится! Науке нужны свидетели… то есть очевидцы!

И для убедительности он погрозил одноклассникам кулаком.

В школьных коридорах, наполненных веселым народом, на оживленных лестницах, по которым Петр за руку тащил неторопливого Костю, никто, конечно, не подозревал, что только что в одном из классов происходило нечто таинственное. Не думали об этом и во дворе, у школьного подъезда. Легкомысленные девчонки прыгали по расчерченным на асфальте квадратам на одной ножке, а беспечные мальчишки гоняли в футбол теннисным мячиком.

— Играют! — возмущенно пробурчал на ходу Петр, — а тут, может, где-то рядом космический корабль стоит.

— Его бы давно все увидели, — возразил Костя, но Петр тут же нашел ответ:

— Да он тоже вполне может быть невидимым! Стоит себе где-нибудь возле школы, может, на метеоплощадке, там все равно никого никогда не бывает. И никто его не видит.

Метеоплощадка была в самом углу школьного двора. Увлеченный пришедшей ему идеей, Петр на мгновение остановился, раздвинул густые и высокие кусты жасмина, и на всякий случай окинул площадку взглядом.

Площадка с метеоприборами обычно и в самом деле была пуста. Дело в том, что Лаэрт Анатольевич, учитель физики, в ведении которого она находилась, опасаясь за приборы, принял меры.

Учитель был очень молод и всецело поглощен изобретательством. За глаза учителя все так и звали — Изобретатель. Кабинет физики был наполнен невиданными техническими чудесами, сотворению которых Лаэрт Анатольевич отдавал не меньше, пожалуй, времени, чем прямым обязанностям педагога. На метеоплощадке тоже было свое техническое чудо — система лазерной охраны. Сама по себе безопасная для нарушителей границ, она мгновенно давала предупредительный сигнал на главный пульт в физическом кабинете. Сразу же на площадке автоматически включалась скрытая видеокамера, чтобы Лаэрт Анатольевич мог определить, кто посягнул на запретную зону.

Однако Петр и Костя увидели, что здесь, как ни в чем не бывало, сидели прямо на траве двое мальчишек. Были они тоже, примерно, шестиклассного возраста, но необычного вида. Во-первых, оба были в одинаковых голубых штанах и зеленых куртках с оранжевыми горошинами. Во-вторых, лицо одного было обыкновенного цвета, а другого — шоколадного, как у африканца.

Шоколадный мальчишка держал на коленях аппарат неизвестного назначения и копался в его внутренностях. Другой мальчишка тихо говорил ему что-то на ухо. Рядом на траве лежала еще какая-то конструкция, похожая на причудливую комбинацию из бинокля и транзисторного приемника.

— Слушай, да ведь это инопланетяне и есть! — воскликнул Петр и полез сквозь кусты. Костину руку он так и не отпустил, и поэтому они вместе появились на метеоплощадке перед незнакомцами.

С минуту все четверо молча разглядывали друг друга. На лицах инопланетян отчего-то все яснее проступало недоумение. Казалось, они никак не могли понять, что же, собственно, происходит.

— Эй, — вымолвил наконец Петр, — слушайте, это вы? Это вы были там у нас в классе?

Пришелец с обыкновенным лицом встал.

— Неужели так и есть? — сказал он, обреченно глядя на своего товарища. — Значит, сначала слышимость, а теперь и видимость. Златко, да ты представляешь, что нам за это будет?

Златко, пришелец с лицом шоколадного цвета, отложил в сторону загадочный аппарат и тоже встал.

— Вы в самом деле нас видите? — спросил он.

Теперь Костя тяжело опустился на траву. Все-таки, это было не просто загадочное, аномальное явление, а нечто большее. Похоже, юные незнакомцы и в самом деле прибыли с другой планеты. Но, если подумать, такое событие в конце концов должно же когда-нибудь случиться! Вот и случилось.

— Еще бы, не видим! — радостно отозвался Петр. — Добро пожаловать на нашу планету!

Инопланетяне удрученно переглянулись и как по команде опустили головы. Несколько минут тянулось молчание. Наконец шоколадный пришелец махнул рукой.

— Ладно, — сказал он, — теперь уж все равно. Давайте хоть познакомимся. Я — Златко, а его зовут Бренк.

— Костя Костиков, — представился Костя. От растерянности он еще не в силах был встать.

Но Петр, у которого были очень зоркие глаза и отличная реакция, опять схватил его за руку и рывком поднял с места.

— А ну бежим! — приказал он вполголоса. — Изобретатель идет!

В общем-то, события происходили в самом деле исключительные. Так что никакой необходимости в бегстве не было. Если на самом деле случился Контакт двух разумных цивилизаций, учитель физики как никак тоже имел отношение к науке и не оказался бы лишним.

Но в Петре сработал тренированный рефлекс самосохранения. Не выпуская Костиной руки, он юркнул в незаметный просвет между кустами, и мгновение спустя оба оказались уже за школьными воротами.

Здесь они обнаружили, что от них не отстали ни на шаг и двое юных инопланетян. Все вместе они пробежали несколько дворов, пересекли улицу, снова углубились в дворы. И вскоре все четверо, переводя дух, остановились, укрывшись в густых кустах рядом с домом-башней, где жили Петр и Костя.

Теперь можно было продолжить переговоры.

— Послушайте, — неожиданно сказал инопланетянин Бренк, — если вы двое нас видите, значит, теперь и любой другой сможет увидеть?

— Ну конечно! — отозвался Петр. — Так что ж из этого? Это же грандиозное событие для нашей планеты! Такого еще никогда не было на Земле!

— А нас как раз никто не должен видеть, — сказал Бренк. — Если увидят, будут огромные неприятности. Вы даже представить не можете, какие будут неприятности.

— Это еще почему? — поинтересовался Петр.

— Да потому что мы из двадцать третьего века, — мрачно ответил Бренк. — Из вашего будущего. Общение с вами, жителями прошлого, может привести к изменению в ходе истории.

3. Доктор педагогических наук

Петр нажал кнопку звонка, и дверь в квартиру открыла маленькая старушка. Она была в очках и в домашнем халате, но с такой аккуратной прической, словно сию же минуту уходила в филармонию или на прием в иностранное посольство. Она ничему не удивилась.

— Заходите, — сказала она приветливо. — Только ноги вытрите.

Бренк и Златко, нерешительно переглянувшись, шагнули за порог и поставили свою диковинную аппаратуру в угол прихожей. Старушка окинула гостей беглым взглядом и задумчиво молвила:

— Интересно! Таких, как вы, я еще не видела. Вы из какой страны? По-русски говорите? Если нет, то я свободно владею французским, английским, немецким, итальянским. Если вы по культурному обмену…

— По-русски говорим, — выдавил из себя Бренк.

— Хорошо! Международный язык! — старушка кивнула и остановила проницательный взгляд на Косте. — А вы, молодой человек, конечно, Петечкин одноклассник?

— Бабушка, он, Костя, мой одноклассник, а вот они не по культурному обмену, — промямлил Петр.

Костя даже удивился, что в присутствии маленькой старушки Петр, человек боевой и решительный, явно робеет.

— Меня, молодые люди, зовут Александра Михайловна, — сказала старушка и поправила очки.

— Бабушка, — робко повторил Петр, — они не по культурному обмену. Они, ты уж поверь, из нашего будущего, из двадцать третьего века. Им надо немного побыть у нас, потому что, если их кто-нибудь увидит, произойдет нежелательное изменение в ходе истории.

— Вы проходите в гостиную, — сказала Александра Михайловна невозмутимо, — и мы быстренько во всем разберемся. А я, извините, выйду к вам через минутку-другую.

Отворив перед ребятами двустворчатую дверь гостиной, бабушка скрылась в другой комнате. Петр вытер рукой лоб.

— Все в порядке, — сказал он с явным облегчением. — Бабка у меня, в общем, что надо, хоть и доктор педагогических наук. Правда, теперь на пенсии. Она никому ничего про вас не скажет. Проходите!

Нерешительно оглядываясь, Бренк и Златко вошли в большую комнату, Она оказалась похожей на музей: кроме обычной мебели здесь были индейские луки и стрелы, африканские маски и барабаны, бивни слонов, шкуры леопардов и прочие экзотические сувениры. Костя последовал за ними.

И тут же в комнате-музее появилась Александра Михайловна. Она успела сменить домашний халат на элегантное платье.

— Ну-с, молодые люди, — сказала она, — присаживайтесь, я готова вас выслушать. Я, знаете ли, давно уже ничему не удивляюсь, потому что внук у меня такой общительный человек, что, прямо…

— Бабушка, — начал было Петя, но Александра Михайловна подняла палец, и внук послушно замолк.

— Ничего плохого в общительности нет, — продолжила Александра Михайловна. — Наоборот! Я поощряю общительность. Человеку необщительному, некоммуникабельному, очень трудно жить на свете. Я отлично знаю, Петр, все твои сильные и слабые стороны.

Бренк, Златко и Костя робко уселись на большой диван, а бабушка расположилась в кресле напротив. Петр остался стоять.

— Плохо то, что он отстал на год от своих сверстников, — продолжала доктор педагогических наук, разглядывая гостей. — Но тут, знаете ли, большой его вины нет. Он болел долго, да еще без постоянного внимания родителей. Родители у него ведь совсем от рук отбились, из-за границы не вылезают. Вот сейчас, например, строят горнообогатительный комбинат где-то в Африке. То и дело открытки присылают, на которых аборигены с копьями, а как они сами выглядят, мы уж и не помним. Ничего удивительного, что Петру пришлось отстать!

Александра Михайловна вздохнула.

— И потом, что могут ему дать теперешние педагоги? На родительских собраниях мне приходится беседовать с классным руководителем Аркадией Львовной Турчаниновой. Так хочу вам сказать: взгляды на педагогический процесс у нее — ну ни в какие ворота!

Глаза Александры Михайловны сверкнули.

— У нас с ней постоянные дискуссии, очень острые. Я даже замечаю: в последнее время она откровенно избегает общения со мной. Что ж, тем хуже для нее!

Взгляд доктора наук вновь сверкнул.

— Я отдаю себе отчет: может быть, говорить вам то, что я сейчас говорю, кое-кому показалось бы непедагогичным, но, к счастью, у меня свои принципы. Один из них — ребенку нужно давать как можно больше самостоятельности. И как раз здесь, знаете, Петр на высоте. Другой бы без родителей, которые от рук отбились, и сам бы от рук отбился, а он, представьте, научился играть на скрипке.

Петр покраснел так, что стал похож на поспевающую вишенку.

— Бабушка, — начал он умоляюще, но Александра Михайловна опять подняла палец, и внук послушно замолк.

— Этим гордиться надо, а не краснеть, — отрезала бабушка. — Других тянут в музыку на веревке, и, конечно, не получается ничего хорошего. А Петр, вы только представьте, освоил инструмент совершенно самостоятельно, безо всяких учителей, и ничуть этим не гордится. Сейчас свободно играет партию скрипки из «Интродукции и Рондо каприччиозо» Сен-Санса. Представляете, что из него может вырасти, вернее, кто?!

Петр покраснел еще больше. Костя, впервые узнав, что тот играет на скрипке, бросил на одноклассника оторопелый взгляд. Бабушка между тем, безо всякого перехода, спросила:

— Так что же у вас стряслось? Я пока ничего толком не поняла.

В комнате стало тихо. Бабушка смотрела на гостей пытливым взором. Наконец Бренк, покосившись на Златко, встал перед доктором педагогических наук, как школьник перед учителем, и виновато молвил:

— Другого выхода у нас нет, Александра Михайловна, потому что нам нужно убежище. Мы должны вам довериться и рассказать все, как есть. Вашим ребятам мы уже объяснили в общих чертах. Но о том, что мы здесь, действительно никто не должен знать.

— На мою скромность вы вполне можете положиться, — сказала бабушка.

Бренк набрал в грудь воздуха.

— Если в вашем времени кто-нибудь что-нибудь о нас узнает, последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

Александра Михайловна понимающе кивнула.

— Мы, конечно, сами виноваты, — сказал Бренк. — У нас стабильность хронопереноса разладилась, а мы и не заметили поначалу… Потом было уже поздно: исчез эффект кажущегося неприсутствия, а блок аварийного возвращения тоже вышел из строя. Запчастей у нас собой нет, неполадку не исправишь. В общем, в двадцать третий век сами мы уже не можем вернуться. Надо ждать, когда там спохватятся и вытащат нас из вашего времени с помощью страховочных средств.

— М-да, — участливо сказала бабушка. — А что же такое понадобилось вам в нашем двадцатом веке?

— Мы зачет должны сдавать, — сказал Бренк. — Зачет по натуральной истории. Ах да, вам непонятно, наверное. Натуральная история, это когда наблюдаешь какой-то момент прошлого своими глазами.

— Что ж тут непонятного, — сказала доктор педагогических наук.

— Да нет, вы, все-таки, не верите, я вижу! — воскликнул Бренк с досадой. — А вот они, — он кивнул на Петю и Костю, — сразу поверили, правда, мы им далеко не все могли рассказать, да и времени было мало. Но я сейчас докажу, я аппаратуру принесу. Блок индивидуального хронопереноса и фонокварелескоп. Тогда вы сразу поверите, потому что на них год выпуска указан.

Мгновение спустя на столе появилась аппаратура — устройство, похожее на комбинацию транзистора с биноклем, и маленький полупрозрачный ящичек с ручкой, чтобы его можно было носить. Бренк поднял верхнюю крышку ящичка, и Александра Михайловна, поправив очки, медленно прочитала:

— «Юпитерогорск. Маломерные хроноаппараты. 2261 г.»

Доктор педагогических наук откинулась на спинку кресла и кашлянула.

Петр и Костя, сгорая от любопытства, заглянули во внутренности аппарата и увидели сложнейшую путаницу мелких деталей. Ничего нельзя было в них понять.

— Вот это да! — восхищенно воскликнул Петр.

— Рассказывайте, молодой человек, — не очень уверенным голосом попросила Александра Михайловна.

— В общем, начать надо с того, — сказал Бренк, — что живем мы в 2267 году.

— В феврале, — уточнил Златко.

— В феврале 2267 года, — повторил Бренк, — и вот сейчас мы должны сдавать зачет по натуральной истории…

Он рассказывал, и истина, невероятная истина, краешек которой уже был приоткрыт перед Петей и Костей, понемногу становилась все более четкой, определенной и, удивительное дело, — все менее невероятной.

Ну что ж сверхъестественного, в конце концов, в том, что школьники двадцать третьего века Бренк и Златко, изучавшие среди прочих дисциплин и натуральную историю, получили такое задание: незаметно снять фильм о жизни, учебе и быте школьников двадцатого века?

Ведь и раньше Бренку и Златко случалось с помощью блока индивидуального хронопереноса совершать экскурсии в самые разные исторические эпохи. Один из них, например, два года назад снял фильм о восстании Спартака, второй своими глазами видел, кто и как открывал Америку…

И что же сверхнебывалого в том, что случились разные неполадки, и исчез эффект кажущегося неприсутствия — ЭКН? Говоря же попросту, в самый неподходящий момент гости из ХХIII века перестали быть невидимыми и неслышимыми. Ну и что? Любой аппаратуре, как всем известно, свойственно время от времени выходить из строя. В двадцатом веке в свой срок тоже ломается буквально все — холодильники, пылесосы, телевизоры, компьютеры…

И вполне понятно, что, став видимыми и слышимыми, люди из двадцать третьего века стремились всячески избегать общения с людьми двадцатого века. А как же иначе? Каждому станет ясно, если хоть немножко подумать, что такой контакт и в самом деле был бы совершенно нежелателен, даже вреден…

Бренк закончил рассказ, и какое-то время в комнате было очень тихо. Потом Александра Михайловна слабо пошевелилась в кресле и слабым голосом спросила:

— Так, стало быть, вы снимаете в нашем времени фильм?

— Не все еще успели отснять, — со вздохом ответил Бренк и взял со стола тот прибор, что был похож на бинокль и на транзистор. — Это фонокварелескоп. Он универсален: и записывает, и воспроизводит. Мы, конечно, отснятый материал еще не монтировали, но вот, взгляните…

Бренк нажал на фонокварелескопе какую-то кнопку и вместо телевизора в углу комнаты вдруг возникли классная доска и отличница Букина с указкой в руке. Как заведенная, Марина затараторила:

— А вблизи были найдены многочисленные кости существа, получившего тогда название «хомо хабилис». Перевод этих латинских слов означает «человек умелый». Как понимает аудитория…

Несмотря на всю свою выдержку, Александра Михайловна слабо вскрикнула. Бренк понял ее испуг.

— Ах, да! — молвил он и нажал кнопку. Марина, оборванная на полуслове, исчезла вместе с классной доской. — Вы ж с таким качеством еще не знакомы. Полная иллюзия достоверности — объемность, краски. У вас такой аппарат появится только в…

Златко кашлянул, и Бренк замолк. А Петр, не в силах сдержать восторг, ударил себя по колену.

— Здорово! Букина прямо, как настоящая! А меня вы тоже снимали?

Усмехнувшись, Бренк снова нажал кнопку. Теперь вместо стенки с книгами в комнате появился ряд столов, за которыми среди одноклассников сидели и Петр с Костей. Затаив дыхание, Петр на цыпочках подошел к самому себе и нерешительно протянул руку, чтобы коснуться Трофименко-двойника. Но рука ушла в пустоту. Бренк тут же выключил изображение.

— Здорово! — с восхищением сказал Петр. — Стало быть, меня будут показывать в двадцать третьем веке!

— Скажите, а когда был открыт принцип переноса во времени? — спросил Костя. У него было очень много вопросов к пришельцам из будущего. — И если можно, вкратце, самую суть принципа.

Бренк и Златко переглянулись.

— Нет, этого мы никак не можем сказать, — виновато ответил Златко. Вы уже и так знаете больше, чем следует.

Петр обиделся.

— Эх вы! А мы вас укрыли, помогли!

— Не обижайся, — примирительно сказал Бренк. — Позже вы сами поймете, что мы правы. Даже то немногое, что вы о нас знаете, это уже поворот в ходе истории. Правда, если все останется между нами, должно обойтись.

— Но все-таки, — рассудительно произнес Костя, — нельзя же нас полностью оставлять в неведении. Если вы не можете ответить на глобальные вопросы, я готов это понять. Действительно, преждевременные знания могут привести к самым неожиданным последствиям.

Костя задумчиво взглянул на фонокварелескоп и стал развивать свою мысль:

— Вот, допустим, вы рассказали бы мне о каких-то важных научных открытиях вашего времени. И если я даже никому о них не скажу, возможно, само это знание подтолкнет меня к каким-то другим научным открытиям. Я их сделаю, и они будут преждевременными. Здесь вы полностью правы! Но неужели вы даже на простейшие вопросы не ответите?

Бренк и Златко опять переглянулись.

— Ладно, давайте попробуем, — сказал Златко. — Вы спрашивайте, если на вопрос можно ответить, мы ответим.

— Вы в Москве живете? — сразу же выпалил Петр. — У нас?

— Нет, — ответил Бренк, — мы вообще живем не на Земле, а в одном из поселений на Венере. Там работают наши родители.

— Так что же, значит, с помощью вашего хроноблока вы прямо прямо с Венеры переноситесь на Землю в наше время? — спросил Костя.

— Нет, это вовсе не простой вопрос! — отрезал Златко. — Не могу я ответить.

— Ладно, — сказал Петр. — А какие предметы у вас в школе, кроме этой натуральной истории?

— Математика и многие другие, — уклончиво ответил Бренк.

— А почему вы именно в нашей школе снимаете? — спросил Костя.

— Совершенно произвольный выбор, — сказал Златко, — нам было бы абсолютно все равно, где снимать.

— А двойки у вас есть? — с очень большим интересом спросил Петр, и Бренк и Златко опять переглянулись.

После некоторого молчания Бренк ответил:

— Мы понимаем, о чем идет речь, потому что видели не только ботанику и этот доклад, но и некоторые другие уроки. Именно «двоек», как вы их называете, в нашем времени нет, потому что у нас все по-другому. Но знания учителя, конечно, оценивают по-разному. Вот, например, совсем недавно…

Он не договорил, и лицо его вдруг помрачнело.

— Еще вопрос, — сказал Костя. — Вы ведь могли бы поступить и проще, без этого эффекта кажущегося неприсутствия. Переодеться в наши одежды и ходить себе спокойно. Никто бы на вас внимания не обратил…

— Могли бы, — ответил Златко, — но надо очень долго вживаться в обстановку, чтобы не совершить ошибок. У нас так и делают, когда ученые ведут глобальные хроноисследования…

Он осекся и скороговоркой завершил:

— Ну, а как, например, мы пришли бы к вам в класс, чтобы заснять урок? Да кто бы нас пустил?

Александра Михайловна пошевелилась в кресле.

— У меня к вам, молодые люди, тоже очень много вопросов, — сказала она. — Думаете, мне неинтересно, до чего люди в конце концов дожили, и что там у вас в двадцать третьем веке творится? Но прежде надо вас, пожалуй, покормить… с дороги. Вообще-то я ничего такого не готовила, потому что просматривала научную литературу. Однако в холодильнике есть несколько пачек пельменей.

— Пачки пельменей? — удивленно спросил Златко. — Что это за блюдо такое?

— Сейчас узнаешь, — усмехнулся Петр, — вы есть хотите?

Бренк и Златко в который уже раз переглянулись.

— Как ты думаешь, Бренк, сколько еще времени пройдет, поинтересовался Златко, — прежде чем там, у нас…

— Сам знаешь, — без удовольствия ответил Бренк, — пока спохватятся!

— Постойте! — с интересом спросил Костя, — вы же сказали, что вам еще много чего снимать надо было бы. Так что ж вы с собой из вашего двадцать третьего века поесть ничего не взяли?

Бренк снисходительно улыбнулся.

— Ничего ты не понимаешь! Мы, может, по-вашему даже целую неделю провели бы здесь, а для нас это были бы минуты. С помощью блока хронопереноса мы могли бы двигаться внутри вашего времени с любой скоростью. К тому же, хоть вперед, хоть назад. А теперь, раз все разладилось, поесть, конечно, не вредно!

— А как вас вернут в ваше время? — спросил Костя.

— Да очень просто, — сказал Бренк, поглядывая в сторону кухни, куда уже ушла Александра Михайловна. — Обнаружат, что нас долго нет, включат страховочные каналы переброски и по ним вытянут в наш двадцать третий век. Только теперь это будет не не раньше, чем часов через пятнадцать-двадцать. И энергии на это потребуется уйма. Но техническую сторону я объяснять не буду.

— А как это произойдет? И долго ли длится хроноперенос?

С минуту Бренк испытующе смотрел на любознательного Костю, как бы размышляя, отвечать или нет. Потом ответил:

— Хроноперенос происходит мгновенно. Только что, скажем, мы были в двадцать третьем веке, а через долю секунды в двадцатом, и наоборот. Все это легко и совершенно незаметно. Вроде как перешел из одной комнаты в другую.

— Мальчики, мойте руки! Пельмени готовы! — позвала из кухни Александра Михайловна, и Бренк и готовностью повиновался, подавая пример Златко.

Над столом в кухне поднимался пар от четырех наполненных доверху тарелок. Златко, поковырявшись вилкой в своей порции, подцепил одну из пельменин и долго рассматривал ее на свет, поворачивая так и этак. С нее в тарелку капала сметана.

— Как ты думаешь, — нерешительно обратился Златко к товарищу, — а нам это можно? Все-таки в три века разница…

— Чудак! — глухо отозвался Бренк, уже успевший набить рот. — В двадцатом веке они ж пока еще свежие. По-моему, это замечательное блюдо пельмени в пачках.

Он мигом опустошил свою тарелку.

— Еще? — спросила Александра Михайловна, и Бренк кивнул.

Златко, успокоенный его примером, точно так же моментально уплел свою порцию и в свою очередь попросил добавки. После второй тарелки Бренк с удовольствием откинулся на спинку стула и с чувством сказал:

— Пельмени в пачках! Пожалуй, пока это самое яркое из всех впечатлений от вашего времени.

— Еще? — участливо спросила Александра Михайловна. — Сейчас приготовлю.

Она снова заглянула в холодильник.

— Стойте! — вдруг спохватился Златко. — Это тоже надо обязательно снять: как в двадцатом веке ели пельмени в пачках. Не только для нашего фильма, все равно он не состоялся, а для всей исторической науки. Я сейчас!

Мгновение спустя он вновь появился в кухне, вооруженный фонокварелескопом.

— Для науки? — переспросила Александра Михайловна, видимо, только теперь окончательно поверившая в реальность всего происходящего.

Она поправила очки.

— Если для науки, я готова дать необходимые пояснения. Надо начать с того, что пельмени в пачках делают, насколько я знаю, на останкинском мясокомбинате…

Она высыпала содержимое еще двух пачек в кастрюлю.

И в этот момент в прихожей раздался длинный звонок.

Пришельцы из будущего вздрогнули, съежились и умоляюще взглянули на Александру Михайловну. Плотно закрыв за собой дверь, бабушка вышла из кухни.

Вернулась она минуты через две. Всем они показались бесконечными.

— Приходил молодой человек, — сообщила Александра Михайловна, — с бородой. Он назвался преподавателем физики Лаэртом Анатольевичем. Правда, мало он похож на преподавателя, но раз утверждает, значит, так и есть.

Доктор педагогических наук посмотрела на пришельцев из будущего.

— Хоть это, в общем, непедагогично, но в высших интересах, в интересах наших гостей, я сказала, что ты, Петр, ушел заниматься в районную библиотеку. Не впускать же было его в квартиру! А он попросил передать, чтобы ты, как только вернешься домой, немедленно явился в кабинет физики. И хорошо бы не один, а вместе с одноклассником Костиковым.

Теперь бабушка испытующе смотрела на внука.

— Еще что-нибудь случилось?

4. Изобретатель преподносит сюрпризы

Бренк и Златко остались с Александрой Михайловной. Петр и Костя отправились в школу.

Ничего хорошего неожиданный визит Изобретателя, конечно, не сулил. Первое, что приходило на ум: обоих ждала выволочка за то, что нарушили границы метеоплощадки. Само по себе это было бы не так уж страшно. Однако Петра и Костю одолевали нехорошие предчувствия. И разумеется, неспроста.

Во-первых, удивляло вот что: Лаэрт Анатольевич имел полную возможность тут же, на месте, поговорить о поведении Петра с его бабушкой, однако не стал этого делать. Почему?

Во-вторых, удивительным было, что учитель вообще пришел к Петру домой, а не отложил разговор до следующего дня, когда оба нарушителя объявятся в школе.

На полдороге к школе Петра наконец осенила догадка:

— Должно быть, Изобретатель Златко и Бренка тоже видел! Ну, конечно! Их-то телекамера еще раньше, чем нас, начала показывать, раз они тоже границу нарушили. Ясно, он заподозрил: тут что-то не так.

Костя ответил:

— А что он мог заподозрить? На них не написано, что они из двадцать третьего века.

Петр немного повеселел.

— Ты прав! Мало ли, что один… э… темного цвета и одеты они не так, как все. Может, они из какой-то другой страны. Из Сомали или, там, из Занзибара. Бродили себе по Москве, да заблудились. Бабушка, если помнишь, тоже поначалу приняла их за иностранцев. Ну, а мы их не выдадим! Что из того, что были вместе с ними. Давай держаться такой линии: мы случайно зашли на площадку, а что это за ребята и куда потом подевались, понятия не имеем!

— Нет, давай еще немного подумаем, — рассудительно заметил Костя. Все надо взвесить, чтобы без ошибки. Мы с ними беседовали… Значит, телекамера показывала, что мы общаемся. А может, она еще и весь наш разговор записала? С Изобретателя станется!

Петя припомнил, о чем они говорили на метеоплощадке с Бренком и Златко и помрачнел.

Дело в том, человеку стороннему, каким в данном случае был Лаэрт Анатольевич, разговор мог показаться довольно необычным. Он, Петр, называл себя землянином и приветствовал Бренка и Златко на своей планете. М-да…

Однако Костя, умеющий мыслить точно и логически, уже достраивал версию, которой следовало держаться, до конца:

— О чем бы мы с ними не говорили, — сказал он, — нам, если Изобретатель будет спрашивать, надо стоять на том, что потом мы больше их не видели. Они убежали в одну сторону, неизвестно куда, а мы в другую. Кстати, наше обращение к ним, как к инопланетянам, совсем неудивительно после того, что происходило на уроке. Понимаешь? Аркадия Львовна уже небось всей учительской рассказала о невидимых голосах.

Костя помолчал, в последний раз обдумывая все детали, и уверенно завершил:

— В общем, все естественно и логично. Говорим чистую правду, но только до определенного момента. Дальше приходится хитрить. Говорим следующее: когда мы увидели Изобретателя, то, понятно, испугались, раз зашли на метеоплощадку, и первыми убежали.

Петр одобрительно кивнул.

— Куда делись они, то есть Златко и Бренк, мы понятия не имеем, договорил Костя. — Из общения с ними тоже ничего не поняли. Сами теряемся в догадках. Все запомнил?

После некоторого молчания Костя добавил:

— Мы, конечно, знаем, что учителя обманывать нехорошо! Но не можем же мы допустить изменения в ходе истории!

За такой беседой они подошли наконец к своей школе. Это была типовая постройка из двух зданий, соединенных крытым переходом. Точно таких же школ в столице немало, да и в других городах тоже.

Однако Костя вдруг поймал себя на мысли, что он слегка даже гордится: именно этой школе — и никакой другой! — суждено было стать местом самих необыкновенных событий.

Тут же почему-то Косте пришло в голову и другое: даже если б не объявились в их школе люди из двадцать третьего века, все равно она примечательна. И как раз потому, что учителем физики был здесь Лаэрт Анатольевич.

Как ни крути, нельзя было относиться к учителю физики так же, как, например, к Аркадии Львовне или к преподавателю физкультуры Галине Сергеевне. Была у Лаэрта Анатольевича увлекающаяся голова, был смелый полет фантазии, а это не может не вызывать уважения. Волновали Изобретателя самые разные технические проблемы, и однажды учитель физики даже…выступал по телевизору.

Рассказывал он, конечно, о своем напичканном чудесами кабинете физики, которым, похоже, втайне гордился и сам директор школы. Но во время передачи хорошо было видно, что Лаэрт Анатольевич все порывается вставить что-нибудь и о других своих изобретательских достижениях, а ведущий программы твердо держит его в намеченных рамках.

И все-таки, каким замечательным человеком не был учитель физики, Петр и Костя поднимались по ступеням школьного подъезда без особого энтузиазма.

В вестибюле они сразу же столкнулись с Аркадией Львовной, которая шла бок о бок с Мариной Букиной. На Петра и Костю учительница глянула с каким-то странным интересом, но ничего им не сказала. А ребята поднялись по лестнице на второй этаж, прошли в то крыло, где помещался кабинет физики. И как всегда тотчас окунулись в мир технических чудес.

Первое, что увидели Костя и Петр, так это свои лица на большом экране. Значит, их появление зафиксировала телекамера.

Потом на экране бегущей строкой стала проходить краткая информация о каждом: имя и фамилия, число, месяц и год рождения, класс и успеваемость по всем предметам на текущий момент. Все это, понятно, содержалось в компьютере, который включился вслед за камерой.

В общем, для людей, живущих в ногу со временем, тут не было ничего удивительного.

Но на этом технические чудеса не закончились: загорелся еще один световой экран, побольше, рядом с классной доской. На нем обычно Лаэрт Анатольевич во время уроков показывал записанные на видеопленку физические опыты. Как полагал учитель, такое новшество невероятно экономило время: опыт можно было поставить только один раз, а демонстрировать сколько угодно и когда угодно…

А теперь при появлении Кости и Петра на экране сразу, будто их только дожидалась, возникла схема какого-то сложного прибора. Но чем-то она показалась знакомой… Приглядевшись, ребята узнали… внутренности блока индивидуального хронопереноса.

И сейчас же в кабинете, не на экране, а воочию, появился и преподаватель физики Лаэрт Анатольевич Ковригин. Волосы и борода его как всегда были всклокочены, а глаза горели неистребимым огнем любознательности.

— Ну-с, — сказал учитель безо всякого предисловия, — буду краток. То, что вы были на метеоплощадке в неподходящее время, зафиксировано. И вот доказательства…

Изобретатель немного поиграл клавишами пульта управления, и на экране появилось новое изображение: на площадке сидели шоколадный Златко и обычный Бренк. Потом стало видно, что Петр и Костя продираются к ним сквозь заросли жасмина. Златко ковырялся во внутренностях блока индивидуального хронопереноса. Тут же возник прежний увеличенный кадр — сложное переплетение деталей, в котором ничего нельзя было понять. Лаэрт Анатольевич нажал еще одну кнопку, и изображение застыло.

Теперь Петр и Костя увидели, что и надпись на блоке хорошо видна: «Юпитерогорск. Маломерные хроноаппараты. 2261 г.»

Оба, как по команде опустили головы — улика была очень серьезной. Она неопровержимо доказывала, что Златко и Бренк родом были вовсе не из Занзибара или Сомали, а из ХХ111 века. Что-то теперь будет…

А Лаэрт Анатольевич между тем продолжал:

— Но то, что вы были на метеоплощадке, меня как раз мало волнует. Должен откровенно признаться: гораздо больший интерес у меня вызывает именно вот эта схема.

Учитель обернулся к большому экрану.

— Я ее исследовал, со всем возможным вниманием, но…

Тут голос Изобретателя даже дрогнул от огорчения.

— Но назначения так и не уяснил, — договорил Лаэрт Анатольевич. Скажу даже больше: у меня сложилось твердое убеждение, что аппарат этот представляет собой какое-то совершенно новое слово техники. И я, — глаза Изобретателя вспыхнули, — я во что бы то ни стало должен его увидеть и изучить. Собственно, для этого я вас и пригласил. Полагаю, вам известно, где сейчас находится эта неведомая конструкция?

Костя поднял голову, собираясь с силами для нелегкого объяснения. По натуре был он человеком искренним, но сейчас в интересах всего человечества истину надо было утаить во что бы то ни стало. Собственно, обманом это не было — скорее, маленьким подвигом.

Такого человека, как одержимый изобретательством Лаэрт Анатольевич, нельзя было и близко подпускать к техническим чудесам двадцать третьего века.

Ухватив даже намек, он вполне мог докопаться до сути. Что будет дальше, нетрудно представить: сам построит машину времени, опередив срок, и начнет носиться по истории взад и вперед, принося человечеству непоправимые беды.

Ни за что нельзя было этого допустить. Хоть и выяснилось неожиданно, что Изобретателю удалось зафиксировать фрагмент блока хронопереноса, да еще с датой выпуска, все равно оставалась пока возможность предотвратить неприятности.

— Да, — осторожно начал Костя, стараясь избегать малейших промахов, нас все это, конечно, тоже удивило. Особенно после того, что происходило на уроке Аркадии Львовны.

Сказав это, он аккуратно осведомился:

— Вы, Лаэрт Анатольевич, уже знаете об этом?

— Знаю, — нетерпеливо ответил Изобретатель. — Об этом Аркадия Львовна рассказывала в учительской. Ее даже пришлось отпаивать валерьянкой.

Костя толкнул в бок локтем Петра, чтобы тот на всякий случай пока помалкивал, и продолжил:

— Мы сначала подумали, что это, сами понимаете, пришельцы из космоса, раз там, на уроке…

— Так-так, — с непонятной вкрадчивостью сказал Лаэрт Анатольевич.

— А позже… Мы же знаем, что на метеоплощадку можно ходить только с вами, и заглянули туда лишь потому, что услышали голоса… А как увидели вас, то сразу вспомнили, что нельзя на метеоплощадку, и поэтому убежали.

— И сразу побежали домой… то есть в библиотеку, — вставил все-таки свое слово и Петр.

— Нет, сначала домой, — поправился он, — чтобы сказать бабушке, что бежим в библиотеку.

— В общем, куда делись эти неизвестные ребята, мы не знаем, — поспешил вмешаться Костя и снова толкнул локтем товарища.

Лаэрт Анатольевич с задумчивым видом прошелся по кабинету. Никак нельзя было понять, о чем он думает.

Тут Петр опять решился подыграть Косте:

— Может быть, объявить розыск? — предложил он. — Как они выглядят, зафиксировано. Можно показать портреты по телевизору.

Лаэрт Анатольевич остановился и провел ладонью по всклокоченной бороде.

— А может, и не надо объявлять розыска? — осведомился он вкрадчиво.

— Тогда как быть с аппаратом, схему которого вы хотите понять? — с невинным видом спросил Костя.

Изобретатель прошелся по кабинету. Теперь с жадным любопытством он снова смотрел на экран — на схему маломерного хроноаппарата, сделанного в 2261 году.

Неожиданно для себя Костя подумал: «А ведь 2261 г. — это совсем не обязательно означает 2261 год. Это может быть 2261 грамм. Или 2261 градус. Да, но как быть с Юпитерогорском? А с хроноаппаратом?»

И в этот момент Лаэрт Анатольевич голосом, который вдруг оказался теперь не строгим, а чуть ли не умоляющим, молвил:

— Ребята, ну зачем вы говорите неправду? Ведь вы же взрослые люди и должны понимать, как мне важна эта схема! Мне необходимо разобраться, я в жизни не видел ничего подобного…

То, что он сказал дальше, оказалось совершенно неожиданным для Кости:

— Ладно, поиграли и хватит! Я же все знаю! Знаю, что двое этих таинственных незнакомцев пребывают сейчас, Трофименко, в твоей квартире. А совсем недавно они сидели вместе с вами на кухне. Думаю, где-то в квартире находится и этот таинственный аппарат.

— Откуда вы знаете? — с искренним удивлением воскликнул Петр. — Вы же в квартиру не заходили!

Лаэрт Анатольевич полез в карман и извлек маленькую коробочку, похожую на портсигар.

— Вот, — сказал он застенчиво, но все же не без гордости: — это моя недавняя работа — карманный интроскоп. С его помощью можно видеть сквозь любые преграды. Посмотрите-ка…

Учитель приложил коробочку к стене. Поверхность ее осветилась и стала сплошным экраном. Как бы сквозь дымку, на нем стало видно то, что происходило в соседнем классе.

Класс был пуст, только за одним из столов сидели Аркадия Львовна и Марина Букина. Понятно было, что учительница о чем-то взволнованно говорит, а отличница согласно кивает.

Правда, и Аркадия Львовна и Марина выглядели довольно странно: они были полупрозрачны, и сквозь их тела проглядывалась уже почти совсем непрозрачная дальняя стена класса. Но и через нее с улицы все-таки слегка пробивались солнечные лучи.

Лаэрт Анатольевич выключил прибор.

— В общем, — закончил он, — стены кухни твоей квартиры, Трофименко, выходят на лестничную площадку. Все понятно? Но, разумеется, выяснив с помощью интроскопа, что происходит у вас на кухне, я не стал возвращаться и уличать пожилого человека в том, что она…

— Подслушивать и подглядывать некрасиво! — растерянно воскликнул Костя. Теперь он уже не знал, что говорить и как вообще себя вести.

— Я не подслушивал, потому что звуки прибор не фиксирует, и не подглядывал, а еще раз провел испытания.

Учитель вроде бы даже оправдывался, однако при слове «испытания» он сразу вновь стал похож на прежнего Изобретателя.

Глаза Лаэрта Анатольевича опять так и полыхнули огнем любознательности. И, и он снова жадно стал сыпать вопросами:

— Ну, так что вы теперь скажете? Меня интересует абсолютно все! Для чего аппарат предназначен? Откуда он? С какой-нибудь Международной выставки?

Не поверив своим ушам, Костя оторопело взглянул на учителя. Вот это да! Выходило, что Изобретатель так ничего и не понял!

Костя даже растерялся.

«Вот, — подумал он, — до чего же люди, даже такие одаренные, как Изобретатель, бывают односторонними! Как легко могут упустить главное! Все, что интересует сейчас Лаэрта Анатольевича, так это один-единственный аппарат, потому что он не может понять схему, и это мешает ему жить. А между тем от его внимания ускользает то, ситуация, совершенно необычна. Что аппарат попал в наше время не с какой-то выставки, а — страшно даже подумать! — из далекого Будущего!»

Петр угрюмо смотрел в пол. Костя начал лихорадочно думать, что теперь делать дальше. Может, выскочить в дверь, кинуться к Бренку и Златко, предупредить, что им надо искать новое укрытие?..

И тут Косте вдруг пришла совсем уж удивительная мысль.

А не лучше ли… рассказать Лаэрту Анатольевичу все, как есть? В конце концов, несмотря на всю свою увлеченность изобретательством, тот, если даст себе труд подумать, должен и сам понять, что с ходом истории шутки плохи. К тому же учитель физики и человек, в общем, неплохой, должен войти в трудное положение Златко и Бренка.

И Костя решился. Нет, пожалуй, и в самом деле лучшего выхода не найти…

Лаэрт Анатольевич нетерпеливо потер руки.

— Ну-с, — сказал он, — будете и дальше отпираться?

Костя набрал в грудь воздуха.

— Нет, больше не будем, — ответил он. — Хотели мы все это скрыть, но раз вы сквозь стену видели… Только вы приготовьтесь к тому, что правда поначалу покажется вам совершенно невероятной.

Было хорошо видно, как обрадовался Изобретатель при таких словах.

— Ничего страшного, — сказал он благодушно, — Можете даже опустить излишние подробности. Главное для меня — сам этот неведомый аппарат.

Костя отвел глаза от Петра, который смотрел на него с необыкновенным изумлением.

— Нет, Лаэрт Анатольевич, — сказал Костя. — Самое главное во всем, что я вам открою, именно подробности…

— Ну ладно, — благодушно согласился Изобретатель, — можно и с подробностями…

И Костя начал рассказывать все, как есть:

— Лаэрт Анатольевич, послушайте меня, пожалуйста! Как вы думаете: если интересующий вас аппарат с какой-нибудь Международной выставки, почему надпись на нем на русском языке?

— Ну, может, он в экспортном исполнении, специально для нас сделан, ответил Изобретатель беззаботно.

— А что означает «2261 г.»?

— Я думал об этом. По-моему это марка.

— Вы, Лаэрт Анатольевич, ошибаетесь, — сказал Костя. — Это означает 2261 год. Дело в том, что заинтересовавший вас маломерный блок индивидуального хронопереноса еще не изготовлен. Вернее, пока не изготовлен, потому что он будет сделан только в двадцать третьем веке. В 2261 году. И эти ребята, которых вы видели у Петра на кухне, тоже из двадцать третьего века. Зовут их, кстати, Златко и Бренк.

Выпалив все это, Костя покосился на Петра. У того даже глаза были вытаращены от изумления. Быстро-быстро, чтобы Петр не успел вмешаться, Костя продолжил:

— Когда Букина доклад делала на уроке ботаники, в классе в самом деле были слышны их голоса. У них исчез эффект кажущегося кажущегося неприсутствия. Это каждый из нашего класса подтвердит, хоть завтра спросите. Потом у Златко и Бренка блок хронопереноса тоже полетел. На метеоплощадке мы с ними и познакомились, когда они уже полностью стали и видимыми и слышимыми. А неправду мы вам сначала просто вынуждены были сказать: они, Златко и Бренк просили все держать в тайне. Да и в самом деле: нельзя же, чтобы все узнали о том, что среди нас есть люди из будущего, из двадцать третьего века. Это может привести к изменению в ходе истории. Но вам мы доверяем, так что, надеемся, все останется между нами.

Лаэрт Анатольевич покрутил бородатой и всклокоченной головой.

— Это надо на педсовет, — пробормотал он.

— Да вы послушайте, — продолжал Костя терпеливо. — Все это очень просто и только на первый взгляд выглядит невероятным…

И отмахнувшись от Петра, который уже немного пришел в себя и хотел было вступить в разговор, он начал рассказывать все по порядку с самого начала.

Минут через двадцать Лаэрт Анатольевич, лицо которого во время Костиного монолога ежесекундно менялось, отражая всю гамму переживаемых им чувств, ударил себя кулаком по лбу. Потом он забегал по кабинету взад и вперед. И наконец застыл на одном месте, так и впившись взглядом в схему на экране. Губы его неясно шевелились, он словно бы открывал в конструкции нечто такое, что укрылось от него раньше, а теперь вдруг стало ясным и доступным.

Костя понял: Лаэрт Анатольевич поверил! Поверил!! Да и как было не поверить, если все доказательства такого невероятного события, как появление людей из будущего, были налицо.

— Теперь вы все знаете, — закончил Костя устало. — И думаю, отдаете себе полный отчет в том, что никто, кроме нас с вами, ничего не должен об этом знать.

— Конечно! Еще бы! — воскликнул Лаэрт Анатольевич, все так же блуждая взглядом по хитросплетению деталей на экране. — Теперь я, пожалуй, могу предположить назначение вот этого блока… должно быть… но вот это, вот это… Загадка… Наверняка при аппарате есть инструкция! Не может быть, чтобы ребятам доверили, пусть они даже из двадцать третьего века…

В Костиной душе шевельнулось еще неясное, но нехорошее предчувствие. Он взмолился:

— Лаэрт Анатольевич, да вы же не должны даже думать об этом, сами понимаете!

— Еще бы! Конечно!! — Лаэрт Анатольевич спохватился, на мгновение его взгляд стал более осмысленным.

Но сейчас же он жадно спросил:

— Послушай, ведь у них, ты говорил, и другой аппарат есть? Этот, как его… кварелескоп? Снимает и тут же все воспроизводит, как наяву… Это потрясающе! А его схему вам не удалось повидать?

— Лаэрт Анатольевич, — воскликнул Костя с укоризной.

— Да, да, — учитель снова спохватился.

Он повторил, словно убеждая в чем-то самого себя:

— Они снимают фильм о нашей школе и об этом никто не должен знать, кроме нас. Иначе случится поворот в ходе истории.

— Не снимают фильм, а снимали, — поправил его Костя, — теперь уже не могут снимать.

— Снимали фильм о нашей школе, и его будут показывать в двадцать третьем веке, — повторил Изобретатель, как эхо.

И тут, как стало Косте совершенно ясно, Лаэрта Анатольевича вдруг посетила какая-то новая мысль.

— Нашу школу будут показывать, — пробормотал Изобретатель. — В двадцать третьем веке показывать…

Пораженный этой новой мыслью, Лаэрт Анатольевич сначала обвел взглядом кабинет физики, потом прикрыл глаза и словно бы стал к чему-то прислушиваться в самом себе.

— Кабинет физики, — вымолвил наконец Изобретатель, — тоже показывать будут…

Вслед за всем этим в Лаэрте Анатольевиче, похоже, пришла в действие неведомая пружина: учитель сорвался с места и бросился к двери, на ходу выкрикивая:

— Все равно без педсовета не обойтись! Тут и думать нечего! Сейчас все еще в учительской!

Он задержался, но только на мгновение, как бы посчитав своим долгом сообщить Косте и Петру, почему, собственно, все учителя теперь находятся в учительской:

— Они страхового агента ждут! Будут страховаться от несчастных случаев. А вы меня ждите здесь!

Дверь захлопнулась.

Петр, все это время хранивший угрюмое молчание, дернул за ручку, но тщетно. Существовало в кабинете физики еще одно техническое чудо электронный замок. Надо было знать его секрет, чтобы уйти. Тогда Петр уселся за один из столов и стал мрачно смотреть в окно.

Костя было устроился рядом с ним, но Петя тут же пересел на другое место и с ненавистью произнес:

— Эх ты! Они же нас просили, доверились, а ты!

— Но ведь нельзя было иначе, — не очень уверенно ответил Костя. — Он и так почти все знал. Вот взял бы да и пошел к тебе домой и сказал твоей бабушке, что видит сквозь стену, и что она говорит ему неправду. К тому же не думал я, что он тут же побежит на педсовет. Мне казалось, он все поймет!

— Ты лучше замолчи! — угрюмо посоветовал Петр. — Я с тобой больше не знаком!

Костя замолчал. Ничего другого не оставалось, и он стал анализировать все то, что случилось.

Похоже, и в самом деле он сделал ошибку?

Медленно, в тишине и молчании, потянулись минуты.

Наконец дверь с треском распахнулась, и в кабинет физики, мешая друг другу, ворвались директор школы Степан Алексеевич, Лаэрт Анатольевич с Аркадией Львовной, которая тащила за руку Марину Букину, и все остальные педагоги.

Но на Петра и Костю никто из них не обратил ни малейшего внимания.

Сразу же Лаэрт Анатольевич бросился к пульту управления и стал нажимать разные кнопки. И раз за разом на большом экране стала повторяться одна и та же картина…

Шоколадный Златко копался во внутренностях блока индивидуального хронопереноса. Бренк сидел рядом с ним, а сквозь кусты жасмина продирались Петр и Костя. Затем весь экран крупным планом занимали хитроумные детали схемы; и после этого все начиналось сначала.

Наконец Лаэрт Анатольевич погасил экран, и вся компания, сыпя односложными восклицаниями, исчезла столь же стремительно, как появилась.

Петр с Костей вновь стали угрюмо смотреть в разные окна.

Как им показалось, прошло очень много времени, прежде чем дверь отворилась снова. На этот раз в кабинет физики вошли только директор и Лаэрт Анатольевич.

У них были очень усталые лица.

Костя и Петр угрюмо поднялись с мест.

— Вы, ребята, домой идите, — сказал Степан Алексеевич и, развернув клетчатый платок, вытер лоб. — Идите! А вашим приятелям из двадцать третьего века скажите вот что: завтра прямо к первому уроку они могут совершенно открыто придти в нашу школу и снимать все, что им заблагорассудится.

Еще раз вытерев лоб, директор устало завершил:

— Должны же они сдать этот свой зачет по натуральной истории! Ведь школьники все же…

Ничего не понимая, Петр и Костя уставились на Степана Алексеевича.

— Ах да, поворот в ходе истории, нежелательные последствия, — Директор школы понимающе усмехнулся. — Так все улажено! Экстренный педсовет принял такое решение — никто, кроме учителей и вас, не будет знать, что эти ребята прибыли к нам из двадцать третьего века. По школе будет объявлено работают корреспонденты из… из-за какого-нибудь рубежа.

Директор снова усмехнулся.

— Так бывает иногда. Вот вы и объясните своим друзьям из будущего, что опасаться им нечего. Раз педсовет принял такое решение, значит, поворота в ходе истории не будет!

5. Съемки будут продолжаться

Петр и Костя кубарем скатились по лестнице, промчались по вестибюлю и выскочили на улицу.

На улице было хорошо, теплый весенний день клонился к вечеру. И Петр, первым перейдя на спокойный шаг, молвил:

— Ну, кажется, все в порядке! Должно быть, удастся сохранить тайну!

Костя промолчал, и Петр понял.

— Да не обижайся ты! Я уж решил, что все потеряно, что не оправдали мы надежды Златко и Бренка! Теперь-то понимаю, что выкрутиться иначе ты никак не мог.

В глазах Петра сверкнули озорные искорки.

— Но они-то, учителя наши, просто молодцами оказались, — сказал он с удовольствием! — Все поняли! Бренк и Златко снимут свой фильм до конца. Там, у себя, спокойно сдадут этот зачет. А у нас про них никто ничего не узнает. Здорово решили на педсовете, прямо не ожидал!

Но тут он с беспокойством добавил:

— Правда, не проговорился бы все-таки кто. Аркадия Львовна меня очень беспокоит.

— Изобретатель тоже беспокоит, — миролюбиво сказал Костя. Взбалмошный очень. Вполне может пристать к Златко и Бренку с расспросами покажи да покажи ему схему.

Костя всей грудью вдохнул запах сирени, глянул на ослепительно голубое небо. Все было хорошо, все разрешилось самым чудесным образом. Чего уж обижаться на Петра, если сгоряча тот высказал что-то не то.

— Вовсе я на тебя не обижаюсь, — сказал Костя приятелю. — Если хочешь знать, я вообще сейчас думаю совсем о другом.

— О чем же? — спросил Петр.

— Жалею, что нет у нас с тобой нет такого же карманного интроскопа, как у Изобретателя.

— Зачем? — не понял Петр.

— А ты разве не хотел бы увидеть, что там у них происходило в учительской? Как они до такой замечательной мысли смогли додуматься! Был бы у нас такой аппарат, могли все узнать. Хотя все равно не могли — под замком сидели.

От огорчения, что не узнают они этого, Костя даже поморщился.

— Ну, ладно! Все уже в прошлом. Пошли скорее к ребятам! Волнуются наверняка!

Они снова ускорили шаг, торопясь к Златко и Бренку. Нет никакого смысла жалеть о том, чего теперь все равно уже не узнаешь. Зато столько интересного теперь было впереди!..

А между тем, в учительской незадолго до этого и в самом деле события разворачивались примечательные. Во всяком случае, никогда прежде здесь не случалось ничего подобного.

Прежде всего, с треском распахнув дверь, в учительскую ворвался бородатый, всклокоченный и очень взволнованный Лаэрт Анатольевич. Педагоги в самом деле ожидали страхового агента, и поэтому все оказались в сборе. Даже директор был не у себя в кабинете, а здесь, в учительской.

Лаэрт Анатольевич с порога обвел коллег сверкающим взглядом.

Он уже открыл было рот, чтобы всех ошеломить потрясающей новостью, которую только что узнал, но успел заметить, что недостает Аркадии Львовны.

Мигом Изобретатель сообразил, что Златко и Бренк объявились как раз на ее уроке. Тут же он припомнил еще и то, что после этого, потрясенная, ошарашенная, она долго рассказывала о невидимых голосах всем другим учителям, но все время сбивалась, путалась, и по этой причине, по правде говоря, никто ей не поверил.

Педагогический коллектив решил, что классная руководительница шестого «А» просто-напросто переутомилась. К концу учебного года это немудрено…

Однако теперь свидетельство Аркадии Львовны должно было стать лишним подтверждением полной достоверности всего того, чем собирался ошеломить всех Изобретатель…

Так что, постояв немного на пороге учительской и ничего не сказав, Лаэрт Анатольевич повернулся на каблуках и кинулся на поиски Аркадии Львовны. Память у него была хорошая: он вспомнил, что совсем недавно вместе с Костей и Петром видел ее сквозь стену в соседнем классе.

После такого эффектного появления и неожиданного исчезновения Лаэрта Анатольевича, кое-кто из учителей заулыбался. Преподаватели старшего поколения снисходительно относились к непосредственности своего молодого коллеги. А вот лицо директора слегка омрачилось. Чудо-кабинетом физики, оборудованном в его школе, Степан Алексеевич и в самом деле втайне гордился, однако к самому Лаэрту Анатольевичу относился не без опаски.

Изобретатель, он и есть Изобретатель. Это совсем не то, что просто обыкновенный учитель физики.

Очень скоро Лаэрт Анатольевич появился вновь. Теперь он тащил за руку Аркадию Львовну. Та, похоже, все еще никак не могла придти в себя после того, как слышала на своем уроке голоса каких-то невидимок.

(Между прочим, любопытная донельзя Марина Букина тоже хотела было прошмыгнуть в учительскую вслед за своим классным руководителем, но Лаэрт Анатольевич затворил дверь прямо перед ее носом).

Выскочив в центр учительской, Лаэрт Анатольевич выкрикнул:

— Вы ничего не знаете! А случилось поразительное! Знаю, сразу вы не поверите, но придется! Придется!!

Учителя, с интересом переглядываясь, задвигались на своих местах. А лицо директора стало еще мрачнее.

— В нашей школе были люди из из двадцать третьего века! — крикнул Лаэрт Анатольевич. — Собственно, они и сейчас еще в нашем времени! Доказательства у меня есть! Нам, именно всем нам пришлось столкнуться с невероятным фактом, который тем не менее — подлинная объективная реальность!

Учителя зашумели. Аркадия Львовна, которую Лаэрт Анатольевич все еще держал за руку, резко дернула головой и тоже хотела что-то сказать. Но ее опередил Степан Алексеевич.

— Продолжайте, Лаэрт Анатольевич, — сказал он устало. — Что же такое у вас приключилось?

— Да не у меня, а у всех нас! — крикнул учитель физики. — Но сначала на уроке ботаники у Аркадии Львовны! Представляете, и все мы, и вся наша школа, будут показаны в двадцать третьем веке!

Омраченным взглядом директор обвел педагогический коллектив.

— Я думаю, в любом случае нам надо все выслушать до конца, — произнес он терпеливо. — Мы, педагоги, каждый день воспитываем не только учащихся, но и самих себя. В том числе и друг друга. Непедагогично будет не дать высказаться нашему коллеге до конца.

Лаэрт Анатольевич продолжал. Он говорил, сбивался, начинал сначала. Однако не забывал демонстрировать убедительные доказательства. Так, например, он вытащил из кармана мини-магнитофон, собранный в брелоке от ключей. В учительской зазвучал записанный на пленку честный рассказ Кости Костикова обо всех событиях. Лаэрт Анатольевич сбивчиво комментировал, вставлял что-то свое.

Где-то на середине записи Аркадия Львовна встрепенулась.

— Так и есть! — воскликнула она. — Все сходится! Значит, они и были в классе! Теперь я спокойна!

Наконец, в учительской прозвучали Костины слова: «Только об этом никто не должен знать, сами понимаете…», и после этого Лаэрт Анатольевич, сам очень взволнованный, выкрикнул:

— Я сам видел этих ребят из будущего на кухне! Правда, не воочию, а только сквозь стену!

— Сквозь какую еще стену? — угрюмо спросил Степан Алексеевич; и тогда Лаэрт Анатольевич достал из другого кармана портативный интроскоп…

Если бы в самом деле за тем, что происходило тогда в учительской, мог наблюдать кто-нибудь посторонний, все, что началось дальше, должно было бы его немало позабавить.

Сначала с помощью карманного интроскопа педагоги стали по очереди смотреть сквозь стену в класс по-соседству и друг на друга. Потом начался очень шумный разговор, причем все говорили одновременно и подкрепляли свои речи жестикуляцией.

Со стороны учительская походила бы в тот момент, вероятно, на театр марионеток. А закончилось все это действо тем, что педагоги гурьбой высыпали из учительской, чтобы в кабинете физики посмотреть кадры, заснятые телекамерой на метеоплощадке.

Когда же все вернулись в учительскую, здесь продолжалась продолжалась бестолковая и сбивчивая беседа, в которой сталкивались мнения, и повышались голоса. И в конце концов наступила в учительской гробовая тишина, потому что педагогический коллектив тоже во все поверил. Слишком уж неопровержимыми были доказательства.

В этой тишине, которую, казалось, можно было даже рукой потрогать, каждый из учителей стал привыкать к мысли, что все, о чем говорил Лаэрт Анатольевич, — правда. Только такая правда, какую нельзя принять сразу же.

А потом Степан Алексеевич покрутил головой и медленно, философски произнес:

— Да… Что творит с нами научно-технический прогресс! Надо поверить, ничего другого не остается. Но я, знаете ли, всегда готов к любым неожиданностям… я ведь, Знаете ли, и на станции юных техников работал, правда, еще не директором…

— Наверное, в РУНО сообщить надо, — осторожно сказала математичка Елизавета Петровна. — Или еще куда-нибудь. Надо же принять какие-то меры.

— Да нет же нет! — воскликнула молодая преподавательница истории Вера Владимировна. — Вы же слышали — если хоть кто-то еще о них узнает, произойдет поворот в ходе истории! Наконец, это просто некрасиво! — она быстро взглянула на Лаэрта Анатольевича. — Только случай доверил нам чужую тайну, а мы… В глазах Веры Владимировны даже выступили слезы, и она с трудом договорила:

— Я совершенно не понимаю, зачем Лаэрту Анатольевичу, на скромность которого вполне понадеялись ребята-шестиклассники, вынужденные все рассказать ему… зачем нужно было сообщать обо всем этом нам?

Учитель физики застыл от изумления.

— Вера Владимировна, — пролепетал он, — но ведь они снимали все, что происходит в школе. Этот фильм будут показывать в двадцать третьем веке! Как же мы все не должны были об этом узнать?! А будь иначе, разве я кому-нибудь сказал бы…

— Ну и что из того, что нас будут показывать? — спросила Вера Владимировна.

В глазах директора проявилась какая-то еще до конца не осознанная им мысль.

— Вот РУНО нам действительно совсем ни к чему, — задумчиво проговорил он. — Нам и своих приключений вполне хватает. К тому же это неправильно: чуть что, и сразу в вышестоящую организацию. Так что я считаю, в данном случае Вера Владимировна полностью права: каждый из нас должен сохранить случайно доставшуюся нам чужую тайну.

Некоторое время он размышлял. Потом сказал, словно подвел всему итог:

— А нашу школу… что ж, школу эти школьники из будущего пускай и дальше снимают, раз уж начали.

Такая неожиданная мысль застала педсовет врасплох. В учительской снова воцарилась тишина. Только Вера Владимировна ответила:

— Да разве вы не поняли, Степан Алексеевич? Теперь, судя по словам ученика Костикова, они будут скрываться. Они боятся, что их кто-нибудь увидит, и из-за этого изменится ход истории.

— А где это на них написано, что они из двадцать третьего века? спросил директор. — У нас по улицам сейчас и не такие ходят, все ко всему привыкли за последнее время. Надо только дать понять этим ребятам из будущего, что никто из нас никому не доложит, откуда они. И, поверьте, будут они снимать, как миленькие! В конце концов они тоже учащиеся, пусть из другого века. Им дано домашнее задание, которое надо выполнить. Им зачет надо сдавать по натуральной истории. — Степан Алексеевич, да что это вы такое говорите! — изумленно воскликнула Вера Владимировна.

— А говорю я то, — Степан Алексеевич уже принял окончательное решение и встал, чтобы оказаться в центре внимания, — что пусть себе снимают! В конце концов какую школу они снимают? Нашу! Мы не вправе упустить этот исторический момент. Нашу школу увидят в двадцать третьем веке!

Лаэрт Анатольевич с одобрением воскликнул:

— Конечно! Мы входим в историю! Такая возможность! Мы можем показать себя каким-нибудь прапраправнукам — моим, вашим, Степан Алексеевич, вашим, Верочка! Эх, — молвил он потом с досадой, — мне бы только успеть отрегулировать в кабинете молекулярную систему вытирания классной доски. Совсем разладилась, заклинит еще в самый неподходящий момент, когда снимать будут! Неудобно получится, что о нас там, в будущем, подумают?

— Побриться и постричься вам бы тоже не помешало! — в сердцах сказала Вера Владимировна.

— А вот это правильно, — мягко произнес директор. — Я уже собрался об этом сказать. То есть, конечно, не в прямом смысле побриться и постричься, потому что это ваше личное дело, Лаэрт Анатольевич. Хотя, откровенно говоря… Я в более широком смысле, в смысле некоторых других мер…

— Все равно не верю!! — мрачно сказал молчавший до этого преподаватель литературы Петр Ильич. — Не верю! Нет этого ничего, не может этого быть! Все мы начитались этих… сына и отца, то есть братьев… Нам же всем в поликлинику надо!

— Эх вы! А еще литературу преподаете! — возмущенно сказала физкультурница Галина Сергеевна. — Нельзя быть таким ретроградом, чуть что, и в поликлинику!

— Да, приходится поверить, голубчик, — мягко произнес Степан Алексеевич. — Жизнь это не литература, жизнь сюрпризы преподносит. Приходится поверить и, больше того, приходится считаться. Это ведь вам не что-нибудь, а двадцать третий век. Лаэрт Анатольевич в данном случае правильно сказал — что они о нас могут там подумать? Нам же не все равно, каким у нас окажется будущее, а им тоже не все равно, каким было их прошлое. Так что, надеюсь, все со мной согласятся, что…

И директор школы, не торопясь, раздумчиво, начал говорить. После его речи в учительской снова начался шумный разговор, Кончилось же все тем, что директор и Лаэрт Анатольевич снова отправились в кабинет физики, чтобы сообщить об окончательном решении педагогического коллектива Петру и Косте.

А они в свою очередь должны были довести его до сведения людей из двадцать третьего века…

Вернувшись в конце концов домой к Петру, два друга застали такую картину: Бренк и Златко вместе с Александрой Михайловной сидели за столом. На нем горой были навалены учебники для шестого класса.

Школьники из будущего были почему-то очень веселы (значит, уже вполне освоились в нашем времени). Но доктор педагогических наук как раз наоборот оказалась мрачной и насупленной. Внуку и Косте бабушка явно обрадовалась. Однако вместо того, чтобы сразу выяснить, зачем ребят вызывали в школу, в сердцах сказала:

— Вот, полюбуйтесь и послушайте! Они утверждают, что в современных учебниках по химии и особенно по физике все не так, что все химические и физические законы…

— Ну почему же все, Александра Михайловна, — улыбаясь, сказал Бренк. Не все законы, а некоторые…

— А зачем же тогда вообще учиться?! — резко спросила бабушка. — Что же, по-вашему, целые поколения школьников учат не то, что надо?

Бренк объяснил:

— Мы за вас, ребята, домашние задания хотели сделать. Месяца на два, на три вперед. Чтобы хоть как-то отблагодарить за помощь. И делать нам пока все равно нечего. Но не смогли.

— Как это не смогли?! — поразился Петр. — Вы не смогли?

— Не смогли вот почему, — вмешался Злато. — Мы знаем, как все надо сделать, но вашим учителям наши решения, конечно, не понравятся. Вот, скажем, закон Паскаля…

— Молодой человек, — сухо сказала доктор педагогических наук, непреложность этого закона доказана веками. Он всегда был точно таким же, как сейчас. Когда я сама училась в школе…

— Вы говорите о прошлых веках, — возразил Златко. — А если в последующие его слегка пересмотрят? К тому же не то, что он в корне неверен, просто все сложнее, тоньше.

Бабушка пожала плечами и посмотрела на Петра, ожидая от него поддержки, но тот не стал вступать в дискуссию. Ему распирало от желания скорее обрадовать Бренка и Златко.

— Ребята! — воскликнул он, сияя. — Мы все уладили! Вы ведь пока еще не все, что нужно для зачета, сняли? Завтра, прямо к первому уроку, можете идти в школу и снимать!

— Как так! — с изумлением сказал Златко, откладывая злополучный учебник физики в сторону. — А эффект кажущегося неприсутствия?

— Да он вам больше не нужен! — торжествуя, сказал Петр. — На вас завтра все равно никто не будет обращать внимания. На экстренном педсовете решили…

— Что-что? — спросил Бренк, бледнея. — Значит, о нас теперь знает кто-то еще? Мы же вас просили!

Путаясь и сбиваясь, Петр начал рассказывать, и Костя пришел ему на помощь.

Златко и Бренк мрачнели на глазах. Выслушав все до конца, Бренк встал, потом сел, опять встал и махнул рукой. Теперь вид у него был совершенно убитым.

— Златко, — сказал он потерянно, — что же теперь будет? За это ведь запросто могут и на повторный год оставить. Вон у нас сколько всего уже набежало! Неисправность блока проморгали, фильм до конца не сняли. А теперь вдобавок ко всему про нас, оказывается, уже знает чуть ли не вся эта школа из прошлого!

Златко молча смотрел в окно. На его лице тоже было написано выражение тревоги и неудовольствия. В комнате на некоторое время настала мрачная тишина. Александра Михайловна вздохнула и стала складывать учебники и тетради на столе в аккуратную стопочку.

— Учителя про вас никому не скажут, — неуверенно произнес Петр. — Они же обещали! Слово педагога знаете, какое крепкое! Вы только от Изобретателя, от Лаэрта Анатольевича держитесь подальше, Очень уж его заинтересовала схема блока индивидуального хронопереноса, так что…

— Еще того не легче! — отчаянно молвил Бренк.

— Все равно он ничего не может в схеме понять, — утешил его Костя.

Златко продолжал смотреть в окно. За ним виднелись разноцветные дома нового района — одного из тех московских районов, что прямо на глазах растут в наши дни на тех землях, где в веке девятнадцатом или восемнадцатом были далекие загородные усадьбы, а в веке четырнадцатом или тринадцатом чуть ли не пограничный рубеж.

С высоты восемнадцатого этажа была видна и полоска Москвы-реки. Медленно, неторопливо плыл по ней вдали маленький прогулочный теплоходик, так медленно он плыл, словно годы, десятилетия и даже целые века не имели для пассажиров и экипажа ровным счетом никакого значения…

Златко очень тяжело вздохнул. Он осознал, что отступать им с Бренком, как ни крути, все равно некуда.

— Вот что, Бренк, — сказал он. — Пойдем завтра, да и снимем все в самом деле. Если только, конечно, нас до утра не вытащат в наше время. Снимем, и хоть фильм у нас тогда будет, а неполадка с блоком… ну с кем не случается! Про то, как мы фильм снимали, с эффектом кажущегося неприсутствия или нет, никто не узнает.

— И я точно так же начинаю думать, — неуверенно отозвался Бренк. — В конце концов зачет — это самое главное.

Петр облегченно перевел дух.

— Вот это правильно! — объявил он с радостью. — И мы бы с Костей точно так же поступили бы, окажись на вашем месте. Здравый смысл в любом веке много значит Так что готовьте этот ваш… фонокварелескоп. И главное, ни на какие вопросы завтра не отвечайте. Делайте вид, что русского языка не знаете. Вы же будете, как иностранные корреспонденты.

Александра Михайловна собрала учебники и тетради в аккуратную стопку и поправила очки.

— Вот что, молодые люди, — произнесла она. — Закон Паскаля законом Паскаля, но все-таки время к ужину. Пора есть пельмени.

Бренк и Златко повеселели.

— С удовольствием, — сказал Златко. — А потом, после пельменей в пачках, проверь-ка, Бренк на всякий случай фонокварелескоп. Не хватало только, чтобы и с ним что-нибудь случилось в самый неподходящий момент!

Александра Михайловна посмотрела на Костю:

— А ваши родители, молодой человек, не будут беспокоиться. Уже поздно, может быть, позвоним?

— Не беспокойтесь, родители не беспокоятся, — улыбаясь, ответил Костя. — Я живу в этом же подъезде. К тому же родители у меня оба — научные работники. Сами понимаете, что это значит.

6. Школа стала розовой

Утро оказалось солнечным, радостным, теплым. Словом, самым подходящим для того, чтобы продолжить прерванные съемки фильма о жизни школьников девяностых годов двадцатого века.

Фонокварелескоп, как показала предпринятая тщательная проверка, был в полном порядке. Бренк и Златко переночевали в комнате-музее, хорошо выспались, хорошо позавтракали, и тоже были готовы к работе.

Костя объявился в квартиру Трофименко за час до того, как нужно было отправляться в школу. Тут же раздался удивительный телефонный звонок: сам директор школы Степан Алексеевич Бегунов осведомился у Петра, готовы ли гости из двадцать третьего века к съемке?

Оторопев от неожиданности, Петр ответил, что все в порядке. Тогда трубка директорским голосом произнесла загадочные слова:

— У нас тоже все готово!

Секунду помедлив, Степан Алексеевич добавил:

— От уроков мы вас на сегодня освобождаем! У вас ответственное задание: всюду сопровождать наших иностранных корреспондентов. Ждем!

Но размышлять о том, что бы это могло значить, не было времени: нашлись неотложные дела.

В который уже раз придирчиво оглядев одинаковые куртки и штаны Бренка и Златко, Петр объявил:

— Как-то уж слишком вы бросаетесь в глаза! Это у вас школьная форма такая? На вас будут внимание обращать, а это совсем ни к чему. Надо что-нибудь попроще, понезаметнее.

Попроще и понезаметнее оказались новые, но очень потертые на вид джинсы (штанины едва доходили до щиколоток), желтая майка с изображением морды носорога и голубая повязка вокруг головы для Златко, и примерно такие же джинсы и замшевая безрукавка с бахромой для Бренка. Вдобавок Петр снабдил каждого яркой парусиновой сумкой через плечо; на сумках были нерусские надписи. Оглядев преображенных представителей далекого будущего, он не без удовольствия произнес:

— Все-таки родители у меня молодцы! Присылают всегда то, что надо!

— Лучше бы дома, в своем государстве, твои родители сидели и здесь все, что надо, покупали! — недовольно отозвалась Александра Михайловна.

В сумки Петр упаковал блок индивидуального хронопереноса, фонокварелескоп и прежние одежды Бренка и Златко.

— Это на всякий случай, — объяснил он. — Вдруг неожиданно сработают страховочные каналы хронопереноса, и вы сразу окажетесь у себя, не успеете собраться.

Бренк и Златко по привычке переглянулись.

— Ребята, — сказал потом Златко, и голос его дрогнул. — Вы настоящие друзья! Нам очень повезло!

— Да ладно, чего там, — смущенно отозвался Петр. — Мы бы к вам попали, разве вы не помогли б? Только мы никогда не попадем к вам, — он вдруг вздохнул.

Александра Михайловна, вставшая с рассветом, чтобы напечь к завтраку изумительных по вкусу пирожков с капустой, мясом и рисом (как хорошо знал ее внук, делала она это не очень часто, так как основную часть времени была занята изучением новинок педагогической литературы и перепиской с зарубежными коллегами), с беспокойством поторопила:

— Мальчики! Вам, наверное, уже пора! Не забудьте, я жду вас к обеду. Я приготовлю…

— Бабушка, нам действительно пора! — спохватился Петр.

Все вышли (Златко и Бренк не очень уверенно) за порог квартиры, спустились в лифте с восемнадцатого этажа на первый.

Когда четверка вышла из подъезда, всем в глаза ударил яркий солнечный свет. Воздух был полон влажной майской свежестью. Она словно была соткана из аромата только-только налившихся крепким соком молодых листьев, ласковых порывов ветерка и невесомой дымки, поднимающейся от политых ранним утром мостовых.

Люди девяностых годов двадцатого века по-утреннему куда-то спешили, и никто, конечно, не обращал внимания на Златко и Бренка. И в самом деле Степан Алексеевич была прав: к чему только не привыкли москвичи за последнее время.

Однако наблюдательный Костя заметил, что ребятам из будущего без привычного ЭКН, как они называли эффект кажущегося неприсутствия все же как-то не по себе.

— Да не бойтесь вы! — сказал он уверенно. — Ничем вы не выделяетесь! И на Златко никто не глядит. А вон вообще четыре негра идут! Совсем черные.

— Да мы и не боимся, — ответил Бренк, однако голос его все же слегка дрогнул. — Если хочешь знать, мы и не в такие переплеты попадали. Вот как-то на экскурсии мы транспортировались к планете Юпитер, и когда до Каллисто… это, если не знаете, его спутник, оставалось…

— Ничего интересного! — поспешно сказал Златко, и Бренк замолк.

Но после такого разговора Златко и Бренк стали чувствовать себя заметно увереннее. Петр и Костя, конечно, испытывали жгучее желание узнать, что же такое произошло неподалеку от спутника Юпитера, но огромным усилием воли удержались от расспросов.

На шумном перекрестке, когда до школы оставалось рукой подать, все четверо нос к носу столкнулись с Мариной Букиной.

— Ой, мальчики, — с места в карьер затараторила любопытная отличница, — как хорошо, что мы встретились! Я прямо от любопытства сгораю! Что, звонили вы вчера после ботаники в Академию наук?

— Акустический эффект, обычное дело, — прервал ее Петр, чтобы разом пресечь все дальнейшие расспросы.

Марина метнула взгляд на Бренка и Златко. До этого она не обращала на них внимания. Теперь же до нее дошло, что все четверо идут вместе.

— Иностранные корреспонденты, — поспешно сказал Костя. — Из очень далекой страны. Будут снимать нашу школу, а нам поручено их сопровождать.

— Ой, что творится! — воскликнула Марина.

Всплеснув руками, она умчалась вперед, сообщать поразительную новость каждому, кто встретится.

Златко проводил ее задумчивым взглядом и неожиданно произнес:

— Я ее узнал. Это она про «хомо хабилис» говорила? Эх!..

Он тяжело вздохнул.

— Что — эх? — не понял Костя.

— Да нет, ничего, — спохватился Златко. — Пошли скорее! Чем раньше снимем, тем лучше. Вдруг там уже спохватились и нас вот-вот вытащат в двадцать третий век.

Четверка вошла в школьные ворота. И тут ребят поджидал большой сюрприз. Впрочем, не только их одних, а каждого, кто спешил на первый урок.

Школа, еще вчера окрашенная в типовой серо-белый цвет, теперь была ярко-розовой, праздничной. Такие краски делали школу сооружением приметным, броским и даже величественным, насколько это возможно для здания самого простого силуэта.

Но к тому, что школа за один день сменила цвет, Бренк и Златко отнеслись с полным равнодушием. Возможно, потому, что в их двадцать третьем веке это было в порядке вещей, и здания могли произвольно менять окраску хоть ежеминутно.

Бренк полез в свою сумку.

— Смотрите-ка! — воскликнул он. — Александра Михайловна и с собой пирожков положила! Когда только успела?

Он достал фонокварелескоп и на ремне, как обычную фотокамеру, повесил на плечо.

— Неужели мы так и пойдем по школе и будем снимать, что захотим? спросил он с некоторым сомнением.

— Ты начинай! — уверенно сказал Златко. — Вон, у подъезда… Раньше мы такой бытовой сцены не видели.

Бренк поднял фонокварелескоп на уровень груди и пошел вслед за Златко. Петр и Костя, слегка ошарашенные метаморфозой с цветом школы, двинулись вслед.

Тут же они поняли, что им тоже прежде не случалось видеть той бытовой сцены, что происходила теперь у входа в школу…

Над дверью розового здания теперь было укреплено большое электронное табло. Ясно было, что сооружено оно было искусными руками Изобретателя. По табло, повторяясь, шли такие слова:

ТЕМПЕРАТУРА ВОЗДУХА ПЛЮС 24 ГРАДУСА. ОСАДКОВ НЕ ОЖИДАЕТСЯ. ЖЕЛАЮЩИХ ОТПРАВИТЬСЯ НА ЗАГОРОДНУЮ ЭКСКУРСИЮ ПО ЖИВОПИСНЫМ МЕСТАМ ПОДМОСКОВЬЯ ПРОСИМ ПРОЙТИ К СПОРТИВНОЙ ПЛОЩАДКЕ, ГДЕ ОЖИДАЮТ АВТОБУСЫ И ЭКСКУРСОВОДЫ. ДЛЯ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ ЗАНЯТИЯ ПРОВОДЯТСЯ, КАК ОБЫЧНО. ТЕМПЕРАТУРА ВОЗДУХА ПЛЮС 24 ГРАДУСА. ОСАДКОВ НЕ ОЖИДАЕТСЯ…

И все повторялось сначала.

Перед ступеньками подъезда толпились школьники всех классов. На ступенях сплоченной группой стоял педагогический коллектив. Учителя что-то взволнованно говорили, жестикулировали, а, ученики, разобравшись что к чему, уверенно сворачивали к спортивной площадке, где их ждали автобусы и экскурсоводы. Чего другого надо было ожидать, если в самом деле было плюс 24, и день обещал быть ярким, безоблачным.

Бренк не отрывался от фонокварелескопа.

В такой веселой суматохе никто не интересовался ни им самим, ни диковинным съемочным аппаратом.

— Вот это да! — изумился Петр. — Сколько ни учусь, не припомню такого! Понятно, что никто в школу не пойдет! Бренк, тебе придется снимать загородную экскурсию, а не уроки!

Но сейчас же из толпы ликующих школьников к Петру, Косте, Златко и Бренку выбрался Степан Алексеевич. Несмотря на плюс 24, директор был одет в отутюженный строгий костюм. Степан Алексеевич прежде всего скользнул взглядом по шоколадному лицу Златко, удовлетворенно кивнул, а потом с мягкими, даже какими-то воркующими интонациями проговорил:

— Милости прошу в нашу школу! Как раз к первому звонку!

— Так в школе нет никого! — изумился Петр. — Все на экскурсию поедут! — Не все, не все, — отозвался директор убежденно. — Кое-кто предпочитает любым развлечениям учебу. Да и не кое-кто вовсе, а большинство!

— Вам что интереснее снимать? — поинтересовался у Бренка и Златко Костя. — Экскурсию на автобусах или уроки? Вообще-то, учтите, экскурсии бывают у нас гораздо реже, чем уроки…

— И то, и другое интересно, — сказал Бренк, но Степан Алексеевич, мягко взяв его за руку, уже прокладывал дорогу к ступенькам подъезда.

Все, повинуясь привычке — все-таки это был директор школы! — без лишних слов двинулись следом.

Педагогический коллектив расступился. Вот учителя, в отличие от школьников, рассматривали Златко и Бренка с жадным любопытством. Поднимаясь по ступенькам, Костя и Петр, правда, могли бы заметить, что у преподавателя литературы Петра Ильича вид какой-то отсутствующий. Историчка же Вера Владимировна, или, как за глаза ее звали, Верочка, нервно покусывала губы.

Преподаватель физкультуры Галина Сергеевна в тренировочном костюме с фирменным трилистником, взглянув на Златко, вдруг выронила мяч, который держала в руках. Он гулко запрыгал по ступенькам.

Не оборачиваясь, Степан Алексеевич, мягко проговорил:

— Вы, Галина Сергеевна, поезжайте с теми, кто желает на экскурсию. В расписании сегодня нет занятий физкультурой. Вот пока проследите, чтобы все сели в автобусы.

Физкультурница, словно регулировщик движения, осталась у входа. Остальные учителя потянулись в школьный подъезд. Был среди них и какой-то незнакомый молодой человек, поглядывающий на фонокварелескоп у Бренка с особенным жадным любопытством. Если только очень внимательно присмотреться, можно было признать в этом молодом человеке сбрившего бороду, подстриженного и тщательно причесанного Лаэрта Анатольевича.

Все больше недоумевая, Петр и Костя смотрели по сторонам. Никого из школьников не было видно, вестибюль поражал тишиной и чистотой.

В тишине особенно оглушительно зазвенел звонок на урок.

— Прошу в классы, друзья! — торжественно сказал директор педагогам и, немного подумав, добавил: — Да, вот еще что: поздравляю вас с началом нового учебного дня!

Бренк не отрывался от фонокварелескопа.

Учителя, нестройно поблагодарив Степана Алексеевича и тоже его поздравив, потянулись в разные стороны. Никто из них, кроме Лаэрта Анатольевича, внимание которого так и было приковано к фонокварелескопу, не смотрел больше на школьников двадцать третьего века и на Костю с Петром. Лишь почему-то на них обернулась на ходу Верочка. Степан Алексеевич значительно кашлянул, поправил галстук и ушел в сторону своего кабинета.

Бренк опустил фонокварелескоп.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Петр, — все отправлялись на экскурсию, и школа должна быть пустой. Ты видел, чтобы в школу хоть кто-нибудь заходил? — спросил он у Кости.

— Надо пойти и заглянуть в классы, — рассудительно сказал Костя, — не зря же туда пошли учителя. Значит, не все поехали.

Они поднялись на второй этаж. В пустоте коридора гулко отдавались шаги.

Сразу же на одной из дверей Петр и Костя с изумлением обратили внимание на табличку. Еще вчера ее не было:

КЛАСС ОТЛИЧНОЙ УСПЕВАЕМОСТИ И ПРИМЕРНОГО ПОВЕДЕНИЯ

Петр толкнул дверь с такой табличкой и от удивления даже отступил класс был полон учеников, а за столом сидела математичка. Как раз в этот момент Елизавета Петровна задавала кому-то вопрос. Из глубины класса, с какого-то из столов, тут же последовал четкий, правильный ответ.

— Геометрия, — определил Бренк. — Это мы еще не снимали…

Не очень решительно все четверо вошли в класс. Бренк снова поднял фонокварелескоп. Никто в классе не обратил на вошедших ни малейшего внимания.

Елизавета Петровна вызвала к доске сразу трех учеников, задала им три задачи и приступила к устному опросу. На каждый вопрос следовал моментальный ответ, задачи были решены молниеносно.

Восхищенный Златко пробормотал на ухо Петру:

— Вот это да! Даже у нас не всегда так бывает!

Но Петр не отвечал. Он обшаривал взглядом класс и все больше мрачнел, потому что все лица были ему незнакомы. Костя тоже был изрядно удивлен.

А Бренк не отрывался от фонокварелескопа. Похоже, увлекся.

Вопрос следовал за вопросом, ответ за ответом. Наконец Бренк опустил аппарат и потянул Златко за рукав.

— Здесь хватит, — прошептал он удовлетворенно, — пойдем дальше.

— Да, — все больше мрачнея, отозвался вместо Златко Петр, — здесь нам делать больше нечего.

Они вышли в коридор. На их уход тоже никто не обратил никакого внимания. Можно было даже подумать, что каким-то непонятным образом снова вступил в действие ЭКН — эффект кажущегося неприсутствия.

— Ну, — спросил Петр невесело, — что вы еще хотите снять? Что вам вообще надо снять?

Бренк и Златко переглянулись.

— Понимаешь, — задумчиво отозвался Златко, — учеба и быт школьников девяностых годов двадцатого века — это понятие очень многое в себя включает. Сюда входит, скажем, уровень представлений школьников об изучаемых явлениях. Это, понятно, связано с общими современными вам научными представлениями в той или иной дисциплине. Значит, нам надо было снимать самые разные уроки, чтобы зафиксировать ваш уровень представлений. Мы до неполадки с блоком успели снять химию, вот этого «хомо хабилиса»…

Златко помолчал, размышляя.

— В качестве быта, если вы не против, представим, Петр, твой дом, пачки пельменей, пирожки, Александру Михайловну… Будем считать, что быт уже есть. Так что давайте пока просто походим по классам. Еще три-четыре разных занятия, и, видимо, нам этого хватит. Хорошо бы еще снять какие-нибудь увлечения. В футбол в вашем времени уже играют, или его позже придумали?

— Ну ты спросил! — изумился Петр. — Уже который век играют!

В другом классе с такой же аккуратной табличкой все повторилось: снова никто не обратил никакого внимания на вошедших.

Правда, сама обстановка здесь отличалась от той, что царила на уроке геометрии. Шел урок литературы, и преподаватель Петр Ильич, целиком ушедший в себя и словно бы окаменевший, смотрел в стену.

Однако ученики, тоже все как на подбор незнакомые, лихо справлялись и без педагога. Они вели жаркий диспут о том, как постепенно менялся образ лишнего человека в русской литературе. Только что кто-то из учеников высказал предположение, что Евгений Онегин, доведись ему родиться в Древнем Риме, а не в царской России, немедленно примкнул бы к восстанию Спартака. А Григорий Печорин в той же ситуации скорее всего остался бы пассивным холодным наблюдателем, не сочувствующим ни рабам, ни рабовладельцам…

Бренк добросовестно прильнул к фонокварелескопу. Костя был озадачен тем, что видел уже во втором по счету классе и ничего не мог понять; он все время молчал. Златко пробормотал:

— Если б такое слышали Александр Сергеевич и Михаил Юрьевич…

— Дальше пошли, — мрачнея все больше и больше, предложил Петр, — или уже хватит?

— Нет-нет, — сказал Златко, — не хватит. На каждом уроке что-то новое, хотя, откровенно говоря, битву при Грюнвальде гораздо интереснее было бы снимать.

Покосившись на него, Петр хотел было что-то сказать, но сдержался.

Следующим оказался кабинет истории. Собравшиеся здесь незнакомые учащиеся тоже никак не прореагировали на появление иностранных корреспондентов и сопровождающих их лиц. Однако сама Вера Владимировна повела себя иначе.

Несколько секунд она смотрела на всех четверых широко раскрытыми глазами, а потом растерянно обвела взглядом незнакомых учащихся за столами. Затем лицо Верочки разом вспыхнуло, словно осветилось изнутри. Она вскочила из-за стола, выбежала из класса, и ее каблучки застучали по лестнице, ведущей на первый этаж.

Там, рядом с буфетом, был кабинет директора.

И Петр тоже наконец не выдержал.

— Убирай! — сказал он Бренку. — Убирай свой фонокварелескоп и пошли отсюда! Нечего здесь больше снимать! Сеанс окончен!

— Как это окончен? — не понял Златко. — Что случилось?

— Пойдем, пойдем, — стиснув зубы, сказал Петр, — там я тебе все объясню. Не здесь же, при этих вот… отличниках!

Схватив Златко за руку, он вытащил его в коридор. Ничего еще не понимая, за ними последовали и Бренк с Костей.

Петр захлопнул дверь кабинета истории. За ней было тихо: дисциплинированные учащиеся — звонок с урока еще не прозвенел! — оставались на своих местах. Петр выскочил на лестничную площадку, но снизу, с первого этажа, донеслись голоса. Голос Верочки, в котором звучали слезы, произнес:

— Степан Алексеевич, как вы могли?

Бренк, перегнувшись через перила, сунул вниз на вытянутой руке фонокварелескоп.

— Так я ведь, Вера Владимировна, в СМУ когда-то работал, — ответил голос директора. — Помогли, помогли старые друзья, пришли на выручку. К тому же ремонт все равно надо было когда-нибудь делать, а тут такой случай. Правда, вы, наверное, не заметили, задние стены и сейчас еще красят. Но главное, фасад успели к утру сделать…

— Да при чем здесь фасад, — долетел дрожащий голос Верочки. — Как вы могли? Эта экскурсия…

— Вера Владимировна, — мягко сказал директор. — Невестка у меня работает в экскурсионном бюро. И спонсоры нашлись.

— Вы просто заманили ребят, чтобы они не пошли в школу, чтобы вместо них в классах были другие…

— Вера Владимировна, — донесся мягкий директорский голос, — ведь мы же с вами, и не только с вами, вчера обо всем договорились.

— Да, — в голосе Верочки слезы теперь были слышны совершенно явственно, — мы договорились, но я не думала, что дойдет до такого! Скрепя сердце, я обещала, что буду на своем уроке спрашивать только сильных учеников… чтобы школа не ударила лицом в грязь… чтобы не создалось плохого впечатления… Но я же не думала, что вы всех замените…

— Вера Владимировна, Верочка, — долетел мягкий голос директора, — это и есть очень сильные ученики, отличники, которых вы могли спрашивать о чем угодно, хоть по всему курсу. Я должен честно признаться: эта мысль с экскурсией и… э… некоторой заменой учащегося состава пришла мне в голову в самый последний момент. Но ведь такая замена — это полностью гарантированный успех. Это же все, как на подбор, победители олимпиад, люди проверенные. Дисциплинированные — пришли на час раньше, не подвели. Победители исторических олимпиад, кстати, тоже! Они, разумеется, не знают, кто и зачем будет снимать, все соблюдено! Верочка, вы просто недооценили. Ведь для двадцать третьего века снимают! Представляете, каких трудов стоило организовать все это за один вечер? Изо всех московских школ, отовсюду! Хорошо еще, что я и в Мосгоруно когда-то работал.

— Вы понимаете, как это называется?! — закричала Верочка. — Ведь такие, как вы… из-за таких, как вы… Вы ведь не настоящее обманываете, а будущее! И зачем? Зачем?

Каблучки Верочки стали стремительно удаляться.

— Так ведь на самом деле не все хорошо, — долетел голос директора. Есть очень сильно неуспевающие или, допустим, мы с вами хорошо знаем, что в столярной мастерской нет никаких условий для занятий. И медсестру для школы найти никак не можем… Но им-то, в будущем, в нашем с вами будущем, зачем обо всем этом знать? Какое у них останется о нашей школе впечатление?… Эх, и свалилось же все это на мою голову!

— Все понятно? — шепотом спросил Петр Трофименко.

— Ничего нам не понятно, — ответил Златко. — Объясни, что здесь происходит? Почему мы больше не можем снимать?

И тогда Петр взорвался. Он говорил свистящим шепотом, потому что не хотел все-таки нарушать чинную тишину, и слова вылетали из него, как пар из перегретого чайника.

— Да неужели непонятно? Вы снимаете то, чего на самом деле нет! Вам же не нашу школу показывают, а картинку! Вам хотят показать все, как можно лучше! Как же, ведь для двадцать третьего века снимают! — передразнил он Степана Алексеевича. — Эх!..

В сердцах он махнул рукой.

— Вы лучше библиотеку снимете, там ни одной настоящей книги нет, только полезные советы так и лежат который год, как пионерским строем под барабан ходить! Или столярную мастерскую снимите!

— В мастерской мы не были, — оторопело отозвался Петр.

— Пошли отсюда! — свистящим шепотом распорядился Петр. — Нечего больше снимать, везде вам покажут одно и то же! Да не по этой лестнице пойдем, а по другой. Степан Алексеевич сейчас наверное у буфета стоит, ждет, чтобы вы и буфет сняли, потому что он наверняка и в «Гастрономе» каком-нибудь раньше работал.

— В буфете мы тоже не были, — растерянно сказал Бренк.

— И не пойдете! — отрезал Петр. — Раньше надо было идти, когда эффект кажущегося неприсутствия действовал.

7. Эффект кажущегося присутствия

С обратной стороны школа большей частью в самом деле оставалась еще прежней, бело-серой, но работа шла быстро. Стены были буквально обвешаны люльками с энергичными малярами и с ведрами розовой краски. Петр, Костя, Златко и Бренк сидели на укромной скамеечке в глубине школьного сада, наблюдали за перемещениями люлек вверх и вниз, слушали производственную речь, которая сопровождала покраску.

И немного успокоившись после всего пережитого, Петр сказал:

— Вы уж нас, ребята, извините! Но, видно, не судьба вам снять ваш фильм. Если с самого начала не задалось, пиши пропало! Раз сломался блок индивидуального хронопереноса, значит, придется вам там у себя в двадцать третьем веке все на него списывать. Вам не попадет?

Златко барабанил пальцами по скамейке. Бренк нажал на фонокварелескопе кнопку и среди кустов в необычном ракурсе — сверху вниз и под углом в сорок пять градусов — возникли красная, гневная и красивая Вера Владимировна и спокойный Степан Алексеевич, стоящие между буфетом и директорским кабинетом.

— Невестка у меня работает в экскурсионном бюро, — сразу же сказал директор школы.

— Да выключи ты! — снова вскипел Петр.

Директор и разгневанная Верочка исчезли. Златко все еще барабанил пальцами по скамейке.

— Так вы хотите сказать — я правильно понял? — всего того, что мы видели, на самом деле нет? — спросил он наконец. — Неужели вам уже знаком эффект кажущегося присутствия? Хотя голограммы, вроде бы, давно… не помнишь, Бренк? Но нет, все-таки, кажется, у вас, в девяностые годы двадцатого столетия, были только неподвижные голограммы, а здесь…

Костя, до этого все время молчавший, словно бы слушавший что-то внутри себя, наконец вмешался в разговор:

— Не голограмма это! — сказал он. — Голограмма, это когда видишь то, чего на самом деле нет, а вы видели то, что есть на самом деле, то есть вполне реальных людей и реальные предметы, но все-таки видели то, чего на самом деле нет. То есть, конечно, есть, но по-другому. Есть не так гладко и хорошо, как вы видели.

Бренк и Златко переглянулись. На лицах обоих была написано такое недоумение, словно оно специально было усилено с помощью какого-то специального усилителя.

— Сейчас я объясню, раз вы все еще ничего не понимаете, — терпеливо и рассудительно произнес Костя. — Бывает у вас так, что вы хотите кому-то показаться лучше, чем на самом деле?

— А зачем? — недоумевая, спросил Бренк.

Костя немного подумал.

— Вот, скажем, вы не выучили урока, но хотите, чтобы учитель думал, что выучили…

— Учитель все равно узнает, потому что как только мы входим в класс, излучение… — Златко осекся, внимательно посмотрел на Петра и Костю, но потом все-таки договорил: — В общем, то, что мы усвоили накануне, то, что мы знаем, чего не знаем, моментально фиксируется специальными устройствами, и даже степень усвоения оценивается с точностью до… но это не важно.

— Ладно, — сказал Костя, не теряя терпения. — А вы сказку знаете про кота в сапогах?

— Это которую Шарль Перро? — спросил Бренк.

— Я так и знал, что эта сказка дойдет до двадцать третьего века! обрадовался Костя. — Вечная сказка! Так помните, как король спрашивает, чьи это поля, а кот отвечает — маркиза Карабаса, хотя на самом деле не его? У нас тот же случай! То, чего нет, показывают, когда хотят, чтобы другие думали, что есть. Поняли?

— А зачем? — спросил Златко. — Не лучше ли знать, как есть на самом деле? Это всем полезнее!

Петр, удивляясь непониманию, опять взорвался:

— Да лучше, лучше! Лучше, конечно! Кто же с этим спорит?

Бренк вдруг хлопнул себя кулаком по лбу.

— Постойте! Я, вроде, начинаю понимать. В истории такие вещи уже случались! Вот Иммануил и Григорий только что были в восемнадцатом веке, снимали эпоху Екатерины Второй. Там были потемкинские деревни… Так у вас тоже самое?

— Какие потемкинские деревни? — подозрительно спросил Петр.

— Потемкинские деревни? Ну это что-то вроде того, как один князь по фамилии Потемкин, желая показать государыне-императрице, как хорошо живут подданные, приказал построить из фанеры силуэты роскошных домов, за которыми были спрятаны настоящие плохие дома, а с дороги, по которой проезжала императрица, не видно было, что это только силуэты.

После таких слов Петр обиделся за время, в которое он живет.

— Силуэты! — сказал он возмущенно. — Ничего вы не понимаете, а еще из двадцать третьего века. Какие же у нас силуэты! У нас вон всего сколько есть настоящего! Вы, небось, видели, когда невидимые были, что и на самом деле…

— Тогда зачем? — спросил Златко.

И тут же непонятно откуда возникла все еще разгневанная и взволнованная Вера Владимировна, бросившая свой урок. Увидев ребят на скамейке, Верочка мгновение поколебалась и села рядом с ними.

— Я из педагогов уйду! — сразу же объявила преподавательница, глядя в сторону. — Мама все время говорит, что мне нужна более спокойная работа. Экономист или библиотекарь. С моим университетским образованием я вполне смогу работать в библиотеке.

— Вера Владимировна, — оторопело отозвался Петр, — да вы что? Как же можно бросить историю? Ничего ее интереснее нет! Ее нельзя не любить и не знать! Вот ребята, они хоть и из двадцать третьего века, а все равно даже про потемкинские деревни знают!

— Правда? — Верочка растроганно провела рукой по глазам.

Бренк и Златко, испуганно взглянув на Петра, резко поднялись. Верочка слабо улыбнулась.

- Сядьте, ребята! Вы ведь и сами должны знать, что мне известно, откуда вы. Тебя зовут Бренк, а тебя Златко, правильно? Но поворота в ходе истории не будет. Уж я-то про вас никому не скажу. А почему вы свой фильм не снимаете?

Бренк и Златко опять сели на скамейку. Отчего-то молодая учительница сразу им понравилась.

— Почему не снимают? — переспросил Петр. — Вера Владимировна, мы же не зря сидим здесь и вспоминаем потемкинские деревни. Наша школа такая же деревня.

— Ребята, постойте, — сказала Верочка изумленно. — Вы из будущего, и вы все поняли? Неужели вам это тоже знакомо?

— Похоже, что не знакомо, — ответил Костя за Бренка и Златко. — Вот мы сейчас им и объясняем.

— Ох! — снова вспыхнула Верочка. — Что они о нас подумают! Как все это нехорошо получилось!

— И все-таки наша школа совсем не потемкинская деревня, — упрямо повторил Петр. — Там-то, как я понял, дальше некуда было, а у нас… Если бы я собрался, я б тоже про Евгения Онегина чего-нибудь придумал, не хуже отличников. Подумаешь, они говорили про Древний Рим! А я мог бы сказать, что в наше время Онегин запросто в космонавты пошел бы или в Антарктиду уехал года на два, на три, не меньше! А Печорин, понятно, ни туда бы, ни сюда!

Вера Владимировна быстро взглянула на него, потом на ребят из будущего. И она сказала совсем другим голосом, голосом преподавателя или экскурсовода:

— Нет, конечно! Нашу школу никак не назовешь потемкинской деревней, потому что Григорий Александрович Потемкин жил совсем в другую историческую эпоху. У каждого времени свои термины, а вам, ребята, к сожалению, довелось наблюдать довольно широко распространенное явление, которое в просторечии получило название… в общем, даже называть не хочется, какое! Явление, когда разным комиссиям, инспекциям, начальству, корреспондентам показывают на всякий случай не то, что есть на самом деле, а, так сказать, сглаженную, отлакированную действительность. Надо правду сказать, в наши дни это явление преодолевается, но проявляются рецидивы. Вот вы, например, свалились нашему директору на голову, да не откуда-нибудь, а из даже двадцать третьего века. Как же можно, чтобы что-то показалось не так! Вот и сработал условный рефлекс…

Верочка было замолчала, но тут же в ней пробудился уже не только преподаватель истории, но историк в более широком смысле.

— Но, может, вам и повезло, — молвила она задумчиво, — что вы все это увидели. С исследовательской точки зрения. Вот я сама так бы хотела посмотреть на эти потемкинские деревни! Как историк.

Она посмотрела на Бренка и Златко и снова стала учительницей.

— Так вы все поняли, разобрались, что произошло?

— Вроде бы разобрались, — задумчиво сказал Бренк. — Но там мы у себя еще серьезную историческую литературу почитаем о вашем времени. Не повредит!

Было видно, что Верочке до смерти тоже хочется заглянуть в будущее, засыпать Бренка и Златко вопросами, но учительница сдержалась именно потому, что была историком и с уважением относилась к закономерностям исторического процесса.

Вместо этого она участливо спросила:

— А как же вы теперь? Фильм не сняли, к зачету по натуральной истории не готовы, неисправность блока индивидуального хронопереноса проморгали. Попадет?

Бренк и Златко не успели ответить, потому что Петр, сделав над собой усилие, произнес, глядя в землю под ногами:

— Вот что, ребята! Мы вас по дружбе просим: вы уж у себя не рассказывайте, что у нас видели. И записи сегодняшние не показывайте никому, а? За нашу школу обидно!

— Нет-нет! — сказала Верочка голосом историка. — Наука есть наука. Что было, то было. и вы вправе даже выступить с научным сообщением о некоторых частностях…

— Вера Владимировна, — широко улыбаясь, сказал Бренк. — Как же это мы можем выступить? Нам же головы снимут, если узнают, что мы вступали в прямое общение!

— А вместе с тем объективность историка требует, — начала Верочка, чтобы вы… — она остановилась. — Да, но вы, пожалуй, и в самом деле не можете признаться, что вступали в прямое общение со мной, с нами… Парадокс какой-то! Давайте разберемся, может ли наше общение хоть каким-то образом и как именно отразиться на ходе истории в каких-то частностях…

— Вера Владимировна, — молвил Златко, — как-нибудь обойдется у нас. А у вас самих-то теперь что будет? Ребята должны были проследить, как мы фильм снимаем, а мы здесь сидим. Вам от директора не попадет?

Теперь заговорил Костя:

— В нашем времени все будет нормально, я уже проанализировал ситуацию. Степан Алексеевич должен быть спокоен. В школе — полный порядок, чистота, образцовое содержание. Идут уроки, все, как по маслу. Прозвенит звонок на перемену, отличники выйдут в коридор, чтобы кругами по нему ходить. Лаэрт Анатольевич наверняка еще какую-нибудь новинку броскую подготовил, чтобы было что поснимать для двадцать третьего века. Хотя лично я не без симпатии отношусь к Лаэрту Анатольевичу — мне всегда по душе порыв к творчеству. А что касается вас, вы ведь снимаете, снимаете, да в любой момент можете исчезнуть, как только в вашем времени спохватятся. Лаэрту Анатольевичу мы об этом говорили, он должен был и Степану Алексеевичу сказать. Так, может, вы уже исчезли, а?

Он хотел взглянуть на Бренка и Златко, но не смог этого сделать, потому что в этот самый момент школьники из двадцать третьего века исчезли.

Между Петром и Верой Владимировной теперь было на скамейке пустое место.

— И в самом деле исчезли, — немного растерянно, но вместе с тем и рассудительно молвил Костя.

— Эх! — воскликнул Петр. — А я хотел, чтобы они снова к нам пошли! Бабушка обед готовит, а когда она за это берется, просто пальчики оближешь. А я… — он вдруг запнулся, покраснел, но все же договорил: — А я бы им даже на скрипке сыграл. Эх, не успели! Только-только подружились по-настоящему…

Вера Владимировна вздохнула.

— Подумать только, — проговорила она задумчиво, — люди из двадцать третьего века, а мальчишки, точно такие же мальчишки, совсем, как вы…

Но в этот самый момент Бренк и Златко снова появились перед ними прямо из ничего, из воздуха. Но одеты они теперь были в прежние голубые штаны и зеленые куртки с оранжевыми горошинами.

— Значит, вы еще в нашем времени? — оторопело спросил Петр.

Златко рассмеялся.

— Нет, все в порядке, страховочные каналы сработали нормально. И мы уже довольно долго снова живем в своем времени. Теперь у нас не февраль, а июнь. Но надо же вам вернуть вещи.

Он поставил на скамейку сумки.

Теперь заговорил Бренк:

— Мы специально выбрали этот момент, когда вы еще здесь сидите. Как видите, точно рассчитали, хотя могли и ошибиться. Но теперь в самом деле придется прощаться. Мы к вам тайком, только на несколько минут, в нашем времени никто об этом не знает…

— Как там у вас? — спросил Петр. — Не попало?

Златко махнул рукой.

— В общем, не беспокойтесь!

Он взглянул на Костю, и на его лице отразилось сомнение. Но потом он все-таки решился.

— Эх, была не была! Надеюсь, ничего от этого не изменится, к тому же в вашем времени уже гипотеза есть… Вот что мне покоя не дает! Ты скажи, скажи этой Марине Букиной, что раскопки Лики в Африке ничего не доказывают. На самом деле родина человека — это Атлантида, оттуда пришел на другие материки кроманьонский человек. А все другие человекоподобные — это тупиковые виды. В вашем времени уже есть гипотеза о том, что место происхождения человека это Атлантида, ее выдвинул один писатель-фантаст, но пока ему мало кто верит. Но мы-то знаем: так и было на самом деле! Раз уж есть гипотеза, можно сказать Марине, что она не права! Меня лично ее доклад очень задел, потому что сам я уже был однажды в Атлантиде…

Он не договорил, махнул рукой и закончил:

— У нас запас энергии иссякает. Прощайте, ребята!

И тут, не договорив, он снова исчез; Бренк исчез тоже.

Стало очень тихо, казалось тишину можно даже увидеть.

По неизвестной причине на какое-то время смолкли даже и все до единого мастера в люльках, придававшие школе номер 1441 торжественный розовый цвет. И от этой наступившей тишины Петру Трофименко и Косте Костикову вдруг стало невыразимо грустно.

Кончилось невероятное приключение, какое до сих пор никому не выпадало на долю.

Потом тишина была нарушена — в школе зазвенел звонок. И теперь нужно было возвращаться к прежней жизни, потому что время не может стоять на месте, и двадцатый век стремится к двадцать первому, как двадцать третий к двадцать четвертому, и так далее, и так всегда будет…

И тут в голову Косте Костикову, склонному к анализу и размышлениям, пришла в голову одна мысль, и он сказал:

— Послушайте! Похоже, мы сегодня тоже сдали свой зачет по натуральной истории. А могли бы ведь и не сдать. Некоторые другие не сдали.

Директор Степан Алексеевич снова стоял на ступеньках школьного подъезда. Увидев Костю и Петра без Златко и Бренка, он обеспокоился:

— А где же наши иностранные корреспонденты?

Ответила Вера Владимировна:

— Им пришлось срочно отбыть в свою страну.

— Ну что ж, — директор кашлянул, — хотя жаль, говоря по правде.

…Вот так и закончилась вся эта история. Костя и Петр полагали, что никогда больше они не увидят Златко и Бренка. Не бывает же так, чтобы одно и то же чудо повторялось дважды.

Прошли весна и лето, наступила осень. Теперь Костя и Петр были уже не шестиклассниками, а семиклассниками. И в один прекрасный день вдруг выяснилось, что необыкновенные события и необыкновенная дружба сквозь века на самом деле только-только начинаются, что впереди их ждут приключения, еще увлекательнее, чем в этой, самой первой истории…

Content

Малов Владимир Игоревич
Зачет по натуральной истории

1. «Крокодилиус сапиенс»

2. С двумя неизвестными

3. Доктор педагогических наук

4. Изобретатель преподносит сюрпризы

5. Съемки будут продолжаться

6. Школа стала розовой

7. Эффект кажущегося присутствия